Леон Юрис

.

ХАДЖИ

.

…

Leon Uris, The Haj. New York: Bantam, 1985

…

Перевод с английского: Б. Кантор, 2003

Об авторе этой книги

Леон Юрис (1925–2003 гг.) родился в Балтиморе (США) в небогатой семье еврея-эмигранта из России, до переезда в США прожившего некоторое время в Палестине. Первый роман Л. Юриса «Боевой клич» об американских морских пехотинцах был издан в 1953 году и вскоре экранизирован. Через два года появился роман «Злые холмы», а в 1958 году — «Экзодус» («исход»), принесший Юрису мировую славу. Русскоязычному читателю «Экзодус» стал известен благодаря переводу, сделанному в 1963 г. тайно, в одном из лагерей политзаключенным А. Шифриным и вскоре распространенному в СССР «самиздатом». Л. Юрисом написаны также романы «Перевал Митла», «QB VII», «Мила, 18», «Хаджи», «Троица», «Армагеддон», «Топаз», «Выкуп». Высокую оценку критики получили документальные книги, написанные Л. Юрисом при участии его жены, фотографа Джилл Юрис, — «Ирландия: Красота страха» и «Иерусалим: Песнь Песней».

Большинство книг Леона Юриса посвящено темам еврейства, Израиля и Ближнего Востока. В них четко выражена авторская позиция, которую сам Юрис изложил в интервью газете «Джерузалем пост»:

«Я терпеть не могу еврейских писателей, принижающих еврейский народ и причитающих по поводу того, как их еврейство испортило им жизнь. Я люблю воюющих евреев и горжусь тем, что мне удалось сделать какой-то полезный вклад в Израиль».

В романе «Хаджи» истоки арабо-израильского антагонизма показаны на фоне реальных исторических событий и как бы «с той стороны». Действие развертывается в среде палестинских арабов, центральной фигурой избран арабский лидер, личность сильная, незаурядная и противоречивая. Со стороны некоторых критиков роман вызвал обвинения в расизме; о справедливости этих обвинений пусть непредвзято судит читатель. Роман проникнут высоким гуманизмом и горячим сочувствием к трагической судьбе его персонажей.

Б. Кантор

От автора

Для того чтобы провести годы в путешествиях и изысканиях и в итоге написать такой роман, как «Хаджи», писатель по необходимости должен стать автором эгоистичным и испытать своих близких на прочность. Замысел романа моя жена Джилл приняла с не меньшим увлечением, чем я сам. Она самозабвенно отдала ему все: сочувствие, верность, любовь. Она заботилась обо мне и оберегала меня, нередко в местах темных и опасных. И что существенно, она внесла очень важный вклад своими проницательными и мудрыми советами при написании романа. Эти страницы едва ли были бы написаны, не будь рядом со мной такого соавтора.

Еще при работе над романом «Троица» я убедился, что моя помощница по изысканиям Диана Игл обладает мистической способностью схватывать, что именно я пытаюсь сказать и что нужно для изложения. Замысел «Хаджи» любому исследователю бросал трудный вызов. Она ответила на этот вызов, напечатав тысячу и одно блестящее сообщение. Всякий день, отправляясь в очередное сражение у пишущей машинки, я находил возле себя факты из этих сообщений, а немедленная помощь ждала лишь намека. Она не только значительно способствовала достоверности романа, она сильно облегчила бремя моего труда. Я благодарен Диане как другу, и я высоко ценю ее неизменно дружеские чувства к Джилл и ко мне.

Многие события, описываемые в романе «Хаджи», соответствуют историческим фактам и данным архивов. Многие эпизоды построены вокруг исторических событий, использованных как фон для выдуманной фабулы.

Могут оказаться в живых те люди, кто принимал участие в событиях, подобных описываемым в этой книге. Возможно поэтому, что кого-то примут за персонаж романа.

Позвольте мне подчеркнуть, что все персонажи «Хаджи» созданы автором, и что это полностью вымышленные лица.

Разумеется, исключение составляют такие общественно признанные фигуры, ассоциирующиеся с описываемым временем, как Давид Бен-Гурион, Иерусалимский муфтий Абдалла, Игаль Аллон и другие.

При переводе арабские и ивритские слова нередко имеют много разных вариантов написания. Я останавливался на самом простом для читателя, легко узнаваемом написании[1].

ПРЕЛЮДИЯ

1922 год

Юный Ибрагим тихо занял свое место у постели отца. Хрипя, старик завершал свое последнее выступление.

Тускнеющими глазами шейх дал понять, что узнает сына, и собрал последние силы. Вытащив из-под подушки украшенный драгоценными камнями кинжал, он дрожащими руками передал его Ибрагиму, выполняя древний обряд передачи власти.

— Это принадлежит Фаруку, — сказал Ибрагим. — Он старше меня.

— Твой брат — беззубая собака, — продребезжал отец. — Чужаки уже замышляют выбрать нового мухтара. Но власть должна остаться у нас, Сукори, — добавил он и вложил кинжал в руку сына. — Он маленький, как и подобает оружию, но этим оружием мы правим нашими людьми. Они знают, что такое кинжал, и знают отвагу того, кто способен всадить его по самую рукоятку.

Старый шейх умер, и деревня громко оплакивала его, и словно подтверждая его предсмертные думы, четыре других клана избрали нового мухтара Табы, отобрав власть у Сукори, которым она принадлежала целое столетие. Через час после похорон отца Ибрагим позвал к себе домой восемь глав других кланов. Посреди комнаты стоял грубый деревянный стол. Внезапно Ибрагим выхватил восемь ножей, воткнул их один за другим в стол, и, распахнув одежду, открыл усыпанный драгоценностями кинжал.

— Думаю, — произнес он, — пришло время выбрать нового мухтара. Если кто-то не согласен, чтобы роль Сукори продолжалась…

Он оставил фразу незаконченной и махнул рукой в сторону выстроенных в ряд ножей.

Обычно выборам нового мухтара предшествовали тысячи часов торга, прежде чем прийти к тому заключению, которое представил им сейчас Ибрагим. На этот раз выборы заняли лишь одну минуту, и каждый из восьми соперников поочередно вставал перед ним, кланяясь, целуя его руку и заверяя в преданности.

Ибрагиму аль-Сукори было немногим за двадцать, и он был мухтаром Табы, и он знал власть кинжала в жизни арабов.

Часть I

АЯЛОНСКАЯ ДОЛИНА

.

Глава первая

1944 год

Меня зовут Ишмаель. Родился я в Палестине во время беспорядков 1936 года. Поскольку многое из того, о чем здесь написано, произошло еще до моего рождения, вы спросите: как же мог Ишмаель знать обо всем этом? Например, о случае с моим отцом, Ибрагимом, — как он стал мухтаром Табы. В нашем мире повторение легенд и рассказов — это образ жизни. И каждый в конце концов узнает все события прошлого.

Кое-какие события произошли, пока меня еще не было. — Ага! Как же я мог знать о них? — Не забывай, мой высокочтимый читатель, что арабы необычайно одарены фантазией и магией. Не мы ли подарили миру «Тысячу и Одну Ночь»?

Иногда я буду говорить с вами своим собственным голосом. А другие — своими. Наш рассказ идет от миллионов солнц, лун и комет, и все, что я, может быть, и не мог бы знать сам, достигает этих страниц по воле Аллаха и с помощью нашей особой магии.

Как ребенку мужского пола, мне можно было сосать материнскую грудь, пока сам не откажусь от нее, и до моего пятого дня рождения меня не отнимали от груди. Обычно это означало, что мальчик покидает кухню, но я был маленький, и мне все еще удавалось прятаться среди женщин. Моя мать Агарь была женщиной крупной, с большими грудями. Они не только были полны молока, но и давали мне приют, где мне было так уютно. И я ухитрился прятаться от мира мужчин аж до 1944 года, когда мне исполнилось восемь лет.

Как-то раз мой отец Ибрагим выгнал мою мать и отправил в ее родную деревню, за много миль к югу. До этого ее редко отпускали из дома, и ее внезапный отъезд стал для меня и травмой, и угрозой. Пока я был маленьким, я жил вместе с женщинами, у них я находил приют, и они были мне защитой. Отчасти воспитывала меня бабушка, потому что у мамы были обязанности по кухне, дому и семье, да она еще и работала в поле и на участке земли возле дома. А прогнали ее всего через несколько дней после смерти бабушки.

Моей единственной работой по дому было приносить воду. Каждый день мы с мамой отправлялись к деревенскому колодцу. А теперь ее со мной не было. Меня встречали насмешками. Женщины хихикали и подсмеивались надо мной. Они мне говорили, что отец собирается взять новую жену. Потому он и выгнал ее из деревни — чтобы избавиться от ее гнева и унижения. Вскоре и мои товарищи по играм присоединились к хору насмешек, а некоторые кидались в меня камнями.

По утрам я видел, как отец отправлялся в кафе, которое принадлежало ему и дяде Фаруку; он проводил там большую часть дня. Я подбегал к нему и, плача, жаловался на то, что происходит. А он резко отстранял меня и продолжал шагать. Я бежал за ним и дергал изо всей силы за одежду, стараясь привлечь его внимание. Когда он оборачивался ко мне, я замахивался на него своим маленьким кулачком и кричал, что ненавижу его.

Тогда он хватал меня за руку и так сильно тряс, что мне казалось, что потеряю сознание. Затем он отшвыривал меня как мусор, и я падал в сточную канаву, что проходила от верхушки деревни.

И вот я, одетый как девчонка, кричу что есть силы. Я ощущаю соль своих слез и текущие в рот сопли. Я рыдаю в отчаянии, ибо даже в этом возрасте я понимал, что никак не могу изменить своего положения. Ни возмущаться, ни протестовать.

Вновь и вновь вижу я себя маленьким мальчиком, играющим в мусорных кучах под насмешками взрослых, семьи и товарищей. И все взывают к Аллаху, а он ничего не слышит.

Наша деревня Таба находилась возле дороги на Иерусалим. Моя семья была из клана Сукори, некогда принадлежавшего к бедуинскому племени Ваххаби. Ваххаби были великие воины, пришедшие с Аравийского полуострова около 250 лет назад, ради торжества ислама очищая это место мечом и огнем.

Но в конце концов могущество Ваххаби было сломлено вторжениями египетской и турецкой армий. Многие члены клана отделились от основного племени и переселились в Палестину. Наша ветвь племени кочевала между Газой и Беэр-Шевой, пересекая пустыни Негева и Синая.

Некоторые кланы, насчитывавшие более ста пятидесяти семей, двинулись на север и осели на земле. Но через браки мы еще сохраняли с Ваххаби тесные связи, поддерживая их праздниками, свадьбами и похоронами, а когда надо было собирать урожай и удобрять землю навозом, они работали у нас погонщиками верблюдов. Отец мой, Ибрагим, был персоной значительной, внушавшей страх и уважение всей округе. Он был мухтаром — старостой деревни, а еще и агентом землевладельцев. Наша семья принадлежала к Саидам, прямым потомкам пророка Мухаммеда, и это возвышало нас над другими. Кроме Табы, он управлял еще соседними маленькими деревнями бывших бедуинов Ваххаби. Его власть опиралась на правовой, религиозный и полицейский аппарат, он был наделен правом заверять документы о собственности и наследовании имущества. Во всей округе он был единственным, кто совершил хадж — паломничество в Мекку. Об этом славном событии напоминали роспись и дата над дверью нашего дома.

Сначала его знали как Ибрагима аль-Сукори-аль-Ваххаби, но арабские имена меняются с рождением ребенка мужского пола. Увы, у моих родителей сначала появились две девочки, и это была беда. Все, и в том числе женщины у деревенского колодца, шептались за его спиной: он — Абу-Банат, «отец дочерей», — самое страшное оскорбление.

Отец грозился избавиться от моей матери, принесшей ему такое унижение. Она просила дать ей последнюю возможность, и волей Аллаха их третьим ребенком стал сын, мой старший брат Камаль. После рождения Камаля отец смог присвоить себе почетное имя Ибрагим абу-Камаль, то есть «Авраам, отец Камаля».

За Камалем последовали еще три сына, и теперь отец грелся в лучах славы. Но, увы, до моего собственного рождения появились еще три дочери. Один из братишек и две сестренки умерли прежде, чем я их увидел. Брат умер от холеры. Одна сестра умерла от болезни желудка, другая — легких. Они не дожили и до года. Потерять троих или больше детей было обычным делом для семьи из десяти человек; отец был счастлив, что в живых осталось трое сыновей.

Двух старших сестер выдали замуж. Они вышли за мужчин из племени Ваххаби, но из дальних деревень. По обычаю, они ушли из дома, чтобы жить у родителей своих мужей.

Когда отец объявил себя мухтаром — «выбранным», он был совсем молод, лишь немногим за двадцать. Его отец тоже был мухтаром, и когда он умер, должны были состояться новые выборы. Шейхи четырех других кланов договорились, что должность займет старший из них. Но отец пошел против них, и рассказ о его отваге и величии пересказывался множество раз.

Ибрагим родился за пять лет до конца столетия. Став мухтаром, он достиг высшего положения в деревне, ведь ему больше не надо было работать. Вскоре у него уже было три сына, оставшаяся в живых дочь и жена — все трудоспособного возраста. Он владел большей частью лучшей земли, собирал арендную плату и управлял шестью деревнями. Он даже не носил рабочую обувь, а только ту, что другие надевали лишь в субботу.

Дядя Фарук был у моего отца вроде раба. Они вместе владели деревенскими кафе и лавкой. Ребенком дядя Фарук много болел, и его оставили в кухне умирать. Но волей Аллаха его заметил какой-то христианский миссионер, у которого была колония по соседству; его выходили и научили читать и писать. Он был единственным грамотным в Табе, и это важнейшее качество Фарука отец использовал для собственной пользы.

По пути из дома в кафе Ибрагим каждый день заходил туда-сюда, бормоча что-нибудь из Корана и перебирая четки, и постепенно укреплял свое положение. Большую часть дня он держал суд в кафе, куря кальян, приветствуя односельчан и искренне прислушиваясь к их сетованиям. Как и другие мужчины, он в основном был занят бесконечным пересказом историй прошлого.

Каждый вечер, когда отец приходил домой, мама и сестра Нада мыли ему ноги, и он усаживался в большое кресло. Перед самой трапезой в комнату входили братья, вставали на колени, целовали ему руку и отчитывались о работе, проделанной за день. Обычно к трапезе приглашали дядю Фарука и кого-нибудь из родственников-мужчин или друзей; ели на полу, беря пищу пальцами из общей тарелки. Остатки мы с мамой и Надой потом доедали в кухне.

У отца была лучшая в деревне лошадь, отдаленное напоминание о нашем бедуинском прошлом. Ухаживал за ней мой старший брат Джамиль. Один раз в каждую фазу луны отец уезжал на ней решать дела в окрестных деревнях. Он скакал галопом в развевающейся на ветру одежде, специальной для таких случаев, и это было замечательное зрелище.

До того самого дня, когда меня внезапно отняли от матери, жизнь моя была довольно приятной. Из близких мне по возрасту детей оставалась в живых только сестра Нада, двумя годами старше. Я ее очень любил. Пока еще нам с ней разрешали играть вместе, потому что я был в ведении женщин, но я знал, что скоро настанет день, когда мне запретят дружить с девочкой, даже с моей собственной сестрой. У Нады были большие карие глаза, она любила дразнить и тискать меня. До сих пор я ощущаю, как ее пальцы перебирают мои волосы. Она заботилась обо мне. Все матери работали в поле, и если не было бабушки, чтобы ходить за детьми, они были предоставлены друг другу.

Игрушек у нас не было, кроме тех, что мы сами делали из палочек и ниточек, и пока я не повидал еврейский киббуц, я даже не подозревал о существовании таких вещей, как спортплощадка, комната для игр или библиотека. Нада сделала куклу из палочек и лоскутков и назвала ее Ишмаелем, как меня, и нянчила ее, как будто кормила из своих крошечных сосочков. Я думаю, что эти ее выдумки происходили от того, что ее, девочку, отняли от груди в раннем возрасте, тогда как у меня оставалась привилегия на мамину грудь

Мама постоянно старалась вытолкнуть меня за порог, чтобы я присоединился к мужчинам, но я не спешил менять тепло и уют женщин на место, казавшееся мне враждебным.

Глава вторая

Второй женой отец взял Рамизу, младшую дочь шейха Валид Аззиза, главы бедуинского племени палестинских Ваххаби. Великий шейх приходился моему отцу дядей, так что его новая жена была ему еще и двоюродной сестрой. Ей было шестнадцать, а ему почти пятьдесят. После их свадьбы моей матери разрешили вернуться в Табу.

И больше никогда я не видел, чтобы мама улыбалась.

В отцовской спальне стояла единственная в деревне кровать. Прочие спали на подстилках из козьих шкур или на тонких циновках. Комната, которую обычно пристраивают для второй жены, еще не была готова, и отец взял Рамизу к себе в кровать, а матери велел спать в смежной комнате на полу. Там над дверью между комнатами было отверстие для проветривания, и все, что происходило в спальне, было хорошо слышно в соседней комнате.

Я спал вместе с мамой, свернувшись в ее руках и прижавшись головой к ее груди. Пока отец с Рамизой каждую ночь занимались любовью, мама лежала без сна всего в нескольких футах от них, вынужденная слушать, как они по полночи занимались сексом. Когда отец целовал Рамизу, стонал и говорил ей ласковые слова, большое мамино тело содрогалось от боли. Я чувствовал, как ее пальцы, словно когти, бессознательно царапали меня, слышал ее сдержанные рыдания, и иногда чувствовал ее слезы. А когда я тоже плакал, она гладила мне живот, чтобы успокоить меня.

После многих, многих ночей, когда первая страсть отца к Рамизе прошла, он позвал маму вернуться к нему в кровать. Но что-то покинуло мою маму. Она была холодна к нему, и он уже больше не мог ее возбуждать. Это приводило его в ярость. В гневе он выгнал ее из дома.

Деревня Таба находилась на расстоянии двух-трех часов езды на осле от города Рамле и в трех-четырех часах от Лидды[2]. В этих городах было по два рыночных дня в неделю, а у семьи был свой ларек на рыночной площади. Пока отец еще не взял себе вторую жену, в ларьках торговал мой старший брат Омар. Теперь Агарь, мою мать, отправляли четыре дня в неделю в Рамле и Лидду, чтобы продавать излишки нашей продукции. Она отправлялась после утренней молитвы с восходом солнца, а возвращалась очень поздно вечером, уже в темноте.

Агарь была в деревне одной из двух лучших дая — повивальных бабок, ее очень уважали за знание рецептов трав и лекарств. В те дни, когда она ходила к деревенскому колодцу или общественным печам, вслед за ее спиной раздавались хихиканье и жестокие оскорбления.

Как в любом обществе, где женщины принадлежат мужчинам как имущество, они ищут реванша в своих сыновьях, и мама избрала меня. Четыре дня в неделю я отправлялся вместе с ней в Рамле и Лидду на тележке, запряженной осликом. И там, в ларьке на базаре в Лидде, я впервые увидел человека со счетами — деревянной рамой со скользящими бусинами, чтобы складывать и вычитать. Человек тот был торговцем кожами, он делал и чинил упряжь, и он разрешил мне приходить и играть в его кабинке. Мы подружились и вместе соорудили похожие счеты из четок.

Мне не было еще и девяти, когда я научился считать до бесконечности и в сложении и вычитании стал проворнее торговца.

— Учись считать, — частенько говорила мне мама.

Сначала я не понимал, что она имеет в виду, но она заставляла меня еще и учиться читать и писать. Торговец кожами был немного грамотен и очень мне помогал, но вскоре я его и в этом превзошел. Через некоторое время я мог прочитать все ярлыки на всех ящиках на всем базаре. И тогда я стал учить слова из газет, которыми мы пользовались для обертки.

Когда у меня бывало свободное время, Агарь заставляла сосчитать все дома в Табе, все сады, и узнать, кто какое поле возделывает. После этого она отправляла меня по соседним деревням, где отец собирал арендную плату, чтобы и там сосчитать дома и участки. Семья могла быть собственником или издольщиком до десяти — пятнадцати отдельных участков, разбросанных по всей деревенской земле. Люди женились, отдавали землю в приданое невестам, старики умирали, землю делили между несколькими сыновьями, и было очень трудно в точности знать, кто что возделывает. Поскольку большая часть земли принадлежала издольщикам, крестьяне всегда старались обработать лишний неучтенный участок или другим способом пытались обмануть в части своей платы и налогов.

Сам-то отец, почти неграмотный, был не в состоянии спорить со всеми официальными документами, украшенными штампами и печатями, в которых говорилось о наших границах, правах на воду, о наследовании и налогах. Дядя Фарук, партнер отца по деревенскому магазину — хану — и кафе, гораздо лучше справлялся с тайнами этих документов. Фарук был еще и деревенским имамом — священником и вел официальные записи для моего отца. Отец не вполне ему доверял и из предосторожности послал моего старшего брата Камаля в школу в Рамле.

Собранную арендную плату отец отдавал крупному землевладельцу Фавзи Кабир-эфенди, который жил в Дамаске, а в Палестину приезжал раз в год за деньгами.

Мама всегда подозревала, что Камаль и дядя Фарук сговорились обманывать отца, получавшего процент от эфенди в качестве его агента.

Когда я закончил свои тайные подсчеты, мама вытолкнула меня из кухни и велела пристать к отцу как тень. Сначала я боялся. Всякий раз, как я увязывался с ним, он с проклятиями гнал меня прочь, а иногда хватал за руку и тряс или бил. Не то чтобы Ибрагим меня ненавидел или обращался со мной хуже, чем с моими братьями. Арабы могут очень любить своих сынишек, пока они маленькие, одеты как девочки и живут с женщинами. Но как только они переступают порог мира мужчин, отцы перестают обращать на них внимание. С этих пор отношения основываются на покорности, полной, абсолютной покорности без всяких вопросов. Это отцовская привилегия. За это он разрешает сыновьям зарабатывать на его полях на собственную жизнь, а когда они берут невесту, то приводят ее в дом отца.

Отец еще должен следить, как бы сыновья его не надули, и таким образом традиция отцовского безразличия входит в образ жизни. Чтобы дать выход недовольству, детям мужского пола позволено командовать над всеми женщинами, даже над собственной матерью, и шлепать младших братьев. К четырем годам я уже научился командовать бабушкой, а бывало, и распространял свои мужские права на Наду или даже на маму.

Чем больше отец меня гнал меня прочь, тем больше мать выталкивала меня обратно. Я так часто таскался за отцом, что через некоторое время он просто устал от моей навязчивости и смирился с моим присутствием.

В один прекрасный день я набрался храбрости посмотреть ему в лицо. Я ему сказал, что немного научился считать, читать и писать и хочу ходить в школу в Рамле. Как младший сын, я должен был вскоре начать пасти коз — низшая должность в семье. Мысль мою отец встретил с презрением.

— Читать и писать умеет твой брат Камаль. Так что тебе нет в этом нужды. На следующий год ты будешь ухаживать за козьим стадом, и твоя будущая жизнь уже определена. Когда возьмешь себе жену, останешься в моем доме, и у тебя будет своя комната.

Казалось, это конец. Я вздохнул глубоко, как только мог.

— Отец, я кое-что знаю, — выпалил я.

— Что именно ты знаешь, Ишмаель?

— Кое-что, что и тебе надо знать. То, из-за чего мне надо ходить в школу в Рамле.

— Не смей загадывать мне загадки!

— В Табе девятьсот шестьдесят два отдельных участка земли, — выпалил я, чуть не задохнувшись от страха. — В других деревнях восемьсот двадцать участков. Это не считая общей земли, которую возделывают сообща.

Лицо Ибрагима помрачнело — знак, что он схватывает суть моего сообщения. Я совладал с дрожью…

— В счетных книгах, которые ведет Камаль, только девятьсот десять в Табе и восемьсот в других деревнях.

Я крепился, глядя, как его лицо наливается кровью.

— Ты уверен, Ишмаель?

— Да будет Аллах мне судьей.

Ибрагим ворчал и раскачивался взад и вперед в своем большом кресле. Пальцем он поманил меня ближе. От страха я чуть не прокусил губу.

— И что же от всего этого получается? — спросил он.

— Плату за семьдесят два участка Камаль с дядей Фаруком берут себе.

Ибрагим снова поворчал, протянул руку и потрепал меня по щеке. Я этого никогда не забуду, ведь он это сделал в первый раз за все время. Он погладил меня по тому месту, которое раньше столько раз шлепал.

— Ты позволишь мне ходить в школу?

— Да, Ишмаель. Иди в школу и учись. Но ни одной живой душе никогда не говори об этом, а то я отрублю тебе пальцы и сварю их. Понял?

— Да, отец.

Все произошло так быстро, что я не успел объяснить или даже убежать. Камаль, которому было девятнадцать, схватил меня за коровником, сбил с ног, прыгнул на меня и стал душить и бить головой о землю.

— Собака! — кричал он. — Убью!

Я лягнул его ногой изо всех сил, еще раз… пять раз. Он заревел от боли, отпустил меня и упал на колени. Я вскочил на ноги и схватил вилы. Камаль пополз, все еще согнувшись, и ринулся на меня. Я ударил его, он снова вскрикнул и, шатаясь, побрел по коровнику. Он нашел другие вилы и угрожающие двинулся на меня.

— Собака! — прошипел он.

— Камаль! — Он повернулся к вошедшей матери. — Не трогай Ишмаеля!

— Что ты знаешь, сумасшедшая старуха! Свинья! Ибрагим даже не спит с тобой!

— Сегодня он позвал меня к себе в постель, — спокойно сказала она. — И у меня есть кое-что интересное, чтобы рассказать ему.

Среди равных себе по возрасту и росту Камаль никогда не слыл бойцом. Он мог защититься только потому, что был сыном мухтара и умел читать и писать. Он мгновение подумал и опустил вилы.

— Никогда больше не трогай Ишмаеля, — повторила мама.

Она взяла вилы из моих рук и поглядела на нас, одного и другого.

— Никогда, — повторила она и вышла.

— День придет, — сказал Камаль.

— Зачем нам быть врагами, — сказал я. — Есть еще тридцать участков, о которых я отцу не сказал. Если мы договоримся, мне надо половину.

— Тебе рано играть в такие игры, Ишмаель, — сказал он.

— Я хочу половину. И мою половину ты будешь отдавать маме.

— А дядя Фарук?

— Ему — из твоей половины. Дяде Фаруку лучше бы быть поосторожнее, отец готов выгнать его из деревни. Ну как, согласен или нет?

Кипя от злости, он кивнул в знак согласия и вышел.

Когда мы с мамой через несколько дней снова спали вместе, она погладила меня по голове и сто раз поцеловала, плакала и говорила, как она мной гордится.

Вот так, не достигнув еще и девятилетнего возраста, я уже знал главный закон арабской жизни. Я против своего брата; я и мой брат против нашего отца; моя семья против родственников и клана; клан против племени; а племя — против всего мира. И все мы — против неверных.

Глава третья

«Стой, солнце, над Гаваоном, и луна, над долиной Аялонскою!»

Так Иисус Навин просил о свете, чтобы при нем разбить своих врагов.

Деревня Таба занимает небольшую, но стратегически важную высоту в Аялоне, который считают то долиной, то равниной. Перед Первой мировой войной германские археологические раскопки обнаружили на этом бугорке останки цивилизованного человека, датируемые более чем четырьмя тысячами лет назад. Если бы вам надо было попасть в Иерусалим с моря через Яффу, двигаясь на юг и восток, то пришлось бы попасть на равнину через пару сторожевых городов — Рамле и Лидду, где, как полагают, святой Георгий держал свой суд.

Через десять миль вы подошли бы к холму, где находится деревня Таба — она стоит как часовой у ворот Иерусалима. За Табой дорога извилисто поднимается в гору и вьется дюжиной миль к предместьям Иерусалима по дну крутого ущелья, известного под названием Баб-эль-Вад.

До битвы Иисуса Навина это был древний Ханаан, мост между державами Плодородного Полумесяца Месопотамии и Египтом. Тогда, как и теперь, страна Ханаанская лежала как лакомый кусочек между челюстями крокодила — коридор для армий вторжения. Волны семитских племен перекатывались через Ханаан, роились в нем и породили добиблейские цивилизации городов-государств, которые в конце концов были покорены и поглощены кочующими племенами евреев.

После Навина холмик Табы повидал карательные армии Ассирии и Вавилона, Египта и Персии, Греции и Рима. Он был границей злосчастного еврейского племени Дан и домом странствующего еврейского судьи Самсона. И слишком хорошо знал колесницы филистимлян.

Он видел великое восстание евреев против греков, и здесь Иуда — «молотобоец» — собирал своих Маккавеев на приступ для освобождения Иерусалима.

Говорят, что у этого холма сделал остановку Мохаммед во время своего легендарного ночного путешествия из Мекки в Иерусалим и обратно верхом на мифическом коне Эль-Бураке с лицом женщины и хвостом павлина, который мог прыгнуть так далеко, как только может видеть глаз. Любой деревенский житель расскажет вам, что Мохаммед прыгнул с холма у Табы, а опустился на землю в Иерусалиме.

За Мохаммедом на этом месте появились армии, примчавшиеся из пустыни под знаменами ислама, чтобы изгнать из святой земли христиан.

Свой лагерь ставил здесь Ричард Львиное Сердце, готовясь к гибельному крестовому походу на Иерусалим, закончившемуся бойней.

Табский холм видел и британские легионы, пробивавшие себе путь к Иерусалиму во время Первой мировой войны.

А между этими событиями здесь прошли миллионы ног паломников — набожных евреев, христиан, мусульман. И все время, пока шел карнавал истории, деревня Таба так и стояла на этом холме.

Самыми последними завоевателями были оттоманы, хлынувшие из Турции в шестнадцатом столетии, чтобы сожрать Ближний Восток и опустить завесу мрака над регионом на четыре сотни лет.

Под турками Святая Земля задыхалась, и камни на ее полях торчали как голые кости мастодонта в грязном, кишащем болезнями болоте. Медвежий угол Сирийской провинции, Палестина была брошена на произвол беззакония и сиротства. Кроме смутного эха прошлого, здесь не было никакого общественного устройства. А Иерусалим, как писали тогдашние путешественники, был доведен до лохмотьев и пепелищ.

Всеобщая жестокость, всеобщая коррупция, пагубный феодализм ознаменовали бесславное правление турок. Грязный бизнес для турок делали несколько влиятельных семей палестинских арабов. Одну из них, семью Кабир, наградили за сотрудничество крупными земельными наделами в Палестине. Ее владения занимали значительную часть Аялонской Долины.

В восемнадцатом столетии, получив несколько процветающих деревень, Кабиры населили их неграмотными, разоренными, жадными до земли арабскими крестьянами и стали сосать из них все соки. Кабиры тем временем уже давно оставили палестинское запустение и перебрались в Дамаск, откуда управлялась Сирийская провинция. Как нетитулованные дворяне, они зимовали в Испании, а лето проводили в Лондоне. Они были завсегдатаями рулетных столов Европы и частыми гостями султанов в Стамбуле.

Ни турки, ни Кабиры веками ничего не вкладывали в это место. Не было ни школ, ни дорог, ни больниц, ни новой агротехники. Под гнетом классических рабских и землевладельческих порядков доходы усыхали, а деревни разорялись. Обнищавших феллахов днем обирали турки и надували владельцы, а по ночам грабили бедуины.

К 1800 году владения Кабиров в Аялонской Долине оказались в бедственном положении. Жители постоянно бегали от своих пожизненных долгов и долгов своих отцов. Засухи, чума вместе с другими болезнями и нищетой привели всю Святую Землю на грань гибели.

Для бедуинов Таба была просто праздником. Набеги в основном совершались Ваххаби, что откочевали от своих обычных пастбищ и полей вокруг Газы. Они приходили в пору созревания урожая, опустошали поля, грабили на серпантинной дороге Баб-эль-Вад и нападали на паломников.

Члены семьи Кабир решили, что дело в клане Сукори из рода Ваххаби. Около 1800 года глава семьи Кабир разыскал бедуинского шейха Сукори и сделал ему предложение, которое должно было переменить его положение от нужды к широким возможностям. Если бы Сукори согласились занять Табу, то их шейха сделали бы земельным агентом по всей собственности Кабиров в долине. Это была не слишком замаскированная взятка — подкормить человека, чтобы он обрабатывал землю.

Сильный шейх мог удержать своих людей на месте и обеспечить Кабирам доход. Больше того, он мог бы гарантировать, что бедуинские набеги больше не будут наводить ужас на долину. Это предложение внесло в племя Ваххаби раскол. Для бедуинского клана отказаться от кочевья было сродни отказу от свободы. Бедуины всегда считали себя арабской элитой, истинными арабами. На первых порах бедуины были движущей силой ислама, ведь именно их люди были в рядах первых армий Мохаммеда и первыми завоевывали мусульманские победы.

Бедуины не платили налогов, не признавали ни землевладельцев, ни границ. Далекий Аравийский полуостров, откуда они происходили, был вне досягаемости египетских и римских завоевателей. В суровых условиях пустыни возникла грубая культура, соответствовавшая жестокому диктату природы. Пока прогресс шел мимо бедуина, он выживал главным образом за счет грабежа более слабых. Сильные шейхи, в которых сочувствия было не больше, чем в палящем солнце, выказывали им мало жалости. В системе абсолютного общественного порядка каждый знал свое место в племени и занимал это место от рождения до смерти. Единственным способом подняться было уничтожение того, кто выше, и подчинение себе тех, кто ниже. Условия выживания не оставляли бедуинам места для советов и обсуждения демократических принципов, ибо законы пустыни абсолютны.

Бедуин был вором, убийцей, разбойником и презирал тяжелый труд. Несмотря на нищету и лохмотья, бедуин оставался идеалом араба, ведь он был тем, для кого крышей служили звезды. Городской араб считался рангом ниже, а ниже всех был пахавший землю феллах.

Неудивительно, что за появлением в деревне Таба сильного шейха клана Сукори последовала 50-летняя вражда с основной частью племени Ваххаби. После пяти десятилетий кровопролития размолвка залечилась, когда другие кланы Ваххаби переселились в деревни Аялона, избрав для себя оседлое существование. В пустыне шрамы вражды никогда не залечиваются полностью, но становятся не столь болезненными благодаря межплеменным бракам и периодическим воссоединениям ради отражения угрозы со стороны другого племени или неверных. Шейхи клана Сукори наследовали друг другу в качестве мухтаров Табы добрых пятьсот лет.

1924 год

Не успел Ибрагим устроиться в кафе для ежедневного ритуала суда, как вошел с криком его брат Фарук.

— Евреи едут! — закричал он.

Через мгновение улица заполнилась бегущими и болтающими мужчинами, следовавшими за Ибрагимом к вершине холма, откуда можно было смотреть на дорогу.

Ибрагиму подали полевой бинокль одного из деревенских жителей, когда-то воевавшего в турецкой армии. Он увидел цепочку больших грузовиков с низкими бортами, наполненных колючей проволокой, лопатами, столбами для ограды, мешками сушеных продуктов, сельскохозяйственным инвентарем и прочими подобными предметами. Фарук сосчитал их. Там было двадцать мужчин и шесть женщин. Мужчины были одеты в синюю одежду еврейских коллективных хозяйств. Ноги женщин были обнажены до бедер, — мерзкое зрелище.

Ибрагим заметил, что следом за ними двигается еще дюжина людей. Эти были верхом на лошадях, при ружьях и амуниции. На них была светло-зеленая униформа, а на некоторых арабские головные уборы. Ибрагим узнал в них шомеров, еврейских охранников.

С большака процессия свернула прочь от Табы в сторону болотистой низины. Один из евреев давал по мегафону указания. Вскоре евреи с геодезическими инструментами уже размечали площадку на участке, где земля было посуше. Они явно торопились уложить защитный периметр из колючей проволоки.

Ибрагим передал бинокль Фаруку и пошел прочь.

— Пусть старшие придут в кафе, — спокойно сказал он.

В считанные мгновения их привели с полей и оттуда, где они отдыхали.

— Как думаешь, что это значит?

— А ты что, не видишь? Вот то и значит, дурак. Евреи собираются строить поселение через дорогу от нас.

— На болоте?

— Но ведь это же ерундовая земля, Ибрагим.

— Ты думаешь, они купили землю?

— Да, — ответил Ибрагим, — они всегда все делают по закону. Но если мы не остановим их здесь, то в долине больше не останется арабских деревень. Кабир-эфенди все им продаст. Вечером мы должны устроить им прием.

Это было встречено единодушным согласием. Маленький мальчик пробрался через толпу собравшихся жителей деревни и с волнением приблизился к столу мухтара.

— Еврей на лошади едет! — крикнул он.

Все посмотрели на Ибрагима. Он стоял в угрожающей позе, и толпа расступилась перед ним. Взмахом руки он приказал всем оставаться на месте и направился на площадь один.

Через мгновение одинокий всадник на великолепной арабской лошади в яблоках подъехал к нему. Человек был среднего сложения, с аккуратной светлой бородкой и голубыми глазами. Для шомера он казался слишком немолодым; наверно, он уже разменял четвертый десяток. Оружия при нем не было. Ибрагим тут же понял, что всадник знаком с арабскими обычаями, потому что как только он въехал в деревню, долгом деревни было защитить его, даже если он еврей. Человек ловко соскочил на землю, привязал лошадь у колодца и двинулся к Ибрагиму с протянутой рукой.

Ибрагим поднял руку, останавливая незнакомца на почтительном расстоянии.

— Меня зовут Гидеон Аш, — произнес человек на отличном арабском. — Мы купили у Кабир-эфенди несколько тысяч дунамов земли над дорогой. Постараемся сделать на ней ферму. Полагаю, вы здешний мухтар?

— Я мухтар, — холодно ответил Ибрагим, и все за его спиной осторожно двинулись вперед.

Ибрагим умел быстро оценить смелость человека. У шомеров была репутация храбрых, и этот, видно, имел в том свою долю. Но Ибрагиму не было нужды показывать собственную храбрость и власть не знающего страха мухтара.

— Здесь славные люди, — продолжал человек по имени Гидеон Аш, — надеемся, будем хорошими соседями.

В последовавшем за этим молчании мужчины начали окружать еврея, отрезав его от его лошади, и затем, как по сигналу, все сразу начали кричать и размахивать кулаками перед ним. Ибрагим снова поднял руку, и воцарилась тишина.

— Наш грузовик с водой задержался, — продолжал Гидеон. — Надеюсь, можно будет взять из вашего колодца.

— Ни капли, — прошипел Ибрагим.

Это вызвало смех вперемешку с новыми криками. Еврей подошел к Ибрагиму и остановился, когда их носы чуть не соприкоснулись.

— Придется вам изменить ваш настрой, — сказал Гидеон, — и чем скорее, тем лучше для всех.

Все замолкли, а он повернулся и зашагал к окружавшим его людям. Они расступились. Взяв поводья, он подвел лошадь к колодцу и дал ей напиться, а потом смочил в нем свое лицо. Все в смятении смотрели на Ибрагима, пока еврей садился в седло.

— Тебя сюда не звали, — закричал Ибрагим, потрясая кулаком. — Придешь снова в Табу — не жди неприкосновенности. Я тебе отрежу яйца и воткну их тебе в глаза.

И тогда еврей сделал удивительную вещь. Он засмеялся, насмешливо отсалютовал и пришпорил лошадь. Ибрагиму сейчас же стало ясно, что его людей ждет серьезная неприятность. Гидеон дерзок и бесстрашен. Ибрагиму это не понравилось. Он слышал, что шомеры столь же умны и храбры, как бедуины. Но Ибрагим был мухтаром Табы, и у него не было выбора, кроме как играть свою роль. Не делай он этого, его бы сместили. Ну ладно, он прикажет атаковать, и тогда будь что будет.

Глава четвертая

Рош-Пина, 1882

Гидеон Аш прискакал в Табу не просто из ниоткуда. Он тоже был давним участником истории современной Палестины.

Некоторые евреи впервые смогли почувствовать вкус настоящего равенства, эмигрировав в Америку; однако большинство евреев Европы девятнадцатого столетия оставались запертыми в бесконечном круге страданий. Они всегда помышляли о возвращении в Палестину. Эта мечта была в их ежедневных молитвах и в ежегодных приветствиях по случаю Йом-Киппура: «Следующий год в Иерусалиме».

И вот на усталую землю Палестины внезапно нагрянула суматоха. Правдами и неправдами, а когда и за взятки, религиозные евреи во множестве прибывали в Палестину. По большей части это были пораженные нищетой хасиды, спасавшиеся бегством от векового террора и преследований со стороны русских и поляков. К середине XIX века они образовали в Иерусалиме еврейское большинство, и таковым оно и осталось. Они осели и в других святых городах — Хевроне, Тверии, Цфате, чтобы учиться, молиться и ждать мессию, и жили милостыней мирового еврейства.

За ними последовали обыкновенные евреи с натурой пионеров, также бежавшие от ужасов христианской Европы. С помощью богатых филантропов эта вторая волна основала множество фермерских деревень. Успех был минимальным, ибо для евреев, в большинстве стран не умевших работать на земле, земледелие было чуждым, незнакомым делом.

Оттоманский двор в Константинополе, позднее Стамбуле, смотрел на эти еврейские поселения в Палестинском регионе благосклонно, потому что они обещали вливание денег: больше налогов, больше взяток. Но евреи принесли с собой и еще кое-что, чего очень не хватало: волю, жизнестойкость, любовь к Земле Обетованной и страстное стремление к ней. Они приехали в этот палестинский медвежий угол — ни то, ни се, не сирийский, не оттоманский, не арабский и не еврейский, а ничей, смертельно кровоточащий. Великое возвращение евреев представляло для них последнюю ниточку надежды, как и для самой Палестины.

В 1882 году Сара и Самуил Аш эмигрировали из Румынии с группой других молодых людей под покровительством фонда, основанного семьей Ротшильдов. Они отправились на север, в Галилею, и вступили во владение поселением Рош-Пина, оставленного хасидами под натиском бедуинов.

Используя арабскую охрану и значительную долю труда арабов, Рош-Пина кое-как держалась, но никогда не процветала. Поселение влачило жалкое существование за счет экспериментов наугад, страдая от изоляции и постоянного мародерства. Барон Эдмонд де Ротшильд присылал экспертов со своих французских ферм, но они терпели неудачи из-за ложных попыток пересадить туда европейский тип земледелия.

В 1884 году у Сары и Самуила родился сын, один из первых еврейских детей, появившихся на свет в этой части Галилеи после древних времен. С момента рождения Гидеон Аш должен был стать будущностью.

Со сменой столетий, вслед за ужасными массовыми погромами в России и Польше, новая порода евреев стала искать для себя путей в Палестину. Они прибывали из гетто организованными группами, крепко связанные идеей, что Палестину можно вернуть только ценой личных жертв и еврейского труда.

Переселившиеся отсюда арабы-землевладельцы были только рады сбагрить им по жесточайшим ценам бесполезные акры. В Изреельской Долине, в Галилее, на равнинах Шарона, в Аялонской Долине, на древнем береговом пути Виа-Марис десятки коллективных еврейских поселений, называемых киббуцами, взялись за работу, и снова в Палестине зазвучал чудесный голос весны. Заброшенная, безнадежная страна, чьи поля были опустошены и оставлены арабами и турками, теперь снова возвращалась к жизни. Гнилые малярийные болота, безжалостные скалы, пустыня и оголенная земля уступили место зеленым коврам, звучала энергия созидания, и миллионы деревьев поднялись там, где столетиями ничто не росло. Из Иерусалима извергался расцвет культуры и прогресса. К северу от древнего порта Яффо, на песчаных дюнах вырос новый еврейский город Тель-Авив, «Холм Весны».

Разрыв с прошлым вызвал перемены во всем. В киббуцах, где подошли так близко к полностью общественной жизни, как только можно было вообразить, возникла совершенно новая социальная концепция. Одно из новшеств состояло в том, что евреи способны защитить себя. Вначале маленький отряд еврейских всадников переходил от поселка к поселку, устраняя источники тревог. Это были стражи — «шомеры». Они взялись изучать язык, знали обычаи, а нередко и выглядели как арабы.

К 1900 году, с исполнением шестнадцати лет, Гидеон Аш, готовый воспринять новый еврейский идеализм, уже был среди шомеров, защищавших киббуцы и другие поселения в Галилее.

Впервые Гидеон произвел впечатление на бедуинов своим умением ездить верхом, и эту репутацию он всячески укреплял, регулярно побивая бедуинских чемпионов на гонках и соревнованиях. Относительные удобства Рош-Пины он оставил ради жизни в движении. В первые годы нового столетия Гидеон командовал странствующим отрядом из дюжины шомеров, который отправлялся вместе с пионерами основывать поселения, нередко в удаленных и уединенных местах, среди враждебного арабского и бедуинского населения. Шомеры находились там в первую решающую ночь, чтобы отразить неизбежное нападение арабов, а Гидеон оставался и дальше, чтобы организовать оборону. Он бесстрашно ездил среди арабов, стараясь подружиться с ними. Обеспечив безопасность поселка, он отправлялся к следующему.

Хотя Гидеон был вроде бы врагом, между ним и арабами, особенно бедуинами, росло взаимное уважение. Он видел в арабах потомков библейского народа. Часто, когда он в одиночестве ехал по Галилее, он ощущал себя как бы одним из Соломоновых полководцев, направлявшихся в ханаанскую деревню три тысячи лет назад. Чувствуя, что у него нет страха перед ними, многие арабы проявляли к нему странную лояльность. И в доме деревенского мухтара, и в палатке шейха голубоглазый всадник был как у себя дома.

Гидеон знал много арабских женщин. Конечно, это было опасно, но Гидеон был молод и дерзок, а главное, очень осмотрителен и сдержан. Пока ни один арабский мужчина никогда ничего не знал и не подозревал, у Гидеона был довольно большой контингент доброжелательниц среди женщин по всей Галилее.

Как могло это случиться? Тюрьмы ведь строят для людей, и лишь в немногих арабских деревнях не насчитывалось двух-трех человек, приговоренных обычно за кражу, контрабанду или поножовщину. Иногда дома оставалась жена нескольких месяцев беременности. Были и другие — вдовы или несчастные, кто не мог иметь детей. С ними не было опасно.

Где-нибудь возле деревни находилась пещера либо укрытие, куда Гидеон мог отправиться отдохнуть и где его вскоре «находили» подчас по дюжине раз в день. У него была молодая сила. Он редко когда уезжал не получив удовлетворения, а они редко когда не хихикали и внутренне улыбались, глядя уголком глаза на удаляющегося галопом Гидеона.

С началом Первой мировой войны Англия и Франция стали бросать завистливые взгляды на подвластные туркам территории на Ближнем Востоке. Обе державы возникающего международного империализма видели в регионе перекресток дорог. Ключом к власти было бы овладение Суэцким каналом. Британский контроль остановился на Египте и на самом канале. Турецкий контроль начинался на противоположном берегу в Синае и Палестине. Синай станет полем битвы, это было предопределено.

Стремление евреев создать национальное отечество быстро росло в управляемой турками Палестине, получая поддержку мирового еврейства и привлекая внимание столиц мира. Хотя евреям Палестины было опасно противиться туркам, они шли на это, вступая в английскую армию. Чтобы втянуть мировое еврейство в дело союзников, британский министр иностранных дел издал декларацию Бальфура, одобряющую образование государства в Палестине. В дальнейшем декларация Бальфура была канонизирована как международный закон и признана всем миром, кроме арабов.

Накануне Первой мировой войны арабы выработали свой собственный национализм, который должен был осуществляться после избавления от оттоманского ярма.

Агенты британской разведки проникли в Палестину раньше своих армий, чтобы создать сеть шпионажа и подобрать людей, которые могли бы вести весьма специфическую работу. Гидеону Ашу был тайно присвоен чин лейтенанта британской армии. Его задачей было отправиться в пустыни Негева и Синая, чтобы составить карту вади, источников воды, редких пятнышек тени, крутых проходов — все это для грядущей битвы с турками. Аш был прирожденной пустынной крысой, он мог исчезнуть среди бедуинов и опуститься в обширные пространства пустынь Цина и Парана, где Моисей и племена евреев странствовали сорок библейских лет. Он следовал этими библейскими путями через опаленные солнцем высохшие русла, соединяя обрывки и ниточки сведений о том, как можно выживать и передвигаться по такому ландшафту. Его голубые глаза превращались в щелочки под слепящим солнцем, а его чудесная кожа становилась щербатой и жесткой.

Он подружился с племенем Ваххаби и с его шейхом, Валидом Аззизом, и неделями странствовал вместе с их легендарным охотником Набилем.

Однажды под вечер Набиль и Гидеон набрели на маленькую группу низкорослых дубов среди окружающей голой пустыни. Одинокий бедуин сидел под деревом, устраивая из своей одежды навес над головой. Возле бедуина стоял глиняный кувшин с водой, лежал кусок черствого хлеба.

Набиль позвал его, а затем приблизился к бедуину, находившемуся в полутрансе из-за слепящей жары.

Они поговорили, и он повернулся к Гидеону.

— Кто это, Набиль? — спросил Гидеон.

— Его зовут Мустафа. Он из племени Суликан.

— А зачем он здесь сидит?

— Говорит, ждет друга. Говорит, друг сказал ему, что пойдет этим путем.

— Давно он сидит?

— Несколько кругов солнца.

— Разве он не знает, когда придет его друг?

— Он говорит, раньше или позже.

— Ты имеешь в виду, что он сидит день за днем, не зная?

— Он знает, что друг его придет. Когда придет — неважно. Ему больше нечего делать.

Перед самыми сумерками Набиль учуял караван верблюдов. На своей лошади он ездил, казалось, бесцельно, кругами, пока не нашел следы. Набиль спешился и приник носом и губами к следу.

— Они прошли здесь недавно, — сказал Набиль.

— Сколько времени прошло?

— Немного.

— Несколько часов?

— Может быть.

— Много часов?

— Может быть.

— Три, четыре, пять часов?

— Может быть.

— Достаточно времени, чтобы солнце взошло и зашло?

— Нет, не так давно.

— Сколько, по-твоему, было верблюдов?

— Несколько.

— Пять?

— Может быть.

— Пятьдесят?

— Может быть. Следы глубокие. Они были тяжело нагружены.

— Где они будут проходить?

Набиль, прищурясь, осмотрел горизонт.

— Там, — показал он рукой. — Колодец, принадлежащий Суликанам. Должно быть, это Суликаны или их союзники.

Гидеон развернул карту, чтобы отыскать ближайший колодец. На карте его не было.

— Далеко отсюда вода?

— Не далеко.

— Один день? Два?

— Может быть.

— Сколько миль?

— Миль? А, миль. — Набиль подергал себя за ухо. — Четыре сотни миль.

— Да нет, черт возьми. Не может этого быть. Сколько раз солнце встанет и зайдет, пока мы дойдем?

— Когда солнце взойдет здесь и пока не дойдет туда, — сказал Набиль, описав рукой дугу в направлении неба.

Пока костер догорал, Набиль читал стихи, а Гидеон лежал, глядя на небо и мчащиеся искорки комет. Это был тот самый момент, что делает пустыню реальностью. Гидеон был всеми ими от начала времен. Он был Моисеем и Авраамом, смотревшими в это же самое небо, раздумывая над древнейшими тайнами человека и ждущими ответа от Вселенной.

«Я был шакалом, ищущим добычу возле лагеря.

Я был великим конем, на котором скакал могущественный Мохаммед.

Я был верблюдом, первым в цепочке многих.

Я был всеми, кто смотрел на глупого двуногого зверя по имени человек и видел, что он глуп.

Я жил как царь на моих собственных диких дорогах, и они боролись».

Набиль вдруг остановился и насторожился.

— Слушай, — сказал он.

— Ничего не слышу.

Через несколько мгновений ветерок донес до него звуки.

— Как далеко они, и сколько их? — спросил Гидеон.

— Почему тебе всегда надо спрашивать о том, на что нет ответа, Гидеон?

— А вдруг это враги. Если бы я знал, сколько их и на каком они расстоянии, я бы знал, как подготовиться.

— Какая разница, далеко ли? В пустыне ты всегда должен быть готов, и сколько их будет, столько и будет. Ты не можешь это изменить. — Он прислушался и решил, что там много верблюдов и что они достигли колодца.

— Когда солнце встанет, мы доберемся до колодца, — сказал Набиль. — Не ходи и не пей из него. Мы пойдем туда медленно. А потом сядем на краю и будем удерживать лошадей, чтобы они не пили. Они издали следят за нами, и если будем пить без разрешения, будут стрелять. Через некоторое время они появятся. Меня они стерпят, потому что я Ваххаби, и тебя тоже из-за странного цвета твоих волос и глаз. А потом они позовут нас напиться.

Три дня они шли по следу, а бедуин по имени Мустафа все еще сидел в тени своей одежды, ожидая своего друга.

После четырех столетий злосчастного оттоманского правления чувства арабов к туркам были такими, какими они и могли быть у притесняемых к притеснителям, несмотря на то, что оба были братьями-мусульманами. Тайные арабские движения поднимались против турок, а в регион вступала война.

Главной персоной среди арабских диссидентов был шариф Хусейн, глава хашимитского клана из сектора Хеджаз Аравийского полуострова. Хеджаз занимал береговую полосу на Красном море протяженностью почти в тысячу миль, которая соединялась с британской жизненной артерией — Суэцким каналом. Хашимиты, прямые потомки Мохаммеда, соответствовали почетному положению «хранителей святых мест» Медины и Мекки с самой святой в исламе усыпальницей — Каабой.

Англичане играли на том, чтобы попытаться втянуть хашимитов в бунт против турок; так родился арабский национализм. Шариф Хусейн вступил в переписку с верховным британским комиссаром в Египте, чтобы определить цену за бунт арабов. Англичане обещали шарифу Хусейну, что в обмен на сотрудничество он будет сделан королем Великой арабской нации. Это был обман. Англичане и их французские союзники тайно строили другие планы относительно будущего арабских стран.

9 мая 1916 года англичане и французы заключили тайное соглашение о разделе региона. По именам переговорщиков документ был назван Сайкс-Пико. Позорный договор игнорировал и устремления евреев, и личные амбиции шарифа Хусейна. И Палестина ста-ла «дважды обетованной землей».

х х х

В качестве платы за осуществление своих желаний и обещаний Декларации Бальфура евреи Палестины составили Еврейский легион в британской армии. Одна из его частей — Сионский муловый корпус — участвовала в жестоком сражении при Галлиполи.

С арабской стороны шариф Хусейн со своими сыновьями осуществил несколько эффектных партизанских акций на трансиорданской Хеджазской железной дороге, важной турецкой линии. Это арабское «восстание», в котором участвовало несколько тысяч человек, возглавлял и позднее прославил британский офицер Т. Э. Лоуренс.

Шариф Хусейн скромно объявил себя королем арабов, а англичане сократили его титул до короля Хеджаза. Впоследствии сын Хусейна Фейсал приехал в Дамаск и провозгласил себя королем Сирии, полагая, что этот титул автоматически включает владение Палестиной.

К Рождеству 1917 года британские войска под командованием генерала Алленби захватили Иерусалим, после чего и арабы, и евреи ходили к союзникам отдавать плату по долгам.

Фейсал желал для себя крупного еврейского заселения Палестины, поскольку управлял ею, тогда как турки хотели его для себя ради еврейских денежных вливаний и развития. Но французы присвоили Сирию, а Фейсала вышвырнули вон. Не будучи больше королем Сирии, Фейсал дал задний ход и забраковал еврейское заселение Палестины.

Кончилось тем, что англичане совершили ряд вероломных действий, которые не только отвергли притязания арабов и евреев, но и украли Палестинский регион у их французских союзников.

Англичане получили управление Палестиной через мандат Лиги Наций. После ряда международных конференций и соглашений британский мандат обязали в законодательном порядке чтить Декларацию Бальфура и еврейское отечество. Война, однако, была сделана, и положение Палестины бок о бок с Суэцким каналом было для них важнее, чем выполнение обещаний, данных евреям. Они еще более отдалились от их осуществления, когда в начале 1920-х гг. в Персидском заливе была открыта нефть и английский интерес к региону возрос.

Восточная сторона реки Иордан представляла обширную подмандатную область, населенную главным образом бедуинами. Чтобы защитить свои интересы, англичане создали здесь марионеточное государство под названием Трансиордания. Площадь его составляла 75 процентов всей подмандатной территории. До 1921 года не существовало такого народа или страны — иорданцы. Все они были палестинцами.

Иорданцы стали изобретением британского министерства колоний.

Чтобы уменьшить арабскую жажду национализма, англичане бросили им пару костей. Смещенный король Сирии Фейсал был сделан марионеточным королем Ирака, правящим по британской указке. Что касается новой колонии Трансиордания, то англичане снова спустились в Хеджаз, взялись за Абдаллу, другого сына шарифа, и объявили его эмиром Трансиордании. И хашимиты с Аравийского полуострова, и Абдалла и Фейсал были чужаками в тех странах, которыми они ныне правили по британской указке.

А шариф Мекки, что уже видел себя правителем страны, простирающейся от Красного моря до Персидского залива и включающей в себя Ирак, Сирию, Палестину, Синай, Ливан и Аравийский полуостров… он остался ни с чем и отправился в изгнание, когда одержавшая верх семья Саудов выгнала его из Хеджаза.

Англичане, лгавшие арабам, евреям и своим французским союзникам и создавшие дутое государство Трансиорданию, теперь приводили в действие Палестинский мандат. Палестина ужасно пострадала во время Первой мировой войны. В одном только Иерусалиме двадцать тысяч человек умерло от голода и болезней. Сначала освобождение от турецкой коррупции было глотком свежего воздуха под британским управлением. Но так не могло продолжаться.

Будущее мандата вскоре стало ясно. Возникла новая сила — клан Хуссейни, старая и могущественная палестинская семья. Ими руководил хаджи Амин аль-Хуссейни, мусульманский фанатик. В начале 1920-х гг. начались выступления против дальнейшей еврейской иммиграции. Столь отвратителен был фанатизм этих мятежей, и столь очевидна была попытка хаджи Амина стать во главе Палестины, что англичане заставили его исчезнуть и приговорили к пятнадцати годам изгнания.

Для Гидеона Аша, британского офицера с наградой, началась новая эра. С началом арабских мятежей безмерно возросли проблемы защиты. Сил шомеров было уже недостаточно, чтобы держать ситуацию под контролем. В Иерусалиме Еврейское агентство управляло собственным населением в Палестине и спокойно предпринимало шаги в деле создания сил обороны. В начале 1920-х гг. возникла Хагана — полулегально-полуподпольная армия, основанная на правиле: каждое поселение должно быть в состоянии защитить себя.

Гидеона вызвали в Иерусалим и попросили взяться за создание Хаганы в Аялонской Долине. Три десятка лет он был странником. Теперь настало время осесть. Он согласился на назначение и стал членом одного из новых киббуцев. Киббуц должны были назвать «Шемеш», что значит «солнце», потому что это было то место, где Иисус Навин просил Господа остановить солнце. «Шемеш» означает также «Самсон», имя судьи древних евреев. Шемеш намечали расположить на дороге в десяти милях от Рамле, напротив арабской деревни Таба.

Гидеон Аш вернулся после своего посещения Табы на то место, где три десятка людей спешили уложить до наступления ночи прямоугольный периметр из колючей проволоки. Они взволнованно стали расспрашивать его о визите в арабскую деревню. Он сообщил о своей бурной встрече с мухтаром по имени Ибрагим.

— Они нападут этой ночью, — сказал он. — У нас нет времени возводить укрепления. Окапывайтесь со всем, что у вас есть.

Глава пятая

1924 год

После отъезда Гидеона Аша из Табы деревня оживилась, и все развеселились. Это был нежданный великий момент. Сердцевина жизни арабского мужчины — доказать свою храбрость. Дар Аллаха! Из тайников были извлечены ружья дюжины марок и типов. Были там ружья времен Бурской войны, турецкие и германские винтовки с мировой войны. Были там английские энфильды и американские спрингфильды. Были там ящики с патронами, припрятанные в полях и садах. Кинжалы сняли со стен и начистили до блеска.

Весь день жители отдаленных деревень приходили в Табу и направлялись в кафе, где молодой мухтар Ибрагим встречал их объятиями. Каждый поднимал свое оружие и сжатый кулак и заверял мухтара в своей верности и доблести.

— Мы евреев сбреем отсюда топором.

— У ихних матерей молоко — верблюжья моча.

— Не будет еврейского дерьма в нашей долине!

— Смерть евреям!

Шедшего к кафе Салима, шейха одного из маленьких кланов, провожали возгласами одобрения. Во время Великой войны Салим служил в турецкой армии. Деревни Аялонской Долины наслышались рассказов о его боевой отваге. Самым живописным было повествование о рукопашной схватке, когда он прорубал себе путь через стену английских тел, чтобы добраться до пулеметного гнезда и забросать его гранатами.

Никто не знал, что Салим никогда не имел чина выше капрала, никогда не был никем больше ординарца при турецком полковнике, и никогда не приближался ближе чем на пятьдесят миль к передовой. Ножевой шрам, полученный в ссоре с исполнителем танца живота, предстал раной от задевшей Салима пули, что подтверждалось медалью за храбрость, купленной в Стамбуле на базаре.

Все почувствовали себя еще увереннее, когда Ибрагим пригласил Салима участвовать в военном совете наравне с другими мухтарами и шейхами.

А пока ширилось собрание и росло неистовство, дети на улице, вооруженные палками, играли возле колодца в войну. Кости перемелются этой ночью. Болото наполнится мертвыми евреями. Добыча будет потрясающая. Одну еврейку оставим мужчинам на забаву. Вечность пройдет, прежде чем еврей еще раз попробует сделать поселок в этой долине.

Тем временем за стенами кафе обсуждали стратегию. Подобраться к ним сзади через болото. Нет, болото слишком противное. Окружить с трех сторон. Нет, перестреляем друг друга. Кулаки стучали о стол, спор полыхал, шейхи хватались за кинжалы.

Все планы дали Салиму, он старался выглядеть глубокомысленным. Наконец, Ибрагим издал глубокий вздох и разъяснил простую стратегию.

С наступлением темноты надо забаррикадировать дорогу, чтобы задержать английские подкрепления, и они не смогут прибыть раньше восхода солнца. Баррикады к тому же задержат отступление евреев. Более сотни человек бросятся во фронтальную атаку тремя волнами. Ибрагим поведет первую волну. Салим вторую. Борьба возникла из-за того, кто поведет третью. Ибрагим выбрал шейха, просто указав на него пальцем.

Колючую проволоку они преодолеют, набросав сверху козьих шкур. После этого евреев быстро уничтожат, бойцы уйдут обратно в Табу и спрячут оружие. Перед самой зарей придут уборщики — старики, женщины и дети, разденут трупы и заберут оружие и снаряжение евреев. Ибрагим сам поделит потом добычу.

Все сочли план великолепным. После аплодисментов военный совет вышел из кафе, чтобы организовать людей. Позвав всех в мечеть, Фарук после молитвы объявил, что это джихад — священная война, и сборище в один голос воскликнуло «смерть евреям».

Все были уверены в победе… кроме Ибрагима. Его беспокоила дюжина бывших шомеров, которые теперь назывались членами Хаганы. Из всех нападений арабов на все еврейские поселения в Галилее лишь немногие имели успех в изгнании евреев.

Его люди, хотя и пятикратной численности против евреев, никогда в своей жизни не участвовали в лобовой атаке. Больше всего его настораживал вожак евреев, Гидеон. Этот человек дерзко пил из деревенского колодца на виду у всех. Должно быть, он слишком хорошо знает солдатское дело. Шомеры имели репутацию бойцов, и большинство их служило в британской армии в Первую мировую войну. Однако мухтару следует делать то, что ему положено.

Вечером, когда стало тихо и душно, Ибрагим со своим советом поднялся на холм, чтобы по возможности оглядеться. Они смогли разглядеть часть заграждения из колючей проволоки. Евреи зажгли дымные огни, чтобы отогнать комаров; они так устали, что уснули прямо в своих грузовиках с низкими бортами. Невыносимо было видеть, как мужчины и женщины бесстыдно спали рядом друг с другом. Сумерки сгущались, воздух на холме проникался запахом гашиша, поднимавшимся от деревенской площади, и бойцы становились все смелее. Когда дневной свет совсем погас, они стали исчезать по четыре-шесть человек, как для кражи.

Ибрагим занял свое место во главе первой волны в трех-четырех сотнях ярдов от колючей проволоки. Выстрелы, смутно послышавшиеся от дороги, были сигналом, что баррикада на месте. Вторая волна расположилась за валунами на высоте, чтобы вести огонь прикрытия, если евреи начнут стрелять первыми.

Ибрагим присел на корточки, за ним последовали его люди. Дело сразу же пошло плохо. Группа уборщиков в тылу производила слишком много шума. Старики хвастали своими боевыми подвигами; женщины и дети громко болтали в предвкушении добычи.

Вторая волна, которая должна была прикрывать наступление первой, слишком рано открыла огонь, тем самым сведя на нет элемент внезапности. И более того, они стреляли на короткое расстояние, прямо по спинам Ибрагима и его людей. Фарук, всего несколько часов назад объявивший священную войну и находился сразу за своим братом, бросил ружье и удрал, а за ним последовали еще трое.

Наступила пугающая и странная тишина.

— Ты думаешь, они все убиты? — прошептал кто-то Ибрагиму.

— Заткнись, сын осла! — огрызнулся Ибрагим.

— Почему они не стреляют?

Когда еще один из его людей пополз обратно, Ибрагим встал и поднял ружье.

— Аллах акбар! — крикнул он. — Бог велик!

— Аллах акбар! — повторили в долине.

Все побежали в беспорядке за Ибрагимом, устремившись к колючей проволоке. Они становились на колено, стреляли, снова бежали, становились на колено, стреляли и снова бежали. Боевой клич нарастал.

Все еще нет ответного огня от евреев!

— На проволоку! — крикнул Ибрагим.

Когда оставалось всего пятьдесят футов, случилось страшное. Оглушительный рев сирен извергся с еврейской стороны, затопив все остальные звуки. А евреи заполнили небо пламенем, превратив ночь в день, как было, когда Господь заставил солнце остановиться для Иисуса Навина. Захваченные врасплох внезапным светом и шумом, арабы замерли на месте, как олень в свете прожектора. Затем евреи произвели дружный залп, и хотя они стреляли в воздух, несколько деревенских попадали в страхе на землю. После второго залпа в воздух вторая и третья волны смешались с первой, безудержно бежавшей в отступлении.

Сражение закончилось.

Уборщицы, ждавшие на краю поля, увидели своих сыновей, отцов, мужей, бегущих вприпрыжку, молча, крадучись по дороге обратно в Табу.

— Что случилось?

— Они впустили больше трехсот хаганцев, когда стемнело!

— Нас обстреляли из пулеметов!

— У них прятались сотни английских солдат!

— Они применили отравляющий газ!

— У них огромное численное превосходство!

Рассвет застал Ибрагима одиноко сидящим на вершине холма, вглядываясь в еврейский лагерь. Он был полностью унижен. Сначала тех, кто упал, приняли за раненых, но они попросту побросали свое оружие и убежали. Когда наконец он спустился в деревню, те, что еще не разошлись по домам, сонно собрались возле кафе. А когда Ибрагим направился к своему дому, они разразились приветственными криками.

— Мы им дали урок, они его не забудут!

— Я убил по крайней мере троих!

— А я язык отрезал вот этим, — сказал другой, размахивая своим кинжалом.

Ибрагим повернулся к двери.

— Вы все были очень свирепы, все вы, — сказал он. — Это полная победа, одно только ее портит, что эти еврейские трусы незаконно прибегли к помощи англичан… а иначе… в общем, никогда не забывайте, что это сделали англичане.

Снова раздались громкие возгласы, а он вошел в дом, и пусть легенда следует своим собственным путем, пока он валится от усталости на кровать.

Глава шестая

День за днем поднимался Ибрагим на холм и в одиночестве предавался там грустным размышлениям. Как и в большинстве арабских деревень, в Табе был могильник, где якобы молился, жил или умер святой или пророк. Табский могильник, маленькое белое сооружение с куполом, находился на вершине холма под одиночным засохшим дубом. Легенда гласила, что святой, безвестный воин, участвовал в битве с Иисусом, потом основал деревню — укрепленную позицию против филистимлян, а впоследствии и сторожевой пост Иерусалима. Мохаммед прыгнул в Иерусалим тоже отсюда. Чтобы защититься от полуденного солнца, Ибрагим поставил там маленькую палатку, сшитую из полос сотканной козьей и овечьей шерсти. Только двоим он позволил нарушать свое одиночество: Агари, своей жене, приносившей ему еду и питье, и Фаруку, с которым обсуждал деревенские дела.

Он размышлял о них обоих. Фарука он всегда недолюбливал за слабость. Фарук — его старший брат, и будь у него сколько-нибудь смелости, он присвоил бы положение мухтара. Трусость Фарука при нападении на киббуц Шемеш довела Ибрагима до грани отвращения. Он чувствовал, что Фарук всегда злоупотреблял своим умением читать и писать, и подозревал, что брат обманывает его. Он поклялся, что будь у него сын, он отправит его в школу, и у Фарука больше не будет над ним той магической силы, которую дает ему грамотность.

Ибрагим подумал о том, что нет у него сына. С Агарью он потерпел неудачу: она дала ему двух дочерей. Она снова ждет ребенка, и как бы молва не пришпилила к нему навсегда постыдный титул. Он уже сказал Агари, что если она не даст ему сына, он с ней разведется.

Размышлял Ибрагим и о «победе» над евреями, которая там, внизу у кафе, день ото дня обрастала фантастическими подробностями. Его мужчины дрались как бабы. Он понимал, что выжить отсюда евреев они никогда не смогут. Но время шло, и рассказы о храбрости при нападении на Шемеш становились все более дикими. Чтобы показать свое презрение к евреям, мужчины каждый день, выйдя из кафе, взбирались на высокое место, чтобы обозревать еврейские поля, и делали несколько выстрелов с безопасного расстояния в несколько сот ярдов. Хотя было слишком далеко и никогда ни во что они не попадали, это добавляло горючего в дневные пересуды.

Ибрагим размышлял и пришел к выводу, что евреи таки добьются успеха в строительстве поселения Шемеш. Он разглядывал их в турецкий полевой бинокль, когда они готовились к работам на болоте. За неделю по новому периметру возведены каменные стены, поставлены высокие сторожевые вышки. Генератор не только давал энергию прожекторам, позволявшим им работать ночью, но и делал почти невозможным будущее нападение.

Там постоянно стоял шум строительства. Палаточный городок уступил место общественным зданиям из камня. У них была госпитальная палатка; он подсчитывал число евреев, заболевших малярией. Порой могла слечь половина из них. Их это не останавливало. Несколько раз прибывали группы других евреев, чтобы помочь в работе.

Еврейская земля — большей частью несколько тысяч дунамов болот и низин, жуткое место, населенное змеями, комарами и прочими гнусными тварями. Ибрагим не понимал, как там может что-нибудь расти. В основном они были заняты непонятным копанием двух больших каналов к тому месту, где территория имела уклон к берегу. Эти каналы они выкопали по обе стороны болота, а потом поставили на них запруды. К каналам вела сеть канав.

Другая часть еврейской земли представляла собой склон холма как раз напротив табской оливковой рощи и простиралась до их общей границы. Она была полна древних заброшенных террас того типа, что древние евреи строили тысячи лет назад. Они были миниатюрным подобием огромных террас в Баб-эль-Ваде и знаменитых библейских террас Иудеи. На полях было множество камней. Евреи собирали их и на тележке, запряженной быками, перевозили к основанию террасы. Оттуда они их брали вручную, как делали еврейские рабы при сооружении египетских пирамид. Они переносили их туда, где время, дожди, солнце, землетрясения и выветривание разрушили террасные стены. Реставрация принимала вид ступеней гигантской лестницы. Каждая ступень подпирала небольшой участок земли, где можно было посадить фруктовый сад, виноградную лозу и даже злаки. Новые стенки предотвратят смывание плодородной почвы и позволят использовать землю, пропадавшую бесполезно. В Табе тоже было террасирование, но добрая его часть десятки лет уже была разрушена и никогда как следует не восстанавливалась.

Евреи привезли странные деревья, и Ибрагим заставил Фарука подняться и сосчитать их. Фарук сказал, что их сотни, потом тысячи, и ум его воспарил — он говорил уже о миллионах, может быть, даже миллиардах.

— Что они думают делать с этими деревьями? Выпить болото? — пробормотал Ибрагим.

— Это то самое, что, по их словам, произошло в Изреельской Долине, — ответил Фарук. — Не могут же они изменить того, что повелел Аллах! Этого никогда не может быть. Они идиоты.

— Я слыхал на рынке в Рамле, — сказал Фарук, — что деревья привезли из Австралии и что они всегда хотят пить.

— Австралия? У них что, есть в Австралии дикари?

— Не знаю.

— Где это?

— Где-то за Индией. Так далеко на восток, как продолжается на восток земля, пока не становится западом.

— Этого мне не понять, — сказал Ибрагим. — Они в самом деле верят, что эти деревья станут здесь расти? Оглянись, Фарук, видишь ли ты в этой долине какие-нибудь деревья, кроме этого убогого дуба, который здесь живет лишь ради нашего святого покровителя?

— Нет, — согласился с братом Фарук.

Спустя шесть месяцев после того, как приехали сюда евреи, произошло удивительное событие. Евреи снесли земляные плотины, что отделяли каналы от болота. Ибрагим вытаращил глаза, когда по соединительным канавам гнилые, вонючие воды стали медленно стекать в каналы. Вскоре каналы взбухли от устремившейся вниз воды, и уровень болота начал на его глазах понижаться. Через несколько дней он сам увидел, как австралийские деревья толстеют от вонючих соков болота. На месте болота, высыхавшего под горячим солнцем долины, показалась невероятно черная, богатая почва. Значительную ее часть перенесли на террасы, а остальное снова перекопали канавами, чтобы осушить последние следы болота.

Каналы были опустошены в низину. Ибрагим удивился, что они не дали им достигнуть моря, и велел Фаруку разузнать.

— Это полнейшее сумасшествие, — сказал Фарук, узнав ответ. — Они это оставляют как место отдыха для перелетных птиц.

Ибрагима бесило, что евреи каждый вечер поют и танцуют, что они в состоянии петь и танцевать после того, как потратили столько сил на дневную работу. Когда он сравнил это с вялой и сонной жизнью Табы, он понял, что два чуждых мира идут к столкновению.

То, что сделали евреи, весьма обескураживало деревенских.

— Нам никогда не отомстить, — однажды прохныкал Фарук.

— Мы добьемся отмщения, — сердито возразил Ибрагим. — Пусть евреи продолжают свои штучки. У них денег сколько угодно, а у нас их нет. Они могут прятаться за своим частоколом, потому что они трусы. Но рано или поздно им придется выйти оттуда, чтобы сеять и собирать урожай. Тогда они узнают законы бедуинов. Подожди… терпение сдвигает горы.

Больше всего Ибрагим размышлял о пугающей продаже земли. Сначала евреям откидывали болота и эродированые пашни. Поначалу все шло хорошо, ведь и сам он, и все шейхи и мухтары, и феллахи не верили, что у евреев земля пахотная. Рано или поздно они откажутся и уберутся отсюда. Этого не случилось.

По всему региону агенты отсутствующих землевладельцев вручали извещения о выселении. Некоторые деревни находились здесь поколениями, а то и столетиями.

Крестьянам давали несколько недель, чтобы просто собрать пожитки и уехать. Одни уезжали сами, других выселяли силой. Они уезжали, не имея ни нового места, ни нового занятия. Их арабские братья отбирали у них самую возможность хоть как-нибудь просуществовать. А всего через несколько месяцев землю непременно продавали еврейскому Земельному фонду по кошмарным ценам. Земельный бум продолжался: жадные люди нежданно наткнулись на золотую жилу. Не надо было быть гигантом мысли, чтобы сообразить, что проданный евреям дунам земли принесет больше дохода, чем пятидесятилетняя сдача в аренду феллахам.

С растущей тревогой видел Ибрагим, как его собственный землевладелец Фавзи Кабир продавал участок за участком в Аялонской Долине, и все, что осталось, — это Таба и несколько отдаленных деревень.

Внезапно продажа земли прекратилась. Табу пощадили. Почему? Ибрагим был поражен. Пашни Табы были самыми богатыми в долине и наверняка принесли бы солидный куш. Фавзи Кабир поступил так не из доброты.

Об этом Ибрагим размышлял упорно, как ни о чем другом в жизни. Наконец его осенило. Кабир был в постоянном раздоре с другими могущественными палестинскими семьями из-за финансового и политического контроля над страной. У Табы было отличное стратегическое положение. Чтобы любая из доминирующих арабских семей овладела местностью, потребовалось бы соединение Иерусалима с арабскими городками Рамле и Лидда. Таба блокировала такие поползновения. Заполучить контроль над Палестиной — значило иметь дело с Фавзи Кабиром.

Однажды Фарук поднялся на холм, чтобы напомнить брату о том, что Фавзи Кабир скоро совершит свою ежегодную поездку в Яффо для сбора ренты. Фарук смотрел на эту поездку как на лучший момент года, так как она означала неделю в злачных местах Яффо.

— Отправляйся в Яффо, — сказал Ибрагим брату, — и повидай Кабира. Скажи ему, что если он желает собрать арендную плату, то за ней надо приехать в Табу.

— Это все равно, как если бы ты сказал горе идти к Магомету! Он продаст все, что у нас есть, если только сперва не перебьет нас.

Ибрагим ласково улыбнулся.

— Он приедет, — сказал он.

Глава седьмая

Фавзи Кабир был потомком турка и все еще носил старинный турецкий титул эфенди. Доброе столетие Кабиры были одной из самых могущественных семей Палестины. Их верное служение стамбульскому султану щедро вознаграждалось. Клану Кабиров были дарованы, а частью приобретены им, более миллиона дунамов земли в разных местах от Газы на юге до Долины Бекаа в Ливане.

С начала столетия Кабиры жили в Дамаске, сделав его своей резиденцией. В Дамаске всегда можно было пристроить еще одного Кабира на доходную правительственную должность, и родственники были надежно интегрированы в истеблишмент. Когда турок вытеснили из региона, везение Кабиров пошатнулось.

Теперь в Дамаске были французы, и с ними можно было иметь дело. Они знали окольное искусство давать и получать милости — «как мир живет». В то время как Кабиры продолжали свою благополучную жизнь под французским контролем в Сирии и Ливане, в Палестине было по-другому. Английские чиновники, по крайней мере большей частью, вели дело открыто и без взяточничества.

С тех пор как англичане получили мандат, Фавзи Кабир стал получать счета на налоги и прошения от жителей своих деревень по поводу таких вещей, как улучшение дорог, открытие школ, введение агротехники. Парочка христианских арабских деревень просила о больнице, а одна даже имела наглость поинтересоваться насчет электричества.

На самом деле Фавзи Кабир при турках не платил никаких налогов, а турки, в свою очередь, не оказывали никаких услуг крестьянству, шедшему по натянутому канату над бездной нищеты.

В Палестине у Кабира были свои политические трудности. Вернулся его главный соперник в борьбе за власть — хаджи Амин аль-Хуссейни, в свое время удравший, чтобы избежать пятнадцати лет тюрьмы. Англичане не только реабилитировали его, но и назначили на пост Иерусалимского муфтия — высший на подмандатной территории исламский пост.

Еще один политический противник возник в образе Абдаллы, которого англичане привезли с Аравийского полуострова и короновали эмиром вновь образованного государства Трансиордания. Абдалла таил честолюбивую мечту присоединить Палестину к своему королевству. Сокращение дохода от сельского хозяйства, требования англичан платить налоги, а деревенских — строить школы и дороги, и появление серьезных политических врагов заставили Фавзи Кабир заняться переоценками.

Это евреи спасли его положение в Палестине. После мировой войны еврейская иммиграция сильно возросла, а мировое еврейство давало поселенцам неимоверные инвестиции и дарения.

При турках хорошим бизнесом было арендное земледелие. При англичанах оно чуть ли не достигло той точки, когда отдача расходов сокращается. Фавзи Кабир продал в Палестине всю свою землю, кроме апельсиновых рощ в Яффо и тех акров в Аялонской Долине, что имели стратегическую ценность.

Евреи развивали страну с поразительной быстротой, и возможностей капиталовложений было множество. Пока была работа, десятки тысяч арабов переезжали в Палестину из окружающих сирийских провинций, и вековое лицо застоя переменилось. Основная масса палестинских арабов иммигрировала в страну по пятам еврейской иммиграции.

Вместо земли, Фавзи Кабир теперь направил инвестиции на такие предприятия, как развитие нового порта в Хайфе, где, как утверждали, может появиться терминал нефтепровода из Ирака, и нефтеперегонные заводы. Вместе с некоторыми египтянами он вложил деньги в строительство большого нового отеля «Царь Давид», где будут останавливаться богатые и знаменитые паломники. В еврейском Тель-Авиве он имел долю в банке, носившем еврейское имя. Будучи арабом, он должен был скрывать свое участие и от евреев, и от арабов.

Каждый год, когда Фавзи Кабир весной отправлялся на поезде повидать своих арендаторов и собрать плату, к рейсовому поезду присоединяли три частных вагона. В первом ехала его семья — одна или две из его жен и несколько любимых детей. В других вагонах — его служащие, телохранители, несколько любовников и любовниц.

Сначала он приезжал в Долину Бекаа, в ливанский городок Захла, где вносили плату крестьяне двадцати шести деревень. Затем поезд следовал в Бейрут, при французах становившийся главным торговым и банковским центром, где он участвовал во многих новых предприятиях.

После этого они направлялись в Хайфу с ее большим арабским населением. Интересы его были в зернохранилище, порте, нефтяном терминале, городской собственности. В Хайфе платили за аренду его владений в Галилее.

Далее поезд следовал к Средиземному морю, в Яффо, где эфенди принимал плату от деревень Аялонской Долины, и далее в Газу, к самым выгодным из его сельскохозяйственных начинаний — двадцати тысячам дунамов апельсиновых садов.

Путешествие заканчивалось в Порт-Саиде к времени прибытия пассажирского судна, прошедшего Суэцкий канал. Отсюда свита продолжала путь морем к летнему дворцу в Испании. Поскольку основной доход давали землевладения, надо было каждый раз демонстрировать пышность и величие. Крестьянам разрешалось подавать петиции, что, впрочем, редко имело последствия. Тут и там широким жестом выказывалось покровительство и «сочувствие» эфенди.

Кабир был рад, что его владения в Палестине сократились до Аялонской Долины и Газы. Поездка была ему скучна. И этот, 1924-й, год будет годом его последней такой полномасштабной экспедиции.

Поезд эфенди притащился в Яффо, антураж сменился на виллу для недельной остановки, и тут Кабир узнал от перепуганного Фарука аль-Сукори, что его брат Ибрагим отказывается явиться с арендной платой, и чтобы получить ее, надо самому собираться в Табу. При турках это звучало бы как самоубийство, ну, а в нынешнем мире — дело другое.

Сопровождение из трех дюзенбергов свернуло с большака и стало шумно подниматься по рытвинам грязной дороги, ведущей к деревенской площади. Для такого случая Ибрагим поставил на холме большую бедуинскую палатку на четырех шестах, которая хранилась в святой могиле и использовалась только при экстренной надобности. Цепочка людей прошла перед Ибрагимом с приветствиями и жалобами, и шейхи и мухтары начали трехчасовое ритуальное празднество. Перед посторонними Ибрагим и Кабир выказывали только теплоту и братство. Эфенди понял, что молодой лидер возвышает себя во всеобщем мнении.

Наконец, они удалились вдвоем в дом Ибрагима. По случаю Ибрагим приобрел два обитых тканью кресла, и пока они занимались делом, толстые пальцы Фавзи Кабира безостановочно совершали движения от миски с фруктами ко рту. Поглощение винограда и слив прерывалось только разговором, отрыжкой и изредка остановками, чтобы облизать пальцы.

— Ну ладно, Ибрагим. Я приехал в Табу. Я ел в твоей палатке. А теперь шутки в сторону. Что за причина этого столь рискованного ультиматума?

— Мои люди весьма встревожены продажей земли. Ваш приезд в нашу деревню — единственный способ успокоить их.

— Честно говоря, я был удивлен, что тебя выбрали мухтаром, — сказал Кабир. — Я было подумал, что у Сукори отобрали власть. Если бы отобрали, — он пожал плечами, — мне бы пришлось иметь дело с полудюжиной пререкающихся шейхов. Может быть, тогда я бы и продал Табу. Но союз между кланом Сукори и моей семьей был очень успешным.

— Ну, не совсем союз в истинном смысле слова, — улыбнулся Ибрагим.

— Пусть будет — благосклонные отношения.

— Я знал, что если вы приедете, то не остановитесь ни перед чем, чтобы удержать Табу… как преграду, охраняющую ваши капиталовложения. Если вы ожидаете от меня, что я буду для вас удерживать это шоссе, то надо заключить настоящий союз. У нас общий противник, иерусалимский муфтий. Годами Хуссейни порабощали Ваххаби и подвергали нас всевозможным унижениям.

— Ты, Ибрагим, очень неглупый молодой человек.

— Как сказали бы бедуины, враг моего врага мне друг.

— Тогда скажу напрямик, — произнес Кабир. — Твое нападение на киббуц Шемеш произвело неважное впечатление. Уж не знаю, как ты будешь против муфтия.

— Мои люди — бедные феллахи. Они не солдаты. Однако я бы не исключил возможности нанять человек пятнадцать-двадцать, служивших солдатами у турок или англичан. У нас хватит места для лагеря, и я бы обеспечил их верность, придав им в подчинение Ваххаби.

Эфенди перестал есть и тщательно вытер руки носовым платком, затем вытащил карандаш и блокнот и стал подсчитывать.

— В финансовом отношении это не имеет смысла. Каждая лира, которую я получаю от Табы, пойдет на оплату такой охраны.

— Может быть, мы сможем что-нибудь сообразить, — сказал Ибрагим.

— Уверен, у тебя есть задумка.

— Скажем, восемьсот дунамов, которые я сейчас арендую у вас, вы передаете мне.

— А ты чуточку жулик, Ибрагим.

— И еще пятьсот или шестьсот дунамов болота, которые теперь не используются. Их я тоже хочу.

— Ты насмотрелся на евреев.

— Мне от евреев ничего не надо, кроме их австралийских деревьев.

Кабир выкарабкался из глубокого кресла.

— Цена непомерная, — сказал он.

— Обдумайте это, — сказал Ибрагим. — Я не буду заключать союза с евреями, но ведь они тоже, конечно, враги муфтия. Когда они на одной стороне шоссе, а Таба с отличной стражей — на другой… Подумайте… Разве для вас не важно закупорить муфтия в Иерусалиме и не пускать его в Лидду и Рамле?

Кабир откинулся в кресле и выудил из миски несколько последних виноградин.

— Невозможно, — сказал он и направился к двери.

Он остановился и обернулся. Он подумал: «Если хочешь чего-нибудь от собаки, начни называть ее хозяином».

— Идет! — вдруг сказал Кабир. — Одно условие. Эта охрана, что ты собираешься создать. Ни они, ни твои деревенские не должны причинять беспокойства евреям. Евреи могут не быть нашими союзниками, но они служат взаимным интересам. Лучше евреи, чем муфтий.

— Но я не собираюсь заводить дружбу с ними, — настаивал Ибрагим.

— Кто друг? Кто враг? Кто союзник? — Кабир пожал плечами. — Все стало очень сложным. Но такова уж наша натура. Мы с тобой понимаем друг друга, Ибрагим.

— Было бы хорошо, — сказал Ибрагим, — когда мы выйдем из дома, чтобы мы прошлись до площади плечом к плечу, как братья. Это произведет впечатление.

Фавзи Кабир улыбнулся. Его ободрал неграмотный, у которого предки были бедуинами. Но зато он уедет из Табы, имея там сильного союзника — страховую гарантию нескольких миллионов фунтов, которые он вложил в Палестину. Он открыл дверь и ущипнул Ибрагима за щеку.

— Одно только помни. Никогда больше не вызывай меня.

Глава восьмая

После визита Кабир-эфенди жизнь Ибрагима круто изменилась. Для оставшихся в Аялонской Долине феллахов Ибрагим стал защитником. Он заставил приехать к себе могущественного человека — дерзко подверг унижению такую фигуру. Как ветер в пустыне, распространилась молва о том, как Ибрагим убедил эфенди сохранить Табу.

Для Ибрагима это было как упавший с дерева плод: ему больше не надо было платить ренту, он стал полным владельцем земли. Да, Ибрагим сделал себе благо, но он заслуживал и большего за все, что сделал. И как венец его удачи, Агарь родила сына, Камаля.

А самым престижным и очевидным для всех знаком власти, о каком только может мечтать арабский мужчина, стала его личная гвардия из дюжины свирепых воинов.

Теперь его шейхи и мухтары куда меньше были склонны пререкаться с ним из-за пустяков. Под его властью находилось более двухсот семей, насчитывавших пятьсот человек. Он обладал безоговорочным контролем: в полнейшем смысле вождь племени.

После сбора урожая 1925 года Ибрагим объявил, что совершит паломничество в Мекку и станет первым в долине сельским жителем, когда-либо сделавшим это. По возвращении он в последний раз изменил свое имя, присоединив к нему высший титул — хаджи, ибо он побывал в Мекке.

Все это не принесло ему полного счастья. Он продолжал проводить долгие часы на холме и злиться на евреев Шемеша и других еврейских поселений региона. Табу и Шемеш все так же разделяла атмосфера холодности, и только Фарук имел дело с теми проблемами, которые неизбежно возникали между ними. Уже который год евреи получали урожай за урожаем, и болото почти совсем исчезло.

Ибрагим обещал напасть на евреев, когда они будут собирать урожай, но не сдержал слова. И не только из-за запрета, наложенного Кабир-эфенди, но и потому, что знал, что даже с его личной «милицией» не покончить ему с евреями. В Шемеше, как и в любом другом киббуце в Аялоне, Хагана под руководством Гидеона Аша была силой, вполне способной защитить себя. Поговаривали даже, что евреи изготавливают оружие на тайных заводах в киббуцах. Весной 1927 года Шемеш пустил большую птицеферму, которая освещалась всю ночь, чтобы увеличить производство яиц. Позднее в том же году они увеличили свое стадо и производство молока, чтобы поставлять продукты самому Тель-Авиву и Иерусалиму.

Несмотря на запрет Ибрагима, между его феллахами и еврейскими фермерами кое-какие контакты все-таки поддерживались. Особенно там, где соседствовали их пашни. Евреи устроили ограды из кактусов, шипастой ююбы и опунции, но сквозь них можно было проникнуть, чтобы украсть несколько цыплят или плодов.

Случалось, евреи и феллахи разговаривали и даже торговали друг с другом. Этот временный мир взорвался под конец сбора урожая 1927 года.

Во время сбора винограда один деревенский из Табы пробрался на террасы, подождал, пока последний из евреев вернется в киббуц, и начал воровать виноград.

Одна женщина из киббуца заметила Хани, но прежде чем она позвала на помощь, он ее схватил, швырнул на землю и в панике нанес ей тяжелые удары по голове. Когда он увидел ее на земле избитой и с открытыми ногами, им овладела похоть. Он сорвал с нее одежду и попытался изнасиловать. Крича, кусаясь и лягаясь, ей удалось отбиться, но она была тяжко травмирована, у нее был сломан нос и выбито несколько зубов. Еще большую ярость вызвало известие о том, что она была беременна.

Через несколько часов Хани сбежал на юг и невредимым спрятался у своих бедуинских родственников, а деревня приготовилась встретить ответное нападение. Его не последовало, но прибыла британская полиция. Деревенские все как один в рот воды набрали, однако имя Хани уже было известно полиции. Англичане уехали с пустыми руками, но напряжение весь день усиливалось, потому что активность в киббуце прекратилась и на шоссе воцарилась зловещая тишина.

Ибрагим с ужасом понимал, что о Хани сообщил евреям кто-то из Табы. Информаторы были необходимы, чтобы кланы и племена могли наблюдать друг за другом, но до сего момента Ибрагим не думал, что евреи могут купить его собственных людей.

Всю ночь Ибрагим расхаживал по холму, развернув свою личную армию. Он был озадачен. Хани спрятался у Ваххаби. Англичане его никогда не найдут. Если евреи хотят отомстить, то почему не нападают? Ответ он получил через несколько часов после восхода солнца. Вопя, к нему прибежали жители деревни во главе с Фаруком и Агарью.

— Колодец сухой!

У Ибрагима пересохло во рту.

— У нас нет воды!

— Мы умрем!

— Спаси нас, хаджи Ибрагим!

— Прекратите орать по-бабьему и оседлайте мне лошадь! — скомандовал Ибрагим, крикнув двоим телохранителям сопровождать его.

Через несколько минут он остановился у сторожевого поста возле главных ворот киббуца. Из сторожки появился единственный невооруженный человек.

— Требую встречи с вашим мухтаром! — закричал Ибрагим.

Сторож позвал другого человека, и они склонили головы друг к другу.

— У нас нет мухтара, — произнес второй на хромом арабском. — Привяжите ваших лошадей и подождите.

Через несколько минут он вернулся с крепкой, полногрудой, не лишенной привлекательности женщиной. Ибрагим и его телохранители с удивлением переглянулись.

— Я Руфь, секретарь Шемеша, — сказала она на ужасном арабском. — Что вам нужно?

— Это невозможно! Ты женщина! Я не могу иметь дело с женщиной! Я Ибрагим, мухтар Табы!

— Может быть, вы пришли проведать ту девушку, что была избита, — сказала Руфь.

— Я требую разговора с Гидеоном Ашем!

Три еврея поговорили между собой.

— Гидеон говорил, что наверно вы придете и будете спрашивать его. Оставьте ваше оружие у Шломо. Когда будете уходить, сможете его забрать, — сказала женщина.

Ибрагим досадливо проворчал, отдал сторожу свое ружье и велел то же самое сделать своим людям.

— Шломо, — твердо сказала женщина, — посмотри-ка, нет ли у них ножей или пистолетов.

Ворча, Ибрагим развел руки и позволил обыскать себя и своих людей.

— Чисто, — сказал Шломо.

Женщина властно кивнула, и Шломо открыл ворота.

— Можете войти с лошадьми, — сказала Руфь. — Знаете то место, где на ручье маленький водопад?

— Знаю.

— Гидеон там вас ждет.

Гидеон Аш удобно растянулся в тени эвкалипта на чудесном месте, где поток с десятифутовой высоты падал в маленький бассейн. Он встал, услышав стук копыт, и увидел приближающихся к нему трех всадников. Ибрагим спрыгнул с лошади, тяжело дыша и тряся перед ним кулаками.

— Я тебя предупреждаю! В этой долине у меня две тысячи вооруженных людей и еще десять тысяч Ваххаби, и они кинутся сюда мне на помощь. Если наш колодец не наполнится до того, как солнце станет высоко, эта долина пропитается еврейской кровью!

— Привет, Ибрагим, — сказал Гидеон. — Прошло три года с тех пор, как ты оказал мне гостеприимство в твоей деревне. Да, армия у тебя впечатляющая, но воды ты не получишь. Она принадлежит нам.

— Ты лживый еврей, и пердел я тебе в бороду!

— Твой большой благодетель, Фавзи Кабир-эфенди, продал нам права на воду из Аялонского ручья, когда откинул нам это болото. Но у Табы всегда будет достаточно воды, если она будет вести себя как следует.

— Лжец! Ты умрешь первым!

— Влезай на свою чудесную лошадь и скачи в Лидду, хаджи Ибрагим. Все это записано в земельной конторе.

Ибрагим был поражен до немоты. Обычно, будучи возбужден, он сыпал громкими словами и проклятьями, чтобы успокоиться. Он стал подыскивать подходящие слова, чтобы скрыть свое замешательство, а ум его метался. Он понимал, что если действительно права на воду у евреев, то ему придется отдать едва не ставшего насильником Хани, чтобы наполнить деревенский колодец!

Внезапно Гидеон издал короткую команду, чтобы телохранители Ибрагима вышли.

— И ты тоже уходи, — сказал Гидеон, — встреча окончена.

Еврей поймал его в ловушку. У него не было выбора. Он подавил свою ярость, зная, что следующий миг может стать решающим. И он знал, что Гидеон не из тех, кто станет запугивать: надо менять курс. Жестом и несколькими словами он приказал своим людям удалиться.

— Пожалуйста, — Гидеон указал на пару больших плоских камней, подходящих для сидения. — Я часто прихожу сюда, как ты поднимаешься на свой холм. Нам много о чем есть поговорить. Позволишь себе чуточку вина?

Ибрагим оглянулся, как будто за ним шпионили. Ему, как мусульманину, запрещено пить вино.

— Сначала поговорим, — сказал он.

Гидеон присел на один из камней.

— Кто на один день тебя старше, тот на один день хитрее. Кабир-эфенди вел с тобой нечестную игру, — сказал еврей.

Ибрагим подавил желание остановить Гидеона — ведь нельзя позволить еврею плохо говорить о брате-мусульманине. В глубине души он понимал, что Фавзи Кабир предал его, продав евреям права на воду. Он сделал это, чтобы заставить Табу бороться против Иерусалимского муфтия. Как же это обойти? Неужели евреи не сжалятся? Прежде чем я съем его на обед, он может съесть меня на завтрак.

— Мне нужен Хани, — сказал Гидеон.

— Он был на своем собственном поле, а на него напала дюжина ваших людей, — автоматически произнес Ибрагим.

Гидеон ответил обезоруживающей улыбкой, той же самой пренебрежительной улыбкой, как три года назад.

— Если так, правосудие пойдет своим ходом. Он получит справедливый суд.

— Нет. Вся эта история — ваша выдумка, чтобы оправдать то, что вы нас оставили без воды.

— У тебя два выбора, — сказал Гидеон, игнорируя слова Ибрагима. — Я знаю, что Хани прячется у Ваххаби. Я сорок дней и ночей ел в палатке шейха Аззиза. Мы с ним братья. Или Хани вернут и он пойдет под суд, или мои друзья среди Ваххаби проследят за тем, чтобы его выгнали в пустыню.

Еврей заманил Ибрагима в слабую позицию. Он знал, что Гидеон знает, что он никогда не сможет согласиться вернуть Хани, чтобы отдать его под суд. Так Ибрагим потеряет лицо перед своими людьми. Будет гораздо лучше позволить бедуинским друзьям Гидеона позаботиться о нем. Ему придется разделить с Гидеоном тайну. Он будет обязан еврею. Пока евреи владеют его водой, он у них в двойном долгу. Ты можешь пройти перед врагом, когда ты голоден, но не когда ты гол…

— Черт с ним, с Хани, — сказал Ибрагим. — Пусть грифы гложут его кости.

— Ваххаби получат письмо сегодня вечером, — сказал Гидеон.

— Никто не должен знать, — произнес Ибрагим.

— Пустыня все скроет, — ответил Гидеон.

— Вы не можете воспользоваться тем, что Кабир нас обманул, — взмолился Ибрагим. — Ведь мы в Табе больше тысячи лет. — Он преувеличил на несколько столетий.

— За вашу воду надо платить, — твердо сказал Гидеон.

— Но мы же очень, очень бедны.

— Насколько я понимаю, ты лично вполне разбогател.

— Я на шантаж не поддамся, — сказал Ибрагим, и его доблесть медленно выступила из пор.

— Если ты не нашел способа выбить воду из скалы, пакуй свои вещи.

— Назови свою цену! — прошептал Ибрагим, и страх овладел им.

— Мир.

— Мир?

— Мир.

— И все?

— Все. Вентиль, который направляет воду в Табу, останется открытым до тех пор, пока вы не делаете набегов на наши поля, не стреляете в нас и никогда больше не прикоснетесь ни к одному из моих людей.

Доблесть Ибрагима быстро вернулась к нему.

— Что ты мне дашь, если я приму твои требования?

— Ту самую воду.

— Мне нужна бумага, чтобы всем ее показать. Дай мне бумагу, и я согласен.

— Мы уже легализовали ваши права. Они в папке в земельной конторе. Ваша вода зависит от того, будете ли вы выполнять соглашение. Что-нибудь не так?

— Я понял, — капитулировал Ибрагим. Он почувствовал такое облегчение, что пожал Гидеону руку, как при заключении сделки. — Как мы узнаем, что там достаточно воды? В жаркие месяцы поток иссякает, а мы видим, что вы сооружаете одну из этих огромных водонапорных башен.

— Мы два года обмеряли ручей. Для нынешних нужд его достаточно. Однако мы вскрываем новые площади и хотим попробовать дождевание. Под террасами мы построим плотину и резервуар. Вместе с зимними потоками будет достаточно воды — для мирных соседей — на это столетие.

Плотина! Резервуар! Удивительно. До чего изобретательны евреи!

— Раз уж ты здесь… Ваши пастухи сломали ограду на вашем южном пастбище, где оно граничит с нашими северными полями. А ваши козы все рушат. Они своими копытами копают землю в поисках воды и уничтожают хрупкие насаждения.

Ибрагим старался не быть агрессивным…

— Но эти козы жили здесь тысячи лет.

— Козы — да, но земля — нет, — сказал Гидеон. — Я заметил, что ты осушал болото, и как я понимаю, это твоя личная земля. Если хочешь получить высокую прибыль, то я предлагаю тебе избавиться от коз и попробовать заняться тем скотом, который мы здесь завели.

Ибрагим решительно встал.

— Пойми, Гидеон Аш. Я заключил с тобой сделку, потому что у меня нет выбора. Нам ничего не надо, кроме нашей доли воды, которую у нас украли. Нам не надо вашего скота, ваших машин, вашей медицины. Вы обманываете себя, если в самом деле полагаете, что это страна молока и меда, как шпионы Моисея обманывали его. Ханаан всегда был пылью. Древние евреи из-за засухи бежали из Ханаана в Египет.

— Кое-чему мы, может быть, научились за последние три тысячелетия, — сказал Гидеон, — и может быть, настало и для вас время начать учиться.

— А может быть, вы научитесь тому, что то, чему Пророк повелел быть пылью, так и будет пылью. Подожди, пока не останется воды. Подожди, пока не придут землетрясения. Подожди, когда ваша медицина не сможет излечивать Божью кару. Подожди, пока солнце не взломает скалы. Они сломят и ваш дух тоже.

— Может быть, и Аллаху нужно немножко помочь, — ответил Гидеон. — Настала вам пора перестать перебирать кости мертвой земли.

— Дурак ты, Гидеон Аш.

— Мы собираемся быть соседями надолго, хаджи Ибрагим. Я надеялся, что ты желаешь лучшего для своего народа.

— Не от вас, — ответил Ибрагим и сел на лошадь.

— Надо нам встретиться. Нужно потолковать о таких вещах, как ограда и чума. Это касается нас обоих, — сказал Гидеон.

— Как я могу встречаться, если вы мухтаром выбрали бабу?

— Мы выбираем своих лидеров. Наши лидеры не выбирают нас, — сказал Гидеон.

— Совсем плохой порядок. Никогда не будет действовать, — сказал Ибрагим. — Я встречусь, но только с тобой и только на моем холме.

— Разок на холме. А разок здесь у ручья, — ответил Гидеон.

Отъехав, Ибрагим удивился, что больше сердился на еврея, чем на Кабир-эфенди. От Кабира штучки такого рода были ожидаемы и понятны. Но милости от евреев? Никогда!

Ибрагим прискакал к перепуганному собранию у кафе. Он спокойно уселся за свой столик, пока Фарук подобострастно ставил перед ним финджан с кофе. Не спеша налил его и отхлебнул, изучая полные страха, обращенные к нему глаза.

— Эфенди продал нашу воду евреям, — сказал он. Он поднял руку, предупреждая массовую истерику. — Но я велел еврею наполнить наш колодец не позднее, чем поднимется солнце, иначе и пятьдесят английских кораблей не спасут его осла.

— Вот это да!

— Еврей дал письмо. Я дал ему выбрать: выдергивать ему волосы из бороды по одному или сразу горстью.

— Это война?

— Нет. Он умолял о мире. Я его пожалел!

— Хаджи Ибрагим! — послышался чей-то голос. — Вода наполняет колодец!

Раздались радостные крики и свист.

— Великий хаджи Ибрагим!

Отец Хани протолкался к столу.

— Мой сын, Ибрагим. Что насчет Хани?

— А, да. Я ему сказал, что такой отличный парень, как Хани, не мог такого сделать. Он просто навещает родственников. Еврей согласился, чтобы было тихо с этим, и через некоторое время Хани сможет потихоньку вернуться в Табу.

— Да благословит Аллах каждый твой вдох и шаг, хаджи Ибрагим.

После вечерней молитвы Ибрагим ушел на холм. Больше он не мог смотреть на этот киббуц Шемеш со всеми его деревьями. Проклятье… но ему понравился Гидеон Аш! Если бы только его сын Камаль оказался таким, как Гидеон… почему… почему… они вдвоем могли бы покорить всю Палестину.

Глава девятая

Осень 1929 года

Хаджи Амин аль-Хуссейни, муфтий Иерусалима, принял кафедру. Мечеть стояла на большой площади, Храмовой Горе Соломона и Ирода. При исламе она стала местом мечети Аль-Акса и Наскального Купола[3], где Мохаммед совершил свое легендарное вознесение к небесам. Ныне известная как Гарам эш-Шариф — «Самое благородное Святилище», она считалась третьим из самых священных мест во всем исламе.

— Преступные евреи хотят захватить Гарам эш-Шариф по сигналу бараньего рога, который прозвучит в Йом Киппур. Они хотят разрушить Наскальный Купол и эту мечеть и восстановить свой храм! — кричал муфтий.

— Смерть евреям! — отвечали прихожане.

— Священна ненависть к евреям! — крикнул муфтий.

— Смерть евреям! — скандировали они.

Толпа вылилась наружу, размахивая ножами, дубинками и пистолетами, спрятанными под одеждой. Кипя яростью после проповеди, толпа арабов бросилась в Еврейский квартал иерусалимского Старого Города, населенный беззащитными хасидами. Они ворвались в маленькую, величиной с комнату, синагогу, сожгли еврейские священные книги, разбили лавки, загадили свитки Торы, таскали за бороды, избивали дубинками и душили, и когда все было кончено, тридцать евреев были мертвы.

— Евреи разрушили мечеть Аль-Акса!

Молва катилась по Палестине от мечети к мечети, сопровождаемая грубо подделанными фотоснимками.

— Смерть евреям!

В священном городе Цфате в Галилее, где восточные еврейские ученые изучали мистические книги Каббалы, были убиты восемнадцать человек.

— Смерть евреям!

В Авраамовом городе Хевроне, где евреи и мусульмане вместе поклонялись могилам патриархов, месту захоронения Авраама и многих библейских персонажей, арабская толпа умертвила и кастрировала шестьдесят семь безоружных и беззащитных мужчин, женщин и детей.

В Яффо, Хайфе, Беер-Товье и Хулде нападения были организованными: арабы выбегали из мечетей, подогретые позорной ложью, что евреи захватили Гарам эш-Шариф. Используя кафедру, власть и положение муфтия, хаджи Амин аль-Хуссейни двигался через 1920-е годы, протягивая свои щупальца по всем уголкам Палестины. Он владел огромной земельной собственностью, которая по феодальной традиции отдавалась в аренду. Муфтий владел бедными и неграмотными поселками с доведенными до отчаяния рабами, которыми он легко манипулировал и в стенах мечети возбуждал до религиозного неистовства.

Еврейское агентство процветало, а муфтий заблокировал создание Арабского агентства, ведь оно заставило бы его сотрудничать с соперничающими кланами и приглушило бы его личные амбиции. Из-за этого в арабской общине сохранилась обнищавшая и неэффективная система здравоохранения и образования без перспектив прогресса в будущем.

Муфтий маневрировал. Жизнь арабов была полностью сосредоточена на мусульманской религии. Высший мусульманский совет был главным органом, контролирующим религиозные фонды и суды, мечети, деньги для сирот и на образование. Хаджи Амин аль-Хуссейни захватил председательство в Совете; в добавление к его титулу муфтия, это давало ему власть над арабской общиной.

Как председатель Высшего мусульманского совета, он распоряжался крупными фондами, не будучи обязан публично за них отчитываться. Он также контролировал назначения проповедников, церковных служащих, учителей и судей. Власть муфтия простиралась так широко, что он без лишней скромности добавил к своему титулу слово «Великий»: Великий муфтий Иерусалима. Когда он дал волю своим оборванным легионам в откровенной игре за овладение абсолютной властью, мир был нарушен на десятилетия.

Несмотря на великую резню в незащищенных еврейских священных городах, муфтий мало что получил от этого. Он ударил по карманам отдельных набожных ученых и рабби и соперничающих арабских кланов. Однако фермерские поселки евреев погромщики обходили — на них просто трудно было нападать.

Муфтий попытался, но ничего у него не вышло и в Аялонской Долине с еврейскими киббуцами. Гидеон Аш, командир Хаганы, тайно вооружил и обучил всех мужчин и женщин боеспособного возраста. Во время погромов 1929 года его территория оставалась в покое. Своим относительным спокойствием Аялон в значительной мере был обязан мухтару Табы, приказавшему своим людям не дать вовлечь себя в «священную войну» муфтия.

Шемеш и Таба не сотрудничали и не координировали вопросы обороны, но всегда находились текущие дела, нуждавшиеся в обсуждении, и первоначальная холодность отношений в основном прошла.

Хаджи Ибрагим никогда не появлялся в самом киббуце. Когда нужно было повидаться с Гидеоном, он въезжал в ворота и ехал через поля к месту их встреч у ручья. А Гидеон посещал его на холме, но никогда не заходил в дом к мухтару. Время, которое они проводили вместе, казалось им обоим отдохновением от бремени своих обязанностей. Хаджи Ибрагима неизменно обезоруживало спокойствие еврея, в котором, однако, он чувствовал наполовину бедуина. Он уважал Гидеона. Уважал за то, как он обращался с лошадью и говорил по-арабски, за справедливость, не свойственную ему самому. Больше всего в беседах с Гидеоном он любил совсем новое в его жизни — он мог говорить другому о своих собственных тайных мыслях. Хаджи Ибрагим был замкнутым человеком, происходившим из народа, которого условия существования долгое время вынуждали никогда не говорить о своих чувствах. Его положение было еще более одиноким, ведь мухтар обязан никому не позволять знать о своих мыслях. Молчание было правилом жизни. Высказывания, даже другу или родственнику, всегда основывались на том, каких слов от него ждали. Никто не говорил о личных переживаниях, тайных устремлениях, страхах.

С Гидеоном было по-другому. Это не так уж походило на разговор с евреем. Это было больше похоже на разговор с текущим потоком, с шевелящимися от ветра листьями дерева или с животным в поле, когда развязываешь язык и позволяешь себе не следить за каждым своим словом. Это было чудесно. Они с Гидеоном могли громко спорить и оскорблять друг друга, и знали, что это не возмущает другого. Когда Гидеона долго не было, Ибрагим выдумывал повод, чтобы отправить посыльного в Шемеш с просьбой о срочной встрече.

Над ручьем медленно уходил день. Хаджи Ибрагим отхлебнул вина, поставил бутылку обратно в воду для охлаждения, открыл жестянку и развернул маленькую палочку гашиша.

— Мне чуть-чуть, — сказал Гидеон. — Мне еще предстоит спорить с бюрократами.

— Почему евреи не употребляют гашиш?

— Не знаю.

— Мы пытаемся его продавать… но… никто не покупает. Тебе же нравится. Они знают, что тебе нравится?

— Не совсем. По крайней мере, они не хотят этому верить. Они принимают, как факт, что я существо пустынное. Они терпят мое бедуинство, — сказал Гидеон.

Гидеон глубоко затянулся из маленькой трубки, издал «а-а-а» и лег навзничь на землю.

— Нам есть чем гордиться. Во время погромов в долине сохранялся мир.

— Разве есть выбор? — сказал Ибрагим. — Твоя рука лежит на нашем водяном вентиле.

— А допустим, что не было бы этого соглашения о воде. Ты бы поощрял своих к мятежу?

— Летняя жара моих людей измочаливает. Их тревожит осенняя уборка урожая. Они истощены. Они загнаны. Они должны взорваться. Ничто так не направляет недовольство, как ислам. В этой части мира ненависть священна. И она вечна. Если они воспламенятся, то я всего лишь мухтар. Видишь, Гидеон, вот почему вы себя обманываете. Вы не знаете, как с нами иметь дело. Годами и десятилетиями мы можем быть вроде бы в мире с вами, но всегда где-то на задворках нашего сознания тлеет надежда на отмщение. На самом деле ни один спор не решается в нашем мире. А евреи дают нам повод продолжать войну.

— Разве мы, имея дело с арабами, думаем так же, как сами арабы? — задумчиво сказал Гидеон.

— В том-то и дело. Вы не умеете думать по-арабски. Ты лично — может быть. Но не твой народ. Вот тебе пример. В нашем соглашении о воде есть пункт, о котором мы не просили. Он гласит, что действие соглашения может быть прекращено только в том случае, если доказано, что кто-нибудь из Табы совершил преступление против вас.

— Но допустим, что это сделал кто-то из людей муфтия. Может ли это быть поводом отключить вашу воду? Мы не допускаем, что всю деревню можно наказывать за то, чего вы не совершали.

— Ага! — сказал Ибрагим. — Это как раз и доказывает, что вы слабы, это и приведет вас к гибели. Вы помешаны на том, чтобы распространить на нас ваше милосердие, чего вы никогда не получите в ответ.

— Евреи просили о милосердии миллионы раз в сотнях стран. Как мы можем теперь отказывать в милосердии тем, кто просит нас об этом?

— Потому что это не страна милосердия. Великодушию нет своей доли в нашем мире. Рано или поздно вам придется заняться политическими играми, заключать союзы, тайные соглашения, вооружать одно племя против другого. Вы все больше начнете думать так же, как и мы. Здесь не действуют еврейские идеалы. Вы, евреи, пришли и расстроили тот порядок, который мы создали в пустыне. Может быть, базар кажется вам беспорядком, но нам он подходит. Может быть, ислам кажется вам фанатичным, но он дает нам средство переносить жестокость жизни и подготовиться к лучшей жизни после нее.

— Не надо, чтобы земная жизнь при исламе не имела бы никакого смысла, а вы жили бы лишь в ожидании, когда умрете. Может ли так быть, хаджи Ибрагим, чтобы ислам для вас был оправданием ваших неудач, оправданием того, что вы спокойно принимаете тиранию, оправданием того, что не пытаетесь потом и смекалкой сделать из этой земли что-нибудь путное.

— Послушай, Гидеон. Что произойдет, когда мой бедный народ научится читать и писать? Они станут желать того, что для них невозможно. Все деньги, что вам нужны, вы получаете от мирового еврейства. А что даст нам Фавзи Кабир без того, чтобы отхватить выгоду для себя? Нет, Гидеон, нет. Евреи разрушают тот образ жизни, к которому мы приспособлены. Разве ты не понимаешь… всякий раз, как здесь появляется посторонний, он приносит с собой то, с чем мы не можем справиться.

— В том-то и дело, Ибрагим. Ислам больше не может прятаться от всего мира. Раз евреи здесь, мы можем дать вам окно в мир, чего вам не избежать.

Ибрагим покачал головой.

— У нас всегда возникали неприятности, когда приходили сюда посторонние и говорили, как нам жить. Сначала крестоносцы, потом турки, англичане, французы… и все нам говорили, что в нашей жизни ничего хорошего нет и надо ее переменить.

— В одном ты не прав. Евреи принадлежат этой стране. Мы потомки одного отца. Оба мы — сыновья Авраама. В доме нашего отца должно быть место и для нас. Одна маленькая комната — вот и все, чего мы просим.

— Посмотри на цвет своих глаз, Гидеон. Ты чужой и из чужого места.

— В Палестине всегда были евреи и арабы, и всегда будут. Наши голубые глаза мы получили, пока странствовали по враждебному миру, и некоторым из нас надо вернуться сюда.

— А с нас требуют платить за преступления, которые совершили против вас христиане, — сказал Ибрагим.

— Платить? Но это не ваша земля, Ибрагим. Нам она была дана давным-давно. Вы никогда не дрались за нее, не трудились ради нее, даже не называли ее своим именем.

— Вы пытаетесь создать Палестину своего воображения. Вы толкаете нас в мир, которого мы не знаем. Нам нужно то, что мы понимаем, с чем можем соперничать. Вы нас сбиваете с толку, — сказал Ибрагим.

— Почему бы вам не сделать маленькое начало, скажем, отправить кого-нибудь из ваших детей в нашу клинику? Не должны же они умирать из-за желудочных или сердечных болезней или становиться на всю жизнь слепыми из-за трахомы.

Впервые Ибрагим почувствовал раздражение и желание поскорее окончить встречу.

— Такова воля Аллаха, чтобы среди нас не было слабых.

Он подошел к своей лошади, щипавшей траву, и взял поводья. Гидеон встал и вздохнул.

— У нас в киббуце новый сильный генератор…

— Нет, — прервал его Ибрагим, — нам не надо вашего электричества.

— Я всего лишь имел в виду бросить единственный провод к вашему кафе. Тогда можно было бы поставить радио.

— Ох, Гидеон, знаешь ты, как меня соблазнить. Радио… ты хорошо знаешь, что оно сделало бы меня в глазах людей лишь чуточку не таким великим, чем пророк.

«Радио, — подумал Ибрагим. — Гидеон медленно, но упорно строил список благодеяний. Наверняка он их осуществит. Так устроен мир… но радио!»

— Принимаю, — сказал Ибрагим.

— Еще одно. На следующей неделе после субботы я беру себе жену. Ты придешь со своими мухтарами и шейхами? — спросил Гидеон.

Ибрагим вскочил в седло. Он покачал головой.

— Нет, это нехорошо. Мои люди увидят, как мужчины и женщины вместе танцуют, вместе едят. Это нехорошо.

Они поскакали галопом к воротам киббуца. Часовой узнал их и открыл ворота.

Ибрагим проехал и обернулся.

— А я приду, — крикнул он, — потому что ты мой друг.

Глава десятая

1931 год

В традициях аристократических и богатых купеческих семей в Германии было посылать третьего или четвертого сына за границу. Крупные, богатые, влиятельные немецкие поселения имелись везде. Немцы были особенно заметны в Центральной и Южной Америке.

В Палестине влиятельное немецкое присутствие началось с Тевтонского ордена, который сражался в рядах крестоносцев. В середине XIX столетия различные группы переполненного Старого Города начали свое соседство за городскими стенами.

Первыми были евреи, строившие свои кварталы как укрепления для защиты от мародеров-бедуинов. Сообщавшиеся между собой жилые помещения образовывали внешнюю стену с зарешеченными окнами. Войти можно было только через железные ворота, которые с заходом солнца запирались. Вокруг центрального внутреннего двора строились синагога, школа, больница и общественные пекарни.

Немцы распространились за пределы Старого Города, чтобы построить приют для сирийских сирот. За ним последовали больница для прокаженных и школа для арабских девочек.

В 1878 году немецкие храмовники (тамплиеры), члены сомнительной секты[4], основали немецкую колонию к юго-западу от Старого Города. В отличие от крепостей еврейских кварталов, немецкая колония состояла из красивых домиков на одну семью и широких улиц, обсаженных деревьями.

На главном гребне, там, где Масличная гора сходится с горой Скопус, немцы построили межевой комплекс — больницу Августы-Виктории. В Старом Городе, на земле, приобретенной вблизи Святой гробницы, Голгофы и Могилы Иисуса, была возведена немецкая лютеранская церковь Христа Спасителя. Немецкое присутствие в Иерусалиме было подчеркнуто визитом кайзера Вильгельма в конце столетия, прошедшем в обстановке ослепительной роскоши. Кайзер торжественно открыл землю, купленную немецкими католиками для будущего бенедиктинского аббатства на том месте на горе Сион, где, как гласит легенда, скончалась Мария.

Влияние немцев достигло вершины перед и во время Первой мировой войны, в которой они были союзниками турок. Комплекс Августы-Виктории они сделали своей штаб-квартирой, и город был наводнен немецкими военными и инженерами, прибывшими строить турецкую оборону.

В течение нескольких поколений предки графа Людвига фон Бокмана, продолжая традиционное германское присутствие, посылали младших сыновей в Иерусалим. Молодой Густав Бокман, офицер-подводник, остался в живых в Первой мировой войне, а после нее взял на себя семейные дела в Иерусалиме. Он поселился на вилле с садом, одном из самых красивых домов в немецкой колонии. В середине 1920-х гг. германская разведка вышла на Бокмана, чтобы создать небольшое подразделение для прикрытия шпионажа за британским мандатом и координации с прогерманскими элементами в соседних арабских странах. Используя в качестве прикрытия разного рода импортно-экспортные компании и Немецкий банк, Бокман показал себя знатоком в этом деле. Внешне Бокман выглядел респектабельным бизнесменом и опорой религиозной общины храмовников.

Когда в начале 1930-х Адольф Гитлер захватил власть, Бокман с легкостью примкнул к нацистам. В первый же год воцарения Гитлера стало ясно, что в Германии идет полным ходом тотальное притеснение евреев. К 1934–1935 гг. тысячи евреев оставили родину. И многие направились в Палестину.

Новая волна иммиграции вызвала яростную реакцию со стороны арабов, которыми снова верховодил иерусалимский муфтий. Хаджи Амин аль-Хуссейни, осужденный за устройство погромов и резни в 1929 г., был выпущен на свободу и новое десятилетие встретил восходящей звездой исламского мира. Организовав в Иерусалиме показную мусульманскую конференцию, он съездил в Индию, Иран и Афганистан, повсюду проповедуя ненависть к евреям.

Раз англичане проявили к нему деликатность, то муфтий теперь стал открыто их поносить. И находил поддержку везде, где были сильны антибританские настроения.

По всему арабскому миру вожди быстро подхватывали разраставшийся хор антисионистской и антибританской черни. В пределах Палестины почти каждая кафедра почти в любой мечети заняла антиеврейскую позицию.

Все это было музыкой для ушей Густава Бокмана. Все, что против евреев, было теперь частью нового порядка нацистской Германии. Все, что могло создать проблемы для англичан, соответствовало германским амбициям. Бокман аккуратно подружился с муфтием и обхаживал его как друга, борющегося с общим врагом.

Для муфтия главным источником денег был контроль над Канцелярией Вакф[5], распоряжавшейся религиозными фондами. Ни одна новая мечеть не носила имя муфтия на своем краеугольном камне, но казна Вакф становилась худосочной из-за незаконных закупок оружия и трат на личную роскошь. Коалиция «умеренных» арабских семей выступила против муфтия и потребовала отчета о расходах. Хаджи Амину аль-Хуссейни становилось ясно, что нужен банкир и союзник со стороны, снабжающий оружием. Его должна была дать немецкая колония в Иерусалиме.

В конце 1935 г. Густава Бокмана вызвали на тайное совещание в Берлине, чтобы помочь определить позицию Германии в арабском мире и сформулировать долговременные планы по подрыву стран, находившихся под британским и французским контролем. Бокман отбыл из Палестины, выдвигая возвышающуюся в мусульманском мире фигуру Великого муфтия Иерусалима. Из Берлина он вернулся с торжеством. Вилла муфтия находилась на северной дороге из города по направлению к Рамалле. Бокман был сухим немцем; редкую улыбку на его лице трудно было вызвать. И все же она там была, когда его, оглядывающего сад, препроводили на великолепную веранду муфтия. Они обменялись любезностями и принялись за отчет.

— Ваше преосвященство, — начал Бокман, — встреча имела выдающийся успех. Присутствовал сам фюрер. Мне было дано неограниченное время для беседы с ним.

Хаджи Амин любезно кивнул.

— Теперь мы понимаем, — продолжал Бокман, — что у Германии хорошая поддержка во всем арабском мире. У нас друзья с отличным положением в Дамаске и Багдаде, мы проложили дорожки и в египетский офицерский корпус.

«Симпатии к нацистам — дело хорошее, — подумал хаджи Амин, — но любой другой прогерманский араб может стать моим потенциальным соперником».

Он продолжал слушать, почти не делая замечаний.

— Позвольте заверить вас, что ни один арабский лидер не улавливает с такой внимательностью творческую фантазию Гитлера, как вы. Он в высшей степени под впечатлением вашей непрерывной войны с евреями. Он также ясно понимает вашу уникальную ценность как мусульманского религиозного лидера.

— Не могли бы вы быть более конкретным относительно намерений Германии в данной конкретной ситуации? — спросил муфтий.

Бокман прокашлялся для длинной тирады.

— Нацисты у власти лишь несколько кратких лет, но результаты поразительны. В стране новый дух, чувство национального единства сменило унижение мировой войны. В следующие несколько лет Гитлер наверняка объединит немецкие меньшинства в Европе… в Австрии… Польше… Чехословакии. Все немцы будут под одним нацистским знаменем. Есть весьма сильное ощущение, что французы и англичане… как бы вам сказать… слишком скромны, слишком упадочны, чтобы остановить немецкое продвижение на европейском континенте. В пределах десятилетия наверняка установится германское присутствие на Ближнем Востоке.

— Военным путем?

— Я бы так предполагал. Короткая война. Вы в завидном положении — вступите в нее с самого начала, чтобы подкрепить ваши требования.

— В предположении, что Германия здесь доминирует или представляет влиятельную силу, — сказал муфтий.

— Разве может быть иначе? — в голосе Бокмана послышалось удивление.

— Как, вы полагаете, будут развиваться события в Палестине?

— Акт первый, — сказал Бокман. — Британский мандат еле жив. Тщательно оркестрованное выступление арабов под вашим руководством может с ним покончить. Акт второй. После ухода англичан евреи останутся голыми. С вашими проверенными способностями вы сможете объединить мусульманский мир против них и выгнать их, искоренить. Акт третий. Благодарный Гитлер поддержит ваши претензии на лидерство в арабском мире.

Это было как пьянящий напиток. Чтобы откликнуться на немецкий призыв, ему что, надо будет продать английского тирана немецкому тирану? Нет, ему есть за что ухватиться. Независимо от того, что в конце концов делал Гитлер с организованными религиями, он поступил бы в высшей степени неумно, если бы совал нос в ислам. Как мост для Гитлера в исламский мир, Великий муфтий Иерусалима имел бы неограниченную власть.

— Согласно традиции, — сказал хаджи Амин, — Палестина включает также восточный берег реки Иордан, так называемый эмират Трансиорданию. Нужно считать, что мы составляем также часть и долю Сирийской провинции.

Бокман склонил голову в полупоклоне.

— Берлин смотрит благосклонно на вашу интерпретацию старых границ Турции.

— Дорогой Густав, — сказал муфтий. — Это в точности то, что англичане говорили шарифу Хусейну, чтобы настроить его против турок. Хусейн умер в изгнании.

Бокман выпрямился.

— Вы сравниваете слова Адольфа Гитлера и британского министерства колоний? Мы выполняем наши обещания друзьям. — Он откашлялся, на этот раз чопорно. — Я уполномочен пригласить вас в Берлин. Тайно, разумеется. Будет заключено соглашение, поддерживающее ваши претензии.

Хаджи Амин встал, соединил руки сзади и подошел к углу веранды, откуда мог посмотреть за впадину Мертвого моря на холмы Трансиордании.

— Абдалла, — сказал он, — имеет там Арабский легион, обученный англичанами, вооруженный англичанами и под командованием английских офицеров. Вы уверены, что англичане не используют его вслед за еще одним восстанием арабов в Палестине?

— Нам кажется, что мы сможем организовать мнение арабов и помочь его прямому изъявлению, чтобы оказать беспрецедентное давление на англичан. Абдалле ни в коем случае не будет позволено перейти реку Иордан.

— А я не столь уверен. Абдалла очень претенциозен.

— В худшем случае, ваше преосвященство, это риск, на который стоит пойти.

— Позвольте мне написать ваш сценарий заново, — сказал муфтий. — Британский мандат так скоро не потерпит крах. Они устали, но не мертвы. Они никогда не отдадут Синай и Суэцкий канал, если только не будет германского вторжения. Если я призову к восстанию и потерплю неудачу прежде чем Германия вступит в войну… Разве на такой риск стоит идти? Прежде чем принять участие даже в вашем первом акте, я должен избавиться от коалиции арабских семей против меня здесь, в Палестине. Густав, у меня нет ресурсов.

Бокман уселся на широкие перила возле хаджи Амина. Он снова улыбнулся.

— Из Берлина я вернулся не с пустыми руками.

Муфтий скрыл свою радость, и разговор продолжался голова к голове, как будто они опасались подслушивания.

— Я достаточно глубоко вник в ваши проблемы. Я дал разъяснение о крупных затратах, необходимых для вашего непрерывного противостояния евреям и англичанам.

Это было то, что так хотел услышать муфтий!

— Мы готовы покрыть любые… скажем… неосторожности в фондах Вакф. — Хаджи Амин кивнул, и Бокман быстро продолжил. — Мы изучили беспорядки 1929 года. На этот раз у вас будут средства, и торговцы доставят сюда несколько тысяч винтовок и миллионы боеприпасов, а также взрывчатку, гранаты, автоматическое оружие, минометы.

Последовал отчетливо одобрительный взгляд хаджи Амина.

— Продолжайте, пожалуйста, — сказал он.

— Такие ключевые деревни, как Таба, и дорога, которую она контролирует, на сей раз не устоят, — сказал Бокман. — У вас будут также средства для уничтожающего нападения непосредственно на еврейское поселение.

Стало слышно, как над чашками с кофе жужжит одинокая муха.

— При всем должном уважении, ваше преосвященство, вы — святой человек. А ситуация требует участия первоклассного военного командира, способного набрать сильный отряд добровольцев из разных арабских стран.

— Каукджи, — сейчас же сказал хаджи Амин.

— Каукджи, — согласился Бокман.

Муфтию это не нравилось. Каукджи был офицером в турецкой армии во время войны и заслужил Железный крест. С тех пор он подвизался в качестве наемника. Он участвовал в неудавшемся восстании против французов в Сирии и бежал оттуда. Он то появлялся в Саудовской Аравии как советник разведки, то в Ираке — в военном училище. Германские агенты в Ираке несомненно купили Каукджи. Он бегло говорил по-немецки, у него была жена-немка и Железный крест. У него были друзья при берлинском дворе. Хаджи Амин его лично недолюбливал; он был слишком честолюбив. Он воображал себя германским фельдмаршалом в персональной форме и с маршальским жезлом.

Но Каукджи делал карьеру, и хаджи Амин отдавал себе в этом отчет. Так называемая коалиция умеренных палестинских арабов уже связалась с Каукджи. В Багдаде Фавзи Кабир-эфенди, враг муфтия, устроил тайную встречу. Кабир представлял в Палестине многих бизнесменов и инвесторов, от которых хаджи Амин хотел бы избавиться. Муфтий знал также, что Кабир сделал тайные инвестиции в еврейские предприятия и хотел, чтобы Палестина сохранила многое из еврейской общины. Если он, хаджи Амин, не согласится на Каукджи, то его наверняка получит Кабир со своей компанией.

— Если я соглашусь на Каукджи… — сказал хаджи Амин.

— Вы должны согласиться на Каукджи, — ответил герр Бокман.

— Вижу, все было тщательно продумано.

— Да.

— Я соглашусь только на встречу с Каукджи, — сказал муфтий. — Он должен получать приказы от меня. Впредь следует это ясно понимать.

— Ну конечно же, ваше преосвященство. И вот еще что. Мы хотели бы, чтобы вы начали посылать ваших ребят в Германию для обучения. Нужно не только обучение военному и диверсионному делу, но ваши люди должны научиться управленческому делу, чтобы быть способными занять ключевые позиции.

— Вы хотите сказать, что мы не способны управлять собой?

— Мы лишь хотим помочь вам в том, где можем быть полезны.

Стало совершенно ясно, что цена немецкой помощи будет высокой, чертовски высокой.

— Мы чувствуем также, — закончил Бокман, — что пропаганда имеет большую новую ценность. Она может быть в высшей степени полезным инструментом против евреев, и мы создаем новую технику.

— Что-нибудь еще? — спросил хаджи Амин.

Бокман развел руки в знак того, что доставил все послания.

— Не было бы ужасно умным продолжить встречу под открытым небом. — Он повернулся к двери. — Между прочим. Контрабанда оружия в Иерусалим — дело нехитрое, но мы озабочены тем, где его прятать.

— Крестоносцы использовали мечеть Аль-Акса в качестве части своей штаб-квартиры, — сказал хаджи Амин. — Там есть большие подземелья, где они держали своих лошадей. Их неверно описывали как конюшни Соломона. Оружие будет там в безопасности.

— Это изобретательно, но ведь англичане вскоре узнают.

— Мой дорогой Густав Бокман, англичане никогда не осквернят святого места мусульман.

Под конец они немного посмеялись вместе, и немец удалился.

Глава одиннадцатая

Яффо — 19 апреля 1936 года

Между старым арабским портовым городом и новым еврейским Тель-Авивом находился пустырь с лачугами, населенными забитыми восточными евреями и арабами, — чистилище смешанных браков.

Посреди вечерней молитвы агенты муфтия по сигналу ворвались в мечети Яффо, вопя, что в Тель-Авиве евреи убивают арабов. Момент был выбран превосходно: во всех мечетях города клевета оказалась в одно и то же время. Тот короткий запальный шнур, что носит в себе каждый араб, был подожжен без всяких затруднений. Разъяренные толпы высыпали на улицы. Активисты муфтия уже ждали их, зазывая монотонным пением, и повели на ничейную землю между городами. Взбесившаяся стая бросилась в несчастные кварталы восточных евреев, убила девять человек и тяжело ранила множество других. За несколько часов эта раскаленная вечной ненавистью чернь разожгла пожар, охвативший всю Палестину.

Днем позже хаджи Амин аль-Хуссейни объявил об образовании Высшего арабского комитета, во главе с самим собой, для руководства всеобщей забастовкой по всей стране.

Первое «коммюнике» Высшего комитета содержало сообщение о назначении бандита Каукджи главнокомандующим палестинским восстанием. Он сразу же был уполномочен набрать за пределами страны армию для исполнения святого дела.

Фонды Вакф были истощены излишествами муфтия, и хаджи Амин рассчитывал на скорую германскую финансовую помощь. Собственный бюджет герра Бокмана был растрачен на подпольные закупки оружия. А деньги были нужны сейчас же — для оплаты наемников Каукджи. Хаджи Амин разослал специальные группы по богатым арабским семьям, чтобы вырвать «взносы» для «Забастовочного фонда бедствующей Палестины». Первым отказался известный торговец зерном из Хайфы. Он, оба его сына и четыре телохранителя были убиты во время молитвы в семейной мечети.

В сельской местности шайки муфтия запустили свои когти в самые слабые и отдаленные арабские деревни. Террористы муфтия присвоили себе, притянув за уши, титул моджахедов — Божьих Воинов. Для «дела» они отбирали все, от съестных припасов до личной собственности. От деревень муфтий требовал людей для пополнения своих отрядов. Многих просто забирали с поля и вооружали. Они подстреливали английские транспорты на дорогах, перерезали линии энергоснабжения, устраивали засады, подрывали мосты. Полдюжины мухтаров были убиты за отказ дать «добровольцев», и деревни одна за другой стали поддаваться террору.

Англичане довели численность своих войск до двадцати тысяч, но неуловимый противник быстро заставил их перейти к обороне. Англичане сосредоточились главным образом в больших полицейских казармах, названных по имени их автора фортами Тегарта. Это была та же самая тактика, что у крестоносцев, строивших свои мини-замки, и древних евреев с их укрепленными аванпостами на холмах на расстояниях видимости друг от друга. Днем англичане могли выходить, патрулировать местность и совершать рейды, а ночью вынуждены были запираться в тегартах, оставляя свободу действий муфтию.

По ночам восстание переходило в свирепые расправы, и англичанам пришлось начать массированные, но обременительные атаки на легко вооруженные арабские банды; однако они попросту растворялись на местности. Англичане налагали штрафы на пособничавших муфтию и даже разрушали целые мятежные деревни, но сдержать ярость арабов не могли.

За несколько месяцев добровольцы Каукджи просочились в Палестину, опустошая ее. Он набрал свирепое войско из религиозных фанатиков, уголовников, всякого рода авантюристов и заключенных, обещав им скорое освобождение за участие в «священной войне». Обладая свободой передвижения в ночное время, мятежники могли выбирать момент и место нападения, после чего исчезали. С каждой неделей банды мятежников становились все более дерзкими. Очередной тегарт-форт бывал окончательно опустошен, и англичане поняли, что попали в настоящую беду.

При одном из таких странных парадоксов, придававших мандату нереальный смысл, англичане обратились к Еврейскому агентству с просьбой о помощи со стороны Хаганы. Ведь Хагана не дала муфтию захватить ни одного еврейского городка или киббуца. Неписаные, но подразумеваемые области сотрудничества между англичанами и Хаганой расширились, изменив статус еврейской армии от полунелегального до полулегального.

Но и притом, что англичане и Хагана помогали друг другу в борьбе с арабскими бандитами, они с ожесточением боролись друг с другом в вопросах иммиграции. Среди европейских евреев росло отчаяние. Хагана вовсю продолжала незаконный их ввоз в Палестину, обходя британские квоты, введенные под давлением арабов. Сотни евреев приезжали под видом туристов или паломников и растворялись в киббуцах. Еще сотни приезжали по поддельным документам для фиктивных браков или воссоединения с несуществующими родственниками. Иные высаживались из утлых суденышек вблизи еврейских приморских поселений. Были и такие, что проделывали мучительный путь пешком из арабских стран и нелегально переходили границу. Еврей и англичанин пожимали друг другу правые руки и били друг друга левыми. Подобным же образом арабы находили симпатии у многих британских военных и гражданских лиц. Шла первостатейная ближневосточная неразбериха.

По мере того, как наглели мятежники, заинтересованный взгляд все чаще привлекала Аялонская Долина и дорога на Иерусалим. Хаджи Ибрагим отказался дать и людей, и взнос в забастовочный фонд. Случилось то, чего ждали.

Гассан, шейх одного из меньших кланов в Табе, был похищен, когда покидал дом своих родственников в Рамле. Он быстро сломался под пытками и согласился сотрудничать в устройстве западни для личной охраны хаджи Ибрагима.

Наживкой была выбрана белокурая шведка, приятельница одного из офицеров Каукджи. Она была из породы международных авантюристок, вынесенных, в конечном счете, на золотой берег возле Бейрута. Согласно легенде Гассана, он нашел девушку и нескольких ее подруг по пути в Каир; они занимались проституцией, чтобы заработать на дорогу.

Шестеро мужчин, половина охраны хаджи Ибрагима, приняли за чистую монету невероятное описание Гассана той ночи великолепия, которую он с ними провел. Гассан подговорил их оставить среди ночи свой пост и ускользнуть в Рамле.

Полногрудая молодая блондинка и в самом деле появилась в дверях указанного дома и пригласила их войти. На следующий день их нашли на площади в Табе с перерезанными глотками и с отрезанными и засунутыми в глотку половыми членами. Через пару дней остаток ополчения хаджи Ибрагима дезертировал и разбежался по своим деревням.

Неделю спустя мухтар одной из соседних деревень был найден на своем поле обезглавленным. Оборона Табы перешла к перепуганным неумелым крестьянам. Зная, что он занесен в смертные списки муфтия, хаджи Ибрагим все же отказался от мысли перейти шоссе и попросить помощи от Хаганы в киббуце Шемеш или от своего друга Гидеона Аша. Только личное мужество хаджи Ибрагима и ночные дежурства удерживали деревенских жителей от массового бегства.

Следующая неделя стала для Табы адом. Бандиты муфтия днем прятались глубоко в пещерах Баб-эль-Вада в полудюжине миль вверх по шоссе. Под покровом ночи они выходили и осторожно крались мимо тегарт-форта у Латруна к краю поля Табы. Моджахеды муфтия подкрадывались к своим жертвам, подстреливали одиноких стражей и выкрикивали ужасающие ругательства. Убегая со своих постов, деревенские бросали свои поля и припасы на разграбление.

К тому времени, когда из Латруна прибывал британский патруль, бандиты ускользали обратно в дебри Иудейских холмов. Эта пересеченная местность сбивала с толку еще древнеримских легионеров, пытавшихся выкурить оттуда еврейских мятежников. Глубокие ущелья, непроходимые холмы и скрытые от взора пещеры столетиями в равной мере давали защиту героям-воинам, контрабандистам и ворам.

Англичане установили символическую защиту Табы с дорожными заграждениями и частыми патрулями, но людей у них было мало, и их легко можно было обойти. Британский гарнизон был слишком рассредоточен. Не приходилось долго ждать крупного набега, который обратил бы Табу в бегство.

Гидеона Аша назначили связным между Хаганой и англичанами. Он контактировал с полковником Уилфредом Футом, который давно уже работал на Ближнем Востоке и был помощником командующего генерала. Крошечный, на восемь столиков ресторанчик «У Финка» в деловой части еврейского Западного Иерусалима был излюбленным местом английских офицеров и, разумеется, постом прослушивания для Хаганы. «У Финка» был местом свиданий, обмена информацией и раскрытых секретов. Давид Ротшильд, владелец, частенько лицемерно жаловавшийся, что не имеет родственного отношения к одноименной семье, кивнул входящему Гидеону Ашу.

По скрипучей лестнице Гидеон поднялся в комнату, где его ждал полковник Фут. Ротшильд внес поднос со шницелями и пивом и, уходя, закрыл за собой дверь.

Главной темой разговора было критическое положение Табы. У Гидеона были в деревне свои информаторы, главной задачей которых было теперь не выпускать из поля зрения хаджи Ибрагима. Если бы Ибрагима убили, осталось бы мало надежды, что жители шести деревень не смоются.

Закончив трапезу, Фут разлил кофе, зажег сигары и сменил тему.

— Пока что ни одно еврейское поселение не попало в беду, — сказал он, — но эти негодяи все больше наглеют. Как только Каукджи начнет околачиваться возле первого же киббуца, в Багдаде очередь новобранцев на следующий же день удлинится на милю. Я разделяю веру Еврейского агентства в Хагану, но мы рискуем быть свидетелями, что муфтий повернет дело посвоему.

— Если бы вы перестали использовать энергию английской армии, чтобы гоняться за иммигрантами, то стали бы гораздо эффективнее в борьбе с реальным противником, — ответил Гидеон.

Это была вечная жалоба евреев.

Фут выпустил колечко табачного дыма.

— Это верно, будь наших войск тысяч на двадцать больше. Вы же знаете, у генерала Клей-Херста связаны руки. Он не может получить больше сил и не в состоянии преследовать политические цели.

— Вот что мы хотели бы знать, — сказал Гидеон. — Если дела пойдут хуже, сдержите ли вы Арабский легион в Трансиордании?

— Если только мы позволим Абдалле перейти Иордан, то беру на себя смелость сказать, что он больше уже никогда не уйдет из Палестины. Так что и в интересах евреев, чтобы он оставался там же, где сейчас. А что касается Хаганы, то ей в конце концов придется принять Арабский легион на себя. Это чертовски хорошая маленькая армия. Таково наше положение. Мы не можем задать жару муфтию, на нас обрушится весь арабский мир. Мы всерьез обдумываем некоторые блестящие идеи.

— А именно?

— В штабе недавно появился один молодой офицер. Он немножко темная лошадка, один из тех людей бродяжьего типа, что возникают то здесь, то там. Он увлек генерала некоторыми оригинальными взглядами.

— Что он собой представляет?

— Капитан. Шотландские предки. Глубоко религиозное детство, сын миссионера. Он, знаете ли, неистовый поклонник сионизма и к тому же говорит на иврите как еврей.

— Что он знает об арабах?

— Долгая командировка в Судан. В нем что-то от пустынной крысы. Стяжал себе кое-какую славу, отправившись в одиночку в Ливийскую пустыню на поиски потерянного оазиса Зарзура. А в его познаниях в Библии не сомневайтесь.

— Что же он задумал? — спросил Гидеон, сдерживая растущее любопытство.

— Небольшой элитный отряд еврейских ночных бойцов с позволенной ему свободой действий там и тогда, где и когда это потребуется, без письменного приказа. И никто никогда не спросит, что они делают. Ваше мнение?

— Интересная идея.

— Позвать его?

Гидеон кивнул. Полковник Фут нажал кнопку звонка и поднял трубку телефона, соединившись с баром.

— Господин Ротшильд, там у вас в конце бара один парень… да, капитан. Будьте добры, не позовете ли его наверх? Нет, нет, спасибо, кофе у нас достаточно.

Постучавшись, вошел небольшого роста стройный темноволосый человек слегка за тридцать.

— Вы, должно быть, Гидеон Аш. — Он говорил дружелюбным тоном. — Я ваш давний поклонник. Я странствовал по вашим картам Синая. Орд Уингейт[6], к вашим услугам.

Первое рукопожатие ознаменовало начало дружбы на всю жизнь.

— Ну, так на что вы годитесь, капитан Уингейт?

Шотландец очаровательно улыбнулся, и Гидеон заметил в его глазах прелестную сумасшедшинку.

— Мы должны отобрать у муфтия ночь, — сказал он. — Вы ведь наполовину бедуин, мистер Аш. Вы знаете, что сделать это можно маленькой и надежной ударной силой. Она должна быть хорошей, очень хорошей, самой лучшей. Она должна поддерживать традицию царя Давида. Я их этому научу.

— Сколько ребят вам надо?

— Дебора и Барак разгромили здоровенную ханаанскую армию у подножья горы Табор тремя сотнями отборных людей. Они сумели это сделать, потому что знали, что ханаане неграмотны и суеверны, и воспользовались ночью и ужасным шумом как смертельным оружием.

— Капитан Уингейт, допустим, я смогу продать эту идею Хагане и Бен-Гуриону. У нас тревожная ситуация в Аялонской Долине. Это будет означать загнать пятьдесят-сто человек муфтия далеко в Баб-эль-Вад. Когда вы сможете приступить к делу и сколько человек вам надо?

— Десять-двенадцать. Они должны бегло говорить по-арабски. Я покажу им, что значит Баб-эль-Вад для еврейских воинов, если вы нам наметите путь. Дайте мне две недели.

— Вечером у меня будет для вас ответ, — сказал Гидеон.

— Я же говорил генералу Клей-Херсту, что вы за это ухватитесь, — торжествующе сказал Фут.

— Капитан Уингейт, — сказал Гидеон, — не осенило же вас откровение посреди ночи. Что у вас за теория?

— Я убежденный сионист. Я убежден, что это страна евреев. Я считаю также, что способы, как использовать для обороны все эти долины, холмы и пустыни, записаны в Библии. Я чувствую, что если когда-нибудь в Палестине суждено быть еврейской стране, то мне назначено судьбой внести в ее становление и свой вклад.

— В чем далее состоит ваша теория, капитан?

— Евреи, сионисты, — сказал он, — никогда не смогут разместить здесь больше нескольких миллионов человек. Это реальность. Реальность также тот факт, что такое государство всегда будет в окружении десятков миллионов враждебных и ничего не простивших арабов. Нельзя рассчитывать, что вы всегда сможете держать их в страхе. Обыкновенное численное превосходство и мусульманское общество, которое увековечивает ненависть, делает это невозможным. Если вам суждено выжить, то вы должны установить правила возмездия. К примеру, я собираюсь попросить несколько отрядов таких ночных бойцов для охраны иракского нефтепровода до Хайфы. Он проложен на сотнях миль, и ясно, что несколько дюжин человек не смогут защитить его от диверсий. Прежде чем перерезать нефтепровод, арабы должны подумать о том, что тем самым навлекают на себя репрессии — массированное возмездие, и в этом ключ к контролю над силами, в сотни раз превосходящими ваши собственные.

— Капитан Уингейт, — сказал Гидеон, — что же вас так долго удерживало?

Глава двенадцатая

Лето 1937 года

В зависимости от того, чья бабушка рассказывала историю о масличном прессе, принадлежавшем Ибн-Юсуфу из деревни Факим, этому прессу было то ли двести, то ли две тысячи лет. Скорее всего, четыре-пять столетий. Поколениям предков Ибн-Юсуфа пресс обеспечивал скудное, но все же сносное существование.

Деревня Факим находилась на полпути к Баб-эль-Ваду, в стороне от главной дороги, среди крутых оврагов и террас дебрей Иудеи. Несмотря на такое ужасное местоположение, жители отдаленной округи приходили сюда, чтобы воспользоваться прессом Ибн-Юсуфа, имевшего волшебную репутацию. Ничто не могло сравниться с его продукцией. Чем древнее пресс, тем великолепнее аромат масла, его вкус и свойства.

Даже евреи со всей их современной техникой не могли тягаться с масляным прессом Ибн-Юсуфа, и в конце концов представители одного за другим киббуцев прокладывали себе нелегкую дорожку через холмы к Ибн-Юсуфу, чтобы перерабатывать свой урожай. Ибн-Юсуф наскребал себе на жизнь, обычно беря плату за свои услуги зерном и другими продуктами. И вот как-то раз управляющий оливковыми рощами киббуца Шемеш явился к Ибн-Юсуфу с предложением, резко изменившим его жизнь.

Идея была проста. Вместо того, чтобы принимать зерно, Ибн-Юсуф будет получать небольшой процент от производимого масла. Киббуц соорудил для него предприятие, всего один домик для консервирования масла, и это масло они продавали через свой собственный кооператив. Жестянки были на один или два литра и имели надпись «ОЛИВКОВОЕ МАСЛО ИБН-ЮСУФА» на арабском, иврите и английском. Рядом помещалось изображение знаменитого старинного пресса и слова: «ОСНОВАНО В 1502 ГОДУ, ФАКИМ».

У Ибн-Юсуфа и его жены не было детей — большая трагедия, омрачившая их жизнь. Поскольку дела его с евреями велись на постоянной основе, они убедили его позволить осмотреть его и жену в еврейской больнице в Иерусалиме. Оказалось, что после простой операции его жена могла бы рожать. И она родила ему двух здоровых детей, в том числе желанного сына.

В младенчестве мальчик едва не погиб из-за несчастного случая на шоссе. И спас ему жизнь опять-таки еврейский госпиталь. Ибн-Юсуф был робкий и скромный маленький человек; благодарность его была безгранична.

Гидеон Аш встретил его, когда все шло как обычно, и годами устанавливал особые отношения. Поскольку Ибн-Юсуф был посвящен в слухи из многих арабских деревень, пользовавшихся его прессом, он нередко заранее знал о любом движении, замышлявшемся против евреев.

Факим служил также отличным местом для организации набегов шаек муфтия, а позже — добровольцев Каукджи. После акции бандиты стекались обратно в Факим, прятали оружие и добычу в тайниках и уходили обратно в Иудейские холмы, пока не прекращалась английская погоня. С деревенскими они обращались жестоко, забирали урожай, насиловали женщин, но приходилось терпеть. Молодежь нередко принуждали поступать к ним на службу. Когда деревню превратили в полупостоянную базу, несколько раз появлялся и сам Каукджи. Ибн-Юсуфу приходилось плохо. Его однокомнатная фабрика была самым большим зданием в Факиме, и ее отобрали для мятежников. Несколько сотен жестянок оливкового масла забрали в качестве «взноса» в «Забастовочный фонд бедствующей Палестины». Становилось ясно, что в Факиме и вокруг него сосредоточиваются силы, и это указывало на подготовку крупной акции, целью которой без сомнения была Таба.

Между тем, двадцать тщательно отобранных молодых членов Хаганы, сливки Палестины, собрались в киббуце Шемеш, чтобы образовать первый Особый ночной отряд под командованием Орда Уингейта.

Уингейт обращался с ними как в преддверии ада. Он буквально превращал день в ночь, устраивая вынимающие душу ночные марши с лазанием по отвесным скалам в полной темноте. На их телах множились шишки, порезы, синяки, их ноги кровоточили от ходьбы по непроходимой местности и еще больше от жестоких тренировок в рукопашных партизанских схватках. Он так обучил их, что они умели украдкой подобраться к ничего не подозревающему молодому оленю. Выслеживание, стрельба, скалолазание, бой с ножом, удушение, ползание, передвижение под водой, лисья и псовая охота, дзюдо, способы допроса, походы без компаса и света: напасть быстро, на смерть, без жалости, без всякого такого вздора.

Полумертвый от усталости, Уингейт по-английски проповедовал им сионизм, прохаживаясь над их простертыми телами, и читал по памяти на иврите длинные пассажи из Библии. Он до тонкостей знал, как использовать любую часть страны так, как она использовалась древними воинами Иудеи и Израиля.

Арабы, евреи и англичане жили очень близко друг от друга на густо населенной территории, и все тайны были, что называется, на открытом рынке. Новости о странном англичанине и его войске стали предметом ежедневных пересудов. Когда отряд на грузовике покидал киббуц, его всегда сопровождали внимательные взгляды. Чтобы скрыть передвижения, он научил людей выпрыгивать из грузовиков на полном ходу. Они прятались в придорожных канавах, а потом по одному отправлялись к неизвестному арабам месту сбора.

Два бугра у Латруна стояли как последние часовые у входа в Баб-эль-Вад. На одной стороне шоссе находился британский тегарт-форт. На другой — монастырь траппистов, заслуживший репутацию производителя превосходного дешевого вина. Первоначальное место монастырского поселения было оставлено ради современного здания. В старом покинутом монастыре Гидеону и Ибн-Юсуфу можно было встретиться, избежав любопытных глаз.

Гидеон смотрел, как Ибн-Юсуф пробирается через поле к покинутому монастырю. Ибн-Юсуф был хрупкий человек с мелкими чертами лица в окружении седых волос и седой бороды. Он оглянулся, чтобы убедиться, что его не преследуют, и вошел в здание. Гидеон поманил его от двери монашеской кельи. Орд Уингейт, находясь вне поля зрения, но в пределах слышимости, напряг слух.

Ибн-Юсуф рассказал о тщательно разработанном плане Каукджи и его бандитов нападения на Табу. Два отвлекающих маневра, скоординированные с атакой. В Лидде и Рамле проповедники муфтия будут подстрекать к бунту, чтобы связать тамошние британские гарнизоны. Отдельное нападение будет совершено на удаленную арабскую деревню с участием горсточки людей, чтобы вытянуть британцев из Латруна вверх по грязной извилистой дороге, которую легко будет взорвать за ними и таким образом задержать их на несколько часов.

Связав англичан бунтовщиками и ложной тревогой, они перейдут к цели — Табе. Гидеон не спеша беседовал с Ибн-Юсуфом, уточняя численность войск, карту взаимодействий, сроки и места. Каукджи собирается использовать до трех сотен человек — крупная операция. Приоритет мятежа — очевидно, захват Табы.

Ибн-Юсуф ушел. Уингейт вышел из тени и плюхнулся на жесткий монашеский топчан. Он тупо уставился на затянутый паутиной потолок, а Гидеон через щелочку окна смотрел, как Ибн-Юсуф садится на своего осла.

Сосредоточенно погружаясь в свои мысли, Уингейт имел обыкновение машинально вытаскивать из кармана брюк зубную щетку и расчесывать ею волосы у себя на груди. Внезапно он сел.

— Вы доверяете этому типу?

— Я понимаю, что вы хотите сказать, Уингейт. Не все они врут и хитрят.

— О, конечно, они годами будут вести с вами дела, но когда наступит критический момент, они вас продадут за копейку.

— Но они и свой собственный народ продают за копейку, — сказал Гидеон. — Если мы собираемся остаться в Палестине, нам придется выработать компромисс.

— Ибн-Юсуф и любой последний араб — узники своего общества. Евреи в конце концов должны будут столкнуться с тем, с чем вы здесь имеете дело. Арабы никогда не полюбят вас за то хорошее, что вы им принесли. Они и не знают на самом деле, как любить. Но ненавидеть! Боже мой, ненавидеть они умеют! И они затаили глубочайшую обиду, потому что вы стряхнули с них самообман величия и показали им, кто они на самом деле — упадочный и дикий народ, управляемый религией, лишившей их всех человеческих стремлений… кроме немногих достаточно жестоких и надменных, чтобы командовать ими, как стадом баранов. Вы имеете дело с сумасшедшим обществом, и лучше бы вам научиться его контролировать.

— Это чертовски противно нашей натуре, — грустно заметил Гидеон.

Уингейт резко сменил тему.

— В целом план для Каукджи весьма изощренный, — сказал он.

— Я это знаю, — согласился Гидеон. — Невольно хочется, чтобы вы отдали команду готовности.

— Вы что, не слышали, что я сказал? — воскликнул Уингейт.

— Перед вами не один из тех парней из Особого ночного отряда, с которыми вы беседуете для поднятия духа.

— Я говорю вам, что с тех пор, как вы, евреи, вернулись в Палестину, вы никогда не переставали прятаться в ваших укреплениях. А теперь, когда независимость должна действовать, вы очень возбуждаетесь. К черту британскую армию. Пусть они занимаются охотой по всей Иудее. О Боже, да неужели вы не чувствуете грязную руку какого-то английского офицера, придумавшего для Каукджи эту операцию? — Он вскочил на ноги и начал ходить, остановился перед Гидеоном и ткнул своей зубной щеткой ему под нос. — Поймите ход их мыслей. Каукджи и этот британский офицер… они говорят — не так ли? — что Хагана не сдвинется с места из киббуца Шемеш. Евреи рассуждают только в терминах обороны. Как только территория будет свободна от английских войск, ничто не сможет остановить нападение на Табу. Хагана вмешиваться не станет. Они в этом уверены, абсолютно уверены.

Гидеону Ашу было пятьдесят три, и у него еще хватало сил пускаться на выслеживание в пустыне вместе с молодыми, самыми крепкими воинами. Всю жизнь он бродил по этим лабиринтам арабского ума, ища компромиссов, дружбы и мира. Все это ускользало от него. Первая его радость от Особых ночных отрядов постепенно омрачалась ощущением трагедии. Иллюзия братства с арабами опрокидывалась реальностью, реальностью того, что если мечте о Сионе суждено осуществиться, то евреям придется продолжать наступление, противное их душам.

В келье стало так тихо, как будто в ней размышлял давно исчезнувший монах.

Гидеон в задумчивости вздохнул. Ну хорошо, сейчас они схватятся с арабами, потому что если они этого не сделают, то арабы никогда не перестанут им докучать. Но сколь долго, сколь ужасно долго будет это продолжаться? И все это время дружелюбие еврейского народа будет подтачиваться? Дорога виделась нескончаемо длинной, но это была та цена, которой требовала мечта о Сионе.

— Ну ладно, — сказал Гидеон, — это и есть то, за чем мы все сюда пришли?

— Конечно, момент Сиона близок.

— Не знаю, что за план задумывает ваша голова, Уингейт, но хаджи Ибрагим — гордый человек. Он скорее потеряет все, чем примет нашу помощь.

— Вот это, мой друг, и есть история арабского народа в одной фразе, — ответил Уингейт. — А хаджи Ибрагиму я не дам выбора.

Уингейт, облаченный в синюю спецодежду члена киббуца, вскарабкался на вершину Табского холма через поля сзади, чтобы не встретиться с деревенскими.

— Эй, ты там, — крикнул он мечтателю, сидевшему возле могилы пророка, — давай-ка дуй вниз в деревню и приведи сюда хаджи Ибрагима.

Крестьянин был поражен внезапным потоком отличной арабской речи.

— А ну, делай что я тебе сказал, — властно подогнал его Уингейт.

Через пятнадцать минут появился хаджи Ибрагим; он остановился за спиной незнакомца, рассматривавшего холмы в бинокль.

— Ты знаешь, кто я? — спросил Уингейт, не поворачиваясь и не опуская бинокля.

— Тот самый психованный английский офицер.

— Точно. Но заметь — я не в форме. То, что я имею тебе сказать, это — другу от друга.

— Возможно, я даю дружбе больше времени развиться, чем ты.

— Не время для заковыристых фраз. Сегодня ночью вас собираются расколошматить, а в Латруне не будет никого, чтобы вас выручить. — Уингейт опустил бинокль, повернулся, улыбнулся и прошел мимо Ибрагима к другой точке обзора. — Клянусь Богом, те ребята, что поставили здесь деревню, знали, что делали. Близко не подберешься, разве что сзади вверх по холму. Но все равно, защититься вы не сможете. У Каукджи слишком много народу. Они подползут на брюхе, скрываясь в высокой траве, на пятьдесят ярдов от того места, где мы стоим… Они станут орать проклятья, и твои люди превратятся в трясущуюся массу мяса, не в состоянии сдвинуться с места.

— Мы сделаем расчет.

— Может быть. Аллах знает. Полагаю, ты продашься за хороший совет.

— Если ты имеешь в виду обращение за помощью к евреям, то не надо.

— А я и не думал предлагать тебе это, хаджи Ибрагим. — Взгляд глубоко сидящих карих глаз Уингейта продолжал задерживаться на склоне. — Ветер придет с моря, — сказал он. — Он будет дуть вниз с холма. А трава сухая. Она загорится, чтобы показаться такой… как при Навине, когда он заставил солнце остановиться. Под ногами у людей Каукджи будет довольно жарко.

— Поджечь поля?

— Конечно, поджечь поля, приятель; конечно же, поджечь их.

— Вот уж самая глупая тактика, какую я слышал, — сказал хаджи Ибрагим.

— Да? А я-то думал, тебе понравится.

— Глупо.

— Однако, хаджи Ибрагим, это то самое, что сделал ваш великий полководец Саладин с крестоносцами у Рогов Хиттима. Заманил их против ветра во всем их вооружении, и поджег поля. Те, что не сгорели заживо или не задохнулись от дыма, пытались вырваться и добраться до Галилейского моря, потому что их тоже поджарило, но между ними и морем стоял Саладин. — Он отвернулся. — Конечно, чтобы быть Саладином, нужно воображение.

С этими словами Орд Уингейт направил свои шаги вниз по склону и исчез из вида.

Когда темнота завершила суетливый день, войско Каукджи начало выскальзывать из Факима и направляться в Баб-эль-Вад по тропе, некогда служившей римлянам дорогой на Иерусалим. Еще раньше днем он отправил свое отвлекающее подразделение в маленькую глухую деревню, чтобы выманить англичан из Латруна. Одновременно были взбудоражены толпы в мечетях Рамле и Лидды.

Орд Уингейт вывел свой Особый ночной отряд из киббуца Шемеш и повел его зигзагами через поля вверх по холму, покрытому узором лоскутного одеяла. Если бы их заметили, никто не смог бы определить их направление. Они собрались возле устья Баб-эль-Вад, нашли укрытие и замерли. Через час высланные заранее разведчики доложили Уингейту, что люди Каукджи спускаются и приближаются к ним.

— Господи, они же действуют точно по плану, — сказал Уингейт. — Не дышать, не шевелиться. Постарайтесь их сосчитать.

Евреи рассеялись по небольшому обрывистому утесу как раз над старой римской дорогой. Они слышали позвякивание солдатских фляжек и стук сдвинутых с места камней, сопровождаемые ароматом гашиша. Потом до них донеслись голоса, подогревающие кровь для предстоящего сражения. Мятежники Каукджи прошли как раз под Особым ночным отрядом и исчезли из вида в Аялонской Долине.

Уингейт выждал целый час после того, как они прошли, и свистом созвал своих ребят. Они насчитали около двухсот пятидесяти человек, собиравшихся напасть на Табу.

Уингейт разложил карту.

— Мы находимся в стороне от пути. Держаться холмов. Вот в этом месте, за две мили до Факима, устроим засаду.

План состоял в том, чтобы устроить прием силам Каукджи, возвращающимся после нападения на Табу. Люди Особого отряда знали, что для того, чтобы не быть обнаруженными, остаток ночи надо превратить в долгое, убийственное карабканье наверх. Уингейт взглянул на Гидеона, и тот кивнул в знак того, что тоже справится с этим, невзирая на свой возраст.

х х х

В два часа ночи мятежники Каукджи расположились веером у подножья Табского холма и стали крадучись взбираться по склону по направлению к деревне.

По зрелом размышлении над странной встречей с британским офицером, хаджи Ибрагим собрал своих людей и приказал им перенести деревенские запасы керосина наверх к могиле пророка. Полностью уверовав в план, он обильно пропитал керосином весь периметр, так что трава как бы напрашивалась, чтобы ее подожгли.

В половине третьего командир мятежников встал около вершины, поднял свою винтовку и издал старинный боевой клич: «Аллах акбар!» Ему ответил рев остальных и залп выстрелов.

Хаджи Ибрагим швырнул первый факел в траву и бросился на землю. Его люди один за другим подбегали к периметру, и каждый швырял свой факел в сторону нападающих. Через несколько секунд ворчанье огня перешло в рев, и огромное пламя рванулось к небесам. Над холмом пронесся ветер, почти мгновенно сдув пламя вниз к нападающим. Один за другим вспыхивали человеческие факелы, и проклятья сменились ужасными воплями. Люди прыгали вверх и вниз, земля превратилась под их ногами в пекло. Одни попадали на землю, давясь от едкого черного дыма, другие скатывались вниз, пытаясь опередить вал огня. Пламя настигало их, заставляя в панике разбегаться. За пару минут двадцать пять человек сгорели или задохнулись насмерть. Еще сотня получила тяжелые ожоги.

Остальные, ошеломленные мгновенным разгромом, заковыляли обратно к Факиму, убежищу Баб-эль-Вад. С рассветом они начали входить в узкую теснину в нескольких милях от Факима, едва держась на ногах от усталости.

Особый ночной отряд, проделав жуткий форсированный марш, прибыл к теснине несколькими часами ранее и был развернут в засаде. Тех, что остались в живых после Табы, теперь встретила пара пулеметов, установленных так, чтобы искрошить всякого, попавшего под их перекрестный огонь. Оставшиеся в живых после первого залпа побросали свое оружие и разбежались по холмам, чтобы никогда больше не возвращаться к боевым действиям.

Глава тринадцатая

Октябрь 1937 года

Канцелярия Вакф служила Великому муфтию Иерусалима штаб-квартирой. Она находилась возле большой рыночной площади, известной под названием Гарам эш-Шариф, бывшей Храмовой горой Соломона и Ирода. На Гарам эш-Шарифе находилось главное исламское сооружение — Наскальный Купол, доминировавшее над всем остальным в Иерусалиме. Величественному куполу было тринадцать веков. Это было место жертвы Авраама, святая святых еврейского Храма, и местоположение камня, с которого Мохаммед совершил свой легендарный прыжок на небо. В его тени примостилась маленькая копия Наскального Купола, известная как Цепная мечеть, послужившая моделью для более крупных сооружений. Цепную мечеть муфтий объявил своей личной молельней. По несколько раз в день он приходил сюда из канцелярии для отправления духовных потребностей.

Скрестив ноги, он сидел на молельном коврике в размышлении.

— Ваше преосвященство! — раздался голос из тени позади него.

Муфтий медленно открыл глаза и вышел из транса.

— Ваше преосвященство! — повторил голос, отражаясь эхом от мраморных стен.

Муфтий обернулся и увидел Густава Бокмана, нелепо одетого арабом.

— Разве вы не видите, что я молюсь!

— Немедленно уходите, — сказал Бокман. — Англичане окружают ваш совет и всех ваших командиров. Есть ордер на ваш арест.

Ворча, муфтий поднялся на ноги и в замешательстве оглянулся по сторонам.

— Побыстрее, — сказал Бокман, — и спрячьтесь.

Они оба побежали из мечети через Гарам эш-Шариф к другому большому зданию — мечети Аль-Акса, вошли и быстро направились по узкой каменной лестнице в потайные пещеры под зданием. Плесень веков смешивалась с запахом пороха, который держали здесь для бунта.

— Не уходите, пока я не вернусь, — велел Бокман.

Прошли день и ночь, прежде чем немец вернулся с узлами. Он принес хлеб и питье, принадлежности для бритья и одежду.

— Что там делается?

Бокман стал бормотать длинный список задержанных. Некоторым вожакам удалось сбежать, но сети были раскинуты по всей стране. По слухам, англичане намерены отправить их на корабле на Сейшельские острова, где-то в Индийском океане.

— Сукины дети! — воскликнул хаджи Амин.

— У нас корабль на якоре в Яффо, — сказал Бокман. — Оставайтесь здесь до арабской субботы, когда в Аль-Аксе будут тысячи почитателей. Это лучший шанс вызволить вас отсюда.

— Не люблю эту темницу.

— Вам нельзя выходить. Во всем Старом Городе патрули. За всеми воротами тщательно следят.

Бокман велел муфтию сбрить бороду и надеть принесенную им одежду — белое одеяние, которое мусульманки надевают к пятничной молитве.

В субботу Гарам эш-Шариф наводнили двадцать тысяч верующих. Молитвы прервались в полдень, и людской поток вылился в узкие переулочки Старого Города, где обнаружить человека крайне трудно. Хаджи Амин аль-Хуссейни, спрятавшись в толпе женщин, выходивших из Дамаскских ворот, легко проскользнул мимо внимательного взгляда англичан.

Потом его спрятали в корзине среди таких же корзин с помидорами, предназначенными для отправки в порт Яффо; оттуда он отправился на германском грузовом пароходе и по берегу в Бейрут, а затем в Дамаск. В Дамаске хаджи Амин перегруппировал своих людей и продолжал оттуда руководить мятежом в Палестине.

Особые ночные отряды Орда Уингейта твердо установили новые правила новой эры. Нельзя сказать, что только они одни отражали арабский мятеж, но они определенно осадили рвение бунтовщиков. Время безнаказанных арабских ночных набегов миновало навсегда. Особые ночные отряды расширяли свои операции, перейдя границу с Ливаном и лишив бандитов их убежища. Арабские нападения стали выдыхаться.

Партизаны Каукджи были страшно неэффективны. Когда они столкнулись с жестким вызовом, их аппетит к действиям, золоту и славе уступил место тоске по родному дому. Они дезертировали толпами, бросая Палестину ради своих собственных стран.

Не будучи в состоянии сдержать еврейскую иммиграцию или изгнать еврейские поселения, муфтий обратил оставшуюся энергию против оппозиции среди арабов. Еще два года после мятежа шайки хаджи Амина продолжали оргию убийств, и восемь тысяч палестинских арабов перебили друг друга.

Когда муфтий удрал и разбежались Божьи воины Каукджи, выжившие антимуфтийски настроенные арабы обрели мужество и заговорили против восстания, и оно начало выдыхаться.

Еще год, и мятеж муфтия потерпел крах, но успел подорвать власть мандата. С самого начала англичане поставили себя в невозможное положение. Палестину дважды обещали — один раз евреям как их родину по декларации Бальфура, второй раз арабам как часть Великой Арабской страны.

В перерывах между бунтами и мятежами работали Британские комиссии по расследованию. Каждая выпускала Белую книгу, заговаривая о еврейской иммиграции и продаже земли. Всплывали планы раздела. По этим планам евреи должны были получить маленькую полоску земли от Тель-Авива до Хайфы, а Иерусалим — постоянный статус международного города. Евреи были склонны принять раздел, но арабы на все предложения просто отвечали «нет». Большинство тех арабов, которые желали компромисса с евреями, были уничтожены сторонниками муфтия.

В апогее арабского восстания высокая британская комиссия сделала вывод, что возможности Британии управлять по мандату исчерпаны.

На европейском горизонте маячила война, и всякая попытка Британии притвориться беспристрастной к Палестине становилась явной. Издав Белую книгу комиссии, англичане окончательно отказались от своих обязательств по отношению к Родине евреев. Чтобы защитить британские интересы в регионе, британская политика должна была теперь любой ценой завоевать расположение арабов.

Накануне Второй мировой войны миллионы европейских евреев оказались в ужасной западне. Белая книга отрезала им последние пути к побегу, призвав к отказу от всякой иммиграции евреев в Палестину и к прекращению продажи земли. И хотя мятеж муфтия потерпел крах, английская Белая книга заочно прочила ему победу.

С объявлением войны Германии почти весь арабский мир внутренне стал на сторону нацистов. Преданные всеми палестинские евреи заявили: «Мы будем драться на войне так, как будто нет никакой Белой книги, и мы будем драться с Белой книгой так, как если бы не было войны». В первые несколько дней сто тридцать тысяч мужчин и женщин из палестинских евреев вступили добровольцами в английскую армию.

Хаджи Ибрагим был в угрюмом настроении. Гидеон частенько покидал киббуц Шемеш по разным поводам, отправляясь то в пустыню, то на тренировки, а также и для подпольного снабжения оружием и помощи нелегальным иммигрантам. Иногда он уезжал на несколько месяцев. Каждый раз хаджи Ибрагим чувствовал себя неуютно. Разумеется, он никогда не заговаривал об этом.

Арабские погромщики жестоко обошлись с Табой. Две дюжины его жителей были убиты или пропали без вести. Хаджи Ибрагим понимал, что не будь Хаганы и Особых ночных отрядов, итог был бы куда хуже. Но он никак не мог заставить себя думать в благодарственных выражениях. Наоборот. Араб, дерущийся с арабом, был образом жизни, заведенным сотни лет назад. Спасение, пришедшее от евреев и англичан, было новым унижением.

— Ты слишком стар, чтобы идти на войну, — сказал хаджи Ибрагим Гидеону, наливая ему кофе.

— Не на эту, — ответил Гидеон.

— Если у тебя сто друзей, отбрось девяносто девять и подозревай сотого, — сказал Ибрагим. — Иногда я знаю, что ты мой единственный настоящий друг. Родственники и члены племени — это другое. Они не могут быть настоящими друзьями, потому что они соперники. Часто сыновья могут быть твоими врагами. Но религия не позволяет нам дружить с чужаками. Ну и кто же остается? Я в одиночестве. Я не могу встретиться с человеком и не думать о том, что это мой враг. А мы с тобой по крайней мере можем… можем разговаривать…

Ибрагим становился сентиментальным, и Гидеон сменил тему.

— Симха — новый секретарь киббуца. Ты с ним имей дело.

— Он в порядке. Он в порядке. Мы с ним поладим. Наверняка англичане собираются сделать тебя генералом.

— Да нет, ничего подобного.

— Полковником?

— Да всего лишь обычным советником по арабским делам.

— Ты для этого очень хорошо подойдешь, — сказал Ибрагим. — Я знаю, почему тебе надо идти и драться с немцами, — продолжал он. — А что до меня, то мне не важно, кто выиграет и кто проиграет. Я не ссорюсь с немцами. Я на них не сержусь. Я даже не знаю, говорил ли когда-нибудь хоть с одним, может быть только с паломником. — Он вздохнул и поворчал. — Теперь немцы дают нам такие же обещания, как англичане, чтобы получить нашу поддержку в войне. Я слышал передачу на короткой волне из Берлина. Они говорят, что нацисты и арабы — братья. Но когда приходит война, все лгут. Они воспользуются нами, а потом оставят нас гнить, как это сделали англичане.

— Если немцы дойдут до Палестины, то тебе по крайней мере не придется больше беспокоиться из-за евреев, — сказал Гидеон.

— Я не за немцев только из-за того, как они обращаются с евреями, — сказал хаджи Ибрагим, — но я и не за евреев. В Палестине не осталось арабских лидеров, а тем, кто за границей, я не верю.

— Это относится почти ко всем.

— Почему мы следуем только за теми, кто держит нож у нашего горла? — вдруг воскликнул Ибрагим. — Мы знаем, что должны подчиняться. Так говорит нам Коран. Подчиняться! Подчиняться! Но те, которым мы подчиняемся, выполняют волю не Пророка, а только свою собственную. Когда ты вернешься, Гидеон, что будет с нами? Мы ведь еще по-настоящему не воевали друг с другом. А это должно случиться. Ты будешь продолжать доставлять евреев в Палестину, а мы будем протестовать.

— Ты очень расстроен!

— Это у меня всегда в голове! Я не хочу, чтобы сюда пришли сирийцы! Не хочу египтян! Теперь я остаюсь наедине с этими мыслями. Евреи умные. Вы отправляете тысячи своих парней в британскую армию, чтобы их научили быть солдатами.

— Не думаю, что они бросят нас в бой, пока не дойдет до отчаяния.

— Но когда настанет война между нами, вы уже будете готовы. Вы образовали правительство в правительстве, а мы? Мы получим благословение от еще одного великого муфтия или еще одного Каукджи или царя вроде того дегенерата в Египте. Почему Аллах посылает нам таких? Извини, Гидеон. Мои мысли идут то так, то сяк. Что бы ни… что бы ни… я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Гидеон хлопнул руками по подлокотникам обширного кресла и встал.

— Кто-то однажды меня спросил, есть ли у меня друзья среди арабов. Я ответил, что в самом деле не знаю. Думаю, у меня есть друг. Это начало, не так ли? Ты мне поверил, правда?

— Ты единственный и из своих, и из ваших, кому я доверяю.

— Может быть, если бы мы, евреи, не перегружали нашу жизнь боязнью погибнуть… Она властвует над нами! Всегда боимся погибнуть. Мне пятьдесят три, Ибрагим. Я ношу оружие с четырнадцати. Это прекрасно — всю жизнь, каждую минуту знать, что есть силы, желающие твоей смерти и что это не кончится, пока ты не будешь мертв… и никто не услышит твоего крика… Потому и иду на войну, что знаю, что немцы хотят нашей смерти еще больше, чем вы.

— Возвращайся, — сказал хаджи Ибрагим. — Мы спустимся вниз на дорогу.

Глава четырнадцатая

1940 год

Средоточием общественной жизни мужчин Табы было радио в кафе. Когда мир размеренно и неуклонно шагал ко второму глобальному пожару, радио приняло на себя роль еще большего авторитета.

В эти дни арабы получали удовольствие от своей доли реванша. Их надменные владыки — правительства Англии и Франции теперь стали политически робки и боязливы. Обнаглевший Гитлер захватил Австрию, превратил Испанию в испытательную площадку для своего нового ужасающего вооружения, а у демократий глаза ослепли и уши оглохли.

На конференции в Мюнхене арабы видели, как парочка дрожащих и морально обанкротившихся демократий предавала еще одну пока еще свободную страну — Чехословакию. Через несколько месяцев после мюнхенской распродажи Германия окончательно определилась в своих намерениях, образовав союз с фашистской Италией, и вместе они были готовы сожрать западную цивилизацию. Все это доставляло Табе одну радость за другой.

— Ты слышал, хаджи Ибрагим? Война!

Хаджи Ибрагим улавливал перемену в настроениях своих людей, напуганных тем, что немецкие танки всего за несколько недель искрошили Польшу.

Позиция хаджи Ибрагима состояла в том, чтобы давать мудрые советы и не поддаваться изменчивым настроениям односельчан. Он был уверенной рукой в строю людей с уверенными руками, управлявших судьбами в своей деревне. Завоеватели приходили и уходили, и кто-то поладил с ними. Бесконечная борьба с природой была важнее: она была всегда.

Но даже хаджи Ибрагима охватила лихорадка при известиях о том, как в первой половине 1940 года Германия катилась от одной невероятной победы к другой. Эйфория разлилась по арабской Палестине. Хаджи Ибрагим отправил своего брата Фарука в Иерусалим купить карты Европы и Ближнего Востока, и кафе превратилось в комнату военного совета. Каждая новая булавка и линия на картах вызывали бесконечные разговоры о непобедимости немцев и о том, что арабский мир должен заключить с ними союз.

Гидеон Аш ушел на войну. Англичане использовали его особые отношения с арабами и знание муфтия и поручили ему выследить хаджи Амина аль-Хуссейни. Сбежав в начале войны из Дамаска на более надежную землю Багдада, муфтий мог причинить новое зло, поскольку сильные прогерманские группировки в иракской армии замышляли установить контроль над правительством, слабо управляемым юным регентом.

У Гидеона Аша были белые волосы и белая борода, и при его одежде и мастерском владении языком он легко мог сойти за араба. Возле колледжа Мустансирия, может быть старейшего в мире университета, он устроил отличное шпионское кольцо, использовав главным образом иракских евреев. Он подкупил многих иракцев, занимавших ключевые правительственные и военные должности.

С падением материковой Франции война внезапно и пугающе подкатилась к порогу Палестины. Большинство французских владений было захвачено новым правительством Виши, сотрудничавшим с нацистами. Тотчас же Сирия и Ливан оказались в прогерманских руках, и настала очередь Ирака.

Еще одна угроза Палестине вырисовывалась в Северной Африке. Большая Западная пустыня накрывала границы Египта и Ливии, где итальянцы накопили крупные военные силы — свыше трехсот тысяч человек, чтобы бросить их через пустыню и захватить Египет, Суэцкий канал и Палестину.

Несмотря на свою малочисленность — один к десяти, англичане предприняли дерзкое наступление; оно сжевало итальянские войска, и десятки тысяч были захвачены в плен и отправлены в глубь Ливии.

Гитлеру снова пришлось броситься на выручку своему партнеру. В начале 1941 года молодой генерал по имени Эрвин Роммель приземлился в Триполи в Ливии и с помощью высоко механизированных войск, известных как Африканский корпус, отбил потерянную итальянцами территорию. Но пути снабжения сильно растянулись, и Роммелю пришлось остановиться на египетской границе для перегруппировки.

Палестина оказалась в клещах и с востока, и с запада.

Англичан жестоко побили, но они собрались с духом, наскребли свежих сил из австралийцев, индийцев и Свободных французских бригад и организовали вторжение в Сирию и Ливан из Палестины. Их направляли отряды еврейских разведчиков, большинство которых до того служило в Особых ночных отрядах Орда Уингейта и все без исключения в то или иное время — под командованием Гидеона Аша. Экспедиция плыла на потоке разведданных, поставляемых группой Гидеона Аша в Багдаде и другими еврейскими шпионскими группами, внедренными раньше.

В тот же самый момент в Ираке прогерманская группировка захватила контроль над правительством. Спешно собранные британские войска штурмовали со стороны суши Басру, единственный иракский морской порт в Персидском заливе — порт Синдбада, его семи путешествий и «Тысячи и одной ночи». Басра находилась в нескольких сотнях миль от Багдада, и другая группа войск была брошена по суше из Палестины, опять-таки направляемая разведкой Гидеона Аша.

Когда англичане оказались в пределах видимости Багдада, пронацистских иракцев охватил маниакальный раж; в последний момент они ворвались в городское еврейское гетто. Четыреста еврейских мужчин, женщин и детей были убиты. Гидеона Аша, выданного перебежчиком, спасавшим собственную шкуру, вытащили, чтобы подвергнуть пыткам. Когда англичане ворвались в город, взбесившийся иракский офицер отрубил Гидеону левую руку. И война для него закончилась.

Хаджи Амин аль-Хуссейни бежал из Багдада, на этот раз в соседний Иран, в страну путаной политики двадцатидвухлетнего шаха. Англичане быстро вошли в страну, закрепляя ее за собой. Тогда японцы предоставили муфтию убежище в своем посольстве в Тегеране, а потом вывезли его из страны. Хаджи Амин аль-Хуссейни снова всплыл в Берлине. До конца войны он вел передачи от нацистов на арабский мир. Он также послужил орудием в формировании дивизии из югославских мусульман, воевавших вместе с немцами.

Успешной оккупацией Ирака, Сирии, Ливана и Ирана союзники обеспечили свой левый фланг на Ближнем Востоке. В Западной Сахаре бушевало яростное, изнурительное сражение между англичанами и Африканским корпусом Роммеля, приносившее то успех, то поражение. Несметные танковые орды уничтожали друг друга как шахматные пешки.

Снова и снова Каир украшали нацистские свастики, приветствующие «освободителей». И только в октябре 1942 года британский генерал Монтгомери и немец Роммель столкнулись во второй раз в оазисе Эль-Аламейн невдалеке от Александрии.

Несмотря на болезненные потери англичан, Африканский корпус был разбит. Роммель отдал приказ об упорядоченном отступлении на позиции, где он смог бы организовать прочную оборону. Гитлер, видя, что его мечта о Суэцком канале ускользает, приказал своему генералу стоять в Эль-Аламейне. К тому времени, когда Роммель сумел отвести войска, это превратилось в разгром.

Глава пятнадцатая

1944 год

Мужские качества шейха Валид Аззиза, главы племени Ваххаби, были легендой. Возраста его никто в точности не знал; говорили, что он родился во время знаменитой Гражданской войны в Америке. Много раз он оставался вдовцом и каждый раз заменял покойную еще более молодой женщиной, лишь бы она достигла детородного возраста. Последней его жене не было и двадцати, ему же перевалило за семьдесят, и в следующие десять лет она принесла ему целый выводок детей. В живых были еще две другие жены и несчетное число наложниц. Он служил суррогатом мужа многим вдовам племени, и они с радостью приходили в его палатку. Суммарная продукция Валид Аззиза составляла что-то около двадцати пяти сыновей и столько же дочерей. Благодаря родственным бракам его дети были цементом многих альянсов. Его сыновья и дочери составляли основу кланов Ваххаби и обеспечивали ему продолжение лидерства.

Продажа дочерей служила Валид Аззизу прибыльным источником дохода. Если у человека хорошие деньги, можно купить хоть дочь султана. Он знал точную цену всем своим женщинам. Знал он и то, как сохранить белую монетку на черный день, приберегая тех своих дочерей, за которых дали бы самую большую цену.

Рамизе было шестнадцать, отличный возраст для замужества, и оно несомненно принесет больше всего лир. Главные виды были на сына главы одного известного клана. К несчастью, как выяснили старые кормилицы, у Рамизы в младенчестве была та же кормилица, что у мальчика, и о браке таким образом не могло быть и речи. Кровь — это уж ладно, ведь большая часть арабской расы — это родственники, женившиеся на родственницах. Но молоко — совсем другое дело.

У хаджи Ибрагима было все, что нужно человеку в жизни: сыновья, большой дом, послушная жена и быстрый конь. Все же он был не совсем доволен. Агарь вполне оправдалась перед ним, но Ибрагим, казалось, становился все крепче по мере того, как его жена уставала. После Ишмаеля стало ясно, что больше она не родит детей. У него было четыре сына, но трое не доставляли ему радости, а Ишмаель был еще слишком мал, чтобы о нем судить.

В тесноте деревни труднее держать любовниц, чем на свободе бедуинского лагеря или в лабиринтах города. От случая к случаю он навещал Лидду, чтобы попрыгать с проститутками, но это его никогда не удовлетворяло.

По случаю похорон своего дяди, брата шейха, Ибрагиму довелось оказаться во владениях племени. Там он и увидел Рамизу. Валид Аззиз не настаивал на том, чтобы женщины носили вуаль, кроме как в присутствии чужих. А кроме того, шейх ведь делал бизнес на продаже своих дочерей и не имел ничего против того, чтобы перспективный поклонник обратил свой взор на лица самых красивых.

Хаджи Ибрагим послал своего брата Фарука для переговоров о девушке. Предупредив, что «Валид Аззиз все эти годы не правил нашим племенем, потому что он не может отличить мула от лошади», Фарук, всегда старавшийся услужить брату, пообещал ободрать шейха в этой сделке.

Шейх догадывался о цели визита Фарука, но не был уверен, какая именно из дочерей ему нужна. В своем воображении он назначил цену за каждую из них. Перед тем, как приехал Фарук, он и старейшины прикинули, что хаджи Ибрагим родился до наступления нынешнего столетия. Значит, ему около пятидесяти лет. И Валид Аззиз пришел к выводу, что хаджи Ибрагим порешит на одной из его старших дочерей, которая все еще может рожать детей, но меньше годится для продажи.

Фарука пригласили в маленькую личную палатку шейха, куда он сматывался от семейного гвалта в больших палатках. Фарук с шейхом обменялись воспоминаниями о недавних схватках с муфтием и о победах в боях — соль мужских разговоров. Когда подоспела пора обсудить личные вопросы, Аззиз отпустил свою пару черных рабов. После долгого хождения вокруг и около было деликатно произнесено имя Рамизы. Старика это застало врасплох, и он затеял хитроумную игру, превознося достоинства других своих дочерей.

— Бесполезно, дядя, — сказал Фарук, — Ибрагим охвачен страстью. В ее глазах он увидел лазутчиков еще больших красот.

Аззиз крепко задумался. Решение следует принять с учетом многих соображений. Племя пережило скверные времена. Многие лучшие воины убиты в схватках с муфтием. Союз с хаджи Ибрагимом не повредил бы. Другие нужды тоже были настоятельны. Требовались деньги на семенное зерно. Несколько его верблюдов вдруг состарились, охромели или обтрепались. Когда британский военный персонал рыскает по пустыням Негева и Синая, трудно заниматься искусством контрабанды. Нескольких его лучших контрабандистов убили или посадили в тюрьму. Из-за войны плата была высокой, многие сбежали из племени, чтобы работать на британскую армию. Большинство из них отсылало зарплату обратно в семью, но некоторые сбежали в большие города. Его собственный сын сбежал и стал гомосексуальной проституткой в Яффо.

Будет ли у него лучшее предложение, чем то, за которое готов сейчас платить хаджи Ибрагим?

— Рамиза — безупречная драгоценность, — промолвил он, хватаясь за сердце.

Фарук понял этот жест как знак начала торга.

Шейх хлопнул себя по голове и неистово замахал руками.

— Сам Аллах редко когда мог любоваться такой чистотой. Я с тобой совсем честен, племянник. На Рамизу спрос и спрос. Один бедный нищий за другим оскорбляют меня своими предложениями. Она дар, сокровище. Она может родить много детей. Она еще и плетет корзины…

Качества Рамизы страстно перечислялись еще почти целый час.

Первая часть торга имела целью получить для предполагаемой невесты личное счастье и приданое. Хотя деньги шли непосредственно ей, они служили бы указанием на то, чего мог бы шейх ожидать и для себя в качестве возмещения за «большую утрату». Рамиза имела право на особый набор подарков и льгот. У нее должна быть комната, равная по размеру и обстановке той, что имеет первая жена, а также комната для ее детей. Ей должен быть дан документ о ее собственном куске земли на случай смерти мужа.

Хаджи Ибрагим был достаточно умен, чтобы не посылать Фарука в Газу выменивать свинью. В приданое невесте он предложил много больше, чем запрашивалось. При виде такого изначального великодушия шейх почувствовал, что его собственные аппетиты растут. Рамизе надо дать пятьдесят дунамов земли — вдвое больше, чем у Агари. Это сделает ее богатой вдовой и обеспечит ей хорошее второе замужество.

После забот о нуждах Рамизы настала очередь возместить столь крупную потерю ее отца. Торг яростно продолжался шесть часов — с битьем в грудь, криками о бедности, превознесением достоинств невесты, намеками на воровство и содроганиями от обид. Мало помалу шейх заполучил все до установленных Ибрагимом пределов золотых и серебряных монет, припасов, зерна, количества скота. Фаруку удалось удержаться чуть ниже пределов, поставленных ему братом. Запах сделки начал пропитывать палатку. Тогда Фарук разыграл козырную карту.

Поскольку продолжалась война и так много солдат и военных обозов проходило через Табу, деревня естественным образом втянулась в незаконные дела с оружием. Окончательное предложение хаджи Ибрагима состояло в двух дюжинах отличных винтовок новейшего образца и пяти тысячах патронов. Фарук увидел, что взгляд дяди остановился — признак того, что человек ошеломлен и старается это скрыть.

— Мы уже почти договорились, — произнес Аззиз. — Вместо шести верблюдов я подумываю о восьми.

— Об этом не может быть речи, — ответил Фарук

— Но мы же уже почти договорились, племянник, почти. Я думаю в отношении седьмого верблюда, но восьмого я бы продал… и деньги от этого найдут дорогу обратно к тебе.

— Я и слышать не могу о подобном, — искренне высказался Фарук.

— А вместо двадцати четырех винтовок пусть будет, скажем, тридцать пять винтовок, а выручка от продажи пяти из них станет твоей.

Фарук закрыл глаза и покрутил головой:

— Нет… тысячу раз нет. — Но Валид Аззиз продолжил список и когда дошел до конца, Фаруку немного досталось и для себя.

Фарук вернулся в Табу в приподнятом настроении, перечисляя, как он выманил у старого шейха его любимую дочь за весьма разумную цену.

х х х

Месяц спустя Агари было без церемоний велено навестить своих родственников в Хан-Юнисе в полосе Газы и не возвращаться, пока за ней не пришлют.

Когда она уехала, хаджи Ибрагим собрал женщин деревни готовить пышное празднество. Через несколько дней на горизонте показалась плывшая по направлению к Табе величественная вереница верблюдов. Хаджи Ибрагим в новой одежде помчался галопом навстречу гостям, приветствовал их и сопроводил в деревню.

В Табе возле центра деревни был хан с двумя большими комнатами, одна для женщин, другая для мужчин. В старину, когда Таба была в сутках езды на верблюдах от Иерусалима, хан служил постоялым двором для паломников-мусульман. В те дни погонщики верблюдов бывали в Табе по несколько раз в год, чтобы отвозить жатву, и хан предоставляли им. По таким случаям, как свадьбы или иные крупные события, большая комната служила для собраний и как банкетный зал, вместо палатки.

Все мужское население Табы собралось на площади. Хаджи Ибрагим вошел первым, за ним следовал великий Валид Аззиз верхом на лошади в сопровождении двух своих рабов на ослах. Верблюдов привязали во дворе хана, и две шеренги мужчин сошлись вместе, стреляя в воздух из ружей, буйно веселясь, обнимаясь, целуясь, провозглашая хвалу Аллаху. Главы обменялись подарками. Шейх подарил Ибрагиму серебряный кинжал дооттоманского образца, а Ибрагим шейху — красивое верблюжье седло.

Во время мужских приветствий невесту быстро и незаметно унесли к вершине холма к могиле пророка, где были разбиты две палатки для каждого пола.

Отдохнув с пути и приготовив место для лагеря, мужчины отправились в хан на празднество. Считая людей Ваххаби и шейхов кланов Ибрагима, мухтаров, членов кланов и близких друзей, около восьмидесяти человек полулежали на застланном коврами полу на бесчисленных подушках и верблюжьих седлах, обслуживаемые более чем сотней женщин.

Шейх и хаджи Ибрагим не позволяли религии вмешиваться в небольшие возлияния по таким случаям. Рты были иссушены, желудки превратились в ад порциями араки, исторгшими слезы у всех, кроме самых закаленных.

Говорят, есть четыре способа еды. Одним пальцем — чтобы показать отвращение; двумя пальцами — показать гордость; тремя пальцами — в знак обыкновенности; и четырьмя пальцами, чтобы продемонстрировать ненасытность. На этот раз это таки была еда четырьмя пальцами.

Хаджи Ибрагим нередко выступал перед жителями деревни, предостерегая их от устройства угощений, выходящих за пределы их возможностей. Это было бы падением араба, неверным способом самоутверждения. Но сам хаджи Ибрагим, разумеется, не был связан советом, который давал другим. Мухтар Табы показывал свою щедрость, власть и прожорливость обилием своего угощения. Фарук часто жаловался, что пиршества его брата приводили их на грань разорения, а пользы от них мало.

После ритуального омовения рук принесли еду — батальонами, полками, легионами. Парад начался тремя дюжинами сортов салата.

Груды круглых и плоских хлебов разрывали, чтобы загребать салат, а остальное брали пальцами. Были здесь хуммус и таини из размятого турецкого горошка, сезамовое семя, оливковое масло, чеснок. Были запаренные виноградные листья с начинкой из кедровых орехов и смородины. Была фалафель — прожаренные шарики из молотой пшеницы и турецкого горошка. Были горы солений, оливок, холодные и горячие салаты из капусты, печень ягненка, огуречные салаты, перец, йогурты, помидоры, лук, полдюжины сортов сыра, гранатовые зерна с миндалем. Был мелкий хрустящий горошек, ягненок, домашняя птица и рыба на вертелах, блюда из тыквы с окрой и черемшой и полдюжины разных блюд из размятой, смешанной и цельной фасоли.

Затем настала очередь главного.

Огромные блюда, столь тяжелые, что женщины едва могли их нести, с жаренными на вертеле курами с кускусом и рисом, с глазами и яичками ягненка в окружении маленьких кусочков баранины. Они издавали запах шафрана, укропа, вишни, лимона и трав, корицы и чеснока.

Потом подали арбузы, персики, виноград, сливы, бананы, слоеные пасты из меда и орехов и прочие сладости.

После полудюжины чашек густого, сладкого арабского кофе с кардамоном пальцы были чисто облизаны под аккомпанемент артиллерийского огня отрыжек, а женщины тем временем убирали со столов.

Кальяны переходили от курильщика к курильщику. Наступила пора самодовольных пересказов великих сражений и событий прошлого.

Во время последней части трапезы хаджи Ибрагим явно проявлял беспокойство. Наконец, его лицо растянулось в широкой улыбке, когда вошел Гидеон Аш. От Ваххаби послышался гул одобрения, когда Гидеон обнял шейха Валид Аззиза — ведь Гидеон ел и спал в их палатках те самые сорок дней и был почти что одним из них.

Валид Аззиз, который не видел Гидеона с войны, внезапно вздрогнул, заметив, что он потерял левую руку. И старый шейх сделал то, что видели когда-либо лишь совсем немногие. Он заплакал.

Глава шестнадцатая

Празднество вскоре распалось. После прихода Гидеона, долгой дороги и оргии обжорства старый шейх внезапно принял коматозный вид. Деревенские постепенно разошлись, а бедуины повалились там, где сидели, и раздался дружный храп.

Хотя многие бедуины принадлежали к тем же кланам, что и деревенские, а то и приходились им дядями или двоюродными братьями, деревенские накрепко заперли двери, попрятали добро и пересчитали своих дочерей.

Хаджи Ибрагим повел Гидеона за деревню, недалеко от шоссе, где они могли остаться вдвоем. Мухтар казался очень встревоженным.

— Я боялся, что ты вовремя не придешь на мою свадьбу, — сказал Ибрагим.

— Ты же знаешь, я бы ее не пропустил.

— Завтра мы все здесь приведем в порядок, — продолжал Ибрагим. — Она изысканный, чудесный цветок, газель. Я очень счастлив. Что ты обо всем этом думаешь, Гидеон? Может быть, вторая жена — это то, о чем евреям следовало бы подумать. Таким способом вы могли бы иметь гораздо больше детей.

— Это лишь означало бы, что гораздо больше замышлялось бы против вас.

— А! Все равно. Мой брат Фарук годами меня обманывал. Я уверен, что и мой старший сын Камаль тоже меня обманывает. Но я человек жалостливый. Если брат и сын проводят свою жизнь в работе на тебя, и ты богат, а они бедны, то они тебя обманывают. Не заставляй свою собаку голодать, говорю я, потому что кто-нибудь другой даст ей кусок хлеба и уведет ее. Поверь мне, я набрался достаточно ума, чтобы управлять второй семьей.

Хаджи Ибрагим несколько раз откашлялся — верный знак того, что он ерзает в преддверии щекотливой темы.

— У меня к тебе очень деликатный разговор. Ты мой единственный друг, кому я могу до такой степени довериться. — Ибрагим помрачнел. — У меня к тебе самое доверительное отношение в моей жизни, — сказал он. — Я вручаю тебе мое самое потаенное.

— Ты уверен, что должен это сделать?

— Я тебе доверяю, по крайней мере думаю, что доверяю.

— Отлично. В чем же дело?

Хаджи Ибрагим повторил спектакль с прокашливанием, затем наклонился близко к Гидеону и понизил голос, хотя их никто не мог слышать.

— Девушка, Рамиза, очень молода, а я прожил много жатв. — Он издал глубокий, глубокий вздох и повторил его снова. — Мне важно произвести большое впечатление, потому что эта свадьба — одна из самых важных для племени Ваххаби за много лет. Гидеон, друг мой, у меня в последнее время были неудачи.

— Что за неудачи?

Мухтар махнул рукой и проворчал:

— Неудачи самого унизительного сорта. Наверно, это не моя вина. Я просто больше не чувствую привлекательности Агари. Я знаю, что женщины болтают возле колодца. Агарь им намекнула, что между нами больше нет удовлетворения. На мою новую жену мне надо произвести сильное впечатление, не то я пропал.

— Ты говоришь о своей роли как мужчины, любовника в постели, что ли?

Ибрагим испустил долгий вздох и покачал головой.

— Я не могу этого понять. Это стало случаться после последней жатвы, правда, лишь иногда.

Гидеон кивком подтвердил, что понимает хаджи Ибрагима и чувствует его смущение. Центром существования арабского мужчины была его мужская сила. Ставшее известным другим бессилие — самый большой позор, какой только может пасть на мужчину.

— Что я должен делать? — спросил Гидеон.

— Я знаю, что у ваших в Шемеше есть некоторые лекарства, которые могут поправить положение.

— Слушай, Ибрагим. Мужчины искали этот магический эликсир с начала времен. У вас же есть ваши собственные средства.

— Я их все перепробовал. Я даже посылал в магазин в Каире. Они не действуют. У меня все бывает в порядке, если только я не нервничаю и не думаю об этом слишком много.

Гидеон пожал плечами.

— Средство, которое вы даете своим быкам и коням. То средство, которое идет из Испании.

— Шпанские мушки?

— Да, да, то самое. Шпанские мушки.

— Но это же для скота. Для человека это опасно. Нет, нет, хаджи Ибрагим, ничего не выйдет.

— Если я буду нервничать и у меня не получится с этой девушкой, я уеду из Табы, уеду из Палестины. Поеду в Китай.

Последствия неудачи казались столь крупными, что хаджи Ибрагим вынужден был обнаружить свою слабость перед другим человеком, раскрыв самую интимную для араба тайну.

— Я поговорю с ветеринарами, — сказал Гидеон.

— Дорогой мой друг! Но ты должен поклясться Аллахом, — сказал он, прижав палец к губам.

Двумя часами позже Гидеон вернулся в Табу и нашел хаджи Ибрагима на площади, прохаживающимся в одиночестве.

Гидеон вынул из кармана пакетик.

— Мне пришлось адски спорить и врать, чтобы раздобыть это.

Хаджи Ибрагим схватил руку Гидеона и поцеловал ее. Гидеон открыл пакетик, обнаружив щепотку коричневатого порошка.

— Как это действует?

— Это сделано из размолотых жучков и раздражает кожу. Употреби только крошечное количество. Потри кругом головку своего члена. — Гидеон сжал пальцы, изображая самое малое количество. — Слишком много может оказаться очень опасно. Того, что здесь, хватит тебе на десять дней. А потом справляйся сам.

Хаджи Ибрагим весело потер руки.

— Я ей сразу сделаю ребенка. И тогда все узнают, как я могуч.

После утренней молитвы Фарук, главы кланов и старейшины собрались в доме хаджи Ибрагима. Затем они торжественно прошли к холму и к палатке Валид Аззиза. Самые главные Ваххаби сидели по обе стороны от старого шейха. На полу лежал полукруг из верблюжьих седел и вышитых подушек.

Фарук принес маленький сундучок с серебряными и золотыми вещичками и множество официальных документов. Он открыл крышку, извлек первую бумагу и прочитал ее. В ней перечислялось приданое новобрачной, которое должен выплатить муж, цена невесты, уплачиваемая отцу, и условия ее возврата в случае, если она окажется не девственной, не родит сына за три беременности или окажется бесплодной.

После этого Фарук перешел к документу о передаче Рамизе пятидесяти дунамов земли.

Сундучок с золотыми и серебряными вещицами поставили перед шейхом. Это будет почти окончательная расплата. Небольшой процент забрали назад на случай, если бы ее надо было вернуть. Фарук зачитал другой документ, разъясняющий, сколько продуктов и скота должно быть передано шейху.

Последовали кивки всех Ваххаби в знак согласия, что договор выполнен и что хаджи Ибрагим проявил необычайную щедрость. Шейх встал, то же самое сделал и жених, и они пожали друг другу руки. Выполняя свою роль деревенского жреца, Фарук зачитал документ о согласии сторон. Ибрагим и Валид Аззиз повторили его три раза. Затем Фарук прочитал начальные стихи Корана, и брак таким образом был заключен.

Когда мужчины закончили свои дела, море деревенских девушек, с пением и танцами, собралось в женском шатре. С малых лет девочек учили танцу живота, так как он развивал мускулатуру, что в дальнейшем должно было пригодиться при родах.

Свадебное платье и головной убор Рамизы, ее приданое и драгоценности были выложены перед женщинами для осмотра. Ее собственный набор состоял из сундучка с бедуинскими украшениями, простыми круглыми серебряными монетами и необработанными драгоценными камнями. Ее свадебное платье было богато расшито серебряными нитями по рукавам и бокам. В квадрате над грудью был вышит замысловатый узор, указывающий на ее теперешнюю принадлежность к Табе. Вышивка спереди называлась «монашьими стежками», так как молодые девушки учились делать ее у монахинь в Вифлееме, и костюм Рамизы весьма напоминал вифлеемский узор.

Как и обещал, хаджи Ибрагим не поскупился на приданое. Головной убор Рамизы содержал маленькое состояние — пришитые оттоманские монеты. Ибрагим заказал для нее шесть платьев вместо требуемых трех. На ее поясе была большая серебряная пряжка, а ее зеркало было в серебряной оправе. Зонтик был привезен из Англии, а сумочка была из чеканной меди, изготовленная еврейским ремесленником в Старом Городе в Иерусалиме.

Это было щедрое приданое. Хаджи Ибрагим весьма возвысил себя в глазах всех женщин. Не прошло и часа, как все женщины деревни побывали в палатке Рамизы; на всех должное впечатление произвел танец дождя в исполнении гибких тел, пение и хлопки доносились с холма.

При одевании невесты остаться в палатке было позволено только женщинам. Одна из сестер Рамизы одела ее согласно ритуалу, а другая тщательно сложила ее приданое обратно в сундук. Девушки дружно аплодировали каждому следующему предмету одежды, надеваемому на новобрачную. Открыли косметический набор и притемнили ей брови и ресницы пронзительно чувственным, блестящим цветом. Лицо над и под глазами припудрили голубой пудрой, так что они приобрели кошачий блеск. После этого Рамиза стала неподвижной и бесстрастной, как раскрашенная кукла. Ее сестра закончила тем, что опрыскала ее и ближайших девушек духами.

Позвали мать Рамизы, чтобы она осмотрела свою дочь. Она вошла, напевая и раскачиваясь, а сестры закрыли ее вуалью и надели на нее плащ, а потом головной убор с выставленными напоказ монетами. Рамизу вывели наружу, туда, где собрались замужние женщины.

Ее посадили на верблюда. В первый и последний раз в своей жизни Рамиза была принцессой. Кудахтанье женщин в знак радости сменилось причитаниями и рыданиями.

Рамиза осталась неподвижной под криками детей и рыданиями женщин, слегка покачиваясь в такт с верблюдом.

Ей помогли сойти с животного, и она впервые увидела своего мужа, великолепного в своем новом наряде. Он коротко кивнул, ощупывая пальцами магический порошок в кармане. Ибрагим шел впереди, а она последовала за ним в дом, следом за ней шейх. Хаджи Ибрагим и шейх опустились в два мягких кресла, а она села на жесткий стул возле мужа. Велели войти Камалю, Омару, Джамилю, Ишмаелю и дочери Наде. Они поклонились отцу и поцеловали его руку, а потом руку шейха. Их коротко представили Рамизе, остававшейся бесстрастной.

— Добро пожаловать, — сказали они в свою очередь.

Затем начался парад жителей деревни, повторявших, что «наша деревня — твоя деревня». С наступлением вечера на току раскочегарили барабаны, тростниковые дудки и дамбуры. Мужчины танцевали и пировали, женщины прислуживали. Они танцевали танец дабка. Шеренга из восьми или десяти человек двигалась вместе с оружием. Выпрямившись, они танцевали как дикие дервиши, размахивая мечами и потрясая воздух боевыми кличами.

На такой случай Ибрагим отделался от детей. Он привел Рамизу в спальню, освещенную слабым мерцающим светом. Никогда раньше она не видала ни такой кровати, ни подобной комнаты.

Рамиза с любопытством повернула голову и нервно хихикнула. Уголком глаза она осмелилась взглянуть на Ибрагима, когда он поднял свою одежду и швырнул ее в сторону. Это был момент, которого ждет каждая женщина. Время от времени, пока она была маленькой девочкой, тема о том, как будет раздеваться ее муж, преобладала в разговорах между женщинами. Она снова взглянула, и глаза ее расширились и губы раскрылись, когда она увидела то, что было у него между ног. Всю жизнь в нее вбивали страх перед этим инструментом. Причинит ли ей боль эта штука? Он держал ее, раздутую, одной рукой. Он чем-то натирал ее пальцами и двигался к ней.

— Хочу тебя видеть! — прохрипел он.

Его руки были на ней, неуклюже хватая ее головной убор и почти разрывая на ней свадебное платье. Ее верхняя часть была великолепна, гладкая как драгоценные масла кожа и спелые груди с большими коричневыми сосками. Она скинула свои длинные панталоны и стояла неподвижно, а он продолжал оглядывать ее сверху донизу.

Его член стал нестерпимо чесаться, и он пыхтел, как собака. Он схватил ее, обхватив руками, и сжал, потеряв контроль над собой. Он швырнул ее на кровать и прыгнул на нее, бешено засовывая в нее, с рычанием и торжествующими проклятиями. Рамиза не могла видеть, лишь чувствовала, как этот большой зверь накрыл ее и сокрушил. Она чувствовала, как это, твердое, трется об нее, проникает через… проникает у нее между ногами… Она испустила крик мучительной боли.

А там, на току, плясали и пели. А хаджи Ибрагим не мог удержаться от того, чтобы снова использовать волшебный гидеонов порошок. Это было великолепно! Он заставлял его вставать и входить, снова и снова! Всю ночь он пользовался порошком, пока тот не кончился.

А для Рамизы это был нескончаемый и отвратительный кошмар, как и говорили ей мать и сестры. В ночь лишения девственности от мужчины не жди ничего хорошего. «Пусть пройдет время, — говорила ей мать, — и ты сможешь и для себя поймать момент удовольствия».

С наступлением дня Ибрагим едва мог подняться с постели. Для него эта ночь была незабываема. Могущество коричневого порошка исходило, должно быть, от самого Аллаха. Свадебное платье Рамизы с багровыми пятнами крови было с гордостью повешено так, чтобы зеркало отражало его в гостиную. Теперь все посетители могли убедиться в том, что Ибрагим — настоящий мужчина. Ночь — момент истины для всех арабских семей, потому что если невеста обманула, то братья должны ее убить, ибо их честь и честь их отца зависит от ее девственности.

В Табе бывали случаи, когда девушка оказывалась не девственной, а муж, будучи на ее стороне, делал себе порезы, чтобы кровь попала на простыню.

Девушки, утратившие девственную плеву из-за мастурбации в юношеском возрасте или детьми из-за грубой игры либо несчастного случая, должны были отправиться в Лидду, чтобы получить справку врача о девственности.

Тем, кто не были девственницами, оставалось лишь как-нибудь одурачить своих мужей. За хорошенькую цену можно было обратиться к одной из старых вдов, практикующих колдовство, и она могла зашить куриную кровь в легко разрываемую оболочку и засунуть это во влагалище так, чтобы разорвалось, когда муж засунет туда палец или половой член. Но если у мужа возникало подозрение, кровь могла осмотреть знающая толк в этих фокусах повивальная бабка.

У некоторых девушек плева была эластичная и не разрывалась, и в таких случаях звали старую даю — повивальную бабку, чтобы она разорвала плеву ногтем и засвидетельствовала девственность.

Бывало, что молодой муж, не державший в руках ничего более деликатного, чем лопата и рукоять плуга, оказывался слишком грубым и заносил инфекцию. Или старая дая царапала влагалище грязным острым ногтем, и начиналось кровотечение.

Но все это миновало хаджи Ибрагима. Утром он преподнес шейху Валид Аззизу окровавленную простыню, и тот, подняв ее вверх своим клинком, галопировал вокруг своих палаток, размахивая ею под приветственные крики своих людей.

Хаджи Ибрагим сопровождал шейха Аззиза с его телохранителями и рабами, во главе каравана покидавшими Табу. Свита остановилась на расстоянии полдня пути и ждала, когда догонят главные. Те двое нашли тень на краю пустыни Негев, того непостижимо жестокого пекла, которое способна переносить только горстка людей особой породы. Исламский пояс охватывает худшие страны планеты, протягиваясь от Северной Африки в мрачные места Тихого океана. Это та сокрушающая часть мира, где люди не в состоянии победить землю. В оцепенении они приняли ислам с его фатализмом. Ислам давал им то, за что можно ухватиться, чтобы продолжать жизненную борьбу. Эта страна запугивала всякого, кто пытался на ней существовать. Столь жестокими, столь озверелыми были силы природы, что люди, оказавшиеся узниками этой страны, свернутые в бараний рог, создали общество, где жестокость была обыденной.

Коричневые пятна и выступающие вены выдавали возраст Валид Аззиза, старого пустынного атамана, чья рука вонзила больше кинжалов в большее число врагов, чем было у библейского Иова. Ибрагим и Аззиз были из тех, кто сами объявили себя вождями и приступили к тщательному созданию своих мини-королевств. Племя и его сильнейшие всегда были оплотом политический структуры арабов.

Ибрагиму нужна была информация, может быть, и руководство, но даже столь близкие кровным родством и положением люди редко говорили друг с другом напрямик.

— Кажется, война скоро кончится, — сказал Ибрагим.

Валид Аззиз, который почти девяносто лет наблюдал, как все приходит и уходит, лишь пожал плечами. Все они приходили, все они уходили. Вечны лишь бедуины.

— Может быть, мне от этого легче. Я не уверен, — продолжал Ибрагим. — Я ведь никогда не доверял немцам.

Валид Аззиз не сказал ничего. В начале войны немцы внедрили в племя Ваххаби одного из своих агентов и надавали бедуинам всякого рода обещания, если они изобразят восстание ради сотрудничества с Африканским корпусом, выдвинувшимся к Суэцкому каналу. Валид Аззиз дал туманные и уклончивые обещания, точно так же, как он давал туманные и уклончивые обещания туркам, египтянам, англичанам — всем, кто объявлял о своих правах на погружающие в размышления просторы, по которым кочевали бедуины.

— Ко мне обратились, чтобы помочь образовать новую Всепалестинскую партию, — сказал Ибрагим, — и спрашивали, войдут ли в нее Ваххаби.

— Ты живешь, как в яблочке мишени. Что хорошего в деревне? А я ухожу в пустыню. Для меня без разницы, кто пытается управлять Палестиной.

— Но, дядя, когда кончится большая война, здесь начнется новая. Англичане рано или поздно уйдут. Они потерпели неудачу и очень устали. Мы должны быть готовы войти и захватить Палестину.

Валид Аззиз долго хранил молчание, как в пустыне.

— Ослиная моча, — наконец сказал он. — Ты правишь своей деревней. Я правлю Ваххаби. Остальное — ослиная моча. На расстоянии отсюда вон до того дерева не найдется двух арабов, что пришли бы к соглашению. Мы на этой земле с тех пор, как солнце на небе, и ни один араб никогда не правил Палестиной. Ты поосторожнее теперь с политическими союзами.

— Когда англичане уйдут, евреи наверняка не смогут приняться за весь арабский мир.

— Может, и нет. Из всех неверных, которые сюда приходили, нет для нас более противных, чем евреи. Что-нибудь против евреев — для нас как молоко жизни. Теперь, в первый раз за сотни лет, может быть мы кого-нибудь и сможем победить в войне. А что потом? Передаст ли арабская нация Палестину твоей чудесной новой политической организации? Или Сирия захватит Галилею, а Египет Негев? Уберется ли Арабский легион обратно через реку Иордан или останется на Западном Береге? А как насчет Каукджи и муфтия? И чем кончится наш палестинский национализм? Он кончится тем, чем кончается всегда — личным желанием одного человека захватить власть. Будь осторожен с союзами, — повторил он, — и будь осторожен с конференциями; они всегда кончаются крикливым соперничеством и угрозами.

Старый шейх снова погрузился в молчание. Караван был виден на горизонте на расстоянии нескольких миль. Горизонты казались витриной для верблюжьих горбов.

— Дядя, — вернул его к действительности Ибрагим. — Дойдет до войны между нами и евреями. Это неизбежно.

— Да, придется нам драться с ними, — согласился Аззиз, — потому что они неверные, а мы мусульмане. Ни одному неверному нельзя позволить править хотя бы дюймом земли, на которой существует ислам. Однако дерись с евреями очень осторожно.

— О чем ты, дядя?

— Все остальные чужеземцы пришли в Палестину, чтобы эксплуатировать нас. Евреи пришли, чтобы остаться. Они сделали стране благо. Им больше можно верить, чем кому-нибудь другому, в том числе нам самим. В конце концов лучше иметь дело с Гидеоном Ашем, чем с сирийцами, иорданцами, англичанами, со всеми. Конечно, где-нибудь на публике надо орать про присутствие евреев. Однако, поднимая оружие против них, убедись, что плохо прицелился, и убедись, что им известно, что ты вовсе не хотел в кого-нибудь попасть. Аллах запрещает мне возвращаться обратно под египетское правление.

Цепочка верблюдов качнулась перед ними. Старик поднялся на ноги, обнял своего племянника и взобрался в седло.

— Мы не можем действовать как страна. Мы никогда не умели управлять собой. Наш способ всегда был в людях вроде нас с тобой, бравших задачу на себя. С евреями веди себя спокойно. Это наш лучший шанс.

Он повернул свою лошадь и, пришпорив ее, поехал к каравану.

Глава семнадцатая

После войны мой отец стал внушительной персоной. Он не только пережил восстание муфтия, но и нанес позорное поражение бандитам Каукджи. Вошло в легенды, как он поджег поля Табы, воспользовавшись ветром в сторону противника, и об этом славном сражении были написаны тысячи, даже миллионы стихов.

После того, как прошли первые яростные приступы вожделения к Рамизе, ему захотелось вернуться к знакомому комфорту большого женского тела моей матери, и он снова позвал ее к себе постель.

Агарь сделала, как ей приказали, ведь у нее не было выбора, но без слов дала понять, что хаджи Ибрагим никогда больше не увидит от нее прежней страсти и она не будет с ним делить удовольствие так, как это было раньше.

Это бесило отца. Сначала он угрожал развестись с ней и выгнать ее навсегда. Избавиться от нежеланной жены было для мужа-мусульманина делом совсем простым. Хаджи Ибрагим, однако, был практичен. Хотя Рамиза и красива, она бедуинка, а значит, гораздо более грубая, чем деревенские женщины. В кухонных делах и исполнении своих обязанностей она была неумелой и неуклюжей. Хаджи Ибрагим говорил, что старую корову не выгоняют, пока новая не станет давать молоко. Он желал, чтобы ему должным образом доставлялись удобства и еда. И моей маме позволили остаться.

К концу войны мне было девять лет. Подталкиваемый мамой, я пристал к Ибрагиму и уговорил его позволить мне ходить в школу. Научившись читать и писать, я сумел посмотреть деревенские записи и документы и убедиться, что Камаль и дядя Фарук больше не обманывают отца.

Школа в Рамле была начальная, примитивная. После Камаля я был первым ребенком из Табы, который ходил в арабскую школу. Дядю Фарука научили читать и писать христианские миссионеры.

Школа состояла из единственной темной, голой, облупленной комнаты, куда в жаркие безветренные дни часто проникали извне запахи уборной. Школьный двор — клочок утрамбованной земли, ненамного больше классной комнаты. Его нельзя было назвать игровой площадкой, там не было ни качелей, ни салазок, ни какого-нибудь спортивного оборудования. Не знаю, существовало ли это вообще, разве что много позже. На переменах мы большей частью проводили время во дворе и ели наши завтраки, прислонившись к стене в тени. Изредка кто-нибудь из мальчиков гонял мяч или играл в пятнашки, но большей частью мы просто сидели в тени стены или кидали через нее камешки, если замечали какого-нибудь старого еврея, проходящего мимо.

В школе было шестнадцать мальчиков в возрасте от восьми до двенадцати лет и ни одной девочки. Я был самым младшим, но решил учиться хорошо, потому что иначе у меня в перспективе была бы самая плохая работа в семье — пасти коз. Никто так сильно не хотел учиться, как я, и частенько другие мальчики сбивали меня с ног и били, стараясь заставить меня отказаться от такой прилежной учебы.

Учителем был господин Салми, тощий нервный человек с блестящей лысиной и ниточкой усов. Казалось, от указки он получал больше удовольствия, когда ею бил нас, чем когда обращал наше внимание на содержание урока. Мне, сыну хаджи Ибрагима, не доставалось столько ударов, как другим мальчикам, зато разницу они вымещали на мне во дворе. Прошло несколько месяцев, и я понял, что надо постоять за себя, иначе придется покинуть школу.

В кармане у меня всегда было полно камней, и бросать их я умел так же метко и сильно, как при худшем шиитском уличном бунте. Я был очень здоровый. Однажды, когда дела мои шли особенно гадко, я стащил один из чудесных отцовских кинжалов и спрятал его под одеждой. Когда меня загнали в угол во дворе, я в отчаянии выхватил кинжал и, размахивая им, чуть не чиркнул по лицу вожака. После этого они мне больше не досаждали.

Учебников было мало. Иногда одной книгой одновременно пользовались четверо. Курсы были небольшие. Господин Салми удивлялся, что я так быстро учусь. Часто, когда Агарь приходила со мной, он гладил меня по голове и говорил ей, что я одарен Аллахом. Господин Салми был вторым взрослым, кто гладил меня по голове, ведь взрослые обычно не обращали на нас внимания. Однажды отец все-таки погладил меня по голове, когда я ему доказал, что его обманывают Камаль и дядя Фарук. Я никогда не забуду прикосновения руки господина Салми. Это было очень приятно. Но когда мы были одни и он гладил меня по голове, я очень нервничал, потому что одновременно он бросал на меня странные взгляды.

К тому времени, когда мне исполнилось девять, я знал наизусть многие суры — главы Корана. Все свободное время я упражнялся и мог умножать и даже делать длинное деление в уме, без бумаги и ручки.

Кроме Корана, были еще две главные темы обсуждения. Во дворе все мальчики говорили о совокуплении. Старшие мальчики без конца хвастали своими проделками, а младшие с благоговением им внимали. Все это они выдумывали. А я хоть и знал, что они врут, но понимал, что им надо производить впечатление мужественности. На самом деле и для взрослых мужчин самым главным, кажется, было производить впечатление мужской силы. В Табе, подойдя к группе старших мальчиков или холостых мужчин, я непременно слышал разговоры о совокуплении. Пока я не пошел в школу, я слышал об этом только одно: что это грязно, опасно и противно воле Аллаха. Я знал, что между нашими собственными кланами годами длилась вражда из-за мальчиков и девочек, которые всего лишь с интересом взглянули друг на друга. Прикосновение к девочке могло быть причиной кулачной драки и даже убийства. Однажды во дворе один мальчик рассказал, как его братья убили сестру из подозрения, что она вступила в связь без замужества и тем самым обесчестила семью. Я слышал, что до моего рождения такое случалось и в Табе.

В то время как на школьном дворе без конца превозносились сексуальные подвиги, нечто противоположное говорили в Табе. «Держись подальше от девочек; не дотрагивайся до девочки, не улыбайся девочке, не играй с девочкой, не разговаривай с девочкой кроме как по важным деревенским делам. Честь семьи зависит от сохранения невинности твоей сестры. Твое собственное мужское достоинство полностью зависит от того, сохранит ли твоя жена девственность до первой брачной ночи».

Это столь прочно укоренилось в нас, что мальчики и девочки очень боялись друг друга. Но мужчин, кажется, больше всего интересовало то, со сколькими женщинами они переспали.

Другой главной темой школьных разговоров были евреи и то, что называли сионизмом. В Табе мой дядя Фарук был священнослужителем — имамом. Молился он за то, за что ему велел молиться мой отец. Субботняя проповедь не обходилась без проклятий евреям за их возвращение в Палестину. Я знал, что евреи убили всех пророков, оболгали Авраама и исказили Библию. И все мы, дети, это знали. Отец же ничего не хотел от евреев, и хотя мы были вынуждены жить с ними по соседству, это никогда не причиняло нам беспокойства. В Табе неприязнь к евреям была не так уж сильна. Какие они злобные, я узнал, лишь когда начал ходить в школу.

В киббуце Шемеш евреи стали раскапывать на полях древности и соорудили музей, чтобы их показывать. До этого, если мы находили у себя на поле древние черепки, кремни, наконечники стрел, мы выходили на шоссе и пытались продать их паломникам и путешественникам, направлявшимся в Иерусалим. Когда евреи открыли свой музей, мы сбагрили им множество таких находок. Если нам удавалось найти целый треснувший горшок, можно было продавать его по кусочкам, получая за каждый все больше и больше. А евреи потом тратили многие часы, чтобы собрать черепки вместе и вернуть горшку его первоначальную форму.

Хаджи Ибрагим запрещал детям Табы заходить в киббуц Шемеш. Нам говорили, что они приносят в жертву младенцев, и если поймают нас на своей земле, то скорее всего убьют и принесут в жертву. Вдобавок к человеческим жертвоприношениям еврейские женщины бегали с обнаженными до священных мест ногами, и постоянно у них шли оргии между неженатыми людьми. Каждый раз, когда мы подходили к воротам киббуца и спрашивали человека, который управляет музеем, наше неудовлетворенное любопытство сочиняло все более дикие рассказы о еврейских дебошах.

Но при всем том никто из нас, ребятишек, по-настоящему не боялся евреев. Они бывали вполне дружелюбны, когда мы проходили мимо или разговаривали. Что лично меня поражало — это то, что мой отец садился на эль-Бурака и отправлялся часами кататься с господином Гидеоном Ашем. Я думаю, из их дружбы возникало многое. Когда отец держал суд около кафе, я частенько слышал от него: «Мы подумаем об этом с моим хорошим другом Гидеоном».

х х х

Если Таба относилась к евреям мирно и спокойно, то господин Салми — отнюдь нет. Поскольку в школе мы большую часть времени учили Коран, господин Салми обычно заканчивал тирадой о том, что сделали сионисты, чтобы разрушить Палестину, и почему мы должны их ненавидеть. Когда господин Салми переходил на евреев, его большой кадык начинал ходить вверх и вниз по его жилистой шее, а лицо становилось багровым, на лысой голове вздувались вены, а голос подымался до резкого крика.

— Мохаммед — последний и окончательный пророк. Он один посланец Аллаха. Все другие религии, стало быть, — недействительные и пустые. Кто не верит — это неверные, их надо всегда подозревать и в конце концов уничтожать. Особенно евреи: они строят бесконечные заговоры, чтобы уничтожить ислам через ереси, ниспровержения и хитроумную злую волю. Об этом нам говорит Коран. Иисус был мусульманин, и Аллах спас его от евреев. Это есть в Коране. Когда-нибудь, когда иудаизм, христианство и все другие религии неверных будут уничтожены, а все их последователи сожжены в День огня, ислам будет править миром. Мохаммед говорит об этом очень ясно. Мохаммед также приказывает каждому мусульманину выполнить священный долг посвятить свою жизнь этой вере.

Мы решили, что господин Салми состоит тайным членом созданного в Египте Мусульманского братства, которое убивало всякого несогласного. Они были врагами всех, даже мусульман.

Господин Салми первым вселил в меня мысль о том, что все религии нечисты, кроме ислама. Когда в седьмом столетии Мохаммед начал проповедовать в Мекке, полуостров населяли богатые евреи. Само собой, Мохаммед полагал, что евреи, особенно в Медине, будут стекаться к нему и признают его последним и окончательным пророком и примут ислам как свою новую веру. А они не приняли Мохаммеда, как не приняли Иисуса, и вместо этого продолжали держаться своей языческой веры.

Это рассердило Мохаммеда, и он их проклял навсегда. Коран полон десятками проповедей Мохаммеда об измене евреев. Господин Салми всегда заканчивал школьный день чтением отрывка из той суры Корана, которая проклинает евреев. Своим костлявыми пальцами он быстро листал страницы, пока не находил отмеченное место, и когда читал, глаза его загорались от злобы.

Мы не замедлили перенять мысли господина Салми о том, что замышляли евреи и почему Мохаммед их ненавидел.

Сура 2 во второй главе разъясняет, как было на самом деле, когда мусульмане вывели евреев от фараона, и как они раздвинули море для евреев, чтобы они бежали из Египта, и как мусульмане назначили Моисею подняться на гору на сорок дней, и как мусульмане дали на Синае евреям Закон и позволили им стать Народом Книги.

— С самого начала, — говорил господин Салми, — евреи врали, что это они открыли Закон и написали Библию. Они лгали, что Авраам был еврей. Он был мусульманин. Христиане — тоже неверные, но их не надо ненавидеть так же, как евреев. Иисус был послан на землю мусульманами и спасен Аллахом. Иисус стал пророком Ислама. Мы не верим, что у Аллаха есть дети человеческого облика, и Иисус не был сыном Бога, как утверждают христиане. Стало быть, христиане тоже лгут об Иисусе и тоже должны подвергнуться суровому наказанию, ибо они тоже не признают Мохаммеда последним посланцем Аллаха.

В начале года, когда читали суру 3, многие проявили любопытство. Один мальчик спросил господина Салми, как это Авраам мог быть мусульманином более чем за две тысячи лет до того, как эту религию основал Мохаммед. На лице господина Салми выступила испарина, и вся голова стала влажной. Ответом господина Салми были десять ударов указкой по заднице этого мальчика.

Иногда, сидя во дворе, мы пытались разгадать послание Мохаммеда. Нас смущали даты и имена и многие несовпадения. Казалось, Коран что-то напутал насчет Девы Марии, которая якобы родилась за несколько столетий до Иисуса, но мне не хотелось вопросами навлечь на себя указку господина Салми.

А кроме того, спрашивать было бесполезно. Если человек не святой либо большой ученый, следовать Корану невозможно.

Сура 3 в 114 и 116 стихах предостерегает благоверных, то есть нас, мусульман, от дружелюбия к евреям, потому что они вероломны и счастливы тогда, когда благоверным плохо.

Сура 7 предупреждает, что евреи не могут ночью спать из опасения, что мусульмане разберутся в их заговоре против Аллаха.

Сура 16 показывает, что евреи продажны, потому что отвернулись от ислама, и мусульмане правы, что призывают к их наказанию.

От суры 2 до конца Корана в суре 114 Мохаммед устанавливает все правила жизни для благоверных, чтобы они могли воссоединиться с ним в раю. Нам всем нравилось, как ислам объявил вечную войну неверным, и все мы надеялись остаться в живых, победив их.

Когда у господина Салми голова становилась совсем мокрой, он часто взвизгивал:

— Мы в арабских странах знаем, как поступить с евреями и неверными. Сура 22 говорит нам об этом лучше, чем что-либо другое. Попрекаемый евреями в Медине, Мохаммед говорил, что «проявив холодность, они, евреи, уклонились с пути Аллаха; для них в этом мире уготовано унижение, а когда настанет день воскрешения, мусульмане заставят их почувствовать вкус наказания сожжением».

Раз или два перед тем, как идти в школу, я пытался задать вопросы о Коране дяде Фаруку, но в ответ получал шлепок, а если был за пределами досягаемости — угрозу.

Единственной сурой, которую большинство мусульман знало и понимало, была сура 1, простая молитва из семи строчек. Как и все суры, она начинается словами: «Во имя Аллаха, милостивого, сострадающего». Это молитва, обращенная к Аллаху, признающая за ним силу Судного Дня и умоляющая почитателя оставаться на тропе праведности. Остальное в исламе и Коране оставлено на объяснение святыми людьми, ибо у нас нет формального священнического сана.

Всякий день, когда мы с мамой шли мимо киббуца Шемеш, мне было все более любопытно. Когда маме снова разрешили остаться в доме, мой брат Омар взял палатки на базаре. Омар был ленив, и меня тяготило, что я завишу от него, чтобы вовремя попасть в школу.

Я так хорошо читал и писал, что отец начал понимать, как ценно для него мое великое будущее. Всякий раз, когда представлялась возможность, я старался подобраться к нему, но всегда возле него был Камаль, который отрезал мне дорожку. Но я был смелый, потому что становился грамотным, и однажды вечером я посмотрел отцу прямо в глаза и попросил разрешения съездить автобусом в Рамле и обратно. Туда ходил арабский автобус, и предупредив меня, чтобы я никогда не ездил еврейским автобусом, отец согласился.

Мое любопытство относительно киббуца Шемеш усиливалось по мере того, как господин Салми все больше говорил нам об их язычестве. В своем воображении я рисовал ужасы, которые там творятся, и часто говорил об этом с ребятами в деревне. И хотя никто из них никогда не был в киббуце, они, казалось, знали о нем все.

Лучшего моего друга звали Иззат. Он был моего возраста, но дружбу затрудняло одно серьезное обстоятельство. Вся его семья была изгнана деревенскими в наказание за то, что их отец работал на еврейском поле. Полагалось никому не разговаривать ни с кем из семьи Иззата. Но поскольку мы были лучшими друзьями, я осмелился нарушить это правило. Иззат всегда ждал меня на автобусной остановке, и незаметно для других мы проделывали длинный путь до деревни. Однажды, дождавшись моего автобуса, Иззат запыхаясь сообщил мне, что точно знает настоящую историю. Замужняя еврейская женщина занималась любовью с другим мужчиной. Муж это обнаружил, отрубил любовнику голову, а жене разрезал живот, засунул туда голову и снова зашил.

Это лишь усилило мое любопытство. Должен сказать, что его больше возбуждали женщины, носившие короткие штаны, открывавшие их ноги. Я никогда не видел женских ног, кроме маминых. Я никогда не видел ног Нады, она носила длинные шаровары до лодыжек и была скромна, как и предписывает Коран. По десять раз в день мама твердила Наде, чтобы она держала ноги закрытыми, и говорила: «Стыдно». Когда я был маленьким, я даже думал, что слово «стыдно» — это часть имени Нады.

Случайно я обнаружил, что господин Салми раз в неделю ходит в киббуц Шемеш, чтобы обучать евреев арабскому языку. Мне это показалось очень странным.

Несколько недель я старался понемногу убедить господина Салми, что мог бы помогать ему обучать в киббуце младших детишек таким простым вещам, как названия деревьев, животных и растений по-арабски. Он учил в двух классах — для детей и для взрослых, и начал понимать, что имеет смысл использовать меня для обучения детей. Ему самому осталось бы меньше работы. Разумеется, я ему не сказал, что мне запрещено ходить в киббуц. В конце концов он согласился, чтобы я ходил вместе с ним и помогал. Значит, я должен был возвращаться домой после наступления темноты, но отцу редко было известно, где я, и я рискнул, в надежде, что он никогда не узнает.

Не знаю, чего я ждал, но меня трясло от страха, когда мы проходили сторожевой пост киббуца. Увиденное сбило меня с толку. Впервые я увидел множество такого, чего никогда не видел раньше, хотя Таба и Шемеш жили бок о бок.

Я никогда не видел зеленого газона.

Я никогда не видел не дико растущих цветов.

Я никогда не видел улиц без ослиного или козьего помета — даже в Рамле.

Я никогда не видел настоящей игровой площадки с разными мячами для детей и такими вещами, как качели, горки и песочницы.

Я никогда не видел плавательного бассейна.

Я никогда не видел библиотеки с сотнями книг специально для детей.

Я никогда не видел игрушек.

Я никогда не видел ни музея, ни научного школьного кабинета с микроскопами, магнитами, горелками и склянками с химикалиями.

Я никогда не видел туалета.

Я никогда не видел медицинской клиники.

Я никогда не видел мастерской.

Я никогда не видел ничего, подобного большому амбару, полному тракторов и орудий и автоматических машин для доения коров.

Я никогда не видел электрического света, лишь только издали — с шоссе или из киббуца. И часто удивлялся, как эти лампочки действуют. В нашей классной комнате была электрическая лампочка, но она не действовала.

Я никогда не видел картины, нарисованной рукой человека.

Я никогда не был в комнате, где было бы по-настоящему тепло зимой.

Я никогда не видел пруда, где выращивали рыбу для вылова.

Я увидел большой дом для цыплят, который освещался все время, чтобы цыплята перепутали день с ночью.

Как вы легко можете представить, дорогой читатель, я сделался для господина Салми незаменимым, и к концу четвертого визита я самостоятельно учил нескольких малышей — ведь мне хотелось возвращаться сюда.

Евреи были очень дружелюбны. Сначала я подозревал, что они пытаются заманить меня в ловушку, но со временем стал им чуточку доверять. Я смотрел в оба, чтобы они не смогли меня внезапно схватить, и всегда находился на расстояния крика от господина Салми.

Там была еврейская девочка по имени Хана, которая приехала из Сирии и немного говорила по-арабски, помня это со своих ранних лет. Она стала моей помощницей в классе. Как и Нада, Хана была на несколько лет старше меня. Когда она в первый раз взяла меня за руку, я отдернул ее, и во рту у меня пересохло. Конечно, кто-нибудь видел, как она дотронулась до меня, и теперь меня убьют.

И вот тогда я увидел самое странное. Мальчики и девочки, старше меня и моложе, держались за руки и играли. Они становились в круг, танцевали и пели вместе. Они часто целовались и обнимались. Может быть, это начало тайной оргии? Увиденное так поразило меня, что я даже забыл про голые ноги девчонок. А Хана вовсе не стыдилась своих.

Но труднее всего было понять поведение господина Салми, когда он был с евреями. Он смеялся и шутил, когда учил их. С нами в Рамле он никогда этого не делал.

Со многими из евреев господин Салми, казалось, был на дружеской ноге. Он частенько гладил детей по голове, если они давали правильные ответы. Я видел, как он обнимал некоторых евреев, как это делают арабские мужчины, приветствуя друг друга. Я даже видел, как еврейская женщина смеялась, положив руки ему на плечи, а ее муж стоял рядом с ними! Евреи всегда отпускали его на автобус с корзиной, полной овощей, фруктов, яиц, иногда цыплят. А на следующий же день в Рамле он исходил яростной ненавистью к евреям.

Мой рассудок готов был помутиться от всей этой сумятицы. Неужели киббуц Шемеш — это фокус сатаны, чтобы совлечь нас, мусульман, с дороги праведной веры? В конце концов, наше дело — обратить их либо убить. Так велит нам Коран. О Боже, мне надо кого-нибудь спросить. Однажды я поймал на себе взгляд господина Гидеона Аша, и мне так хотелось поговорить с ним. Но я не смел, ведь он мог бы сказать хаджи Ибрагиму, что я там был. Он был в дружбе с моим отцом, и поэтому я не мог ему доверять. Все, что я знал, — это что кто-то говорит мне неправду, и что знать правду для меня опасно.

Мысль о Шемеше настолько завладела мной, что я частенько просто мечтал сходить туда. Если евреи в самом деле занимались человеческими жертвоприношениями и устраивали оргии, то делали они это так, что никто этого не видел, и к концу моего пятого посещения я уже сомневался в том, что они это делают.

Невзирая на опасности, я все же решил выяснить истину, и тут-то как раз и случилась беда. В тот ужасный вечер я попытался проскользнуть через двор на кухню, как делал всегда, возвращаясь из киббуца. Но отец загородил мне дорогу. Я уклонился от первого взмаха его посоха, но он ухватил меня и швырнул на землю. Он нависал надо мной, как великан, пиная меня ногами, с искаженным яростью лицом и срывающимися с губ проклятиями.

— Я тебя убью, если еще раз увижу возле евреев! Пусть тысяча муравьев вопьется тебе в подмышки!

Он остановился, лишь когда выбежала Агарь и закрыла меня собой, умоляя о пощаде. Несколько дней я еле мог двигаться. Я дополз до печи в кухне и весь день проплакал. Небо наказало меня. Отец забрал меня из школы.

Это продолжалось пару недель. Хотя синяки стали проходить, сердечные мучения не утихали. Однажды я услышал, как мама говорила одной из своих родственниц, что положит этому конец, а то еще я заморю себя голодом до смерти.

В первый раз после того, как отец взял в жены Рамизу, моя мать была очень ласкова с ним. Она касалась его, слегка покачиваясь, трогала его за плечи и остальное делала глазами. Она отпускала намекающие словечки, как бывало до Рамизы. Она соблазняла отца со всей чувственностью, какую могла в себе возбудить, и в ту ночь он позвал ее в постель. На следующее утро хаджи Ибрагим был другим человеком. Гнев против меня внезапно прошел. И на ночь мама снова отправилась к нему в постель. А на следующее утро отец великодушным жестом руки позволил мне вернуться в школу.

В конце концов я разобрался, кто сказал моему отцу о том, что я хожу в Шемеш. Это был мой лучший друг Иззат. Он всегда поджидал меня на автобусной остановке, и начал подозревать, почему раз в неделю я ему говорил, чтобы он не приходил. Иззат увидел, как я выходил из киббуца. Его семья была вроде деревенских прокаженных. Годами с ними никто не разговаривал. Вот Иззат и подумал, что сможет добиться для них передышки и расположения моего отца.

Он преподал мне урок: никогда никому не доверяй, а особенно лучшему другу. Я не доверял своим братьям, особенно Камалю — моему главному сопернику. Я не доверял даже маме, хотя очень любил ее. Она постоянно что-нибудь придумывала, чтобы использовать меня против отца. Кажется, я доверял Наде.

Только один раз я вернулся в Шемеш… но это уже другая история.

Глава восемнадцатая

Пасти коз мне не хотелось, хотя некоторые козы мне нравились. Мы дружили с нашей домашней козой, и когда Ибрагим велел мне помочь Джамилю ее зарезать, я не смог этого сделать. Не только потому, что был козьим пастухом — самая низшая из всех работ; просто мне не нравилось убивать животных. Хаджи Ибрагим сказал мне, что надо научиться убивать, и трижды заставлял резать коз. Я делал это, потому что он за мной следил, но потом убежал и меня вырвало; всю ночь я проплакал.

В школу я вернулся с еще большей решимостью стать очень ученым. Ясно, что господин Салми мало чему сможет еще меня научить. Он был беден, и в его личной библиотеке было всего несколько книжек. Я их быстро проглотил. Я уговорил его оставлять мне его газету после того, как сам он с ней покончит.

Евреи говорили на своем собственном языке — иврите. Мы, конечно, говорили между собой на арабском, а когда приходилось иметь дело с евреями, почти всегда объяснялись по-английски. Ни мы, ни евреи не любили говорить на английском, ведь англичане управляли нашей страной вместо нас. Однако на английском было столько вывесок и делалось столько дел, что всем нам приходилось немного его знать.

Господин Салми умел читать и писать по-английски, но книг у него не было. На базаре в Рамле у нескольких евреев был свой бизнес. Один, его звали Иегуда, имел склад утиля, он собирал и продавал старые газеты и журналы. Это был дружелюбный старик, совсем не похожий на евреев из киббуца. Большую часть дня Иегуда проводил в своей крошечной конторке, читая молитвенник. Он позволял мне рыскать по его газетам в поисках палестинской «Пост» на английском языке. Я приноровился после школы проводить полчаса на складе, чтобы почитать перед автобусом в Табу. Это было нечто удивительное, а изучение английского в конечном счете спасло мою семью. Чтение палестинской «Пост» надо было держать в тайне от отца, ведь газету издавали евреи.

К третьему году школы я уже совсем хорошо писал. Господин Салми предложил мне писать о своей деревне и всяком другом, что мне известно. Почти каждый вечер я сочинял по новому рассказу. Некоторые рассказы были в стихотворной форме, как Коран. Мы, арабы, часто пользуемся поэзией для самовыражения. Мои писания стали как бы дневником повседневной жизни Табы, нашей религии, обычаев и бед. Но многие истории и мысли я оставлял про себя, потому что мог бы навлечь на себя неприятности. Многое из того, что я пишу сейчас, я узнал годы спустя. Все смешалось, как в самом Коране; но мне хотелось бы рассказать о нас. Добро пожаловать в мой рассказ.

Моя родная деревня Таба, как и большинство арабских деревень, построена на высоком месте из соображений обороны от бедуинских набегов и нападений враждебных племен. Самые ранние мои воспоминания о Табе — это ее запахи. Топая босиком по грязной улице, я ощущал постоянный поток ароматов острых специй, кофе с кардамоном, фимиама.

Но больше всего я помню запах навоза. Любой трехлетний ребенок укажет вам разницу между пометом ослов, лошадей, коров, коз, овец или собак, и все это засоряло улицы, тропинки, поля и исчезало разве что только с зимними дождями. И на улицах всегда было грязно.

Навоз был для нас — весьма нужная вещь. Он шел у нас на удобрение, а Агарь и деревенские женщины делали из него большие коричневые плоские лепешки и сушили их у себя на крыше. Это было главное топливо для готовки и отопления жилищ. Древесины было мало, собирать ее было долго и утомительно — работа большей частью для старух, у которых не было семьи, что заботилась бы о них.

Каждый год весной, когда дома просыхали после зимних дождей, на них наносили новый слой глины и побелки, чтобы заменить отвалившуюся и треснувшую. Для придания прочности глину смешивали с навозом. Остатки навоза продавали бедуинам, у которых не было ни дров, ни достаточно своего навоза. Мой отец и кое-кто еще в деревне были достаточно зажиточны, чтобы жечь керосин, но все-таки он был предметом роскоши.

Все дома в Табе были построены одинаково: квадратные с плоской крышей для сбора воды в сезон дождей и для сушки урожая в теплую погоду. Господин Салми говорил, что они выглядят так же, как и тысячи лет назад. Дома бедняков, которых в деревне было большинство, строили из глиняных кирпичей, а после ежегодной побелки вокруг дверей и окон наводили светло-голубой контур. Это делали для того, чтобы отваживать злых духов.

В оборонительных целях дома ставили близко друг к другу. В Табе было пять кланов племени Ваххаби, и у каждого была своя часть деревни и своя часть кладбища, где хоронили мужчин. Женщин хоронили отдельно.

У отца и дяди Фарука дома были каменные, как и у глав кланов и некоторых других видных жителей деревни — плотника, жестянщика, сапожника, корзинщика и ткача.

В Табе был еще один каменный дом — очень необычный, потому что он был построен вдовой и принадлежал ей. Звали ее Рахаб, она была деревенская швея. В арабских деревнях каждый должен жениться и иметь детей. На бездетность смотрят как на трагедию. Заботу о вдовах брали на себя ее сыновья, обычно старшие, наследовавшие землю и долги отца. Но в каждой деревне была и вдова вроде Рахаб, у которой не было никого, кто присматривал бы за ней, и еще несколько таких, что не могли выйти замуж — хромых, сумасшедших или слепых, и если у них не было семьи, то за них отвечал клан.

Рахаб была старая, толстая и беззубая, но у нее была ручная швейная машина, проделавшая путь из Англии под именем «Фристер и Россман». Деревенские женщины были ревнивы и побаивались Рахаб. Не только потому, что она неплохо зарабатывала на жизнь — ее машина работала без остановки, но и потому, что, как поговаривали, она много прелюбодействует. Коран предписывает строжайшие наказания за прелюбодеяния, и тем, кто ими занимается, уготован огонь в День Воскрешения. Мой отец смотрел на прелюбодеяния Рахаб сквозь пальцы, потому что она это делала только с вдовцами и теми, кто не мог жениться.

Хотя Рахаб и была безобразна, возле ее каменного дома постоянно околачивалось множество представителей мужского пола, большей частью мальчишки вроде меня. У нее был большой пакет со сладостями, и мы занимали очередь, чтобы вертеть ручку большого колеса швейной машины. Рахаб так наклонялась на своей скамейке, что ее груди терлись о мальчиков, вертевших колесо, и от этого наши «указки» вставали. Я помню исходивший от машины запах масла, помню, что она всегда пела, когда шила. Она была единственная женщина, которая пела не только по случаю праздников. Думаю, Рахаб была самая счастливая женщина в Табе. Она была единственная женщина, которой позволялось одной, без сопровождения мужчины ездить в Рамле. Женщины болтали, и думаю, с завистью, что она платила молодым мужчинам в городе, чтобы спали с ней.

Собственные наружные туалеты имелись только в каменных домах. В каждом клане была пара брошенных домов, и их использовали как туалеты и помойки. Один дом предназначался для мужчин, другой для женщин. Я был рад, что в нашем доме есть свой туалет.

Средоточием общественной жизни была деревенская площадь с живописным колодцем и вытекающим из него маленьким ручейком. В ручье женщины стирали семейное белье. Рядом с колодцем была общественная пекарня, частично подземная — там были печи. Колодец, ручей, печи — там в основном встречались и болтали женщины.

На противоположной стороне площади стояла наша мечеть с маленьким минаретом. Священником, или имамом, был дядя Фарук. Он был также и деревенским парикмахером. Один из старых глав кланов был муэдзином, он каждый день взбирался на верхушку минарета, чтобы созывать нас к молитве.

На третьей стороне площади было кафе, лавка и хан, принадлежавшие моему отцу и дяде Фаруку. В хане — двухкомнатной гостинице — одна комната была для мужчин, другая для женщин, и имелось место, где привязывали верблюдов.

Хан всегда был готов принять любых членов племени Ваххаби. Все арабы в высшей степени гостеприимны, и даже в самом бедном доме есть куча матрасов, чтобы бросить на пол для приезжих родственников. Кроме того, в хане торговали навозом в те времена, когда появлялись погонщики верблюдов — по праздникам и в сезон жатвы.

Думаю, хаджи Ибрагим держал хан и из тщеславия. Для него это было место, где можно собрать в Табе глав кланов из других деревень, чтобы обсудить с ними общие дела, а также рассказывать свои небылицы.

Если колодец и печи принадлежали женщинам, то кафе — мужчинам. Радио там вопило от зари до зари: восточная музыка, проповеди, новости из Иерусалима и Дамаска. В ночное время можно было даже слушать Багдад и Каир.

С одной стороны кафе была деревенская лавка. Женщинам позволялось делать там покупки. До прихода евреев в Палестину в лавке все было заграничное: табак из Сирии, сардины из Португалии, спички, бритвенные лезвия и швейные иголки из Швеции, луженая посуда из Англии. Были там и некоторые лекарства — аспирин, сода, но, будучи мусульманами, мы не очень-то в них верили. Болезни вызываются злыми духами, и старухи в деревне делали специальные отвары и лечебные травы. Главным товаром в лавке был керосин, но лишь немногие семьи могли его себе позволить. В киббуце Шемеш евреи завели специальный цех и консервировали много своих фруктов и овощей. В лавку мой отец их не допускал. Говорили, что наверно они стали бы продавать нам отравленные консервы, чтобы мы все умерли, а они завладели бы нашей землей.

В деревне каждый был что-нибудь должен лавке — деньги, часть урожая. Отец был весьма либерален, разрешая жителям все больше залезать в долги, по теории «тот, кто тебе должен, не сможет назвать тебя собакой, потому что он сам собака и должен повиноваться». Не раз отец пользовался задолженостью, чтобы склонить человека согласиться с ним по какому-нибудь вопросу.

Остальную часть площади занимал общественный ток. Это было любимое место младших, одно из тех немногих мест, где мальчики и девочки могли без страха общаться между собой. Когда сгружали снопы и оба пола работали бок о бок на молотьбе, они нередко были вынуждены касаться друг друга, правда, быстро и слегка. Это стало местом флирта. Все на току имело двойное значение: случайные касания, встреча взглядов, разговоры. Поскольку девочкам не позволялось обнажать ничего, кроме рук и части лица, за них говорили их глаза. Ни одна женщина в мире не может так много сказать глазами, как арабка.

Таба была достаточно велика, чтобы каждые две недели устраивать собственный рыночный день. Из тележек, запряженных осликами, выходили на площадь торговцы с товарами в больших глиняных горшках.

Кувшины и горшки были настоящими произведениями искусства. Многие из них были в форме женщины, то полногрудой, то беременной, то стройной и худощавой.

Были там зеркала, гребешки, амулеты от джиннов — злых духов. Были лекарства и зелья, обещающие излечение от всех болезней и дающие мужскую силу. Были кучи ношеной одежды, обуви, сбруи, соблазнительные рулоны тканей.

Коробейники чинили кастрюли, ножи, ножницы, сельскохозяйственные орудия. Оружейники чинили наши запасы оружия. В каждой деревне имелось тайное оружие, хранимое в мечети или «могиле пророка». Ведь араб не станет красть из такого святого места, а англичане не станут искать там оружие.

Раз в год приезжали армяне с рисовальной машиной. В каждом доме, неважно, сколь бедном, было несколько фотографий. Обычно это был портрет главы дома в полный рост и в праздничной одежде, сделанный, скажем, в день свадьбы. Предметом большой гордости моего отца была коллекция фотографий, изображавших его в наряде воина или наездника или пожимающим руки важным чиновникам. Был и портрет со всеми сыновьями.

А еще один коробейник приходил только раз в год. У него были кипы старых журналов из разных стран. В большинстве из них были изображения голых женщин. Отец прятал свои в большом шкафу в спальне, но все мы, мальчики, рисковали взглянуть.

От площади дорожка вела к шоссе и автобусной остановке. У дяди Фарука там был ларек, где работал один из его сыновей. Он платил водителям автобусов, чтобы они останавливались у Табы, благодаря чему он мог продавать пассажирам безалкогольные напитки, фрукты и овощи. Ребятишки торговали черепками, которые не купил музей Шемеша, мусульманам предлагали четки, христианам — крестики. Они говорили пассажирам, что наконечники стрел остались от того сражения, когда Иисус Навин просил солнце остановиться.

Когда нечего было продать и нечего делать, ребята прибегали на остановку попрошайничать. Они окружали путников и хватали их за одежду, чтобы привлечь внимание, пока те не начинали отбиваться от них, как от мух. Слепые, уроды и калеки пользовались своим ужасным видом, чтобы вытягивать деньги. Хаджи Ибрагим не разрешал попрошайничать никому из своих сыновей и дочерей, но остановить других было невозможно.

В домах большинства жителей деревни в гостиной, объединенной со столовой, были коврики из козьих шкур на полу и длинная скамья из глиняных кирпичей, на которую усаживались члены семьи и гости.

В кухне находился открытый очаг для приготовления пищи. В зажиточных домах можно было видеть керосиновые печки, их делали палестинские евреи. Главной утварью были каменные ступка и пест. И еще — несколько блюд, оловянные инструменты и котлы. И обязательно — такие прелестные вещи, как кофейный финджан и чашки.

Вдоль стены стояли глиняные кувшины с солью, кофе, бобами и другими главными продуктами. Возле двери — большие кувшины или жестянки из-под керосина, в них приносили воду из колодца. В кухне стояли глиняные лари с зерном, орехами, сушеными фруктами и другими не портящимися продуктами.

Наш дом был зажиточным, и в кухне имелся даже котел для варки виноградного сиропа и вытапливания бараньего сала, которое применялось для приготовления большинства блюд.

В остальных помещениях находились спальни. Это были всего лишь большие квадратные комнаты с тонкими тростниковыми циновками и козьими шкурами для спанья.

По мере того, как рождались дети, а старшие сыновья приводили домой своих невест, добавлялись новые спальни. Таким образом, каждый как бы находился внутри своего гарнизона в той части деревни, которая принадлежала его клану. У одного из деревенских, имевшего девять женатых сыновей, в расширенном доме жило пятьдесят два человека.

В доме моего отца было много такого, чего не имели другие. В его гостиной были деревянные, а не глиняные, скамьи с подушками, покрытыми искусными узорами, вышитыми в Вифлееме. У нас еще были два очень красивых обтянутых кресла западного типа, одно для Ибрагима, другое — для почетного гостя. Нам сидеть на них не позволяли.

В окнах у нас были стекла, а у других — деревянные ставни. У отца была единственная приподнятая кровать, а когда он женился на Рамизе, появилась еще одна.

За домами и деревенской площадью начиналась неразбериха мелких сельскохозяйственных построек, которые при наследовании много раз делились и переделились. Вид урожая соответствовал времени года. Зимний сбор пшеницы, ячменя, чечевицы предназначался главным образом для собственного потребления. Шамбалу выращивали на фураж. Летом собирали урожай на продажу. Мы выращивали чудесные арбузы с ручным поливом, цыплячий горошек, сезам и множество овощей.

Многие наши поля и сады были общественными. Для Палестины земля Табы была исключительно богата. Нашей гордостью были фруктовые деревья, миндаль, грецкий орех, а главным образом — наши старые оливковые рощи. Последним собирали урожай винограда, и он тоже был общим, как и пастбища для коз и баранов.

До наступления времени грузовиков несколько раз в год появлялись погонщики верблюдов, увозившие урожай и привозившие известь для очередного оштукатуривания жилищ. Главным образом погонщики и выменивали у нас лишний навоз. Будучи первейшими во всем мире контрабандистами, бедуины обычно платили за навоз гашишем.

Каждый участок земли, каждое приметное дерево, камень или перекресток носил свое название, например, «место, где умерла старуха», «испорченная смоковница», «лягушкин камень», «дерево вдовца», «могила пророка», «место огненного сражения», «курган Навина», «швейное место» — каменный дом Рахаб.

У моего отца были единственные в деревне часы; правда, едва ли он умел узнавать по ним время и придерживаться его. В этом и не было смысла, потому что ежедневно с заходом солнца он ставил часы на двенадцать. Время узнавали по положению солнца.

У отца был и единственный календарь, но им он тоже не пользовался. Время года узнавали древним способом — по фазам луны.

Отец был достаточно богат, чтобы жечь керосин для освещения. Его лампа горела гораздо ярче, чем те, что были с фитилем из овечьей шерсти, опущенным в пузырек с оливковым маслом. Но в спальне у него была и маленькая масляная лампада, чтобы отгонять злых духов.

При каждом доме был двор, где содержали домашнего ослика, корову, дойную козу, иногда еще и пару волов. Нередко волы находились в совместной собственности с другими семьями того же клана, и пользование ими давало поводы для множества семейных склок. Крестьяне смотрели на домашних животных как на нечто вроде родственников. Нередко в поле они разговаривали с ними. Большинство хлевов открывалось в дом, чтобы животные отдавали туда свое тепло, и это было важно для поддержания тепла в доме. За хлевом находился небольшой огород с овощами, иногда несколько фруктовых деревьев и куры. Куры и яйца были в распоряжении жены. По традиции им позволялось продавать лишние яйца и оставлять себе деньги. Все маленькие личные дворики имели наружную изгородь из кактусов.

В Табе каждый считал каждого братом или сестрой по племени, а старших — тетками и дядями. Настоящим проклятием арабской жизни были схватки между членами семьи, клана или племени, хотя каждый должен был нести ответственность за любого другого, ведь Коран предписывает верующим любить друг друга. Не было клана или племени, у которых не было бы множества врагов.

Я знал, что ходить в школу и заниматься такими вещами, как сочинение стихов и рассказов и изучение иностранных языков для меня очень опасно, так как это вызывало зависть моих братьев. Я был единственным из детей в Табе, кто хотел учиться. У нас не было организованного школьного обучения и развлечения, так что дети околачивались возле взрослых и каждый лепился к тому мужчине или женщине, кого впоследствии заменял по положению в семье.

Камаль упорно оставался рядом с отцом, потому что хотел стать после смерти Ибрагима мухтаром и главой дома и клана. Омар, работая в ларьках на базаре, должен был со временем стать содержателем кафе и лавки и обычно находился возле дяди Фарука, стоял за столами и торговал за прилавком. По мере того, как я медленно завоевывал доверие отца, возрастала угроза со стороны братьев.

Для крестьян Табы земля, деревня, семья и религия — все это было едино. Деревня просыпалась к утренней молитве, к которой звал с минарета муэдзин. Завтракали хлебом, козьим сыром, оливками, инжиром, чабрецом и кофе, после чего каждый, кроме моего отца, принимался за работу.

Из-за того, что мы жили близко друг от друга, постоянно возникали драки. У каждого из пяти кланов был свой шейх, он же и деревенский старейшина. Обычно шейх был в состоянии сдерживать ссоры внутри семьи. Это случалось, когда два клана спорили до кровной вражды, длившейся иногда целыми поколениями.

Мухтаром хаджи Ибрагим был могущественным. Он творил справедливость скоро и окончательно. Лучший способ держать кого-нибудь на своем месте — подвергнуть его и его семью публичному унижению. Унижение для араба — высшая мера наказания.

Унижение семьи Иззата было особенно жестоким. Его отец Тарек был членом нашего собственного клана Сукори. Между жатвами большинству мужчин приходилось уходить на поиски работы. Многие уходили в Газу на сбор урожая апельсинов, оставаясь вблизи палаток Ваххаби. Другие, у кого были родственники в Яффо, работали в доках в периоды мореходства. Поскольку у евреев теперь было много поселений, нетрудно было найти дополнительную работу во время жатвы на их полях, оставаясь поблизости от дома. Хаджи Ибрагим, однако, всем в Табе запретил работать у евреев. И когда Тарек нарушил запрет, отец запретил ему входить в кафе и посещать мечеть, закрыл кредит, не позволял участвовать в праздниках и отказал в равной доле в общественном доходе. Бедную его жену так ругали женщины у колодца и печи, что она решалась ходить туда только после ухода других. Деревенским мальчишкам запрещалось играть с сыновьями Тарека, но я продолжал дружить с Иззатом.

Тарек терпел все это почти три года, совсем спятил и удрал в Трансиорданию, бросив семью. У арабов такая изоляция от родственников равносильна смерти при жизни.

За мужчинами и женщинами были пожизненно закреплены роли, которых невозможно было ни избежать, ни изменить. Мой отец объяснял, что только принимая все это вслепую человек может рассчитывать прожить эту жизнь, не сойдя с ума. И все же многие сходили с ума.

Стоило зайти в Табе в любой дом, в кафе или около печей, чтобы убедиться, что никто не получал удовольствия от своего тяжелого труда. Работу считали худшим в мире проклятьем. Моему отцу работать не было нужды, в арабской жизни он достиг высшего положения. Выживание было поводом, чтобы работать, но не было повода улучшать дом или землю, потому что лишь немногие владели ими; большинство же было лишь привязано к ним.

Хотя у женщин была своя тайная субкультура, они были обречены прожить от рождения до смерти без позволения удовольствия. При общественных событиях их всегда отделяли от мужчин. На свадьбах им нельзя было петь и танцевать, кроме как в сторонке, в собственном обществе. Они никуда не могли поехать без сопровождения мужчины — члена семьи, следившего за семейной честью. Некоторые мужчины из деревни один или два раза в год ездили в кино в Лидде, но женщинам это запрещалось.

Мужчины могли собираться в кафе, на празднования дня рождения святого, на свадьбах или похоронах. В таких случаях они давали выход своим огорчениям и разочарованиям. Женщины же могли встретиться только за работой. Почти каждый день происходили драки между женщинами у колодца или возле печей. Язык у них был зачастую еще злее, чем у мужчин.

Времена года у нас особенные: одни влажные, другие сухие. В марте дожди прекращались и наступало время готовить почву, высаживать новую лозу и деревья. Избавление от зимней сырости — большая работа. Ни один из наших домов, даже каменных, не был ни достаточно теплым, ни достаточно сухим. Многие дети еще в грудном возрасте умирали от простуды. После сезона дождей все домашнее добро, циновки, одежда, коврики из козьих шкур, одеяла были в плесени. Пока дом приводили в порядок, их раскладывали на крыше для просушки.

Сажали садовые участки, стригли овец. Многие старухи все еще пряли шерсть ручным веретеном. Отсыревшую шерсть выбрасывали из одеял и заменяли новой.

В середине лета собирали жатву. Когда поступал урожай зерна, в Табе воцарялось настроение срочности. Каждый прикладывал руку к работе, кроме моего отца и некоторых старейшин: боялись, как бы из-за дождя не сгнило зерно. Мы лихорадочно сортировали зерно, сушили его на крышах и относили на ток, работая днем и ночью.

Зимние запасы зерна, чечевицы, бобов сортировали на козьих шкурах и хранили в больших глиняных ларях, пристроенных к дому. Ренту платили половиной урожая, а что оставалось от собственного потребления, продавали.

Портящиеся продукты — баклажаны, помидоры, инжир сушили на солнце, чтобы сохранить на зиму.

К сентябрю мы завершали последний сбор урожая — общественный сбор винограда. Многое продавали бенедиктинскому монастырю в Латруне, в нескольких милях вверх по дороге. Безумные монахи делали знаменитое вино. Никому из них, кроме главного, не позволялось разговаривать.

Остальной виноград мужчины давили. Для женщин эта работа считалась слишком нескромной, ведь они должны были бы обнажать свои ноги выше колен. Виноградный сок кипятили на открытом огне. Одновременно резали овец, нагулявших жир на листьях шелковицы, и вываривали мясо, вытапливая жир. Запахи винограда и бараньего жира разносились по Аялонской долине, и дым низко висел в безветренные осенние дни.

Беднейшие перегоняли на зиму козьи стада в Баб-эль-Вад. Частенько жены и дети отправлялись вместе с мужчинами и жили в пещерах. Они платили пещерный налог и плату за пастбище, собирая и раскладывая по мешкам козий помет.

Все мы жадно ждали дождей, женщины пользовались случаем, чтобы чинить одежду, шить и вышивать свои нарядные платья. У женщин Табы был свой особенный геометрический узор вышивки черного платья. Мужчины чинили инструменты и упряжь, но в основном сидели вокруг кафе, слушая радио и повторяя рассказы о великом мужестве в бою или еще большей доблести в постели. Повторение рассказов и стихов, повторение в облике домов, повторение музыки по радио, повторение во всем составляло нашу жизнь.

В обстановке расслабления в сезон дождей делали детей, заключали брачные договоры, и следующие за этим свадьбы помогали скрасить скуку. В такое время года мой отец взял вторую жену.

Я помню это, потому что с наступлением сезона дождей приезжали армяне, чтобы делать фотографии, и резник приходил и делал обрезание всем родившимся в этом году мальчикам. Все они выстраивались в одной из комнат хана на руках у своих матерей. Вскоре уже каждый кричал от боли и кровоточил. Отцы поздравляли друг друга, а матери успокаивали боль бараньим жиром и ласками.

Не могу закончить мои воспоминания о Табе, не написав немного об исламе, Коране, Сунне и джиннах.

Ислам означает «покорность Божьей воле».

Мусульманин — это «тот, кто покорен».

Мохаммед был обнищавшим и неграмотным погонщиком верблюдов из Мекки, женившимся на богатой вдове. Это дало ему возможность следовать своему призванию. Он принялся за свою миссию, пробыв на вершине горы Арафат сорок дней и получив указания от самого Аллаха.

Коран, собрание проповедей Мохаммеда, был написан спустя много лет после его смерти теми, кто слушал его и божественным образом был вдохновлен вспомнить все, что он говорил. Поскольку он был окончательным пророком, все другие религии упразднялись.

Однажды ночью в Мекке архангел Гавриил разбудил Мохаммеда и сказал, что ему предстоит ночное путешествие в рай. Чтобы подготовить к путешествию, ангел разрезал тело Мохаммеда, вынул его сердце и вымыл его; возвращенное на свое место, оно было наполнено верой и мудростью. Затем Мохаммед сел на что-то вроде лошади, кобылу по имени эль-Бурак. Я говорю «что-то вроде», потому что у кобылы было женское лицо, тело мула и павлиний хвост. Это удивительное животное было способно одним прыжком преодолеть такое расстояние, на какое только может видеть глаз.

В Коране есть отрывок, где упоминается о «самом далеком месте». Название «Иерусалим» там нигде не упоминается, но древние мудрецы пришли к выводу, что «самое далекое место» — это и есть Иерусалим.

Достигнув Иерусалима, Мохаммед привязал эль-Бурака к Западной стене дворца Ирода и поднялся на Храмовую гору. Здесь он обнаружил большой камень жертвы Авраама, который был также алтарем еврейского Храма. Тогда Мохаммед прыгнул с камня на лестницу света, которая вела в рай. Камень было последовал за Мохаммедом, но Гавриил, который прибыл в Иерусалим до Мохаммеда, приказал камню замереть на месте, и камень повиновался. Впоследствии над ним была построена большая святыня, названная Наскальным Куполом. Рядом была сооружена мечеть Аль Акса. Аль Акса значит «самое удаленное место».

Эль-Бурак ждал Мохаммеда, пока он был на небесах. Снова сев на него, Мохаммед проехал семь небесных раев. Он встретил библейских патриархов и пророков и видел всех ангелов за молитвой. Он говорил, что Моисей — краснолицый человек, а Иисус — среднего роста, веснушчатый, как и Соломон.

Когда он быстро овладел всеми знаниями и мудростью святых, ангелов и пророков, ему была разрешена личная встреча с Аллахом, и он стал единственным человеком, видевшим Аллаха без маски. Мохаммед и Аллах подробно обговорили и определили все стороны ислама. Аллах желал, чтобы люди молились ему по тридцать пять раз в день, но Мохаммед убедил его позволить им молиться более практично, по пять раз ежедневно. После своего визита Мохаммед в ту же ночь вернулся в Мекку.

Кроме наказаний и наград, Коран содержит множество другого. Он дает указания относительно блуда, сожительства, непослушных людей, милостыни, убийства, взяток, оскорблений, должников, тюрьмы, развода, сваливания вины, приданого, преследования, постов, Дня сожжения, сражения, впадания в ересь, клеветы, алчности, азартных игр, детоубийства, похорон младенцев, язычества, законов наследования, как спать, менструаций, родительских обязанностей, кормилиц, супружеской половой жизни, клятв, сектантства, сирот, еде в чужих домах, условий и сроков молитв, сглаза, владения лошадьми, кормления грудью, места судебных разбирательств, запрещения вина и алкоголя, отступников, возмездия, сатаны, покаяния, клеветников, обращения с рабами, вдовьих завещаний, воровства, подозрений, ростовщичества, хитрости, проступков, предзнаменований, питания и законов еды, молитв против зла, полового воздержания, неразборчивости в делах, тщеславия, воскрешения мертвых, сексуального позора, евнухов, материнства, правил содержания любовниц, свертывания крови, врагов, злых духов, почему следует верить в Мохаммеда, побед над греками, закрывания женского лица, скота, мошенничества, скупости, идолопоклонства, власти Аллаха причинять смерть, лицемерия, разрыва родственных связей, соблазнов, алчности, ритуального омовения, бритья головы и других правил для паломников, судьбы грешников, тайн, обращения с врагами и пленными женщинами, похотливости, беременных верблюдиц, недоношенных, дождя, упрямства, заговоров и противозаговоров, единства мира и милосердия.

Конечно, это касается и множества других вещей, о которых нас наставляет Коран. Коран был в каждом доме, но почти никто не умел его читать. Большинство людей знало ежедневные обязательные молитвы и отрывки из Библии. Всему остальному должны были учиться у людей вроде моего дяди Фарука, поскольку у нас нет официального духовенства. Дядя Фарук выглядел не слишком вразумительным, но его проповеди принимались.

Есть Пять Столпов ислама. Первый столп — это полная покорность мусульманина Аллаху. Он должен твердить, с полной искренностью и верой, что «нет бога, кроме Аллаха, и Мохаммед пророк его».

Он должен молиться пять раз в день после ритуального омовения и совершать предписываемые коленопреклонения, становясь на колени, кланяясь Мекке и падая ниц. Во время молитвы много раз повторяются слова «Аллах акбар» — «Бог велик».

Мусульманин должен платить очистительную пошлину, идущую на раздачу милостыни.

Мусульманин должен поститься во время рамадана, девятого месяца мусульманского календаря, нашего самого святого времени, ибо это было то время, когда Коран был нам ниспослан, чтобы направлять нашу жизнь. Во время рамадана ворота неба открываются и архангел Гавриил просит прощения для всех. В частности, старые люди очень, очень умоляют простить им грехи, ибо они те, кто раньше других будет пытаться попасть в рай. Хотя этого никогда не видит человеческий глаз, каждый знает, что даже деревья преклоняют колени к Мекке во время рамадана.

Весь месяц мы должны поститься в часы дневного света. День от ночи мы отличаем по нитке. Если ты можешь видеть белую нить, значит, это ночь. Если тебе видна черная нить, значит, это день.

Рамадан — это когда покупают новую одежду, стригут волосы у дяди Фарука и принимают ванну. Дневные часы поста большей частью проводят в мечети в молитвах. В Табе мы разрешаем женщинам быть в мечети, но лишь в одной стороне, сзади, и вне поля зрения мужчин. В эти часы надо полностью воздержаться от пищи, питья, курения и, хуже всего, от секса. Беременные женщины, кормилицы, совсем старые и больные, путники и маленькие дети милостью Аллаха освобождены от поста.

К концу дневных часов люди могут начать сходить с ума. Маджнун, тот дух, что делает безумным, во время рамадана находится в полной славе. Ослабленные голодом, жаждой и солнцем, люди приходят в ярость и по малейшему поводу бросаются в драку. Мой отец во время рамадана очень занят поддержанием порядка. Мошенничать с едой запрещено. Если такого поймают, то его вместе с семьей изгоняют до следующего рамадана.

Вечерняя трапеза может длиться часами. Объедаются, пока не раздует живот и не начнется рвота. Перед самым восходом солнца совершают вторую трапезу, но люди до такой степени набиты вечерней едой, что утренняя становится испытанием. Все рады, когда рамадан кончается.

Для мусульман самое главное — это Сунна. Хотя Сунна формально не записана, ее нельзя отделить от Корана. Это толкование ценностей Корана на основании опыта и традиций. Тех, кто верит в Сунну, называют мусульманами-суннитами. В Табе все сунниты. Сунниты составляют большинство исламского мира.

Главная мусульманская секта, отличная от суннитов, носит название шиитов. Вскоре после того, как в седьмом столетии возник ислам, центр его могущества переместился из Аравийской пустыни в города. Первым центром ислама стал Дамаск, затем Багдад, Каир, а много позже — Стамбул. Халифы, главы исламского мира, происходили больше не из Мекки или Медины, а из той исламской страны, которая в данное время была самой могущественной.

Шииты считали, что халиф, глава ислама, обязательно должен быть из потомков Мохаммеда и Халифа Али. Они истязали себя бичом, чтобы доказать свою набожность, искали мученичества и совершали другие безумства. Нередко шииты ненавидели суннитов больше, чем неверных. Они всегда начинали мятежи. Хвала Аллаху, в Палестине было мало шиитов, но их было множество в Иране, и мы их ненавидели, не доверяли им и боялись их.

Однажды я набрался храбрости спросить господина Салми, настоящие ли мусульмане шииты, алавиты, друзы и курды, и он выдавил из себя: «Ну, едва ли».

Пятый и последний столп ислама гласит, что каждый мусульманин должен раз в жизни совершить паломничество, или хадж, в Мекку. В Мекке, в святилище, называемом Кааба, находится Черный Камень. Это самое священное место в мире. Известно, что отец наш Авраам, которого все мы знаем, был мусульманином, а не евреем, и поручил своему сыну Ишмаелю основать арабскую расу. Меня назвали в честь Ишмаеля, так же как моего отца, хаджи Ибрагима, — в честь Авраама.

Кааба раньше была языческой святыней, но Мохаммед все это изменил, получив послание от Аллаха, и рассердился на евреев. Сначала все мусульмане поворачивались лицом к Иерусалиму во время молитвы. Сделав Каабу центром ислама, Мохаммед приказал всем молиться лицом к Мекке, потому что евреи не приняли его.

Последнее, что я хочу сказать об исламе, относится к джиннам и очень важно для нас. Это злые духи, способные принимать обличье животного или человека и обладающие сверхъестественной силой. Коран говорит, что «Мы создали человека из гончарной глины, из размолотой земли; до этого Мы создали джиннов из сжигающего огня». Сунна учит нас опасаться джиннов, потому что этот дух, попав в человека, может причинить ему все болезни. Если человек этим страдает, то ничто, кроме воли Аллаха, не сможет ему помочь.

Все мусульмане понимают, что никак не могут влиять на собственные жизни и судьбы. Болезнь, смерть, засуха, чума, землетрясения, все несчастья должны фаталистски приниматься как воля Аллаха. Только будучи правоверным, принимая слова Мохаммеда, принимая волю Аллаха, можем мы попасть в рай. Так что жизнь на этой земле — не для наслаждения, а только для того, просто она заставляет доказать, что мы достойны воссоединения с Мохаммедом на небесах.

Я благочестивый мусульманин, но иногда мне трудно кое-что понять. Если Аллах милостив и сочувствует нам, то почему он столь привержен ужасным наказаниям, и почему мусульман нужно бросать в священную войну, чтобы уничтожить другие народы, которые остаются неверными? Почему ислам не может поделить мир с другими народами?

Глава девятнадцатая

Агарь часто жаловалась, что страшится того дня, когда ее сыновья женятся и приведут жен в наш дом: ей не хотелось с кем-нибудь делить кухню. Все изменил хаджи Ибрагим, взяв второй женой Рамизу.

Сначала мы были к ней холодны, особенно когда отец выгнал маму к лоткам на рынке. Единственный в доме, кто казался по-настоящему счастливым, был хаджи Ибрагим, но он не замечал наших переживаний. Мамино унижение угнетало ее и заставило нас относиться к отцу настороженно.

Отношение к Рамизе медленно менялось. Рядом с мамой она была так красива, что нам было даже легче не любить ее. Сначала мы считали ее высокомерной, потому что она была такой спокойной. Мало-помалу мы поняли, что она робкая и не слишком находчивая. Время от времени хаджи Ибрагим выражал вслух сомнение, не одурачил ли его старый шейх Валид Аззиз, продав ему Рамизу. Похоже, Рамиза никогда не сидела рядом со своим отцом и не разговаривала с ним. Так что у старого шейха не было никакого способа узнать, умна Рамиза или глупа. У него было столько дочерей, что едва ли он знал их всех по именам, и единственными критериями суждения были их внешний вид, покорность, сохранение девственности и цена им как невестам.

Всю жизнь Рамиза жила кочевником. Когда вокруг шейха так много женщин, готовых исполнить его распоряжение, ленивая девушка легко могла ускользнуть от выполнения своих обязанностей. И оказалось, что Рамиза многого не умеет. Ее попытки заменить мою мать на кухне превращались для нее в несчастье. Наша пища и приправы были гораздо разнообразнее, чем у бедуинов, и Рамиза портила большинство блюд, которые готовила. Первой, кто сжалился над ней, была Нада. Наде было только десять лет, но мама хорошо обучила ее, и она часто спасала Рамизу от насмешек хаджи Ибрагима.

Через несколько месяцев Рамиза забеременела, и первая вспышка отцовской страсти быстро утихла. Он часто кричал на нее, временами выражал свое неудовольствие шлепками. Нам с Надой доводилось видеть ее в углу кухни тихо плачущей и бормочущей слова смущения.

Только когда весной комната Рамизы была готова и поставлена вторая кровать, он разрешил моей матери переступить порог и вернуться в свою спальню.

Ни Рамиза, ни мама не давали ему достаточно сексуального удовлетворения, и это его злило. Тем не менее он вернул Омара к ларькам, чтобы Агарь снова была на кухне; он велел ей научить Рамизу готовить и проследить, чтобы она выполняла свои обязанности должным образом.

Вернувшись на кухню, Агарь едва говорила с Рамизой и постоянно делала замечания «этой грязной маленькой бедуинской бородавке». Беременность Рамизы становилась заметной, по утрам она плохо себя чувствовала и постоянно хныкала. Постепенно и медленно Агарь стала относиться к ней человечнее. Я думаю, по-настоящему их дружба началась с того момента, когда обе поняли, что спать с хаджи Ибрагимом — невеликое удовольствие и честь, и в их разговорах стали проскальзывать ядовитые замечания о его грубости в постели. После этого обе женщины стали делиться своими тайнами, как мать с дочерью. Мне кажется, Рамиза больше любила Агарь, чем хаджи Ибрагима. Она держалась за юбки моей матери, чтобы не делать ошибок, и время от времени мама брала на себя вину за то, что не так сделала Рамиза.

Однажды Агарь выполняла обязанности акушерки. Я простудился, не пошел в школу и спрятался в своем любимом месте на кухне, где никто меня не видел, но было достаточно светло, чтобы читать. Рамиза была на седьмом месяце, кряхтела и пыхтела где-то рядом. В конце концов она опустилась на скамеечку для доения и принялась безразлично качать маслобойку, делая сыр из козьего молока.

Нада бессознательно чесалась у себя между ногами, за что получила бы хороший шлепок и выговор, будь здесь Агарь.

— Ты там что-нибудь чувствуешь? — спросила Рамиза.

— Где?

— В твоем заветном местечке, где ты сейчас чесалась.

Нада быстро опустила руки, и щеки ее стали пунцовыми.

— Не бойся, — сказала Рамиза, — я на тебя не наябедничаю.

Нада благодарно улыбнулась.

— Ну как, это приятно? — снова спросила Рамиза.

— Не знаю. Думаю, приятно. Да, по-моему, так. Я знаю, что это нельзя. Надо быть осторожнее.

— А ты могла бы и продолжать приятное, сколько угодно, — сказала Рамиза. — Наверно, у тебя она еще есть.

— Что у меня еще есть? — Глаза Нады расширились от страха. — Если ты имеешь в виду плеву чести, конечно же она у меня есть!

— Нет, — сказала Рамиза. — Это маленькая шишечка, спрятанная за плевой чести. У тебя она еще есть?

— Да, есть, — неуверенно сказала Нада. — Я чувствовала шишечку.

— Тогда ты можешь получать от нее удовольствие, пока они позволяют тебе, чтобы она была.

— Что ты имеешь в виду? Разве она не всегда у меня будет?

— Ой, прости, — сказала Рамиза. — Я не должна была тебе говорить.

— Пожалуйста, скажи мне… пожалуйста… ну, пожалуйста…

Рамиза перестала качать маслобойку и прикусила губу, но, взглянув на умоляющие глаза Нады, поняла, что придется сказать.

— Это секрет. Если твои родители узнают, что я сказала, то тебе достанется хорошая трепка.

— Обещаю. Пусть пророк сожжет меня в День огня.

— Это кнопка удовольствия. Полагается, чтобы у девушек ее не было.

— Но почему?

— Потому что пока у тебя есть кнопка удовольствия, она заставляет тебя поглядывать на мальчиков. Однажды ты даже можешь позволить мальчику дотронуться до нее, и если тебе это понравится, ты можешь перестать владеть собой. Ты можешь даже позволить ему порвать твою плеву чести.

— О нет! Этого я никогда не сделаю!

— Кнопка — это зло, — сказала Рамиза. — Она заставляет девушек поступать против их воли.

— О… — прошептала Нада. — А у тебя есть кнопка?

— Нет, меня ее лишили. Я ничего плохого не делала, но ее удалили, чтобы не было соблазна. Твою тоже удалят. Стоит ее удалить, и ты не станешь интересоваться мальчиками и, выходя замуж, наверняка будешь девственной и никогда не обесчестишь свою семью.

Любопытство Нады уступило место поднимающемуся страху. Ей всегда нравилось потереться о мальчика. Ей нравилось это, когда она работала на току или носила в поле воду для мужчин. По десять раз в день Агарь предостерегала ее в сезон молотьбы, чтобы она не касалась мальчиков. Она не понимала, что это имеет какое-то отношение к кнопке удовольствия.

— Что же с тобой случилось? — наконец заставила она себя спросить.

Рамиза погладила свой большой живот и велела ребеночку вести себя тихо. Она чувствовала себя совсем неуютно, работать ей было трудно, но ей не хотелось, чтобы хаджи Ибрагим орал на нее.

— Они приходят ночью, — сказала Рамиза. — И никогда не знаешь, когда они придут. Дая, повивальная бабка клана. Это она лишает кнопки.

— Но моя мама — дая, — сказала Нада.

Рамиза коротко иронично хохотнула.

— Значит, будет другая дая. Она придет с твоими тетками. Они всегда приходят за этим, когда спишь. Они что-то подмешивают тебе в еду, чтобы ты спала и не была начеку. Их будет шесть или восемь. Они схватят тебя за руки и за ноги, так что ты не сможешь двигаться. Одна из них закроет тебе глаза черной тряпкой, а другая затолкает тебе в рот что-нибудь, чтобы не кричала. Они тебя отнесут в тайную палатку, которую они приготовили. Тетки будут держать тебя крепко на земле, чтобы ты не двигалась, и раздвинут тебе ноги, насколько смогут. В последний момент я ухитрилась освободить руки и закричала, зовя мать, и стащила повязку с глаз. А когда я взглянула вверх, я увидела, что как раз моя мать и держит меня за голову. У даи был очень острый нож, и пока они держали мои ноги разведенными, она искала пальцами кнопку, пока она не вскочила, и тогда отрезала ее!

Нада вскрикнула. Я хотел подбежать к ней, но понял, что этим лишь причиню неприятности, и свернулся калачиком, чтобы меня не обнаружили.

— Я тебя заставила сильно поволноваться. Я этого не хотела. Они заставили меня поклясться, что я никому не скажу, а то они мне отрежут язык… правда, это было, когда я жила в пустыне. Я подумала, что будет правильно сказать тебе.

Рамиза слезла со стула, вперевалку подошла к Наде и погладила ее по голове.

— Бедная Нада, — сказала она.

Большими карими глазами Нада умоляюще смотрела на Рамизу.

— Было очень больно?

Рамиза покачала головой и вздохнула.

— Кровь текла больше, чем при самой большой менструации. Долгое время мне было больно каждый раз, когда я пыталась пописать. Из-за этого я чувствовала себя очень плохо. Наконец мне позволили сходить к английскому врачу в Беэр-Шеве. Отец хотел оставить меня в живых, чтобы не лишаться выкупа за невесту.

— А… а ты перестала после этого думать о мальчиках?

— Да, и с тех пор я им подчинялась и делала все, что они мне велели.

— Ты получаешь наслаждение с моим отцом?

Рамиза вернулась на свой стул и принялась качать маслобойку.

— Сперва вся эта тайна забавляет, но забава эта вовсе не для тебя. Можно притворяться, что ты наслаждаешься, тогда мужчина чувствует себя очень важным. После нескольких раз нет никакого наслаждения. На самом деле мне не важно, кто спит с Ибрагимом — Агарь или я. Я бы хотела, чтоб она побольше спала с ним.

Мы с Надой были самыми младшими, и мне все еще позволялось спать в одной клетушке с ней, потому что у троих моих братьев было уже слишком тесно. Не знаю, спала ли она после этого. От малейшего шума она ночью вскакивала, дрожа всем телом. Днем она задремывала над работой, под глазами от усталости появились большие круги. А ночью, если она и засыпала, то все время вздрагивала и часто вскрикивала.

Она ела теперь только из общего блюда, и то только после Агари или Рамизы. Она до такой степени ослабела и была напугана, что я в конце концов сказал ей, что слышал разговор. Я просил ее поговорить об этом с Агарью. Дело могло дойти до того, что Нада серьезно заболеет от страха и истощения. Однажды я пригрозил, что сам скажу Агари. Чтобы избавить меня от колотушек, она в конце концов пошла к Агари. Я ждал в сарае.

Через некоторое время она вышла ко мне с мокрым от слез и пота лицом и все еще дрожа.

— Что сказала мама? — с тревогой спросил я.

— Мне не должны отрезать мою, — сказала она с плачем. — Здесь они это делают только тем девочкам, которые обесчестили семью. Я обещала, что никогда не взгляну на мальчика и не позволю мальчику прикоснуться ко мне до брачной ночи.

По-моему, я тоже стал плакать. Мы держались друг за друга и рыдали, пока она не сообразила, что мы держим друг друга, и тогда она оттолкнула меня, и на лице ее появилось выражение ужаса.

— Не бойся, Нада, — воскликнул я. — Я ведь твой брат. Я не сделаю тебе плохо.

Глава двадцатая

Если нужно было время, чтобы Рамизу приняли члены семьи, то еще больше его потребовалось, чтобы завоевать расположение женщин деревни. Пока не кончился ее испытательный срок, ее обвиняли в том, что она несет в себе злого духа. В деревне вину за любое несчастье сваливали на нее: это она принесла в Табу злого духа. Ей многое пришлось претерпеть. Так как Рамиза была единственной второй женой, женщины в целом симпатизировали Агари. Рамизе выпала несчастная доля быть и совсем молодой, и в то же время исключительно красивой.

У общинных печей усталые, измотанные и разочарованные жены обменивались семейными тайнами. Женщины убегали к печам от схваток со своими мужьями. Это место женского уединения давало некоторое расслабление, и нескончаемый монотонный труд нередко сменялся свирепыми ссорами, воздух наполняли непристойные ругательства, плевки, щипки и пинки были обычным делом.

Рамиза служила готовой мишенью для шельмования. К ее страданиям добавлялась их ревность. По мере того, как для Рамизы приближалось пора рожать, с ней нехотя шли на примирение. Рождение ребенка было одним из тех редких случаев, когда женщинам позволялось собираться и праздновать, а не обслуживать мужчин. Когда подошло время Рамизы, мама снова надолго оставила Табу для поездки к родителям.

Молва быстро разнесла весть о том, что у Рамизы начались схватки, и наш дом оказался в центре внимания. Со всей деревни собрались женщины, кроме тех, у кого были месячные, ведь у них кровь нечистая и им нельзя переступать порог. Во время женских дней запрещалось входить в мечеть, бывать на кладбище, поститься во время рамадана.

Для родов Рамизу забрали в жилую комнату. Сама она казалась чуть побольше ребенка. Дая посадила ее на коврик из козьих шкур на полу. Одна из ее теток, жившая в Табе, села позади нее на стул, держала ее голову и обхватила ее ногами. С обеих сторон ее поддерживали родственники. В комнате царил хаос, женщины и малые дети в беспорядке бегали туда-сюда. Сам я был еще слишком мал и смотрел на все это с безопасного расстояния у кухонной двери.

Нижняя половина тела Рамизы была накрыта стеганым одеялом, хотя на ней все еще были шаровары до лодыжек. Дая производила осмотры под одеялом, нащупывая руками, намазанными бараньим жиром.

С каждым новым приступом острой боли женщины в один голос кричали: «вдохни» и «тужься». Когда боль уменьшалась, они начинали громко болтать о том, как им трудно было рожать. Боли становились сильнее и чаще, и Рамиза начала звать свою мать. Я не мог понять, зачем ей нужна мать после того, как та помогала лишить ее кнопки наслаждения. Место возле Рамизы заняла Нада, она держала ее за руку и обтирала испарину с ее лица.

Через несколько часов и после многих ощупываний дая отбросила одеяло и сняла с Рамизы шаровары. Вместе с нарастающим напряжением в комнате воцарилась тишина. И вот вскрик — у меня сводный брат! Дая вытерла кровь и перерезала пуповину. А младенец, все еще голенький и кричащий, переходил из рук в руки, и женщины изливали свои чувства.

Я побежал в кафе сказать отцу. Он купался в лучах своей новой славы. Младенец Рамизы появился на свет как раз перед ежегодным визитом резника, и его крайнюю плоть вместе с первой запачканной пеленкой поместили на фрамугу над передней дверью в точности так же, как раньше — мои и моих братьев.

Рамизе туго перевязали живот и позволили положенные сорок дней воздержания от секса. Агари велели немедленно вернуться, чтобы удовлетворять моего отца и готовить для него, а Рамизу с ее сыночком оставили в ее комнате.

Все это означало не столько то, что она родила ребенка, сколько то, что она обзавелась игрушкой, чем-то своим собственным. До этого у нее же никогда не было ничего своего. Агарь проявляла нетерпение, ведь скоро стало ясно, что Рамиза не очень-то умеет ухаживать за ребенком. Но маме не позволяли вмешиваться.

Как только Рамиза смогла вставать и ходить, дело пошло кисло. Младенцу ее молока не хватало, надо было приглашать кормилицу. Ребенок все время кричал, и замешательство Рамизы перешло в панику и в непрерывный плач. А Агари все еще не разрешали взять дело в свои руки.

Положение ухудшилось, когда миновали сорок дней полового воздержания. Отцом снова овладела страсть, но она еще болела и не могла заниматься сексом. Однажды ночью отец заставил ее насильно, но потом у нее было сильное кровотечение. Обычно Рамизу с младенцем оставляли одних, и они весь день были в своей комнате. Нада приносила ей еду, но отец был так рассержен, что настоял, чтобы никто не обращал на них внимания.

Теперь он вслух говорил, что зря на ней женился. Все мы понимали, что не разводился он только из опасения обидеть шейха Аззиза.

Ребенку было три месяца, когда наступил сезон дождей. На дворе лило, и уже третью ночь дом не спал из-за крика ребенка. Все чаще хаджи Ибрагим проводил ночи за пределами Табы. У печей болтали, что он отправляется в Рамле к проституткам.

Как-то вечером он был дома и в ярости орал на Агарь, чтобы та отправилась в спальню к Рамизе и навела порядок. Ни я, ни Нада не могли спать и последовали за Агарью в комнату Рамизы.

Мы застали там жуткую картину. Рамиза опиралась на изголовье, волосы ее были распущены, глаза как у сумасшедшей, она кусала пальцы и выла, как раненное животное. Младенец кричал, кашлял и давился. Агарь кинулась к яслям и откинула одеяло. Под ним была отвратительная грязь. Ребенка не мыли, наверно, несколько дней. В дне кроватки была дыра, через которую какашки падали в горшок, и потом их выбрасывали наружу. Все это не действовало. Младенец весь был в своих испражнениях и ел их. Агарь лихорадочно все вычистила и пыталась вызвать у младенца рвоту. Она была в клане хранительницей трав и отваров и знала, что у нее нет ничего, чтобы облегчить положение. И она тоже впала в истерику, доложив хаджи Ибрагиму, что ребенок очень болен, что у него сильный жар и повидимому ужасные боли в животике.

Хаджи Ибрагим грубо обругал Рамизу за то, что она впустила джинна в дом. Нада присоединилась к истерике, а братья в испуге ушли из дома. Позвали старшую даю, чтобы она изгнала джинна, но и та оказалась беспомощной.

После того, как Агарь и дая накричали на отца, он смягчился, велел мне взять ослика и отправиться в Латрун в английский полицейский форт. Там надо попросить одного из солдат позвонить в Рамле, чтобы вызвать арабского врача.

Я попросил отца позволить мне воспользоваться его лошадью, ведь это будет гораздо быстрее, но он гневно обругал меня за саму мысль вывести его лошадь под такой ливень. Я смутно помню дорогу в Латрун, помню, что подгонял скотину и упрашивал ее двигаться быстрее.

Я закрыл лицо от слепящего света фонаря.

— Стой! Кто идет!

— Я Ишмаель, сын мухтара Табы, — вскричал я.

— Капрал, позовите дежурного офицера. За воротами арабский мальчишка, он насквозь промок!

Помню, меня отвели за руку в большую страшную комнату, где за столом сидел офицер, видно, большой начальник. Другие солдаты забрали мою мокрую одежду, обернули меня одеялом и принесли миску горячего супа, пока я пытался изложить дело своим убогим английским. Последовали телефонные звонки.

— Врач Рамле находится в далекой деревне, и они не знают, когда он вернется.

Последовали дальнейшие телефонные звонки.

— Один из наших врачей приедет из Иерусалима. В такой дождь это может занять время.

— Нет! — воскликнул я. — Это должен быть арабский врач.

— Но, Ишмаель…

— Нет! Отец не согласится!

— Попробуйте в Лидду, сержант. Радируйте в наш полицейский участок, посмотрим, что можно сделать.

Ответ из Лидды был не лучше. Врача найти не смогли, а в маленьком госпитале был только санитар. Ближайший арабский врач был только в Яффо, и в такую бурю ему не добраться до деревни раньше утра. Солдаты предложили оставить осла и отправить меня обратно в Табу на грузовике, но теперь я сам был как безумный. Моя одежда высохла над печкой. Я оделся, выбежал из здания и бросился на ворота.

— Мальчик, вернись!

— Выпустите его. Он боится отца.

Стояла непроглядная темень. Ливневый поток хлынул из Баб-эль-Вад, покрыв почти всю дорогу. Было очень трудно разглядеть, где я иду. Я старался оставаться на одной стороне дороги, но меня несколько раз чуть не сбили проезжающие машины, окатывая водой с головы до ног. Увидеть что-нибудь можно было только от автомобильных фар, и я быстро отбегал к кювету и старался разглядеть дорогу. Казалось, целый месяц рамадан прошел, пока мне удалось заметить первые белые домики на холме Табы.

В этот момент свет фар упал на вывеску с надписью «Киббуц Шемеш». И меня потянуло туда как магнитом. Я помнил, что входить мне запрещено, но если бы я упросил евреев не говорить отцу, то может быть, они смогли бы отыскать врача-араба. От сторожевого поста киббуца сквозь завесу дождя горели прожекторы, снова ослепив меня. Внезапно меня окружили евреи, наставив на меня винтовки. Они впустили меня через ворота.

— Что он говорит, Ави?

— Что-то о больном ребенке.

— Кто-нибудь его знает?

— Это не один ли из детей табского мухтара?

— Позовите кто-нибудь Гидеона!

— Что здесь происходит?

— Это ребенок из Табы. Он твердит, что сильно заболел младенец.

Должно быть, я лишился чувств. Когда я пришел в себя, то увидел, что нахожусь в грузовике, и господин Гидеон Аш поддерживает меня рукой, а другой человек за рулем пытается взобраться по разбухшей улице к центру деревни. Грузовик вертелся и буксовал на одном месте.

— Они живут там наверху!

— Дорога непроезжая. Придется идти пешком.

Я упал в грязь и не мог подняться. Господин Гидеон Аш поднял меня своей доброй рукой, и мы трое, бегом, скользя и падая, пустились к дому моего отца. Оба еврея протолкнулись через множество людей, столпившихся под дождем.

Господин Гидеон Аш с другим человеком стояли в жилой комнате. Я упал на руки Нады, но мне удалось сохранить сознание. Господин Гидеон Аш объяснил, что прибывший с ним человек — врач.

Хаджи Ибрагим встал посреди комнаты, загораживая дверь в комнату Рамизы. После странного молчания Агарь и Нада, отец и дая стали орать все вместе.

— Замолчите вы все! — проревел господин Гидеон Аш, покрывая голоса.

— Где ребенок? — спросил врач.

Хаджи Ибрагим сделал несколько угрожающих шагов в мою сторону и поднял кулак.

— Я же тебе говорил! Я велел тебе идти в Латрун!

— Отец! Мы не смогли раздобыть врача ни из Рамле, ни из Лидды! — крикнул я, защищаясь. — Я не знал, что делать.

— Пожалуйста, позвольте мне осмотреть ребенка, — обратился врач.

— Нет! — заорал отец. — Нет! Нет! Нет! — Он угрожающе показал на меня. — Ты привел их сюда, чтобы показать им, что мы ниже их!

— Ибрагим, — сказал господин Гидеон Аш, — прошу тебя, успокойся. Перестань болтать, как дурак. На карту поставлена жизнь ребенка.

Женщины начали судорожно причитать.

— Никакой жалости от евреев! Ни жалости! Ни милостей! Не желаю, чтобы вы в моем доме показывали свое превосходство!

Господин Гидеон Аш сделал движение к спальне, но отец загородил дорогу.

— Не делай этого, Ибрагим! Я тебя заклинаю! Ибрагим! — Отец не пошевельнулся. — Ты совершаешь большой грех.

— Ха! Грех — это получать жалость от еврея! В этом грех!

Господин Гидеон Аш поднял руки и покачал головой в сторону доктора. Отец и женщины застонали громче: он — чтобы заставить их уйти, а они — чтобы удержать доктора.

Вдруг воцарилась странная тишина. Рамиза, белая как мел, похожая на привидение, бессознательно разевая рот, вошла с младенцем на руках. Врач оттолкнул моего отца и взял младенца, она рухнула на пол, и женщины упали возле нее. Доктор приложил ухо к груди младенца, похлопал по ней, вдохнул ему в рот, открыл свой чемоданчик и снова послушал.

— Ребенок мертв, — прошептал доктор.

— Это место полно злых духов, — сказал мой отец. — Такова была воля Аллаха, чтобы ребенок умер.

— К черту! — крикнул Гидеон Аш. — Ребенок погиб из-за грязи и небрежности! Пошли отсюда, Шимон.

Они вышли из дома под проливной дождь, а хаджи Ибрагим орал им вслед и потрясал кулаками. Больше я ничего не слышал, но слышали другие.

Оба еврея скользили и старались удержать равновесие, спускаясь по каменистой тропинке, поливаемой дождем, а мухтар шел позади них.

— Как мы жили, так и живем! Мы здесь жили тысячи лет без вас! Наше существование хрупко, как горная тундра! Нечего приходить и учить нас, как жить! Мы вас не хотим! Вы нам не нужны! Евреи!

Гидеон хлопнул дверцей со стороны водителя и нащупал зажигание. Доктор вскочил на соседнее сидение, а хаджи Ибрагим заколотил в дверь и продолжал кричать.

Гидеон закрыл глаза, подавил слезы и на мгновение опустил голову на руль.

— О Боже, — пробормотал он. — Я забыл дома свой протез. Я не могу править этой проклятой машиной.

Прежде чем доктор сумел добраться до руля, Гидеон распахнул дверь и пошел к шоссе.

— Иди трахать дохлую верблюдицу! — орал хаджи Ибрагим, — трахай дохлую верблюдицу!

Часть II

РАССЕЯНИЕ

.

Глава первая

1946 год

День, когда я оставил школу, был для меня днем большой печали, но таково было мое решение. Мне исполнилось десять лет, и я знал больше всех в классе, в том числе и господина Салми. Сначала он поручал мне читать суры из Корана, а сам садился сзади и дремал. Затем он передавал мне все более и более ответственные преподавательские дела. Я хотел учиться. Я учил еврейских детей в киббуце Шемеш, но узнавал от них больше, чем они от меня.

Но на самом деле я решил бросить школу потому, что готовил себе место возле отца. Тогда я осмелился бы окончательно перейти из мира женщин и безопасной кухни в страшноватый мир мужчин. За этим переходом стоял замысел моей матери.

После окончания Второй мировой войны дела в Палестине пошли совсем неважно. Моему отцу, уважаемому мухтару Табы, приходилось постоянно раздумывать. Радио и арабские газеты стали неистово антиеврейскими. Отец много раз говорил мне, что на наших людей легче действуют слова, чем идеи, а идеи больше, чем логика. В объяснении еврейской стороны дела он полагался на господина Гидеона Аша. Но после той ночи, когда умер ребенок Рамизы, господин Гидеон Аш ни разу не показывался в Табе, так что отец остался наедине со своей точкой зрения.

Каждый вечер у нас в доме исполнялся ритуал. Камаль читал отцу арабские газеты. Хаджи Ибрагим усаживался в свое личное большое кресло, а Камаль — на длинную скамью, предназначенную для остальных членов семьи и не слишком важных гостей. Чтецом Камаль был неважным, отец терял терпение, и это было совсем плохо. Не зная какого-нибудь слова, Камаль начинал запинаться.

— Ты до того глуп, что не сумеешь обеими руками найти собственную задницу при полной луне, — частенько орал отец.

Но Камаль скорее съел бы милю ослиного навоза, чем спросил меня, как произносится какое-нибудь слово. Все это видела Агарь.

— Очень скоро отцу будешь читать ты, — обещала она.

Она стала соблазнять хаджи Ибрагима своими женскими чарами, и в самом деле через несколько ночей он велел мне заменить Камаля в чтении. Это был главный день в моей жизни.

Агари нетрудно было заполучить моего отца себе в спальню и отвлечь его от Рамизы. Рамиза была в постоянном страхе. Она кусала губы и ногти и кралась, как побитая собака, когда вблизи появлялся отец. Она изо всех сил слушала, когда отец отдавал какое-нибудь приказание, вскакивала, чтобы принести ему трубку или еще что-нибудь, что он спрашивал, и с идиотской ухмылкой вручала ему, надеясь получить кивок в одобрение. Она яростно делала домашнюю работу, стараясь, чтобы на нее не накричали, и держалась за мою мать и Наду. При малейших признаках недовольства она убегала и принималась плакать. Она была слишком робка, чтобы ходить к деревенскому колодцу и самой общаться с женщинами.

Мы к ней относились как к слабоумной сестренке. Агарь перестала ревновать к ней и временами выказывала доброту. Отец продолжал ходить к Рамизе в спальню, но болтали, что он только хочет посмотреть на нее голую и заставить ее танцевать для него. Однажды я подслушал, как Агарь говорила ей, чтобы она притворялась, что наслаждается сексом; она ее наставляла насчет некоторых телодвижений и как стонать, будто она в экстазе.

Камаль был в бешенстве оттого, что я занял его место чтеца. Его способ реванша состоял в том, чтобы жениться и заиметь сына и таким образом утвердить себя в очереди наследников. Он женился на девушке из Табы, дочери шейха одного из кланов. Ее звали Фатима, и она была некрасива. Но держалась она приятно и была пухленькая, что так нравится многим арабским мужчинам. Хаджи Ибрагим дал за нее хороший калым. Свадьба была далеко не столь же грандиозна, как отца с Рамизой, но и Камаль не был сокровищем, так что они подходили друг к другу. Фатима сразу же забеременела, но, к счастью для меня и амбиций моей матери, родилась девочка.

Фатима была из числа немногих женщин с диктаторскими наклонностями. Когда Камаль командовал ею, она подчинялась, но непременно сводила с ним счеты. Кажется, Камаль ее побаивался. Это было смешно, потому что Камаль становился все слабее в глазах отца.

Теперь, будучи свободен от школы, я мог тратить время на изучение деревенских книг и записей. Это дало мне власть над Камалем. Я притворялся, что нашел новые участки земли, за которые не платили арендную плату. Говорю «притворялся», потому что и раньше знал о них. У меня был тайный договор с Камалем, что мы будем делить плату за эти участки. Камаль слишком боялся раскрыть хаджи Ибрагиму наш договор. Это оставляло мне возможность «натолкнуться» на новый участок, когда Агарь или я чего-нибудь от него хотели. Может быть, хаджи Ибрагим знал, из-за чего я его обманываю, потому что он определенно делал достаточно замечаний, что Фарук и Камаль искажают книги. Со всей искренностью должен сказать, что не чувствовал себя слишком плохо из-за этого, потому что деньги я отдавал маме.

Однажды вечером, как раз когда окончилась война, радио Дамаска донесло новость, что в Германии и Польше обнаружены лагеря смерти. Адольф Гитлер и нацисты уничтожили газом миллионы евреев. В следующие дни все газеты были полны разоблачений, и чуть ли не каждый вечер по радио сообщали об открытии еще одного лагеря смерти. Радио Каира говорило, что Черчилль, Рузвельт и папа Римский уже во время войны знали о лагерях уничтожения, но хранили молчание и позволили нацистам убивать евреев, не выражая протеста.

Для нас это была новость странная и шокирующая. Мы уже больше двадцати лет жили бок о бок с киббуцем Шемеш без каких-либо серьезных проблем, всего лишь с обычной неприязнью к евреям. Весть о лагерях смерти вызвала у жителей деревни странную реакцию. Это было так, как будто их истинные чувства к евреям хранились где-то глубоко в пещере с заваленным входом. Скалу взорвали, и тысячи кровожадных летучих мышей вырвались наружу. Я даже не знал, что наши люди могут так радостно реагировать.

Тогда я еще ходил в школу, и в Рамле происходили уличные торжества по поводу лагерей уничтожения, возглавляемые членами Мусульманского братства. Господин Салми читал нам суру за сурой, чтобы показать, что лагеря смерти были исполнением пророчества Мохаммеда о Дне сожжения евреев. Все это было в Коране, доказывал господин Салми, Мохаммеду было волшебное видение от Аллаха, и это подтверждает главный пункт ислама: что станет с неверными.

По субботам дядя Фарук обычно произносил скучные проповеди о тех благах, которые придут к благоверным с их смертью, или о жертвовании денег бедным, или наставления для повседневной жизни. После известий о лагерях уничтожения он стал проповедовать из самых страшных сур и стихов — тех, в которых говорилось об уничтожении евреев. Мой отец, всегда авансом одобрявший дядины проповеди, почувствовав новые настроения деревенских, позволил продолжать проповеди, суббота за субботой. Добродушные отношения с Шемешем внезапно сменились подозрением и напряженностью, каких я никогда не ощущал раньше.

Арабская пресса с торжеством сообщала о геноциде, но теперь она сделала полный поворот. Месяцами газеты печатали на первых страницах фотографии газовых камер и печей. И вдруг они заявили, что никакого геноцида не было, что все это — трюк сионистов, чтобы завоевать симпатии победоносных союзников. Теперь союзники позволят всем евреям Европы ехать в Палестину.

В первый раз я увидел, как мой народ сегодня верит одному, а завтра — противоположному. Жители Табы быстро приняли воодушевляющую новость о сожжении евреев, и так же быстро они приняли на веру, что все это — сионистская выдумка.

Хаджи Ибрагим был в неуверенности. Он не вовлекся, как другие, в это мгновенное воодушевление, а хотел продумать дело до конца. Ему это было трудно, потому что не было господина Гидеона Аша, с которым он мог бы поговорить. Что бы ни случилось там в Европе, это было очень плохо, так как повсюду в Палестине возникло злобное брожение, еще более свирепое, чем во время мятежа муфтия.

Евреи начали пробивать себе путь из Европы в Палестину, заявляя, что им больше некуда деваться. Если и в самом деле был геноцид, то должно быть, это те люди, кто выжил. А если геноцид — сионистская ложь, то этих евреев нарочно посылали в Палестину, чтобы вытеснить нас.

Хаджи Ибрагим нередко ошибался, но не хватался за слова. В Табе только у него были вопросы к радио, газетам и даже к духовенству, только он пытался найти логику и истину. И пока я ему читал, отец бормотал и самому себе задавал вопросы.

Ему было подозрительно, как это арабская пресса мигом перевернула всю историю с геноцидом. Он был подозрителен, потому что англичане ведь делали все, чтобы не пускать евреев в Палестину. Тысячи и тысячи строевых британских войск прибывали в страну. Отец не видел в этом смысла. Он знал, что многие тысячи евреев сражались за англичан на войне. Если бы это были арабские войска, то, как он считал, арабы ожидали бы в качестве награды управления Палестиной. Англичане победили, и в этом им очень помогли евреи. Почему же тогда англичане их не пускают? Всю войну он изучал карты, у него был невероятно развит врожденный критический ум. Хаджи Ибрагим рассуждал и пришел к выводу, что англичане слишком много вложили в регион, в Суэцкий канал, в создание Трансиордании, а главным образом — в нефтяные месторождения Аравийского полуострова. Поскольку они находились в арабских странах, им приходилось подчиняться арабскому давлению, и их инвестиции, особенно в нефть, для них куда важнее всяких там евреев.

Наконец, как-то утром в 1946 году отец позвал меня на могилу пророка. Он заставил меня поклясться, что буду хранить тайну. Омар, державший киоски на базаре, должен был каждый день покупать палестинскую «Пост», а я — читать ее хаджи Ибрагиму. Эта газета была еврейская, и она излагала историю совсем по-другому, чем арабская пресса и радио. Тогда мы впервые узнали о трибунале над военными преступниками в Нюрнберге.

Полностью обдумав вопрос, отец пришел к решению. Однажды вечером он сказал мне, что геноцид в самом деле имел место.

— Теперь мы, мусульмане, должны расплачиваться за грехи христиан. Христиане очень виноваты, даже союзники, которые держали все в тайне. Они хотят отмыть свои грехи, и будут это делать, выкидывая выживших в арабскую страну. Для нас это черный день, Ишмаель.

Я не думал, что это черный день, потому что не совсем понимал его. Я составил очень тщательный план на день. Я «открыл» еще два участка земли, которые не платили налоги, и очень хорошо читал и по-английски, и по-арабски. Несмотря на его плохое настроение, я все же решил встретиться с ним лицом к лицу.

— Отец, — сказал я, — у меня задница начинает сильно болеть на скамье, когда я тебе читаю. Я хотел бы сидеть на другом большом кресле.

Ну, он-то знал, в чем дело. Никому из моих братьев и, конечно, из женщин не давалась привилегия пользоваться этим вторым креслом, которое держали для почетных гостей. То, что я у него просил, имело бы далекие последствия. Он раздумывал об этом, казалось, целый час.

— Ладно, Ишмаель, — сказал он наконец, — можешь сидеть рядом со мной, но только когда читаешь.

Глава вторая

Для Гидеона Аша война внезапно окончилась с захватом англичанами Ирака. Он потерял левую руку в иракской тюрьме, когда попытался защитить Багдадское гетто. Ему было горько оттого, что англичане застигли арабскую резню и ничего не сделали ни для того, чтобы ее остановить, ни для того, чтобы расследовать впоследствии.

Едва оправившись от одной войны, Гидеон сразу же окунулся в другую: мрачная война нелегальных беглецов-иммигрантов, подпольная борьба, политические схватки, контрабанда оружия. Война полированных столов конференций и тайных встреч в мрачных припортовых отелях.

Гидеона сделали советником без портфеля при Давиде Бен-Гурионе, возглавившего Еврейское Палестинское агентство, их квазиправительство. Ему предстояло участвовать в разного рода операциях во многих местах и в разное время.

Первой задачей Гидеона было постараться использовать вклад палестинских евреев в войну. Свыше тридцати пяти тысяч мужчин и женщин носили британскую военную форму, а в конце войны участвовали в сражении в Италии под собственным знаменем.

Он сразу же постарался указать на то, что подавляющее большинство арабских народов и пальцем не пошевелило ради победы союзников и не имело права вопить о политических трофеях. Это евреи беззаветно дрались с нацистами.

Гидеон родился в Палестине и чувствовал себя дома больше в бедуинской палатке, чем в каком-нибудь кафе на Левом Береге. Христианская Европа казалась чем-то далеким. Вести о Холокосте он встретил сначала с недоверием, а потом впал в тяжелую депрессию.

Зловоние человеческих боен проникло в Европу, когда приоткрылись крышки над выгребными ямами Аушвица и Бухенвальда, Дахау и Бельзен-Бергена, Майданека и Треблинки, десятков других лагерей смерти.

Гидеона всегда учили: европейцы — люди цивилизованные. Христиане, конечно же, не так жестоки, как арабы и мусульмане. Для Гидеона и остальных евреев эта иллюзия была разбита. То, что сделала прогрессивная, цивилизованная западная культура с ни в чем не виноватыми и беззащитными людьми, было беспрецедентно в анналах человечества.

Жалкая горстка оставшихся в живых, несколько сот тысяч из более чем шести миллионов, выкарабкалась из самой зловонной ямы человечества. Даже когда победоносные союзные полководцы и короли оставили поле сражения, двери милосердия были захлопнуты перед полуживыми остатками европейского еврейства. Среди них были тысячи великих или почти великих, благородных имен, давших миру невероятный вклад; порода людей, которая принесла человечеству столько же, сколько любой народ такой численности.

Но времени для траура не было. Гидеон и ишув бросились спасать то, что еще можно было спасти, готовясь к неизбежной войне с арабами. Первым делом ему поручили усилить Пальмах, ударную силу из молодых отборных евреев Хаганы. Многие из них были из Особых ночных отрядов Орда Уингейта.

Когда в Англии забаллотировали Уинстона Черчилля, в новом лейбористском правительстве министром иностранных дел стал бессердечный головорез и насмешник над евреями по имени Эрнест Бевин. Он грубо объявил пережившим Гитлера, что не намерен позволить евреям пробраться в голову очереди, и приказал королевскому флоту заблокировать Палестину от судов беженцев.

Стремясь в отчаянии сбежать с того кладбища, в которое превратилась Европа, выжившие не могли найти для себя нигде в мире убежища, кроме палестинского ишува. Тем, кто остался в живых после Гитлера, приходилось садиться на утлые суда и становиться жертвами насилия со стороны британских военных кораблей, которые вытесняли их в открытое море, брали на абордаж и дубинками приводили к подчинению. Они прибывали в Палестину под британскими штыками, чтобы оказаться запертыми в новых концентрационных лагерях.

Хагана погрузилась в сражение за Алия-Бет, «незаконную» иммиграцию. Гидеону Ашу поручили создать подпольную организацию для приобретения судов для беженцев, розыска по всему миру морских ветеранов из числа евреев, создания из них корабельных команд и поисков в Южной Франции и Италии подходящих портов, чтобы прорвать блокаду.

В самой Палестине Еврейское агентство сдерживало Хагану, чтобы сохранить возможность политического диалога с англичанами. В то же время они тайно тренировали Пальмах под крышей киббуцев. Хотя Хагана держала свой порох сухим, в ишуве имелись две небольшие вооруженные группы, неистово и неуловимо действовавшие за пределами юрисдикции Еврейского агентства.

Это были «Иргун», возглавляемый пережившим Холокост Менахемом Бегином, и отряд поменьше, известный под именем «группа Штерн». Гидеон Аш был введен в обе в качестве связного. Какое-то время Гидеон был в состоянии поддерживать видимость сотрудничества между Иргуном и Хаганой. Но прошло время, пока стала ясна новая британская политика.

Никакие бесчисленные доводы Гидеона не могли удержать Иргун и группу Штерн от одностороннего вступления в войну с англичанами, и они досаждали им бомбами и засадами. Пока королевский флот рыскал по Средиземному морю в поисках беженцев, новые тысячи британских строевых войск прибывали в «крепость Палестину», чтобы остановить то, что разрасталось в еврейское восстание.

Обращение с оставшимися в живых становилось столь антигуманным, что Еврейское агентство не могло более хранить молчание, не теряя доверия к себе. Гидеон, прежде пытавшийся сдерживать Иргун, ныне возглавлял группу командиров Хаганы, придерживавшихся жесткого курса, чтобы принудить Бен-Гуриона к действию, и в конце концов Хагана была спущена с цепи!

Во время своей первой операции Хагана напала на британский концентрационный лагерь, устроенный возле развалин укрепления крестоносцев у Атлита, на Средиземном море. Ударив по всем правилам, они освободили более двухсот нелегалов и рассеяли их по киббуцам. За этим последовали одно за другим нападения на сооружения англичан: полицейские форты, радары, склады снаряжения, морские базы, центры связи. Англичане отвечали пополнениями свежими войсками, и их численность достигла более ста тысяч.

К 1946 году Палестина пришла к хаосу.

В мае этого года министр иностранных дел Бевин сделал ряд вероломных заявлений. Согласившись принять в Палестину ближайшую сотню тысяч беженцев, он отказался выполнить обещание, занял противоположную позицию и объявил об окончании еврейской иммиграции вообще! Затем он объявил о прекращении продажи земли ишуву и отверг все политические требования евреев в Палестине. Далее Бевин заявил, что отныне любой корабль с беженцами, захваченный в открытом море, будет силой отведен к острову Кипр и жертвы будут интернированы в устроенные там новые концентрационные лагеря.

Месяц спустя вооруженные силы Его Величества устроили огромную чистку еврейской Палестины, арестовав около тысячи лидеров ишува, глав Еврейского агентства и командиров Хаганы, в том числе Гидеона Аша. Молодые командиры Пальмаха были брошены в лагерь у Рафы, а члены Иргуна интернированы в тюрьму Акко. Когда-то это была оттоманская крепость, заставившая Наполеона повернуть назад, а ныне одна из самых неприступных тюрем Империи. Она была набита узниками из Хаганы, Пальмаха, Иргуна и группы Штерн.

Английские отряды врывались и рыскали по киббуцам и деревням в поисках складов оружия. Тель-Авив был отрезан двумя дивизиями, которые обыскивали город в поисках оружия, нелегалов и еврейских бойцов.

Иргун, действуя теперь независимо, ответил взрывом британской штаб-квартиры в иерусалимском отеле «Царь Давид».

С исчезновением всякого подобия порядка англичане лихорадочно отступили и призвали к перемирию с Еврейским агентством. Агентство было восстановлено в правах, его лидеры были освобождены из тюрем. В свою очередь, Агентство задержало операции Хаганы и призвало к переговорам. Вопреки усилиям Хаганы объединить силы, Иргун и группа Штерн сообщили из своих тайных штаб-квартир, что не считают себя связанными перемирием.

1947 год

Правительство Его Величества было поставлено перед дилеммой. Можно было бросить в Палестину побольше войск и остановить восстание евреев силами новобранцев и подавлением. В конечном счете англичане не имели желания совершать зверства, необходимые, чтобы сохранить власть, и откатились к другой альтернативе — переговорам.

Год ознаменовался британским планом раздела, который предусматривал образование арабских, еврейских и английских кантонов под общим британским управлением. Они нарисовали нелепые границы. Этот план сразу же отвергли и Еврейское агентство, и арабские лидеры.

Было ясно, что возможности британского правления исчерпаны. Месяц спустя британский лев стал на колени и объявил, что передает всю палестинскую проблему Объединенным Нациям. Тем не менее блокада берега Палестины продолжалась, и отчаявшиеся, полубезумные выжившие евреи пополняли концентрационные лагеря на Кипре после того, как их повернули назад в пределах видимости берегов Святой Земли.

Во время самого дерзкого своего рейда Иргун ворвался в тюрьму Акко и освободил своих товарищей. В этот период англичане повесили нескольких бойцов Иргуна, а Иргун отомстил похищением и казнью двух английских сержантов.

В июле 1947 года англичане разыграли свою самую мерзкую карту, возвратив судно с почти пятью тысячами беженцев в Германию, на кладбище еврейского народа.

29 ноября 1947 года

Генеральная ассамблея Организации объединенных наций собралась в Лейк-Саксесс, штат Нью-Йорк, чтобы проголосовать за свой собственный план раздела Палестины на отдельные арабское и еврейское государства. Арабы, отказавшиеся сесть за стол переговоров во времена мучительной истории британского мандата, остались последовательными. План они отвергли прежде, чем он был поставлен на голосование.

Еврейское агентство, понимая, что большего не добиться, согласилось принять план.

Поскольку Англия умыла руки, на палестинской сцене внезапно и живо появились Соединенные Штаты Америки.

Бросившись к своим новым друзьям — русским, арабы были уверены, что план раздела будет провален. В полном идеологическом противоречии с тремя десятилетиями со времени русской революции, молодой русский делегат по имени Андрей Громыко заявил пораженному миру, что Советский Союз намерен поддержать американский план раздела.

Но при всем том Объединенные Нации состояли главным образом из маленьких государств, треть из которых находилась в Латинской Америке и все — податливы на нефтяной шантаж.

Все это привнесло момент истины в послевоенный мир. В Табе можно было почувствовать напряжение, когда жители деревни собирались вечером в кафе, чтобы послушать радио о голосовании плана раздела. Даже женщины посмели топтаться вокруг кафе.

С обычной воинственной бравадой деревенские успокаивали и убеждали себя, что план раздела провалится. Лишь хаджи Ибрагим смотрел в лицо реальности.

— Нам предстоит увидеть грешный мир, которым манипулируют сионисты, — предостерегал он.

Феллахи Табы не соглашались.

«Они всегда отодвигают от себя действительность и принятие решений», — думал их мухтар. Вопреки благоприятным знакам сильного давления со стороны арабских государств, хаджи Ибрагим спокойно признавал, что комбинация Америки и России — слишком много, чтобы можно было ее преодолеть.

Стали поступать результаты голосования. По мере того, как страна за страной опускали свои бюллетени, деревенские начали чувствовать вползающее в них отчаяние. Хаджи Ибрагим даже не стал дожидаться окончательного подсчета. Он мрачно поднялся, сказал: «Такова воля Аллаха», и ушел.

В Лейк-Саксесс подавленное британское правительство, воздержавшееся при голосовании, с красными лицами наблюдало за своими союзниками военного времени, от которых оно зависело. Счет был тридцать три к тринадцати в пользу раздела, при десяти воздержавшихся. Делегат его величества встал и заявил, что Великобритания не станет сотрудничать в осуществлении раздела и отзовет свои войска из Палестины до 14 мая 1948 года. Так закончился постыдный эпизод с мандатом.

Когда шло голосование, феллахи Табы откопали свой арсенал и начали гневно стрелять в воздух, клянясь отомстить. По всей арабской Палестине прокатились эхом бунты и всеобщая забастовка. Но, увы, ночь им больше не принадлежала.

Новый мощный радиоприемник в Табе мог принимать передачи из любой части мира. Они слушали, как арабские премьер-министры, президенты, короли, Мусульманское братство, Мусульманская молодежь и мусульманское духовенство публично изрыгали яд. С каждым заявлением поддержки феллахи Табы приободрялись, и крики согласия сопровождали каждое новое высказывание, от которого кровь стыла в жилах.

Каир:

«Сионистское вторжение — как татарское нашествие. Если евреи посмеют объявить свою независимость 14 мая, их уничтожат так, что Чингисхан покажется мирным человеком. Будет новая пирамида из черепов… еврейских черепов!»

Дамаск:

«Оружие арабов сделает этот так называемый план раздела едва стоящим потраченных на него чернил».

Багдад:

«Реванш и ненависть к евреям справедливы и закономерны. Мы гордо искореним сионистскую опухоль из священной арабской почвы».

Кувейт:

«О, братья-арабы в Палестине, мужайтесь. Мы заставим историю повториться. Для нас было праздником уничтожение евреев, чьи грязные экономические трюки привели к тому, что их вырезали в Европе. Мы закончим дело Гитлера».

Саудовская Аравия:

«Пусть великие догматы ислама освещают нам путь к сражению за истребление евреев».

Трансиордания:

«Евреи — дикие звери, кровопийцы, предатели, враги рода человеческого. Мир презрел, отверг и изгнал их. Если они попытаются основать сионистское государство, оно будет искоренено ценой крови и жертв».

Ливия:

«Мы зальем Палестину реками еврейской крови. Мы искрошим еврейские кости и употребим их на удобрение».

Йемен:

«Мы живем и умрем в арабской Палестине. Мы разбросаем еврейские кишки по всей стране».

Тунис:

«Пусть Пророк ослепит нас, пусть умертвит, если мы позволим еврейскому государству появиться посреди священной исламской земли».

Ливан:

«Победа будет за нами! Каждого еврея и каждого еврейского младенца вместе с его матерью мы сбросим в море».

Хаджи Ибрагим единственный понимал разницу между риторикой и действием. Теперь арабский язык стал самым крепким и переполненным дикими фразами. Для иностранца это могло бы быть самым ужасным употреблением слов, какое ему приходилось слышать. Для арабских масс это была песня сирены из далекого миража. Слова создавали картины, но, как мираж, слова были иллюзией. Хаджи Ибрагим давно понял, что для его народа фантазия и реальность — одно и то же. Фантазия должна жить любой ценой.

Он знал также, что он один должен принять решение за всех, ибо кроме него никто не возьмет на себя ответственность.

Каждый вечер лихорадка исходила из кафе Табы. «Джихад! Джихад! Джихад — Священная война! Священная война! Священная война!»

Бунты и резня раскатились по арабскому миру, их ярость обратилась против маленьких и беззащитных еврейских поселений. От Алеппо до Адена запылали синагоги. В тех арабских странах, что все еще были под британским управлением, не было сделано ничего, чтобы остановить резню.

Арабская ярость нарастала, а ООН, отдав евреям «положенное», в целом подняла руки с возгласом: «Нейтралитет!»

Военные эксперты мира единодушно заключили, что евреев разобьют. В конечном итоге их, вероятно, выдавят в анклав вокруг Тель-Авива. В таком случае, когда у оставшихся евреев за спиной будет море, а впереди — уничтожение, Объединенные Нации могли бы выступить с каким-нибудь жестом гуманности, чтобы вывезти то, что останется от евреев.

х х х

Настало христианское Рождество. Нужно представить суматоху, поднявшуюся, когда черный мерседес господина Дандаша пробирался через рытвины к деревенской площади. Деревенские мальчишки окружили машину, мешая ей проехать, и шофер шикал на них. Из машины появился господин Дандаш, и все уважительно приветствовали его.

Я сразу узнал в нем одного из заместителей Кабира-эфенди. Я выступил вперед и объявил ему, что я сын мухтара, потому что догадался, что он захочет видеть моего отца. Я проводил его к могиле пророка, где отец размышлял уже не первый день.

Хаджи Ибрагим поднял взгляд. Под глазами у него были темные круги, большие круги, выдававшие бессонные ночи. Он поднялся и обнял Дандаша в знакомой арабской манере. Они не любили друг друга; их объятие было чересчур искренним.

— Я приехал из Дамаска с посланием от эфенди, — сказал Дандаш.

— Да?

— Эфенди требует вашего срочного присутствия в Дамаске. Он прислал за вами машину.

Отец бросил на Дандаша тусклый взгляд, в котором угадывалось подозрение. Я почти что чувствовал, как отец думает… я не поеду в Дамаск, чтобы меня там убили.

— У меня нет документов, чтобы перейти границу, — сказал он.

— Это все устроено, — ответил Дандаш. — И будьте уверены, что эфенди гарантирует вам безопасность в традициях защиты гостя.

— Нашу воду эфенди нам тоже гарантировал, а продал ее евреям.

— По-моему, вам следовало бы проявить разумность.

Подробностей отец не знал, но поговаривали, что Кабир ликвидировал большую часть своей собственности в Палестине и перевел миллионы в Швейцарию на хранение. Его не удивило бы, если бы эфенди продал землю Табы и окрестных деревень. У него не оставалось другого выбора, как ответить на вызов.

— Сочту за честь, — сказал он. — Когда отправимся?

Глава третья

Хаджи Ибрагиму никогда не приходилось видеть столь импозантный и роскошный автомобиль. Когда после езды водитель мыл его, он так блестел, что можно было смотреться в него, как в зеркало. Внутри чудно пахло кожей, а ехал он с огромной мощью. И все же хаджи Ибрагим чувствовал себя неуютно. Эфенди никогда не был столь великодушен, чтобы прислать автомобиль из самого Дамаска. Что бы это значило?

Очевидно, что-то здесь связано с планом раздела. Между старыми врагами возникали политические и военные союзы, а Кабир — это кошка, которая всегда приземляется на все четыре лапы. Даже если Кабир перевел многое из своей собственности в Палестине, наверняка он оставил дверь чуть приоткрытой.

Это хаджи Ибрагим выяснит довольно скоро. Пока что он чувствовал себя неуютно оттого, что водитель гнал машину вверх по извилистой Баб-эль-Вад, и на поворотах, которые случались каждые несколько секунд, их резко бросало из стороны в сторону. Грузовики распространяли дым и кашляли, двигаясь со скоростью улиток. Мерседес ревел позади грузовика, водитель нетерпеливо сигналил, после чего делал леденящий душу объезд по полосе встречного движения. Дандаш казался расслабленным, даже скучным, вертел радиоприемник, передававший то горячие новости, то пронзительную восточную музыку.

Хаджи Ибрагим нечасто ездил в Иерусалим. Он приглядывался к высоким насыпям по обе стороны дороги, полным мест, подходящих для снайперов и засад. Так было в течение трех тысяч лет войн. Во всех военных планах дороге придавалось очень большое значение.

Там, где Баб-эль-Вад выравнивалась на коротком участке вблизи своей высшей точки, англичане устроили дорожный пост. Пятьдесят машин выстроились в две очереди, в одной евреи, в другой — арабы. Господин Дандаш велел водителю объехать очередь прямо к контрольному пункту. При виде важного мерседеса никто из ожидавших в арабской очереди не выразил протеста. Дандаш высунул голову из окна и сказал дежурному офицеру несколько коротких и тщательно выбранных слов, после чего им немедленно открыли шлагбаум. Хаджи Ибрагим подивился такой власти.

Шоссе нырнуло в глубокую долину перед последним подъемом к Иерусалиму. По обе стороны ютились немногие арабские деревни. Слева в отдалении возвышался холм с традиционной арабской могилой пророка Самуила. Именно на этом холме Ричард Львиное Сердце вынужден был закончить свой крестовый поход и разоружить войско. Отсюда британский король созерцал Иерусалим, куда ему не суждено было войти.

Когда они начали последний подъем, под полдневным солнцем ослепительно открылись дома из нежно-розового иерусалимского камня. Они въехали в предместье; слева от шоссе был арабский район, впереди — еврейский Западный Иерусалим. Двигаясь вниз по Яффской дороге к центральному деловому району евреев, они смешались с медленным потоком машин. То здесь, то там недисциплинированные хасиды переходили улицу перед ними, и их длинные пейсы болтались под широкополыми черными касторовыми шляпами. Арабские повозки, запряженные осликами, автобусы, изрыгающие дым, и карнавальная смесь неправдоподобного вида людей сгущались вблизи стены Старого Города.

Джунгли колючей проволоки и британское присутствие загораживали путь там, где Яффская дорога подходила к Яффским воротам Старого Города. Дандашу пришлось самому выйти из машины, чтобы найти офицера, который бы их пропустил.

Они проехали Старый Город и резко свернули на Иерихонскую дорогу, к приветливого вида арабскому предместью. Как только они проскочили удаленные деревни, машина спустилась в унылый ландшафт Иудейской пустыни — пустыни, где Давид прятался от Саула, пустыни ессеев, Иоанна Крестителя, пустыни Христа. Они спускались все ниже, к самой нижней точке земли. Британский конвой, направлявшийся в Иерусалим, проскочил мимо них на большой скорости, выражавшей крайнюю срочность.

Когда движение стало реже, шофер нажал на педаль, сбавляя скорость только чтобы тормознуть и свернуть от внезапно появившегося грузовика или тележки. Слепящая послеполуденная жара выжгла дно пустыни, посылая маленькие волны, струящиеся над скалами. Хаджи Ибрагим удивлялся, что внутри автомобиль оставался прохладным, охлаждаемый каким-то чудесным устройством.

Миновав раскинувшийся в застое Иерихон, они обогнули северную оконечность Мертвого моря и на сумасшедшей скорости помчались по пустой прямой дороге. Теперь они находились в глубокой впадине земли, известной как Долина Большого рифта. Вдали по обе стороны реки возвышались контуры гор-часовых, одна в Палестине, другая в Трансиордании.

На той стороне реки умирал Моисей, увидев Землю Обетованную, а Иисус Навин построил племена евреев для вторжения. Когда-то это была древняя Царская дорога, оживленный караванный путь из Дамаска к пристани у Акабского залива, откуда корабли Соломона отправлялись в Африку и на Восток.

14 мая грядущего 1948 года англичане уйдут и из Трансиордании, оставив там лишь офицерский корпус для Арабского легиона. Эмир Абдалла, уже короновавший себя королем, правит территорией, известной как Королевство Иордании. Это будет фиктивное королевство, одно из слабейших и беднейших в арабском мире.

Все знали, что Абдалла ведет переговоры с евреями и едва ли заинтересован в том, чтобы вступить в войну с ними. Несмотря на умеренную вражду к евреям, он домогался Иерусалима и жаждал включения его в свое королевство. Ему казалось, что представляется отличный случай заполучить и Восточный Иерусалим, и некоторые земли Западного Берега путем переговоров с евреями. К сожалению, как арабский монарх он испытывал неистовое давление со стороны более крупных арабских государств, требовавших присоединения к конфликту.

Хотя Абдалла был мал и склонен покориться, у него была сильная армия, возможно, единственная в арабском мире. Египет, Сирия и Саудовская Аравия были не прочь использовать Арабский легион Абдаллы, хотя и относились подозрительно к его амбициям.

Вооруженный англичанами, обученный англичанами и руководимый англичанами, Легион находился под командованием английского генерала. Его потенциал в будущей войне вселял страх в евреев. Абдалла плясал на острие иголки.

Вечер застал их, уставших от дороги, на въезде в Тивериаду[7]. Этот город на Галилейском море имел большое историческое значение и для евреев, и для арабов. У соседних Хиттимских мысов Саладин-Курд едва не уничтожил в знаменитом сражении первое королевство крестоносцев.

В период римского господства Галилея оставалась относительно спокойной, тогда как остальная часть страны вела освободительную войну. Евреи, изгнанные из Иерусалима, скрывались в Тивериаде как в убежище. Великие рабби и ученые веками трудились здесь и сделали Тивериаду одним из своих святых городов. Могилы многих рабби, поддерживавших жизнь иудаизма, окружали озеро и были местом крупных религиозных собраний.

Около ста лет назад, в оттоманские времена, город был разрушен землетрясением и в значительной части отстроен заново. В качестве основного строительного материала использовали уникальный местный черный базальт, придавший городу столь же необычный вид, как розовый камень — Иерусалиму.

Как и в случае со всеми городами и поселками региона, солнце сыграло злую шутку с энергией человека. У евреев хватило энергии, чтобы устроить цепочку зеленых киббуцев и деревень. Устойчивое присутствие в регионе дало евреям возможность поддерживать относительный мир и равновесие в регионе.

Хаджи Ибрагим удивился, когда господин Дандаш велел водителю ехать мимо арабского Старого Города на озере дальше по дороге к стоящей на отшибе еврейской гостинице. Называлась она «Галлей Кинерет» и принадлежала беженке из Германии. Они свернули в проезд и остановились. Водитель освободил багажник, после чего ему было велено найти для себя комнату в какой-нибудь арабской гостинице и явиться утром.

— Я не хочу обижать ваше гостеприимство, — сказал хаджи Ибрагим, — но я чувствовал бы себя более удобно, если бы отправился вместе с водителем в одну из наших собственных гостиниц.

— Но у меня специальные указания от эфенди, — кисло сказал Дандаш.

— Для меня это дело принципа, — добавил Ибрагим.

— Как хотите, — сказал Дандаш раздраженно, — увидимся утром.

Хаджи Ибрагим только раз в жизни был в Тивериаде — много лет назад, будучи еще мальчиком. Озеро было пьянящая вещь. Он и водитель поели в береговом кафе и смотрели, как колдовская луна поднимается над холмами на противоположной стороне. Это были Голанские высоты Сирии, высокое плато, возвышающееся прямо над восточной береговой линией озера.

Как и везде в Палестине, разговор вертелся вокруг предстоящей войны с евреями. Водитель вскоре довел до сведения каждого, что с ним никто иной, как знаменитый мухтар Табы. Все знали о том, кто применил тактику Саладина поджигания полей, чтобы поразить бандитов Каукджи.

Они собрались вокруг его стола, чтобы обменяться сплетнями и мнениями. Совершенно ясно, что сирийцы спустятся с Голанских высот и захватят озеро, потом двинутся через Галилею и возьмут Хайфу с ее смешанным населением, пригвоздив евреев прежде, чем шевельнется их армия. Отсюда все это легко себе представить.

Еще одна бессонная ночь мучила Ибрагима. С маленького каменного балкона его гостиничного номера он смотрел на озеро, а луна совершала свой танец забвения, и холмы Сирии исчезали из поля зрения.

Гидеон Аш происходил из городка вблизи северного берега озера. Вот что занимало мысли Ибрагима. Завтра они будут проезжать близко от него. О, как ему не хватало Гидеона. Гидеон всегда знал, что творится за кулисами. Ему захотелось повидать Рош-Пину и дом, где родился и вырос Гидеон. Что сказал бы ему Гидеон о манипуляциях арабов?

Кое-что вполне прояснялось. Неделей раньше он побывал в племени Ваххаби на свадьбе. Ваххаби кочевали на севере Синая, и мало что могло утаиться от их глаз и ушей. Его дядя, великий шейх Валид Аззиз, сказал ему, что Египет начинает военное наращивание на Синае. Едва ли было тайной, что Египет нападет на Палестину с юга.

Ибрагим был расстроен, потому что знал арабский менталитет. Ни одна арабская страна не станет просто так воевать за братьев палестинцев.

Сирия, что выше озера, всегда питала смутную претензию на всю Палестину — на том основании, что Дамаск служил политическим и административным центром для обеих стран, а также для Ливана. Сирия непременно заберет себе Галилею и Хайфу. Ливан окажется окруженным с трех сторон, а с четвертой будет Средиземное море.

Египет? Он будет притязать на пустыню Негев, Полосу Газы и Беэр-Шеву у края пустыни, а также на Тель-Авив и Яффо.

Абдалла не сможет противиться соблазну управлять Иерусалимом и Западным Берегом реки.

Палестина будет разрезана между ними. А что же Ирак и Саудовская Аравия и те государства, которые не граничат с Палестиной? Они тоже войдут в дело, чтобы восстановить арабское мужество и грабить и уничтожать евреев.

Позволят ли палестинскому народу эти страны, каждая из которых заинтересована в своем куске Палестины, образовать собственное государство? Когда дело будет сделано, мало что останется палестинцам, и какую автономию получит народ хаджи Ибрагима, зависит от того, с кем он будет сотрудничать. Вояки из Каира, Дамаска и Аммана даже не принимают во внимание палестинских арабов.

Колебался ли его дух? Откровения легко посещают на Галилейском море. Все казалось ему таким простым. Поговорить бы с Гидеоном. Трудно самому высказать то, что он обнаружил.

В таком случае, как Кабир-эфенди собирается все это разыграть? Что у него на уме?

Глава четвертая

Наступившее утро застало их спешащими на север вдоль береговой линии огромного исторического и религиозного значения. За тем местом, где Иисус шел по воде, из озера выступал холм с длинным склоном. Блаженство! Нагорная проповедь. Землю унаследует кроткий. За развалинами древней синагоги у Капернаума[8], где Иисус проповедовал как рабби, Галилейское море внезапно кончилось.

— Мне хотелось бы взглянуть на Рош-Пину, — сказал Ибрагим.

Дандаш взглянул на свои часы, пожал плечами и дал водителю указания о кратчайшем пути. Деревня, где родился Гидеон Аш, расположенная на склоне в нижней части горы Ханаан, мало изменилась со времени своего основания. Она была сонная, но опрятная. В противоположность общинным киббуцам, здесь каждый обрабатывал собственный участок земли, содержал свой дом.

Эти постоянные мысли о прежнем друге удивили его самого. «Почему я так много думаю в эти дни о Гидеоне? Наверно, потому, что он мне нужен». Хаджи Ибрагиму виделся Гидеон — парнишка, бездельничающий в тени огромного дерева с книгой на коленях… или садящийся на своего жеребца и покидающий это чудесное место, чтобы присоединиться к возникающему новому порядку вещей.

— Могу ли я вам помочь? — спросил его какой-то еврейский фермер.

Ибрагим чуть было не попросил показать дом Гидеона.

— Нет, — сказал он, — просто это очень приятное место.

При светском общении друг с другом евреи и арабы проявляли друг к другу полную гостеприимность.

— Пообедайте у нас!

— Это невозможно, — вмешался Дандаш, — сегодня же нам надо быть в Дамаске.

Они сели в машину и закрыли двери.

— Шалом, — сказал фермер.

— Шалом, — ответил хаджи Ибрагим.

Выехав снова на главное шоссе, они повернули на восток и стали подниматься к сирийской границе. Со дна земли они поднялись примерно на три тысячи футов на плато Голанских высот. На британской стороне границы они вышли из машины, чтобы размяться и перекусить тем, что было в корзине, приготовленной в гостинице Дандаша.

Хаджи Ибрагим смотрел вниз на озеро, с этой высоты казавшееся немногим больше большой лужи. Ему была видна половина всей Галилеи до холмов Назарета и много миль на юг вниз по долине Большого Рифта, где река ниспадала от Галилейского до Мертвого моря. Цепочки еврейских поселений вдоль озера казались отсюда такими крошечными, беспомощными. Сирийская артиллерия могла бы сидеть на этой горе и просто поливать их дождем своего огня. У евреев не было оружия, способного достать такую даль. Наверняка евреи никогда не смогут вскарабкаться на такую отвесную крутизну и завладеть этим местом. Даже его феллахи в Табе смогли бы удержать эту высоту против бригады отборного Пальмаха. Не надо быть Саладином, чтобы понять, что евреи были бы сброшены вниз заградительным огнем, после чего сирийским танкам и пехоте оставалось бы только махнуть вниз и уничтожить их. Из всех военных позиций в Палестине хаджи Ибрагим не знал ни одной, дававшей арабам большие преимущества.

Сирийский офицер у пограничного городка Кунейтра склонился перед импозантным автомобилем и, обменявшись несколькими словами с Дандашем, щеголевато отдал честь, скомандовал открыть ворота и проследил, как машина устремилась в город.

На Кунейтру делали расчет как на город военный в связи с безупречным стратегическим положением и из-за того, что она стояла на нефтепроводе, начинавшемся у Персидского залива почти в тысяче миль отсюда. Множество военных экипажей, поле аккуратно запаркованных танков и самоходных артиллерийских установок, сотни сирийских солдат на улицах — все это говорило о приближении войны.

Проехав город, они обогнули подножье снежной вершины Хермон, крупного одинокого пика, чье широкое основание касалось Палестины, Сирии и Ливана. На нижних склонах горы расположились деревни квазиисламской секты друзов, обедневших мусульман-шиитов и немногих арабов-христиан.

Вырвавшись на плоскую, пустынную, уродливую серую вулканическую равнину Голана, они поехали по Амманскому шоссе, и не успел хаджи Ибрагим привыкнуть к открывшейся картине, как перед ним внезапно возникли шпили знаменитой дамаскской мечети Умаяд, второй в священном ряду после Наскального Купола. Дамаск, город Авеля и Каина, апостола Павла и рождения христианства, претендовал на место старейшего на земле. Он возник среди окружающего запустения как гигантский оазис. Дамаск, некогда правивший империей, которая была больше Римской, продолжал жить славой минувшего тысячелетия.

Спокойствие покинуло хаджи Ибрагима; пальцы его лихорадочно перебирали четки, когда они приближались к предместьям города. Ничего подобного не испытывал он с тех пор, как побывал в Мекке. Дандаш же, наоборот, выглядел угрюмым, а водитель распугивал прохожих, пролагая путь сигналом. Арабская мешанина минаретов и куполов, старого обнесенного стеной города была прорвана современными стеклянными небоскребами и широкими бульварами, следами недавнего французского влияния. И все затуманено вечной пеленой пепла и песка, постоянно вдуваемого сюда из пустыни.

Дамаск сделала возможным река Барада, стремящаяся сюда с гор Ливана и разбивающаяся на сотни потоков, превращенных в мешанину каналов. Воды обогатили зеленую зону, носящую название Эль Гута. Этот район в арабской фантазии уподоблялся Саду Эдема. Эль Гута состояла из неправдоподобной смеси садов и великолепных вилл, казино, ферм и питавших город фруктовых рощ, парков и рекреационных зон.

Как раз в Эль Гуте Кабир-эфенди и обосновался в своей квадратной вилле с пропорциями, напоминающими рыцарский замок. За воротами с охраной они проехали с четверть мили через маленькую метель фруктовых садов, тысячи кустов Дамаскских роз и остановились у виллы с фасадом из апельсиново-персикового алжирского мрамора, заключенного в обрамление персидской мозаики.

Фавзи Кабир приветствовал хаджи Ибрагима так, как будто перед ним был саудовский принц. Столь чрезмерное радушие повергло Ибрагима в тревогу и вдвое увеличило его подозрительность. Он отлично понимал, что его вызвали для чего-то весьма важного.

К его благоговению перед открывшимися сторонами этой сказочной страны теперь примешивались настоятельные голоса предостережения. Это был сон, райское видение, но он понимал, что гостеприимство Кабира будет иметь крутую цену.

За обедом они оказались в помещении, возникшем как будто из «Тысячи и одной ночи» и обставленном специально для гулянки. Большие вышитые полотна на стенах и потолке, усеянные зеркалами, образовывали подобие шатра. Пол покрывали не тонкие восточные коврики, а западного типа ковры с глубоким ворсом. Подушки и низкие столики напоминали обстановку римского обжорства. В трапезе принимали участие лишь двое мужчин, не считая четверки находившихся здесь стройных мускулистых молодых слуг и пары телохранителей, одетых наподобие старых турецких янычар с шароварами до лодыжек, широкими красными поясами и фесками на голове. В конце трапезы двое слуг внесли шестифутовое серебряное блюдо с фруктами, орехами, сырами и европейским шоколадом, кремами, сладостями, которые казались высотой в половину горы Арафат. Кабир хлопнул в ладони, отдал приказание и погрузился в гору послеобеденных деликатесов.

И вдруг появились пятеро музыкантов, и когда они заскулили свою повторяющуюся мелодию, из ниоткуда выскользнула исполнительница танца живота и стала крутиться перед ними.

«Во имя Аллаха! Чего хочет от меня этот человек! Мне надо быть очень бдительным! Может быть, все это для того, чтобы размягчить и усыпить мою бдительность и потом убить меня. Зачем ему надо меня убить? Да, однажды я заставил его приехать в Табу. Хотя это было четверть века назад, такой человек, как Кабир, никогда не забудет такой обиды! Вздор! Он только пытается быть хорошим хозяином… а с другой стороны…»

Мухтар Табы глазел на женщину, извивавшуюся перед ними и потом оказавшуюся как раз над тем местом, где он сидел, откинувшись на подушки. Она не была арабкой, ее кожа была белой, как у европейки, волосы золотистыми, а глаза синими. Кабир откинулся, облокотился на локоть и приблизил губы к уху Ибрагима.

— Ее зовут Урсула. Она немка, очень умная, одаренная. Одна из моих любимых. Ты не поверишь, она научилась так танцевать меньше чем за год! Ночью она придет к тебе в комнату. Держи ее у себя, сколько хочешь. — Кабир прервался, чтобы расколоть орех, и его взгляд упал на стоявшего в ожидании слугу. Он кивком указал на молодого человека поразительной, по-кошачьи чувственной красоты. — Или бери их обоих.

Урсула качнула восхитительной линией своего крепкого бедра в дюйме от носа Ибрагима, встретив исходившее от него горячее, неровное дыхание. Она поворачивалась все медленнее, и ее интимная часть почти коснулась его лица.

— Зачем меня привезли сюда? — вырвалось у Ибрагима.

— Для дел будет достаточно времени завтра, — ответил Кабир. — У тебя был долгий день. Надеюсь, и ночь будет такой же долгой.

Музыка внезапно оборвалась, как часто бывает с восточной музыкой.

«Это не может быть правдой», — думал Ибрагим, лежа на атласной кровати в комнате, которая годилась бы для самого Мохаммеда. Она была слабо освещена, и маленькие струйки ладана поднимались к потолку.

«Я знаю! Ей поручено убить меня. Мне надо быть крайне осторожным».

Сердце его сильно забилось, едва не выскакивая из груди, когда он уловил движение за разделявшей комнату решеткой. Он едва мог видеть сквозь нее, но все же различил девушку на другой стороне. Одетая в тонкий прозрачный шифон, она неслышно двигалась по комнате, остановилась у изножья кровати и стала без всякого смущения раздеваться, снимая с себя одежды одну за другой с мучительной неторопливостью.

Когда ее платье упало к ногам, она перелезла к нему в кровать на четвереньках. Хаджи Ибрагим схватил ее, опрокинул навзничь, и его атаки были сильными, быстрыми и пламенными. Через момент он отвалился, тяжело дыша, в испарине. Никогда ему не приходилось касаться такого тела. Это было безумие.

Первую его атаку Урсула выдержала снисходительно. В следующий раз она была более долгой и не столь свирепой. Он расслабился во второй раз. Девушка лежала, прижавшись к нему, и ее пальцы чертили маленькие кружки на его коже.

— Ты так великодушна, — сказал он наконец. — Ты меня ненавидишь. Я неправильно делал любовь. — Он сам удивился внезапному чувству виновности.

— Ты должен научиться позволять себя трогать, — сказала она.

— Я плохо делал это.

— Довольно. Познай прикосновение. Научись наслаждаться собственным спокойствием.

Хаджи Ибрагим несколько раз глубоко вздохнул. Все получалось одно к одному: долгая езда из Табы, очаровательный приезд в Дамаск, и эта райская ночь, дом Гидеона, луна над Голанскими высотами, танки, пушки, Таба… Таба… Таба… дорога в Иерусалим.

— Должен сознаться, что в первый раз за всю свою жизнь я слегка устал, — сказал он.

— Ну, может быть это и не совсем так, — ответила она.

Урсула села, открыла ящик столика у кровати, вынула маленькую украшенную драгоценностями коробочку, открыла ее, достала палочку гашиша и затолкала немножко в трубку.

«Ага! Теперь, когда я ослабел, она даст мне гашиш, вымоченный в яде».

Прежде чем тревога овладела им, он увидел, как она зажгла трубку и сделала глубокую, жадную затяжку, а потом предложила трубку ему. Он улыбнулся, почти откровенно, собственной глупости. Когда он зажег трубку для второй затяжки, ее рука отвела ее.

— Он очень крепок, — предупредила она.

— Да, — сказал он, испытывая удовольствие, — да.

Комната поплыла, и аромат ладана стал застилать его сознание. Вокруг все стало атласным. Прикосновение Урсулы стало казаться невероятным. Он никогда не знал такой изысканности. Она облизала его всего. Находившееся у него между ног, что он уже считал мертвым, начало оживать снова.

— Не двигайся, не хватай меня, — наставляла она. — Прими.

— Я постараюсь, но ты сводишь меня с ума.

— Постарайся. Ты хороший.

— Постараюсь, — повторил он.

В полумраке она обмыла себя перед ним ароматным маслом, потом обмыла его. Скользнув на него, она снова призвала его к спокойствию. Он позволил завладеть собой. Урсула взяла инициативу и любила, любила, любила его, пока он мог сдерживать вулкан внутри себя. На этот раз она слилась с ним в восторге, заставляя его покоряться ей на крошечных остановках, пока вулкан не мог уже больше извергаться и самое блаженное из всех изнеможений не завладело им.

— Урсула, — прошептал он позже.

— Да?

— Зачем он привез меня сюда?

— Я не должна говорить.

— Ну, пожалуйста.

— Завтра ты встретишься с Каукджи и Абдулом Кадаром Хуссейни.

Ибрагим сел, туман мигом рассеялся.

— Но они мои кровные враги! Они и Кабиру кровные враги!

Хаджи Ибрагим бормотал в тревоге. Урсула снова вложила трубку ему в рот и зажгла ее. Он глубоко затянулся и упал на подушки, и она была рядом с ним.

— Начну беспокоиться завтра, — сказал он.

Глава пятая

Ночь повстречалась с днем, и завывающий голос муэдзина пронзил воздух, призывая благоверных к молитве. Как и каждый день, хаджи Ибрагим автоматически проснулся. Он медленно открыл глаза. Он был очень слаб. Дамаск! Кабир-эфенди! Он сел, и в голове его стучало после ночи гашиша, вина и любви.

Он быстро оглянулся по сторонам. Она ушла, но он еще мог ощущать ее запах, и подушка была смята после ее сна. Он глубоко вздохнул, вспоминая, и улыбнулся, бормоча о пережитом, снова улыбнулся и отбросил простыню. «Наверно, этого вовсе не было, — подумал он. — Даже если это был сон, он стоил того, чтобы его видеть».

Хаджи Ибрагим развернул свой молитвенный коврик, положил его в сторону Мекки и сделал поклон.

«Во имя Аллаха, всемилостивейшего, участливого.

Хвала Аллаху, повелителю миров,

Всемилостивейшему, участливому.

Владыке Судного Дня.

Тебе мы служим, и к Тебе взываем о помощи;

Веди нас прямой дорогой,

Дорогой тех, на кого Ты возложил благо,

Не тех, на кого пал гнев, или кто сбился с пути».

Совершив молитву, он осторожно поднялся: болело во многих местах.

— Я приготовила ванну, — сказал сзади женский голос. Обернувшись, он увидел в дверях Урсулу, и его сердце забилось. — Я велела подать завтрак на веранду. Твоя встреча будет позже.

Она помогла ему спуститься на три ступеньки в большое мраморное углубление с ванной. Они сели в теплую пену по шею. Она ласково терла его губкой.

— Гадкий старик, — сказала она, — пять раз. Последние были так хороши. Ты чудесный ученик.

Их разговор на веранде был отрывочным. Она говорила о Берлине и воздушных тревогах… ужасные артиллерийские обстрелы… ужас вступления в город русских… юная девушка, прячущаяся в булыжнике… изнасилование… голод и лишения… побег… Бейрут… блондинки, им нравятся блондинки…

— Война, — проскрежетал он, — я не люблю эту войну. Должно быть по-другому.

— У тебя здесь тревожно на душе, не так ли? — сказала она.

— Да, думаю, так. Фавзи Кабир послал за мной не для того, чтобы вознаградить меня как доброго мусульманина.

— Не знаю, смогу ли я вернуться к тебе на ночь, — сказала она, — но могу остаться с тобой до вашей встречи.

— В этом нет надобности, — ответил хаджи Ибрагим, — мне надо поразмыслить. И ведь у меня было видение рая, спасибо тебе. Я был бы последним дураком, если бы считал, что могу вернуться к моменту совершенства. Я не хочу испытывать судьбу. Что-нибудь ночью пойдет не так и испортит мне память об этом. Ты понимаешь меня?

— Ты хороший человек, Ибрагим. И умный тоже. В конце концов, я ведь, в самом деле, всего лишь проститутка.

— Аллах многое мне давал, и разными способами. Я думаю, Он послал мне тебя как большую награду. Не брани себя. Женщина, позволившая мужчине заглянуть в рай, — хорошая женщина.

— Кажется, я никогда еще не краснела с тех пор, как была маленькой девочкой, — сказала Урсула.

— Я не хочу, чтобы ты совсем уходила, — сказал он. — Я узнал кое-что важное. Очень трудно научить меня чему-нибудь. Никто из моих людей не может даже помыслить о том, чтобы чему-нибудь меня научить. Это я, Ибрагим, должен принимать решения за всякого другого, и я один из сотни людей приму на себя ответственность. У меня есть сын, Ишмаель. Он моя единственная надежда, но он еще очень молод. Он храбр и хитер, так что может стать вожаком. И умен тоже. Он уже знает, как вертеть мною. Ишмаель читает мне, так что я могу знать. Но в конце концов я должен все решения принимать согласно Сунне, согласно обычаю. Живя по обычаям, не приобретешь много знаний. Знание сталкивается с обычаями. Я следовал Корану по суре и стиху. Для этого нужно отказаться от любознательности. Прости меня, Урсула, я говорю бессвязно.

— Пожалуйста, продолжай.

— Надо сказать, что кое-что я узнал прошлой ночью. Друг годами пытался что-то мне сказать, чтобы открыть мой ум и душу. Коран велит мне не делать этого, а только принимать все в жизни как судьбу и волю Аллаха. Прошлой ночью я протянул руку. Ты подарила мне первый верный взгляд в этот пугающий мир, который евреи принесли в Палестину. Я принял милосердие и сочувствие от женщины. Я знаю теперь мою первую женщину и признаю, что она… что ты… о многом знает больше меня. Ты понимаешь, что значит для хаджи Ибрагима, мухтара Табы, принять это от женщины?

— Я знаю арабских мужчин, — сказала Урсула, и в ее голосе проскользнул оттенок усталости.

— Знаешь ли ты, что это значит? — повторил он. — Внезапно открыть дверь в запретную комнату? Я боролся с человеком, который, наверно, мой лучший и может быть единственный друг. О, друзья у меня есть, много друзей. Но тот, кому я доверяю… Я не верю даже своему сыну, Ишмаелю. — В его голосе появилась боль. — А тот человек — еврей. Видишь, я даже разговариваю с женщиной о своих личных мыслях.

— В чем дело, хаджи Ибрагим?

— В чем дело? Нам надо сесть и говорить с евреями. Великий муфтий Иерусалима установил стандарт ненависти. А может быть, его установили до него. Может быть, это всегда было частью нас. Ты знаешь, прошлой ночью я узнал от женщины, и я отгородился от правды, а правда в том, что мы можем учиться у евреев… и что мы можем жить рядом с ними. Если бы в нашем мире появился единственный голос умеренности, его заглушили бы, убив. Такова наша природа. Эта война будет очень тяжелой для моего народа, и я единственный, кто будет принимать решение.

Он протянул руку, потрепал ее по руке и улыбнулся. Хаджи Ибрагим ответил на вызов Кабира, захватив с собой свою лучшую одежду и надев лучшие драгоценности. Это не были драгоценности богатого человека, но это были старинные бедуинские украшения, примитивные, но прелестные. Он снял кольцо с мизинца, раскрыл ее ладонь, вложил в него колечко и закрыл.

— Пожалуйста, — сказал он.

— Спасибо, я буду хранить его, — прошептала она.

— Теперь, если позволишь, мне надо подумать.

— Хаджи Ибрагим…

— Да?

— Пожалуйста, будь осторожен с Кабиром. Он вероломен.

Солоноватый ручеек Барада журчал мимо веранды. В тихом воздухе висел аромат дамасской розы. Хаджи Ибрагим сидел и размышлял. Из того, что читал ему Ишмаель, он узнал много нового и многое додумал до конца.

Хаджи Амин аль-Хуссейни, великий муфтий Иерусалима, — его кровный враг. Муфтия теперь разыскивали союзники как военного преступника. Он увернулся от «джентльменского» ареста французами и скрылся в арабском мире, где не было проблем с предоставлением ему убежища. Здесь чтили и его, и его философию. Не имея возможности вернуться в Палестину, муфтий направлял на евреев свою яростную ненависть из разных арабских столиц.

В тот момент, когда Объединенные Нации проголосовали за раздел Палестины, муфтий поручил своему племяннику Абдул Кадару Хуссейни набрать добровольцев и от его имени принять командование над ними. Племя и кланы Хуссейни в основном располагались на территории Иерусалима. Добровольцы получили известность под названием «Армия джихада».

Абдул Кадар мало что понимал в делах военных, зато был популярен на Западном Береге от Хеврона до Рамаллы. Он заменил своего дядю и стал официальным лидером арабов в Иерусалиме, Иудее и Самарии. Ибрагиму было известно, что набираемое им ополчение — смесь безработных, клубной молодежи, фанатиков из Мусульманского братства, фермеров и торговцев. В военном деле они понимали еще меньше.

Несколько тысяч палестинских арабов получили во время войны британскую военную подготовку, еще несколько тысяч служили в полиции и охране границы. Эта самая Армия джихада должно быть состояла из пяти-шести тысяч плохо вооруженных людей, без настоящей организации и руководства.

Во время бунта муфтия подобное ополчение, называвшее себя моджахедами, то есть воинами Бога, добилось лишь очень ограниченного успеха в борьбе с евреями, и то главным образом на уязвимой Иерусалимской дороге. Самые большие победы были достигнуты против братьев-арабов и заключались в убийствах и резне политических противников муфтия. Толку от этой Армии джихада определенно будет мало. В понимании хаджи Ибрагима ее почти что можно сбросить со счетов.

Мысли его обратились к другому червячку, вылезавшему из деревяшки. Каукджи — то ли ливанец, то ли сириец, то ли иракец — провел войну в нацистской Германии. Во время бунта муфтия его «нерегуляры» заслужили жалкую характеристику. Это был сброд подонков, разбегавшихся, как только разгоралась битва.

Но хаджи Ибрагима больше занимало поражение, которое он нанес Каукджи. Он понимал, что он — кандидат на месть Каукджи, потому что такое не забывается.

Хаджи Ибрагим знал также, что в богатом арабском воображении ужасная репутация Каукджи может превратить поражение в победу. Каким-то образом Каукджи все еще оставался в арабском мире почитаемой военной фигурой. Стараясь всегда что-нибудь урвать, Каукджи объявил об образовании Арабской армии освобождения, которая будет набираться от Марокко до Омана, армии из многих тысяч добровольцев. Их поддержит казна арабских государств.

На его призыв в ночь голосования за раздел откликнулись десятки тысяч арабов, поклявшись вступить добровольцами. Их гнев быстро испарился. В конечном итоге дорогу к центрам набора в Армию освобождения нашло несколько сотен идеалистов.

Поскольку ряды его были пусты, Каукджи стал покупать армию. Он нашел лучших наемников, какие только были среди арабов. Премиальные деньги всегда вызывали отклик, но на этот раз отклик был слабым. Он разыскал бывших нацистов, скрывавшихся среди арабов, дезертиров из британской армии, итальянских дезертиров, купил офицеров из постоянных арабских армий. Затем он воззвал к исламским нациям за пределами арабского мира, и это дало еще несколько тысяч из Югославии, мусульманской части Индии, Африки, Дальнего Востока. Он раздобыл уголовников, досрочно освобожденных из тюрем Багдада, Дамаска, Бейрута и Саудовской Аравии. Он нанял несколько групп из Мусульманского братства, людей сильной ненависти, но совершенно не дисциплинированных. Каукджи надеялся собрать десять тысяч человек. Ему не хватало больше двух тысяч. Священная миссия, к которой он себя предназначил, состояла в том, чтобы вторгнуться в Палестину и захватить все, что удастся. На его действия у него было четыре с половиной месяца до вторжения регулярных арабских армий.

Очевидно, оба командира находятся в Дамаске и рыскают в поисках оружия и денег. Что потом? Хаджи Ибрагим размышлял. Абдул Кадар и Каукджи терпеть не могут друг друга. Как они будут действовать в одной команде? Без сомнения каждый из них обтяпывал свои собственные делишки с Абдаллой, египтянами и сирийцами. Кто с кем в постели? Где примазался Кабир-эфенди?

Есть ли у арабов собственная политика или это всего лишь цепь темных делишек? Знают ли они на самом деле, чего хотят? Пришли ли они к соглашению хоть по одному вопросу, кроме абстрактной мании уничтожения евреев? Когда в Палестине так много арабских армий и ополчений, не логично ли предположить, что если евреи будут разбиты, это приведет только к еще более кровавой путанице, в которой араб будет убивать араба? Хаджи Ибрагим следил за арабскими конференциями, одной за другой, и видел, что единственное, что из них получается, это постоянная анархия.

А как насчет солдат Армии джихада и Армии освобождения? Это такие же люди, как его деревенские из Табы, кофейные вояки, убогие люди почти без чувства собственного достоинства, без настоящей подготовки и вовсе не жаждущие ожесточения штыковой атаки.

Ибрагим не представлял себе силы евреев, но он привык уважать их за необычайные организаторские способности, уважать их командиров и единство цели. Хагана имела поразительный успех против англичан. Она была непобедима против арабов. Десятки тысяч новых еврейских ветеранов войны пополнили ее ряды. Охрана киббуцев могла бы повернуть назад все, что Абдул Кадар или Каукджи бросили бы против них.

У евреев есть еще несколько батальонов молодых и сильных бойцов Пальмаха.

Кроме того, в планах евреев были реальность вместо фантазии и поддержка ишува вместо внутриплеменных неурядиц.

В конечном итоге цену будут платить не Кабир, Каукджи или Абдул Кадар, а феллахи Табы и сражающиеся крестьяне и горожане Палестины.

— Хаджи Ибрагим.

Он обернулся и взглянул в вечно скорбное лицо Дандаша.

— Кабир-эфенди готов к встрече.

Глава шестая

— Брат.

— Брат.

— Брат.

— Брат.

В офисе Фавзи Кабира стоял стол для конференций — из тех, вокруг которых спорят короли и министры иностранных дел. Хаджи Ибрагим решил, что заседание не станет его запугивать, раз его посадили напротив Абдул Кадара Хуссейни и генералиссимуса Каукджи, облаченного в новую фельдмаршальскую форму.

— Прежде чем мы начнем, — сказал Каукджи, — я хочу, чтобы хаджи Ибрагим знал, что у меня нет и никогда не будет помыслов о личной мести ему или людям Табы за тот раз, что он меня перехитрил. Теперь мы все братья перед лицом общего врага.

«Общий враг — мы сами». Ибрагим кивнул и улыбнулся Каукджи.

— То, что сказал генералиссимус, относится также и к Хуссейни, — добавил Абдул Кадар. — Мой дядя, великий муфтий, не имеет на тебя зуба. Такой роскоши, как мелочная вражда между нами, больше быть не может. Слишком настоятельны более важные дела.

Ибрагим снова кивнул.

Фавзи Кабир прокашлялся, уравновесил свое жирное маленькое тело на краешке кожаного кресла с высокой спинкой, поджал губы и сложил щепотью пальцы.

— Со времени восстания муфтия времена круто изменились. И потом, даже если бы у меня была другая точка зрения. Когда мои два брата пришли ко мне, я был лишь счастлив участвовать в новом порядке вещей. Сегодня есть только одно дело и один враг. Единство в арабском мире превыше всего.

— Когда же это у нас было единство? — спросил Ибрагим.

Трое раздраженно уставились на него. Кабир с самого начала почувствовал, что с ним будет трудно.

— Мы пришли к согласию в тот день и минуту, когда был проголосован план раздела. Мир увидит, как арабские братья могут стоять плечом к плечу.

— Когда еще арабская земля осквернялась угрозой сионистского государства? — добавил Абдул Кадар.

— У меня самого было немало расхождений с муфтием, — продолжал Каукджи литанию братства, — но 1939-й — это 1939-й, а 1947-й — это 1947-й.

«Но ведь состав актеров все тот же. Леопард не меняет пятен на своей шкуре, и верблюд не избавится у колодца от своего горба за ненадобностью. Что изменилось? Во всех троих кипит честолюбие. Неужели они в самом деле верят, что теперь они союзники?»

— Стратегическая цель наших двух, назовем их так, армий освобождения, — сказал Каукджи, принимая вид человека, уверенного в том, что он выдающийся военный ум, — ясна. Абдул Кадар и я, мы захватим как можно больше территории Палестины до формального вторжения регулярных арабских армий Египта, Сирии, Иордании и Ливана.

— Простите меня, — сказал хаджи Ибрагим, — я лишь простой и скромный феллах, не сведущий в военных делах. Но ваши добровольцы, простите — ваши армии имеют тот же, в общем, состав, какими они были десять лет назад. А евреи сегодня лучше подготовлены, лучше вооружены, лучше организованы и под лучшим командованием, чем было десять лет назад. Десять лет тому назад вы не смогли уничтожить ни одного еврейского поселения. Пусть даже мы объединимся, но что дает вам уверенность, что на этот раз что-нибудь будет иначе?

«С ним будет одно беспокойство, — подумал Кабир, — много беспокойства».

— В прошлый раз мы своего не добились, — сказал Абдул Кадар, — потому что потратили силы на борьбу друг с другом. Этого больше нет.

«Клянусь бородой Аллаха, я в самом деле вижу, что он уговорил себя, что верблюд оставиттаки свой горб у колодца. Он верит, что мы разом изменили свою природу. Дорогой брат Абдул Кадар, ты не отличаешь ослиного навоза от материнского молока».

— И еще многое теперь по-другому, — сказал Каукджи, вскочив.

Положив свою плеть на стол, он уставился на потолок и жестикулировал рукой, как бы читая лекцию кадетам:

— А именно, первое. На этот раз у евреев не будет англичан, чтобы их спасать. Британское командование заверило нас на высшем уровне, что несмотря на то, что англичане все еще в стране, они не станут вмешиваться в действия добровольческих армий. Далее, нас заверили в том, что, уходя, они передадут нам все главные стратегические позиции. К пятнадцатому мая следующего года, когда не станет англичан, уже не останется столько евреев, чтобы объявить независимость или хотя бы собрать кворум для вознесения молитв их мертвецам.

Каукджи и Абдул Кабир позволили себе немного посмеяться.

Каукджи кивнул и продолжил.

— Во-вторых. На этот раз мы используем танки, артиллерию, тяжелое вооружение всех типов, которого у нас не было раньше. Мы ударим по евреям таким огнем, какого они еще никогда не испытывали. Я предвижу панику, которая их охватит, как только я захвачу полдюжины их поселений, в чем нет никакого сомнения. Мы оставим им море, пусть в него убегают.

Каукджи быстро поднял руку, чтобы не дать Ибрагиму заговорить.

— Третье, — сказал он. — На этот раз у нас есть для поддержки армии всего арабского мира. Даже сейчас у нас есть офицеры из регулярных армий, и мы можем проскользнуть в части регулярных армий и включить их в силы Абдул Кадара и мои.

— У англичан сотни тысяч войск в Палестине. И все же евреи заставили их отказаться от мандата, — возразил Ибрагим.

— Но, — ответил Каукджи, — англичане же заигрывали с евреями. Мы им такой милости не окажем. Сто тысяч арабских войск в Палестине и сто тысяч британских войск в Палестине — не одно и то же.

— Я уверен, что вас ждут тяжелые потери, — настаивал хаджи Ибрагим. — Евреи так легко не уступят.

— Мы можем потерять тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч, но добьемся победы, даже если это потребует последней капли арабской крови, — нараспев сказал Абдул Кадар.

«Ага! Последняя капля крови. Когда-то я это уже слышал. Вроде тех сотен тысяч человек, которые сказали, что вступят в Армию освобождения, но у которых весь пыл испарился прежде, чем они добрались до вербовочного пункта? Эти трое выпили слишком много словесного вина. Они опьянены собственной риторикой. Кабир, может быть, нет. Он один нарабатывает действительность для себя. А Абдул Кадар и генералиссимус? Они даже не знают, где кончается одна команда и начинается другая. Они будут сражаться теми же самыми прежними необученными бандами. А евреи будут храбрыми, потому что храбрость часто появляется из-за отсутствия выбора. Но кто из этих трех знает о ком-нибудь, что он заключил тайный союз, и с кем из арабских лидеров?»

— Я был бы последним человеком в исламе, если бы поставил под сомнение мудрость фельдмаршала, но в случае, если у ваших армий не будет того первоначального успеха, на который вы рассчитываете, и призовут регулярные арабские армии, какова будет их цена? Я спрашиваю вас, Абдул Кадар, что хочет взамен Абдалла за то, что он приведет Арабский легион? Иерусалим? Или вы ожидаете, что он вернет его вам на тарелочке? Или они соберут свои вещи и уедут, сказав нам: «вот, братья, мы вам даем вашу Палестину»? Или может быть они захотят немножко — вы знаете — изменить границы за свое участие?

Воцарилась пронзительная тишина. Лица покраснели.

Кабир быстро вступил в разговор.

— Это совсем просто. После того, как евреи будут разбиты — теми или иными армиями и средствами, мы созовем конференцию и выработаем соглашение. Добычи хватит для всех.

«Когда это Абдалла в чем-нибудь приходил к соглашению с Египтом? Когда Сирия соглашалась с Ливаном? Когда это Ирак с кем-нибудь соглашался? Сколько будет длиться эта конференция? Тысячу лет?»

— Главное, что вы упускаете из виду, хаджи Ибрагим, — сказал Абдул Кабир, — это то, что мы едины и что мы победим. Какая в конце концов разница, если нами будут править арабы, а не евреи?

— Простите мое невежество, братья мои, но у меня было впечатление, что Палестину собирались освобождать для палестинцев, — возразил хаджи Ибрагим. — Думаю, конференцию надо устраивать теперь, до того, как кто-нибудь начнет стрелять, и убедиться, что всем нам ясно, кто за что.

— Итак, позвольте мне подвести итог, — сказал Кабир, уклоняясь от упреков и вопросов Ибрагима. — Так или иначе, у евреев нет возможности выжить.

Абдул Кадар и Каукджи кивнули в знак согласия.

— В таком случае, если мы разгромили евреев, по крайней мере в этой дискуссии, зачем меня вызвали сюда? — холодно сказал хаджи Ибрагим.

Остальные трое обменялись взглядами.

Кабир прочистил горло, побарабанил пальцами, покрутил усы.

— Все наши военные умы согласны, и я разделяю их мнение, что ключ к полной победе состоит в том, чтобы отрезать еврейский Иерусалим, — сказал он и передал слово Каукджи.

— В этом раунде, — сказал Каукджи, — моя армия и Армия джихада Абдул Кадара будут в полном взаимодействии, и мы сделаем все, чтобы устроить им блокаду. Ты знаешь Баб-эль-Вад. Ни один еврейский грузовик не проедет через нее.

— У Армии джихада, — с подъемом сказал Абдул Кадар, подняв палец и потрясая им в воздухе, — будет много тысяч людей в Иерусалиме и вдоль шоссе. Но у меня будет также более тысячи человек в Лидде и Рамле, чтобы захватить аэропорт!

— Мы установим очень хитроумную связь, — вмешался Каукджи, — и всякий раз, когда еврейская автомашина, грузовик, автобус или автоколонна выедет из Тель-Авива, мы будем знать, в какой момент они достигнут Лидды, и поднимем по тревоге тысячи людей, которые их остановят. Как? Каждая арабская деревня от Рамле до Иерусалима должна быть открыта для наших наблюдателей и войск.

— Я здесь вижу три трудности, — сказал хаджи Ибрагим с тонкой насмешкой над выступлением Каукджи. — Первое. Таба занимает господствующую позицию над дорогой. То же самое и киббуц Шемеш. Второе. Киббуц Шемеш контролирует нашу воду. Третье. Киббуц Шемеш знает обо всем, что делается в Табе. Я сожалею, что они располагают отличной информацией, которой их снабжают шпионы из моего собственного клана и племени. Если евреи узнают, что мы открыто сотрудничаем с вашими… э-э… армиями, то они нападут на нас.

— Тем самым мы приходим к цели нашей встречи, — сказал Кабир. — Вопрос трудный, очень трудный. Генералиссимус Каукджи проконсультировался с главами штабов всех арабских государств. Мы считаем, что было бы лучше всего удалить наших людей из некоторых чувствительных стратегических мест.

— Табу ты должен эвакуировать, — сказал Каукджи, — чтобы дать нашим войскам свободу действия.

«Так вот оно в чем дело! О Аллах, как ты мог позволить, чтобы это выпало мне! Это сумасшествие! Этого не может быть! Нет! Нет! Эвакуировать Табу! Ради этих дураков!»

— Ты должен эвакуировать, — повторил Абдул Кадар.

— Но куда же мы денемся? — пробормотал хаджи Ибрагим как в оцепенении.

— У тебя большое племя в пустыне. Они твои родственники.

— Но Ваххаби живут очень скудно. Они не могут принять и прокормить еще две сотни семей.

— Позволь мне сказать тебе строго по секрету, — сказал Кабир. — Я вел переговоры и с сирийцами, и с Абдаллой. Они выразили определенное желание принять к рассмотрению вопрос о том, что вы будете их гостями до тех пор, пока наши армии не закончат свое дело. Мы предлагаем эвакуировать также и некоторое число других деревень и даже городов. Ясно, что мы позаботимся о надлежащем устройстве для каждого.

— Но вы же сказали, что они только обдумывают, принять ли нас. Никто еще не сказал, что они нас примут. Я должен услышать это от самого Абдаллы. Почему он не прислал сюда кого-нибудь? Не могу же я просто так поднять на ноги тысячу человек и уйти в никуда.

— Хаджи Ибрагим, это война, священная война. У тебя нет выбора. Это будет короткая война, несколько недель, самое большее несколько месяцев, — тягуче говорил Кабир. — Я говорю это тебе в присутствии генералиссимуса Каукджи и Абдул Кадара Хуссейни — из самых знатных семей Палестины… и я клянусь тебе именем Аллаха, что когда вы вернетесь, треть земли киббуца Шемеш будет вашей.

Хаджи Ибрагим был ошеломлен и взбешен, но в то же время достаточно умен, чтобы понять реальность: решение навязано ему против воли. У него не было ни места для маневра, ни таких пунктов, о которых можно торговаться.

— Моя армия перейдет границу через несколько недель, после нового года, — сказал Каукджи. — После того, как я захвачу несколько поселений и обращу евреев в паническое бегство, Армия джихада Абдул Кадара соединится со мной и выдавит Иерусалим. Никоим образом евреи не смогут оборонять все дороги… если только кое-кто из наших братьев сделает выбор не сотрудничать с нами.

— Мы тебе подскажем, когда уезжать, — сказал Кабир. — Ты возьмешь своих людей прямо в Яффо.

— В Яффо? Почему в Яффо?

— Чтобы для начала доставить их в безопасное место. В случае, если вы не сможете попасть в Газу по дороге, у вас будет альтернатива отправиться морем. Или вы отправляетесь в Газу, или, когда закончатся мои переговоры с сирийцами, вас можно будет переправить на корабле в Сирию. У меня есть средства на корабль и инструкции для тебя в Яффо.

— Но переселение будет стоить целое состояние, — протестовал Ибрагим.

— Я плачу, я плачу, — сказал Кабир.

— Взамен на что? Ваша благотворительность не создала легенд, — возразил Ибрагим.

— Я плачу за арабскую победу!

— Ну ладно, но прежде чем я отправлюсь в Яффо, я должен иметь в руках деньги, — сказал Ибрагим.

— Конечно, конечно. Тысячу английских фунтов.

— Чтобы вывезти и переселить больше двухсот семей? Я не могу идти с меньше чем пятью тысячами.

— Эти второстепенные детали мы еще уточним, — сказал Кабир, меняя тему. — Вы вернетесь в Табу вовремя, к посевной. И самое главное, вы сможете жить без постоянного страха перед сионистским государством.

«Вот мои руководители. Авангард вождей, воняющих личными амбициями и жадностью, маниакальной жаждой власти. Настал их час, их лучший час. Я и сам виноват, потому что никогда по-настоящему не думал о мире с евреями. Никто из нас не способен думать об этом. Но нет ни настоящего плана, ни организации, ни объявленных целей; только завербовать вооруженный сброд и обманывать себя, веря в то, что он сможет разбить евреев. Что за ослы! Что за фантазирующие идиоты! Они ведут мой народ в вечность страданий».

Хаджи Ибрагим отклонил дальнейшее гостеприимство эфенди и попросил, чтобы его вернули в Табу.

Когда он ушел, трое оставшихся завершили свое соглашение письменным договором, который проверил Дандаш. Кабир даст обеим армиям доверительные письма для покупки оружия. Он использует свои личные контакты с арабскими правительствами и финансовыми учреждениями, чтобы добыть деньги на дальнейший набор добровольцев, предлагая им более крупные вознаграждения. Деньги будут продолжать поступать на жалованье войскам и для операций.

В плату за это Кабира заверили в том, что ему вернут все его земли в Аялонской Долине. Самое главное, он получит права на киббуц Шемеш и еще пятнадцать еврейских поселений. Еврейские земли — это золотая жила. Стратегическая позиция его владений поставит его в положение главной политической силы при любом будущем разделе Палестины.

Дандаша отослали для оформления документов.

— Что насчет хаджи Ибрагима? — сказал Абдул Кадар. — Он эвакуирует? Всегда ходил слушок, что он сотрудничал с евреями во время восстания моего дяди.

— Хаджи Ибрагим человек практичный. Он заберет своих людей в Яффо, когда мы ему скажем это сделать.

— Этот говноед заплатит за то, что сделал с моими людьми, — сказал Каукджи. — Десять лет я ждал, чтобы отомстить.

— Я же направляю его в Яффо ради вас, не так ли? — сказал Кабир. — Как только он будет в Яффо, он окажется в ваших руках. Я ничего не видел. Я ничего не слышал. Я ничего не говорил.

— Ну тогда, — сказал Абдул Кадар, — пожалуйте первые денежки.

— Их задержали какие-то низшие чиновники. Не берите это в голову. Я обо всем позабочусь.

Глава седьмая

Конец 1947 года

«Никаких переговоров, никаких соглашений, никакого признания, никакого мира с евреями. Любые решения, которые не отдадут нам Палестину целиком, отвергаются. Наши политические требования будут выставлены на дулах оружия».

Так говорил весь арабский мир, заканчивая каждое новое заявление боевым кличем древних римлян:

«Иудея, погибни!»

Арабская Палестина собиралась толпами и бастовала. В городах со смешанным населением гармошки колючей проволоки демаркировали границы общин. Формально нейтральные, но по существу проарабские в своих действиях, англичане продолжали блокаду палестинского берега. Единственный в стране большой аэропорт в Лидде должен был отойти к еврейскому государству, однако англичане позволили контролировать его крупному скоплению вооруженных арабских ополченцев.

Как и в прошлом, продолжались набеги с тактикой «ударь и беги» и засады на главных дорогах, сулившие арабам наибольший успех. Началось с нападения из засады на еврейский автобус около Лидды и убийства его пассажиров.

И внезапно охлаждение и стремительная, непредвиденная паника охватила сообщество арабов. Когда они увидели, что Хуссейни и Каукджи готовятся к войне, их поглотила волна страха. Богатые и влиятельные арабские семьи, лидеры общины, вспомнили дни бунта муфтия. Ополченцы — это были те же самые две силы, которые едва не уничтожили их братьев арабов десятилетием раньше. Палестинские арабы знали, что подвергнутся шантажу, вымогательствам и убийствам со стороны Абдул Кадара и Каукджи.

Десятками, сотнями, тысячами сливки арабской Палестины ликвидировали свое имущество, забирали вклады и бежали из страны. Арабская община сразу лишилась своих врачей, юристов, землевладельцев, общественных лидеров, политиков, преподавателей, крупных торговцев, банкиров, производителей, интеллигенции, писателей. За недели действия плана раздела около тридцати тысяч семей — более ста тысяч человек просто покинули Палестину, предпочитая пересидеть грядущую войну в более комфортных предместьях Бейрута и Каира или на европейском континенте.

Ни одного предупреждения, ни одного выстрела не было со стороны евреев; но они не выказали ни желания, ни храбрости вступить в войну за освобождение арабской Палестины. Не было у них никаких чувств к палестинской нации, ибо таковой никогда не существовало. Они знали, что победа арабов будет означать состояние хаоса, где им суждено быть скорее жертвами, чем победителями. Палестинское арабское руководство попросту себялюбиво покинуло свою страну, не думая о населении.

Торговля, образование, общественные и медицинские службы, сельскохозяйственный рынок, банки, связь остановились, прекратилось строительство, закрылись предприятия, и арабская община лишилась идеологии. Добровольное изгнание богатых и значительных людей лишило оставшихся всякого ответственного руководства. Не удивительно, что простой феллах и мелкий торговец очень пострадали от его отъезда. Видя дезертирство почти каждого видного и уважаемого лица, начали постепенно просачиваться из страны и другие семьи. Это положило начало эффекту зыби, который взорвался всеобщим бегством, бегством, имевшим своим результатом проблему беженцев, с которой предстояло столкнуться палестинским арабам.

Английский патруль вошел в Табу для обычного контроля. Возглавлявший его лейтенант вошел в кафе и отозвал в сторону Фарука, чтобы не слышали другие.

— Фавзи Кабир в Яффо на своей вилле, — сказал офицер. — Он желает поскорее увидеть тебя. Что сказать, когда ты там будешь?

— Я могу приехать на следующий день после субботы.

— Никто не должен знать, особенно твой брат, — сказал лейтенант.

— Да, конечно.

— Подозрения не возникнет?

— Нет, нет. Я просто скажу Ибрагиму, что товара осталось маловато и мне надо съездить за ним в Яффо.

— Никто, повторяю, никто не должен знать, кто за тобой послал.

— Понимаю. А что хочет от меня эфенди?

Офицер пожал плечами.

— Я лишь передаю, что сказано, — ответил он.

Люди Кабира поджидали Фарука и сразу же увидели его, когда он выходил из автобуса возле Часовой башни в центре Яффо. Его быстренько увезли в машине с задернутыми занавесками.

Вилла Кабира находилась напротив отеля «Шотландский дом» над портом. Фарук не раз бывал там, чтобы платить ежегодную ренту Табы, но никогда еще это не делалось втайне. Тайный вызов вогнал его в тревогу, он сильно потел, и в животе у него урчало.

Фарука приветствовали с необычной теплотой. Это усилило его подозрения.

— Как дела в Табе, брат? — спросил Кабир.

— Очень туго.

— Как люди настроены?

— На нас оказывают сильное давление со стороны Абдул Кадара, чтобы мы вступали в его ополчение.

— Вступил кто-нибудь?

— Некоторые по секрету обещали. Им нужно подождать, пока хаджи Ибрагим даст свое благословение.

— Ах да, твой брат. Что он об этом говорит?

— С тех пор, как вернулся из Дамаска, говорит мало. Он, конечно, в ярости на все богатые семьи, что нас бросили.

— Да, их побег внес беспорядок в торговлю. У меня будет жуткая проблема в этом году с отгрузкой моих апельсинов. Мы не должны забывать трусливого поведения тех, кто сбежал. Когда война кончится, в Палестине появится много новых лидеров.

Фарук дважды склонил голову в знак согласия.

— Как я понимаю, по всем арабским деревням Аялона прошел слушок об эвакуации, — сказал Кабир.

— О нет, эфенди! Мы готовы сражаться до последней капли крови!

— И Таба?

— В битве Таба поведет за собой.

— Допустим, некоторые не зависящие от вас обстоятельства вынудят вас оставить Табу на короткое время. Хаджи Ибрагим что-нибудь говорил про это?

— Нет. Как я сказал, он совсем мало говорит, а все думает.

— А другие в Табе? Шейхи?

— Мы будем драться до конца.

Фавзи Кабир встал, взял руки Фарука в свои и посмотрел ему прямо в глаза. Фаруку стало ужасно неуютно и страшно.

— Раз ваши люди столь храбры, я хочу, чтобы ты сказал мне, о чем они говорят на самом деле. Позволь заверить тебя, что очень важно знать правду. Это много может значить для тебя. — Фарук издал нервный вздох. Эфенди продолжал сжимать его руки. — Правду, — повторил Кабир. — Постарайся.

— В основном говорят об эвакуации. Все напуганы. Правда в том, что мы только ждем слова хаджи Ибрагима.

— Угу. Вот что: то, что я тебе скажу, должно остаться строго между нами. Это очень секретная информация. Ты понимаешь, Фарук?

— Да. Да, конечно, — ответил он.

Кабир понизил голос до самого конфиденциального, чуть слышнее шепота.

— Каукджи скоро перейдет границу с двадцатью-тридцатью тысячами. Их поведут офицеры регулярных армий, сирийской и египетской. У него будут самолеты.

— Самолеты? Но кто их поведет?

— Мусульманские летчики из Индии. У него будут танки, артиллерия, тяжелые пулеметы, огнеметы. Арабская армия освобождения вооружена вот так, — сказал он, подняв руку до уровня зубов. — Каукджи очень хочет Табу. Ты знаешь, почему.

— Но… но… но я не собираюсь поджигать поля. Я всего лишь бедный брат.

— Конечно, ты не виноват, и фельдмаршал Каукджи многим мне обязан. Он будет поступать так мягко или жестко, как я ему скажу.

— Я был против поджигания полей. Это была тактика ужаса — зверская, бесчеловечная. Вы же помните, я всего лишь держу деревенскую лавку.

— Генералиссимус знает об этом. Я ему сказал.

— Спасибо вам, эфенди. Спасибо. Да поддержит Аллах каждый ваш шаг. Да прожить вам тысячу жизней в раю.

— Фарук, брат мой. Я должен тебе сообщить еще кое-что очень секретное. Я попросил твоего брата приехать в Дамаск, чтобы договориться о совместных действиях с Абдул Кадаром и генералом Каукджи. Хаджи Ибрагим сказал нам, что Таба не сможет защититься сама. Он потребовал права эвакуировать Табу и все деревни вокруг.

— Вы причиняете мне уничтожающую боль, — простонал Фарук.

— Нет, нет, брат мой. Слушай. Я не желаю видеть, не приведи Аллах, как Таба попадет к евреям. Как я сказал, Каукджи исполнит мое приказание. У меня есть план.

— Да?

— Я уже сказал, что говорил Каукджи о тебе. Он меня заверил, что тебя пощадят. Тебя предупредят заранее, если ему надо будет напасть.

— Но Таба эвакуируется?

— К этому я и веду. Ты останешься в Табе, когда остальные уедут.

— Я? Останусь? Но как же я смогу это сделать? Хаджи Ибрагим будет сильно подозревать.

— Ты убедишь своего брата, что кто-нибудь должен остаться в Табе, чтобы в будущем предъявить права на землю. Когда он уедет, ты с десятью или двадцатью семьями должен будешь остаться.

— Но ведь хаджи Ибрагим мухтар, он вождь. Если кому-то надо остаться в Табе, так это должен быть он, и он примет на себя ответственность.

— Нет. Он должен повести стадо. Ты же знаешь, он не доверит кому-нибудь другому доставить людей в Газу, Сирию или еще куда-нибудь. Ты добровольно останешься.

— Ну ладно, — сказал Фарук, — Каукджи меня не тронет, но что если, да поможет нам Аллах, евреи захватят Табу?

— Ну, допустим, евреи входят в Табу. Вы выбрасываете белые флаги и не деретесь. Если кто-то остается в деревне, евреи вас не выгонят. В этом их слабое место. Даже если, не приведи Аллах, евреи захватят Табу, они будут уважать ваше присутствие. Но посмотрим дальше. Евреи взяли Табу. Не велика трагедия, потому что в мае будущего года ее освободят регулярные арабские армии. И когда они освободят… — Кабир вручил Фаруку банковскую книжку. — Это Банк Барклая. Барклай будет в Палестине, независимо от того, кто в Табе. Я положил на твое имя четыре сотни фунтов.

— Четыреста фунтов! Но когда арабские армии освободят Табу, хаджи Ибрагим вернется.

— Думаю, нет, — зловеще произнес Кабир.

Фарук побледнел. Книжка задрожала в его руке.

— Ты долго лаял на четвереньках, как собака своего брата. Ты старше, умнее, читаешь и пишешь, ты ведешь деревенские записи, ты духовный лидер. Ибрагим отобрал у тебя твое законное право быть мухтаром и жил князем за счет земель, которые должны были принадлежать тебе. А теперь настал момент, когда тебе больше не надо лизать ему ноги и называть его хозяином. Все, что ты должен сделать, это убедить своего брата, что тебе вместе с несколькими семьями надо остаться.

И Кабир забил последний гвоздь.

— После войны я предъявлю права на все земли, которые у меня украли евреи. Включая киббуц Шемеш. Одна треть их земли будет передана лично тебе.

— Треть киббуца Шемеш!

— Треть.

— Если хаджи Ибрагим узнает об этом, он меня убьет.

— У тех, кто уедет, не будет шансов вернуться. Мы хотим, чтобы новую Палестину возглавляли люди с характером.

— Эфенди, я не хотел бы показаться неблагодарным, но что, если регулярные арабские армии будут разбиты?

— Разбиты все арабские армии? Это невозможно.

— Я понимаю, что это невозможно, но предположим, по какой-то очень странной прихоти судьбы они… проиграют?

— Ты прав, Фарук. Нельзя быть чересчур беззаботным. Нам следует думать обо всех возможностях. Я переговорил лично с Бен-Гурионом.

— С Бен-Гурионом?!

— С Бен-Гурионом. Он мне сказал, что евреи ничего не сделают тем арабским семьям, которые останутся. Если случится ужасная катастрофа еврейской победы, то у тебя все же будет Таба. В таком невероятном случае, как еврейская победа, мы с тобой разделим земли Табы пополам.

Фарук задумался. Фавзи Кабир-эфенди все так предусмотрел, чтобы в итоге что-то поиметь независимо от того, кто выиграет и кто проиграет. Победа арабов означала бы, что он, Фарук, закончит войну крупным землевладельцем и мухтаром. А поражение арабов — что он, Фарук, все же кончит мухтаром с половиной выгодных земель Табы. И все это зависит от того, скажет ли он своему брату маленькую неправду. Так или иначе, хаджи Ибрагим не будет в состоянии вернуться в Табу. Его прошиб пот. Надо соглашаться, потому что если он не сделает, как хочет Кабир, то с ним тоже будет покончено.

Внезапно Фарук схватил руки Кабира и поцеловал их, спрятав в карман банковскую книжку.

— Мне надо идти, чтобы поискать товары, а то возникнет подозрение.

— Ты просто дай мне список, что тебе нужно, — сказал Кабир. — К утру твои товары соберут у меня. А вечером я хочу, чтобы ты был моим гостем. Для моего нового друга и союзника я наметил интересные развлечения.

Глава восьмая

Поздней осенью 1947 года Бен-Гурион назначил Гидеона Аша главой Комитета командования Хаганы и должностных лиц Еврейского агентства, которому поручалось составить альтернативные планы на случай войны. По мере того, как региональные командиры докладывали о своих возможностях, на столе росла мрачная гора бумаг.

Его ежедневное времяпрепровождение с Бен-Гурионом обычно проходило после рабочего дня, нередко в гостиной тель-авивской квартиры Старика.

Центральный вопрос состоял в том, сколько еврейской Палестины можно защитить. Каковы допустимые потери? Иерусалим страшно уязвим. Как поступят арабские деревни, расположенные вдоль Баб-эль-Вад и около Латруна? Как оборонять удаленные поселения, например, в пустыне Негев, где придется столкнуться с регулярной египетской армией?

Следует ли ишуву предусмотреть сокращение до самых населенных районов и сражаться на линии наибольшей обороноспособности? Гидеон склонялся к этому, и Старик прислушивался к его мнению. Молодые радикалы довольно наглы, полагая, что каждое еврейское поселение должно биться до конца… ничего не уступать… никого не эвакуировать.

Когда различные варианты были доведены до конца, настал момент принять решение.

Даже теперь дорога в Иерусалим становилась небезопасной. Это десятикратно увеличивало трудности Еврейского агентства. Бен-Гурион наконец согласился перевести многие из офисов агентства для большей безопасности в Тель-Авив, населенный одними евреями, расположенный на побережье и примыкающий к арабскому Яффо. Небольшой дом постройки начала века в бывшей германской колонии в Тель-Авиве стал штаб-квартирой Бен-Гуриона и военных.

В тот вечер, когда надо было принять решение, Гидеон приехал рано, чтобы еще раз просмотреть варианты. Страницы «Плана “Д”», казалось, сияют на столе совещания, освещаемые невидимым светильником. Еще ничего не было сказано, а Гидеон уже понял, что Бен-Гурион окопался в своей позиции; когда такое случалось, его невозможно было сдвинуть с места. «План “Д”» дерзко предписывал оборонять каждое еврейское поселение, независимо от того, насколько оно уязвимо и изолированно.

— В худшем случае это самоубийство, — сказал наконец Гидеон, — в лучшем — опасная игра.

— Я знаю, что ты думаешь, Гидеон, — коротко парировал Б. Г.

Стали прибывать из Галилеи, из Негева, из смешанных городов, из поселений. Когда покончили с чаем и похлопыванием по спинам, Гидеон приступил к долгому обзору положения.

Наряду с большими городами со смешанным арабо-еврейским населением, в Палестине было около трехсот чисто еврейских поселений. В каждом имелось свое подразделение Хаганы, состоящее в основном из жителей-солдат. Основная часть еврейского населения жила в полосе от Хайфы до Тель-Авива. Эта полоса должна стать главной линией обороны.

Однако около пятидесяти поселений находились или на территориях, плотно населенных арабами, или в отдаленных местах, как пустыня Негев и Мертвое море. Защищать их означало бы растянуть линии снабжения свыше того, что позволяли возможности. Наибольший успех арабы получат от перерезания дорог. Чтобы продолжать нормальные перевозки, евреи должны бронировать свои экипажи и снабдить их усиленным конвоем. Это усугубит работу и без того перенапряженных линий снабжения. В военном отношении в этом было мало смысла, и многие из командиров Хаганы были твердо настроены против.

Бен-Гурион упрямо отверг совет.

— Мы ни одного поселения не сдадим без боя!

— Но, Б. Г., мы ведь слишком растянуты.

— Первое же поселение, которое мы уступим без боя, только воодушевит арабов и деморализует каждого еврея в Палестине, — ответил Старик.

— Но в первый же раз, когда мы потеряем поселение в бою, это деморализует нас еще больше! — крикнул Гидеон Аш от конца длинного стола.

— Если мы не можем выиграть эту битву за дороги, — возразил Б. Г., — то у нас не может быть государства.

Своей волей он отложил на время дальнейшее обсуждение и попросил командиров различных служб дать свои оценки.

Начальник личного состава нарисовал ненадежную картину. У Хаганы есть девять тысяч боеспособных бойцов в возрастной группе от восемнадцати до двадцати пяти лет. Эти войска должны взять на себя основную задачу обороны. Их подразделения будут направлены на удержание поселений и городов от первых арабских нападений.

Пальмах, ударная сила Хаганы, накачивает свою численность до окончательных трех или четырех бригад общей силой в несколько тысяч человек.

Это основа боеспособности. В случае тотальной войны с пятью регулярными арабскими армиями ишув может рассчитывать призвать еще двадцать тысяч.

В группах Иргун и Штерн несколько тысяч, в основном городских партизан, но они действуют независимо и будут сотрудничать с Хаганой только от случая к случаю.

Мрачный факт: арабы превосходят их в численности пятикратно. Если арабы в самом деле проявят решительность, то смогут набирать из своего населения нескончаемые подкрепления и бросать их против Хаганы.

Начальник вооружений продолжал с еще более трезвым докладом. Оружие Хаганы состоит из десяти тысяч винтовок и нескольких тысяч автоматов, легких пулеметов и минометов. Дело осложняется тем, что для винтовок нужны боеприпасы разных калибров. У ишува девять одномоторных самолетов клубного типа и сорок летчиков. Нет ни штурмовиков, ни бомбардировщиков, ни танков, ни артиллерии, ни кораблей. По огневой мощи превосходство арабов сто к одному.

Затем Бен-Гурион обратился к начальнику подпольного снабжения оружием. Агенты прочесывают мир, но мало чего добиваются. Начавшееся обсуждение с чехами подало некоторую надежду, но того, что может из этого получиться, слишком мало, и слишком нескоро.

Финансы? Они в плачевном состоянии. Голда Меирсон направлена в Америку с отчаянной миссией раздобыть деньги, и блеснул маленький луч надежды, когда еврейская община этой страны собрала несколько миллионов долларов.

— Что сделала Голда — это просто чудо, — сказал финансовый директор, — но когда дойдет до дела, это составит нефтяную выручку нескольких дней в Саудовской Аравии. Арабы могут против нас потратиться как захотят: в тысячу раз больше, в десять тысяч, в миллион.

— Ну, Гидеон, — сказал Бен-Гурион, — может быть у тебя есть маленькие хорошие новости?

Гидеон поворошил свои бумаги, но едва ли нуждался в них, докладывая о силе арабских нерегуляров и об их вероятной стратегии.

— Я насчитал менее трех тысяч полностью занятых человек в абдулкадаровской Милиции джихада, — сказал Гидеон. — Притом половина из них дислоцирована на территории Рамле — Лидда. Это означает, что они затеют полномасштабную схватку за аэропорт. На наших ранних стратегических этапах мы должны быть готовы задействовать Пальмах. Если мы не захватим аэропорт, это будет означать катастрофу.

Начальник оперативного отдела, молодой иерусалимский археолог тридцати лет, согласился с тем, что Рамле — Лидда и аэропорт — вторая по важности цель после Западного Иерусалима.

Гидеон продолжал.

— Остальные силы Джихада расположены вокруг Иерусалима. Но мы должны помнить, что для любой отдельной акции Абдул Кадар может поднять до десяти тысяч кофейных вояк. У всех них есть какое-нибудь оружие. Если он учует слабое местечко в нашей обороне, то может одолеть его просто численным перевесом. Он может ударить по нам тремя способами. Во-первых, по дорогам. Он может выставить тысячу человек вдоль Баб-эль-Вад против какого-нибудь отдельного конвоя.

— Чтобы держать чистыми Баб-эль-Вад и Иудейские холмы, — сказал Игаль Ядин, начальник оперативного отдела, — мы должны будем использовать всю бригаду Пальмах.

— Может быть и должны, — ответил Гидеон. — Очевидная стратегия Абдул Кадара состоит в блокировании Западного Иерусалима и доведении наших людей до голода.

— Это был бы смертельный удар по ишуву, — сказал Бен-Гурион.

Ядин, который был родом из Иерусалима и семья которого жила в городе, а отец открыл свитки Мертвого моря, был непреклонен.

— Я бы очень хотел перевести бригаду Пальмаха из Латруна в Иерусалим, но это невозможно. Нам придется думать в терминах еврейского государства без Иерусалима.

Воцарилась тишина; слышно было, как кто-то стряхнул пепел.

— Этого не должно случиться, — сказал Старик.

— Надеюсь, нет, — согласился Ядин.

Бен-Гурион кивком дал знак Гидеону продолжать.

— Четыре самых уязвимых поселения в Палестине — это Блок Эцион[9], — сказал он, имея в виду четыре киббуца ультраортодоксальных евреев, расположенные на арабской территории в пятнадцати милях к югу от Иерусалима. — Абдул Кадар может устроить там резню. Блок Эцион — мое главное возражение против «Плана “Д”». Думаю, нам следует его эвакуировать.

Несколько командиров вскочили в несогласии. Спор становился все острее.

— Тихо, тихо. Дайте Гидеону кончить.

— Западный Иерусалим уже стал нашей самой большой проблемой, — настаивал Гидеон. — Как, черт возьми, он сможет снабжать Блок Эцион?

— Я не согласен! Абдул Кадар не сможет взять Блок Эцион.

— Тогда я предлагаю, чтобы ты лично возглавил первый же конвой, который попытается туда прорваться, — возразил Гидеон. — Допустим, Блок Эцион держится против нерегуляров. Допустим, некоторые отдельные поселения в Негеве и Галилее держатся в первой фазе. Что после? Что произойдет во второй фазе, когда Арабский легион перейдет реку Иордан, а египтяне вторгнутся с юга?

— Забудь на минуту о «Плане “Д”». Я хочу знать твою оценку Каукджи.

Старик был более чем упрям. Гидеон глубоко вздохнул и пожал плечами.

— Каукджи собрал силу из восьми тысяч человек: тысяча сирийцев, пятьсот ливанцев, две тысячи иракцев, пятьсот иорданцев, две тысячи саудовцев и две тысячи египтян. Их украшают офицеры регулярных армий этих стран. Вдобавок надо учитывать несколько тысяч Мусульманских братьев и несколько сот хорошо обученных войск, носящих форму британских дезертиров, бывших нацистов и европейских наемников. У Каукджи будет оружие и полдюжины артиллерийских батарей.

— Насколько они хороши?

— Они более чем подходят для данной цели. А их стратегия не составляет тайны. Каукджи перейдет реку и попытается захватить некоторые из самых удаленных поселений в Галилее. Ни одно из этих поселений не сможет зависеть от подкреплений с нашей стороны. Если Каукджи захватит деревню или киббуц, то там будет резня. Я уверен, что Каукджи твердо полагает, что такой резней сможет вызвать панику и бегство евреев из Галилеи.

Начальник разведки кивнул в знак согласия.

— В первой фазе, в которую мы вступаем, — продолжал Гидеон, — англичане собираются занять кроткую позицию. Они позволят Арабской армии освобождения под началом Каукджи войти в Палестину без сопротивления и разрешат им устроить свою штаб-квартиру в кварталах, густо населенных арабами, вероятно вокруг Назарета.

— Ты говоришь, что англичане будут оставаться безучастными, если Каукджи учинит резню?

— Ну, тут мы переходим к личным оценкам, — ответил Гидеон. — Мое мнение, что они не пошевельнут пальцем. Открыто позволят Каукджи действовать. Англичане будут делать то одно, то другое, играя в беспристрастность, но это будет ложью. Даже если Каукджи не удастся взять какое-нибудь поселение, он намерен нанести нам большой урон на дорогах.

Снова погрешности «Плана “Д”» подверглись нападкам. Зачем предоставлять Каукджи такие соблазнительные цели, как маленькие удаленные киббуцы? Это очень рискованно.

— Объявить создание государства — очень рискованное дело, — возразил Бен-Гурион. — И война очень рискованное дело. Только заставляя арабов платить за каждый дюйм, мы сможем притупить их рвение.

Было очевидно, что Старик не собирается отступаться. Окончательная оценка была сделана начальником разведки. Снабжение для арабов — дело простое, ведь у них в тылу весь арабский мир и им надо просто перевозить оружие через границу. Если саудовцы развяжут свои кошельки, то торжество арабским армиям обеспечено. А ишуву приходится каждую пулю доставлять из-за океана. Все это, наряду с превосходством арабов в численности, создавало для евреев мрачную картину. Все зависит от стойкости арабских армий.

По большей части они далеки от современных армий, но у них есть танки, дальнобойные орудия, моторизованные подразделения, штурмовая авиация и многое другое, чего нет у евреев.

Больше всего Хагана опасалась Арабского легиона Абдаллы, состоящего из десяти тысяч обученных профессионалов, в том числе Трансиорданских пограничных войск с современным вооружением под командованием толковых кадровых английских офицеров.

Обсуждение «Плана “Д”» затянулось до глубокой ночи. Бен-Гурион одерживал верх. Его единственная уступка состояла в том, что из мест вроде Эцион-блока должны быть удалены женщины и дети. Было уже больше двух часов ночи, когда план был наконец принят. Осталось обсудить еще один главный вопрос. Как будет с гражданским арабским населением? Что делать с продолжающимся бегством арабов из страны?

В таком деле все полагались на Старика. Он — духовный отец этой еще не родившейся страны. Его философия должна задать ей тон и нормы.

— Арабы хотели этой войны, — сказал Бен-Гурион. — Но у нас слишком много иных приоритетов, чтобы втягиваться в бесконечные ссоры с ними. Мы должны выиграть войну и выйти из нее жизнеспособным государством. Еврейское государство должно выполнить много задач, ибо мы и наши моральные устои должны стать светочем человечества. Но мы были бы последними дураками, если бы рассчитывали, что можем следовать нашим великодушным схемам, будучи окружены со всех сторон враждебными соседями. Мы должны жить вместе с арабами в одном мире, если хотим, чтобы наше государство процветало немного больше, чем просто как крепость.

— Никогда, — сказал он, ударив кулаком по столу, — мы не примем политику выгонять арабов из Палестины. В тех местах, которые означают для нас жизнь или смерть в стратегическом смысле, таких как Рамле — Лидда, как Латрун, как Западный Иерусалим, мы будем драться с ними до конца. Если арабы изберут бегство, я не стану просить их остаться. Если они оставят Палестину, я не стану просить их вернуться. Но ни при каких обстоятельствах мы не станем выгонять силой ни одного араба, кто бы ни захотел остаться. Поражение дорого обойдется арабам. Я молюсь о том, чтобы они подумали о своих собственных братьях и сестрах, бежавших из Палестины, так же, как мы заботимся о наших братьях и сестрах. Я молюсь о том, чтобы арабы дали им шанс на приличную жизнь. Но если человек оставляет свой дом во время войны, которую он сам начал, то он не может ожидать от нас, что мы возьмем на себя ответственность за его будущее.

Друзья, уже поздно, и все мы устали. Еще одно. Мы всегда должны держать открытой дверь для переговоров и мира. Однажды какой-нибудь арабский лидер войдет в нее, сядет и начнет говорить с нами. Гидеон, я вижу, ты сомневаешься… ну что ж, посмотрим.

Глава девятая

10 января 1948 года

Река Банияс стекает с горы Хермон через сирийскую границу, чтобы стать истоком реки Иордан. Рядом стоит киббуц Кфар-Сольд, появившийся шесть лет назад и названный в честь Генриетты Сольд, американки, основавшей Хадассу[10].

Генералиссимус Каукджи избрал его своей первой целью. Он направился сюда с тремя батальонами, включая Первый и Второй Ярмук, названные по давней битве, в которой арабы разбили Византийскую империю.

В нетерпении отрапортовать о первой и скорой победе мало что было сделано в отношении планов, а киббуц оказался более чем подготовленным к обороне. Каукджи проворно отступил на сирийскую сторону.

КОММЮНИКЕ

Арабской армии освобождения

Хвала Аллаху, мудрому, всемилостивейшему. В 7.00 10 января мелкие подразделения батальонов Ярмук и Хиттим занимались тренировочными упражнениями против киббуца Кфар-Сольд. В ходе упражнения стало ясно, что поселение не способно удержаться. Я отдал приказ о полной атаке, но она была прервана британскими войсками, заставившими нас отступить. Победа отчетливо зрима.

Ф. Каукджи, фельдмаршал,

Арабская армия освобождения

Уязвленные поражением и понимая, как нужна скорая победа, Каукджи и его офицеры выбрали то, что считали самой податливой целью в Галилее. Под прикрытием Сирии они поднялись на Голанские высоты, а затем спустились там, где река Ярмук соединяется с Иорданом ниже Галилейского моря. В пятидесяти милях южнее своей первоначальной цели они достигли крайних полей Тират-Цви, «Замка рабби Цви». Это был совершенно обособленный киббуц в конце тупиковой дороги. Членами его были ортодоксальные евреи, среди которых насчитывалось лишь сто шестьдесят мужчин и женщин, способных держать оружие. Кроме винтовок, в киббуце был двухдюймовый миномет. Подкрепление было маловероятно, и на киббуц нетрудно было напасть из засады.

Каукджи поставил свою командную палатку на склоне холма над киббуцем; разглядывая его в бинокль, он горько жалел о том, что не выбрал его своей первой целью. Это был чудный гранатовый плод, ждавший того, кто его сорвет.

Арабскими нерегулярами опять овладело нетерпение. В стремлении взять реванш за первые трудности Каукджи сосредоточил свое тысячное войско для фронтальной атаки на киббуц тремя волнами.

Оборона киббуца была организована по генеральному плану. Поселения образовывали круг с детским садом и школой посередине, там же были и убежища. За внешними сооружениями проходила линия траншей и колючей проволоки. Это напоминало крытые повозки в американских прериях, собранные в круг против нападения индейцев. Поля Тират-Цви и большинства других киббуцев были оставлены врагу, так как для защиты этих внешних контуров не хватало людей.

Парочка благоразумных офицеров уговаривала Каукджи, что следовало бы выслать патрули для прощупывания и потрясти киббуц артподготовкой, а затем приблизиться под прикрытием пулеметного огня. Если бы их прижали к земле, то по флангам могли бы ударить резервные войска. Но все это выглядело слишком сложным и медленным. В генералиссимусе кипела жажда победы.

С рассветом нерегуляров сигналами рогов и леденящими кровь боевыми кличами созвали для атаки. Они бросились через открытые, только что вспаханные поля. Через минуту всякое подобие организованной атаки исчезло. Офицеры, пытаясь взять под контроль движение своих людей, уговаривали их, но без толку. И тогда разверзлись небеса, послав на землю ливень. Поле превратилось в трясину.

В Тират-Цви ортодоксальные евреи соблюдали дисциплину и сдерживали огонь. То, чему удалось добраться до их периметра, была промокшая и грязная толпа. Арабов хладнокровно сбивали, когда они лезли на колючую проволоку. Вторая волна была деморализована, а третья сбежала, не проделав и полпути на поле битвы.

Каукджи в ужасе взирал на эту картину со своего командного поста на склоне холма. Он и его офицеры пытались собрать силы для нового нападения, но это были жалкие попытки. Людям хватало того, что им досталось.

Каукджи повел свое войско в Палестину в арабский город Наблус, древний библейский Шехем. Англичане закрыли глаза на присутствие нерегуляров.

КОММЮНИКЕ

Арабской армии освобождения

25 января 1948 г.

Хвала Аллаху, сострадательному, всемилостивейшему. В качестве окончательного тренировочного упражнения в боевых условиях, небольшие подразделения действовали на территории киббуца Тират-Цви. Эти военные игры необходимы для того, чтобы наши войска освоили оружие и нашу тактику. Упражнение имело невиданный успех. Несколько часов мы шалили с киббуцем, опробуя и применяя различные маневры, которые мы будем использовать в будущем сражении. Я заявляю, что ныне Арабская армия освобождения готова сокрушить многие еврейские поселения. Победа над сионистскими собаками близка.

Ф. Каукджи, фельдмаршал

Арабская армия освобождения

Примерно в то же время начала свои действия Армия джихада Абдул Кадара Хуссейни. Они никого не удивили. Блок Эцион лежал на заселенной арабами территории среди зазубренных холмов и долин Иудеи, на полпути от Вифлеема до Хеврона.

Абдул Кадар воздержался от атак и обрушил на поселения огонь. Его целью была осада: довести до голода и лишить боеприпасов. Сделать это можно было благодаря обещанию англичан не вмешиваться, а на горной дороге к Блоку легко устраивать засады.

Развернутый для прорыва Пальмах выделил три дюжины своих людей, и они под покровом темноты пробрались к Блоку. С их прибытием еврейское сопротивление стало более жестким. Осада продолжалась, и запасы катастрофически сокращались. Командование в Иерусалиме должно было либо отдать Блок, либо попытаться провести к нему конвой.

Конвой был сформирован. Едва покинув Иерусалим, он оказался на территории «апачей», где в любой деревне каждый дом мог оказаться пулеметной точкой и каждый поворот на извилистой горной местности грозил засадой. Конвой достиг Блока, но на обратном пути попал в ловушку. Все сорок человек и их бронированные грузовики были уничтожены.

Абдул Кадар прощупал периметр Блока и убедился, что решающую атаку надо закончить штыковой рукопашной схваткой. Но его люди устали и были деморализованы, и он отступил.

И Абдул Кадару, и Каукджи не удалось удовлетворить свои первоначальные амбиции. Но евреи понесли потери, невосполнимые при их тощих резервах. В Иерусалиме настал день бомбежек. Британские дезертиры, слегка переодетые арабами, оказывали помощь во множестве жутких взрывов. Одна бомба разрушила штаб-квартиру Еврейского агентства, другая — палестинскую газету «Пост». Третья бомба была заложена в сердце еврейского делового квартала и без предупреждения взорвалась в толпе среди дня, вызвав ужасные жертвы среди гражданского населения.

В ответ Иргун и Хагана разрушили арабские штаб-квартиры в Яффо и Иерусалиме.

Это было время грохота, трясущейся земли, дребезжащих стекол, оплывающих развалин, воплей, крови и сирен воздушной тревоги. Людей, разорванных на части и упакованных в мешки.

х х х

Когда британцы оставили свой тегарт-форт в арабском городе Назарете, туда вошел Каукджи и объявил его своей штаб-квартирой. Город был населен в основном арабами-христианами, решившими не втягиваться в драку ни на чьей стороне. Не сумев набрать пополнение и не добившись сотрудничества, он предоставил своим людям свободу поозорничать грабежами и запугиванием. Они врывались в церкви Назарета и увозили священные реликвии. Арабы-христиане насмешливо призывали его оставить их город и вернуться на поле битвы.

По ту сторону границы у Каукджи тоже были серьезные трудности. Те, кто его поддерживал — финансисты, арабские организации и правительства, постепенно утрачивали свой энтузиазм.

В своем стремлении к победе он понимал, что это должна быть крупная победа. Чтобы заставить замолчать своих критиков, он избрал на этот раз цель жизненной стратегической важности. Киббуц Мишмар ха-Эмек, «Сторожевой пост Долины», доминировал над шоссе Хайфа — Иерусалим. Захват его мог эффектно разрезать ишув надвое.

В киббуце было размещено лишь небольшое подразделение Хаганы, и в добавление к винтовкам имелся единственный легкий пулемет и единственный миномет.

Каукджи осторожно вышел на возвышенность возле Мишмар ха-Эмек с двумя батальонами численностью около тысячи двухсот человек. На этот раз он применил новое оружие — дюжину полевых орудий. Они начали стрельбу, и хотя стрелки не были точны, киббуц понес серьезный урон, и артиллерийский обстрел был деморализующим. Для прощупывания он выслал пехоту — осторожными, дисциплинированными группами. Все атаки киббуц отбил. Тогда Каукджи окружил место кольцом и обрушил на него сотни артиллерийских залпов в течение всей ночи.

На следующее утро англичане вынуждены были предпринять действия. Они прибыли в киббуц под белым флагом и предложили эвакуировать раненых, женщин и детей и начать переговоры о сдаче. Детей вывезли, но взрослые остались.

Во время второй ночи обстрела в киббуц проскользнул тренировавшийся поблизости батальон Хаганы. За ним последовал Первый батальон Пальмаха, после форсированного марша прибывший перед восходом солнца.

Днем артиллерия замолчала, но арабы подкрались с нескольких сторон. Достигнув периметра и перегруппировавшись для атаки, они сами подверглись нападению.

Впервые евреи были собраны силой в батальон и боеспособны. Они выбежали из киббуца и бросились на врага, застигнув его врасплох. Арабская армия освобождения обратилась в безудержное бегство, а Хагана и пальмахники преследовали ее по пятам, не давая прекратить операцию. В отчаянии Каукджи попытался предложить перемирие, но его не могло быть. Нерегуляры бежали. Евреи не прекращали преследования, пока через пять миль не достигли Мегиддо. Здесь Хагана и Пальмах быстро перегруппировались у археологических раскопок на мифическом месте Армагеддона из Нового Завета. За Мегиддо был проход под названием Вади-Ара, по которому с незапамятных времен проходил путь вторгавшихся армий. Когда евреи снова начали атаку, батальон Ярмук под командованием Каукджи прекратил свое существование.

КОММЮНИКЕ

Арабской армии освобождения

14 апреля 1948 г.

Хвала Аллаху всемилостивейшему. Это день бесчестья. Наши силы превратили Мишмар ха-Эмек в груду камней. При нашей окончательной атаке нам пришлось познать крайнее предательство. Ночью британцы силой в один полк пробрались в киббуц, притворившись бойцами Хаганы. Когда мы достигли линии их внешней обороны, артиллерийский огонь из более чем сотни орудий обрушил на нас тысячи снарядов. Восемьдесят спрятанных танков с британскими опознавательными знаками двинулись на нас. Наши храбрые воины остановили неверных, чтобы затем подвергнуться нападению английской штурмовой и бомбардировочной авиации. Моя разведка разузнала, что сионисты заплатили англичанам за их участие сто тысяч фунтов. Не бойтесь, братья мои, мы никогда не забудем, и мы отомстим. Невозможно высказаться слишком высоко о храбрости и преданности солдат Арабской армии освобождения, которые ныне на отдыхе в безопасном месте. Мы вернемся в большем числе, и победа близка.

Ф. Каукджи, фельмаршал

Арабская армия освобождения

С этого времени Каукджи посылал в арабские столицы горькие коммюнике, жалуясь на недостаток поддержки, на дезертирство и сокращение своей милиции, на нехватку денег для оплаты своих счетов. Он проковылял в Баб-эль-Вад, где его остатки подцепило ополчение джихада под командованием Абдул Кадара. Здесь он надеялся наконец на какой-нибудь успех против еврейских конвоев, направляющихся в Иерусалим.

По мере того, как англичане покидали одну дислокацию за другой, их полицейские форты захватывала та или другая сторона. На тайной посадочной полосе в пустыне Негев ишув получил первый груз оружия из Чехословакии. Береговая блокада ослабла, и польский корабль вошел в порт Тель-Авива с грузом тяжелого вооружения. Оно было быстро распределено по резервным частям, тренировавшимся с палками вместо винтовок и камнями вместо гранат.

С новым вооружением Хагана получила возможность двинуться к городам со смешанным населением, наблюдая странный коллапс арабской решимости и панику, пожирающую арабское население.

Хайфа: Главный портовый город Палестины, Хайфа разрослась от Средиземного моря вверх по горе Кармель, и при взгляде с высоких холмов была похожа на Сан-Франциско. Арабский город лепился вокруг порта, а еврейский — на верхних склонах Кармеля.

Поскольку это был главный склад для снабжения страны, беспрерывно шли схватки и стрельба на дорогах между всеми тремя сторонами. Арабы были хорошо организованы и вооружены. У евреев было подразделение Хаганы под командованием Моше Кармеля, получившее известность как Кармельская бригада.

Иргун взорвал бомбу в арабском квартале города, что привело к волнениям арабов на соседнем нефтеперегонном заводе, и были зарезаны сорок евреев. За насилием последовало ответное насилие, и когда всякая надежда на мирное решение исчезла, возникла линия фронта.

Арабы нашпиговали свою часть города нерегулярами и наемниками, а также отрядами собственного ополчения, что дало им решительное численное превосходство.

Но Кармельская бригада располагалась на высоте. Когда англичане начали вывод войск, Хагана приступила к операции «Сиккорс» [scissor — ножницы?]. После продолжавшихся всю ночь атак на арабский квартал арабы были разделены на четыре части и прекратили сражение. Англичане вошли и установили перемирие.

Кармель встретился с арабским мэром и изложил свои требования. Он потребовал, чтобы арабы сложили оружие и изгнали всех не палестинцев и иностранных наемников. Никаких требований к арабам об эвакуации гражданского населения не выдвигалось.

Попросив время, чтобы обсудить условия, мэр бросился совещаться с высшим офицером Каукджи в Хайфе. Этот офицер заверил мэра, что Каукджи скоро начнет наступление из Наблуса на Хайфу. Он призвал мэра и других арабских гражданских чиновников вывести арабское население из города, чтобы его не коснулось крупное столкновение. Как только выгонят евреев, арабы смогут вернуться и забрать себе также еврейскую часть Хайфы.

Арабы и евреи в Хайфе жили вместе в основном неплохо. Между ними шла торговля и было что-то вроде соседских отношений. Делегация еврейских руководителей Хайфы встретилась с арабским руководством и попыталась убедить их остаться, ссылаясь на политику Бен-Гуриона.

Арабы выбрали эвакуацию. Англичане продолжали перемирие, и в следующие пять дней около сотни тысяч арабов заняли дорогу, направляясь в Акко. Несколько тысяч решили остаться, и никто их не тронул.

Арабское население Хайфы бежало без всякой на то причины. Страх уничтожения был просто эхом и отражением их собственных замыслов. Они и их вожди обещали смерть евреям. И арабы были охвачены страхом, что евреи сделают с ними то же, что они собирались сделать с евреями. На этом ужасе играли их собственные лидеры, уговаривая их сбежать, чтобы освободить место для войск. Исход из Хайфы повторился в Сафеде (Цфате) и Тверии, откуда арабское население удрало после коротких боев.

Арабы уже были свидетелями массового бегства из Палестины лидеров своего сообщества после голосования за раздел. Началось безостановочное движение. Тысячами они вышли на дороги без какой бы то ни было угрозы и без единого выстрела в их сторону. Разбросанное движение взорвалось паническим бегством.

Арабская Палестина фактически проиграла первый раунд. Спасая положение, новая стратегия требовала бросить все ресурсы на дорожную войну, чтобы отрезать Иерусалим от остального ишува и выморить голодом еврейское население. Если они смогут добиться победы в Иерусалиме, все прежние арабские неудачи сойдут на нет. Иерусалим — сердце ишува, и для арабов он символизировал голову змеи.

Когда это самое жизненное сражение разгорелось, ишув был потрясен тем, что Арабский легион нарушил обещание и перешел реку Иордан. После кровопролитного сражения осажденный Эцион-блок пал. Большинство остававшихся в живых было вырезано; некоторые попали в плен.

Из Иерусалима, Хеврона и Вифлеема арабы хлынули в Эцион-блок, чтобы грабить его и ровнять с землей, уничтожая его сады и поля, оскверняя синагоги. Накануне провозглашения евреями независимости ишув мучительно искал в себе силы объявить о свободе после того, как испытал вкус деяний легиона.

Глава десятая

Петля вокруг Западного Иерусалима затягивалась. Сто тысяч евреев по-настоящему оказались в блокаде. Тоненькая, еле хрипящая линия жизни через Баб-эль-Вад была задушена, возвращена к жизни и снова задушена.

Две тысячи ультраортодоксальных евреев отказались покинуть Старый Город, даже будучи окружены пятьюдесятью тысячами арабов и изолированы от остального населения.

Снабжение с берега должно было проходить через чащу арабских опорных пунктов и далее по уязвимой Баб-эль-Вад. Англичане лишь едва делали вид, что патрулируют дорогу.

Готовясь к осаде, евреи произвели инспектирование всех водных резервуаров в своей части города. Из-за периодических засух и вечной нехватки воды дождевую воду издавна улавливали на крышах домов, откуда она стекала в подземные бетонные резервуары. Они имелись при многих домах, но уже долгое время не использовались с тех пор, как была сооружена современная система водоснабжения с насосной станцией на побережье.

В цистерны внесли химикалии для сохранения воды и закрыли их цементными крышками. Подсчитали, что запаса воды в цистернах хватит примерно на три месяца, если установить норму расхода в десять галлонов в день на семью.

План подоспел вовремя: арабы взорвали водопровод, подающий воду в Западный Иерусалим, а англичане уклонились от участия в его восстановлении и охране.

Каждый день водовозки открывали установленное число цистерн и распределяли то, что стало жидким золотом. Каждая домохозяйка оставляла один галлон для питья и готовки. Остальное несколько раз повторно использовалось для умывания или мойки самой необходимой кухонной посуды. Ребенку позволяли почистить зубы, остаток годился для постирушки, дневное водопользование завершалось единственной смывкой туалета. Для душа, поливки сада и настоящей уборки воды не было. В следующие месяцы улицы Иерусалима покрылись слоем пустынной пыли. По мере того, как евреи медленно лишались воды, город принимал порыжелый, мертвецкий вид.

Топливо было только для больниц, военных и пекарен. Электрическое освещение заменили свечи. Иерусалимская домохозяйка готовила еду на общем костре. А так как в регионе никогда не было много леса, люди разбирали на дрова деревянные перила, оконные переплеты, рубили мебель.

Единственной съедобной зеленью были одуванчики. Пищевой рацион снизился до уровня голодания — шестьсот калорий в день. Временная взлетно-посадочная полоса, годившаяся только для маленьких одномоторных самолетов, находилась там, где «воздушные силы» ишува совершали ежедневные рейсы по доставке лекарств, мелкого вооружения и руководителей ишува.

Стратегическое положение евреев было ужасно. Регион был арабским. Для защиты обширной городской территории Хагане пришлось так растянуть свои войска, что в них повсюду возникали течи. Арсенал составляли пятьсот винтовок и всякие остатки, в том числе минометы «Литтл Дэвид», столь эффективно использовавшиеся в Цфате. Эти «давидки» перебрасывали с места на место, чтобы создать у арабов впечатление, что у евреев их гораздо больше, чем на самом деле.

Евреи оказались перед необходимостью консолидировать свою территорию. Хагане удалось захватить арабское предместье Катамон, избавившись таким образом от враждебного анклава и выпрямив линию фронта. Другие попытки Хаганы потерпели неудачу. Атака на высоту у могилы Пророка Самуила, которая могла бы прикрывать прибывающие конвои, была отбита.

Еще одна атака была произведена на комплекс Виктории-Августы, чтобы установить прямую связь с еврейскими учреждениями на горе Скопус. Когда и эта атака провалилась, Еврейский университет, Национальная библиотека и госпиталь Хадасса оказались отрезанными от Западного Иерусалима. Чтобы достигнуть этих учреждений, конвоям приходилось пробираться через ряд враждебных арабских предместий. Ишув нехотя согласился принять для этих учреждений демилитаризованный статус, чтобы оставить их в действии и сохранить от разграбления.

В своей первой операции по прорыву блокады части Хаганы двинулись из Тель-Авива на осиное гнездо нерегуляров Абдул Кадара в районе Лидда — Рамле, взорвали их штаб-квартиры и очистили дорогу от снайперских гнезд. Но до Иерусалима предстоял еще долгий и кровавый путь.

В последнее время полковник Фредерик Бромптон по несколько раз в неделю встречался в форте Латрун с Гидеоном Ашем. Каждый из них действовал в качестве связного по срочному делу, имеющему отношение к другой стороне. Бромптона выбрали для этой работы потому, что он был нейтрален как чиновник: воплощение британской чистоты рук.

— Паршивое дело, эта ваша бомба, заложенная в Лидде, — сказал он. — Мы замечаем, что вы потихоньку выводите силы Пальмаха из киббуца Шемеш и развертываете их вдоль Баб-эль-Вад. Будь я военным, я бы сказал, что вы готовите удар, чтобы открыть дорогу.

Гидеон развел руками: ему ничего не ведомо.

— Это чертовски дорого обойдется, чертовски дорого, — сказал Бромптон.

— Может быть, если бы вы делали чуть больше, чем символическое патрулирование шоссе… — сказал Гидеон.

Бромптон ответил аналогичным жестом.

— Ну ладно, полковник. Перейдем к делу. У нас два главных вопроса. Во-первых, мы продолжаем протестовать против того, что арабы вооружают Храмовую гору. Мы насчитали там двадцать пулеметных и минометных точек и наблюдательный пункт на верхушке Наскального Купола. И если кто-нибудь закурит сигарету в подвале мечети Аль-Акса, то взорвется весь город.

— Вы же знаете, старина Гидеон. Арабы никогда не питали уважения к чьим-либо святым местам, даже к собственным.

— Черта с два, Бромптон. Евреи могли бы пустить хорошо нацеленный снаряд в купол Аль-Акса, но Бог это запрещает. Они держат нас за глотку в религиозном рвении.

Бромптон издал деликатнейший из своих смешков.

— А еще я собирался упомянуть о складах оружия в каждой больнице и школе Восточного Иерусалима, — продолжал Гидеон.

— Не собираетесь же вы сейчас учить арабов честной игре или демократии, Гидеон. Есть некоторые вещи, которых мы не станем делать, чтобы удержать мандат. Один лишь Бог знает, что мы можем потерять империю, потому что даже на войне есть гуманные границы. Эта игра с ними — грязная авантюра. Они ее примут. Вам останется лишь улыбаться.

Внезапно Бромптон проявил нервозность, на него не похожую. Гидеон подумал, что ему пришло на ум какое-то важное дело, до которого у него пока не дошли руки.

— Что еще у вас в повестке дня? — спросил Бромптон.

— Линия водоснабжения. Мы не можем восстановить ее и охранять без вашей помощи.

Бромптон был явно раздражен.

Гидеон вскочил.

— Дерьмо!

— Сядьте, Гидеон. Сядьте, пожалуйста, — сказал Бромптон, выказывая изрядную долю британского хладнокровия. — Я вам говорил, когда было голосование о разделе, что наша позиция изменилась от управления к нейтралитету. С одной стороны, вы убеждены, что мы настроены решительно про-арабски. Может показаться удивительным, но весь арабский мир обвиняет нас в том, что мы явные про-сионисты. На самом же деле ребята в нашей команде придерживаются середины.

— Я не просил у вас диссертации о британской справедливости. Я просил у вас воды для ста тысяч человек.

— Мы не можем ввязываться в восстановление водопровода. Мы выводим наши войска, и поскорее. У нас нет ни людей, ни желания это делать. Ясно же, что в наши задачи больше не входит удерживать ту или другую сторону от наращивания ее военной силы или от драки друг с другом. Мы продолжали, от случая к случаю, вступаться и пытаться спасать гражданское население. Мы вывели арабское население из Хайфы, Тверии и других мест. Вы от подобных предложений об эвакуации отказались. Но позвольте мне подчеркнуть, что мы не будем останавливать Каукджи и не будем останавливать Пальмах. Забыв все гадости, что мы делали друг другу в прошлом, все, чего мы теперь желаем, это уйти.

— Не запачкав рук, — сказал Гидеон.

— Не запачкав рук, — согласился Бромптон.

— Вы, полковник, плохой карточный игрок, — сказал Гидеон. — Что же у вас на уме на самом деле?

Бромптон виновато прокашлялся.

— Хочу вам кое-что сказать, что вы и сами уже знаете. Ваше положение в Иерусалиме ужасно. С Эцион-блоком покончено. Евреи в Старом Городе обречены. Может быть, Еврейское агентство считает, что это приемлемые потери, но что дальше? Если вам удастся продержаться до 15 мая, когда мы уйдем, то вы увидите Арабский легион после его однодневного марша до Иерусалима. Вместе с египтянами, которые придут с юга, и сирийцами и иракцами с севера они собираются беспорядочно сойтись в Иерусалиме. Гидеон, «План “Д”» опасен… нет, самоубийствен.

Гидеон не стал говорить о своей собственной яростной оппозиции «Плану “Д”». Британское командование, несомненно, было того же мнения и опасалось последствий упрямства ишува.

— Я уполномочен говорить от имени Британского правительства, начиная с премьер-министра и ниже и лично заклинать вас вывести ваше население из Иерусалима.

— Откуда эти внезапные угрызения совести?

— Честно, Гидеон?

— Честно.

— Как только араб почувствует превосходство в драке, у него останется только одно стремление — к полному уничтожению. Мы обязаны и далее предупреждать вас и убеждать эвакуировать Западный Иерусалим, потому что мы не возьмем на себя ответственность за убийство двадцати, тридцати, сорока, восьмидесяти тысяч гражданских лиц.

— Вы страшитесь за нас как за человеческие существа или в самом деле боитесь предстать перед всем миром с окровавленными руками?

— Как я уже сказал, мы придерживаемся середины. Но в любом случае мы не храним оружия в соборах, и мы не нацисты.

— Да, я вас понимаю, — сказал Гидеон.

— В таком случае вы наверно знаете, что восемьдесят шансов из ста за то, что будет самая большая резня за две тысячи лет.

— Мы в курсе.

— Ради Бога, Гидеон, вы должны все это сказать Бен-Гуриону. Как он может жить на свете после того, как позволил этому случиться? Как может любая ваша мечта об образовании нации пережить такую катастрофу?

— Конечно, я передам Старику ваше послание. Понимаете ли, есть проблема. Та же, что была у нас в Европе. Чтобы эвакуироваться, у нас нет места куда. Или я должен так понимать, что ваше предупреждение поступает вместе с великодушным жестом правительства его величества, раскрывающего свои объятия, чтобы принять к себе сто тысяч евреев или полмиллиона евреев в случае тотальной победы арабов? Нам не следует эмигрировать в Англию. А как насчет того, чтобы отправить нас в Уганду, Индию или Вест-Индию? А может быть, вы сможете уговорить американцев или канадцев дать нам убежище? Или что-нибудь из других ханжеских христианских демократий? Ах, полковник, наивный вы человек. Мы, евреи, отлично знаем, что ни одна слеза не прольется по поводу нашей гибели.

Гидеон встал и направился к двери.

— Гидеон.

— Да, Бромптон.

— Лично я весьма огорчен всем этим.

— Ничего. Быть евреем всегда означало: мы — народ, который живет в одиночку.

Ответ ишува пришел немедленно. Бен-Гурион приказал открыть Баб-эль-Вад. До сих пор Пальмах действовал только небольшими подразделениями, отрядами, патрулями. Еврейское командование привело в действие план операции «Нахшон», названной так по имени первого человека при Моисее, который прыгнул в Красное море, чтобы попробовать воду. Бригада Хар-Эль («Холм Бога») Пальмаха получила выматывающее кишки задание открыть Баб-эль-Вад на время, достаточное для проведения нескольких конвоев в Иерусалим. Одновременно ишув начал тайное строительство дорог в обход Латруна, в стороне от Баб-эль-Вад.

Самую стратегически важную позицию на Иерусалимском конце шоссе занимала арабская деревня Кастель, построенная на развалинах фортов римлян и крестоносцев. Расположенная на высоте, она господствовала над дорогой и была главной территорией, где организовывались рейды против еврейских конвоев.

Используя сведения, годами собиравшиеся Гидеоном Ашем в разведке, бригада Хар-Эль разделилась, ночью пересекла предательскую местность и захватила ключевые пункты вдоль дороги, выкинув оттуда арабских нерегуляров.

Одновременно группа из восьмидесяти членов Хар-Эль пробралась незамеченной по длинному и крутому склону холма к Кастелю. Схватка закончилась через несколько минут, и деревенские обратились в бегство.

Кастель оказался в руках евреев, и последовала бешеная операция на круглые сутки. Припасы грузились на машины по всей Палестине. К 30 апреля три больших конвоя доковыляли до Иерусалима.

Молва о захвате Кастеля докатилась с арабских деревень до Иерусалима вместе с недоверием. Арабскую общину до Табы сразу же охватила лихорадка. Хотя хаджи Ибрагим не давал своего одобрения и уклонился от участия, десятки его феллахов кинулись ответить на призыв вернуть Кастель.

Собравшись у подножия холма, мужчины беспорядочно вооружились — только для того, чтобы быть отброшенными. Без решительного и толкового руководителя арабы не смогли организовать и провести сражение, и после нескольких выстрелов наугад просочились обратно к своим домам.

На Абдул Кадара Хуссейни стали сразу давить, чтобы вернуть Кастель, переданного на попечение подразделения из девяноста резервистов Хаганы старшего возраста из Иерусалима. За несколько дней после потери Кастеля Абдул Кадар собрал отряд джихадовцев, толково расставил их и стал осторожно двигаться вверх по холму под прикрытием огня. Он занял позиции на безопасных местах, прижимая к земле немногочисленных еврейских защитников.

Оттуда раздался отчаянный призыв о помощи — их боезапас был катастрофически опустошен. Они не смогли бы сдержать арабской атаки. В это самое время грузовой пароход пробрался через британскую блокаду. Его груз оружия был быстро выгружен, и грузовик доставил его как можно ближе к Баб-эль-Вад. Когда он был остановлен арабской засадой, десяток пальмахников взяли пятьдесят тысяч патронов и направились в холмы кружным путем. Они проскочили сквозь линии Абдул Кадара, когда у защитников оставались последние патроны.

Абдул Кадар отдал приказ об атаке и сам возглавил войска. Они были встречены внезапным огнем, и поле покрылось трупами нерегуляров. Они отступили, и Хагана выслала патруль, чтобы осмотреть поле. Среди мертвых арабов они обнаружили тело Абдул Кадара Хуссейни.

Из всех арабских деревень от Хеврона до Наблуса мужчины кинулись в Кастель на такси, автобусах, автомобилях и грузовиках. Половина крестьян Табы — кроме хаджи Ибрагима — оказалась среди массы, пробиравшейся вверх по холму в нахлынувшей человеческой волне.

Командир евреев растолкал своих усталых людей, бросил им ящики с боеприпасами, выстрелил из своей винтовки, выругался, выкрикнул команды. Они просто не могли достаточно быстро стрелять, чтобы остановить арабов, и отступили.

Чувства, вызвавшие ярость арабов, теперь вылились в чистое горе, когда они нашли тело своего павшего вождя. Стреляя в воздух, рыдая и выкрикивая клятвы, они отнесли мертвеца вниз и отправили в Иерусалим. В этом одном из самых странных эпизодов войны арабы оставили лишь горстку людей для защиты Кастеля, ведь они на самом деле пришли сюда только для того, чтобы разыскать Абдул Кадара. Хагана быстро вернулась и на этот раз осталась.

Похороны Абдул Кадара, чей сосновый гроб плыл над головами десятков тысяч впавших в истерику арабов, стали крайним проявлением мусульманской ярости и горя. Они шли через Дамасские ворота, заполняя каждый дюйм узких улиц, и принесли ему самые высокие почести, похоронив на Гарамэш-Шариф вблизи Наскального Купола.

Когда вспышка боли и гнева перешла в тихое кипение, жителей Табы постигло отрезвляющее потрясение. Они втянулись в драку, отказавшись от долгого мирного сосуществования. Их внезапный боевой порыв сменился темным страхом.

Теперь Кастель надежно оказался в еврейских руках, а Таба, некогда нейтральная, стала враждебной деревней. Они больше не были неприкосновенными. То, что происходило по всей Палестине, случилось и с ними. Они страшились и подумать о том, что англичане уйдут из Латруна. Они останутся голыми, с сильным еврейским поселением на расстоянии брошенного камня. Каждый день шли разговоры об оставленных арабских деревнях, городках и даже городах. В Табе семьи начали поддаваться панике и бежать.

Хаджи Ибрагим не мог больше просто размышлять. Люди уезжали; а нерегуляры давили на него, чтобы установить наблюдательные и снайперские точки. И никаких денег от Фавзи Кабира. Вот-вот наступит момент, когда он получит приказ оставить Табу. Тяжесть этого давила на него. Была ли возможность, хоть какая-нибудь возможность, что они перенесут это, не будучи уничтожены одной или другой стороной?

Он нарядился в лучшее, спустился с холма, перешел шоссе, остановился перед сторожевым постом киббуца Шемеш и попросил разрешения повидаться с Гидеоном Ашем.

Глава одиннадцатая

Апрель 1948 года

Домик Гидеона Аша отличался от других. Как один из немногих оставшихся основателей киббуца, он был удостоен привилегии иметь собственный водонагреватель на крыше. Домик представлял собой двухкомнатную спартанскую штучку: маленькая спальня и чуть большая комната, служившая гостиной, столовой, кабинетом. Его отлучки из киббуца не позволяли ему пользоваться общей столовой, и киббуцники проголосовали за предоставление ему маленькой кухни. Пара личных телефонов на столе выглядела как заключительный аккорд его особого положения.

На стук в дверь Гидеон поднял глаза от вечной стопки документов.

— Войдите.

Охранник придержал дверь открытой, пока входил хаджи Ибрагим. Он попросил Ибрагима развести руки в стороны и начал его обыскивать.

— В этом нет надобности, — сказал Гидеон.

Они не виделись почти три года, и вначале воцарилась неловкость. Гидеон поднялся и протянул руку. Ибрагим взял ее, они по-медвежьи обнялись и похлопали друг друга по плечам. Гидеон махнул рукой на стул напротив.

— Твои сыновья в порядке?

Ибрагим кивнул. Они помолчали. Ибрагим отметил отсутствие роскоши, а также книги, занимавшие все свободное место — сотни книг, грудами в каждом углу.

— Я часто думал, как ты живешь, — сказал Ибрагим. — Здесь полно книг. Я даже вижу книги на арабском. На скольких языках ты читаешь?

Гидеон пожал плечами.

— На пяти… шести… семи.

— Это впечатляет. Ишмаель читает мне из палестинской «Пост».

Гидеон ощутил напряженность, но не показывал вида, пока араб старался поймать ускользающую ниточку беседы. Он открыл нижний ящик письменного стола, извлек бутылку шотландского виски и толкнул стакан по столу.

— Привет от наших британских защитников.

Ибрагим протестующе поднял руки.

— Ты же знаешь, мне от этого плохо.

— Вина?

Мухтар отказался. Гидеон открыл другой ящик, пошарил там, нашел палочку гашиша и бросил ее Ибрагиму.

— Ты покури. А я выпью, — сказал Гидеон.

— А охранники?

— Они не отличат гашиша от конского навоза.

Две затяжки, и напряженность смягчилась. Ибрагим вздохнул и опустил голову на руки.

— Все это — все равно, что пытаться замостить море.

— Что я могу сказать? Мы этой войны не хотим, Ибрагим.

— Я хотел бы быть бедуином. Они знают все приемы, как выжить. — Его ум затуманился после новой затяжки. — Я видел Рош-Пину. Проезжал через нее.

— На пути в Дамаск, где ты встретился с Фавзи Кабиром и Каукджи, а также с Абдул Кадаром, которого, плохо ли, хорошо ли, больше нет с нами. Полагаю, они позвали тебя не для того, чтобы пожелать тебе хорошего урожая от твоих оливковых деревьев.

— Так унизительно видеть, как мои люди бегут. Может быть, для евреев унижение не так чувствительно. Вас ведь унижали много раз и во многих местах. А нас унижение уничтожает.

— В чем дело, Ибрагим?

— На меня жутко давят, чтобы эвакуировать Табу.

— Знаю.

— Если я выведу своих людей, пусть на короткое время, смогу ли я вернуть их обратно?

— Если мы оставим киббуц Шемеш, позволят ли нам арабы вернуться? — вопросом на вопрос ответил Гидеон.

— Нет, конечно нет. Гидеон, что ты можешь мне сказать?

— Мы не проводим такой политики, чтобы выгонять арабов из Палестины. Ни один ответственный человек среди нас не питает иллюзий, что мы можем создать государство без мира с нашими соседями. Видит Бог, мы не хотим приговорить себя и своих детей к поколениям кровопролития. Мы пытались дотянуться до каждого арабского лидера. Но все они решили воевать.

— Можешь ты мне сказать… договаривались ли вы с какими-нибудь арабскими деревнями? Останутся ли какие-нибудь из них?

— Мы договорились. Даже с деревнями в Иерусалимском коридоре.

— О чем?

— Не идите на нас войной, тогда и мы на вас не пойдем войной. Все просто. В один из этих дней вы узнаете, что евреи Палестины планируют для вас лучшее будущее, чем ваши знаменитые братья по ту сторону границы.

— А если, допустим, я попрошу о том же для Табы?

Гидеон встал и вздохнул.

— Она стала враждебной деревней. Около трех десятков твоих людей находятся в ополчении Джихада. Более пятидесяти участвовали в нападении на Кастель. В Табу нерегуляры приходят и уходят, когда захотят. Другими словами, вы активно участвуете в попытке выморить голодом сто тысяч человек в Иерусалиме. Ибрагим, я не хочу предложить напасть на Табу, но стоит начаться войне, как верх берут неуправляемые силы.

— Я погиб, — сказал Ибрагим. — Как раз арабы-то меня и выживают.

— Знаю.

— Деревня на грани паники. Стоит кому-нибудь громко выстрелить в воздух, как все побегут.

Гидеон рассматривал обезумевшего человека, беспомощного перед нахлынувшими событиями. После мировой войны в Табе культивировалась ненависть к евреям. Многим не нравилась нейтральность, другие были слишком напуганы, чтобы ее придерживаться. Помоги им Бог, если они побегут.

Ибрагим с чувством взмахнул руками и встал, пошатываясь. Гидеон нацарапал несколько цифр на клочке бумаги и дал его Ибрагиму.

— По этим телефонам можно до меня добраться. Если у тебя будут личные трудности, постараюсь помочь.

— Если бы только мы с тобой могли сесть и обо всем поговорить, — сказал Ибрагим монотонным, отсутствующим голосом. — Мы бы обо всем договорились. Мы могли бы установить мир.

— Мы к этому всегда готовы, как только будете готовы вы.

Зазвонил один из телефонов. Гидеон слушал взволнованный лепет на иврите. Он сказал, что сейчас же придет, и положил трубку. Он с ужасом взглянул на Ибрагима.

— Иргун напал на арабскую деревню около Иерусалима. Дейр-Ясин.

— Что произошло?

— Была резня.

Гидеон Аш прибыл в Дейр-Ясин через час, чтобы немедленно оценить ситуацию. Деревня была оцеплена, и полковник Бромптон был там. Он поверил сообщению англичанина, так как оно соответствовало тому, что ему самому уже было известно, и отправил адъютанта, молодого офицера Пальмаха, обратно в Иерусалим с первым донесением.

Затем Гидеон приступил к неприятному делу — личному осмотру трупов, разговаривая с ранеными и восстанавливая события этого кошмара.

Запах горелого мяса и отвратительный дым сражения были невыносимы, невыносимы были сдавленные рыдания, прерываемые вспышками ярости и истериками. Он вяло предложил воспользоваться еврейскими средствами медицины, но раненые были слишком напуганы. Вой сирен, мчащихся туда и обратно, совсем доконал его. Он сделал все, что было в его возможностях.

Повидимому, что-нибудь в этом роде и должно было произойти. После того, как Хагана открыла дорогу на время, чтобы по ней смогли пройти три конвоя, арабы закрыли ее снова. В цепочке арабских деревень, используемых для подавления еврейского транспорта, деревня Дейр-Ясин на окраине Западного Иерусалима была одной из самых враждебных. Стремясь одержать такую победу, которая сравнилась бы с успехами Хаганы, Иргун собрал сотню людей и бросил их на деревню, чтобы захватить ее.

Но разведка Иргуна ошиблась. Им казалось, что они смогут обратить население в бегство, как было в случае с Кастелем. Они не знали, что в это время в Дейр-Ясине был крупный контингент Милиции джихада. Сопротивление оказалось яростным. Податливая цель становилась все более твердой по мере того, как разгорался бой. В то время Иргун был силой городских партизан, не обученных и не умевших вести полевой бой. Они продвигались медленно, и каждый захваченный дом взрывали.

Когда арабское ополчение отступило, они оказались лицом к лицу с обыкновенными крестьянами. Разразилась паника: деревенские пытались отделиться и сбежать, а Милиция использовала их как прикрытие. Гражданские попали под яростный перекрестный огонь. К этому моменту дисциплина иргунцев испарилась, они словно взбесились. Иргун нажимал, стреляя по всему, что двигалось.

Гидеон закончил свой осмотр и удалился в один из пустых домов; его тошнило. Полковник Бромптон вошел в комнату и закрыл за собой дверь, пока Гидеон приходил в себя.

— В итоге, кажется, более двухсот пятидесяти убитых, — сказал Бромптон. — Из них половина — женщины и дети.

Лицо Гидеона было мокро от пота. Он выдернул подол рубашки и вытерся им.

— Мы осуждаем это дело, — сказал он. — Хагана не имеет к нему отношения.

— О да, но все же ответственность на вас, не так ли?

Гидеон стиснул зубы и кивнул. Он знал, что евреи несут ответственность. Он поднял свою обрубленную руку.

— Багдадское гетто. Когда-нибудь слыхали о нем? Всю жизнь я живу с убийствами. Но только это — другое. Его совершили евреи. Уравновешивает ли оно сотню других, совершенных арабами?

— И это все, что вас беспокоит — равный счет?

— Нет, конечно. Защитный рефлекс. Я жил среди арабов. Я их любил. И хотя я утратил большую часть этой любви, я продолжал верить, что бок о бок мы могли бы сделать кое-что… прогресс… несомненное качество жизни… порядочность… уважение друг к другу. Мы бы подали пример, и когда другие увидят… они придут, чтобы говорить с нами о мире. Я еврей, полковник, и мне мучительно думать, что нас заставляют делать такое, чтобы выжить. Я могу простить арабов, убивающих наших детей. Я не могу простить их за то, что они заставляют нас убивать их детей.

— Итак, чистота сионистской мечты запачкана уродливой действительностью, — сказал Бромптон. — Копание канав, осушение болот и песни у костра — не совсем то же, что объявление независимости. Пока вы были в ваших синагогах, молились и молча принимали преследования, вы могли требовать от себя возвышенного набора правил. Вы потребовали для себя своей судьбы, хорошей или плохой, а для этого надо запачкать руки.

— Согласен, мы сделали гадкое дело. Но арабы ответят вне всяких пропорций.

— И будут продолжать делать это еще сотню лет, — сказал Бромптон. — Первая резня мусульман евреями. Вы им подарили великолепную отправную точку и навеки — сноску в учебнике истории.

— Видит Бог, мы не хотели ничего подобного.

— Честная борьба и все такое? Если я не ошибаюсь, вы говорили, что раз начинается война, события ее перехлестывают. Вы могли помешать этому, Аш.

— Как!?

— Держа Иргун под контролем. Это ваши люди. Вы за них отвечаете.

Гидеон наклонился к окну и взглянул на ряды трупов на носилках, которые тащили солдаты в противогазах. Гидеон сжал зубы от физической боли.

— Так что все ваши годы страстного идеализма и праведных мечтаний подвергнутся суровым испытаниям. Вы надавали нам уйму ханжеских советов. А теперь я их вам дам, — сказал англичанин.

Гидеон повернулся и твердо взглянул на него.

— Увидите Бен-Гуриона — так скажите ему, что надо распустить Иргун. Если вы будете и дальше позволять, чтобы среди вас была маленькая частная армия, то кончите той же анархией, что царит в арабском мире. Позволите этому продолжаться, как ирландцы с ИРА, — приговорите себя к вечному хаосу.

— Мы это знаем. Это лишь одна из множества проблем.

— Но ни одна другая не имеет такой важности, — ответил Бромптон. — Должна быть только одна центральная власть.

Позже в тот же день адъютант Гидеона вернулся из Иерусалима, и он снова разыскал полковника Бромптона.

— Сейчас в Тель-Авиве созывается пресс-конференция, — сказал Гидеон. — Нападение на Дейр-Ясин осуждается. Была встреча с Иргуном. Они повторили свое обвинение, что деревня была главной базой для операций против еврейского транспорта. Они заявляют также, что шесть раз предупреждали мухтара и деревенских старейшин, чтобы они это прекратили. Они далее предупреждают, что если арабы используют в будущем деревни в качестве военных баз, то им лучше сначала удалить оттуда гражданское население.

— Так что же, восстанавливается старая линия сражения?

— Не странно ли, что евреи опять завязли в грязном деле, которым никто больше не хочет заниматься? Вы с вашими друзьями-мошенниками во всех этих форинофисах в глубине души знаете обо всей этой жестокости и зле, которые исходят от мусульманского мира. Но вы боитесь вывести ислам на свет и сказать вашим людям: смотрите, вот с чем нам приходится жить. Нет, пусть этим занимаются евреи. Мы снова одни на баррикадах, и нас бранят наши чопорные так называемые союзники из западных демократий. Ислам собирается еще до конца столетия перевернуть все вверх дном, и вам лучше бы собраться с мужеством и заняться этим. Одиноко здесь, Бромптон. Одиноко.

Фредерик Бромптон избегал сердитого взгляда Гидеона Аша.

— Проводить вас обратно в Иерусалим?

— Пожалуйста.

— Да, Аш, первая резня всегда самая худшая.

— Если вы говорите о том, что это дело всегда будет приемлемо для еврейского народа, то вы ошибаетесь. Мы не боимся взглянуть на себя. Мы не прячем свою грязь.

— Пусть так, но боюсь, что арабы приговорили свои будущие поколения к мести.

К тому времени, когда хаджи Ибрагим вернулся из киббуца Шемеш, все население деревни собралось на площади, подходили и из соседних деревень. Раздался вздох облегчения, когда они увидели своего мухтара.

— Хаджи Ибрагим! Совершено ужасное убийство!

— Евреи перебили всех в Дейр-Ясине!

— Тысячи зарезанных!

— Они отрубали младенцам руки и ноги!

— Бросали стариков в колодцы!

— Они разрезали животы беременным женщинам, а плод брали для упражнений в стрельбе!

— Теперь евреи нападут на Табу!

Ибрагим собрал в хане шейхов и старейшин. Собрание было беспорядочным. Все жаловались, но никто ничего не предлагал. Страх был слышим, обоняем и видим. Ибрагим пришел к своему выводу. Он решился на последнее, что было в его силах, чтобы удержать деревню. Для этого надо было открыто выйти из повиновения Фавзи Кабиру, избавить Табу от джихадского ополчения и добыть у Гидеона обещание не нападать. Он велел всем разойтись по своим домам и участкам. Они нехотя подчинились.

Пока хаджи Ибрагим отчаянно искал способа изменить ход событий, арабы совершили отмщение за Дейр-Ясин. Конвой медицинского персонала выехал из Западного Иерусалима, чтобы помочь госпиталю Хадасса на горе Скопус. Он должен был проехать через арабский Восточный Иерусалим по дороге, находившейся под контролем англичан. Когда до расположения англичан оставалась сотня ярдов, арабы среди белого дня захватили в засаде безоружный конвой Красного Полумесяца и убили семьдесят семь врачей и медсестер. Англичане оставили нападение без ответа.

Но евреи не побежали ни из Иерусалима, ни еще откуда-нибудь.

На обезумевшее арабское население убийство Хадасского конвоя произвело эффект бумеранга. Совершив отмщение, они теперь боялись, что евреи отплатят им тем же, и их страх разрастался, как эпидемия.

Хотя хаджи Ибрагим велел своим людям оставаться по домам, они начали ускользать и убегать. Десяток семей одной ночью, десяток другой. Он утратил контроль над положением.

На третий день утром он стал в мечети изучать оставшихся в лицо, зная, что больше не сможет удержать их вместе. Когда закончилась молитва, он поднялся на кафедру и велел всем собраться на площади со своим имуществом и приготовиться к эвакуации Табы и Аялонской Долины.

Глава двенадцатая

Что может оставить в жизни двенадцатилетнего мальчика более глубокий шрам, чем память о феллахах родной деревни, складывающих свои орудия возле могилы пророка? Они оставляли их там, потому что могила находится на священной земле, и только самые подлые из негодяев украли бы их из такого места.

— Мы вернемся вовремя, чтобы собрать урожай. Каир заверяет нас в этом.

— Да, может быть, через неделю.

Что сохранить? Что бросить? И какая разница, если оставляешь свое поле и свой дом?

Мой отец сидел за своим столом возле кафе, спокойно отвечая на вопросы, отдавая распоряжения и стараясь составить план.

Он полагал, что двигаться мы будем очень медленно, и рассчитывал добраться до Яффо за три дня. Нескольким мужчинам из нашего клана он поручил найти около Рамле подходящее поле или лесок, где можно будет остановиться лагерем в первую ночь. Я сидел с деревенскими записями рядом с отцом, подсчитывая людей. Оставшихся выходило больше шестисот. Тех, кто еще оставался.

Он приказал нагрузить едой на четыре дня тележки, запряженные осликами и быками, и собрать их на деревенской площади. Забрать надо все, что имеет ценность, потому что может быть придется что-то продать, когда доберемся до Яффо. Каждой семье можно взять одну — две козы или барана, чтобы зарезать для еды либо продать на базаре в Яффо. В остальном отец разрешил брать только самое необходимое.

Кабир-эфенди все еще не прислал обещанные средства, поэтому каждому жителю деревни придется продать все до последней рубашки, чтобы заказать судно до Газы.

Женщины бегали туда-сюда между своими домами и тележками, нагружая их и истерично рыдая. Когда тележки наполнились, женщины стали собирать вещи в простыни и одеяла, завязывая их узлами, чтобы нести на голове.

— Да, — сказал отец, — все ружья и боеприпасы нужно забрать.

— Сколько воды, хаджи Ибрагим?

— По два кувшина на семью и сколько нужно для двух животных.

— Евреи захватят деревню? Они взорвут наши дома, после того как разграбят их?

— Этого мы не узнаем, пока не вернемся, — отвечал Ибрагим.

— Станут они вскрывать могилы?

— Не думаю.

— Что делать с этим украшением?

— Сможешь его продать — возьми.

— Куры? Сундуки с приданым? Фотографии? Семена?

— Одеяла… возьмите побольше одеял. Ночью будет холодно.

— Коран?

— По одному на семью.

— Наверно, евреи заберут все, что растет у нас на полях.

— Если только раньше не доберется до него Милиция джихада.

— У меня шесть дочерей. Кто их защитит?

— Каждый клан выделит свою охрану.

По мере того, как площадь заполнялась людьми и росли паника и отчаяние, мужчины начали ругаться и драться друг с другом, а всю работу делали женщины. Пошли дикие рассказы о резне в Дейр-Ясине. Говорили, что стариков обезглавили, молодых мужчин кастрировали, а всех женщин изнасиловали. «Иргун идет!»

Кое у кого были родственники в Яффо, но большинство нуждалось в крове. У отца был близкий родственник, процветающий торговец, и мы сильно зависели от него. Ибрагиму хотелось пойти вперед, найти прибежище и нанять судно, но он боялся оставить нас одних.

Английские джипы проносились от форта Латрун, то предлагая помощь, то говоря, что ничем не могут помочь. Они освободят дорогу до самой Рамле, но не смогут сопровождать нас дальше. Мы с ужасом думали о том, что поблизости находится тысячная Милиция джихада.

— Не бойтесь. Не бойтесь. Будем держаться вместе, — говорил отец.

Мы с мамой обходили наш дом, кажется, уже в сотый раз, чтобы еще раз взглянуть на него и поплакать, и посмотреть, что бы еще положить на тележку. Я решил, что мой святой долг — смотреть за Надой. Нам уже давно не разрешали играть друг с другом и дотрагиваться друг до друга, но я попрежнему любил ее и она любила меня. Я буду защищать ее своим кинжалом.

Я видел, как отец вошел в лавку вместе с дядей Фаруком, они закрыли за собой дверь и что-то возбужденно обсуждали. Я проскользнул туда через заднюю дверь и стал слушать.

— Мы оставим две — три порожние тележки, — говорил Ибрагим. — А ты забери из шкафов самые нужные вещи. Остальное отдай любому, у кого есть место.

— Ты с ума сошел, Ибрагим, — спорил Фарук. — Мы смогли бы наполнить пятнадцать или двадцать тележек, будь они у нас. А как ты говоришь — это значит почти все оставить евреям. Если бы освободить все шкафы и забрать в Яффо товары да еще сорок — пятьдесят баранов, то это дало бы нам те деньги, которые нам так отчаянно нужны.

— Может быть, Магомет пошлет ангела, чтобы доставить все это в Яффо?

— Разве не мне поручалось двадцать лет организовывать транспорт для доставки нашего урожая? — возразил Фарук. — Я знаю, где есть грузовики. Знаю, где есть автобусы. В Бейт-Джараше есть автобус. Я могу его забрать. Дай мне человек пятнадцать. Вечером сделаю набег на Бейт-Джараш. Мы выкинем сидения и загоним на освободившееся место наш скот. Завтра в полдень встретим вас на дороге.

— Не пройдет и пяти минут, как Джихад отберет автобус.

— Но не с пятнадцатью вооруженными мужиками на крыше.

План, казалось, вполне имел смысл, но отец с подозрением относился к моему дяде. В Яффо у отца была в банке почти тысяча фунтов. Частично это были его собственные деньги, остальные положены по поручению деревенских. Счет был на Фарука.

— Дай-ка мне банковскую книжку, — сказал Ибрагим.

— Конечно, — немножко с обидой ответил дядя.

Он открыл ящик кассы, порылся там и вручил отцу чековую книжку банка Барклая. Отец пролистал ее до последней страницы, прищурился и казался довольным тем, что на счету было верное число.

— Хотел бы я сам возглавить набег, — сказал отец. — Но если мы не отправимся отсюда до полудня, боюсь, начнется всеобщая паника. Без меня они не доберутся дальше главной дороги. Возьми по четыре человека из каждого клана, молодых мужчин без семейных уз. Пусть Амджаб из нашего клана возглавит набег. Нельзя, чтобы дело испортили.

— Ты умница, Ибрагим. В Яффо может случиться нужда. Мы сможем все распродать ради будущего.

Он ушел собирать свой отряд для набега. Отец, казалось, неожиданно пал духом. Он прислонился к стене, глубоко вздохнул и совсем тихо заплакал. Потом увидел меня и вышел.

— Это сумасшествие, — прошептал он. — Нам нельзя оставлять Табу, Ишмаель.

— Но почему, отец?

— Испуганную собаку не остановит и голос хозяина. Эти здесь — мои дети. Они не виновны. Их будут обманывать. Они не смогут принимать решения. Они будут умирать от голода и жажды. Их ограбят. Женщин будут насиловать. Я — это все, что у них осталось. Я обязан их защитить.

— Евреи, должно быть, дикари, — сказал я.

— Да не евреев я боюсь, — ответил он как-то странно.

— Даже после Дейр-Ясина?

— Даже после Дейр-Ясина. Уважающие себя люди не оставляют своих домов и полей без битвы. Аллах послал меня заботиться о них.

— Ты доверяешь дяде Фаруку?

— Пока у меня банковская книжка. — Вдруг запнувшись, он выпрямился и испустил глубокий вздох. — Оседлай-ка эль-Бурака, — велел он мне, — и приведи его на площадь.

Суета подняла облако пыли, смешавшейся со смятением и непрерывными причитаниями и проклятиями. Один из шейхов стоял на невысокой каменной стенке около колодца и кричал:

— Неужели нет никого, чтобы остаться и драться!

— Нам нельзя оставаться, — кричал другой. — Если останемся, нас арабские военные повесят как предателей.

Никогда не забуду, как мой отец ходил среди них, как святой, спокойно проверяя все тележки и отвечая на вопросы. Он давал указания мужчинам, как править тележкой, а маленьким детям велел забираться наверх на кучу барахла. Женщины пойдут пешком, неся пожитки на голове, а младенцев — в шалях на бедре. Отец ставил охрану, когда я привел ему лошадь. Он уселся в седло.

— Не оглядывайтесь, — сказал он и велел двигаться.

На шоссе несколько джипов с английскими солдатами включили сирены и остановили движение. Никого и ничего не было видно на дороге, когда мы шли мимо киббуца Шемеш.

Скоро тележки начали ломаться, заставляя нас останавливаться. Те, что нельзя было быстро починить, мы сталкивали в кюветы, поклажу распределяли на остальные, а они едва ее выдерживали. Время от времени автобусы и грузовики сгоняли нас с шоссе на обочину. Вдалеке была слышна стрельба, и потом нас поглотила буря.

Когда деревенские скрылись из вида, Фарук покинул Табу, пересек шоссе, подошел к воротам киббуца Шемеш и спросил Гидеона Аша.

— Все сбежали, кроме меня и еще четырнадцати человек, согласившихся остаться, и полдюжины верных семей спрятались. Таба — наша земля. У меня нет сил остановить ни вас, ни джихад, если они захватят деревню. Сдаюсь на вашу милость.

Гидеон сразу же разгадал манипуляции Фарука. Хагана использует высокое положение Табы для наблюдательного поста и станет защищать позицию. Поскольку жители остались, евреи скорее всего их не тронут. Если евреи победят, Фаруку достанется вся Таба.

Если же Аялонскую Долину захватят регулярные арабские армии, Фарук будет там не только для того, чтобы их приветствовать, но и чтобы потребовать для себя киббуц Шемеш. Вот что значит арабское братство, подумал Гидеон.

— Я направляю в Табу взвод Пальмаха, — сказал Гидеон. — Скажи своим людям, что их не тронут. Немедленно докладывай мне обо всех передвижениях Джихада.

Фарук подобострастно кланялся и заверял Гидеона в лояльности.

— А твой брат догадывается о том, как красиво ты его уделал? — сказал Гидеон.

— Как вы можете такое говорить, когда у меня одного нашлось мужество остаться?

— Да… конечно… Теперь ты можешь отправиться в мечеть и молиться за ту сторону, которая даст тебе больше.

— Пока что, — ответил Фарук, — я буду действовать как мухтар и распоряжаться деревенскими делами.

Глава тринадцатая

Поломанные, дребезжащие тележки, орущие ослы и быки, женщины с подвешенными в платках за спиной младенцами, плетущиеся пешком, неся на голове огромные узлы, и плач отставших, как разматывающаяся из клубка ниточка, медленно продвигались к Рамле. Это было больше похоже на неуклюжую, угрюмую массу, смешанные ряды войска, нелепо ведомого человеком — моим отцом, — одетым в свою лучшую одежду, верхом на чудесном жеребце.

Мы достигли окраины города как раз перед наступлением темноты, и нас грубо отправили на большое поле, огороженное кактусами и охраняемое злобной Милицией джихада. Это ведь были наши собственные люди, обыкновенные деревенские и горожане, в обычной жизни мягкие и радушные. Но оказавшись при власти и оружии, они превратились в нечто безобразное.

На лошадь моего отца посматривали с завистью, и я понял, что отец немедленно раскусил наших стражей. На поле уже находились люди из других деревень, тысячи людей. Это было море людской нищеты. Не было ни воды, ни санитарии.

Хаджи Ибрагим отметил вешками границы своей территории, поставил охрану и созвал шейхов.

— Передайте приказ, — сказал он. — Есть только по чуть-чуть. Если заметят, что у нас с собой запас продуктов, на нас совершат набег.

В Рамле отца хорошо знали. Многие торговцы задолжали ему, и теперь было самое время спросить долги. Он поручил свою лошадь Омару и взял меня, Джамиля и Камаля в город, чтобы заняться этим.

Лавки были закрыты, железные решетки опущены и заперты на висячие замки. На многих были надписи: «Только на английские фунты». Базар, где семья десятилетиями держала лавку, торговал чуть ли не отбросами. Всякий, у кого было хоть что-нибудь, старался держать это при себе. Ибрагим разведал задние улицы, где торговля шла шепотом и по возмутительным ценам. Попробовал пройтись по домам. Все, кто имел дела с Табой, должны были слышать о нашей эвакуации, но теперь предусмотрительно попрятались. Вдруг оказалось, что в Рамле у отца больше нет друзей.

Мы вернулись на поле с пустыми руками, и немота овладела мной. Кругом голодные дети, но решено было не показывать, что у нас много продуктов. Везде были испытующие глаза.

Мы жались вокруг маленького неряшливого костра возле шоссе. Джихадские машины проезжали туда и обратно. Солдаты стреляли в воздух. Отец заметил, что они это делают, потому что звук их ружей помогает им увериться в собственной храбрости. Большой аэропорт Палестины был неподалеку, и скоро за него будет свирепая битва; джихад накачивал в себя храбрость.

Костер догорал. На поле воцарилось мрачное молчание. Хаджи Ибрагим сидел с каменным лицом, стараясь осознать, что ему выпало. Я как всегда сидел как можно ближе к нему. Семья жалась на земле друг к другу, засыпая прерывистым сном. Отец начал бормотать вслух.

— Надо было мне послушаться шейха Аззиза, — бормотал он. — Бедуины остерегаются любых армий, и еврейских, и арабских. Он-то выживет. А что произошло бы, если б он обнаружил шестьсот человек на пороге Ваххаби? Как их может прокормить пустыня? К чему мы пришли, Ишмаель…

— Мы еще можем вернуться, — сказал я.

— Нельзя заставить водопад течь вверх по склону, сын мой, — сказал он. — Мы арабы и должны платить за глупую гордость. Лучше всего было бы позволить нескольким хагановцам остаться в Табе. Думаю, Гидеон не лгал, когда говорил, что евреи скорее нам братья… чем эта Милиция джихада. И все же надо молиться, чтобы арабские армии сокрушили евреев.

Он кивнул, задремал, проснулся и забормотал снова.

— А у этого Фарука теперь и скот, и лавки. Нужно беречь каждую лиру, попавшую нам в руки… надо найти себе другую землю… может быть, я останусь в Яффо и открою лавку… я устал руководить людьми… по крайней мере, мы знаем, что евреи никогда не смогут взять Яффо.

— Отец, ты очень устал. Спи. Я посторожу семью.

— Да, Ишмаель… я теперь посплю… буду спать.

х х х

Бестолковость первого дня усилилась морозным утром. На поле царил голод, а отец распорядился не есть. Несмотря на охрану, тележки многих семей ограбили.

Хаджи Ибрагим пошел на собрание мухтаров полдюжины деревень, пытавшихся разобраться в утренних слухах. Все деревни, казалось, бредут в разных направлениях, добираясь до близкого к ним племени на арабской территории. Никто не знал, какой маршрут безопасен, а какой закрыт из-за боев. У нас был только один выбор — Яффо. Там лежали в банке наши деньги, и туда должен был прибыть дядя Фарук с автобусом, нагруженным нашими припасами и скотом.

Один за другим кланы покидали поле, устремляясь в разных направлениях в обстановке всеобщей неопределенности. Не было никаких арабских властей, которые дали бы совет относительно дорог и распределили бы продовольствие. Нигде не было видно и англичан.

— Надо нам пробиться сегодня изо всех сил, во что бы то ни стало. Мы должны добраться до Яффо.

Снова оказавшись на дороге, мы стали частью орды, тянущейся к иллюзии безопасности. К концу второй ночи мы достигли окраины города, и хотя все неимоверно устали, вид маяка и минаретов взбодрил наш дух. Там были англичане, и нас собрали в большом парке возле русской церкви на окраине города. Очерчивая границу территории своих людей, отец посчитал, что кое-что из скота можно заколоть для еды. Правда, я заметил, что он был отчаянно озабочен тем, что дядя Фарук не соединился с нами. Но от вопроса он отмахнулся.

— Ты же видел сумятицу на дороге. Возможно, это займет побольше времени, чем мы думали. К утру он наверняка будет в Яффо.

С этими словами Ибрагим отправился, а за ним следом и я, к дому нашего родственника, господина Бассама эль-Бассама, владевшего торговой компанией. Фарук больше двадцати лет покупал у него припасы для деревни. В худые годы отец несколько раз одалживал ему деньги и передавал наш урожай для экспорта. В нашем мире все построено на делании и выплате долгов, но Бассам эль-Бассам уже пропустил все сроки и знал об этом.

Отца он приветствовал с обычной теплотой, но можно было заметить, что визит не слишком его осчастливил. Позади его маленького прилавка находилась контора и склад, пропитанные запахами пряностей и кофе, охраняемые личной свитой Бассам эль-Бассама из шести человек.

Когда кофе поспел, они попытались просеять слухи и разобраться во внезапном массовом бегстве арабского населения.

— Не знаю, когда и где это началось, — сказал господин Бассам. — Мэр Хайфы — дурак из дураков. Ему посоветовали убрать из города сто тысяч наших людей.

— Но иначе надо было примириться с победой евреев, — сказал отец.

Господин Бассам взмахнул руками.

— У меня родственники остались. И им теперь получше, чем тебе. Я скажу тебе, хаджи Ибрагим, когда это началось. Через две минуты после голосования за раздел наши богатые граждане удрали из Палестины, чтобы сохранить свои удобства.

— Что здесь за ситуация?

— В Яффо арабов семьдесят тысяч или больше. Мы хорошо вооружены. Но Яффо — это кусок мяса внутри питы. На севере — Тель-Авив, а под нами — еврейский город Бат Ям. — Он доверительно наклонился поближе к отцу. — Я говорил с одним командиром Хаганы, хорошим приятелем. Евреи утверждают, что в их планы не входит напасть на Яффо. И это подтвердил мой хороший английский друг, полковник Уинтроп. Яффо вне границ еврейского государства, и англичане полны решимости проследить напоследок, чтобы она осталась в арабских руках.

— Завтра я первым делом должен пойти в банк Барклая, — сказал отец. — Пойдешь со мной?

— Конечно.

— И завтра, когда приедет Фарук, у нас будет на продажу много запасов, а также скота. Есть и фамильные ценности. Мы хотим обратить все в наличность и как можно скорее нанять судно до Газы.

— Предоставь все мне и будь уверен, брат мой, что я не возьму за комиссию ни одной лиры. Я куплю ваши запасы по хорошей цене и найду честного покупателя для скота. Личные вещи лучше выставить на открытом рынке.

— Надеюсь, наша остановка в Яффо не будет долгой, — сказал отец. — Как добыть судно до Газы за гуманную плату?

Господин Бассам поразмышлял вслух, перебирая в уме возможности.

— Капитаны нескольких маленьких греческих судов работают вдоль берега. Кое-кого, с Кипра, я знаю лично. Но предосторожность не будет лишней. Ты же знаешь этих греков. Они берут задаток и больше не показываются. А другие судовладельцы оставляют пассажиров голодать. Позволь мне заключить эту сделку, хаджи Ибрагим.

Позволить Бассаму эль-Бассаму заключить нашу сделку не входило в планы отца, но и обойтись без него было невозможно.

— Сколько это будет стоить?

Господин Бассам вспотел, начал говорить сам с собой и спорить правой рукой про-тив левой.

— Ну, для этой толпы, что с тобой, больше трехсот пятидесяти фунтов.

— Но это же грабеж. До Газы плыть не больше одного дня.

— Дело не в длине поездки, а в риске. Владельцы судов играют в опасную игру. Лучше заплатить чуть больше и иметь надежный чартер. Я всю свою жизнь в этом порту. Я найду надежное судно. К сожалению, может понадобиться задаток.

— Мы решим с этим после того, как приедет Фарук, а я побываю в банке. Последний вопрос. Можно здесь где-нибудь приютиться?

— Не исключено. Район по соседству с Тель-Авивом практически пуст. Там, правда, постреливают, но в целом место безопасное. Я обшарил две или три улицы, расположенные рядом друг с другом, они почти пустые. Советую тебе как можно быстрее все продать за наличные. Посмотри на мой склад. Его почти обчистили. В округе действуют четыре или пять милиций, они забирают все под угрозой оружия. Порядка нет. Наша собственная полиция либо беспомощна, либо берет бакшиш, — сказал он, потерев пальцы, что означало дать взятку.

— Но большая часть наших запасов — это продукты, — сказал Ибрагим.

— Продай их. Христианские церкви решили создать благотворительную кухню в церкви Святого Антония. Ты можешь быть уверен, что получишь раз в день еду для своих людей. А что касается тебя самого, — ты мой почетный гость.

Хаджи Ибрагим поблагодарил Бассама эль-Бассама, время от времени он пообедает у него, но желает оставаться поближе к деревенским. Он был бы, однако, благодарен, если Бассам поставит в свою конюшню его лошадь.

— Эль-Бурак отправится со мной в Газу, — сказал он.

Отцу и господину Бассаму удалось найти целый квартал пустых домов на самой северной окраине города, в районе, называемом Маншия. Это были очень бедные маленькие ветхие домики, втиснутые друг против друга на грязных, незамощенных улицах. Это были худшие из притонов, некогда пристанище дешевых проституток, контрабандистов, воров, нищих. Большинство домов воняло мочой и испражнениями и разрушено до невозможности ремонта. Это был неважный кров, но все же это лучше, чем оставаться под открытым небом, где все время на нас пялились завидущие глаза. Кажется, из всех мухтаров, оказавшихся сейчас в Яффе, лишь мой отец сделал нужные приготовления для своих людей. Большинство же все бросило и сбежало. У тысяч вокруг нас не было совершенно ничего, они были в отчаянии и час от часу становились все более опасны.

— В двух улицах отсюда, — сказал господин Бассам, — находится открытый рынок. Евреи все еще приезжают из Тель-Авива торговать. Бизнес процветает. Вы получите лучшую цену за драгоценности и личные вещи.

Было уже совсем поздно, когда мы вернулись в наше расположение в парке. Отец велел всем быть готовым отбыть с рассветом. Он спросил о Фаруке, но ему сказали, что на шоссе начались тяжелые бои и его скорее всего задержали.

На рассвете мы двинулись в кварталы Маншия. Мы выбрали компактное место, чтобы быть поближе друг к другу. Через несколько домов в северном направлении начинался еврейский город Тель-Авив, те его кварталы, что были населены главным образом восточными евреями из Йемена. На улицах между двумя городами жило когда-то смешанное соседство, некоторые евреи и арабы переженились между собой и жили в нищете. Теперь это стало брошенной ничейной землей.

У нас не было ни малейшего представления, сколько мы будем жить в Яффо. Скот кормить мы больше не могли, и отец велел согнать его вместе, выбрал двух наших самых толковых торговцев и отправил их продать его. Женщинам велели отнести вещи на базар и тоже продать. У всех женщин были фамильные вещи и драгоценности из приданого, но все это не представляло большой ценности. Деньги следовало отнести обратно отцу. К девяти часам все уже вернулись из своей торговой вылазки и положили наличность на одеяло перед Ибрагимом. Я пересчитал ее. Окончательно это составило жалкую сумму меньше чем в две сотни фунтов. Даже не близко к тому, что нужно уплатить за чартер. Много меньше было оставлено на питание в Газе или приобретение земли для временного поселения.

— По крайней мере у нас есть это, — сказал отец, похлопывая банковскую книжку под одеждой. — Теперь главное, чтобы Фарук поскорее добрался сюда. Деревенские запасы и стадо дадут нам надежную основу.

Пришло сообщение, что бои на шоссе прекратились и восстановлено нормальное движение к Яффо. Отец рвался вернуться к Бассаму эль-Бассаму, ведь дядя Фарук наверно уже добрался сюда и связался с ним. Мы прибыли в торговую компанию еще до десяти часов, когда должен быть открыт банк. Никаких вестей от Фарука.

— Это же драка. Это же драка, — говорил господин Бассам. — Фарук же умница. Он доберется.

— Нет деревни без навозной кучи; и вот я чувствую запах нашей, — сказал отец. — И мне это не нравится.

— Давай-ка отправимся в банк. А о Фаруке потом подумаем.

Нам повезло, что с нами был господин Бассам: в банке все как с ума сошли. Похоже, десять тысяч людей пытались одновременно забрать свои деньги. Господин Бассам знал управляющего, англичанина мистера Говарда, и мы пробились сквозь толпу и юркнули в его кабинет.

Господин Говард был в отличном европейском костюме и вдали от хаоса казался спокойным.

— Вы знаете брата хаджи Ибрагима, Фарука аль-Сукори из Табы, — сказал господин Бассам.

— Да, конечно. Имел удовольствие, — ответил банкир.

— Мы хотим забрать наши деньги, — сказал хаджи Ибрагим. — Семьсот пятнадцать фунтов. Кое-что из этого мое, кое-что принадлежит деревенским.

— Понимаете ли вы, что филиалы Барклая есть повсюду и было бы благоразумно, так сказать, не класть все яйца в одну корзину. Известно вам место вашего назначения?

— Газа.

— Если вы заберете только часть вашего вклада, достаточную, чтобы благополучно добраться на юг, я мог бы дать вам доверительное письмо, по которому вам уплатят в Газе.

— Я не понимаю таких вещей, господин Говард.

— Господин Говард всего лишь заботится о сохранности твоих денег, — сказал господин Бассам. — Уверяю тебя, что это нужно.

— Я ценю ваш интерес. Однако я чувствовал бы себя гораздо лучше, если бы мог потрогать пачку у себя в кармане.

— Как хотите. Есть у вас банковская книжка, хаджи Ибрагим?

Отец полез под одежду, вытащил книжку как волшебный ключ к жизни и протянул над столом. Лицо господина Говарда сейчас же нахмурилось, как только он взял книжку и перелистал ее. Мы с отцом сейчас же поняли, что он чувствует себя крайне неловко.

— Что-нибудь не так? — спросил Ибрагим.

— Счет закрыт.

— Но это же невозможно. Сумма на последней странице гласит, что у нас больше семисот фунтов в вашем банке.

Господин Говард прокашлялся и с жалостью взглянул на отца. Побледнев, Ибрагим понял, что на него свалилась беда.

— Отметка о последнем востребовании денег тщательно стерта. Но взгляните на печать на первой странице и под последним вкладом и обратите внимание, что уголок книжки отрезан.

— Я не умею читать, что гласят печати. Очевидно, они на английском языке.

Господин Говард передал книжку господину Бассаму.

— Печать гласит, что счет закрыт, хаджи Ибрагим.

Отец схватил книжку и дал ее мне. Я не мог взглянуть ему в глаза для подтверждения.

— Я ужасно огорчен, — сказал банкир. — Ужасно огорчен.

Отец кипел всю обратную дорогу до торговой компании и взорвался в офисе господина Бассама.

— Вечером возвращаюсь в Табу! Мышь ждут большие похороны!

— Я понимаю, что это ужасный удар, но там шли тяжелые бои на всей территории.

— Не волнуйся. Я везде смогу пройти. Я не успокоюсь, пока мои руки не сомкнутся у него на шее! Я ему вырву кадык!

— А что, если с тобой что-нибудь случится, отец? — воскликнул я. — Если ты уйдешь, мы все пропадем!

— Я должен его уничтожить!

— У тебя будет вся оставшаяся жизнь, чтобы как следует заняться этим, — заметил господин Бассам.

— Я не смогу спать, пока не отомщу!

— Отец, разве дядя Фарук не знает и не боится твоего возвращения? Разве из этого не следует, что он станет теперь прятаться?

— Твой сын отлично в ладу со здравым смыслом.

Мой отец был единственным в Табе, кто хотя бы иногда реагировал на логику. Наша единственная надежда была в том, что он станет реагировать на нее и на этот раз. Я знал, что как только он уедет, наше сотрудничество с господином Бассамом прекратится. Мы не можем обойтись без него. Прошел целый час, пока жар его кипящей крови не понизился до спокойного кипения.

— Что я смогу сказать нашим людям? — вздыхал он. — Что осталось сказать?

Глава четырнадцатая

Хагана заявила во всеуслышание, что не нападет на Яффо, если арабы прекратят снайперскую стрельбу в Тель-Авиве со своих высоких зданий и устройство засад на дорогах, ведущих в город и из него. Наступила пробная передышка, но Яффо оставался для евреев костью в горле, будучи полностью арабским анклавом в густо населенном еврейском регионе.

Господин Бассам поделился по секрету с моим отцом, что он надеется, что в Яффо арабы примут раздел, избегут боев и судьбы своих братьев в Хайфе. Он весьма рассчитывал на тот факт, что британский престиж в значительной мере поставлен на карту удержанием Яффо в качестве арабского города.

Прошло лишь несколько дней, как мы прибыли сюда, и мы испытывали смешанные чувства, когда части и джихада, и нерегуляров Каукджи вступили в город и расположились в основном в Маншие, ближайшем к Тель-Авиву районе, — там, где мы находились.

Радушие Милиций тут же кончилось. Они отбирали все, что хотели. Врывались в магазины и грабили, а тех, кто пытался защитить свою собственность, избивали. Кошек и собак они использовали для упражнений в стрельбе, склады в доках разграбили, и все заведения, где продавали или готовили еду, вынуждены были закрыться. Хуже всего, что они расшатали перемирие с евреями, круглые сутки обстреливая Тель-Авив.

Одну за другой мы проводили ночи, ежась от страха и вцепившись в пол наших хибарок, а пули пробивались сквозь хилую защиту осыпающейся штукатурки. В темное время отец старался успокаивать взрывы истерики.

Хагана ответила операцией, в результате которой окрестности Яффо были очищены от арабских деревень и город был окружен. На севере был Тель-Авив, на юге — Бат Ям, а бригада Хаганы теперь контролировала шоссе Восток-Запад. Она направили огонь из Тель-Авива на нас, и жители Табы понесли первые потери. Старушка и ребенок были задеты пулеметным огнем и тяжело ранены. А потом мы получили леденящее душу известие: подразделение еврейского Иргуна из шестисот человек заняло позицию напротив нас.

Отец велел мужчинам сейчас же искать более безопасное место в глубине города, даже если бы это означало, что мы не сможем остаться вместе. Каждый будет отвечать за свою семью. Не привыкшие принимать на себя такую личную ответственность, наши мужчины были просто напуганы. Пока мы жались друг к другу, у нас было чувство безопасности. Разделить деревню значило утратить тепло племени. Невозможно припомнить, когда хаджи Ибрагим не принимал бы всех решений сам. Но приходилось подчиняться, невозможно было выносить стрельбу всю ночь. Никто не спал. Женщины причитали, дети кричали, действуя нам на нервы. Бои день ото дня усиливались.

Мужчины отбыли с окончательным наказом немедленно увести свои семьи, и этой ночью они должны были встретиться с хаджи Ибрагимом у главной Часовой башни и сообщить их новое местоположение. Несколько человек оставили охранять женщин, а другие рассеялись. В нашей семье Джамилю и Омару было поручено искать прибежище, а Камалю — остаться и охранять.

Вскоре после этого приехал господин Бассам с проблеском хороших новостей. Из Яффо уехало уже так много народу, что возник даже небольшой избыток судов, и капитаны околачивались в порту и у Часовой башни, торгуясь из-за пассажиров. Господин Бассам полагал, что у него есть для нас на примете подходящее судно.

Нам с Надой велели найти емкости, ждать, когда откроют пожарный гидрант в нескольких домах от нас, и набрать для семьи воды. Отец с господином Бассамом уехали, чтобы повстречаться с капитаном судна.

Мы нашли около блошиного рынка несколько пустых галлоновых жестянок из-под оливкового масла. Она так красиво умела носить их на голове. А я смастерил из длинной палки коромысло, чтобы нести две штуки на плечах. Когда мы добрались до пожарного гидранта, стояла уже длинная очередь. От того места, где мы ждали, можно было видеть нашу хибарку в просвете между домами.

Внезапно два грузовика с солдатами Каукджи пронеслись мимо нашего гидранта, чуть не задев нас, и с визгом затормозили на нашей улице. Они спрыгнули с грузовиков и побежали, отдавая приказания, которые я не мог расслышать из-за расстояния. Последовала стрельба и крики женщин.

Через минуту мимо нас пробежали мужчины, которых оставили охранять женщин. Я заметил Камаля, он был без винтовки, я побежал за ним и в конце концов бросился на него и повалил на землю. Он был охвачен ужасом.

— Они перекрыли нашу улицу! Они ищут отца!

Я тотчас же понял, что это Каукджи, который хочет отомстить за подожженное десять лет назад поле, ведь я вырос, слушая возле кафе каждый вечер моей жизни рассказ об этом бое. Но в данный момент отец был в безопасности вместе с господином Бассамом. Камаль был напуган до умопомрачения. Я не мог ему доверить, чтобы он побежал к отцу. И больше всего боялся за маму, Рамизу, Фатиму и ее ребенка.

Я велел Наде спрятаться в ближайшем доме. Она прижалась ко мне и просила не возвращаться домой. Мне пришлось оттолкнуть ее. В первый раз я ударил ее, но ситуация заставляла действовать быстро.

Я был маленький и быстрый и проскользнул обратно, перебегая от укрытия к укрытию. Я добрался до соседней улицы и остановился, чтобы оценить ситуацию. Если бы только я смог пересечь улицу и взобраться на крышу, я смог бы увидеть, что происходит в квартале и ухитриться вернуться в нашу хибарку.

Я бросился через улицу и на мгновение замер, видя, как пули поднимают фонтанчики пыли вокруг моих ног. Я нырнул в дом через выбитое окно и взобрался на крышу прежде, чем кто-нибудь смог последовать за мной, затем прополз на животе через четыре дома и бросил взгляд на нашу улицу.

Женщин согнали вместе с детьми, и они стояли в окружении дюжины солдат, подталкивавших их штыками. По их форме и произношению я понял, что это иракцы из нерегуляров Каукджи. Другие солдаты стояли по концам улицы и ходили из дома в дом, пинком ноги распахивая двери. Я в отчаянии смотрел на группу женщин и детей. Агари, Рамизы и Фатимы не было с ними!

Я стал осторожно спускаться с крыши, пока не стало видно место, где мы жили. Оно было оцеплено солдатами. Между нашим и соседним домом было узенькое пространство. Я замер на минуту, чтобы убедиться, что меня не видно, и скользнул к окну.

Внутри происходило ужасное! Там было восемь, десять или больше солдат и офицер с пистолетом. Агарь обнимала жавшихся к ней Рамизу и Фатиму. Офицер показывал на страшный ожоговый шрам у себя на лице.

— Подарок от хаджи Ибрагима. Я десять лет ждал! Где он?

— Я не знаю, — тихо ответила мама.

Офицер выстрелил им под ноги. Агарь стояла крепко, а двое других захныкали и теснее прижались к ней. Он стрелял снова и снова и приложил пистолет к ее голове. Ребенок Фатимы закричал!

— Я не знаю… не знаю, — снова и снова отвечала мама.

— На колени, старая сука!

Офицер презрительно махнул рукой, и солдаты несколько раз выстрелили вокруг них. Лицо офицера стало мокрым от пота, он начал пыхтеть и рычать, затем расстегнул ширинку и вынул свой член.

— Раздевайтесь, вы все!

— Делайте, что он сказал, — сказала Агарь двоим другим. — Не сопротивляйтесь им.

— У меня месячные, — прошептала Фатима.

— Ничего. Покорись им. Если нас найдут в синяках, то потом нам будет хуже.

Я закрыл глаза, когда мать подняла свое платье и слышно было, как солдаты зарычали от удовольствия. Женщин бросили на пол. Солдаты хохотали и стреляли, но от женщин не исходило ни звука. Я почувствовал себя последним трусом, меня трясло от страха. Что я мог сделать? Аллах должен понять! Я ничего не мог поделать! Ничего! Ничего! Ничего!

Я не должен был взглянуть снова, но не мог сдержаться. Трое были распростерты на полу, голые. Солдаты даже не побеспокоились снять штаны, а только спустили их и бросились на женщин, рыча по-звериному, тиская их тела, кряхтя, раскачиваясь взад и вперед, тогда как остальные стояли вокруг и держали свои члены в руках. У Фатимы кровь текла между ног.

Я согнулся вдвое, закрыл глаза и зажал уши руками. Трус! Трус! Трус! О, Аллах! Что я мог сделать? Думай, Ишмаель, думай! Если отец вернется, они убьют его, заставив сначала смотреть на ужасное зрелище! Я должен найти его и предупредить! Нет! Нельзя оставлять маму! Идти! Остаться!

Неужели они никогда не прекратят? Ибрагим, не возвращайся! Сколько это будет продолжаться? Сколько? Наконец они выскочили из дома. Я отнял руки от ушей и услышал, как офицер приказал стеречь место и держать женщин как приманку.

Я знал, что у меня навсегда останется шрам от этого зрелища и бесчестья. Но все же я как-то отогнал это от себя, спасая наши жизни. Я заставил себя на мгновение забыть то, чему был свидетелем, и подкрался к окну. Рамиза и Фатима скорчились на полу. Мама была в оцепенении, но все же успокаивала их. Она вытерла Фатиме кровь, взяла их на руки и качала туда-сюда.

— Мама! — прошептал я.

Ее глаза расширились от ужаса, когда она меня увидела.

— Не бойся. Я никогда не скажу отцу. Никто не узнает.

— О, Ишмаель! — рыдала она. — Увидеть свою мать в таком позоре! Достань мне нож! Я должна убить себя!

— Мама, нет!

— Ишмаель, беги! Беги! Забудь, что ты видел. Беги!

— Не плачь, мама. Все позади. Пожалуйста, мама. Мы будем жить!

Бесполезно. Но теперь мне было все равно. Я прыгнул в комнату и шлепнул ее по лицу. Она перестала плакать и уставилась на меня.

— Будешь ты теперь слушать?

Она не ответила, и я снова шлепнул ее. Она медленно кивнула, что слышит меня.

— Не уходите до наступления темноты. Приведите себя в порядок. Когда стемнеет, снова начнется стрельба от Тель-Авива. Охрана курит гашиш. Она не будет бдительна. Когда начнется стрельба, выходите по одной и бегите к рынку. Когда вы там соберетесь, идите к Часовой башне в центре города.

Она ухватилась за меня и взглянула снизу вверх. Ее глаза были красны и лицо заплакано.

— О, Ишмаель!

— Мама, ты поняла меня?

— Да, но Ибрагим…

— Он никогда не узнает. Никогда. Никто никогда не узнает.

Она дотронулась до моего лица дрожащими руками. Я крепко сжал их и взглядом просил ее слушаться меня. Наконец она сказала, что будет слушаться. Я поцеловал ее и вытер ей щеки.

— Придайте себе хороший вид, как будто ничего не было. Я пойду предупредить отца, чтобы не возвращался. Все, что он будет знать, — это что солдаты вас допрашивали, и больше ничего.

Я побежал. Позади себя я слышал выстрелы и не знал, по мне стреляют или нет.

Я нашел Наду и Камаля и сказал им только, что солдаты держат женщин в заложницах, чтобы заманить отца. Я велел им оставаться на месте и поджидать Джамиля и Омара на случай, если они вернутся. Встретимся все позже у Часовой башни. И поспешил спасать отца.

Глава пятнадцатая

Бассам эль-Бассам заверил хаджи Ибрагима, что честно торговал с греком-киприотом Хариссиадисом почти двадцать лет. Названная им плата за чартер до Бейрута — четыреста фунтов — вполне честная. Хаджи Ибрагим возражал против пункта назначения.

— Я только что вернулся из поездки в Газу, — сказал грек. — И не отправлюсь туда снова и за пять сотен. Египетский флот — на воде. Они расстреливают всех. Три дня назад они чуть не потопили судно с беженцами. Я сделал пять рейсов в Газу и обратно, и с меня довольно. Это слишком опасно. О доставке ваших в Бейрут я бы даже и не думал, но это мне по пути на Кипр.

— Но в Бейруте у нас и родственников нет, — сказал Ибрагим.

— У вас будет более безопасный берег, и я вам предлагаю хорошую плату за шестьсот человек. Да или нет?

— Хариссиадис дает тебе шанс, — заверил Бассам.

Карман у него был не столь пухлый, как он надеялся. У него было только сто восемьдесят фунтов. Семьсот пропали с посещением банка Барклая и столько же — оттого, что не явился Фарук. Ибрагим развел руками.

— Сумасшествие. Не знаю, зачем я уехал из Табы. Бейрут. Что такое Бейрут? Сколько у меня времени, чтобы добыть деньги?

Видно было, что грек разочарован. Дело ему представили так, как будто нужная сумма у хаджи Ибрагима уже на руках.

— Здесь перемирие нарушено. Бои ширятся. Кто знает, не будет ли резни в Яффо? Ты знаешь? Бассам знает? Никто не знает. Попробуем. Двадцать четыре часа.

— Завтра, — сказал хаджи Ибрагим. — Плачу половину, когда мои люди будут на борту, и другую половину, когда они прибудут в Бейрут.

Грек отрицательно покачал головой.

Ибрагим вынул из кармана пачку денег и положил ее на стол.

— Это все, что у нас есть, — сказал он.

— Сколько здесь?

— Чуть меньше двух сотен.

Хариссиадис сочувственно пожал плечами.

— Можно, я скажу тебе правду? Это будет стоить мне почти триста пятьдесят. Чтобы раздобыть команду для такого путешествия, мне надо платить двойную и тройную плату. — Он выхватил карандаш, быстро нацарапал, кусая губы, и вздохнул. — Триста двадцать пять я теряю на этом, поверь мне.

Хаджи Ибрагим полез под одежду, вынул два свертка и положил их на стол, затем один из них развернул — это была пятикилограммовая плитка гашиша. Хариссиадис отщипнул уголок пальцами, понюхал и приложил к губам.

— Двадцать, — сказал он.

— Ты грабитель, — заметил господин Бассам.

— Они в Ливане эту штуку обнаруживают. В Афинах я смогу продать это, может быть, за тридцать.

— Двадцать, — согласился Ибрагим.

— Что еще у тебя есть? — спросил грек.

Ибрагим указал на другой сверток. Его развернули, и в нем была самая великолепная вещь Ибрагима — украшенный драгоценностями кинжал, сделанный около трех столетий назад.

— Я не знаю, настоящее это или утиль.

— Это сокровище, — сказал Бассам. — Это стоит сотню или две.

Хариссиадис осмотрел кинжал.

— Двадцать, и я рискну.

— За столько не могу отдать, — сказал хаджи Ибрагим. — Пожалуй, я оставлю его себе. Я берегу его для особого случая.

— Все еще не хватает более сотни фунтов, — заметил грек.

Ибрагим встал, открыл дверь на склад и кивком показал на своего жеребца. Глаза грека расширились при виде животного.

— Я куплю животное, — быстро сказал господин Бассам. — Дам тебе сто пятьдесят.

— Сто пятьдесят за эль-Бурака? — недоверчиво сказал Ибрагим.

— Еще двадцать пять. Времена теперь ужасные. Дела идут очень плохо, — простонал Бассам.

— Заплати ему, — сказал Ибрагим.

Господин Бассам эль-Бассам отсчитал от пачки величиной с грейпфрут и отдал остальное Ибрагиму.

Они пожали другу другу руки в знак совершения сделки.

— Еще одно, — сказал Хариссиадис. — Никаких ружей, автоматов, ножей. У меня честная команда. Я честный человек. И не прячьте оружие под юбками у женщин. Когда прибудем в Бейрут, каждого обыщут. Все ценное тамошние власти у беженцев отбирают. Могу тебе сказать, что и в Газе египтяне всех обчищают.

— Мы без оружия голые, — сказал Ибрагим.

— Если вы возьмете оружие и его найдут — а его найдут, то у меня больше не будет возможности ходить в Бейрут. А я не могу жить без Бейрута, — сказал грек. — И последнее. Я могу запасти воду, но пищу для себя вы должны принести.

— Мы все продали, — сказал Ибрагим. — Мы питаемся от христианской церкви. — Он повернулся к Бассам эль-Бассаму. — Я полагаю, что за ту цену, за которую ты взял мою лошадь, ты мог бы, поскольку мы родственники, дать нам несколько сот кило зерна и плодов, а также молока для маленьких детей.

Глаза хаджи Ибрагима дали понять Бассаму, что тот может оказаться первым, кто попробует унизанного драгоценностями кинжала.

— Ну конечно, — сказал Бассам. — Я с удовольствием снабжу вас провиантом.

В торговую компанию я пришел через несколько минут после того, как состоялась сделка, и выпалил, что солдаты Каукджи ищут его, но не сказал ничего об изнасиловании, которому был свидетелем. Если все удастся, семья соберется позже у Часовой башни.

Бассам хлопнул себя по лбу и произнес проклятие.

— Тебе нельзя подниматься на судно.

— Но…

— За портом будут следить. Они тебя найдут.

— Тогда мы пойдем пешком.

— Все дороги перекрыты, Ибрагим.

— Мы в ловушке, — прошептал отец.

— Пусть деревенские воспользуются чартером. Иракцы будут искать среди них часами, прежде чем пропустят на судно. Это их отвлечет. А тебе надо скрыться.

— Нельзя отделять меня от моих людей!

— Скажи мне, у тебя есть другой выбор?

— Отец, — сказал я, — надо поступить, как говорит господин Бассам.

Ибрагим понес поражение и знал это. У него даже не было времени на роскошь оплакивания своей судьбы. Бассам забрал его в подвал рыбного базара около доков, где он будет несколько часов в безопасности, и отправился искать постоянное убежище. Я должен буду встретиться с ним позже, чтобы получить инструкции.

Милостью Аллаха вся семья пришла к Часовой башне. Многие из деревенских толкались в толпе. Я дал им указания о времени, месте и названии судна, и это передавалась шепотом от одного к другому. После чего они стали расходиться, ловко избегая ищущих глаз солдат Каукджи.

Еще раньше я побывал в Большой мечети на той стороне улицы. Множество народу из разных деревень собралось там в поисках убежища. Когда наши стали расходиться, я велел своей семье идти в мечеть, смешаться с толпой и ждать меня. Площадь все еще была многолюдна, но с наступлением темноты многие солдаты направились в район Маншия, и началась перестрелка между двумя городами.

Было поздно. Меня охватил страх. Как раз когда я уже было собрался покинуть свой пост, я заметил господина Бассама. Он прошел мимо меня, и чуть переждав, я последовал за ним. Он нырнул в узкую аллею, и я пошел за ним. Он был в тени. Я не мог его видеть.

— Ишмаель.

— Да.

— Твоя семья в порядке?

— Да, они прячутся в мечети.

— Хорошо. Твоего отца я забрал в церковь Святого Петра, за маяком. Ты знаешь, где это?

— Конечно.

— Отыщи свою семью. Идите к боковому входу. Брат Анри — араб-христианин и хороший друг. Они согласились дать вам убежище.

— А у вас все в порядке?

— Не уверен. Кажется, за моим домом и магазином следят. Я могу попытаться проскользнуть на судно. Я не уверен.

С этим он ушел.

На всю нашу семью было две крошечных монашьих кельи, но из окна был виден порт, море и берег до Тель-Авива. Под вечер мы увидели, как судно господина Хариссиадиса «Клеопатра» с пыхтением входило в гавань.

Я выскользнул из церкви и двинулся вниз по холму к маяку, около которого оно причалило. Все из Табы сидели поблизости и жались поближе к пристани. Должно быть, там была целая сотня людей Каукджи, которые ходили между ними, трясли их, осыпали оскорблениями — они искали хаджи Ибрагима. Портовые «власти» намеренно откладывали отплытие, не будучи в состоянии найти моего отца. Господин Хариссиадис орал, что ему пора отправляться.

Затем пришло сообщение, что на фронте Тель-Авив — Яффо разразился страшный бой. Иракцев отозвали, и деревенские хлынули на корабль, заполнив каждый дюйм на палубе. Не было никакого способа рискнуть, чтобы в последний момент попытаться посадить нашу семью на судно, так что мы оказались на мели в Яффо. Наконец «Клеопатра» отошла от причала. Я побежал вверх по холму к церкви, а судно подо мной двигалось. Оно достигло конца набережной и направилось в открытое море.

Я пошел обратно к церкви Святого Петра. Из нашего окна было видно, как трассирующие пули прочерчивают траектории туда и обратно. Ярость сражения говорила о том, что это не была просто еще одна ночь снайперской стрельбы. Началось полномасштабное сражение.

«Клеопатра» была видна до тех пор, пока вместе с солнцем не опустилась за горизонт. А потом… они пропали из виду.

Глава шестнадцатая

Действуя самостоятельно и в одиночку, Иргун начал полномасштабную атаку на район Маншия в Яффо. У него не было ни разрешения от Хаганы, ни координации с ней, он лишь добивался эффектной победы, чтобы получить признание. Арабские ополчения хорошо закрепились и отбивали одну атаку за другой. Иргунцы сражались упорно и захватили несколько зданий на окраине района, но опять им помешал недостаток военного обучения и руководства. У них не было ни плана операции, ни средств соединить отвоеванные территории, и к исходу дня их вытеснили обратно в Тель-Авив.

Чтобы избежать позорного поражения, Иргун обратился к Хагане за помощью. По мере того, как по всей Палестине разгорались бои, две еврейские военные силы все больше втягивались в раздражающие мелкие споры. Оставалось недолго ждать пробы сил, которая покажет, кому принадлежит власть в ишуве.

После короткой встречи Хагана согласилась взять Иргун на поруки при условии, что он признает командование Хаганы над Яффским фронтом. Иргун согласился и при поддержке Хаганы снова атаковал Маншию, перерезав ее надвое.

Одновременно Хагана затянула кольцо вокруг Яффо. Цель состояла в том, чтобы сломить арабское сопротивление между Яффо и Лиддой; в таком случае она могла бы оборонять аэропорт, не опасаясь арабских подкреплений.

План евреев захватить Яффо был для англичан как кислота в желудке. Спасение арабского города стало для них навязчивой идеей. Хотя они толпами выводили свои войска из Палестины, был отдан экстренный приказ о немедленном возврате некоторых частей из Египта и с Кипра.

Оценив ситуацию, британское командование посчитало, что евреи взяли Яффо без спроса и с этим в самом деле ничего нельзя поделать. В таком случае их задачей стало открыть выход, чтобы позволить арабам бежать, если они того пожелают. Осталась одна дорожка от южного шоссе к безопасной арабской территории вокруг Газы. Путь блокировал еврейский город Бат Ям.

Англичане ударили по Бат Яму внушительной артподготовкой и обстрелом с воздуха, после чего направили танковые патрули, чтобы очистить дорогу. Это было подобно откупориванию бутылки с газировкой. Арабы хлынули из Яффо, бросившись на юг в беспорядочном бегстве. Хагана позволила арабам свободный проход на юг, ловко избежала схватки с англичанами и продолжала усиливать окружение Яффо с других сторон.

Наши монашьи кельи в церкви Святого Петра находились высоко, и всю ночь нам были видны стрельба и разрывы снарядов. На третий день боев брат Анри принес нам ужасную новость, что Бассам эль-Бассам исчез. Неизвестно, бежал ли Бассам или убит нерегулярами за то, что помогал нам.

Брат Анри сказал, что англичане все еще держат дорогу через Бат Ям открытой и предложил, чтобы мы попытались затеряться в потоке беженцев. Отец отверг предложение, сказав брату Анри маленькую ложь. Из Яффо было только два пути — единственная дорога на юг и через порт. Отец сослался на то, что Каукджи поставил своих людей на обоих направлениях, разыскивая его, и они тщательно проверяют каждого.

Втайне отцу нравилось оставаться в церкви Святого Петра. Он по секрету поделился со мной, что когда англичане окончательно уйдут, город захватят евреи. Опасаясь мести Каукджи, он в то же время совсем не опасался еврейской резни.

На самом деле отец лелеял надежду, что евреи возьмут-таки Яффо и это позволит ему вернуться в Табу и проведать дядю Фарука. Он жил этой надеждой. Если даже потом арабские армии победят евреев, что из того? Зато он сведет счеты с Фаруком.

Через два дня брат Анри пришел встревоженный. Солдаты Каукджи вынюхивали все вокруг церкви и спрашивали о нас. Монах дрожал и говорил, что церковь больше не может давать нам убежище. Нам нужно уходить.

Хаджи Ибрагим решил, что наша последняя надежда — Гидеон Аш. У него сохранились номера телефонов, которые дал ему Гидеон, но брат Анри сказал, что все телефонные линии с Яффо перерезаны. И мы с отцом состряпали отчаянный план.

Под вечер я выскользнул из церкви Святого Петра и направился в Маншию, пробираясь по узеньким улочкам к линии фронта. Я чувствовал себя уверенно, едва ли кто-нибудь обратит внимание на еще одного бегущего мальчишку. К тому же в молодежном ополчении принимали участие в боях юноши моего возраста или чуть старше.

Я стал городской крысой. Мне не составляло труда проделать путь в поисках самого лучшего наблюдательного пункта. У меня был инстинкт. Что-то внутри меня говорило, что блошиный рынок между двумя городами еще должен действовать, несмотря на ожесточенную перестрелку с обеих сторон. И я оказался прав.

Со своей крыши мне было ясно видно, что на рынке полно народу, а солдат нет. Уезжающие распродавали все, что не могли унести. Как по волшебству, я путешествовал по зоне свободной торговли. У меня был последний предмет из украшений Рамизы и записка, которую я написал по-английски.

Я пробирался вдоль ларьков, внимательно прислушиваясь и приглядываясь к торговцам, не найдется ли среди них кого-нибудь, кому я почувствовал бы доверие, чтобы доставить мою записку. Такого не было. Каждый постарался бы меня обмануть, ведь я был маленький. Они присвоят браслет Рамизы и оставят меня в дураках.

Я побродил и возле некоторых еврейских торговцев, но иврит у меня был плохой, а большинство их не говорили по-английски. А тем, кто говорил, я не доверял. Подойти к обычному еврею — владельцу магазина было бы сумасшествием. Что же делать?

В дальнем углу рынка был забор, а в нем проем, через который люди проходили туда-сюда. На той стороне еврейские солдаты проверяли документы у каждого, кто покидал рынок. Здесь! Это мой единственный шанс.

Страшно много времени ушло, чтобы набраться храбрости. «Давай, Ишмаель, — говорил я себе снова и снова, — пройди через забор». Я незаметно подобрался к нему, приказывая себе не бояться. «Не беги, — говорил я себе, — тебя убьют, если побежишь. Найди взрослого, идущего на еврейскую сторону, а лучше двоих или троих, и проскользни сзади».

«Вот! Мой шанс! Ну! Иди». Я вспрыгнул сзади на ослиную тележку разносчика, как будто был здесь свой, и оказался на еврейской стороне! Разносчик не заметил. Дюйм за дюймом, фут за футом — и мы проникли на другую сторону и поравнялись с их сторожевым постом.

И вдруг чья-то ладонь схватила меня за руку и сбросила с тележки. Еврейский солдат сердито смотрел на меня сверху. Я решил, что мне конец.

— Тебе нельзя переходить на эту сторону! — сказал он на иврите.

— Вы говорите по-английски? — спросил я.

Он оттолкнул меня и махнул рукой, чтобы возвращался на свою сторону. Я снова кинулся к нему.

— Английский! — крикнул я. — Английский! Английский! Английский!

По милости Аллаха, я привлек внимание другого солдата.

— Чего тебе надо, мальчик? — спросил он по-английски.

Я задержал дыхание, закрыл глаза, сунул руку в карман, вытащил записку и отдал ему. Он с любопытством развернул ее, медленно прочитал и почесал в затылке.

«Я — Ишмаель. Мой отец — хаджи Ибрагим аль-Сукори аль-Ваххаби. Он мухтар Табы. С вашим большим начальником, господином Гидеоном Ашем, они большие друзья. Нам сказали позвонить ему по этим телефонам, если у нас будет серьезная беда. Мы в ловушке. Не могли бы вы позвонить для нас господину Гидеону Ашу? Спасибо».

Теперь уже и офицер проявил любопытство. Он прочитал записку, и все трое стали рассматривать меня.

— Может, это хитрость, — сказал один.

— Какая хитрость? Если Аш не знает, кто эти люди, он не придет.

— Пожалуйста! — воскликнул я. — Пожалуйста! Это не хитрость! Каукджи пытается убить моего отца.

— Подожди здесь, мальчик, — сказал офицер.

Он вошел в маленький домик, который использовали под командный пункт, и через минуту вышел вместе с другим офицером. Тот, кажется, был начальник. Он прочитал записку и с удивлением стал меня рассматривать.

— Мы были соседи, — сказал я. — Киббуц Шемеш и Таба. Соседи.

— Ну ладно, — сказал старший офицер. — Я позвоню ему вечером. Приходи завтра.

— Нет, — сказал я. — Я не могу уйти, не повидав господина Гидеона Аша.

— Ну, здесь тебе оставаться нельзя. Через час рынок закроется и повсюду начнется стрельба.

— Пожалуйста! — закричал я.

Я взял браслет и предложил его ему. Офицер осмотрел его и вернул мне.

— Положи это к себе в карман, — сказал он. — Идем со мной.

Остальное было как во сне. Мы прошли через дорожный завал к сторожевому посту, офицер держал меня за руку. Через минуту мы уже ехали в помятой машине в сторону Тель-Авива.

— Я из Иргуна, — сказал офицер.

Ну, теперь уж мне точно каюк.

— Я тебя отведу на ближайший командный пункт Хаганы.

Через минуту мы въехали в другое бедное предместье и остановились у ряда домов, возле которых суетились солдаты. Я был напуган и чувствовал себя беззащитным, но страх как-то стал проходить. Никто мне не угрожал, никто не допрашивал и не трогал. На меня посматривали с мимолетным любопытством. А иргунский офицер, казалось, даже симпатизировал.

Внутри одного из домов побольше меня подвели к двери, которую охранял часовой. Иргунский офицер поговорил с охранником, и он пропустил нас в комнату. Офицер Хаганы за столом казался очень важным. Он стал говорить со мной по-арабски, и после того, как я рассказал ему нашу историю, отвел меня вниз в зал. Меня привели в комнату, в которой была лишь пара стульев, и велели сесть.

Офицер Хаганы долго расспрашивал меня о том, как зовут членов нашей семьи, о Табе и киббуце Шемеш. Он снова и снова спрашивал, почему наша семья не ушла через Бат Ям. Он был очень подозрителен, и я понимал, что это потому, что я такой маленький и арабский крестьянин и говорю на трех языках. Под конец он спросил меня, могу ли я дать секретное послание, которое поймет только Гидеон Аш. Я долго думал об этом, ведь это был последний ключ к нашему выживанию.

— Скажите господину Гидеону Ашу, что я ходил за ним в ту ночь, когда умер ребенок Рамизы.

— Не знаю, сколько это займет времени, — сказал офицер Хаганы. — Оставайся здесь. И не вздумай сбежать.

Вскоре пришел солдат со спальным мешком и едой. Я не понял, почему, но я мало ел с тех пор, как мы оставили Табу, и теперь я ел так быстро, что мне стало плохо. Много раз в комнату заглядывали солдаты и смотрели на меня. Все они были очень добрые, и скоро моя подозрительность прошла. Хотя началась стрельба, я чувствовал сильную усталость. Спать я не хотел, но держать глаза открытыми было трудно.

— Ишмаель.

Я открыл глаза. Господин Гидеон Аш стоял на коленях около меня. Никогда в жизни я не делал подобного — я обнял его и заплакал. Я пытался говорить сразу на всех трех языках, плача и глотая слова. Он помог мне взять себя в руки, и я рассказал ему свою историю.

Мы прошли в кабинет командира, и они двое долго говорили, а потом развернули на столе карту.

— Ты разбираешься в карте, Ишмаель?

— По-моему, да.

— Отлично. Вот церковь Святого Петра, вот Большая мечеть и турецкая Часовая башня.

— Да, — сказал я, — понимаю.

— Почта, широкий бульвар и церковь Иммануила.

Я кивнул в знак того, что слежу по карте.

— Пройди еще три сотни ярдов за церковью по Яффской дороге до этого места. — Он показал на карте. — Над дорогой есть узенькая аллея. Там будет стоять грузовик. У тебя есть часы?

— Нет.

Он отстегнул свои часы и дал их мне.

— Жди здесь на своей стороне дороги до половины девятого. Я отправлю туда патруль и привезу вас. Я скажу слово «Таба», а ты ответишь словами «киббуц Шемеш».

Я повторил инструкцию несколько раз.

— У тебя есть вопросы, Ишмаель?

— А если там будут арабские солдаты?

Вмешался командир Хаганы, он поговорил на иврите с господином Гидеоном Ашем. Мне удалось понять несколько слов. Он беспокоился о том, как бы информация не распространилась дальше. Господин Гидеон Аш сказал офицеру, что мне можно верить.

— По нашим сведениям, из арабской милиции дезертировало столько народу, что на линии фронта полно дыр. Если они будут стрелять, то по нашему патрулю. Мы дадим туда достаточно огня, чтобы их прогнать.

Остаток дня ушел на то, чтобы собрать семью и увести ее окольными путями, избегая встреч с ополченцами. Когда мы добрались до места, мое сердце забилось от радости, что грузовик стоял над дорогой. Остальное было уже легко.

Семья сгрудилась в глубине грузовика. Я сел впереди между господином Гидеоном Ашем и моим отцом. Я снова почувствовал усталость, и каждый раз, вздремывая, видел, как насилуют мою мать, мачеху и невестку. На этот раз мне было приятно чувствовать на себе руку отца. Время от времени он похлопывал меня и называл храбрым солдатом. Я добился его уважения. В перерывах сна я слышал, как они разговаривают с господином Гидеоном Ашем, пока грузовик ехал через Тель-Авив и далее на север. Я так устал, что даже не мог разглядывать достопримечательности еврейского города.

— Перейдешь на ту сторону около Тулькарма. Тебя будет ждать человек по имени Саид.

— Как только я устрою семью, я пройду через тысячу миль расплавленной лавы, чтобы вернуться к Фаруку и разделаться с ним.

— Тебе нельзя возвращаться в Табу, — сказал господин Гидеон Аш.

— Мне все равно, даже если это означает мою собственную гибель.

— Но тебе же надо во имя чего-нибудь жить. Твои мечты о возмездии должны долго поддерживать тебя, хаджи Ибрагим. От Табы мало что осталось. Мы туда направили Хагану после того, как вы оставили деревню. В ту же ночь Джихад напал на нас и выгнал оттуда. А когда мы вернулись, пришлось взорвать большинство домов. Там мало что осталось.

— А мой дом?

— В него Фарук переехал.

Дорога внезапно кончилась, упершись в завал, за которым находилась арабская территория. Господин Гидеон Аш привел нас в небольшой лесок поблизости и дождался темноты. Отец позволил мне идти с ним, чтобы попрощаться с господином Гидеоном Ашем. В руку отца были втиснуты деньги. Он хотел отказаться, но не смог; мы были почти что без копейки.

— Как плохо, что у нас не было возможности решить наши проблемы, — пробормотал отец как в трансе.

— Не знаю, — сказал господин Гидеон Аш. — Давным-давно ты меня предупредил, что все было бы по-другому, если бы на водяном вентиле лежала твоя рука вместо нашей.

— Это верно, — сказал отец. — Вам бы пришлось погибнуть от жажды.

Господин Гидеон Аш рассмеялся.

— Теперь, когда мы отправляемся по разным мирам, я хочу, чтобы ты мне сказал, кто был твоим осведомителем в Табе.

— У меня их было много. Самый лучший — твой брат.

— Он мне не брат, — сказал хаджи Ибрагим. — Мой брат — это ты.

Внезапно темноту прорезал мигающий луч фонаря. Господин Гидеон Аш ответил на сигнал, и я собрал семью. После короткого представления Саиду все тронулись за ним.

— Ну, — сказал господин Гидеон Аш, — будь начеку. Кроме Саида, у меня много контактов повсюду на арабской стороне. Они знают, как меня найти. Шалом.

— Шалом.

Мы с отцом пошли побыстрее, чтобы догнать семью. Нам уже были видны отдаленные огни Тулькарма. Внезапно я остановился.

— Я забыл отдать господину Гидеону Ашу его наручные часы.

— Нет, Ишмаель, — сказал отец. — Он хотел, чтобы они были у тебя.

х х х

Через несколько дней Яффо перешел к Хагане и Иргуну. Ко времени последней атаки от семидесяти тысяч арабского населения осталось только три тысячи.

14 мая 1948 года Давид Бен-Гурион зачитал Декларацию о независимости государства Израиль. А через несколько часов на него напал весь арабский мир.

Часть III

КУМРАН

.

Глава первая

Мы проворно пошли к Тулькарму. Господин Саид нервничал из-за нашего присутствия. Он извинялся, говорил, что он всего лишь разорившийся подмастерье аптекаря и живет в одной комнате в доме своего отца вместе с женой и пятью детьми. Указав нам направление к центру города, он сказал отцу, чтобы тот не искал встречи с ним кроме как при самой крайней необходимости, и исчез.

Через несколько минут мы достигли уличного базара, наводненного человеческим морем, тысячами бездомных семей.

— На ночь мы найдем пристанище в мечети, — сказал Ибрагим, — а завтра посмотрим.

Он слишком поторопился сказать это.

Людская давка была такая, что мы не смогли подойти к мечети и на сотню ярдов. Черная волна рыдающих женщин катилась по земле, они пытались пеленать своих детей. Мужчины ходили вокруг. Мы были частью человеческого стада без имени и без лица.

Ибрагим бестолково стоял посреди этого моря страдания.

— Пошли отсюда, — приказал он, и в первый раз я увидел, что он на самом деле лишился способности командовать положением — или самим собой.

Мы поплелись прочь, пока не поредела толпа, а потом стали рыскать по окраинным улочкам в поисках приюта, какого-нибудь брошенного здания, чего-нибудь со стенами и крышей.

И вот пришло отчаяние оттого, что дома в Тулькарме заперты от нас на замок. Кур, коз и скот из дворов убрали в загоны, опасаясь кражи. Костлявые собаки, как злые стражи, в ярости скалили зубы при нашем приближении. За каждым мутным окошком видно было наблюдающего за нашим движением мужчину с ружьем.

За чертой города, где начинались фермы, множество людей спало в канавах вдоль дороги, а крестьяне крались по своим полям, оберегая урожай. Примерно через полмили мы подошли к длинной каменной стене, окружающей оливковую рощу. Кажется, ее никто не охранял, и мы взобрались на стену и прижались к ней, стараясь исчезнуть из вида.

Ибрагим сделал перекличку и велел стоять на страже. Он дал Омару свой пистолет и тяжело опустился. В этот момент я поймал его взгляд. Он был таким, как будто он вдруг встретился лицом к лицу с видением ада. Я стоял и смотрел на него, его поведение меня испугало. Он заметил это.

— Ты что уставился, Ишмаель? — мягко спросил отец.

— У нас ведь здесь нет родственников, — ответил я.

— Но мы же все еще на своей земле. Сейчас здесь смятение из-за того, что началась настоящая война, но мы здесь среди своих людей.

— Отец, они же заперли перед нами свои двери.

— Нет, нет. Они напуганы. Евреи ведь сразу по ту сторону дороги. Ты увидишь. Пройдет день, и нас снабдят пищей и кровом. Сделают какой-нибудь лагерь.

— Ты уверен?

— Я ни разу никому не отказал в Табе. Это наши братья. Кроме того, Коран говорит, что мы должны заботиться друг о друге.

— Ты точно знаешь, что так говорит Коран?

Я как будто ударил его. Отец был поражен не только видом масс бегущих людей, но и отвратительным приемом, который мы получили в Рамле и Яффо, а теперь в Тулькарме. Традиция гостеприимства укоренилась в нас, и ни в ком она не была так глубока, как в моем отце. Мы без конца хвастали своим гостеприимством. Это была наша сущность, суть нашей культуры, нашей человечности. Защита гостя и забота о нем были частью нас.

— Иди спать, — сказал он.

— Да, отец.

Но никто из нас не спал, хотя мы больше не разговаривали. Когда наконец его глаза закрылись и он скользнул на землю между своими женами, я позволил себе задремать.

Сон мой становился тяжелым, глубоким и полным безобразных видений. Много раз я чувствовал, что лежу на земле в оливковой роще, но не мог даже двинуть пальцем. Усталость довела нас до полусмерти, опутала мое сознание кошмарами. Я понимал, что отец пережил один из самых ужасных моментов своей жизни, когда наше легендарное гостеприимство могло обратиться в миф. Это проникало ко мне через мрак, смешавшись со сценами изнасилования моей матери. И другие сны тоже были ужасны… хаджи Ибрагим уже больше не мог защищать нас и принимать за нас решения… О. ночь, ночь, ночь… Все, конец!

— Вон с нашей земли!

Нас вырубила из сна окружившая нас стая рычащих собак со своими вооруженными хозяевами, жестами они прогоняли нас. Отец первым вскочил на ноги, остальные жались к стене. Хаджи Ибрагим с презрением оглядел их.

— Вы не арабы, — рявкнул он. — Вы даже не евреи. У вас задницы так близко ко ртам, что от вашего дыхания несет дерьмом. Ладно, мы уходим.

Чудом мы нашли то, что казалось последним деревом в Тулькарме, которое еще не было прибежищем для какой-нибудь семьи и не находилось на враждебной земле. Мы собрались под ним и стали ждать, пока отец не придумает что-нибудь.

Кроме отцовского пистолета и кинжала, последние личные вещи сложили на одеяло вместе с теми деньгами, что дал нам Гидеон Аш, и немногими фунтами, оставшимися от отцовских дел с господином Бассамом. Мне позволили оставить часы Гидеона. Серьги, браслеты, самые сентиментальные, дорогие сердцу пустячки отправились на одеяло. Серебряная пряжка хаджи Ибрагима, перстень Камаля, несколько золотых изделий, которые скопила моя мать. Отец решил, что, продав это, мы смогли бы прожить еще несколько недель, а за это время он что-нибудь придумал бы. Отвечать на наши вопросы он не мог и не позволял их задавать.

Агарь послали в город на рынок за скудным завтраком из фиг, козьего сыра и чашки молока для ребенка Фатимы, поскольку на прошлой неделе молоко у нее пропало.

Отец остался стеречь женщин, а нам с братьями велел поискать и нанять комнату. В обычное время в таком месте, как Тулькарм, можно было найти комнату за один-два фунта в месяц. Теперь же даже на окраинах фермеры просили пять фунтов за курятник или хлев, и цена повышалась по мере продвижения к центральной площади.

Все жались к мечети, где из громкоговорителя с минарета ревела военная музыка, каждые несколько минут прерываемая объявлениями.

«Арабский легион перешел Иордан!»

«Иракцы уже в Наблусе!»

«Египетские военно-воздушные силы бомбили Тель-Авив!»

«Сирийцы хлынули с Голанских высот в Северную Галилею!»

«Ливан сообщает об успехе на всей южной границе!»

Слухи о все новых победах мешались с пересудами. Каждое новое сообщение по громкоговорителю заканчивалось леденящими заявлениями о том, что будет с евреями. С одной стороны, мы с братьями были захвачены величием момента. С другой, нас трясло от голода, бездомности и полной неизвестности нашего положения. За полчаса стало ясно, что снять хоть какое-нибудь жилье — за пределами наших возможностей.

К четвертому дню наши трудности в Тулькарме усугубились. У нас было дерево, дававшее нам какой-то кров, и достаточно денег, чтобы удержаться на полшага от голодания. А дальше мы не представляли, куда идти и что делать. Правительственные чиновники и агенты по оказанию помощи не показывались на глаза, и никто не слышал о каком-либо городе, где организована помощь. В этом положении хаджи Ибрагим казался бессильным, и это усиливало наши страхи.

Слухи витали как миллионы листьев, сорванных ветром с дерева, кружащихся и бесцельно шуршащих. Дела наших армий выглядели очень хорошо. Даже всегда скептичный отец не мог не поддаться общей лихорадке. Он намекал, что, может быть, арабские вожди говорили правду, когда просили нас уехать, чтобы очистить место для армии. Наше дело — просто продержаться, пока не сможем вернуться в Табу.

Мы очистили свою территорию от мусора и сделали что-то вроде навеса из шкур, холста, досок и жестянок. Женщины соорудили примитивную, но работоспособную печку. За это время мы с братьями сблизились. Я даже уживался с Камалем.

Мы находились в Самарии на Западном Береге реки. Три города — Тулькарм, Дженин и Наблус — были вершинами «треугольника», ограничивавшего полностью арабскую территорию. Туда начала входить Армия освобождения под командованием Каукджи, но мы уже больше их не боялись, у нас не было оснований думать, что они все еще ищут Ибрагима.

Вскоре части регулярной иракской армии соединятся с ними. Военная стратегия была очевидна. Расстояние всего в десять миль отделяло Тулькарм, где мы находились, от моря и еврейского города под названием Нетания. Если бы Каукджи и иракцы предприняли наступление на Нетанию, евреи были бы перерезаны надвое.

Стычки происходили совсем близко от нас, но это странным образом приносило нам облегчение. Всякий раз, как начиналась небольшая драка, крестьяне либо разбегались, либо прятались. И тогда мы с братьями пользовались этим, чтобы обворовать сад, стащить, что удавалось, с поля, угнать заблудившуюся скотину. Наполнив свои желудки, мы чувствовали, что настроение повышается.

Победный марш арабов продолжался! Когда иракцы и Каукджи вздумают двинуться к морю, евреям придется перейти к обороне по всей Палестине…

Египет наступал двумя колоннами. Газу и Беэр-Шеву взяли и захватили киббуц Яд Мордехай!

Сирия захватила киббуц Мишмар Ха-Ярден и просочилась в центральную Галилею!

Батальоны Мусульманского братства под египетским командованием продвигались от Мертвого моря на Иерусалим!

Но самые большие победы пришлись на долю Иорданского легиона. Захвачены четыре киббуца Эцион-блока, еврейский квартал Старого Города в Иерусалиме. И напали на Западный Иерусалим! Но главное, в руках Легиона была полицейская крепость у Латруна! Значит, Легион всего в двух милях от Табы!

Внезапно начавшись, наш мощный марш так же внезапно и кончился. Киббуцы, о которых сообщалось, что они сдались, теперь, оказывается, оказывали упорное сопротивление. Иракский бросок на Нетанию так и не состоялся. В действительности теперь евреи атаковали «треугольник».

Наши войска согласились на перемирие и замораживание на месте, а это не в обычаях победоносной армии.

Мрачным вечером в середине июня хаджи Ибрагим собрал нас у костра.

— Завтра уходим, — коротко объявил он.

— Но почему, отец?

— Потому что нам наврали и предали нас. Раз мы пошли на это перемирие, значит, у нас не было успеха. Наше наступление на море отбито. Нападение евреев на Тулькарм — дело лишь нескольких дней.

— Но ведь Легион — на стенах Старого Города.

— Им никогда не выбить евреев из Иерусалима, — ответил Ибрагим. — Помяни мое слово.

Утром мы сняли лагерь и снова направились на дорогу, двигаясь на этот раз в глубь арабской территории, в горы Самарии, к Наблусу. И снова нас встречали запертыми дверями.

Глава вторая

Наблус[11], главный город Самарии, гнездится как король посредине хребта из невысоких гор, тянущихся на полдлины Палестины. В прошлом библейский город Шехем, он некогда хранил у себя Ковчег Завета, знал Иисуса Навина, Судей Израильских, завоевателей из Рима. Сорок тысяч жителей Наблуса имели репутацию людей горячих, занятых прокладкой хитроумных контрабандных путей из Трансиордании.

После ухода турок город стал вотчиной племени Бакшир, уцелевшей коварной группы. Нынешний мэр Кловис Бакшир казался человеком умеренным и скорее умным, нежели сильным. Это был учитель, получивший образование в основном в Американском университете в Бейруте. Профессионалы пользовались в арабском обществе необычайным почетом, и Бакширы всегда держали в колледжах одного-двух престолонаследников.

Трудности перемещенных лиц были здесь ничуть не меньше, чем в Тулькарме. Более удаленная от границы арабская территория считалась и более безопасной, к тому же здесь было больше всякого рода уголков и расщелин на склонах холмов, которые могли бы служить приютом и укрытием. Но питания, лекарств и иной помощи ждать не приходилось. Прием был ледяным.

В наблусской казбе[12], древнем, полуразрушенном, замусоренном квартале, теснилась обычная толпа, населявшая гетто, но в любой казбе всегда можно найти место для еще одного человека — или для двадцати. Хаджи Ибрагиму удалось снять место на крыше за невероятную сумму в три фунта в месяц. Над головами нашей семьи был устроен навес из разных материалов.

Территория Наблуса богата шестнадцатью природными источниками и колодцем посредине казбы, что устраняло одну из наших самых отчаянных нужд — в пресной воде. Приближалось лето. Положение города на высоте почти трех тысяч футов чуть облегчало бы жизнь, но когда дул ветер с Иордана, он мог плавить сталь. Жизнь в казбе на крыше была смесью звуков, большей частью резких и грубых; запахов, большей частью отвратительных; и зрелищ, большей частью убогих.

Нужно было выполнять несколько очень неприятных работ. Делали их без усердия, ведь тяжкий труд презирали. Разумеется, хаджи Ибрагиму не поручали черную работу, у него же было четыре крепких сына.

Беженцы в Наблусе и окрестных холмах ежедневно умирали от голода и болезней. Иногда за день было один-два умерших, а иногда и дюжина. Никто ничего не предпринимал по этому поводу, пока зловоние не достигало домов богатых. В конце концов муниципалитет взялся за удаление трупов. Появилась масса новых работ. Копать ямы, собирать трупы, обеззараживать их слоем извести. Омар и Джамиль получили сомнительную привилегию поддерживать семью в живых за счет похорон мертвых.

Хотя и были на то возможности, уборка мертвых тел была не для меня. То же самое — попрошайничество и продажа жевательной резинки. Но мне уже было двенадцать лет, и я должен был нести свою долю забот. Вокруг находилось несколько лагерей иракской армии, но и конкуренция за работу среди мальчишек моего возраста была свирепой. Большинство просто клянчило подачки. Некоторые добывали пару пенни в день, выполняя поручения или рабочие наряды, предназначенные для солдат. Некоторые счастливчики клеились к офицерам, чистили им ботинки и пряжки, прислуживали за столом. Конечно, у высших офицеров были собственные денщики, исполнявшие все их капризы. Некоторые из самых отчаявшихся и красивых мальчиков продавали свое тело солдатам.

Проституция всегда была для армии вероломным товарищем, а в Наблусе было полно голодных женщин. Вдобавок к проституткам казбы прежнего времени, появилось множество женщин, готовых на последний шаг. Его надо было делать с большой осторожностью, чтобы не знали мужья и сыновья. Проще было вдовам, женщинам на первом или втором месяце беременности, и незамужним. Если раскроют, это означало немедленную смерть. Профессиональные сводники легко могли шантажировать женщину, и их избегали. Самыми искусными и надежными сводниками оказывались мальчишки из другого клана. Смышленый мальчишка, работая у ворот лагеря для двух-трех женщин, был в состоянии кормить семью, а она и не знала, как он добывает деньги.

Вновь прибывшие вступили в конкуренцию с наблусскими сводниками и проститутками, и каждую неделю происходило много убийств. Когда убивали юного сводника, отрезали ему яйца. В других случаях отцы и братья узнавали о проституировании матери или сестры, и быстро следовала смерть. Со своими ворами, контрабандистами и торговцами наркотиками, казба была местом пугающим.

Иракские рядовые солдаты были очень бедные и обычно совсем тупые. Но они всегда ухитрялись чем-нибудь заплатить за женщину: сигаретами, оружием, парой ботинок, украденных у товарища, продуктами, украденными у квартирмейстера. Солдаты низкого звания были не такой уж плохой сделкой, потому что кончали свое дело быстро — в кустах. Женщины всегда были закутаны, чтобы их потом не узнали, и кто попроворнее — могла обслужить целый взвод мужчин за час.

Иракские офицеры, с другой стороны, были как бы полубогами невероятного могущества. Их обслуживали постоянные проститутки, обеспечивавшие им выпивку, умащающие масла, мягко освещенное помещение с коврами на стенах, скрывающими убожество казбы, с музыкой по радио, гашишем, кроватью с подушками в темном углу.

Омар и Джамиль убирали трупы, но мы все еще постоянно были голодны. Я начал подумывать о том, чтобы командовать парой девчонок. Я не утратил своей глубоко укоренившейся морали о достоинстве женщин, но честь и голод испытывают трудности, когда им приходится жить бок о бок. Всякий раз, когда мысль приходила ко мне, появлялось и видение изнасилования в Яффо женщин моей собственной семьи. Девчонкам я очень нравился, и они много раз заговаривали о том, чтобы я им сводничал.

Но я всегда думал о Наде. Скорей я увижу, как она умирает от голода, чем она покорится. Когда мы оставили Табу, я поклялся защищать ее. Ей было четырнадцать лет, у нее уже были большие груди, и она стала соблазнительной. Я не позволил бы ей даже ходить одной по казбе. Я просто не мог сводничать для чьей-то сестры. И наконец, последнее соображение решило дело. Если хаджи Ибрагим когда-нибудь узнает, что я занимаюсь сводничеством, он забьет меня до смерти.

Частенько мы заканчивали нашу трапезу с все еще урчащими животами, и я уже подумывал присоединиться к Омару и Джамилю в их работе по уборке трупов, но решил еще несколько деньков пошататься возле иракских лагерей.

Если день и ночь глядишь на улицу, размышляя, где бы раздобыть пенни, то что-нибудь такое рано или поздно появится. И в один прекрасный день удача свалилась на меня прямо с неба. В казбе многие мальчишки-беженцы околачивались возле территории квартирмейстера, дожидаясь каравана грузовиков, чтобы разгрузить их. Солдаты с нарядом на разгрузку платили нам какую-нибудь лиру или две, если сделаем их работу. Один-два солдата оставались присматривать за нами, чтобы мы чего не украли, а остальные отправлялись либо поспать под деревом, либо поискать в казбе проститутку.

В это время года в Наблусе не бывает дождей, но вдруг случайная буря прогнала всех в укрытие, и вокруг осталось лишь несколько мальчишек. По милости пророка внезапно показался конвой грузовиков, и у всех появилась работа. Солдаты, назначенные в наряд, исчезли. Командовавший конвоем офицер в высоком звании — капитан — тоже направился в Наблус. Тех из наряда, которые должны были смотреть за нами во время разгрузки, дождь скоро загнал в кабины грузовиков, и они тут же заснули.

И вот мы разгружали машины в склад, и никто за нами не смотрел. Вопрос был только в том, сколько оставить для иракской армии. Один из вожаков нашей шайки пригнал четырех осликов, нагрузил их так, что они едва не сломались, и сбежал.

Рискнув не на жизнь, а на смерть, я остался. Когда капитан вернулся, я притворно пролил много слез, после чего столкнул его лицом к лицу с тем фактом, что десяток пулеметов сперли. Сначала он пришел в ярость и пытался выжать из меня имена других мальчиков. Я внушил ему, что даже если бы я знал их имена и мы нашли бы похитителей, в казбе их никогда не удалось бы поймать. Кроме того, отвечать придется ему, потому что считалось, что это его солдаты должны были делать разгрузку. Капитан был не слишком смышленым. Его звали Умрум, и он не отличал ослиной задницы от лимона.

Офицерами вроде Умрума обычно были сынки из богатых семей, плативших за их чин. Если в достаточно богатой семье имелось достаточно сынков достаточного чина в армии, ее процветание было обеспечено. Да, капитану Умруму крепко закрутили яйца. После того, как его ярость иссякла, он стал плакать и жаловаться, что погиб. Тогда я спокойно подсказал ему, как подделать накладные так, как будто ничто не пропало.

Теперь моя семья ела не хуже любой другой в казбе. А поскольку Камаль умел читать, писать и обращаться с книгами, его тоже наняли в иракскую армию.

Хаджи Ибрагим никогда не переставал переживать положение своих людей. Ни одна семья, пусть даже сильно нуждающаяся, пусть семья бедного крестьянина и торговца, пусть обнищавшая вдова, пусть упрямый нищий, никогда не получала в Табе отказа в пище. Высокомерное отношение наших братьев-арабов едва не уничтожало его горем и яростью.

К тому же Омар и Джамиль возвращались каждый вечер домой со своей похоронной работы такими провонявшими, что с ними едва можно было находиться в одной палатке. Нередко их тошнило и рвало. А потом они начинали вспоминать, что было днем, вдаваясь во всякие отвратительные подробности вроде сгнившей руки, которая отвалилась от трупа, или семьи из пяти младенцев, найденных в пещере мертвыми, и прочих тошнотворных историй.

Отец велел женщинам наскоро починить ему одежду и отправился в городской зал с целью встретиться с мэром Кловисом Бакширом. Тщетно. С утра до вечера муниципалитет был набит сотнями вопящих просителей-беженцев.

Сунна говорит, что даже низший по своему положению вправе обращаться с просьбой лично к царю. Это было и в традициях бедуинов. Наблусские Бакширы и все другие властные фигуры долгое время ловко управлялись с Сунной. Просителя переправляли к чиновнику меньшего ранга, не обладающему полномочиями, который справлял свою службу посредством изощренной профессиональной лжи. Ни у кого в Наблусе не было возможностей двуногого верблюда. Они хотели, чтобы мы убрались из города, и точка.

Видя, как отец, переходя от ярости к отчаянию, от огорчения готов отказаться от своего плана, я решил приложить руку к этому делу. Из письменного стола капитана Умрума я достал официальный бланк иракской армии и написал на нем письмо мэру:

Почтеннейший и благороднейший мэр Бакшир, я и мои войска направляются на покорение Западного Иерусалима и выполнят эту миссию, как только окончится перемирие. Таким образом, я не смогу иметь чести лично засвидетельствовать вам мое почтение. Насколько я понимаю, я и мои войска будут постоянно размещены в Наблусе, пока не вернется стабильность. До того момента, когда у нас появится удовольствие личного общения и долгой дружбы, я прошу вас о небольшом одолжении.

Мой большой и близкий друг, хаджи Ибрагим аль-Сукори аль-Ваххаби, мухтар Табы и могущественная фигура в своем регионе, в настоящее время находится с визитом в Наблусе из-за злосчастных обстоятельств войны.

Поскольку мои войска будут размещены в вашем городе в будущем на неопределенное время, я чувствую, что просьбы такого рода уместны. Я был бы навечно признателен вам, если бы вы с ним встретились. Он заслуженный человек и весьма заинтересован в нынешних и будущих событиях.

Контакт с хаджи Ибрагимом можно установить через его сына Ишмаеля, ожидающего в вашей внешней конторе.

Победа будет за нами! Хвала Аллаху!

Ваш полковник И. Дж. Хаккар,

адъютант, бригада Нихаванд,

армия Ирака

Я украсил письмо печатями и лентами и рванул в городской зал. Имя «полковника» я нацарапал так, что его нельзя было прочесть. Бригада Нихаванд была названа по окончательной победе арабов над персами в седьмом столетии. Я знал, что она находится близ Иерусалима.

Я проталкивался через толпу во внешнюю контору мэра, и каждый раз, когда кто-нибудь возражал, что я опережаю очередь, я поднимал вверх письмо, и они почтительно расступались. У мэра за четырьмя столами сидели четыре клерка, и каждый криком осаживал волну просителей. Я сунул в лицо одному из них письмо. Он глянул на конверт и скрылся в кабинете мэра. Не прошло и минуты, как он вернулся и сообщил, что мой отец будет принят в доме Кловиса Бакшира на следующий день.

Глава третья

Поначалу отец был раздосадован тем, что я состряпал такую умную штуку, благодаря которой он получил свидание с мэром Кловисом Бакширом. Правда, ему пришлось примириться с существованием вымышленного автора письма полковника Хаккара. Потом он стал думать иначе.

— Ложь в подходящее время и в подходящем месте может быть чистой поэзией, — заверил он меня.

С тех пор, как мы с Камалем стали постоянно работать на иракского квартирмейстера, этого ленивого и невежественного капитана Умрума, у нас всегда под одеждой были сигареты, которые мы утаскивали домой. Богатый живет по золотому стандарту. Бедуин — по навозному. В казбе мы жили по табачному стандарту, и это было лучше, чем деньги. Наша торговля сигаретами добавляла чуточку лишних пенни в семейный котел. Мы настаивали, чтобы хаджи Ибрагим купил себе новую одежду для встречи с мэром, чтобы уберечь его от унижения из-за его лохмотьев.

— Нет, — сказал отец с вызовом. — Пусть Кловис Бакшир видит, до чего мы доведены. И кроме того, пока мой кинжал у меня за поясом, я одет хорошо. Жаль, что тебя не будет со мной, Ишмаель.

Он потрепал меня по голове и ушел один.

Для Ибрагима встреча послужила возобновлением старого союза. Хаджи свел знакомство с семьей еще во время мятежа муфтия. Время от времени Бакширы прятались от солдат муфтия в Табе, а позже их для безопасности забрали к себе Ваххаби. Гостеприимство Кловиса Бакшира было довольно дружеским, а ваза с фруктами была достаточно полная, хотя и не чересчур.

Кловис Бакшир был маленький человек, почти что деликатный, речь его выдавала университетское образование. Он старался быть спокойным и ровным. Единственное, что выдавало его внутреннее кипение, это непрерывное курение и прокуренные пальцы.

— Я ведь не могу знать о каждом, кто оказался в Наблусе в эти времена. Знай я, что вы здесь…

— Ваше затруднительное положение вполне понятно, — отвечал Ибрагим. — У нас так много глаз и ушей.

Они перешли в прохладу веранды. Отсюда не был виден город, так как вилла располагалась на чудесной лесистой территории. Поблизости выходил на поверхность подземный поток, превращаясь в ручей с небольшим водопадом на своем пути. У водопада было кафе, служившее основным местом встречи людей племени Бакшира. В мирные времена Кловис Бакшир держал суд возле ручья.

Хаджи Ибрагим был озадачен и сейчас же заподозрил неладное, увидев на веранде ожидавшего их еще одного человека. Он быстро охватил взглядом его прямую выправку, обжаренное солнцем лицо и изысканно ухоженные усы. На нем был европейский костюм из отличного материала и традиционный арабский головной убор.

— Мой хороший друг и наперсник, господин Фарид Зияд. Я решил, что ваш опыт и замечания будут ему весьма интересны.

Пока подавали кофе, хаджи Ибрагим уже вел свои маневры, стремясь понять, зачем здесь этот неожиданный гость. Зияд незаметно уклонился от разговора, отойдя в сторонку. Начищенные до блеска ботинки, что редко можно видеть в этих местах, давали еще одну тоненькую ниточку. Кто бы он ни был, он явно из верхнего эшелона.

Кловис Бакшир закурил первую из множества сигарет, которыми с удовольствием затягивался длинными, задумчивыми затяжками и выдыхал тоненькой струйкой, как бы продолжением самого человека. Пепел он никогда не стряхивал, и тот никогда не падал, а только нарастал все длиннее.

— Разумеется, я сделаю все, что возможно, чтобы ваше пребывание в Наблусе было более комфортным, — сказал мэр.

Хаджи Ибрагим кивнул в знак признательности.

— Я не из тех, кто поведет вас по пустыне вслед за лепешками верблюжьего навоза, — сказал Ибрагим. — Я имею в виду серьезные вещи, и дело не в моем личном состоянии.

— Даже в нашем далеком Наблусе мы наслышаны о замечательной искренности хаджи Ибрагима, — ответил мэр.

— Мне крайне больно за поведение людей. Никогда не думал, что доживу до бесчестья нашей великой традиции гостеприимства.

— Я тоже, — согласился Кловис Бакшир.

— Мы же не иностранцы. И не турки. И не евреи, — многозначительно сказал Ибрагим.

— Вы должны понять, что целая проблема с беженцами обрушилась на нас как буря и едва не потопила нас.

— Беженцами? Что вы имеете в виду: беженцами? — сказал Ибрагим. — Моя деревня меньше чем в двух часах пути отсюда. Я палестинец в своей собственной стране среди моего народа. Я не беженец!

Кловис Бакшир остался профессионально невозмутимым.

— Жертвы войны, — поправил он, — временно перемещенные.

— Я палестинец, и я в Палестине, — возразил Ибрагим.

— Да, да.

— Да будет известно, что меня выжили из моей деревни, и выжили не выстрелами евреев. Месяцами весь арабский мир говорил нам в один голос: уходите. Другого мнения ни у кого не было.

— А какое могло быть другое мнение, когда это сионистское чудовище росло прямо у нас в животе?

— У нас есть стулья, у нас есть столы, у нас есть кофе, у нас есть мужчины. Мужчины могут приходить и садиться на стулья, пить кофе за столом и обсуждать возможности мира. Я полжизни прожил рядом с еврейским поселком и лишь изредка находил их неразумными. Позвольте мне сказать с моей широко известной искренностью, что евреи никогда не сделали мне и моим людям того, что претерпели они в последние два месяца от рук наших собственных братьев.

— К счастью, ваша деревня не была Дейр-Ясин.

— Да. Я не позволял огульно использовать Табу для того, чтобы втягивать нас в такие репрессалии.

— Может быть, вначале мнение было другое, — сказал Кловис Бакшир. — Голоса умеренности и мира были слишком слабы. Одержимость уничтожить евреев охватила каждый город и деревню арабского мира вплоть до последнего крестьянина. Это было как приливная волна.

Воцарилась такая тишина, что стал явственно слышен издалека шум маленького водопада.

— Мэр Бакшир, самая большая рана в моей жизни — это то, как с нами обошлись. Ни корочки хлеба, ни одеяла, ни стакана воды не предложили нам. И Наблус — не среди самых непорочных в этом.

— Я это знаю и переживаю из-за этого, хаджи Ибрагим. Такое поведение ненормально для нашего народа. Однажды утром мы проснулись и увидели, что все наше население разбегается. И хотя мы здесь на безопасной арабской территории, события нас ужасают. Сначала Каукджи ободрал наши поля. После этого с нами очень жестоко обращаются иракские солдаты. Иракцы питаются и снабжают свою армию большей частью из наших запасов и из наших магазинов без всякой оплаты. «Вы арабские патриоты или нет?» — спрашивают они нас. Наша малочисленная полиция не может справиться с армиями. К тому времени, когда беженцы… перемещенные лица начали просачиваться… хлынули… затопили эту часть Палестины, все были в состоянии паники.

— Я не могу принять эти извинения, — возразил Ибрагим. — Поведение наших войск — позор для арабов. Что до меня, то я четверть века мухтар Табы и за все это время ни разу мы не дали чужаку поворот прочь от наших дверей.

— Но вы никогда не просыпались однажды утром, чтобы обнаружить пятьдесят тысяч человек, ставших лагерем у вас на площади. Просто катастрофа была слишком крупной и произошла слишком быстро.

— Что вы подразумеваете под внезапностью? Мы замышляли эту войну десять лет. Она началась не внезапно. Прошли месяцы после принятия резолюции Объединенных Наций. Месяц за месяцем нам твердили, чтобы мы оставили наши деревни, чтобы дать простор войскам. Те руководители, что настаивали на нашем уходе, должны были нести полную ответственность за то, чтобы нас приняли, накормили и обеспечили кровом. В каждой армии есть свой штаб, чтобы сделать приготовления к войне. Кто сделал приготовления для нас? Ни одного палаточного городка, ни кухни, и даже на дорогах никого, кто указывал бы нам, куда идти.

— Долгосрочное планирование никогда не было одной из наших сильных качеств, — ответил Кловис Бакшир. — И никто не мог подсчитать размер катастрофы. — Кловис Бакшир осторожно положил свою сигарету в пепельницу, как будто она могла укусить его за палец. Он закурил другую. — Это верно. Мы не были готовы.

— Во имя Аллаха, для чего же еще правительство, как не для того, чтобы заботиться о своих собственных людях?

— Хаджи Ибрагим, у нас в Палестине нет арабского правительства. Весь арабский мир — это не союз наций, а собрание племен. Я десять лет мэр Наблуса после того, как моего любимого брата убили бандиты муфтия. Взгляните на это соседство. Красиво, разве нет?

— К чему это вы?

— Это не соседи. Это собрание домов за укрепленными стенами. Мои соседи выбрасывают мусор за стену, а потом приходят ко мне и жалуются, что его не убирают. Они говорят мне: «Кловис Бакшир, почему это администрация не убирает мусор?» Я говорю им, что это стоит денег, и что если они будут платить налоги, то мусор будут убирать. Хаджи Ибрагим, вы собирали налоги в Табе, чтобы замостить улицы, построить школу, больницу или электростанцию? Пытались ли вы когда-нибудь создать комитет, чтобы разработать какой-нибудь проект для Табы? Боюсь, наши люди не умеют быть участниками общины. Для них администрация — это некое таинственное продолжение ислама, нечто такое, что падает с неба. Они хотят, чтобы правители заботились о них, а сами не имеют понятия о том, что получат лишь то правительство, за которое готовы платить.

— Зачем эта лекция, мэр Бакшир?

— Единственно для того, чтобы напомнить вам, что народ Палестины никогда не управлял собой и даже не пытался это делать. Тысячу лет мы соглашались, чтобы решения за нас принимали люди за пределами Палестины. Не было ни малейшей возможности, чтобы какая-нибудь власть в Палестине подготовила нас к войне. Неужели вы думаете, что муфтий дал бы пищу и кров жертвам войны?

— Хаджи Ибрагим, — встав и выступив на свет, сказал Фарид Зияд, — что вы думаете о военном положении?

«Так, этот Зияд здесь по причине и замыслу, которые скоро станут ясны. Думаю, он иорданец. Бакширы боролись с муфтием и остались его смертельными врагами. Кловис Бакшир определенно связывает свое будущее с королем Абдаллой. И хотя фронт укомплектован иракцами и Каукджи, в него просачиваются контингенты Иорданского легиона. Для чего? Не иначе, как для того, чтобы заложить основу будущих претензий на Западный Берег. Без сомнения, у иорданцев есть список мухтаров, мэров и других видных палестинцев, которые были врагами муфтия. И мое имя тоже должно быть в этом списке».

— Что я думаю о войне? Я не военный, — уклонился Ибрагим. — Кроме того, я уже почти два месяца живу на ходу.

— Но ведь вы управляли четверть века стратегической деревней и большей частью Аялонской Долины, — вставил Зияд. — К чему же такая скромность.

— Может быть, лучше вы мне скажете, что вы думаете об этой ситуации, господин Зияд.

— Да, конечно, — сказал Зияд. — Это всего лишь мое мнение, — сказал он, начиная стандартный трактат о последней арабской линии. — Во время перемирия арабские армии перегруппировывались для окончательного наступления. Легион выдавит евреев из Западного Иерусалима, а иракцы и Каукджи тем временем будут наступать к морю, чтобы разрезать евреев пополам. Все кончится через месяц после перемирия.

«Зачем меня прощупывают таким образом? Ведь этот человек знает, что его рассказ не из “Тысячи и одной ночи”. Как мне играть в эту игру?»

— Нельзя пустить шептуна в сильную бурю, — сказал Ибрагим, нащупывая сигарету и запуская руку в вазу с фруктами. — Если в том, что вы сказали, есть какая-нибудь истина, то ее нельзя выбросить вон вместе с мусором.

— С мусором!

— Мусор — это перемирие. Победоносная армия не согласится на перемирие. Наша армия выдохлась. Если мы не одолели евреев первыми ударами, значит, и не одолеем. Мы должны были захватить пятьдесят — шестьдесят поселений. Мы должны были взять главный еврейский город. Мы не сдвинули их с места, кроме как в немногих отдельных точках. Теперь дает о себе знать еврейская артиллерия, и если я не ошибаюсь, они нападают и на сам треугольник. Евреи разыскали старые германские военные самолеты. Увидев самолет в небе, мы уже больше не раздумываем, а бежим прятаться в канаву. Если перемирие кончится, евреи перейдут в наступление и может быть даже дойдут до Наблуса.

— Для человека, ничего не понимающего в военных делах, вы отваживаетесь на весьма интересное мнение, — сказал Бакшир.

— Это не евреи спят в поле. Это мы спим. Они у себя дома и защищают свои поселения, как следовало бы нам. Евреи не побегут. Евреи не покорятся. Они будут драться до последнего человека, и не только по радио и в газетах, но и на поле боя. Вы военный, господин Зияд. Сколько людей мы готовы потерять в попытках взять Тель-Авив, Хайфу и Иерусалим? Миллион? Два? Какая комбинация арабских войск совершит это жертвоприношение, и у кого хватит на это стойкости?

— Что дает вам повод думать, что я военный?

— Ваша прямая спина. У вас трансиорданский акцент с примесью английского. Вы обучались в Англии. Вы родились бедуином. У вас татуировка на ладони, и она говорит об этом. Сложите все это вместе, добавьте ваши модные ботинки, и получится офицер Арабского легиона. Каждый в казбе знает, что мэр Бакшир и король Абдалла состоят в каком-то тайном союзе. Так что… зачем все эти тайны?

— Для вас все это развлечение, — сказал Кловис Бакшир.

Если у Зияда есть чувство юмора, оно не проявилось.

— Я полковник Фарид Зияд из Арабского легиона, как вы и предполагали, — сказал он сухо. — Я здесь с личным поручением его величества короля Абдаллы. Ваше мнение, что война может по-настоящему кончиться, имеет под собой основание, но очень мало сторонников. Вы наверняка понимаете, что из всех арабских стран Иордания единственная кончается на палестинской территории. Мы удерживаем полицейский форт в Латруне. Это всего в двух милях от Табы. Один бросок, чтобы вернуть Рамле и Лидду, и вы снова в своей деревне.

«И для того, чтобы слушать все это дерьмо, я сюда пришел?»

— Посмотрите на меня, полковник Зияд. Я гол. Тысяча воров не могут ободрать мертвеца. То, что вы говорите, — самый жестокий обман. Ваш Легион — это лучшие наши войска, но ваш фронт так растянут, что перышко может через него проскочить. Вы не выходите из Латруна для атаки, и вы это знаете. — Зияд начал было говорить, но Ибрагим опередил его. — Вам известно, что евреи успешно построили дорогу к Иерусалиму через горы, чтобы обойти Латрун. Теперь вы перевели сюда в треугольник ваши последние контингенты, чтобы потребовать его для Абдаллы, и ваш фронт стал еще тоньше. Арабский легион не сможет сформировать еще один батальон, даже если половину рекрутов дать верблюдами. Вы хотите, чтобы эта война закончилась здесь и теперь.

Полковник и мэр с удивлением посмотрели друг на друга.

— Ну, братья мои, что же вы хотите от меня?

Зияд кивнул Кловису Бакширу.

— Хаджи Ибрагим, — сказал мэр, — король Абдалла — не фанатик в отношении евреев. Могу вам сказать, что его втянули в войну против его воли.

— А я могу вам гарантировать, что арабские страны никогда не позволят Абдалле заключить мир с евреями, — возразил Ибрагим.

— Мир наступит в свое время, — продолжал Бакшир. — Дело в том, что нам тоже кажется, что война дальше не пойдет. Палестина на грани захвата. Мы не хотим, чтобы нас отпихнули обратно через реку, чтобы продолжать войну. Важно, чтобы те части страны, которые находятся в руках арабов, оставались в руках арабов. Вы отрицали, что мы управляем сами собой. Мы не можем этого. Единственный наш выбор в Палестине — муфтий и его люди, которые уже собираются в Газе. При поддержке Египта они могут предъявить требование на Западный Берег как палестинское государство.

— Клянусь бородой Аллаха! Это как раз то, что предлагала нам Организация Объединенных Наций! Для чего же, черт возьми, мы сражаемся на этой войне? Зачем наши люди спят в поле?

— Ничего не получится, пока наши войска не попытаются сокрушить еврейское государство. Они пришли; они не победили. Теперь мы перед выбором: король Абдалла либо муфтий.

— Палестинский мандат — это кусок тряпки, — сказал полковник Зияд. — Я всю жизнь считал себя палестинцем. Большинство людей из Аммана считают себя палестинцами. Когда англичане создавали Иорданию, все, что они сделали, это изменили название части Палестины. Мы — тот же народ с той же историей. Флаг короля Абдаллы теперь развевается над Наскальным Куполом в Восточном Иерусалиме, и с аннексией Западного Берега мы превратимся из малой страны в большую. И не секрет, дорогие мои братья, что король Абдалла кипит тщеславием. Он мечтает о Великой Палестине, Великой Сирии… один Аллах знает, о Великой арабской стране.

— Должно быть, это не слишком популярно в Каире, — сказал хаджи Ибрагим.

— Мы должны теперь также согласиться, что Иордания всегда была частью Палестины, — вступил в разговор Кловис Бакшир. — Это даст нам традиционного правителя и его армию. Главное, это даст нам средство помешать возвращению муфтия.

— Позвольте мне ответить на вашу искренность, хаджи Ибрагим, — сказал полковник Зияд. — Вы можете нам помочь. Король Абдалла скоро объявит, что Иордания открыта для всех палестинцев, перемещенных войной. Мы заберем людей с полей и проследим, чтобы их кормили. С вашим положением вы могли бы убедить тысячи перемещенных лиц покончить с их страданиями, перейдя мост Алленби и придя в Амман. Не для общего сведения: будет также декларация, что Иордания автоматически предоставит гражданство любому палестинцу, кто этого пожелает.

«Теперь он филантроп, — подумал Ибрагим. — Маленький король правит обнищавшей бедуинской пустыней, которая не в состоянии себя прокормить. Если уйдут англичане вместе со своей субсидией, она станет страной нищих. Она не сможет прожить без денег от Сирии, египетской и саудовской казны. Теперь Абдалла пытается искусственно раздуть свое население и использовать нас для того, чтобы потребовать для себя земли, которые ему не принадлежат. Король пердит выше, чем его осел. Не пройдет и года, как он будет мертв, убитый братьями-арабами».

— Мы видим важные роли для тех палестинцев, которые сотрудничают с нами в настоящее время, — сказал Зияд. — Если бы я предложил ваше имя как одного из наших сторонников, ни одно назначение не было бы невозможным, вплоть до кабинета министров.

«Этот человек ни слова не сказал о нашем возвращении к нашим домам и полям. Мы всего лишь пешки для амбиций Абдаллы. Все, что ему надо, — это сотрудничающие».

— Как вписывается в ваши размышления моя личная дружба с Гидеоном Ашем? — резко спросил хаджи.

Снова полковника Зияда поразила прямота Ибрагима.

— Как я уже говорил, Абдалла не теряет сна от мысли, что еврейская страна — рядом с его собственной. Ясно, что мы не сможем признать это публично или пойти на мирный договор. Однако мы желаем во все времена иметь умеренные контакты с евреями. Мы даже можем представить себе мир с евреями, когда пройдет достаточно времени.

— Разумеется, полковник Зияд, окончание войны принесет арабам величайшее за всю нашу историю унижение. Наше общество и религия диктуют нам, чтобы мы вечно продолжали бороться с ними.

— Почему бы нам не сосредоточить наши мысли на том, что служило бы лучшим курсом для наших людей здесь и теперь, позволив будущему самому решать будущее, — сказал Кловис Бакшир. — Нам выпадает случай смягчить их страдания.

Хаджи Ибрагим слушал, задавал вопросы, начал подавать признаки того, что вникает в замысел. Встреча закончилась. Полковник Зияд посчитал, что ему потребуются две-три недели, чтобы закончить свои дела в Западном Береге, вернуться в Амман и приехать со специальными указаниями для хаджи Ибрагима. Он уехал.

Кловис Бакшир хлопнул себя по лбу, внезапно что-то вспомнив.

— Как глупо с моей стороны, — сказал он. — Я совсем забыл. У моего брата вилла неподалеку. После голосования за раздел он уехал в Европу… продолжить свое образование. Я предлагаю ее вам, вашим сыновьям и остальной вашей семье.

Кловис Бакшир написал письмо на официальном бланке, разрешающее хаджи Ибрагиму посетить склад Красного Полумесяца и обзавестись продуктами, одеялами, одеждой, лекарствами и всем, что ему нужно.

— Я потрясен, — сказал Ибрагим, — но ведь меня заставили думать, что в Наблусе нет запасов для помощи.

Кловис Бакшир развел руками в знак простодушия.

— В нашей ситуации следует в первую очередь обслужить военных.

Глава четвертая

То лук, то мед. И вот мы в четверг живем в развалинах наблусской казбы, а в пятницу переезжаем на виллу. Никто из нас, кроме отца, никогда не бывал в таком прекрасном доме. Весь день женщины за своей домашней работой кудахтали от радости. Даже Агарь, ни разу не улыбнувшаяся с тех пор, как в доме появилась Рамиза, не могла скрыть своего удовольствия.

Дом принадлежал младшему брату Кловиса Бакшира, сбежавшему из страны сразу же после голосования ООН за раздел. У него, инженера, был небольшой кабинет, набитый книгами на арабском и английском, так что я очень скоро перешел из первого рая во второй.

И тогда я открыл третий! В Наблусе была гимназия — школа высшей ступени. Мне нужно было лишь выждать подходящий момент, чтобы заговорить об этом с отцом.

Через неделю после нашего переезда хаджи Ибрагим вызвал меня вечером на веранду, чтобы поговорить. Вопреки переменам в нашей жизни отец не выглядел очень счастливым.

— У меня к тебе много вопросов, Ишмаель, — сказал он.

Я сейчас же почувствовал гордость оттого, что такой великий человек, как мой отец, ждет моего совета. Восхождение в третий рай — записаться в гимназию — постоянно было у меня на уме, и может быть теперь настало подходящее время поговорить об этом.

— Можешь ты посчитать, сколько жестянок оливкового масла потребляет семья за год?

Вопрос удивил меня.

— Ну, — машинально ответил я, — может быть.

— «Ну» — это не ответ, — сказал Ибрагим. — Тысячу раз в день слышишь «ну». Слишком много «ну». Я хочу знать прямой ответ: да или нет.

— Я думаю, после того, как поговорю об этом с Агарью…

— А можешь ты сосчитать бобы, рис и другие непортящиеся продукты?

— За год? — спросил я.

— За год.

— Все, что нам нужно для питания за год и что не портится?

— Да.

— Ну, — сказал я.

— Да или нет?! — поднял тон отец.

Меня охватило мрачное предчувствие. Я учуял, чего он хочет. Я вспомнил большие кувшины и мешки с продуктами в Табе, и корзины.

— Да, — ответил я, запинаясь.

— Можешь ты подсчитать, сколько галлонов керосина требуется нам для готовки, освещения и отопления?

— Не смогу абсолютно точно, но примерно, — сказал я, пытаясь оставить лазейку для отступления.

— Ладно, ладно. А теперь, Ишмаель, скажи мне. Можешь ты представить все, что нам нужно, — матрацы, кухонную утварь, одеяла, мыло, спички… — все это в нашем доме в Табе? Все, что эта проклятая собака Фарук, я плюю при его имени, держал в лавке в Табе? Не то, что мы хотели бы иметь, а то, что нам необходимо. Не материал для новой одежды, а иголки и нитки, чтобы чинить старую.

— Ну, — пробормотал я.

Ибрагим свирепо взглянул на меня.

— Это в самом деле трудные вопросы, — оправдывался я.

— Я тебе помогу, — ответил он. — Главная проблема в том, поместится ли все это, вместе с семьей, в иракский армейский грузовик.

У меня как будто кровь вытекла из тела. Зачем же нам уходить с такого места? Разве мы не намучились? Но мудрость отца не ставят под вопрос.

— Я не могу ответить, не потратив много часов на подсчеты.

— Это нужно сделать до следующей субботы, — сказал он.

Четыре дня! С ума сойти! Правда, никто в нашем мире не любит давать прямой или разочаровывающий ответ, но бесполезно пытаться обмануть хаджи Ибрагима. Я в оцепенении кивнул.

— Сколько времени займет у Камаля научиться водить такой грузовик?

— Мы уже немного умеем. Поскольку перемирие скоро кончится, из Багдада прибывает много военных конвоев со снаряжением. Когда они приходят, солдаты, которые ведут грузовики, либо отправляются спать, либо уходят в казбу. Мы с Камалем часто остаемся одни, чтобы собрать группу для разгрузки. Мы нанимаем мальчишек, которые околачиваются возле ворот, и платим им сигаретами. Мы с Камалем умеем довести грузовики до погрузочного дока, а потом парковать их во дворе.

— А этот капитан Умрум?

— Он редко бывает поблизости, а когда он уходит, солдаты из его команды обычно разбегаются. Он помешан на женщинах. Отец, я не знаю, что ты задумал, но многого из того, что ты назвал, у нас на складе нет.

Отец дал мне письмо и велел читать. Оно было на бланке мэра Кловиса Бакшира, его указание дать хаджи Ибрагиму все, что ему нужно, с ближайшего склада Красного Полумесяца. На этих двух складах было все, что нам нужно. С таким письмом у нас не будет проблем.

— Это все?

— Нет, — сказал отец. — Нам нужен пулемет, четыре винтовки и несколько тысяч патронов, а главное, иракская военная форма для Джамиля, Омара и Камаля.

— Форма будет, оружие нет, — ответил я, осмелившись разочаровать его. — Склад с оружием больше не в отделе капитана Умрума, и он все время строго охраняется.

— Мы сможем обойтись без пулемета, — пробормотал он. — Раздобыть винтовки будет нетрудно. Казба кишит дезертирами — и от Каукджи, и иракскими. Все они продают свое оружие на черном рынке. Чтобы сторговаться, нам потребуется побольше сигарет.

— Табак — это можно, — сказал я, чтобы смягчить его. — А зачем нам уезжать? — выпалил я. — Почему нельзя остаться там, где мы есть?

— Скажи мне, Ишмаель, почему по-твоему мы получили эту виллу?

— Потому что ты великий и уважаемый мухтар, — ответил я.

— Поля, овраги, холмы вокруг полны великих и уважаемых мухтаров, — сказал он. — Ты много раз читал мне об Абдалле. Ты знаешь, кто он такой.

— Хашимитский король Иордании.

— И как образованный юноша, ты знаешь, кто такие Хашимиты.

— Хашимиты из того же клана, что и Мохаммед. Они происходят из Аравии, из Хеджаза. Они были хранителями святых мест в Мекке.

— Верно, — согласился отец. — Это клан хранителей мечети. Это та кость, которую они кинули этим собакам из-за Мохаммеда. Никто из них не был больше мелкого эмира, а эти титулы не оплачивались. Мы — Саиды. Мы тоже сродни Мохаммеду, прямые потомки. Поверь мне, Ишмаель, у тебя больше прав быть королем Иордании, чем у Абдаллы. Еще три месяца назад не было никакой Хашимитской династии, всего лишь длинная цепочка хранителей мечети. Эта возня с королями — изобретение британского Форинофиса, равно как и вся Иордания. Они такая же королевская семья, как очередь ослов у колодца.

Он сцепил руки за спиной, его четки пришли в движение, он быстро перечислил многие из девяноста девяти имен Аллаха и задумался.

— Нам нужно уехать, потому что как только мы назовем Абдаллу хозяином, мы навсегда станем его собаками. Чтобы остаться в Наблусе, я должен согласиться заманить моих людей с полей через мост Алленби в Амман. Абдалле нужны наши тела, чтобы заполнить его так называемое королевство. А куда я заманиваю наших людей — в страну молока и меда? Я не Моисей, и Иордания — не обетованная земля для нас. Это королевство верблюжьего навоза и песка, настолько обнищавшее, что не может прокормить лишнего рта даже на королевской коронации. Алленби — мост с односторонним движением. Если мы его перейдем, то уже не вернемся.

— Кажется, я понимаю, — сказал я, едва не плача.

— Ты должен понять! Если мы чему-нибудь научились в последние месяцы с солью в глазах, так это тому, что наше увлечение братством и гостеприимством прекрасно, пока наши виноградные лозы полны сока и царит мир. А когда среди наших людей поселяется страх, они захлопывают двери милосердия у нас перед лицом. Какой дурак поверит, что чем-то будет лучше в этой пустыне за рекой? Абдалла — не мой король и не твой. У него больше врагов, чем у любого в арабском мире, поверь мне, я не могу считать это благородством.

Отец сгорбился, и лицо его отразило боль. Четки в его руках оставались неподвижными. Он вздыхал, заговорив.

— Таба, — сказал он. — Таба. Нам надо вернуться к тому, что мы знаем и любим. Мы должны потребовать обратно нашу землю, разыскать наших людей и вернуть их домой. Здесь эти идиоты будут без конца убивать друг друга, выясняя, кто правитель Палестины.

Отец взглянул на меня, глаза его наполнились горем.

— Я хотел бы вернуться в Табу хоть завтра, даже если у власти евреи.

В первый раз отец доверился мне так открыто и честно, и я никогда этого не забуду.

— Я уже думаю над планом, — сказал я.

Он положил мне руку на плечо.

— Я стал зависеть от тебя. Мы слишком много времени тратим на заговоры и слишком мало на планирование.

— Я все сделаю, — сказал я. — Куда мы пойдем?

— Последняя часть нашего бегства требует помощи нашего вымышленного друга, полковника Хаккара. Ты должен написать приказание на иракском бланке, чтобы нас пропускали через все линии и засады. Если твой брат оденется иракским солдатом, нам это удастся.

— Я начинаю понимать.

— Когда я был примерно твоего возраста, у нас в Табе была жуткая чума. Меня отослали пожить у Ваххаби. В это же время Фарука, да ослепит его Аллах, забрали христиане и научили читать. Летом наш клан всегда отправлялся из Беэр-Шевы и кочевал вдоль Мертвого моря. Там находится древняя еврейская крепость Масада. К северу от Масады, там, где море кончается около Иерихона, сотни, может, тысячи пещер — больших и маленьких, запрятанных на подъемах к скалам. Эти пещеры издавна служили убежищем для контрабандистов, для великих религиозных людей, разгромленных войск. Летом там прохладно. Некоторые большие, как дом. Большинство находится всего в миле или около того от моря.

— И к ним можно близко подъехать на грузовике?

— Только часть пути. Остальную часть все понесем на себе. Для этого нам потребуется много веревок. После того, как мы освободим грузовик, Камаль отвезет меня в Восточный Иерусалим. Будет нетрудно избавиться от лишней армейской машины.

— А как насчет пресной воды? — спросил я, зная, что Мертвое море очень соленое.

— А ты не глуп, — сказал отец. — Там есть чудесный оазис и источник, называемый Эйн Геди, где наш великий царь Давид прятался от Саула. Недалеко есть киббуц, но я не знаю, в руках арабов или евреев он находится.

— Но разве никто больше не знает о пещерах?

— Может быть, и знают. Однако никто не отправляется на это место без припасов, и кто еще может это сделать? Что меня беспокоит, так это бедуины. Нашу первую трапезу они учуют за сотню миль. Вот почему нам нужно оружие.

— Отец, я прошу твоего… раз мы будем много месяцев жить в пещере… чтобы мне разрешили взять несколько книг.

— Книги! Переменишься ты когда-нибудь? Ну ладно, вилла, где мы так хорошо устроились, это дом ученого человека, который сбежал. Бери, если останется место в грузовике. И не пытайся меня обмануть. Еда нам нужна больше книг.

— Обещаю, что не обману, — солгал я. — Когда мы скажем Камалю, Омару и Джамилю о плане?

— За две минуты до того, как приведем его в исполнение, — ответил он.

Подсчет запасов был головоломной задачей. Я спал урывками то днем, то ночью. Приятная сторона состояла в том, что работать нужно было все время с отцом. Братья проявляли подозрительность насчет наших долгих разговоров наедине.

Составив список всего, что нам было нужно, я все это разыскал на складах иракцев и Красного Полумесяца. Я нарисовал карту с местонахождением продуктов, горючего, веревок — всего, что было в списке. Когда настанет время уезжать, у нас не будет задержки из-за поисков вслепую на складах.

Я принес отцу несколько десятков коробок сигарет, и всего за один день он раздобыл не только пулемет, но и две винтовки, пару автоматов, боеприпасы, гранаты и динамит.

Мой план был прост. В тот день, когда мы должны будем привести его в исполнение, необходимо устранить с дороги капитана Умрума. Я знал парня, который сводничал одну очень красивую женщину, и заключил с ним хорошенькую сделку. Затем я стал говорить капитану Умруму, что видел это фантастическое создание и что она доступна. Конечно, Умрум, полный идиот, взял наживку и требовал, чтобы я раздобыл ее для него. Я заверил его, что буду изо всех сил стараться достать ее на целый день, но она весьма популярна, так что это будет трудно. Он пускал слюни, а я шевелил наживку.

Я составил такую заявку, которая прошла бы проверку в любой армии, тем более у этих болванов иракцев. Сделал и письмо от полковника Хаккара, чтобы проходить сквозь линии.

Одно меня беспокоило. Я сверился с последней военной картой и понял, что как только мы оставим Иерихон, то окажемся на предательском бездорожье, на тропе, доступной только верблюжьим караванам. Если мы вдруг попадем на песок или воду, наше путешествие там же и закончится. Все, связанное с механикой грузовика, было слабой стороной нашего плана. Говорить об этом хаджи Ибрагиму мне не хотелось, потому что всегда легче подсластить плохие новости, чем доставлять их. Чем больше я раздумывал, тем больше убеждался, что мы рискуем. Я откладывал до тех пор, пока ждать уже больше было нельзя. Когда он сообщил мне, что иорданский полковник Зияд через пару дней возвращается в Наблус, мне пришлось иметь дело с хаджи Ибрагимом, и душа у меня ушла в пятки. Глаза у меня были красные от работы, а мозг затуманен, но больше всего я боялся разочаровать его.

— Отец, — прокаркал я, — я должен быть честен с тобой, совсем честен. Ни Камаль, ни я не сможем провести машину в Иерихон через эти горы, тем более в пустыню. Половина иракских моторов половину времени находится в ремонте. За ними плохо ухаживают, и все они прибывают в Наблус, пройдя большое расстояние от Багдада. С учетом этого и плохих дорог, нет никакой возможности добраться до пещер без поломок. Ни Камаль, ни я не имеем ни малейшего представления о том, что делается под капотом грузовика.

Спасибо, что отец воспринял новость философски. Он сразу понял, что если в любой точке нас задержит поломка на какое-то время, то нам конец. Со всеми этими припасами, когда везде полно солдат и отчаявшихся людей, нас перебьют за час. Он побледнел.

— Я кое-что придумал, — сказал я.

— Ради бороды пророка, скажи мне!

— В гараже на нашем месте работает один парень. Его зовут Сабри Салама, ему шестнадцать лет. В механике он волшебник и умеет чинить грузовики. Он бы взял запасные части от поломанных машин, чтобы чинить ими нашу. Он еще и отличный водитель. В его городе был бой, и во время сражения он потерялся со своей семьей. Его не было, когда ударили евреи, и он не смог вернуться. Он уверен, что его семья направилась в Газу. Ему отчаянно нужно выбраться из Наблуса. Я знаю, что он поедет с нами, если мы его пригласим.

Отцовское лицо превратилось в словарь подозрения.

— Он не может попасть из Наблуса в Газу, если только у него нет крыльев. Как механик, он может прожить войну князем там, где он есть.

— Сабри сказал мне по секрету, что… что… что…

— Что!?

— Один иракский офицер взял его… сделал его… принудил его… стать его… его любовницей.

Отец ударил меня по лицу. Это было больно, но я был готов к удару.

— Он не виноват. Его заставили пыткой.

Хаджи Ибрагим овладел собой.

— Как он научился своей специальности? Механика, я имею в виду.

— У его отца был гараж и пять грузовиков, они ими пользовались, чтобы грузить урожай и отвозить его в Яффо из деревень около его города.

— Какого города?

— Бейт Баллас.

— Бейт Баллас! Город жуликов! Логово головорезов муфтия!

Пусть отец изобьет меня до смерти — не могу обрекать свою семью на риск, притворяясь, что опасности нет.

— Отец, — сказал я, — ты сейчас захлопываешь дверь перед твоим ни в чем не виноватым братом, как захлопывали двери перед нами.

Я снова получил удар по лицу, и мне показалось, что голова моя отвалилась. Я хотел крикнуть ему, пусть сам ведет этот проклятый грузовик, но вместо этого просто стоял в ожидании, которое, казалось, длилось двадцать минут.

— Приведи Сабри ко мне. Я поговорю с ним.

К счастью, здравый смысл отца возобладал над гордостью. Сабри Салама не только оказался хорошим водителем, но и показал нам разницу с тем, как это делали мы. Мы решили уехать рано утром, а не ночью, ведь ночью повсюду за нами подглядывают глаза, а мы их не видим. Если уж суждено случиться поломке, гораздо лучше исправлять ее днем.

Мы выследили только что отремонтированный грузовик, но в последний момент у нас его выхватили из рук. Пришлось остановиться на грузовике, который только что совершил изнурительный переезд из Багдада. Когда его нагрузили, стало так тесно, что страшно было икнуть. Между Наблусом и Иерихоном, на пути менее чем в пятьдесят миль через горы, четырежды была авария. При каждой остановке мы нервно выставляли стража, а Сабри нырял под капот или под грузовик. К счастью, у него, кажется, всякий раз было готовое решение, и времени уходило немного.

Сразу за Иерихоном мы поехали по костоломной земле вдоль Мертвого моря. Отец стал принюхиваться, вспоминая.

— Мы уже близко. Мы близко. Смотрите, чтобы не было аварии.

— Здесь, — закричал Омар.

Мы приехали в древний Кумран, который теперь был всего лишь кучей камней. Отец искал глазами неприступную стену утесов и ущелий со стороны моря. Он выбрал для въезда первое же русло вади, потому что сухое ущелье могло быть для нас чем-то вроде дороги. Мы углубились в него. Через полмили нам пришлось остановиться совсем близко от устья каньона. Грузовик встал намертво, мы и сами были едва живы, задыхаясь от пыли и нестерпимой жары.

Быстро темнело. Нам придется дождаться дня, чтобы поискать хорошее убежище. Мне было всего лишь двенадцать лет, но я уже был арабским полководцем.

Глава пятая

Поднялись мы вместе с солнцем. Сабри тут же отправился работать — чинить грузовик. По его мнению, машина совсем плоха.

Джамиля оставили стеречь провизию, женщин и Сабри. Четверо остальных мужчин — себя я отношу к мужчинам с осторожностью — стали карабкаться по длинному крутому склону по направлению к входу в каньон в поисках подходящей пещеры. Для меня это был великий день: в первый раз я нес ружье.

Через несколько сот футов русло вади выходило на высокое плато. Мы двинулись в каньон с огромными скалами, много тысяч футов высотой, нависавшими по обе стороны от нас. Углубившись на полмили, мы нашли вход в другой каньон и решили разделиться. Я остался с отцом, а Омар и Камаль пошли в развилку.

У меня были часы, которые мне дал Гидеон Аш, и у Камаля были часы, спасибо иракцам. Я предложил согласовать время встречи, но Ибрагим не доверял часам. Он показал на солнце и велел нам повернуть обратно к развилке и обсудить наши находки, когда оно достигнет полуденного положения на небе.

Еще через полмили мы с отцом стали обходить пещеры, но ничего подходящего не нашли. Большей частью они находились в скалах на высоте нескольких сотен футов, что делало доступ крайне трудным или невозможным. Мы подошли к другой развилке. Отец решил продолжать двигаться по основному вади, а меня отправил в показавшийся в тупике мини-каньон. То, что мы разделились, оказалось серьезной ошибкой. Когда я подошел к кажущемуся тупику, он вдруг открылся в другую ветвь каньона, а когда я попытался повернуть обратно, то понял, что попал в лабиринт.

По мере того, как солнце садилось, стены каньона, казалось, сдвигались друг к другу. Я отхлебывал из фляжки и твердил себе: не паниковать. Через час я понял, что ковыляю по кругу, не могу сориентироваться и не знаю, где выход.

Видно, я все-таки поторопился назвать себя мужчиной и теперь чувствовал себя маленьким мальчиком. «Не паникуй», — продолжал я твердить себе. Солнце скользнуло в послеполуденное небо. Я начал кричать и свистеть, но собственный голос смеялся надо мной, отражаясь эхом от стен.

Скалы были такие высокие, что солнце исчезло, и когда жара спала, я понял, что приближается вечер. Мои яростные крики не принесли никакого ответа, кроме эха. Я сел на землю, закрыл лицо руками и собирался было заплакать, когда взглянул наверх.

Мне показалось, что я увидел пещеру, находившуюся всего в пятидесяти футах или около того над скалой. Я побежал по каньону, чтобы разглядеть получше. Так и есть! Надо мной была очень большая пещера! Мне так хотелось оказаться тем, кто найдет пещеру, что страх мой немного прошел.

Путь наверх был отвесный, но мои руки и ноги были словно когти. Я пробирался наверх как паук. Знакомый запах достиг моих ноздрей. Это был трупный запах. Я повис на скале, стараясь определить, лезть ли мне наверх или спускаться вниз.

«Давай, Ишмаель, — увещевал я себя, — поднимайся». Я добрался до маленького выступа возле отверстия. И снова испугался, по-настоящему испугался. Моя рука инстинктивно затряслась, когда я включил фонарь и приблизился к отверстию. Луч открыл обширную полость, во много раз больше нашего дома. Я ощупал светом стены. От главного помещения отходило несколько коридоров. У меня не хватило смелости идти дальше, ведь я уже заблудился в каньоне и мне не хотелось заблудиться еще и в пещере.

Внезапно я запаниковал. Хлопанье крыльев, леденящие кровь визгливые крики, и масса черных птиц, летящая на меня! Я вскрикнул, когда полдюжины стервятников вырвалось наружу, чуть не сбросив меня с выступа, кружа и сердито наступая на меня. Я оперся спиной о стену и выстрелил из ружья. Я ни в кого не попал, но выстрел отогнал их.

Подавив желание убежать, я снова пробрался к входу в пещеру и обнаружил источник запаха. Четыре женщины, несколько маленьких детей и младенцев и один единственный мужчина. Они умерли недавно и были ободраны догола бедуинами. Их пожирали миллионы отвратительных маленьких червей.

Звук собственного дыхания и кряхтения был так громок, что это удивило меня. Я начал различать другие жуткие пещерные звуки. Может быть, за мной все это время следили бедуины? Я понял, что вторгся во владения мерзких маленьких тварей и неуловимых бедуинов. Но все же пещера была так обширна и так близко от земли, что я продолжал ее осматривать. Я различил птичий помет и решил, что вскоре увижу его обладателей. Летучие мыши, без сомнения.

Я отошел к выступу. Отсюда был хорошо виден вход в боковой каньон, и его нетрудно охранять. Над выступом скала поднималась, кажется, на тысячу футов или больше. Даже бедуин не сможет добраться до нас сверху, не будучи замечен.

Как же теперь добраться обратно до грузовика и утром снова найти эту пещеру? Сможем ли мы выследить дорогу обратно? Если я выброшу трупы, сможем ли мы найти пещеру по стервятникам? Это было противно, но я вернулся, вытащил все трупы, сбросил их с выступа и увидел, как грифы осторожно продолжили свой пир.

Вот! На краю выступа! Они соорудили веревочную лестницу! Я попробовал ее, не сгнила ли, но она оказалась крепкой, и надо воспользоваться этой возможностью. Я быстро спустился.

Темнело. Остаться здесь, и пусть отец с Омаром и Камалем ищут меня утром? Я еще раз выстрелил в грифов в надежде, что звук достигнет отцовских ушей. Я снова промахнулся, но их раскидало. Мне пришло в голову взять камень и сделать пометки на стенах, которые приведут нас обратно в пещеру.

Ночь пугающе сгущалась. Дальше идти нельзя. Я спрятался в трещине, зарядил ружье и старался разглядеть что-нибудь сквозь темень.

Все пугало меня — падающие камни, крик шакала, узнавшего о моем присутствии, насмешливое кудахтанье птиц, присматривающихся ко мне, чтобы поживиться.

Я отгонял сон, пока больше уже не мог держать голову, вздрагивая от каждого жуткого звука…

— ИШМАЕЛЬ! Ишмаель! Ишмаель! Ишмаель! ишмаель!

Я открыл глаза с бьющимся сердцем и пересохшим ртом.

— ИШМАЕЛЬ! Ишмаель! Ишмаель! Ишмаель! ишмаель!

Блики и тени плясали на стенах каньона, и десять миллиардов звезд были надо мной. С минуту я не понимал, где я, а когда понял, то маджнун, тот дух, который сводит с ума, начал поглощать меня.

— ИШМАЕЛЬ! Ишмаель! Ишмаель! Ишмаель! Ишмаель! — гремело в каньоне.

Это Аллах, он зовет меня к себе! Но нет! Нет! Это голос отца!

— ОТЕЦ! Отец! Отец! Отец! отец!

О Боже, прошу Тебя! прошу Тебя!

— Ишмаель!

— Отец!

— Ишмаель!

— Отец!

Мы не могли найти друг друга даже в свете луны, но нам удавалось сблизиться голосами.

— Ты меня слышишь! — звал его голос.

— Да!

— Оставайся на месте! Не уходи! Я найду тебя утром! Мы можем так перекликаться всю ночь!

— Ты с Камалем и Омаром?

— Нет, но мы немного слышим друг друга! Не бойся, сынок, Аллах защитит тебя!

Я бы хотел, чтобы отец был со мной вместо Аллаха, но вдруг мне стало нестрашно. Луна была прямо надо мной, ярко освещая стены. Вместе со звездами я почувствовал себя снова в раю. Я бедуин! Как бедуин, я спал сидя, скрючившись, открыв один глаз и оба уха. Всю ночь отец успокаивал меня своими призывами.

На заре я увидел идущих ко мне отца и братьев. Странные чувства охватили меня. Я хотел, чтобы они меня спасли, но я научился не бояться, я увидел ночную пустыню, и мне хотелось этого еще. Я пошел к ним, стараясь казаться беспечным, но бормотал от непреодолимого волнения, когда вел их к пещере. Найти ее было просто, потому что стервятники во множестве были снаружи.

Мы взобрались по веревочной лестнице и влезли в пещеру. Отец обследовал возможности обороны.

— Отлично! Будем надеяться, грифы скоро закончат свое дело и не приведут к нам обратно бедуинов!

— Как ты думаешь, кто были эти люди? — спросил Камаль.

— Один Аллах знает. Мужчина, кажется, только один. Наверно, мужчина остался сторожить, а другие отправились поискать чего-нибудь съестного. Я уверен, что они заблудились, отыскивая дорогу обратно, и женщины и дети голодали.

Ибрагим оказался прав, в последующие дни мы нашли трупы трех мужчин, попавших в волчью яму. От их одежды не осталось ничего, как и от припасов, которые они там, может быть, спрятали. Сначала до них добрались бедуины, а потом стервятники.

Мы снова отыскали главное русло вади и тщательно пометили стены каньона, чтобы найти дорогу обратно. В сумерках мы добрались до грузовика. Хотя женщины не могли обнять нас друг перед другом, они стояли перед нами и плакали, потому что были уверены, что мы заблудились.

Сердце мое упало, когда я увидел грузовик. Сабри стоял в окружении сотен деталей, разбросанных на одеялах на земле.

— Все забито грязью и песком. Каждую деталь надо очистить, прежде чем я смогу собрать их.

— Будет он работать?

— Трудно сказать. Радиатор испортился. Воды в нем нет.

— Если мы не вытащим этот грузовик отсюда и не продадим его, положение будет очень опасным, — сказал Ибрагим.

Он был совершенно поражен тем, что увидел перед собой, и я понял, что ему кажется невозможным все это собрать снова.

Мы придумали, как нам сторожить грузовик. Сабри останется работать, ведь у нас теперь гонка за временем. Остальные будут разгружать провизию. Один человек не может за раз унести больше двадцати пяти — пятидесяти фунтов запасов и воды из-за крутых подъемов и мучительной жары. Нас беспокоило, что пометки на стенах ненадежны. Неверные пометки, сделанные самой природой, запросто могут увести нас в сторону.

— Когда я был маленьким, еще до того, как отец получил по наследству гараж, я был пастухом, — сказал Сабри. — Я забирал стадо на зимнее пастбище в Баб-эль-Вад. Чтобы отметить обратный путь в свою пещеру, я складывал через короткие расстояния маленькие пирамиды из камней.

Идея была отличная, но разозлила меня. Сабри в нашей жизни всего несколько дней, но у него уже есть решения большинства наших проблем. Больше того, он несколько зим жил в пещере. Должно быть, он даже знает еще больше ответов. С тех пор, как я научился читать и писать, я обогнал Камаля и оттеснил Джамиля и Омара. Отец оказывал мне больше внимания, чем другим, а теперь появился этот Сабри. Я не знал, как с этим быть, ведь он был нам нужен.

Едва сделав первую ходку, мы поняли, что это еще более изнурительно, чем мы думали. Первым делом надо было обжечь пещеру, поджигая разбрызганный по ней керосин. Этим мы не только уничтожили червей, но и изгнали летучих мышей, которые, как я подозревал, прятались в глубине. Когда погас огонь и дым рассеялся, мы наспех соорудили пращи и блоки, чтобы втащить наверх провизию. Отец назначил нас на сменное дежурство в пещере. Поскольку женщины не могли сторожить, они все время занимались переноской запасов. Две ходки в день — это все, что нам удавалось. Через несколько дней наши запасы воды в пятигалонных армейских жестянках стали резко сокращаться.

Мы перерыли развалины Кумранского поселения, зная, что их столетиями грабили бедуины, но не теряя последней надежды найти источник воды. Водные сооружения, наполнявшиеся во время зимних ливней, были давно разрушены. Все цистерны были в трещинах, наверно, из-за землетрясений, долгое время сокрушавших эту землю.

Ибрагим решил, что мы смогли бы сделать собственную цистерну или придумать способ задерживать и сохранять воду зимой — единственное время, когда здесь бывают дожди. При обычном дожде вода стекает с высоких скал и заполняет узкие каньоны. Так как ей некуда деваться в каменистой земле, вода накапливается, а потом находит путь к более широкому руслу. Когда несколько каньонов опустошатся в одно русло, получается наводнение, и вода хлынет в Мертвое море. Ибрагим вспомнил, как мальчиком едва не утонул в таком потоке.

Была середина лета. Воды не будет несколько месяцев, а у нас оставался запас только на неделю или десять дней. Наши караваны к грузовику и обратно — рабское занятие, но это было все, что оставалось в наших силах. Разгрузка машины заняла неделю. За это время Сабри почти собрал ее.

Сабри сообщил нам дурную весть: радиатор течет в нескольких местах, вода из двигателя вытекла, аккумулятор треснул, а запасной плохо заряжается. Даже при новых частях он не был уверен, что можно будет снова запустить грузовик.

Тем временем женщины сделали пещеру пригодной для жизни. Раз поднявшись по пятидесятифутовой лестнице, они редко спускались. Внутри было прохладно, можно было найти убежище от жары. Мы нашли множество ходов от главной комнаты, и каждому можно было уединиться, правда, в полной темноте. Включать наши фонари нам разрешалось только чтобы ходить взад и вперед от главной пещеры. Я обнаружил тоннель, ведущий к другому входу, откуда можно вскарабкаться на выступ и смотреть вниз на всю северную часть Мертвого моря. Это место я оставил за собой и Сабри, к унынию моих братьев. Если им нужны собственные выступы, пусть найдут их так же, как сделал это я.

В дальнем конце главной комнаты мы заметили проникающий в нее лучик света. Разобрав камни, мы проследили трубу, выходящую наружу. Это решало множество проблем. Под трубой можно было разжечь постоянный огонь, который еще и освещал бы главную пещеру и давал тепло для приготовления пищи. Чтобы поддерживать огонь, не тратя ценного горючего, надо было каждый день ходить по вади и собирать дрова. Зимние наводнения позволяли выжить некоторым кустарникам. Мы собирали дикую малину, ююбу, пустынный тамариск и майоран, чтобы поддерживать огонь. А когда мы натолкнулись на взрослое терпентинное дерево, наша проблема с огнем была решена.

Сначала мы пытались подстрелить больших пустынных зайцев, то и дело перебегавших нам дорогу. Стрелками мы были плохими, а зайцы слишком быстро бегали. К тому же это было опасно, Джамиля задела отрикошетившая пуля. И снова у Сабри был свой ответ. Он знал, как делать силки на зайцев, и их нетрудно заманить туда горсткой зерна. Вскоре у нас было много зайчатины в добавление к нашему рациону.

У нас оставался четырехдневный запас воды, когда Сабри наконец собрал грузовик.

— Мне надо попасть в Иерусалим и раздобыть новый радиатор. Нужны шланги, батарея и кое-какие детали, — доложил он.

Это потребует дневного перехода до Иерихона и еще день автобусом до Иерусалима. Сабри сказал, что хорошо знает одно место в Восточном Иерусалиме, где находятся ремонтные гаражи, он часто обращался туда, когда у его отца было пять грузовиков.

Это означало отдать Сабри нашу последнюю копейку. А что, если он с ней сбежит? Хуже того, у нас же на много тысяч долларов еды и припасов. Что если Сабри приведет банду головорезов, чтобы перебить нас и все забрать? Но мы не могли себе позволить роскошь долгих сомнений. Иного выбора, кроме как дать Сабри деньги, у нас не было. Глядя, как он исчезает из вида по направлению к Иерихону, мы не знали, увидим ли его снова.

На третий день после ухода Сабри настала моя очередь стеречь грузовик. Я читал в тени машины, но постоянно косил глазами в сторону тропы вдоль моря. Я молился о том, чтобы заметить возвращение Сабри. Время от времени я рассматривал местность по всем направлениям в наш бинокль, не появились ли незваные гости.

Дела наши в пещере были совсем плохи. У нас не было воды. В грузовике оставалась единственная пятигалонная канистра, но трогать ее мы не могли, потому что она была нужна, чтобы заполнить радиатор… если Сабри все же когда-нибудь вернется. Завтра хаджи Ибрагим должен принять решение. Может быть, нам придется бросить пещеру и попытать счастья в Иерихоне. Либо перейти мост Алленби в сторону Аммана и стать иорданцами.

Осматривая горизонт в поисках признаков жизни, я остановился на чем-то, что замечал и раньше. Вдалеке, насколько было видно в бинокль, мне казалось, я различил маленькое зеленое пятнышко на морском берегу. Это было в миле или двух к югу. Отец предостерегал нас, чтобы мы не ходили на юг, из опасения, что можем напороться на еврейские войска или бедуинов. Я вглядывался в зеленое пятнышко, пока не затуманились глаза, а потом взобрался на более высокое место и взглянул снова. В пустыне случаются жестокие обманы, но я мог поклясться, что зеленая линия не исчезла.

Когда солнце достигло полудня, Омар пришел сменить меня.

— Я пройду несколько миль вдоль моря на юг, — сказал я ему.

— Тебя что, жара лишила рассудка?

— Что-то там есть внизу.

— Что?

— Не знаю. Как раз это я и хочу узнать. Если я вернусь в пещеру и спрошу у отца разрешения, то не смогу пойти туда до завтра. А завтра будет слишком поздно, если Сабри не вернется и не заведет грузовик.

— Но ты же не можешь не подчиниться отцу, — сказал Омар.

— Если нам придется идти в Иерихон, кое-кто из нас не сможет этого сделать на солнце. Мама не сможет. Ребенок Фатимы умрет наверно.

Омар, который никогда не жаловался на работу на базаре или обслуживание столиков в кафе, не собирался соучаствовать со мной в этом деле.

— Ты можешь идти, — сказал он, — но это твое решение, и тебе за него отвечать.

Я двинулся к зеленому пятну, вспоминая все суры Корана, чтобы умилостивить Аллаха. Теперь каждую ночь мне снились водопады, реки, дожди. Мне снилось, что я стою голышом под ливнем и глотаю воду.

Прямо на море, в двух милях ниже грузовика, зеленая полоска становилась видна все лучше и лучше. И тогда я услышал, прежде чем увидел! Это был звук воды!

Я приказал себе не торопиться. «Будь осторожен, Ишмаель. Берегись, Ишмаель». Я оглянулся, нет ли евреев и бедуинов. Было совсем тихо. Никакого движения. Я молился, чтобы меня не выследили. Ближе… ближе… и вот я увидел то, что слышал! Почти у самого моря вода лилась из скалы потоком в два больших озерца, а потом переливалась в море.

Я подкрался на четвереньках поближе к одному из них, ежась от страха, потому что был уверен, что в любой момент прозвучит выстрел и я буду мертв. Около озерца я сел, собираясь с мужеством. Больше я не мог терпеть. Я позволил своей руке опуститься в воду и медленно поднес ее к губам.

Чудесная вода!

Я вскочил и стал кричать от радости, забыв, что мог бы быть у кого-нибудь на мушке. Я бросился в озерцо, крича и смеясь, и плача одновременно, и затем без остановки побежал к грузовику. Даже боль, пронизавшая мое тело оттого, что я выпил слишком много воды, не могла остановить меня.

— Вода! Вода! Вода! Вода!

Должно быть, я вел себя как сумасшедший, потому что Омар стал меня трясти. Я пытался говорить, но слова запинались друг о друга. Все казалось невероятным. Я в самом деле видел воду? Пил ее? Купался в ней? Или все это обман пустыни, который приходит, когда умираешь? Я сошел с ума или в самом деле видел маленькое пятнышко на горизонте к северу?

Я выхватил у Омара бинокль и встал, прилипнув к пятнышку, становившемуся все больше. Да, кто-то шагал по тропе из Иерихона! Я замер, как замороженный олень, пока пятнышко не прояснилось. Это был Сабри, и у него на спине был привязан радиатор, и в обеих руках он нес свертки.

Я побежал в пещеру и выложил новости! Камаля оставили сторожить, и все по одному спустились по веревочной лестнице, даже мама. Бидоны для воды спустили в пращах на блоках, и мы направились к грузовику.

Сабри пришел без сил, но тут же принялся за работу, заменяя старый радиатор, шланги, батарею, ремни. Последнюю нашу канистру воды вылили в радиатор. Когда Сабри прыгнул в кабину, отец воскликнул: «Да будет милостив Аллах!»

Мы все закрыли глаза и стали хором молиться. Он повернул ключ. Ничего! Женщины начали причитать, когда Сабри открыл капот и стал копаться в проводах, потом вернулся в кабину. Ничего!

— Зажигание. Попробую повысить напряжение.

Поп… поп… Поп… поп… Поп… поппу-уп… поппу-уп… р-р-р-р-р… р-р-р-р… р-р-румф! Самый чудесный звук, какой я слышал! Рр-румф, р-р-румф, р-р-румф!

Вокруг грузовика возник импровизированный танец. С ума сойти! Мужчины и женщины танцевали друг с другом, и никто не боялся! Крики радости! Боевые кличи! Все, кроме отца, плакали навзрыд. Все мужчины тискали и целовали Сабри. Они вспомнили, что я нашел воду, и меня тоже обнимали!

Ибрагим вскочил в кабину.

— Поеду продам этот навоз! Через пару дней вернемся с ослами!

— Погоди, отец, погоди! — закричал я. — Давай сперва отправимся к источнику и наполним наши бидоны!

Он хлопнул себя по лбу.

— Конечно! Все в машину!

Я прыгнул в кабину рядом с отцом и Сабри.

— Отец, разве не следовало бы тебе сперва отправиться в Иерихон продать остаток сигарет ради зерна для ослов, а грузовик был бы у нас пока, чтобы это перетащить?

Он снова тронул себя за лоб.

— Слишком много благословений Аллаха сразу. Да, мы сначала поедем в Иерихон, чтобы купить зерна.

— Отец, а пока тебя не будет, кто станет командовать?

Он озорно посмотрел на меня.

— Ты еще слишком молод и слишком честолюбив, — сказал он. — А с другой стороны, ты больше всего подходишь. Ты будешь командовать. Я скажу всем перед отъездом.

Мое сердце прыгало от радости, когда мы подъезжали к источнику. Все напились до того, что чуть не лопнули, а потом наполнили бидоны. Отец велел женщинам отойти в глубь грузовика, а мужчины разделись и бросились в озерцо. Это была для нас первая ванна больше чем за две недели. А потом мы ждали в глубине грузовика, пока искупаются женщины.

— Мне надо с тобой поговорить, — услышал я, как Агарь обратилась к Ибрагиму.

— Да?

— Теперь, когда есть источник, нам нужен будет только один осел, а не два.

— Но два осла принесут вдвое больше воды, и нам придется вдвое меньше ходить.

— Зачем кормить двух ослов, если работу может сделать один? — настаивала мать.

— Мы можем позволить себе двух ослов. Мы всегда сможем воспользоваться ими. И всегда сможем продать.

— Если бы ослы были нам нужны для навоза как горючего, я бы согласилась, — настаивала мама. — Но у нас достаточно дров, так что навоз нам не нужен.

— Неужели я похож на человека, который удовлетворяется одним ослом, хотя может себе позволить двух?

— Два часа назад мы не могли себе позволить и одного. Не слишком ли мы искушаем Аллаха, добывая двух ослов?

— Допустим, один осел сломает ногу, что тогда?

— Никогда не видела, чтобы осел ломал ногу.

— Они составят компанию друг другу.

— У меня в семье хватит ослов, чтобы составить компанию.

Отец начал понимать, что у Агари есть резоны.

— Ну ладно, пусть будет один осел, — сказал он.

— Один осел и одна дойная коза, — ответила Агарь.

— Зачем нам коза? У Фатимы плохое молоко?

— У Фатимы молоко испортилось.

— Оно станет лучше теперь, когда мы нашли воду.

— Она беременна, — сказала Агарь.

— Но одной беременной женщине не нужна коза.

— У нас двое беременных. У Рамизы тоже будет ребенок, — сказала Агарь и взобралась на грузовик.

Глава шестая

Иерихон, один из древнейших городов человечества, издавна считался вторым после Иерусалима. Восточные ворота святого города Иерихона знали многих царей, претендентов на царство и их армии. Находясь в стороне от глаз Иерусалима, Иерихон был гнездилищем древних заговоров, убийств и первой остановкой на пути потерпевших поражение и бежавших в пустыню воинов.

Самый низко лежащий город в мире и один из самых знойных, Иерихон под солнцепеком впадал в летаргию и превращался в деревушку, где еле шевелились несколько тысяч душ.

В эти дни он был еще более хаотичен, чем мог представить хаджи Ибрагим. Куда ни посмотреть, повсюду спали: на улицах и в сточных канавах, в поле, возле холмов. Тысячи и тысячи людей находились в унынии и хаосе. Близлежащий мост Алленби манил их перейти реку и уйти в Иорданию. Кто-то ушел, кто-то остался. Алленби — это был мост в полное неизвестности будущее, и может быть, в невозвращение.

Не менее огорчительны были военные новости, но Ибрагим почти не удивлялся. Действовало второе перемирие, но на самом деле арабские армии повсюду были остановлены намертво. Хуже всего было то, что египтяне в пустыне Негев отступали.

Только у иорданского Арабского легиона была маленькая толика успеха. Он удерживал Латрунский полицейский форт, Восточный Иерусалим и территории больших арабских поселений на Западном Береге реки. В остальном военное положение повсюду было плохим. В Иерихоне питаются слухами и иллюзиями, но Хаджи Ибрагим знал, что всякая надежда на победу арабов рухнула. Он понял, что Арабский легион никогда не выйдет для атаки из Латрунского форта. В данный момент Абдалла должен быть более чем доволен, вцепившись в то, что ему досталось. В конце концов, его ссора с евреями была больше упражнением в исламском непотизме[13], чем настоящей ненавистью. Его втянули в войну из-за его обученного в Англии Легиона. Почему бы ему не сидеть тихо в Латруне и просить, чтобы ему отдали Западный Берег? Но это значит, что Таба навсегда окажется внутри нового Государства Израиль.

х х х

Доставив в пещеру корм для осла и козы, Ибрагим и Сабри отправились в Восточный Иерусалим, чтобы продать грузовик. По Иерихонской дороге они приехали к окраине Гефсиманского сада у Рокфеллеровского музея.

Отсюда дорога Вади-эль-Джоз поворачивала и уходила в большой овраг, поднимавшийся до демилитаризованной зоны на горе Скопус. Эта улица, обрамленная импровизированными гаражами, была знаменита махинациями черного рынка, проститутками и наемными убийцами. На этой самой дороге попал в засаду и был перебит конвой еврейских врачей и медсестер, направлявшийся в госпиталь Хадасса.

Хаджи Ибрагим сразу насторожился. Улица пахла опасностью. Если он продаст грузовик и будет при больших деньгах, он может никогда не уйти отсюда живым. Он велел Сабри повернуть назад и вернуться на дорогу, а потом остановился на боковой дороге в Кедронской Долине возле Гробницы Авессалома.

— Отправляйся обратно до Вади-эль-Джоз и приводи сюда покупателей по одному, но не говори им, куда ведешь, а то за тобой потянется десяток родственников, — наставлял Ибрагим.

Ибрагим знал, что покупатели первого захода скорее всего затеют с ним игру, чтобы сторговаться в пользу окончательного покупателя. Их задача в том, чтобы ругать машину и сбить цену. Сабри вернулся с сирийским офицером, дезертиром, который открыл процветающий бизнес, скупая оружие у других дезертиров. Львиную долю своего арсенала он переправил евреям, державшим оборону противоположной стороны города.

— Мотор похож на ослиную задницу в бурю, — высказался он.

— Столь скромное транспортное средство явно недостойно столь благородного человека, — отвечал Ибрагим.

Несмотря на отвратительное состояние грузовика, сириец сделал унизительное предложение.

— Я бы дал больше проститутке за одну ее улыбку.

Когда сириец ушел, Ибрагим велел Сабри отвести машину на другое место — возле Львиных ворот стены Старого Города. Следующий потенциальный покупатель лил оскорбления потоком, указывая на двадцать настоящих или воображаемых недостатков грузовика, но показался Ибрагиму более обещающим.

— Эту машину катали в дерьме, — заключил он. — Она ничего не стоит, разве что на детали.

Ибрагим лишь велел Сабри переехать на третье место возле Могилы Девы. Теперь он знал, что вдоль Вади-эль-Джоз высказались все, а они узнали, что хаджи Ибрагим — торговец хладнокровный.

Пятый потенциальный покупатель, он был «из хорошей старинной палестинской семьи», выразил испуг, что видит краденый грузовик. Он заявил, что он честный человек, у него большая семья и он не станет рисковать тюрьмой ради темных делишек. Однако… из-за необычных времен…

Ибрагим понимал, что это и есть настоящий покупатель, человек, который купил и продал десятки грузовиков, принадлежащих чьей-нибудь армии. Он также разделял бизнес с одним бедуином, который рыскал по пустыне в поисках брошенных грузовиков и раздевал их на запчасти.

Сделали пробную поездку. Сделанные Сабри ремонты выдержали ее великолепно. Далее пошли жалобы на бедность, и торг продолжался больше часа. В конце концов сошлись на почтенной сумме в триста британских фунтов, отказавшись от арабских денег. Последовали веселые восклицания, свидетельствовавшие, что сделка совершилась. Для Ибрагима это была неожиданная удача. Он сможет купить в Иерихоне осла и козу, и еще останется достаточно денег, чтобы снабжать пещеру несколько месяцев.

Когда покупатель отогнал грузовик, Ибрагим, убедившись, что за ними не следят, вместе с Сабри пошел на главную улицу Сулейман Роуд, шедшую вдоль стены до конечной остановки автобуса.

— Ты мне сделал хорошее дело, — отрывисто сказал Ибрагим. Он дал Сабри пятифунтовую банкноту. — Проведи вечер в городе. Завтра встретимся на базаре в Иерихоне.

Сабри понял это как знак того, что ему все еще не доверяют полностью. Ибрагим не желал ходить со всеми этими деньгами и с Сабри рядом с ним: а вдруг он покажет на него грабителям. Ибрагим знал, что все «перспективные» покупатели оплачены, и будет нормально, если и Сабри получит свое. Сабри проглотил обиду с улыбкой, притворился удивленным пятифунтовым подарком и ушел развлекаться.

За Баб-эль-Вад все еще шли горячие споры, и для нормального автобусного сообщения она была закрыта. Ибрагим поехал сначала на север, к городу Рамалла, и сел на автобус, шедший параллельным рейсом внутри арабской территории. Маршрут заканчивался в миле от форта Латрун, у внешнего расположения Арабского легиона. Местные крестьяне и торговцы вразнос устроили на обочине дороги базар для торговли с военными. Через несколько сот ярдов далее по дороге по направлению к форту сторожевой пост преграждал дорогу всем, кроме солдат. Ибрагим направился прямо к часовому.

— Стой! Дальше нельзя!

Он вытащил свою волшебную фальшивку от полковника Хаккара на бланке Иракской армии и с властным видом протянул ее часовому. Часовой не умел ни читать, ни писать. Еще двое неграмотных часовых разглядывали бумагу, один из них держал ее вверх ногами, затем позвали офицера. На него она произвела должное впечатление.

Через полчаса Ибрагим уже пробирался сквозь всяческие кольца безопасности к самым дверям форта.

— Чего тебе надо? — спросил дежурный офицер.

— Я Ибрагим аль-Сукори аль-Ваххаби, мухтар Табы. Я желаю подняться на крышу, чтобы посмотреть на свою деревню.

— Это тщательно охраняемая военная зона. Тебе здесь нечего делать.

— Я желаю подняться на крышу, чтобы посмотреть на свою деревню.

— Это невозможно. Уходи, пока я тебя не арестовал.

— Я не уйду, пока не увижу свою деревню. Я требую, чтобы мне дали поговорить со старшим командиром.

Спор продолжался уже горячими словами, и лишь дерзость Ибрагима удерживала его от серьезных неприятностей. Отражаясь от бетонных стен, слова привлекли внимание старшего английского офицера, подполковника Честера Бэгли.

— Что у вас там за проблема? — спросил Бэгли.

— Этот человек говорит, что он мухтар деревни, что дальше по дороге. Он хочет посмотреть на свою деревню с крыши.

Бэгли внимательно оглядел Ибрагима. Лохмотья в эти дни были на всех и не служили верным знаком положения. Осанка и достоинство Ибрагима выдавали человека, некогда пользовавшегося властью. Наконец, он внимательно прочитал письмо Ибрагима.

— Пойдемте со мной, — сказал он и повел Ибрагима вниз в свой кабинет.

Ибрагиму предложили сесть, а Бэгли продолжал рассматривать письмо, набивая свою трубку.

— У вас есть еще какие-нибудь документы?

— У кого теперь есть документы?

— Это письмо — подделка, — сказал Бэгли.

— Разумеется. Без нее меня и моей семьи давно не было бы в живых.

«Наглец», — подумал Бэгли.

— У нас уже было два кровавых сражения за этот форт, и кажется, будут еще. Откуда мне знать, что вы не заберетесь на крышу, чтобы изучать наше расположение?

— Вы имеете в виду, что я шпион?

— Ну, у вас же в самом деле мало что имеется, чтобы доказать обратное, не так ли?

— Господин… полковник…

— Бэгли, Честер Бэгли.

— Полковник Бэгли, я должно быть самый глупый шпион в мире, не так ли?

— Или самый умный в мире.

— Ага, вот это уже достойно, весьма достойно. В нескольких минутах езды отсюда несколько деревень. В любой из них подтвердят личность хаджи Ибрагима аль-Сукори аль-Ваххаби.

— Мой дорогой друг, ведь кругом война…

— С моим полным почтением, полковник Бэгли. Я знаю каждый окоп и пулеметную точку вокруг Латруна, а также названия ваших частей. Думаю, я смог бы с точностью до пяти снарядов рассказать вам, что находится в ваших арсеналах. То же самое знают евреи. Дело не в цифрах или секретах. Просто у вас здесь слишком большая сила, чтобы евреям с ней потягаться. Относительно Латруна нет секретов.

На момент Честер Бэгли был ошеломлен неожиданной и беспрецедентной искренностью араба. Он закурил трубку.

— Полковник, я страстно желаю увидеть Табу, и это желание поглощает меня. Один Аллах знает, будет ли еще у меня возможность этого. Я не из тех, кто просит, сэр, так что пожалуйста не заставляйте меня просить.

— Вы немножко сумасшедший, что явились сюда так, с этой… нелепой подделкой. Вас легко могли повесить или расстрелять.

— Разве это не говорит о глубине моей мечты?

— Вы сумасшедший, — повторил Бэгли. Он отдал Ибрагиму письмо. — Вам лучше и дальше это держать у себя, но ради Бога не показывайте тому, кто умеет читать. Пойдемте со мной, хаджи Ибрагим.

Чубуком трубки Бэгли постучал в соседнюю дверь и вошел. За столом командира сидел иорданский полковник Джалуд. Ибрагим сразу же распознал в нем потомка бедуинов, загоревшего от солнца и службы настолько, что нельзя было сказать, где кончается его кожа и начинается хаки его формы. Полным полковником Арабского легиона он стал не благодаря чьей-то милости. За парой глаз, пустыней превращенных в щелочки, угадывались высокомерие и жестокость. Напомаженные волосы блестели, а огромные усы являли гарантию мужественности. В системе отношений между англичанами и Легионом арабы обычно занимали более высокое положение, чем английские «советники». На самом же деле балом правил англичанин. Тот факт, что Латрун отразил две отчаянные и кровавые атаки евреев, кажется, подтверждал, что именно подполковник Честер Бэгли продумал и построил оборону и, вероятно, командовал боями.

Бэгли говорил так же мягко, представляя просьбу Ибрагима.

— Я не могу этого обещать, — рявкнул Джалуд. — Это не посетительский день в Наскальном Куполе. Заприте этого человека и приведите ко мне тех идиотов, что позволили ему проникнуть в форт.

— Это не станет хорошим предзнаменованием для местного населения, тогда как кризис все еще не прошел. Личность хаджи Ибрагима и его популярность легко подтвердить. Человек был мухтаром четверть века. Это было бы хорошим жестом.

— Хороший жест? Он проник в секретное военное сооружение. Выставьте его отсюда, пока у него не было больших неприятностей.

— Я возьму на себя ответственность, — нажимал Бэгли.

Диалог привел Ибрагим в восторг. Ясно, что настоящий командир форта — Бэгли, несмотря на его низший чин. Полковник Джалуд не желал ерошить свои перья и тем более брать на себя риск, если бы его сделали ответственным за оборону. Джалуд продолжал спорить на тонкой пограничной линии. Поскольку Бэгли настаивал, полковник Джалуд плел для себя паутину защиты на всякий случай, чтобы не стать объектом каких-нибудь будущих упреков.

Пока шел разговор, глаза Джалуда раздевающе осматривали Ибрагима. Люди в лохмотьях нередко скрывают свое настоящее богатство. Ибрагим приготовился к возможному обыску с раздеванием. Прежде чем идти к форту, он спрятал свои деньги на поле недалеко от автобусной остановки. Единственной ценной вещью, которая была заметна, был усыпанный драгоценностями кинжал. Глаза Джалуда перестали бегать и остановились на оружии.

— Это серьезная просьба, — сказал Джалуд. — Я очень рискую. Так что это должно быть так же важно для меня, как и для тебя. Жест за жест.

«Надо было мне спрятать и этот проклятый кинжал», — подумал Ибрагим.

— У меня нет ничего, чем можно сделать жест, — сказал Ибрагим. — Аллах знает: нельзя раздеть голого.

— Может быть, мои глаза меня дурачат, — ответил Джалуд, не отводя глаз от кинжала.

— Это моя честь.

— Хранители чести — это люди с золотыми нитями в одежде.

Оскорбление укусило.

— Это цена, которую я не могу заплатить, — сказал Ибрагим.

— Я, конечно, могу его у тебя просто забрать, и у тебя вовсе не останется чести. Где была твоя честь, когда надо было защищать свою деревню? Катись отсюда, пока у тебя цел язык и ногти на руках.

— Полковник Джалуд, я буду настаивать, чтобы вы позволили этому человеку увидеть свою деревню.

Джалуд откинулся в кресле и закрыл подлокотник, на который он швырнул свой ремень с пистолетом.

— Ну ладно, это мой дерьмовый день. Пусть собака пойдет на крышу и полает на свою деревню. У нее пять минут. — С жестом, обозначающим «царское» позволение, Джалуд вернулся к бумагам на столе.

Ибрагим плюнул на пол, и плевок пришелся на носок ботинка полковника. Едва он двинулся к двери, Джалуд вскочил на ноги.

— Влагалище твоей матери — верблюжий оазис!

Ибрагим вернулся к столу Джалуда и положил пальцы на рукоятку кинжала. Он выхватил его из ножен так стремительно, что никто не успел схватиться за пистолет. Острие вонзилось в стол полковника так, что дерево треснуло. Пальцы Ибрагима вцепились в край стола, глаза его глядели прямо в глаза Джалуда.

— Возьми, — с вызовом сказал Ибрагим.

Глаза Джалуда метнулись к тонко улыбающемуся Честеру Бэгли. Бэгли вечно вертится возле него со своими мягкими, любезно настаивающими «просьбами». Это же не просьбы, это приказания! Он кипел гневом на англичан за их власть над его войсками. С другой стороны, ему не хотелось пройти через еще одну оборону форта без Бэгли. Его, великого полковника Джалуда, запугивает крестьянин! Если Бэгли захочет, Джалуда могут обидеть и унизить.

Полковник попытался набраться мужества, чтобы дотянуться до воткнутого кинжала, но мужества не было. Он плюхнулся в свое кресло.

— Пойдемте, — сказал Бэгли, освобождая кинжал и возвращая его Ибрагиму. — Я лично сопровожу вас на крышу и обратно к вашему автобусу.

Рука полковника Джалуда угрожающе потянулась к телефону, но англичанин мягко взял трубку из его рук и вернул ее на место. Когда Ибрагим выходил из кабинета, Бэгли повернулся от двери и взглянул на Джалуда, остававшегося в полушоке.

— Зачем, черт возьми, все вы из всего затеваете эту кровавую игру? — сказал он и захлопнул дверь за собой.

Глава седьмая

Я Ишмаель,

А ты смеешься и говоришь,

Кто этот маленький глупый крестьянский мальчик?

Но прежде чем твой смех захватит тебя… вспомни…

Я был в Эдеме

Я видел величие

Какого тебе не видать

Все твои годы

И при всем твоем уме

Ужасно тихо

Не движется ничто живое

Кроме капли утренней росы

И змеи, скользящей из своего гнезда,

Чтобы погреться в теплых лучах

Тихо, так тихо, так тихо-тихо

Но ты не бываешь одинок

Ночные твари, летучие мыши и совы

Простились с нами

И в вышине

Стервятник, коршун

Канюк или орел

Принимается за свое патрулирование кругами

Скользя на волнах поднимающегося кипящего воздуха

Потом… накреняется… кричит… хватает

Зазевавшегося зайца

Утренняя прохлада уступает место

Безжалостному легиону всепожирающей жары

Я отправляюсь к нашему источнику

Извергающему прохладную, чистую чудесную воду

И вижу парад маленьких лисичек

И диких ослов и коз

И надменных туров

Они радостно поглощают воду

Мы всегда сведены вместе

Шакалом и гиеной

Их жутким кровожадным лаем и воем

Я ухожу

А газель пробегает мимо быстрее падающей звезды

И даже в пламени полдня

Когда кажется все мертво

Я не одинок

Геккон, ящерка и хамелеон

Это мои добрые друзья

Я зову их по именам

Когда они чистят нашу пещеру от сороконожек

Я видел как полдневный горизонт за Иорданом

Вдруг почернел

Когда низкий далекий гул переходит в грохот

И плотная стена саранчи

Обрушивается подобно мстящему войску

Над морем

И разбивается о горную скалу

Ты никогда не одинок

А вечером я вылезаю из пещеры и забираюсь высоко

На выступ скалы это мой выступ

Отсюда мне видно гору Нево

Над Мертвым морем

То место где Моисей смотрел на Землю Обетованную

И умер…

Темное небо светлеет

Вода превращается в ужасную лазурь

И пурпур течет в жилах через бесплодные горы

И все они сплавляются вместе

В неистовстве внезапных красок

Гимне умирающему солнцу

И вот уже темнее темноты

И каждую ночь

Чистота десяти триллионов звезд

Не запятнанная светом людей

Насмешливо выставляется

Задавая вопросы

Над которыми людям остается лишь думать

Иногда ночью я считаю сотню комет

Мчащихся от бесконечности к бесконечности

И теперь я так же вечен как они

Я пустыня

Я бедуин

И ты все еще думаешь что я маленький глупый крестьянский мальчик?

Ну, ты никогда не увидишь моей пещеры и моей скалы

Но помни

Величайшие древние знали о моей пещере

И сидели на моей скале

И видели звездный дождь

Что за сокровища спрятали ессеи в глубине моей пещеры?

Какой потерпевший поражение иудейский мятежник бежал сюда от римлян?

Я сижу на троне где сидел царь Давид

Когда бежал от Саула

Я сижу где сидел Иисус

Уйдя в пустыню

Я знаю то что тебе не узнать никогда

И когда меня призовут в рай

Наверно Аллах позволит мне вернуться к этой пещере и к этой скале

Навсегда…

Мы, арабы, — люди бесконечно терпеливые. Добавьте это к природному недостатку целей и стремлений — и вот вам сочетание обстоятельств, сделавшее нашу жизнь в пещере довольно приятной. По крайней мере так было вначале. У нас был запас продуктов на несколько месяцев, дрова, вода и мелкие звери и птицы в дополнение к нашей диете.

Обычные заботы — сбор дров, охота, охрана, ежедневные прогулки к источнику. Мы построили из камней несколько запруд. Когда верхняя заполнялась, вода перетекала в следующую, а оттуда в следующую. Пойманная вода в конце концов оказывалась в цистерне, сделанной в плотной породе, и здесь могла сохраняться сколько угодно.

Большей частью мы восхитительно бездельничали. Часто, когда полуденная жара делала труд невозможным, мы разбредались по своим выступам, карнизам и нишам, и просто часами глазели на море и пустыню.

Я лучше узнал своих братьев. Камаль, наверно, затаил неприязнь ко мне за то, что я занял его место в естественном семейном порядке. Но ему не хватало и изобретательности, и храбрости, чтобы тягаться со мной. В знаниях он дошел до предела своих возможностей и был обречен на посредственность. Ему за двадцать, и он лишен честолюбия, готовый вечно чахнуть в пещере, если уж такова воля Аллаха. В своей семье он также не был хозяином. Курятником тайно правила Фатима. Мне Фатима очень нравилась. Она смешила нас и была способна вести дом так же, как Агарь.

Трое из четырех наших женщин стали настоящими узниками пещеры. Преодолевать веревочную лестницу было непросто. Маму втаскивали и опускали на блоках, и однажды веревка лопнула и она упала с высоты десяти футов. К счастью, она упала на свой мягкий зад. Фатима и Рамиза, забеременев, больше уже не покидали пещеру. Они не возражали, ведь арабские женщины даже в обычные времена редко оставляют пределы своего дома, и то лишь для того, чтобы сходить к колодцу и к общественной пекарне. А за пределами деревни они могут быть только в сопровождении мужчины — члена семьи. Это Сунна, наш обычай.

Беременность Рамизы заботила моих братьев, опасавшихся, как бы ребенок мужского пола не разрушил семейную династию. Я-то не слишком беспокоился. Мы ведь жили в пещере, вдали от всего человечества, и что мог отобрать у нас новый единокровный брат?

Меня больше интересовал Сабри. Мне лично он нравился. Он был очень умный и подавал всякого рода превосходные идеи, хотя я был рад, что он все-таки не настоящий брат, и мне хотелось бы, чтобы он не был таким толковым.

Свободного времени было так много, что Омар и Джамиль частенько разыскивали меня, чтобы я учил их читать и писать. Хаджи Ибрагим сначала насмехался над этим, но, не имея настоящего повода возражать, позволил урокам продолжаться. Тогда-то я получше и узнал их.

Омар приближался к своему двадцатилетию. Его научили торговать у нас в лавочке и работать в кафе и магазине. Кажется, быть рабочей пчелкой устраивало его больше всего. Выполняя поручения, выстаивая лишние дежурства, делая лишние ходки к источнику, он получал похвалы от всех нас и по временам внимание отца. Такая награда, кажется, была ему достаточна. Он был прост, учился медленно, и судьба его — так и быть обыкновенным всю жизнь. В семейном порядке вещей он не представлял для меня угрозы.

Другое дело Джамиль, возрастом между Омаром и мной. В семье он всегда был темной лошадкой, загадкой. Он был самый неразговорчивый, наименее дружелюбный и самый замкнутый. По возрасту и положению в семье Джамиль был обречен быть пастухом, а позже крестьянином, потому что когда настала моя очередь пасти, я от этого отвертелся — пошел в школу. Думаю, Джамиль втайне невзлюбил меня за это. Мы никогда не дрались, но он бывал угрюмым и уходил в себя.

Читать и писать он научился вдвое быстрее Омара. Мы не подозревали, что он такой толковый. А на самомто деле он был по смышлености следующим после меня. Он внутренне кипел, и умение читать, кажется, давало ему пути для выхода его чувств. В пещере только Джамиль был беспокойным и в эти дни нередко набрасывался на кого-нибудь, сердясь из-за пустяков. Я не считал его серьезным соперником, хотя чем больше он учился, тем больше спорил.

Больше всего я беспокоился за Наду. В пещере постоянно находились три женщины, и она не была им нужна. Она была крепкая и легко могла вскарабкаться и спуститься по лестнице, поэтому я брал ее с собой как можно чаще, когда мы ставили ловушки и работали у цистерны.

Ее основная работа состояла в стирке у источника дважды в неделю нашей одежды — или того, что от нее осталось. Я каждый раз так подстраивал, чтобы быть тем, кто водит ее к источнику.

Нашего ослика мы назвали Абсаломом. Я его погонял по длинной тропе в каньоне, а Нада согласно обычаю шла за мной. Выйдя из поля зрения нашего часового, я приглашал ее сесть на Абсалома позади меня. Чтобы удержать равновесие, ей приходилось обхватить меня руками. Должен сказать, что меня волновало, когда я чувствовал, как ее груди прижимаются к моей спине. Наверно, это стыдно, но я был не первым арабским мальчиком, реагировавшим на невинное прикосновение сестренки.

Безрассудной смелостью было признаться себе, поскольку я никогда не смог бы ей об этом сказать, что Наду я любил больше братьев. Когда я это понял, то и Сабри полюбил больше Камаля, Омара и Джамиля. С Сабри у меня было гораздо больше общего. Изрядную толику нашего времени мы проводили вместе и спали в собственной комнатке.

Можете представить мое удивление, когда я обнаружил, что Сабри и Нада начали одаривать друг друга теми самыми мимолетными взглядами и прикосновениями. Есть особый способ, каким арабская девушка бросает взгляд, который может означать только одно.

Сначала мне было до странности больно, что другой юноша может бросать на Наду такие взгляды. Но почему бы нет? Она была в таком возрасте, когда в ней могла начать пробуждаться женщина, и кроме Сабри, рядом не было никого, чтобы пробудить ее. И все же это было тягостно. Мне хотелось бы, чтобы Сабри ей не нравился, так же, как мне хотелось, чтобы Сабри не был бы таким уж умным. Хотя я и любил его, но полностью его намерениям не доверял. Он был чужак и по-настоящему не обязан дорожить честью Нады. Я допускал, что он что-нибудь делает с Надой — целует ее, вертится вокруг или еще того похуже. К счастью, жили мы совсем близко друг от друга, и, находясь вне пещеры, мы видели, что они не выходят вместе. Я или кто-нибудь из братьев всегда были на страже. Женщины хихикали об этом и шептались за нашей спиной, не принимая это всерьез так, как мы.

Любимым местом хаджи Ибрагима был наш сторожевой пост, глубокая щель в скале, с внутренней стороны переходящая в чудесно затененный альков. Отсюда нам был отлично виден единственный вход в каньон, так что никто не смог бы ни войти, ни выйти, не минуя нашего пулемета.

Не раз иорданские патрули приближались к нам на несколько сотен ярдов, однако в запутанный лабиринт каньонов не входили. Но опасались-то мы бедуинов, и больше всего ночью. Мы знали, что их невидимые глаза все время следят за нами. И снова Сабри нашел решение. На каждую ночь мы ставили несколько мин-ловушек, пользуясь для этого гранатами. Любой, кто попытался бы проникнуть в наш каньон, должен пройти одну из десятка проволочек, что вызвало бы взрыв.

Бедуины дождались безлунной ночи и песчаной бури для прикрытия. Но мы-то знали, что набег будет, и готовились к нему. Когда проволочку задели и граната взорвалась, грохот взрыва повторился в узких проходах в скалах подобно залпу артиллерийской батареи. Мы открыли мощный огонь, и они быстро растворились в расщелинах гор. Поутру их не было и следа.

Теперь мы стали опасаться, что они попытаются напасть на нас по пути к источнику или Иерихону, стали ходить вдвоем, и один всегда был при автоматическом оружии.

Хаджи Ибрагим понимал, что они устроят нам осаду, спрятавшись в скалах вокруг, и постараются брать нас по одному, это лишь вопрос времени. К этой конечной ситуации он готовился, выставив второй сторожевой пост ближе к морю, чтобы можно было заметить всякое движение на мили вокруг в дневное время. Глаза бедуинов стали первой брешью в нашем раю.

А другим беспокойством стали мои постоянные ночные кошмары. Я не мог стереть из памяти сцену изнасилования матери и других женщин в Яффо. Я благодарил Аллаха, что Нада уцелела и не знала об этом. Многими ночами я просыпался в холодном поту, едва не плача от ярости. Глаза тех иракцев никогда не исчезали из моей памяти. Повстречаться бы снова с одним из них. Я должен это сделать.

Кроме ужаса этой сцены, самым страшным было то, что всю жизнь я должен хранить эту тайну от отца. Это давало мне устрашающую власть над тремя женщинами и заставляло их быть моими союзницами. Думаю, они мне доверяли; но когда один знает тайну другого, наверняка возникают подозрения.

А с отцом мы делили тайну, что у Сабри были гомосексуальные дела с иракским офицером.

Несомненно, у Сабри и Нады тоже были свои секреты. Мы не могли все время наблюдать за ними, как ни старались. Иногда мы замечали, что она прогуливается одна вниз по тропке, а через десять минут Сабри спускается на ту же тропу. Оба они выдавали себя своим предательским молчанием.

А у женщин были свои тайны. Об этом можно было судить по тому, как смолкали разговоры, когда в пещеру входил мужчина.

И у братьев моих тоже наверняка были свои секреты, потому что нередко они разговаривали маленькими группами, всегда рассуждая о том, как они состояли в разных союзах.

Секреты всех создавали шаткое равновесие молчаливого шантажа.

Если возникала проблема, решить которую мог только отец, то обычно ее доводили до меня, как делегата от каждого. Мне надо было дождаться, когда Ибрагим будет в благоприятном расположении духа, и тогда я проскальзывал к нему на пулеметный пост.

Иногда мы сидели там целый час, прежде чем начать разговор, и я всегда был осторожен, стараясь не помешать его размышлениям. По какому-нибудь нечаянному движению он узнавал о моем присутствии.

— Чую бедуинов, — сказал Ибрагим, как бы говоря сам с собой. — Правильно, что у нас ночью на передней позиции двое и один из них все время патрулирует.

Нашему праздному существованию такой распорядок мешал. Я подождал, пока отец заговорит снова.

— Я буду продолжать оставаться здесь день и ночь, — сказал Ибрагим. — В случае, если они захватят наш передовой пост, я должен защитить женщин.

— Отличная мысль, отец.

— Это вовсе не отличная мысль. На самом деле у нас нет защиты, да будет воля Аллаха, — сказал он.

Прошло много времени, прежде чем я снова открыл рот.

— Я говорю только после серьезного размышления.

— Размышление ведет к глубоким заключениям.

— Мы здесь счастливы и довольны, — сказал я. — Но после того, как мы прожили здесь несколько месяцев, постепенно становятся видны некоторые несоответствия, которых мы не предусмотрели.

— Ты говоришь слова, которые намекают на несколько возможностей, — сказал Ибрагим.

— Я говорю об обороне, — сказал я, но добавил торопливо: — Можно найти и другую тему для обсуждения.

— Да, мы могли бы обсудить что-нибудь еще, — сказал отец, — и продолжать до ночи, но после этого у нас не будет иного выбора, как вернуться к той же теме.

— Не мое дело обсуждать качества наших мужчин, раз ты у нас глава, — сказал я.

— Но относительно одной и той же ситуации может быть несколько правд, — сказал отец, — в зависимости от обстоятельств.

— Наши обстоятельства создали некоторую математическую неустойчивость, — сказал я.

— Что бы это могло быть? — сказал отец.

— Пока что у нас удобная ситуация со сменой заданий для мужчин — сторожить, ходить в Иерихон и к источнику, ставить ловушки, собирать дрова, работать на цистерне. Это действовало хорошо… до сих пор.

— Ты упомянул неустойчивость?

— Еще два охранника в ночное время, патрулирующих вблизи моря. Прости меня, отец. Когда я говорю, я часто забываюсь, и честность берет надо мной верх. Камаль в ночной страже внизу бесполезен. Омар под вопросом. Остаются Сабри, Джамиль и я.

— Ты, самый младший, судишь о братьях?

— Прошу тебя не быть суровым к моей правдивости, взявшей верх надо мной. Я знаю, что всего лишь повторяю то, что ты и сам уже знаешь.

— Ты присваиваешь мои полномочия…

— О нет, отец. Без тебя мы беззащитны. Но иногда и пророку нужно напоминание.

— То, о чем ты говоришь, имеет разные стороны, о которых мне возможно следовало бы напомнить.

— Камалю ночью будет лучше в любящих объятиях Фатимы, — сказал я. — Я видел, как он бежал перед лицом опасности.

— Где?

— В Яффо. Когда его оставили стеречь женщин, он убежал. К счастью, с женщинами ничего не случилось.

— Я подозревал Камаля. Грустно это слышать.

— Когда он внизу ночью у моря, мы с таким же успехом могли бы поставить там Абсалома или козу. По крайней мере они бы произвели больше шума.

— А Омар?

— Слабость Омара — определенно не в недостатке храбрости, — сказал я быстро. — Только в глупости. В темноте он не умеет маневрировать в одиночку. Я дважды был с ним на охране внизу, и мне пришлось разыскивать его до рассвета.

— Джамиль, Сабри?

— Они превосходны.

— Я не знал, что ты такого высокого мнения о Джамиле.

— Он мой брат. Я люблю его.

— Но ведь и Камаль и Омар тоже.

— Я хочу оценить качества Джамиля. Он любит драться.

— Я подумаю над тем, что ты сказал, и может быть оставлю на вас троих внешний ночной пост.

— Но это ставит вопрос о численном несоответствии и о честности, которая взяла верх надо мной. Нам нужны два комплекта хороших часовых внизу у моря.

— Наверно, ты не ожидаешь, что хаджи Ибрагим оставит свой столь важный командный пост.

— Эта мысль никогда не приходила мне в голову, — быстро ответил я.

— В таком случае нет способа исправить это несоответствие.

— Одна туманная возможность пришла мне в голову, — сказал я.

— Ты пытаешься обсуждать со мной или убеждать меня? — сказал Ибрагим.

— Просто стараюсь исправить несоответствие. Днем мы могли бы больше занять Камаля и Омара тем, что они могут делать. Как ты уже знаешь, отец, никого из них мы не можем послать в Иерихон, потому что они уже там напортили. Сведения, с которыми они возвращаются, редко бывают верными, и они могут даже выдать наше местоположение. Им надо заниматься чем-нибудь вроде сбора дров, установки ловушек, хождения к источнику. Им нельзя давать такие задания, где нужно принимать решения.

— Если то, что ты говоришь, найдет отклик в моем сердце, то нам придется делать это тремя ночными сторожами.

— Это будет нагрузка, которую нам не нужно нести… математически, — сказал я.

— Ишмаель, не пытайся просвещать меня своей образованностью. У нас шесть человек. Я должен оставаться на командном посту, еще двое ничего не стоят. Остаются трое. Разве не получается в общей сложности шестеро?

Я закрыл глаза, затаил дыхание от страха, как со мной часто бывало, и сказал:

— У нас есть здоровая и способная женщина, которой почти что нечего делать.

— Не ухватываю, кого ты имеешь в виду.

— Отец, — сказал я с дрожью, — я научил Наду стрелять из моего ружья. Я поставлю ее выше любого здесь… кроме тебя, конечно.

— И ты также позволяешь ей ехать позади себя на Абсаломе и по секрету учишь ее читать и писать, — сказал Ибрагим.

О! Священное имя пророка! Я знал, что меня спихнут с моего выступа пятидесяти футов высоты на землю ударом руки, ногой, пинком! Я закрыл глаза в ожидании развязки. Я так тщательно хранил тайну! Так тщательно!

— Я уверен, что Сабри не прочь стоять ночную вахту с Надой, — сказал Ибрагим.

— О нет! — воскликнул я, вскакивая на ноги, и семейная честь выступила из моих пор. — Я имел в виду только себя и Джамиля!

— Сядь, — сказал отец со зловещей мягкостью. — То, что ты пытаешься сделать с Надой, невозможно. Это лишь приведет к беспорядку в ее жизни.

— Но наша прежняя жизнь кончилась, отец.

— Тогда нам надо потратить годы в ожидании, когда она вернется, а тем временем мы не должны расставаться с тем, что мы знаем и кто мы есть. Что хорошего может быть для Нады в том, чтобы уметь читать и писать?

— Когда мы уйдем отсюда… в те годы, которые уйдут, чтобы вернуться в Табу… один Аллах знает. Может, ей нужна будет работа.

— Никогда.

— Но умение читать и писать может принести ей счастье.

— Она будет счастлива с мужчиной, за которого я выдам ее замуж.

— Отец, жизнь переменилась!

— Кое-что не меняется, Ишмаель. Позволь женщине идти по тропе впереди себя, и будешь чуять ее всю жизнь.

Он был непреклонен, и его приказ прекратить учить Наду и помогать ей был абсолютным. Я полностью потерпел поражение в своем деле и хотел уйти.

— Сядь, — сказал он снова. Глядя в пустыню, он обращался ко мне отвлеченно, как к камню. — Надо наблюдать за Сабри. Он происходит из города бессовестных жуликов. В семье может быть сколько угодно детей мужского пола, но только один сын. Ты проходишь свой первый урок тесной дружбы. Чтобы быть сыном, который следует своему отцу, ты должен узнать все обо всех вокруг тебя… кто будет твоим преданным рабом… кто будет играть на тех и других… а главное, кто опасен. Немногие лидеры переживают своих убийц. Если у тебя сто друзей, отвергни девяносто девять и берегись одного. Если же он твой убийца, съешь его на завтрак прежде, чем он съест тебя на обед.

Должно быть, я выглядел идиотом. У меня пересохло во рту.

— А ты, сын мой, домогался лидерства, как только научился ходить.

— Я глупый, — выпалил я.

— Сочетание многих глупостей может иметь результатом достойного человека, если только он учится на своих глупостях. Равновесие мужчины и женщины подобно равновесию жизни в этой пустыне… оно очень хрупко. Не играй им. Что касается Сабри…

— Я унижен, — прошептал я.

— Я знал о Сабри с первой минуты, — сказал Ибрагим. — Ты в самом деле веришь, что его принудили спать с иракским офицером, жить с ним день и ночь?

— Он же голодал!

— Парень с квалификацией автомобильного механика в Наблусе — голодал? Или, может быть, в видах обстоятельств лишений те удобства, что могла предложить иракская армия, показались слишком большими.

— Зачем же он пошел с нами? — спросил я.

Ибрагим пожал плечами.

— Может, ему надоел его иракский приятель, а может, он надоел приятелю. Может быть, у них была любовная ссора. Может быть, Сабри слишком много прибрал к рукам на иракском складе, и его вот-вот должны были поймать. Кто знает? Он пользуется тем, что подвернется. Возможно, он считал, что с нами у него больше шансов избежать той или иной неприятности в Наблусе.

Разве все это так уж неожиданно? Ведь по много раз на дню Сабри на мгновение вызывал мое стеснение слишком тесным объятием, прикосновением мимоходом, долгим рукопожатием, страстным выражением. Много раз ночью, проснувшись, я видел Сабри «случайно» раскинувшим во сне ноги, взгромоздившись на меня всем телом так, что я мог вдруг ощутить его твердый член, а он лишь дожидался, когда я первым сделаю движение навстречу?

Что же между ним и Надой?!

Мне было стыдно собственной глупости. Конечно, Сабри играл свою игру. Со своей обаятельностью он мог вертеть кем угодно и убаюкивать, внушая, что он друг. И в тот же момент соблазнить сестру друга. Мне следовало бы лучше знать людей.

Хаджи Ибрагим продолжал глядеть в пустыню. Какой он мудрый. И как я наивен и глуп.

— За ним надо смотреть очень тщательно. Лучшие предатели — те, кто, как Сабри, способны заслужить твое доверие. Если он прикоснется к твоей сестре, я приговорю его к смерти. Ты, Ишмаель, раз ты хочешь руководить, должен получить свой первый практический урок. Ты разделаешься с Сабри — под конец — ударом кинжала.

Глава восьмая

Что-то над моим выступом как будто насмехалось надо мной. В нескольких сотнях футов выше был вход в еще одну пещеру. Пещер вокруг Кумрана было, конечно, множество. Время от времени мы обследовали те, куда легко было добраться. В некоторые попасть было попросту невозможно, разве что опытным скалолазам со снаряжением.

Вход был наверху над крутой стеной, но ведь в одно место могут вести разные дорожки. Нужно разузнать про небольшие выступы, за которые можно зацепиться рукой или ногой, научиться маленьким прыжкам, пользованию веревкой.

Много часов и дней следил я в бинокль за движениями горных коз. Это было как вызов. Ни в одной из других пещер мы не нашли ничего ценного, и я начал уже воображать, что вот эта наполнена сокровищами. Фантазия становилась навязчивой идеей.

Однажды утром мы с Надой убивали время на моем выступе, и к нам присоединился Сабри. Несмотря на резкие слова отца, я чувствовал себя вполне уютно с ними обоими. И кроме того, мы же не делали ничего плохого, только разговаривали.

Вскоре все трое глазели вверх на высокую пещеру и толковали о том, как бы туда попасть.

— По-моему, я нашел дорогу, — сказал я.

— Да это, наверно, не проблема, — согласился Сабри.

— Тогда пошли! — воскликнула Нада.

Сабри пожал плечами.

— Сегодня не хочу. Слишком жарко.

По правде, я был рад, что он первый это сказал, ну, не то чтобы я испугался… это слишком… Но стена-то все же крутая.

— Может, завтра, — сказал я.

— Да, может, завтра, — согласился Сабри.

— Погодите, — сказал я, — завтра я не могу. Завтра мне стоять в карауле. А если послезавтра?

— Послезавтра я не могу, — сказал Сабри, — мне идти к источнику.

— А я занят на следующий день, — сказал я.

— На следующей неделе.

— Да, давайте на следующей неделе.

Нада со смехом вскочила на ноги.

— Вы просто боитесь! — воскликнула она. — Вы оба боитесь.

— Ничего подобного! — запротестовали мы разом.

— Тогда пошли!

С этими словами она полезла на скалы как горная коза.

— Ну-ка! — насмешливо бросила она назад.

Естественно, ни я, ни Сабри не могли вынести такой обиды от женщины. Трясясь, мы поднялись на ноги и выпятили грудь.

— Пойду достану что-нибудь для скалолазания, — сказал я.

На самом деле я надеялся, что к моему возвращению она оставит свою мысль. Ужасно медленно пошел я к нашей пещере. Скатал длинную веревку и повесил ее на плечо, наполнил ящик для инструментов, взял фонарь и еще медленнее пошел назад.

О, черт! Нада не только не оставила идею влезть наверх, но и забралась на добрых двести футов, смеясь и дразня Сабри, который медленно продвигался, боязливо хватаясь за камни. Я упросил свои ноги перестать трястись, вознес молитвы Аллаху и двинулся наверх. О, какой ужас! Приклеив глаза к рукам, я хватался за каменные выступы. Когда моя нога скользнула, я допустил ошибку, глянув вниз на нее, и камень скатился с миллиона футов… или еще больше…

Я готов был испустить предсмертный крик, что с меня довольно, вспомнив, что надо ведь будет еще и спускаться вниз. Конечно, мне надо было подождать, чтобы кто-нибудь отказался первым, и у меня было ужасное чувство, что это будет не Нада. Всякий раз, когда мне попадалось на глаза ее черное платье, я видел, что она проворно бегает без всякого страха.

— Идите сюда! Идите! — все время кричала она. — Здесь наверху красиво!

Спасибо Аллаху, нашлось маленькое ровное место, где они остановились передохнуть. Я молился, чтобы они передумали раньше, чем я доберусь до них, ведь я готов был напустить в штаны. Когда я добрался до них, Нада стояла над Сабри, стараясь его успокоить. Он был заморожен страхом, не мог двигаться ни вверх, ни вниз, ни вбок. Он не мог даже говорить.

— Ну и ну, — произнес я. Я был безумно счастлив, что Сабри отказался первым. — Ну, выше подниматься не стоит, — сказал я. — Не волнуйся, Сабри. Это не стыдно. Мы тебе поможем спуститься на веревках.

Я положил ему руку на плечо, весь дыша сочувствием и в то же время стараясь унять собственную дрожь. Повезло Сабри, что у него такой чуткий друг, как я.

— Не удалось. Попытаемся еще раз. А, Сабри?

Он издал короткий писк наподобие цыпленка, только что вылупившегося из яйца. Когда я взглянул наверх, Нада опять ушла. Ой-ой. Я осторожно-осторожно поднялся на ноги и распластался на стене как можно дальше от края, но снова сделал ошибку, взглянув вниз. О Боже!

— Нада! — закричал я, — иди обратно! Это приказ!

— Ишмаель! Поднимайся сюда! Иди! Здесь есть большая трещина, по которой можно пробраться. Это гораздо легче!

Я взглянул вверх. Взглянул вниз. И так, и эдак — мне конец.

— Сабри, давай кончать это дело. Нада нашла дорогу.

— Я н-н-н-не могу, — выдавил он.

Бесполезно его заставлять. Он парализован, стиснут с головы до ног.

— Тогда стой здесь и не двигайся с места. Мы скоро вернемся. Идет?

Ему удалось кивнуть головой.

Становилось легче, потому что я не мог испугаться больше, чем был напуган. И потом ко мне возвращалась храбрость по мере того, как приближались очертания входа в пещеру. Ну, а Нада не боялась. Она, должно быть, сошла с ума. До сих пор я никогда по-настоящему не зависел от девчонки, но никогда не было мне так хорошо, как когда она тащила меня за руку наверх за край скалы.

— Разве не забавно! — сказала она, задыхаясь.

— Это было легко, — сказал я.

Мы стояли перед входом рука в руке. К входу в пещеру обычно приближаются с некоторой… опаской.

Я включил фонарь и подтолкнул ее идти впереди меня. Она робко пошла на цыпочках, ожидая, что летучие мыши вылетят навстречу, но их не было. Я двигался сзади и светом ощупывал обширную комнату.

Нада вскрикнула и отскочила ко мне. Там! В углу! Куча человеческих костей.

— Ничего, — прокаркал я. — Они мертвые.

И тогда мы увидели нечто еще более ужасное. Там был огромный кувшин, он развалился, и в нем открылся скелет маленького ребенка с маленьким кувшинчиком и горсткой зерна возле его головы.

— Кто бы это мог быть, — сказала она.

Мы огляделись. На чем-то вроде каменного алтаря со следами огня были еще кости детей. Мы не знали, что все это значит, но с каждой минутой становились все смелее и дерзнули заглянуть вглубь. Мы осмотрели три зала и в каждом нашли свидетельства прошлой жизни. Там лежали десятки маленьких котелков, большей частью разбитых, сандаловое дерево, коса волос, зерно, куски ткани и корзины, нечто вроде кухонной каменной печи, домашняя утварь.

Фонарь мой начал тускнеть, показывая, что батареи на исходе.

— Здесь ничего нет стоящего, — сказал я в разочаровании. — Пошли отсюда.

— Погоди! Иди-ка сюда, — сказала Нада, показывая на проход.

Он вел в помещение столь низкое, что ей пришлось пролезть туда на четвереньках.

— Ну-ка, Нада. Если свет погаснет, будет беда.

Мне было досадно, что она меня не слушалась, но у меня не было иного выбора, чем полезть следом за ней.

— Здесь слишком низко. Здесь никто не мог жить.

— Но они наверняка могли здесь что-нибудь прятать.

Мы дошли до слепого конца, держась друг за друга и стараясь не потерять дорогу. Я обвел фонарем вокруг, но все, что мы смогли разглядеть, была груда хвороста.

— Ничего здесь нет, — настаивал я.

— Кто-то ведь должен был принести сюда этот хворост, — сказала она.

— Ну и что?

— Погоди. Послушай, — сказала она.

— Я ничего не слышу.

— Вот там, где ты отряхивался сбоку, поворачивая.

— Всего лишь скользнули камни, — сказал я.

— Ишмаель! Посвети-ка сюда. Вот это что!

Все, что я смог разглядеть, был маленький кусочек корзины, выскользнувший из трещины вместе с несколькими камешками. Нада подняла ветку и ткнула ею в это место. И как будто внезапно открылся люк. Начали выпадать вещи! Их было много! Было очень тесно, мы почти лежали на животе. Мы не могли толком разглядеть, что это было. Я подобрался, взял палку, сунул ее в дыру, расширил ее, просунул руку и вытащил еще три металлических предмета. Фонарь опять почти погас.

— Возьми, что сможешь унести. Я заберу остальное. Пошли отсюда!

Мы вернулись в главный зал как раз вовремя. Как только мы достигли света у входа в пещеру, фонарь совсем погас. Мы разложили наши находки и уставились на них. Это были красивые вещички из металла, по-моему, из меди, повсякому скрученные и изогнутые, с украшениями на них. Одна была украшена головой горного козла, а у другой, выглядевшей как корона, было кольцо с выгравированными на нем птицами. Еще два предмета были из слоновой кости, с гравировкой и множеством дырочек.

— Что это такое, Ишмаель?

— Не знаю, но думаю, что это очень важные вещи.

— Нам их не в чем нести, — сказала она. — Давай спрячем их и вернемся с корзиной.

— Нет, их могут обнаружить или украсть, — сказал я, стаскивая с себя рубашку.

Я мог завернуть половину их. Что делать? Аллах, помоги мне думать!

— Ну ладно, Нада, давай твою рубашку.

Она без колебаний сняла ее, и только панталоны до колен остались блюсти ее скромность.

— Постараюсь не смотреть, — галантно сказал я, — а если взгляну по ошибке, клянусь, никогда в жизни об этом не скажу.

— Это не имеет значения. Ведь ты мой брат. И кроме того, это важнее.

Когда мы добрались до Сабри, он уже немного овладел собой. От радости легче было спускаться вниз. Когда мы готовы были уйти, мне пришло в голову, что надо что-то рассказать Ибрагиму. Я понял, что нам придется сплести небольшую ложь и поклясться друг другу хранить тайну. Впервые в жизни мне было стыдно перед женщиной.

— Нада, нам нельзя говорить отцу, что ты лазала вместе с Сабри и мной. Я мог бы сказать, что был там один, но он же понимает, что все это я не мог унести сам. Придется сказать, что мы были там с Сабри.

Ее большие блестящие глаза наполнились болью. Сабри опустил глаза. Он не мог взглянуть на нее, и я тоже.

— Ты же знаешь отца, — пробормотал я. — Он может избить меня и Сабри до смерти. Он может и тебе навредить.

Должно быть, мы сидели молча с полчаса. Нада взяла меня за руку и потом смело взяла руку Сабри.

— Ты прав, Ишмаель. Это нашли вы с Сабри. Меня там не было.

Глава девятая

Можно считать себя бедуином, верить, что ты бедуин, и пытаться жить, как бедуины. Кое-кому из этой породы, известной как пустынные крысы, удается выжить, но если ты не родился в пустыне, то в конце концов она высосет и высушит тебя.

Рай разрушился за несколько месяцев до моего тринадцатилетия.

Сначала была песчаная буря. Небо почернело. Сперва мы не могли понять, саранча это или песок. Нас хлестал обратный ветер из пустыни к морю, называемый хамсином, ветром с печным жаром. Все, что мы могли делать, — это лечь на землю, подставив ветру спину, и лежать так иногда несколько часов. Миллиарды песчинок болезненно хлещут тебя. Ты не можешь двинуться. Не можешь открыть глаза, песок ослепит тебя. Песок забивается в твою одежду, молотит по твоей коже и перехватывает твое дыхание.

Как бы мы ни старались закупорить пещеру, песок находил дорогу ко всему — к нашему зерну, оружию, топливу. Песок прорывал себе норы у нас в волосах. Мы выплевывали его еще через неделю после хамсина, песок постоянно был у нас на зубах и в носу, и как бы мы ни старались убирать пещеру, он постоянно примешивался к нашей еде, попадал под ногти и внедрялся в кожу.

На смену песчаным бурям пришли крохотные вши. Они пробирались нам в брови и волосы. Мы обрабатывали друг друга бензином и ходили к источнику, но наши запасы мыла истощились, и чтобы уничтожать вшей, нам приходилось жить с бензиновыми ожогами на коже.

После бури всегда приходилось тратить дни на разборку и чистку оружия, и мы больше расходовали наши запасы, чем нам хотелось. Сала, бензина, масла, мыла, некоторых продуктов становилось все меньше, а пополнить их в Иерихоне не было возможности. Там во всем была нехватка, стократное увеличение населения и неизбежный убийственный черный рынок. Толпы, скопившиеся в Иерихоне, вскоре остались без денег и ценностей. А в пещере мы достигли той точки, когда пополнение меньше расхода. Мы попросту были не в состоянии возмещать то, что тратили. Через два месяца, а то и меньше, мы будем опустошены… до дна.

Но хуже всего было то, что сделали песчаная буря и сокращение запасов с нашими умами. Рамиза и Фатима, несчастные в своей беременности, истерично рыдали, и их постоянно тошнило. Все раздражались и ссорились из-за пустяков. Подчас мы вспыхивали так быстро, что готовы были выболтать наши тайны ради победы в споре и причинить боль тому, кто вызвал раздражение в данный момент. Конечно, мы все же не выдавали наших тайн и еще глубже хоронили их в себе.

Затем пришла вода. Первый же зимний дождь и поток смел наши задерживающие воду запруды и расколол цистерну, уничтожив труд всей весны и лета. Та малость воды, которую мы собрали, была грязная и мутная, негодная для питья, и использовать ее было трудно.

Трещины в скале пропускали ручейки воды в пещеру. В сильную бурю воды набиралось по щиколотку. Сдерживать течи было невозможно, у нас поселилась сырость, и плесень начала поражать наше зерно.

Сырость принесла с собой паразитов, они набросились на наши продукты и не давали нам спать своими звуками и бросаясь на наши тела.

Обувь наша износилась до предела. Наши подошвы затвердели от лазания по скалам, страдали и кровоточили от вонзающихся острых как нож обломков. Не было ни лекарств, ни хотя бы тех деревенских трав, которыми борются с нашествиями простуды, поноса и лихорадки. Одежда стала такой ветхой, что почти не защищала от солнца и жары.

Мы посматривали на хаджи Ибрагима, когда же он скажет, что нам надо уходить, — это было бы наименьшим из зол. Даже с отцом во главе, наша воля стала крайне слабой. Уверенность и фамильная гордость, что еще оставались у нас, сменились всеобщим страхом, безнадежностью и подозрительностью.

Но что по-настоящему сломило хаджи Ибрагима, так это плохие вести, поступавшие из Иерихона. Второе перемирие кончилось. И быстро последовали одно за другим: потопление флагманского корабля египетского флота, захват евреями Беэр-Шевы, изгнание ими египтян из Негева и даже вторжение в Синай. Остатки Каукджи и Освободительной армии отброшены за границу. Сирия изолирована в Галилее и выведена из действия, а Ливан никогда и не был фактором.

Овладеть Латруном евреи не смогли даже после двух новых попыток, зато они построили обходную дорогу в Иерусалим и удержали свою часть города.

С несчастьем, нависшим над арабами, настал час племенного сведения счетов.

Кловис Бакшир, мэр Наблуса, был убит за своим столом бандитом муфтия за поддержку Абдаллы.

В ответ Абдалла ликвидировал особым отрядом Легиона полдюжины промуфтийских мухтаров, устроил облаву на сочувствующих по всему Западному Берегу и бросил их в тюрьму в Аммане.

Когда великолепный генеральный замысел уничтожения евреев потерпел крах, один за другим стали возникать слухи о тайных делишках.

Первый был инициирован саудовцами, имевшими протяженную границу с Иорданией. Семья Саудов находилась в давней кровной вражде с Абдаллой. Это Сауды изгнали Абдаллу и его хашимитскую семью из Аравии. Такое не забывается. Сауды дрожали при мысли о возрастающем могуществе Абдаллы, ведь скоро он начнет вынашивать планы отмщения.

Для арабской победы всегда было первостепенным участие Арабского легиона Абдаллы, и Сауды заплатили египтянам, иракцам и сирийцам, чтобы они втянули Абдаллу в войну. Их замысел состоял в том, чтобы дать Легиону захватить Западный Берег, затем убить Абдаллу, растворить его королевство и разделить его между собой. Абдалле удалось искусно избежать убийства, а его войска сохранили за собой завоевания в Западном Береге.

Другой заговор спонсировали египтяне, захватившие Полосу Газы. Они притащили муфтия в Газу, где он и его последователи создали «Всепалестинское правительство». На самом деле египтяне считали Полосу Газы не Палестиной, а территорией под управлением военных.

Начали всплывать и всякие делишки Абдаллы. Оказывается, Каукджи все время был агентом Абдаллы. Каукджи контактировал со многими людьми муфтия, с которыми, как предполагалось, он был в общей команде. Этих людей постигла обычная судьба. За это Каукджи должны были провозгласить первым правителем Западного Берега Палестины, правящим от имени Абдаллы.

Между тем, перекрывая военные потери, в Египте, Ираке и Сирии шло полным ходом кровопускание, заточение в тюрьму министров и генералов. Режимы повсюду шатались.

Худшая для нас буря разразилась сразу с наступлением нового 1949 года. Наводнение было столь сильным, что вышло из русла вади и в десятке мест проложило дорогу к нам в пещеру. Мы оказались на дюйм от катастрофы. Камаля парализовал страх, беременные женщины бедствовали, Джамиль и Омар пустились в драку, и даже Агарь, железная женщина, была в страшном напряжении.

Однажды, вернувшись из похода в Иерихон, я сейчас же пошел к отцу, сидевшему, как всегда, в своей пулеметной ячейке, закутанный в промокшие лохмотья.

— Отец, — крикнул я, — кончилось. Новое прекращение огня, но на этот раз говорят о перемирии.

Ибрагим повернулся ко мне, с его лица капала вода, и нельзя было разобрать, были это слезы из его глаз или вода.

— Отец, нам надо теперь пойти с Абдаллой?

Он засмеялся иронично, трагично.

— Нет, — прошептал он. — Никто из тех, кто принудил нас покинуть родные места, не посмотрит в лицо этой катастрофе. Им понадобится пятьдесят лет. Согласиться с победой евреев? Они этого не смогут осознать… никогда. Нам нельзя ждать, Ишмаель. Пусть вцепляются друг другу в глотку, пусть ломают друг другу кости. Они ничего не решат. Будь они прокляты за то, что навлекли на нас. У нас только одна задача. Мы будем пробираться обратно в Табу. Думай только о возвращении в Табу. Думай только о Табе…

Глава десятая

Январь 1949 года

Гидеону Ашу до некоторой степени доставляли удовольствие контакты с полковником Фаридом Зиядом из иорданской разведки. Продукт британского милитаризма, воспитанник Сендхерста[14], Зияд отбросил обычай насылать чуму на встречи между арабами и не-арабами. Зияд был способен добраться до смысла, не душить слабую идею в обильном соусе слов, а лозунги удерживал на минимальном уровне.

Гостеприимство их тайным встречам оказывала малоизвестная деревушка Таталь. Деревня находилась неподалеку от линии фронта вокруг Рамаллы, и некоторые ее поля вливались в территорию, удерживаемую евреями. На этом участке не было активных боевых действий, и квазиперемирие позволяло крестьянам ходить туда и обратно, чтобы ухаживать за своими посадками.

Время от времени наезжавший иорданский отряд советовал деревенским убраться с полей и сидеть дома. Вскоре после этого в парке вблизи оставленного наблюдательного пункта шуршала машина с Зиядом.

Через несколько минут с еврейской стороны приближалась одинокая фигура, подавая сигнал фонарем. По ответному сигналу Гидеон приближался и входил в пост.

На столе его ожидала бутылка «Джонни Уокер Черный Ярлык», который Гидеон видел лишь в такие дни на встречах с Зиядом. Гидеон вошел, и Зияд наполнил стаканы.

— За наших английских наставников.

Гидеон приветственно поднял стакан.

— Только что решено, Зияд. Остров Родос согласован как место для переговоров о перемирии. Ральф Банч[15] сам согласился посредничать. Абдалла в Аммане будет информирован не позже чем через час.

— Тогда первой будет говорить с вами Иордания, — сказал Зияд нетерпеливо.

— Нет, кажется, это будут египтяне, — ответил Гидеон.

— Ты обещал, что переговоры мы начнем первыми.

— Я обещал постараться. Я и старался. Но добиться успеха не смог.

— В этом же нет смысла. Египетская армия полностью разбита. Территорию удерживаем мы. И мы должны говорить с вами первыми.

— К сожалению, действующие силы все еще рассматривают Египет в качестве главной арабской страны.

— Они же дрались как бабы!

Гидеон пожал плечами.

— Когда начнется эта конференция? — спросил Зияд.

— Через неделю или дней через десять. По-моему, упоминалось тринадцатое января.

Полковник Зияд покрутил свой стакан, отхлебнул, проворчал:

— На сколько вы сможете установить прекращение огня с египтянами?

— Не очень надолго, — сказал Гидеон, зная, что должен лететь в Негев и отдавать приказ лично.

— Египтяне готовы к поражению, — сказал Зияд. — Два дня, самое большое три, и они сдадут вам Полосу Газы вместе с половиной своих войск.

— У нас нет замыслов относительно Полосы Газы, — сказал Гидеон.

— Только не надо играть со мной в эти арабские игры, — сказал Зияд с оттенком раздражения. — Иордания должна иметь у себя Полосу Газы и доступ к морю через израильскую территорию.

— Я вижу, вы, джентльмены в Аммане, уже составляете планы на будущее.

— Королевство имеет только один выход к морю — в Акабе. При желании Египет сможет заставить нас отказаться от него. Мы не можем зависеть от их милости. У нас должен быть порт в Газе.

— Зияд, об этом должны были подумать англичане, когда создавали эту мешанину в Восточной Палестине. Кроме того, разве вы сами не путаетесь в том, кто ваш союзник и кто враг?

— Ты хочешь, чтобы я сказал? Ладно, я скажу. Египет нам больше враг, чем Израиль. Ты знаешь, зачем нам нужна Газа. Мы также знаем, чего вы хотите взамен, и мы готовы вести дела.

— Если ты собираешься просить нас захватить Полосу Газы и держать ее для вас, то мы намерены взамен просить вас о мирном договоре. Не о передышке, не о перемирии, а о мирном договоре. А ты знаешь, что Абдалла недостаточно силен, чтобы заключить договор, даже если он этого захочет.

Работа с новым еврейским государством через территориальные взаимосвязи была весьма привлекательна для Абдаллы. В экономическом отношении он склонялся в пользу сотрудничества с евреями. Как «молчаливые» партнеры, Израиль и Иордания заставили бы Египет, Ирак и Сирию как следует подумать, прежде чем предпринять новую попытку нападения. В конце концов, евреев и Абдаллу искусственно заставили быть врагами.

Мирный договор? Громоподобно смелая мысль. Но это будет залогом смерти Абдаллы. Абдаллу объявят не арабом, парией, прокаженным. Даже его собственный Легион может обратиться против него. Нет, столь смелого шага делать нельзя.

Зияд вытащил конверт с королевскими знаками, но не запечатанный.

— Прочти, пожалуйста, а потом я его запечатаю.

Досточтимому Давиду Бен-Гуриону,

Премьер-министру, Государство Израиль

Высокочтимый друг и противник:

Мы вели трудную и кровопролитную войну, не всегда в наших взаимных интересах и не всегда с большой убежденностью. К сожалению, остается много нерешенных вопросов. Поскольку возможно несколько правд относительно одной и той же ситуации, а подразумеваемое непостоянно, когда переходишь из одного состояния к другому, настоятельно требуется спокойное сотрудничество между нами в будущем.

Как вы можете подозревать, мы не всегда вполне свободны действовать независимо, поэтому мы должны быть терпеливы. Терпение в конце концов одержит верх. Однако невысказанные слова и ненаписанное понимание могут иметь такую же силу, как и незначащая бумага о перемирии. Понимание такого рода могло бы дать нам долгий период мира и развития.

Я заклинаю Вас поэтому завершить Ваше завоевание Полосы Газы с тем, чтобы устранить общего врага и мыслить в терминах передачи нам контроля в будущем. Это гарантирует аннексию мною Западного Берега и нам обоим — величайший шанс на сосуществование.

Отдайте Полосу Газы дьяволу! Но ради Бога не позвольте владеть ею египтянам.

С величайшей искренностью и восхищением,

я остаюсь

Абдалла

Гидеон поднялся на борт ожидавшего его «Пайпер-Каба» на маленькой взлетной полосе, построенной немцами неподалеку от монастыря Распятия в Западном Иерусалиме.

— В Тель-Авив? — спросил пилот.

— Нет. По направлению к командному посту на Южном фронте.

— Где это, черт возьми?

Гидеон несколько минут повозился с картой и очертил необозначенное футбольное поле в Синае в нескольких милях от Эль-Ариша.

— Где-то там есть посадочная полоса. Есть у вас радиочастота?

— Да, но передатчик слабоват.

— Ну ладно, дадим им вызов и получим точное расположение, когда окажемся достаточно близко.

Самолет сделал три круга, чтобы набрать высоту над Иерусалимом, и снизился в коридор между глубокими ущельями по обе стороны. Когда внизу показалась плоская земля, они повернули влево к Негеву. Первый же намек на песчаную бурю начал швырять маленький самолет. У Гидеона, верхом на лошади храбрейшего из мужчин, побелели костяшки пальцев. Летчик засмеялся. Ему приходилось в гораздо худшую погоду спускаться на парашюте в отдаленные киббуцы с множеством боеприпасов и продуктов.

— Держись за сидение, Гидеон. Сейчас начнутся скачки.

Окончание войны оживляло в умах давние философские расхождения между Бен-Гурионом и его военачальниками. Хотя Б. Г. был пионером болот Палестины начала века и лидером ее большой политической борьбы, кое-что он вынес и из польских гетто.

Бен-Гурион питал естественное еврейское недоверие к военщине, потому что она всегда сулила репрессии. С одной стороны, он был не вполне доверял еврейской способности воевать. А с другой стороны, опасался высшего еврейского военного истеблишмента. Новые парни из Пальмаха, Хаганы, а теперь из Сил Обороны Израиля олицетворяли разрыв между поколениями.

Многие новые военные почувствовали, что Старик достиг своей вершины, когда объявил Декларацию независимости Израиля. Он рано отстранился от младотурок Пальмаха и Хаганы, более доверяя политическим решениям, чем оружию. Он придерживался старой теории, что ни одна маленькая страна не должна воевать, не имея поддержки от более крупной силы. Поскольку это не было возможно, он сделал выбор в пользу политических решений. Он обычно пререкался со своими офицерами, жаждавшими создания более крупных военных формирований и больше денег для армии. Военные считали, что новое государство должно иметь крепкую еврейскую армию для защиты своих границ.

Размолвка персонифицировалась Игалем Аллоном, объявленном величайшим еврейским военачальником после библейских Иисуса Навина и Иоава. Как и Гидеон Аш, Аллон родился в Галилее, был из первых киббуцников и как молодой офицер Пальмаха пользовался большой любовью своих людей. У Аллона было все. Он был сочетанием примирителя, планировщика, волевого командира, воспитателя, а главное, совершенно честным и преданным человеком. Подобно другим руководителям СОИ, он знал своих людей лучше, чем большинство генералов в большинстве армий где бы то ни было. Он стал первым командиром Пальмаха, первым командиром формирований на уровне дивизии, отцом и основателем новой армии. Ему было всего тридцать лет, но чувствовалось, что ему суждено стать будущим начальником штаба, если не премьер-министром.

Чувствовалось также, что Игаль Аллон должен продолжать командовать наиболее жизненно важным Центральным фронтом, включавшим Тель-Авив, а также Иерусалим. Может быть, звезда его была чересчур яркой, потому что Бен-Гурион отправил его в «ссылку» — командовать в пустыне Южным фронтом.

И дело было не в том, что Аллон представлял собой серьезного политического соперника, а в том новом типе еврея, с которым Б. Г. не был достаточно знаком и с которым ему было не совсем комфортно, несмотря на годы, прожитые в Палестине.

Местонахождение посадочной полосы было установлено по слабому радиосигналу, который вывел их на плиты полосы. Гидеон смылся, как только самолет приземлился в крошечном оазисе, находившемся от Эль-Ариша на расстоянии видимости в полевой бинокль. Игаль Аллон и Гидеон приветствовали друг друга медвежьими объятиями, лишь чуточку менее крепкими, чем звенящая сталь.

Аллон был само разочарование, показывая Гидеону положение своих войск. Эль-Ариш находился у подножия Полосы Газы в том месте, где она переходила в Синайскую пустыню. Время запомнило сотни сражений вокруг Эль-Ариша — от колесниц филистимлян до британских танков. Железнодорожная линия, огибая море, уходила к Суэцкому каналу и далее в Каир.

— Моя разведка доложила, что прибыл двадцативагонный поезд. Египетский офицерский корпус собирается сбежать сегодня вечером. Я достаточно разрушил рельсовый путь, чтобы поезд не смог уйти по крайней мере до завтра. Но, Гидеон, мы прощупали Эль-Ариш. Они не оставили ничего. Я могу взять его двумя батальонами и изолировать всю Полосу Газы.

Гидеон хотел было отдать свой приказ о прекращении огня, но не стал этого делать.

— Я два дня просил о встрече со Стариком, чтобы получить разрешение на атаку. Все, что я получил, — молчание. Могу я его теперь взять без спроса? — спросил Аллон.

Гидеон не ответил. Аллон вправе сам обратиться к Б. Г., Кабинету, начальнику штаба, командованию операциями.

— Если ты мне обещаешь, что не станешь атаковать, я гарантирую тебе встречу утром с Б. Г., — сказал Гидеон.

— А если поступит приказ о прекращении огня?

— Моим самолетом он не пришел, — солгал Гидеон. — Игаль, оставайся двенадцать часов вне своей штаб-квартиры. Если ты персонально не получаешь приказа, то и не можешь его выполнить. Так ведь? Ну, не раскисай. Делай, как я тебе сказал. Старика я для тебя постараюсь размягчить…

Давид Бен-Гурион был маленький непропорциональный человек. Его слишком большая лысая голова была окаймлена подковообразным венчиком снежно-белых волос, придававшим ему вид херувима. Когда спустя несколько часов прибыл Гидеон, он находился в раздраженном состоянии. Он провел хлопотный день, стараясь обеспечить выполнение прекращения огня. И все было бы в порядке, если бы не египтяне, откуда все еще доходили сообщения о боях и горячем молодом командире Игале Аллоне, требовавшем слова.

— Ты видел Аллона? — приветствовал он Гидеона.

— Два часа назад.

— Тогда у него есть приказ о прекращении огня, слава Богу.

— Я его не отдал ему, — сказал Гидеон.

Лицо Старика побледнело, потом отразило неверие.

— Игаль два дня пытался связаться с вами. Вы его сознательно игнорировали. Он ваш командующий на южном направлении. Он имеет право говорить с вами и с Кабинетом.

— Что ты, черт возьми, о себе думаешь, Гидеон? Хочешь быть первым евреем, казненным за неповиновение? Ты хоть понимаешь, насколько это серьезно?

— Игаль имеет право говорить с вами, — упрямо повторил Гидеон.

— О чем? О разрешении уничтожить египтян? Там же еще четверть миллиона беженцев, напиханных в Полосу Газы. У нас для собственных солдат нет хлеба. Что мы будем делать с их солдатами?

Гидеон взял со стола карандаш и сломал его пополам.

— Как раз там египтяне в ловушке, им конец.

— Я тебя расстреляю! Я расстреляю Игаля!

— Ну так расстреляйте меня. Я подаю в отставку! — рявкнул Гидеон и направился к выходу.

— Вернись, вернись. Сядь, — сказал Бен-Гурион, понижая тон до редкого для него примирительного, но зловещего ропота. — Когда ты уехал от Игаля?

— Я вылетел в три, как раз перед песчаной бурей.

— Значит, ты знаешь, кто прилетел вместе с песчаной бурей сорока минутами позже? Нет? Ладно, я тебе скажу. Англичане ясно дали понять, что не намерены позволить уничтожить египтян. В добавление к нескольким военным кораблям, вышедшим с Кипра, они направили на наши линии как предупреждение еще пять «Спитфайров».

— Британские «Спитфайры»? Против нас?

— Британские «Спитфайры». Да ты дослушай. Мы их сбили в воздушном бою. Теперь пытаемся разыскать летчиков. Через полчаса после этого американский посол позвонил мне и сказал, что если мы немедленно не начнем прекращение огня, то не получим ни пенни помощи. Есть у тебя хоть слабое представление, какие мы банкроты, Гидеон?

Гидеон стукнул кулаком по столу.

— Говнюки! — заорал он. — Почему все выламываются, чтобы спасти египтян? Где, черт возьми, все они были, когда Иерусалим морили голодом? Где? Ну, хотя бы одному я рад — что мы сбили их чертовы самолеты, да, я рад!

Старик подождал, пока Гидеон успокоится.

— Ну, — сказал он, — так что ж по-твоему я должен делать?

— Вот немного масла, чтобы подлить в огонь, — сказал Гидеон, бросая на стол письмо Абдаллы.

Бен-Гурион прочитал его и развел руками, изображая тщетность.

— Этот Абдалла — настоящая собака. Несколько сот наших мальчиков убили при попытках захватить Латрун, а теперь он говорит нам, чтобы мы взяли Полосу Газы и держали для него! Хуцпа!

— Подумайте об этом, Б. Г. Если мы возьмем Газу, Абдалла в обмен отдаст нам Латрун и Еврейский квартал Старого Города. Больше того… когда мы начнем переговоры на Родосе, в торге это будет сильной картой. Египтяне что-нибудь дадут нам, чтобы мы позволили их войскам бежать.

Бен-Гурион покачал своей большой, обрамленной белым головой.

— В конечном итоге нам нужно десять-двадцать лет на переговоры о мире. Наш первый мирный договор должен быть именно с Египтом. В противном случае ни одно другое арабское государство ему не последует. Если теперь мы будем продолжать унижать их, то пройдет пятьдесят лет, прежде чем они будут готовы говорить о мире.

— Унижение! Они лишь тогда заговорят о мире, когда не останется другой альтернативы. Они лишь до тех пор будут соблюдать мирный договор, пока это будет отвечать их целям. Я скажу вам, как будут благодарны египтяне, если мы отдадим им Полосу. Они превратят ее в мощную партизанскую базу и оттуда сделают тысячу набегов. За то, что отдали им Газу, мы будем платить кровью… кровью всю оставшуюся жизнь.

Бен-Гурион встал и подошел к окну, безучастно уставился на зелень за ним.

— Я сейчас же повидаю Игаля.

— Вы имеете в виду для прекращения огня.

— Именно это я имею в виду. — Он вернулся к своему столу. — Товарищ мой, мы взялись осуществлять нашу мечту, изо всех сил надеясь создать всего лишь крохотное пятнышко — государство. Теперь у нас гораздо больше, чем казалось тогда возможным. У нас есть жизнеспособное государство. Без копейки денег, с ужасными границами, но жизнеспособное. Если мы станем заигрывать с таким слабым монархом, как Абдалла, которого сделали мишенью для убийства, то окажемся втянутыми в один за другим раунды бесконечных малых войн.

— Но вы не прекратите этих войн, отдав Полосу Газы. Вы только поощрите египтян. Они рассчитывают на нашу мягкость и будут брать от нее все выгоды для себя, — спорил Гидеон.

— Так мне говорили. Но мы можем воевать, только пока мы правы. И в этом должна быть наша игра. А наша энергия должна быть обращена на другое. Мы должны доставить сюда евреев из этих проклятых лагерей интернирования на Кипре. Мы должны разыскать остатки наших братьев и сестер в Европе и привести их домой. Мы должны вытащить еврейские общины из арабских стран, прежде чем их перережут. Мы должны иметь торговый флот, национальную авиалинию, мы должны преобразовать пустыню. Мир должен заговорить о наших ученых, художниках и академиках. Перед заигрыванием с арабами у Еврейского государства слишком много других приоритетов.

— Вспомните, Б. Г., каждый раз, когда они будут делать на нас набеги из Полосы Газы, о той безрассудной цене, которую вы заплатили, чтобы спасти гордость гнилых египетских мясников.

— Тогда найди нам других соседей, — сказал Бен-Гурион. — Это может занять много, много времени, но у Израиля особая миссия, единственная в мире. Мы представляем интересы западных демократий… да, даже англичан, которые угрожают нам оружием, и американцев, которые грозят нам экономическим шантажом. В конце концов они почувствуют отвращение к арабам и придут к пониманию того, что без Израиля их собственное существование в опасности.

— Сколько времени, о Боже, нужно, чтобы ваши дурацкие мечты оказались верными? Сколько нужно времени, чтобы христианская страна вложила свою судьбу в руки евреев? Я остаюсь с Игалем, — сказал Гидеон и ушел.

Часть IV

ИЕРИХОН

.

Глава первая

Конец лета 1949 года

Как-то раз, после третьего прекращения огня, отец вызвал меня на свой пост.

— Здесь оставаться больше нельзя. Надо перебираться в Иерихон. Такова воля Аллаха.

Аллах вовсе не поспешил принять для нас решение.

Пещера превратилась во всеобщую беду. Паразиты и дожди быстро сокращали наши запасы. Главная полость протекала в десятках мест, сырость и холод поселились в наших костях, запах плесени — в ноздрях. Чтобы бороться с затхлостью, приходилось все время поддерживать сильный огонь, но временами вода находила себе путь сверху, гасила костер, и пещера превращалась в коптильню. Бывало, что во время разбушевавшейся бури нам приходилось выходить наружу, чтобы не задохнуться от дыма.

В большинстве мелких ответвлений, ведущих к нашим личным нишам, низкие места затопило, пройти стало невозможно, и всем нам пришлось жить и спать в одном общем помещении.

Однажды во время бури Рамиза поскользнулась и упала на острые камни, сильно ушиблась, и у нее случился выкидыш. Да и едва ли выжил бы младенец в наших условиях. Следом за Камалем Рамиза была слабейшей среди нас и довеском к нашему бремени. Мы изобразили, как требовалось, печаль по поводу утраты, но горевали мы недолго.

Нагромождались и прочие беды, но одно, главное, твердило нам, что пора уходить: нам становилось голодно. Но что же нам делать с нашим бесценным арсеналом? Оружие всегда было первым предметом торговли, и окажись мы в серьезном денежном затруднении, смогли бы продать здесь винтовку, там — пистолет. Но такой человек, как хаджи Ибрагим, так просто не расстается со своим оружием.

Мне было поручено найти для оружия подходящее временное хранилище где-нибудь поближе к Иерихону. По голым холмам вокруг города ползли вверх палаточные городки. Со стороны, противоположной морю, за Иерихоном поднималась цепь крутых скал, очень похожих на местность вокруг нашей пещеры.

Наверху одной из этих скал, всего в нескольких милях от города, находился греческий христианский монастырь Святого Георгия. Никто лучше греческих монахов не умеет прятаться от мира. По главному пути от Иерусалимской дороги к монастырю едва ли можно добраться пешком. Со стороны Иерихона монастырь не виден. Я подумал, что если сумею вскарабкаться на скалы под монастырем, то смогу найти и надежное место для оружия.

Вырыть траншею или яму для тайника невозможно, земля в пустыне такая твердая, что даже покойников обычно не зарывали, а накрывали пирамидой из камней. Если бы я и попытался копать землю, тайник тотчас же обнаружили бы бедуины. Значит, надо найти какую-нибудь нишу или небольшую пещеру, до которой смог бы добраться наш ослик Абсалом. В одиночку я не мог взяться за дело, поэтому мы с отцом обсудили, кому еще можно доверить. Я лично хотел, чтобы это была Нада, но не осмелился сказать об этом. Очевидным выбором был Сабри, но до конца мы ему не доверяли. Порешили на Джамиле.

В течение нескольких следующих ночей мы с Джамилем в полночь покидали Кумран, чтобы впотьмах миновать Иерихон и лагеря близ него и к заре оказаться наверху в скалах под монастырем Святого Георгия.

Я был разочарован, когда узнал, что монастырь находится на вершине утеса, называемого Горой Соблазна. Это то место, где, как считают христиане, Иисус провел сорок дней в пустыне в борении с сатаной. Я был совершенно уверен, что настоящая пещера Иисуса и Давида — это наша пещера возле Кумрана. Христиане и евреи ошибаются насчет многих исторических мест, особенно могил святых и пророков. Они не знали, где на самом деле были похоронены Моисей и Самуил, пока Мохаммед не получил слова от Аллаха, открывшего настоящие места. Так что столетиями христианские паломники ходили вовсе не туда, куда надо.

Взбираться нужно было осторожно, так как вокруг монастыря находилось множество наблюдательных пунктов. Месяцы, проведенные у Кумрана, как следует научили нас ходить по руслам вади и узким каньонам. Мы с Джамилем применили это искусство, чтобы незаметно скользить, подобно парочке ящериц под цвет скал. На четвертый день Джамиль позвал меня наверх к расселине с устьем, наверно, в два фута высотой. Она выглядела обещающе. Вблизи не было ни тропы, ни дороги, место не видно от монастыря сверху, и мы смогли бы уговорить нашего Абсалома подняться сюда. Мы пролезли внутрь. Отверстие было слишком мало, чтобы вместить все наше оружие, но трещина образовывала узкий туннель восемнадцать на двадцать футов шириной. Он привел нас к другой расселине в несколько квадратных футов. Мы огляделись, не будет ли где течи в случае дождя, и ничего не нашли.

Той же ночью мы нагрузили Абсалома для первой из четырех ходок, чтобы переправить наш арсенал. И опять мы проделали наш путь до наступления дня, а потом бились много часов, пролезая туда и обратно во вторую расселину, оставлявшую нам лишь несколько дюймов.

Устроив тайник, мы освободили пещеру у Кумрана от всего, имевшего ценность. Большую часть запасов перенесли на спинах мужчин и на головах женщин. Даже Фатима, с двухлетним малышом на руках и на шестом месяце беременности, взяла ношу.

Абсалома нагрузили слегка, оставив место для отца, чтобы он ехал верхом. Выглядел он не столь благородно, как на эль-Бураке. Мы тащились за ним, образуя потрепанную, жалкую цепочку духовно выжатых человеческих существ. Подошвы нашей обуви были заткнуты газетами. Омару и Камалю пришлось обернуть ноги тряпьем. Через милю у всех, кроме отца, ступни кровоточили. Меня поражали Фатима, она была сильная как мужчины, несмотря на свое состояние, и Нада, которая в самом деле шествовала высокая и царственная как королева, пока мы вразброд двигались к Иерихону. По правде сказать, это было скорее ползание, чем ходьба. Агарь утратила свою пухлость, кожа на ней висела, и она была очень слаба. Когда ей уже во второй раз стало плохо, отец милостиво позволил ей иногда садиться ненадолго на Абсалома.

Возле Иерихона возникли два основных палаточных городка. На северной окраине города были развалины древнего Иерихона и источник, называвшийся Эйнэс-Султан, течение которого создало оазис, сделавший возможным возникновение Иерихона почти десять тысяч лет назад. Теперь источник обеспечивал водой тысячи перемещенных лиц. Еще два лагеря возникли чуть подальше к северу вдоль шоссе.

Другая территория — Акбат-Джабар, к югу от Иерихона, наступала на склоны голых холмов по направлению к подножию Горы Соблазна. Здесь формировался лагерь, который находился гораздо ближе к нашему тайнику, и мы решили остановиться в нем.

Ни дежурств, ни какой-либо организованности. Десятки тысяч ничем не занятых людей слонялись бесцельно. Ни туалетов, ни кухонь, ни больниц не было. Лишь приходили из Аммана одиночные грузовики Красного Полумесяца. Распределением палаток, продуктов, одеял, лекарств ведала неимоверная бюрократия, над которой уже главенствовал черный рынок. Еду нам швыряли как куриной стае. Получить воду — значило простоять в очереди большую часть дня в ожидании водовозной машины, а она частенько вовсе не приходила или уходила сухой, когда половина очереди еще оставалась ждать. Первые две недели мы спали на земле, и нам пришлось пережить два сильных ливня.

Наконец, из Дамаска пришел конвой с припасами. Нас заставили выстроиться вдоль улиц и приветствовать едущих громкими криками, а киносъемочная группа запечатлевала все это на пленке. Прежде чем что-нибудь раздали, нам пришлось три часа слушать речи о том, что сионисты довели нас до всего этого и что арабские братья спешат нас спасти. Детей поместили вокруг грузовиков с продуктами, и по сигналу кинооператора все должны были протянуть руки и кричать, как нищие.

Нам удалось достать спальные матрацы и армейские палатки на шесть человек. Выяснилось, что ни из одной арабской страны никакого груза не было, все это — подарки из разных стран мира через Международный Красный Крест.

Настала очередь настоящих трудностей. Большинство перемещенных лиц составляли люди, бежавшие группами — вся деревня, племя или клан. Самая желанная земля в Акбат-Джабаре была та, что ближе к Иерихону. Поскольку никаких властей не было, начались споры из-за места. У больших групп, состоящих в основном из мужчин, было достаточно сил, чтобы захватить лучшие участки. А мы — маленькая семья, отрезанная от своих кланов. По воле Аллаха они находились где-то в Ливане. Были и другие «разлученные» семьи вроде нашей, и хаджи Ибрагим быстро занялся их розыском с тем, чтобы объединить их под своим руководством. Положение отца привлекло к нему внимание нескольких сотен семей. Они знали его как мухтара Табы, и его авторитет вырос, когда стало известно о нашей эпопее в пещере у Кумрана. По поручению своих новых сторонников он застолбил участок. Его назвали Табой по примеру других племен, давших имена своим участкам по названиям своих родных деревень.

Сначала мы попытались построить жилище из глины, но дожди не позволили ему как следует высохнуть, и каждый раз во время дождя наша лачуга протекала. И мы ушли под холст.

Хаджи Ибрагим спал в одной палатке с Агарью и Рамизой. Другую шестиместную палатку разделили занавесками на три части. Омар, Джамиль, Сабри и я были в одной части; Фатима, Камаль и их дочка — в другой; свой крошечный уголок был и у Нады. Когда все матрацы укладывали на ночь, места для прохода не оставалось.

Бедуинская палатка делается из шкур и меха животных и выдерживает самую суровую погоду. А наши палатки из Италии были сделаны из тонкого холста, не годного для данной цели. Они так протекали, что мы оказывались как будто посреди русла вади, заполненного мчащимся потоком. А когда прекратились дожди, они стали грохотать от пыльных бурь, как будто их осыпали дробью из ружья, и летом солнце разложило все, что от них осталось.

В первый год никто не избежал свирепой дизентерии. Холера и тиф пронеслись через Акбат-Джабар, как смерть со своей косой. Много детей отправилось к Аллаху, в том числе и маленькая дочь Камаля и Фатимы, умершая от простуды. С эпидемиями приходилось справляться единственному врачу из Иерихона и еще одному, бежавшему из Яффо, да нескольким медсестрам. На их попечении было больше пятидесяти тысяч человек в пяти лагерях вокруг города. Имевшейся вакцины даже близко не хватило бы на всех нас, и прививки делали лишь самым сильным кланам и тем, кто давал самые крупные взятки.

С наступлением лета самой большой нашей бедой стала жара. Лишь изредка было меньше девяноста градусов[16], а когда задувал из пустыни хамсин, доходило и до ста тридцати[17]. Вместе с мухами население Акбат-Джабара достигало миллиардов. Их пропитанием были наши болячки и открытые канализационные стоки, и вдобавок ко всему появились огромные кровожадные комары. Мы соорудили из глины навес, давший нам еще чуть-чуть места, но об уединении не могло быть и речи. Ни деревца не росло в Акбат-Джабаре, и играть можно было разве что на широких дорожках нечистот, протекавших через лагерь вниз к Мертвому морю.

Немало видений ада описано в Коране. Если собрать их все вместе, наверно и получится нечто похожее на Акбат-Джабар.

Больше всего меня потрясало то, как большинство людей относилось к этому аду. Нам говорили, что как добрые мусульмане мы должны принимать нашу участь как волю Аллаха. Нежелание хоть что-нибудь предпринять делало Акбат-Джабар местом жалкого существования. Мой отец руководил, он боролся, у него была гордость. Большинство же из нас было просто собаками, клянусь именем Аллаха.

О, они конечно жаловались. С утра до ночи мало о чем говорилось кроме несправедливости изгнания и туманных намерений вернуться, и разговоры о возвращении были полны детских фантазий. Война кончилась, и мы знали, что условия в лагерях вокруг Аммана не лучше, чем в Акбат-Джабаре. К нам поступало мало помощи, а та, что поступала, редко исходила из арабских стран.

Это был кошмар. Самым ужасным в этом кошмаре были сотни лагерей по всему Западному Берегу Палестины. Мы были палестинцами и в Палестине, но наши соотечественники не шевельнули пальцем, чтобы позаботиться о нас. Мало того, они обращались с нами как с прокаженными.

Избранный от нескольких тысяч «заблудших», Хаджи Ибрагим стал в Акбат-Джабаре одним из лидеров. Вместе с четырьмя-пятью другими старыми мухтарами он отчаянно стремился внушить нашим людям некое подобие достоинства.

Среди нас были ремесленники. Были столяры и медники, сапожники и портные. Было несколько учителей и торговцев. И однако мы ничего не делали. Не посадили цветочка. Не открыли школы. Не следили за порядком. Не подыскивали земли для возделывания. Не делали попыток создать производство. И даже не собирали и не удаляли собственные отбросы.

Мы гнили — и жаловались. Мы проклинали евреев. Нас одолевала жалость к самим себе. Мы дожидались, когда виноватый и всем обязанный нам мир придет и спасет нас, ибо спасти себя сами мы не были способны.

Большинство дней и половину ночей отец сидел на собраниях, одно собрание за другим. Каждая попытка его с немногими сторонниками организовать лагерь и ответственно управлять им разбивалась о горячие схватки за племенные права. Главным доводом было то, что если мы сделаем что-нибудь для себя, то для евреев и внешнего мира это станет знаком нашего примирения с изгнанием. А пока мы ничего не делаем, можно продолжать плакаться всему миру, а арабским лидерам — обличать еврейское государство.

Ибрагим сто раз приходил в нашу лачугу, ругаясь, полный отчаяния из-за нашей спячки и отсутствия достоинства. Когда некоторые лагеря передвинули к границе, он понял, что это было сделано для того, чтобы перемещенные могли день и ночь смотреть на свою украденную землю и копить ненависть.

Как-то раз вечером, после особенно горькой встречи с шейхами и мухтарами, мы с отцом прогуливались у подножия Горы Соблазна, откуда было видно скопище глиняных лачуг.

— Ишмаель, — прошептал он, — нас предали. Мы пленники в собственной стране. И нас сделали пленниками сознательно. Знаешь, кто в конце концов возглавит эти лагеря? Самые безжалостные убийцы. Один Аллах знает, что за породу людей мы здесь выводим, и один Аллах знает, к каким бедам они нас приведут. Наша ненависть к евреям сделает нас слепыми ко всякой попытке снова стать порядочными людьми.

Он положил руку мне на плечо.

— Ишмаель, мы с тобой каждый день будем ходить в Иерихон. Будем смотреть и слушать. Где-нибудь в этом городе кто-нибудь поддерживает связь с евреями и знает, как добраться до Гидеона. Посмотрим, нет ли способа переговорить с евреями и вернуться в Табу. Иначе нам останется лишь подохнуть в этом страшном месте.

Глава вторая

Я узнал, что Иерихон — город старый, ему почти десять тысяч лет. Собственно Старый город, обнесенный стеной, насчитывает почти девять тысяч лет. Иерихон почти всегда был городом арабским. В те древние времена нас называли ханаанеями. В первый раз ханаанскую землю у нас отняли, когда Иисус Навин завоевал ее больше трех тысяч лет назад.

Спасибо, что Мохаммед и Коран исправили все то, что евреи наврали про Иерихон в своей так называемой Библии, оказавшейся фальшивкой. Царь Давид, которому евреи не доверяли, написал свой знаменитый «23-й псалом» о Вади Иерихон, где назвал ее «долиной тени смерти». Давид стал мусульманским святым и пророком. Обладая даром предсказания, он должно быть видел Акбат-Джабар и другие лагеря вокруг Иерихона — вот почему он так его и назвал.

Марк Антоний принес Иерихон в дар Клеопатре. Иисус хорошо знал страну, ведь он исходил все вокруг. Он ходил и по самим улицам Иерихона, там он вернул зрение слепому нищему.

У Ирода, чистокровного арабского царя, правившего евреями, был в Иерихоне дворец для отдыха с горячими бассейнами, где он топил своих родственников, угрожавших его трону.

Город этот весьма знаменит, но в те дни он выглядел не очень-то хорошо.

Нам пришлось продать Абсалома — мы больше не могли его прокормить. Это был замечательный ослик, он стал моим приятелем. Мы подолгу разговаривали, когда ходили от пещеры к нашему источнику и в Иерихон. Крестьяне часто жестоки к своим осликам, но у Абсалома был хороший хозяин. Нада плакала навзрыд, когда его продали. Я, конечно, скрыл свои слезы.

Мы с хаджи Ибрагимом каждый день ходили из Акбат-Джабара в Иерихон и прислушивались к разговорам, стараясь найти ниточку к тому, кто, может быть, имел дела с евреями по ту сторону границы перемирия. Мы не пропускали ни одного кафе, киоска, магазина, вертелись возле уличных разносчиков. Мы общались с нищими, торговавшими из-под полы такими вещами, как гашиш. Мы прислушивались к разговорам у автобусных остановок, управления Красного Креста, на мосту Алленби, в иорданских военных лагерях, даже в мечетях.

Когда казалось, что мы напали на след вероятного агента евреев, надо было быть особенно осторожными. В нашем мире двум человекам нередко хватало и десяти минут, чтобы запросто сказать друг другу «здорово!» Если же для встречи не было повода, то полчаса могли продолжаться бесплодные иносказания и пословицы, за которыми следовал десятиминутный разговор, чтобы вежливо расстаться, никого не обидев. Работали мы тщательно и усердно, но месяц поисков принес нам полное разочарование.

Однажды вечером, поздно вернувшись из Иерихона, я доложил отцу, что не нашел ничего нового. Он в отчаянии развел руками и повернулся спиной. Я был в ярости от неудачи. Найти контакты с евреями стало для отца навязчивой идеей. И меня глубоко расстраивало, что я не могу ему в этом помочь.

Были и другие причины, по которым мне нужно было добиться успеха. Сабри завоевал себе местечко в сердце моего отца. Большой умелец по части автомобильной механики, он был один на тысячу, кто мог работать в Иерихоне. Когда он раз в неделю отдавал отцу свой заработок, Ибрагим гладил его по голове и говорил, какой он славный парень.

Джамиль тоже все больше становился на виду. Он целыми днями околачивался поблизости с шайкой юнцов, и говорили они лишь о мщении. Их бравады поощряли старшие, пичкая их сражениями, которых никогда не было, и подвигами, которые никогда не совершались. Пока что хаджи Ибрагим не прислушивался к голосам мести, но если слушать эти разговоры день и ночь, один Аллах знает, когда у него переменится настроение.

Когда в долину спускалась ночь, я уходил через лагерь к подножию Горы Соблазна, чтобы выбраться из людской толчеи. Я забирался на скалы, чтобы не смотреть вниз на Акбат-Джабар. Иногда мне чудилось, что я снова на своем выступе в пещере до того, как начались здесь все эти несчастья.

На Горе Соблазна небо никогда не было совсем ясным из-за огней в лагерях и городе. И я мог там размышлять, как делал Ибрагим на могиле пророка в Табе. Однажды ночью я стал изо всех сил думать о нашей проблеме, прижавшись к камням, чтобы заснуть.

Я проснулся от звуков музыки, издаваемых пастушьей флейтой. Был не день и не ночь, но все вокруг меня исходило странным, мягким сиянием — голубым, фиолетовым и желтым, казалось, оно пульсировало и исходило от скал. Я пошел по направлению к музыке, и там, за ближайшим валуном, сидел толстенький маленький человек с бахромой серебряных волос вокруг лысины.

— Добрый вечер, — сказал я вежливо. — Да благословит Господь нашу встречу.

— Он благословил, Ишмаель, — сказал он, отложив флейту в сторону.

— Откуда вы знаете, как меня зовут? — спросил я.

— Потому что я мусульманский святой и пророк, — ответил он. О, как это меня напугало! — Ты слышал об откровении, Ишмаель?

Мой рот издал дрожащее «да».

— Кто… вы? — прокаркал я.

— Я Иисус, — сказал он.

Мой первый порыв был убежать, но какая-то неведомая сила удержала меня на месте.

— Не пугайся, мой маленький друг.

Кто бы он ни был, он хороший человек, и я почувствовал себя вне опасности.

— Вы совсем не похожи на то, как вас изображают, — осмелился я сказать.

— Это идолы, — отрывисто сказал он. — Разве я выгляжу высоким и с рыжей бородой?

— Нет.

— Если бы было так, то я наверняка был бы не Иисус. Не знаю, откуда пошла молва о моей внешности. И я совсем не понимаю, почему человек моего вида не может быть таким же святым, как эти идолы.

И вдруг он пропал.

— Где вы? — воскликнул я.

— Здесь! — чудно отозвалось эхом через каменные стены.

Я рискнул взглянуть на себя. Мои лохмотья исчезли! На мне было чудесное черное с белым одеяние, отделанное золотом, и нагрудник из драгоценных камней.

— Здесь, — звал голос, — здесь…

Внезапно меня стало поднимать от земли. Я почувствовал под собой качание и, посмотрев вниз, увидел себя верхом на чудесном огромном звере, и мы поднимались над утесами Горы Соблазна. Животное скакало огромными прыжками, хотя ничего не было под его копытами, и голубые молнии вылетали из его ноздрей, не производя никаких звуков.

Он повернул ко мне лицо и улыбнулся. Это был Абсалом! И это был не Абсалом. Он был такого же цвета, как текущий мед, и на нем было покрывало из той же чудесной ткани, что моя одежда. Конечно же, это был Абсалом, но его лицо напомнило мне Наду, а его большие копыта были усеяны алмазами. На нем не было седла, и я приник к его гриве, заплетенной в блестящие черные косы трех футов длиной.

— Здесь… здесь… — звал голос, пока мы поднимались прыжками, покрывавшими сотню миль.

Я стал чувствовать себя на Абсаломе в полной безопасности, когда мы во весь опор погружались в пояс комет с длинными хвостами. Когда они оставались позади, я различал, что у каждой было лицо мусульманского святого, но странным образом похожее на стариков, умерших в Табе. Из комет мы попали в яростные зарницы, производившие шум и искажавшие небо.

Мы попали к морю, гладкому, как кожа Нады, и Абсалом заскакал по морю, а потом через огромные пещеры в тысячу футов высотой, и их соляные сосульки были украшены серебряной пылью. После пещер мы мчались в полной темноте. Ветер был наполнен ароматом мирры.

— Теперь можешь слезть, Ишмаель.

Стоя посреди вселенной, я без колебаний подчинился. Абсалом исчез, но я не чувствовал страха. Передо мной возникла дорожка, обрамленная большими алебастровыми кирпичами, и я вошел в лес оливковых деревьев со стволами из слоновой кости, а листья у них были из сверкающих рубинов, и плоды казались кошачьими глазами.

Флейта позвала меня с дорожки к брызжущему водопаду, стекавшему в бассейн с вином. За ним был большой открытый луг, покрытый разноцветными лепестками роз и самой мягкой травой, какую мне приходилось видеть. Иисус сидел среди роз.

— Где мы? — спросил я.

— В первом раю, — ответил Иисус. — Дальше я идти не могу.

— Но на небесах ты ведь можешь пойти куда угодно!

— К сожалению, не раньше, чем Аллах окончательно распорядится обо мне. Когда я пришел в первый раз, Аллах заверил меня, что я и мои последователи могут неограниченно пользоваться небом. Мне доставляло хлопоты изгнать всех, кто населял землю и умер до моего рождения. Больше всего мне хотелось выбросить евреев. Я когда-то был еврейским рабби, ты знаешь. Однако моим именем была названа целая религия, и Аллах отдал им небеса, потому что они одни из всего человеческого рода знали истину. Мы могли ходить везде до седьмого рая, пока он не пришел.

— Кто он?

— Мохаммед.

— Ты знаешь Мохаммеда?

— Ну конечно. Пока он не пришел, меня считали сыном Аллаха. Мохаммед яростно спорил целые столетия, и меня в конце концов понизили до мусульманского святого и пророка.

— Так кто же ты, Иисус? Еврей, христианин, мусульманин?

— Я истинно верующий. Понимаешь, ныне только исламу принадлежит небо.

— Но почему ты не можешь выйти за пределы первого рая?

— Я все еще отказываюсь согласиться с заявлением Мохаммеда, что всех неверных надо заживо сжечь. Мне удалось убедить Аллаха оставить неверных хотя бы в первом раю. Но Мохаммед, надо сказать, настойчив. Он желает всех других сжечь.

— А христиане знают, что ты на самом деле мусульманин?

— Они бы отказались в это поверить, по крайней мере пока Аллах не вынесет об этом окончательного решения. Мне не хочется беспокоить Аллаха, потому что, в конце концов, ему же приходится присматривать еще за семьсот пятьюдесятью четырьмя миллиардами триллионов других планет, не говоря уже обо всех солнцах и всех этих сумасшедших кометах.

— Но если есть лишь одно настоящее небо, то куда же уходят люди со всех этих других планет?

— У всех них есть свое седьмое небо. Одно на планету, вот так. Но я ведь пришел, чтобы помочь тебе справиться с твоими трудностями, Ишмаель, — сказал он, внезапно сменив тему небесной политики. — Скоро ты увидишь золотую лестницу, — сказал Иисус. — Взойди по ней, и найдешь ответ.

— Но это загадка, которую невозможно отгадать, — возразил я.

— Все, что выше, чем здесь, — загадка. Если бы мы не говорили загадками, никто нас не понял бы.

И сразу за ним появилась золотая лестница. Теперь я испугался.

— О, Иисус, — воскликнул я, — помоги мне! Что есть истина небес?

— Истина в том, что Аллах один. Он — все добро, и он — все зло. В каждом из нас он поместил равную меру того и другого. Тебе дан ум, чтобы вести войну внутри самого себя и удовлетворять только себя. Положись на собственную душу. Найди свой собственный ответ, и ты будешь свободен.

— Это самая ужасная загадка из всех!

— Однажды ты ее разгадаешь. А теперь взбирайся, Ишмаель. Чтобы получить ответ, тебе надо забраться на уровень, на который ты однажды взбирался, и там ты найдешь ответ.

— Но… но…

— Больше ни о чем не спрашивай. Действуй своим умом. А мне надо идти. Мне еще предстоит долгий путь, а лошади у меня нет.

Поначалу поднятие по золотой лестнице было удовольствием, чудом. Но с каждой ступенькой мое тело становилось все тяжелее, а руки и ноги все менее надежными. Я поскользнулся! И лестница исчезла! Я взбирался по обрыву — ужасному обрыву, борясь и потея, хватаясь за него и бормоча от страха. Без сил я упал на выступ, в крови и слезах.

Передо мной была странная дверь. Когда я добрался до нее, она открылась. Я оказался в комнате, огромной, как царский дворец, но там ничего не было, кроме малюсенького старинного горшка с надписью: «ПЕПЕЛ ПРОШЛОГО».

И в этот момент я стал погружаться. Я падал, и все чудные зрелища, запахи и звуки, которые я слышал, смешались вместе и передразнивали меня. Я увидел, как появилась планета Земля. Я падал все быстрее. Огни Акбат-Джабара возникли как дальняя вспышка, становившаяся все больше и больше. Меня разобьет на миллион кусков! Ниже… ниже… ниже… О Аллах, помоги мне!

Луч солнца открыл мне глаза. Я знаю! Я знаю! Я кинулся с Горы Соблазна в Акбат-Джабар, падая и обдирая в кровь руки и колени. Задыхаясь, я вбежал в нашу лачугу, схватил хаджи Ибрагима за руку и потащил его вон.

— Отец, — прошептал я ему на ухо, — я знаю, как связаться с евреями.

Глава третья

Я не мог рассказать хаджи Ибрагиму о своем путешествии в первый рай. Семья поверила бы мне, и возникла бы жуткая ревность оттого, что Иисус нанес свой персональный визит именно мне.

Будучи мухтаром Табы, отец наслышался за своим столом в кафе многих удивительных историй. Мы не глумимся над тем, что кажется фантазией. Нам и в самом деле трудно сказать, где кончается фантазия и начинается действительность. Один только мой отец обычно подвергал эти истории сомнению, но никогда не говорил этого в лицо рассказчику, ведь это могло его обидеть.

Я был в полной уверенности, что мое путешествие произошло на самом деле и раскрыло глубокую тайну. Но в глазах Ибрагима мне все-таки не хотелось показаться глупым. Я решил одолеть проблему логикой, ведь он был одним из немногих, кто мог бы это оценить.

— Смотри! — воскликнул я показывая на вывеску под окном второго этажа на противоположной стороне улицы. Надпись гласила:

«Доктор Нури Мудгиль, профессор археологии».

— Во имя пророка, скажешь ты мне, в чем дело? — спросил Ибрагим.

— Помнишь, дети в Табе болтались у шоссе? Что они делали?

— Попрошайничали, — ответил он.

— А еще?

— Продавали напитки и еду.

— А еще что?

— Сыну не полагается задавать отцу загадки. Как раз наоборот.

— Что же еще они продавали? — настаивал я.

— Наконечники для стрел, черепки.

— А кто их покупал?

Ибрагим начал понимать мою игру.

— Большей частью евреи покупали, — сказал он.

— Да простит мне Аллах мое ужасное непослушание — что я был в киббуце Шемеш против твоей воли, но мне надо рассказать тебе, что я там увидел. Евреи устроили целый музей древностей. В Табе все дети знали, что евреи купят все, что относится к древностям. И я узнал, что и в других киббуцах есть музеи. Евреи с ума сходят по музеям.

Лицо отца просветлело. Я взволнованно нажимал.

— Помнишь, раз или два в год кто-нибудь находил сломанную вазу или урну? Мы ее всегда брали в Иерусалим, потому что торговцы из Старого Города давали хорошую цену. И вот я увидел, что те вещи, что мы продавали семье Баракат, попадают в конце концов в музей в Шемеше. Помнишь, я читал тебе в палестинской «Пост», как раз перед войной, что евреи заплатили десятки тысяч фунтов за несколько свитков, найденных около Кумрана?

— Ага, — сказал отец.

— По дороге к Мертвому морю — сотни пещер, много их и на иорданской стороне. Пустыня покрыта холмами, скрывающими древние города. Неужели бедуины не рыскали по этим местам? Неужели он их не покупает? — сказал я, показывая на вывеску доктора Нури Мудгиля. — И неужели он не продает их евреям?

Я видел, что мои доводы попали в цель.

— Может быть, ты и прав, — сказал он.

Мое сердце бешено колотилось, пока я доставал из одежды один из предметов, которые мы с Надой нашли на скалах над нашей пещерой. Это была металлическая палочка длиной около фута со сдвоенной головой горного козла на конце. Ибрагим развернул бумагу и завернул снова.

— А другие вещи? — спросил он.

— Остальное лучше попридержать, — сказал я.

— А ты умеешь шевелить мозгами, Ишмаель.

— Когда будете торговаться, уходи, независимо от того, что он предложит.

— Это ты мне рассказываешь, как торговаться! — заорал он.

— Нет, конечно. Я всего лишь покорное дитя. Подумай только вот о чем. Выслушай его предложение и дай понять, что есть еще и другие подобные вещи.

— Это я и собираюсь сделать, — сказал Ибрагим и перешел улицу, велев мне подождать.

х х х

Хаджи Ибрагим поднялся по лестнице с обвалившейся штукатуркой на второй этаж. Там было четыре офиса, принадлежавшие единственному в Иерихоне врачу, единственному адвокату и экспедитору сельскохозяйственных грузов с Западного Берега в Иорданию. У четвертого офиса значилось имя доктора Нури Мудгиля. Ибрагим постучал и вошел.

Это была просторная комната, беспорядочно заваленная книгами и бумагами. Вдоль двух стен стояли длинные скамьи, на которых чистили и мыли найденные предметы. На одной из скамеек лежало несколько черепков, видимо находившихся в процессе восстановления большой вазы. На другой валялись чертежи и размеры древностей. Стены были покрыты аттестатами, документами и фотографиями, изображающими маленького изуродованного человечка на раскопках и банкетах или произносящего доклад в университете. Читать документы хаджи Ибрагим не умел, но внимательно всматривался в фотографии. Почти на всех них Нури Мудгиль был среди западных людей, многие из которых, похоже, были евреями. «Умница Ишмаель», — подумал он, что решил, что этот человек возможно ведет дела с евреями.

Дверь маленького внутреннего кабинета открылась. У доктора Нури Мудгиля была сильно изуродована нога, и под левой подмышкой его поддерживал костыль. Правая рука была усохшей.

— Сердечный привет в этот благословенный день, — сказал доктор Нури Мудгиль. — С благоволения и благословения всемилостивейшего Аллаха, который есть и всемогущий Иегова, один и единственный незримый Бог, и истинный Бог семи небес над нами, нашей собственной плывущей планеты со всей ее многочисленной и разноцветной фауной и флорой и всех других видимых небесных созвездий над нами и вокруг нашей земли.

— Аллах самый великий. Все благодарности и хвалы ему. Да будет благословен этот день, когда меня привели в ваш офис со всеми его бесконечными чудесами, — отвечал Ибрагим.

— Есть ли в моей скромной рабочей комнате что-нибудь, что соблазняет взор столь благородной личности, как вы?

— Все здесь говорит о человеке, одаренном великими и необычайными дарованиями, на кого ниспослано великое благословение, так что все — это то же самое, что и что-нибудь.

— Ваш глаз, я вижу, остр, и ваш язык принадлежит человеку, знающему наизусть много сур Корана, — продолжал археолог.

— Коран — это самые святые слова и прославленное послание, — сказал Ибрагим. — Эта блаженная книга всегда могла довести меня до слез и страха перед всемогущим Аллахом.

— Да, — продолжал Нури Мудгиль, — это, конечно, величественное и сильнейшее чудо для всех праведных людей, населяющих эту планету.

В эту минуту торговец кофе, который всегда находится где-нибудь поблизости, вошел с кофейным финджаном, чашками и тарелкой липких сладостей на подносе.

— Ваше благословенное имя, сударь?

— Я Ибрагим, временно живущий среди несчастных в Акбат-Джабаре.

— Чем я могу быть вам полезен?

— С поры моего изгнания я в моих странствиях набрел на некоторые предметы, которые могут представлять интерес.

— Вашим визитом вы оказали мне честь, Ибрагим, — сказал Нури Мудгиль, увлекая Ибрагима в свой внутренний кабинет.

Он проковылял к своему письменному столу и попросил гостя присесть. Они прихлебывали кофе и занялись сигаретами. Ибрагим заметил, что пачка была не палестинской марки, а табак — превосходного сирийского качества.

Когда все возможные приветствия иссякли, Ибрагим развернул принесенную вещь и положил ее перед археологом. Глаза Нури Мудгиля сузились, лицо выразило любопытство. Он включил стоявшую на столе сильную лампу, разглядел предмет в лупу и издал протяжное «гм-м-м-м».

— Мне необходимо навести кое-какие справки, — сказал доктор Нури Мудгиль.

— Стало быть, вам интересно?

— Да, разумеется. Скажите, Ибрагим, вы эту вещь купили или нашли?

Ибрагим подумал над вопросом. Он казался довольно невинным.

— Ее нашли, — ответил он.

— Я не буду спрашивать вас о точном месте вашей находки, но в общем место и история находки будут иметь прямое отношение к ее ценности.

Ага, он меня заманивает в ловушку, подумал Ибрагим.

— Она была обнаружена в общем-то на этой местности, — сказал Ибрагим.

— Это все, что было найдено?

— Нет, там было много предметов.

— Десяток?

— Может быть, может быть.

Доктор Мудгиль отложил в сторону предмет и лупу.

— Не следовало бы нам скинуть одежды вежливости и сберечь недели бесполезных разговоров и пререканий?

— Конечно, — сказал Ибрагим. — Я всегда предпочитаю сразу браться за суть дела.

— Вы хаджи Ибрагим аль-Сукори аль-Ваххаби, не так ли?

— Ваши слова проникли сквозь много слоев предосторожности. Я хаджи Ибрагим. Как вы узнали?

— Ваши подвиги в Кумране не остались незамеченными в некоторых кругах, равно как не остался незамеченным и ваш переход в Иерихон. Следует ли мне заключить, что это было найдено в пещерах за Кумраном?

Ибрагим не отвечал.

— Хаджи Ибрагим, — начал Нури Мудгиль монументально спокойным голосом, — вы великий человек во многих делах, но в вопросах древностей вы ребенок. Торговцы — отъявленные воры. Скажу вам без обиняков, что у вас нечто совсем необычное и, возможно, весьма ценное.

Оборона Ибрагима пошатнулась от искренности собеседника. «Неужели он не пытается меня одурачить?»

— Я не хочу расхваливать себя выше царского верблюда, но у меня репутация честного человека. Уважение, которое я заслужил, я приобрел не обманом бедуинов. Поверьте, мой знаменитый друг, ваш собственный дядя шейх Валид Аззиз, да благословит Аллах его имя, частенько сиживал в том самом кресле, которое вы сейчас занимаете.

— Да простит мне Господь слово вопроса к человеку вашего положения, но разве Валид Аззиз, да направит Аллах его пути, не обращался к торговцу в Беэр-Шеве с находками племени?

— К торговцу, да. Есть торговцы и в Беэр-Шеве, и в Газе, и в Восточном Иерусалиме. Но я — единственный во всей Палестине арабский специалист по археологии. Своему торговцу в Беэр-Шеве Валид Аззиз продает заурядные находки в глине. Как любой другой, он знает цену горшка или масляной лампы. Но! Когда Валид Аззиз находит редкую вещь из слоновой кости, металла или хорошего стекла, или старинный предмет из бедуинских драгоценностей, он приходит с ними ко мне. Понимаете, я специалист, и я могу направиться непосредственно к нескольким покупателям, которые полностью мне доверяют.

Мудгиль открыл ящик письменного стола, вынул оттуда и развернул четыре маленьких глиняных скарабея и положил их перед Ибрагимом.

— От бедуинов Таамиры. Чудесные, не так ли? Это те самые люди, что пытались проникнуть в вашу крепость в Кумранских вади, и за их усилия едва не были вами убиты.

Хаджи Ибрагим взял одного из скарабеев и рассмотрел его.

— Что это может дать?

— Сто — сто пятьдесят.

— Так много? Вам можно позавидовать, что у вас такие клиенты, — сказал Ибрагим.

Археолог осторожно завернул трех скарабеев. Когда Ибрагим передал ему последнего, он рассыпался в пыль в его руках.

— Жаль, жаль, — сказал Мудгиль. — Не волнуйтесь. Таковы уж эти нежные древности. К счастью, те, кто принес их мне, видели, как предметы рассыпаются в пыль прямо в их собственных руках. Не стоит рыдать.

Ибрагим раскрыл рот для извинений, но Мудгиль пожал плечами.

— Считаете ли вы, что у вас есть покупатель для этого? — спросил Ибрагим, указывая на свой таинственный металлический предмет.

— Покупатель есть, при условии, что это то, чем кажется.

— А чем это кажется?

— Мы называем это штандартом. Украшение. Вероятно, в полый конец вставляли деревянный шест. Что в нем необычно, так это то, что он не местного происхождения. Не припоминаю, чтобы в Палестине находили что-либо подобное. Скорее это похоже на Иран, может быть, Ирак. Чтобы продать это, вы должны быть готовы подтвердить, что это и другие найденные предметы найдены возле Кумрана.

Хаджи Ибрагим понял, что он и в самом деле ребенок в этой беспощадной игре. Кажется, у него было мало выбора, кроме как действовать заодно с профессором.

— Мне надо оставить это на несколько недель, — сказал Мудгиль.

— Но… но зачем?

— Чтобы установить подлинность.

— Но вы же профессор. И наверняка знаете, что это такое.

— Я знаю, на что это похоже. В археологии больше тайн, чем в Коране. Нам надо сделать пробы, чтобы определить точный возраст и происхождение.

— Разве это возможно?

— То, что кажется мертвым металлом, на самом деле набито всеми видами живых организмов. Они — дорожные карты. Мы можем выяснить его возраст с точностью до нескольких сотен лет. Если это то, чем кажется, то ему должно быть больше шести тысяч лет. Для меня загадка, откуда оно взялось? Сделано из меди, так что нужно определить содержание мышьяка и прочие характеристики. Это даст нам ниточку, чтобы узнать, из какой копи добыта руда.

Ибрагим в удивлении моргал. Важнее, чем цена, было то, что определенно казалось, что покупатели Нури Мудгиля — евреи. Никогда он не слышал, чтобы араб тратил деньги на древности. Ишмаель чудесно все устроил.

— Если я отдам вам это на неделю, то я остаюсь ни с чем, — сказал Ибрагим.

— Вы сказали, что у вас еще десяток таких. Полная гарантия, что покупатель наверняка пожелает иметь их все. Мохаммед не мог бы просить лучшей защиты.

План Ибрагима перехитрить археолога терпел поражение. Замыслы и контрзамыслы вертелись у него в голове. Что, если все сказанное Мудгилем, — фальшивка и чушь? Откуда ему знать? Не лучше ли было бы отправиться прямо к торговцу в Восточном Иерусалиме и воспользоваться своим шансом? Но погоди-ка! Мудгиль допустил, что эта штука может быть ценной.

— Вы можете взять это на неделю, конечно. Нет проблем, — сказал Ибрагим.

— Вы приняли правильное решение, — ответил Нури Мудгиль.

Он встал, оперся на костыль и без долгих прощаний проводил Ибрагима к двери.

— Мне надо мчаться в Иерусалим, — сказал Мудгиль. — Это очень интересно.

Глава четвертая

Прошло несколько недель, а от Нури Мудгиля — ни слова. Отец мог без конца повторять притчи о терпении, но теперь чувствовал, что его собственное терпение кончается. Он все больше боялся подвоха. Он стал ожидать набега иорданцев, они найдут в нашей лачуге девять остальных находок и заберут их. Он велел мне забрать их из дома и спря-тать вместе с нашим арсеналом в тайнике. Когда отец получил наконец записку с просьбой навестить археолога, он отправился в Иерихон с мрачным предчувствием.

— А, хаджи Ибрагим, заходите! Да благословит Аллах нашу встречу!

— Да благословит Аллах, наш божественный светильник, все ваши дни, профессор. Ваша неожиданная записка застала меня врасплох. Я не ожидал услышать о вас так скоро.

Медный штандарт лежал на столе Мудгиля, пока они бормотали над чашечками кофе, подбираясь к сути дела. Хаджи Ибрагим тщательно прислушивался к каждому слову Мудгиля, чтобы уловить скрытый смысл, невысказанное между высказанными словами, невысказанные строки между высказанными. В то же время свое беспокойство он держал при себе и внешне не показывал ничего, кроме терпения и уважения.

Мудгиль поднял двуглавый штандарт.

— Эта штука вызвала уйму волнений. Однако она задает больше вопросов, чем дает ответов.

— Эти вопросы, я уверен, не за пределами познаний столь выдающихся лиц, как вы и ваши коллеги, кто бы они ни были.

— Чтобы ответить на эти вопросы, нам требуется ваше полное и явное сотрудничество, — сказал археолог. — Тайны довольно глубоки. Нам нужны все факты, какие можно собрать.

— Да, конечно, — сказал Ибрагим. — Намечается возможный покупатель?

— Отличный покупатель.

— Ага, да благословит Аллах этот день.

Мудгиль предупреждающе поднял палец.

— При условии, если вы захотите позволить такому покупателю осмотреть весь клад.

— Все вещи?

— Да.

— Полагаю, вы хотите, чтобы я передал их вам.

— Как вы могли догадываться, покупатель не из Иерихона, и ему трудно было бы попасть сюда. А если бы он даже и смог, то сами анализы невозможно выполнить в Иерихоне. — Пока Ибрагим размышлял, Мудгиль снова поднял штандарт. — Теперь мы можем предположить, что эта вещь происходит из очень, очень раннего периода. Это чрезвычайно утонченное изделие, тем более для своего времени. Взгляните на эти изгибы ручки, полость внутри, на головы горных козлов… искусство всех времен. Должно быть, это было сделано весьма развитыми людьми. У нас просто очень мало, почти никаких свидетельств о подобном народе в Палестине во времена хальколита.

— Простите меня, я не совсем понимаю, о каких временах вы говорите.

— Это было время, последовавшее за неолитом или новым каменным веком. Будем называть его медным веком — периодом в тысячу лет между каменным и бронзовым веками. Довольно любопытно, что мы раскопали множество предметов каменного века, черепа, наконечники стрел, редкие сельскохозяйственные поселения, но ничего из следующего века. И взгляните, то, с чем мы сейчас имеем дело, — это изысканное мастерство шести-семи тысяч лет назад. Но ведь медные копи Тимны были открыты не ранее чем через три тысячи лет после того, как сделали эту вещь. Что это были за люди? Как они попали в Палестину? Только при условии осмотра всего тайника мы можем надеяться ухватить какие-нибудь ниточки.

— А как насчет их ценности?

У Нури Мудгиля, когда он говорил о важном, была беспокоящая собеседника привычка смотреть ему прямо в глаза.

— Как музейный экспонат, это бесценно. Это также ничего не стоит.

— Такая загадка слишком трудна для меня.

— Есть богатые торговцы древностями. Нет такой вещи, как богатый археолог, и никакой бедуин не откажется от продажи находок. Все мы в арабском мире так мало ценим память о нашем прошлом. От Египта до Ирака наши древние места грабились веками, и большей частью нашими же людьми. В Иордании есть департамент древностей, но нет ни университета, ни музея. Департамент существует главным образом ради интересующихся иностранцев, приезжающих в Иорданию на раскопки. Они вывозят почти все. Лондон — это то место, где вы откроете Древний Египет — обычно в неосвещенном подвале или сейфе. Понимаете, хаджи Ибрагим, ведь археолог работает только ради радостей своей профессии, чтобы поставить свое имя на книге о своих открытиях, ради волнения от решения загадок прошлого. Из своих раскопок он ничего не берет для себя, независимо от ценности. Все это уходит к спонсору экспедиции. Если раскопки обнаруживают огромный клад, археологу могут отдать несколько вещей для украшения дома. Остальное продают дилерам.

— Правильно ли я расслышал вас, профессор Мудгиль, что вы сделали вывод, что мне выгоднее было бы пойти прямо к дилеру?

— Не хотелось бы мне видеть, как что-нибудь столь значительное заканчивается на черном рынке или в доме бессовестного коллекционера, грабящего наследие целого народа.

— Вы в самом деле говорите мне, что ни один археолог не присваивает себе некоторые свои находки?

Мудгиль рассмеялся.

— Не слыхал о таком. Может быть, потому, что я единственный археолог-араб в Палестине. Такой немедленно утратил бы свое положение в академическом мире. Мы не хотели бы потерять этот клад. Однако, если ваша цель — попытать счастья, то я предлагаю вам отнести ваши находки торговцам в Восточном Иерусалиме. Я дам вам несколько имен. Поиграйте с ними, и да сохранит вас Аллах.

Рука хаджи Ибрагима поднялась в останавливающем жесте.

— Дайте мне воспринять мудрость ваших слов, — сказал он. — Не могли бы вы сказать мне, о какой общей компенсации может думать покупатель?

— Сколько у вас всего предметов?

— Еще девять.

— Такого же качества?

— Так по крайней мере я видел.

Нури Мудгиль пожал плечами.

— Я в этом не очень разбираюсь, но думаю, что это стоит несколько тысяч долларов.

Стук сердца Ибрагима хорошо скрывала его одежда.

— Но я вправе узнать, кто эти покупатели, не так ли? Я хотел бы знать, что это попадет в хорошие руки.

— Хаджи Ибрагим, следует сделать вывод, что вы не совсем случайно пришли ко мне. Рассказ о том, как вы сбежали из Наблуса с половиной запасов иракского квартирмейстера — местная легенда из кофейни. Причина, по которой вы сбежали из Кумрана, — тоже предмет множества толков. Версия, заслуживающая доверия, — что вы не слишком очарованы Абдаллой и иорданцами.

— Политика. Что я понимаю в политике?

— Вы чересчур скромны, — ответил археолог. — Так позволите вы мне получить остальную часть коллекции для осмотра, или нет?

Ибрагим вытер внезапно вспотевшее лицо.

— Вы мне говорили, что моя защита — в том, что остальные девять вещей у меня. Теперь вы говорите, чтобы я и их отдал. Кто гарантирует мне тогда достойную цену? Откуда мне знать — да простит мне Аллах мои сомнения, — но вдруг что-нибудь потеряется.

— Будем говорить напрямик? — сказал Нури Мудгиль.

— Ну конечно. Прямота — величайшая из добродетелей.

— Гидеон Аш обещает вам достойную цену.

Глава пятая

Профессор доктор Нури Мудгиль — величайший араб из всех, кого я встречал, не считая моего отца. Ибрагим предупредил меня, чтобы я честно отвечал на все вопросы. Это пугало.

Я поднял мешок с девятью другими предметами на одну из его длинных скамеек и развязал его, затем выложил находки в ряд. Доктор Мудгиль проковылял к скамейке, тяжело опираясь на костыль и держа лупу в свободной руке. Он опустился на стул и наклонился так низко, что его лицо почти касалось находок.

— Во имя Аллаха, это замечательно, — повторял он.

В добавление к двуглавому штандарту с горными козлами, который он уже видел, там были два простых штандарта и третий, с орлом. Еще были два предмета из слоновой кости, вырезанные дугой, напоминающей молодую луну. В них было множество вырезанных или просверленных отверстий. Профессор доктор Мудгиль тотчас же предположил, что это обрядовые косы. Седьмой предмет выглядел как медный «рог изобилия» с большим изгибом. Восьмой предмет он описал как наконечник булавы. А последний едва не вызвал у него слезы; это было большое толстое кольцо, похожее на корону, украшенную множеством птичьих головок по верхнему краю. Пока он все это изучал и делал свои измерения и пометки, я разглядывал его наполненный чудесами кабинет. Как следовало из фотографий и удостоверений, он читал лекции во многих самых значительных местах за пределами Палестины. Его заурядная одежда и скромные манеры были разоружающими для столь известного человека. Закончив свой первый осмотр, профессор доктор Мудгиль пригласил нас в свой кабинет.

— Ишмаель готов правдиво ответить на все вопросы, — сказал хаджи Ибрагим. — Мальчик умнее, чем мог бы быть в свои тринадцать лет. Он мой наперсник и редко лжет. Он обо всем знает, в том числе и о моих поисках Гидеона Аша. Это он, Ишмаель, додумался, что вы, как археолог, можете иметь доступ к еврейской стороне.

— Ты понимаешь, Ишмаель, насколько важна наша тайна? — спросил он.

— Да, сэр, — сказал я.

— Вы правы. Евреи — самые необыкновенные исследователи прошлого. У них ненасытное увлечение своими корнями.

Он вынул топографические карты и фотографии вади и скал за Кумраном.

— Надо как следует изучить их и подумать, нельзя ли установить, где находится и та пещера, в которой вы жили, и та, где вы нашли сокровища.

Я почувствовал себя ужасно важным, но стушевался, поглядев на карты и фотоснимки. Они совершенно сбили меня с толку. Но когда профессор доктор Мудгиль объяснил, что они означают, мое смущение немного прошло.

— Вот здесь. — Я показал наугад.

Отец взглянул, но, не понимая, осторожно кивнул.

— Значит, ты увидел дыру над своей пещерой, и тебе стали говорить, что слабо тебе туда залезть?

— Да, сэр.

— Ты поднимался туда один?

— Он полез вместе с юношей по имени Сабри, которого мы взяли в свою семью в Наблусе. Сабри работает в Иерихоне, но я могу устроить встречу с ним, — сказал Ибрагим. — Ну, ответь же профессору. Вы поднимались вместе, — настаивал отец.

— Сабри не все время шел вместе со мной. Он испугался высоты и ушел.

— Остальной путь ты шел один? — спросил профессор Мудгиль.

— Нет, сэр. Я не сказал тебе, отец, боялся, что ты будешь недоволен, но я полез вместе с Надой. Это Нада все это нашла.

Я попытался взглянуть на хаджи Ибрагима, зная, что он не прибил меня на месте только из-за присутствия профессора доктора Мудгиля, но вспыхнувшее в его глазах бешенство говорило, что мне еще достанется. Конечно, я ничего не сказал о том, что Нада снимала свою рубашку.

— Тогда приведите ее сюда, — сказал археолог.

— Это невозможно, — резко ответил отец.

Мне надо было соврать. Сабри поддержал бы меня. И зачем я рассказал отцу про Наду!

Профессор доктор Мудгиль понимающе перевел взгляд с меня на отца.

— Ну, продолжим, — сказал он.

По его вопросам я нарисовал приблизительную карту пещеры с сокровищами, изобразив три ее помещения и расщелину, где мы их нашли. Он следил за каждым моим словом.

— Были там скелеты?

— Да, это было первое, что мы увидели. Мы их испугались.

То, что мы нашли кости ребенка в большом кувшине, указало профессору доктору Мудгилю, что хоронивший ребенка верил в бога или в богов. Дитя было укрыто в кувшине для путешествия на небо — что-то в этом роде. Кости другого ребенка возле обожженного камня говорили о том, что было совершено жертвоприношение.

Он задал мне множество вопросов о завертке в ткань, о зерне, признаках огня и всяком другом.

— Там было множество горшков, и разбитых, и целых. Мы их не взяли, потому что спускаться по скале было очень трудно, и мы боялись, что выроним их и они разобьются.

Профессор доктор Мудгиль пробормотал, что бедуины наверно уже разграбили пещеру. Он сделал пометку, чтобы связаться с шейхом бедуинов Таамиры, которые копаются в древностях в этом районе. Они разбираются в свидетельствах ткачества и гончарного ремесла. Он объяснил мне насчет слоев и хронологии.

— У нас есть доказательства, что пещерами между тем местом, где мы находимся, и Масадой пользовался Бар Кохба, еврейский революционер постхристового времени. Его восстание против римлян в первый раз обозначило конец евреев в Израиле. Без сомнения некоторые напластования остались от Бар Кохбы, а может быть даже от ессеев, которые были связаны с Иисусом и Иоанном Крестителем.

Он стал объяснять мне о напластованиях, пытаясь установить, не могли ли воины Бар Кохбы вместе со своими семьями жить в этой пещере, не подозревая о драгоценном кладе.

— Да, это очень возможно, — посчитал я. — Вещи были очень хорошо запрятаны глубоко в трещине в самом маленьком помещении. Само оно было непригодно для того, чтобы там жить, потому что высота там только три-четыре фута. Сокровища могли бы найти, если бы только специально их разыскивали. Нада их нашла потому, что обертка развалилась и камни вокруг осыпались.

Он спросил меня о деревянных палках поблизости. Я их вспомнил. Профессору Мудгилю это указывало на то, что эти неизвестные люди специально спрятали сокровище. В доисторическое время палками пользовались, чтобы копать. Из-за низкой влажности в некоторых глубоких пещерах деревянная палка или зерно часто оставались в сохранности.

Расспросы продолжались половину утренних часов. Наконец он выронил карандаш и потер глаза.

— Тайна расширяется, — сказал он. — Вот, дай-ка я тебе покажу.

Он ловко подставил костыль под плечо, проковылял в мастерскую и взял первый предмет — двуглавый штандарт с горным козлом.

— Пробы меди из этого изделия обнаруживают содержание мышьяка, что указывает, что она происходит из копей Армении. В Армении прослеживается столь же древняя цивилизация, как в Иерихоне и Плодородном Полумесяце. Это была самая первая христианская страна. Штандарты вроде этого находили в соседнем Иране, так что нельзя исключать Армению. Но посмотри на эту корону. Даже невооруженным глазом видно, что медь намного чище и похожа на ту, что из копей недалеко от Палестины. — Он поднял корону и штандарт. — Это не из одной копи и даже не из одной местности. А все восемь медных предметов без сомнения относятся к медному веку.

— А теперь тайна по-настоящему сгущается, — сказал он, беря два кривых предмета из слоновой кости с отверстиями. — Это кости гиппопотамов. Ближайшее к Палестине место, где есть эти животные, — долина Верхнего Нила в Африке. Люди той эры не передвигались на большие расстояния. Они оседали в плодородных долинах и строили маленькие сельскохозяйственные общины. У них не было кораблей. Еще не были одомашнены ни верблюд, ни лошадь. Как же удалось трем предметам из совершенно разных местностей шесть или семь тысяч лет назад сойтись в этой пещере?

— Я знаю! Знаю! — закричал я. — Аллах послал своих ангелов, и они принесли все это в пещеру!

— Похоже, лучшего объяснения мы пока не имеем, — сказал профессор доктор Мудгиль, — но оно не принимается научной общественностью.

О, как бы мне хотелось поучиться у этого великого человека.

— Я вас поведу в пещеру, — сказал я.

— Если я продам клад евреям, неужели ты думаешь, что Абдалла позволит мне экспедицию в Кумран? Кроме того, у короля другие срочные дела. Но! Евреи все еще контролируют половину территории, где находятся пещеры, и они наверняка поспешили бы исследовать их.

Он протянул свою шишковатую руку и погладил меня по голове.

— Вижу, ты хочешь отправиться на раскопки.

— О да, сэр!

— Я начал раскопки мальчиком, — сказал он. — Еще одна маленькая тайна, Ишмаель. Думаю, я кое-что знаю о неолитической стене в развалинах Иерихона. Должно быть, это древнейшая стена в истории цивилизации. У меня была переписка с доктором Катлин Кеньон, да благословит ее Аллах. Она в Лондоне, и она заинтересовалась. Увы, ей понадобится два или три года, чтобы добыть достаточно средств для организации экспедиции.

— Катлин? Имя женщины-христианки? — резко сказал отец.

— Разумеется, женщины, — ответил Нури Мудгиль, твердо взглянув на моего отца. — Она крупнейший из неевреев археолог, специалист по Палестине и Библии.

Последовало неловкое молчание. Отец старался подавить гнев. Евреи. Женщины. С одной стороны, он хотел связаться с евреями. С другой стороны, он ненавидел то обстоятельство, что ни одна арабская страна не купит клад. А что до женщин-археологов… ну, это уж никогда не было частью убеждений хаджи Ибрагима.

— Где же они окажутся? — отрывисто спросил отец.

— В Еврейском университете, где им и следует быть.

— Разве нет арабского музея или арабского филантропа, который бы их купил? Это же арабские находки. Как насчет Рокфеллеровского музея в Восточном Иерусалиме?

— Арабские филантропы, какие есть, делают маленькие взносы в маленькие приюты и вкладывают большие деньги в крупные алмазы. Исламские музеи от Каира до Багдада — это бардак. Я видел, как в Рокфеллеровском музее бесценные, тысячелетней древности кораны рассыпаются в прах из-за книжных червей. Факт то, что одно из лучших собраний исламских древностей находится в Еврейском музее в Западном Иерусалиме.

— Им лишь бы унизить нас, — ответил хаджи Ибрагим.

— Вам ведь вообще не нравится иметь дело с евреями, — сказал профессор доктор Нури Мудгиль. — И я даже меньше нравлюсь вам оттого, что сотрудничаю с ними.

Молчание перешло от неловкого к ужасному, когда в хаджи Ибрагиме боролись чувства вины и страха быть заклейменным как изменник.

— Очень трудно иметь дело с евреями в той атмосфере крайней ненависти, которую мы создали, — сказал Нури Мудгиль. Хромой человек развел руки и встал так прямо, как только позволяло его изуродованное тело. — Позвольте мне рассказать вам о том существе, что стоит перед вами, хаджи Ибрагим, и вы больше не будете удивляться.

— Я не хотел вас обидеть, — хрипло произнес отец.

— Я родился таким, каким вы меня видите, — сказал Нури Мудгиль. — Мои мать и отец были близкие родственники, и вот результат. Это бич всего арабского мира. От этого родилось еще миллион таких же кривых тел. Есть они в вашей деревне, хаджи Ибрагим?

Конечно. Губы отца были плотно сжаты.

— Вы пришли ко мне, чтобы разыскать евреев, — продолжал Мудгиль. — А теперь относитесь к этому ханжески. Зачем вы пришли ко мне? Чтобы добиться лучшей жизни для этого мальчика, потому что знаете, что если мы последуем за нашими вождями, то вы умрете несчастной смертью после несчастной жизни в нищем лагере. Или вы пришли потому, что согласились с сирийским премьер-министром, который на прошлой неделе заявил, что для всех палестинцев лучше быть изгнанными, чем согласиться уступить хотя бы дюйм земли? По крайней мере, как он сказал, смертью полумиллиона палестинцев мы создадим мучеников, чтобы еще тысячу лет поддерживать кипение нашей ненависти.

Он повернулся и проковылял обратно в свой кабинет и с одышкой скрючился над столом. Мы с отцом осторожно последовали за ним.

— Сядьте! — приказал он. — И ты тоже, Ишмаель.

— Я был средним из девяти мальчиков, — произнес он таким голосом, словно нас не было в комнате. — Мой отец торговал козами и баранами. Когда мне было четыре года, он посадил меня на мост Алленби нищим-попрошайкой. «Будь гордым», — сказал он. Нищенство — почетная профессия, и если ты представишь себя достаточным уродом, ни один мусульманин не откажется подать тебе милостыню. «Милосердие — опора ислама», — сказал он. И вот, когда автобус останавливался для осмотра моста, я вместе с дюжиной других нищих, ужасных калек, проникал в этот автобус и хныча клянчил подачку. У меня на лице было полно болячек, так что заработок был ощутимым.

В девять лет я не знал ничего, кроме попрошайничества на мосту Алленби. В том году в Иерихон приехал на раскопки знаменитый доктор Фарбер. Я околачивался поблизости, стараясь быть чем-нибудь ему полезным, но был настолько болен, что нуждался в госпитализации, иначе умер бы. Когда отец узнал, что доктор Фарбер поместил меня в госпиталь Хадассы, он вытащил меня из палаты, избил до потери сознания и потребовал, чтобы я никогда больше не покидал мост. И тогда доктор Фарбер купил меня за сотню фунтов, и эти деньги ему пришлось одолжить. Он забрал меня домой, вылечил, научил читать и писать… — Он остановился, борясь со слезами.

— Простите, что обидел вас, — повторил отец.

— Нет, дослушайте до конца. Когда сезон раскопок закончился, я умолил его позволить мне остаться и сторожить. И я копал и копал. Все лето я копал, пока не начали кровоточить руки. Я, Нури, нашел неолитический череп, чудо раскопок! Знаете, что это значило, когда я отдал его доктору Фарберу? Посмотрите на это, — воскликнул он, показывая на дипломы над столом. — Это от Еврейского университета, а теперь вы можете забрать ваше дерьмо и продать его ворам!

Отец кивком велел мне выйти, и я вышел.

— Что я могу сказать? — промолвил Ибрагим.

— Мы — народ, живущий в ненависти, отчаянии и темноте. И для нас евреи — мост из темноты.

Слишком измученный для дальнейшей борьбы, Ибрагим опустился на стул.

— Вы можете доверять Ишмаелю, — пробормотал он. — Он хранит секреты, как никто другой. Вы никогда не окажетесь в опасности из-за него. Возьмите эти вещи и получите за них как можно лучшую цену.

— Только при условии, что Ишмаель не будет наказан за то, что взял с собой сестру. У нее хватило смелости продолжать карабкаться по скалам, когда другой юноша испугался. Она оказала человечеству большую заслугу. Поклянитесь честью вашего отца.

Ибрагим издал множество вздохов, уменьшавшихся от решимости до пустяков.

— На этот раз я посмотрю сквозь пальцы на непослушание сына, — произнес он наконец. — Ну, а что слышно от Гидеона Аша?

— Намечаются совещания между Абдаллой и палестинцами. Ваше мнение о нем известно. Пока что он не пойдет против любого палестинца с положением, вроде вас. Он собирается сделать вид, что палестинцы хотят его и никого больше. Это, я думаю, тот случай, когда золотая рыбка пытается проглотить акулу. Вот вам мой совет. Есть люди, которые думают так же, как вы. Вы их найдете.

Ибрагим выслушал и некоторое время раздумывал.

— Мне нужно в жизни только одно. Я хочу вернуться в Табу и соединить там своих людей. Они где-то в Ливане. Я не вернусь в Табу один или даже во главе своего народа. Я не буду предателем арабов. Правильно или нет, этого я не могу сделать. Я могу вернуться в Табу лишь во главе тысяч палестинцев, как авангард полного возвращения.

— Я открою вам главные тайны вашей жизни. Вы, вы один пойдете на эти совещания, зная, что Бен-Гурион и евреи согласны на немедленное возвращение ста тысяч арабов с итогом, который должен быть обсужден при заключении мирного договора.

— Ста тысяч… — изумленно прошептал Ибрагим.

— Сто тысяч для начала, — сказал Нури Мудгиль.

Глава шестая

Ишмаель снова говорит с вами, уважаемый читатель. Фактически мы были пленниками иорданцев. Так что вам нужно знать об Абдалле и его безумных амбициях.

Он происходил из Мекки, из семьи Хашими. Хашам был прадедом Мохаммеда, и Хашимиты играли важную роль в раннем становлении ислама. Однако когда центр ислама сместился из Аравии в Дамаск и Багдад, семья Хашимитов постепенно превратилась в мелких чиновников, содержателей святых мест в Мекке и Медине.

Прошли столетия.

Глава Хашимитов, известный как шариф Мекки, вытянул свой жребий с англичанами в Первой мировой войне против Оттоманской империи. Закончить он надеялся королем Великой арабской нации. Вместо этого ему бросили кое-какие кости, соперники Сауды в конце концов его изгнали его из Аравии, и остаток жизни он провел в изгнании.

Его сыну Абдалле пожаловали марионеточный статус в Восточной Палестине, осажденной пустыне в Трансиордании. Единственным назначением этого «государства» было служить для англичан военной базой.

Трансиорданский эмират был нищей пустыней, населенной главным образом бедуинами, жившими за счет верблюдов — источника пищи, крова и одежды. Они пили верблюжье молоко и ели верблюжье мясо. Они жили в шатрах из верблюжьих шкур и носили одежду, сотканную из верблюжьей шерсти. Верблюжий навоз давал тепло, верблюжьи спины — передвижение. Это злобное, некрасивое, вонючее животное, умеющее, однако, выживать в пустыне, как умел и его хозяин — бедуин. Жизнь в Трансиордании была примитивной и жестокой, с бесконечными межплеменными войнами. Арабские лидеры ненавидели Абдаллу, потому что он был под полным контролем своих британских хозяев.

Один толковый англичанин, Джон Бэгот Глабб[18], преобразовал Арабский легион и объединил враждебные племена под одним знаменем, верным Абдалле. Он создал боевую силу, соединив современное вооружение и тактику с цветистой формой и помпой, что так нравилось бедуинам. Арабский легион стал единственной первоклассной военной силой в арабском мире и вызвал еще большую зависть к Абдалле.

Трансиордания, позже ставшая Королевством Иордания, продолжала чахнуть как забытая Богом, заброшенная страна с менее чем полумиллионным вялым и безропотным населением. Это была страна ничего: ни культурных условий, ни литературы, ни университетов, ни приемлемого здравоохранения.

Абдалла оказался столь же терпеливым, сколь и амбициозным. Отдав Легион в распоряжение англичан во Второй мировой войне, он был единственным арабским лидером, связавшим себя с Союзниками, и использовал их победу как трамплин для осуществления своих заветных желаний.

Вы спросите Ишмаеля, чего же желал Абдалла? Не больше и не меньше, чем желал его отец и его брат Фейсал: быть правителем Великой арабской нации, включающей Сирию, Ирак, Ливан, Палестину и Саудовскую Аравию. Как видите, его мечты не были ни мелкими, ни очень уж тайными.

Мой отец, хаджи Ибрагим, не умея сдерживать свой язык, частенько называл Абдаллу своим злейшим врагом. Абдалла открыто болтал о том, что нет ни Иордании, ни Палестины, а есть только Великая Сирия, возглавить которую предназначено Хашимитам.

И хотя Лига арабских стран, наш совет наций, кипела от наглости маленького царька, сидящего в своей смехотворной столице Аммане, она не могла пойти против него, потому что он был хорошо спрятан под юбкой британского льва.

Абдаллу все ненавидели. Египтяне, считавшие себя сердцем и элитой арабского мира. Саудовцы, которых бросало в дрожь при мысли о его мести за изгнание Хашимитов из Аравии. Сирийцы, которым Абдалла предназначил отдать ему свою страну. Муфтий, считавший Палестину своей вотчиной. И все они замышляли устранить его.

Из войны с евреями один Абдалла вышел с победой, территорией и флагом, развевающимся над Восточным Иерусалимом и Наскальным Куполом.

Больше того, с побегом палестинцев он получил население, вдвое большее, чем в его собственном королевстве — полмиллиона палестинцев Западного Берега и еще полмиллиона тех, кто перешел через реку в Трансиорданию.

В большинстве своем это были неграмотные и нищие крестьяне. Было, однако, и много тысяч образованных палестинцев, цвет нации. Они должны были дать отсталой стране быстрое вливание образования, торговли, финансов, которое раскрыло бы перед ней современный мир.

Чтобы не упустить благоприятный случай, Абдалла дал беженцам гражданство и свободу передвижения. Для того, чтобы узаконить ползучую аннексию им Западного Берега, многие представители палестинской верхушки были назначены на высокие посты в иорданском правительстве. Он использовал тонкий шпон конституционного правления, включив в свой парламент половину палестинцев. Это был обман, так как король оставил за собой право назначать и удалять любого, налагать вето на любой закон и распускать парламент по своей прихоти.

Лига арабских стран — формально ассоциация всех арабских стран — не признала попытки аннексии и поклялась никогда не признавать ее. Абдалла оказался в изоляции в море враждебных соседей.

Иерусалимский муфтий, давний враг Абдаллы, бежал в Газу, где попытался противостоять притязаниям короля. Но дни славы муфтия кончились.

Стало известно, что во время Второй мировой войны, будучи нацистским агентом, муфтий посетил Польшу, чтобы осмотреть лагеря уничтожения. Полагая, что завоевание Палестины немцами неизбежно, он представил Гитлеру план устройства газовых камер в долине Дотан к северу от Наблуса. Там он уничтожал бы евреев из всех стран, покоренных немцами на Ближнем Востоке.

Один Египет признал претензии муфтия на Палестину, но его поддержка была слабой и неискренней. На самом деле он пережил свою ценность для арабов. Хаджи Амину аль-Хуссейни предстояло закончить свою жизнь почтенной персоной в разных арабских местах, но политическая его звезда догорела до конца.

В мощной оппозиции аннексиям Абдаллы было много и самих палестинцев. Король был поражен, узнав, что вся Палестина вовсе не собирается под хашимитским флагом. Но у него была не слишком тонкая кожа. Он постарался подкрепить свою претензию на Западный Берег, не восстанавливая против себя важных лиц оппозиции. В то же время он удостоверился, что беженцы не организуют встречного движения.

Агенты и сторонники Абдаллы проникали в города и лагеря беженцев Западного Берега, принуждая, подкупая, обещая политические взятки всем, кто присоединится к нему.

На иорданской стороне лагеря беженцев, разбросанные вокруг Аммана, быстро попали под его контроль. Оппозицию он удалил из этих лагерей нешумными убийствами и тюремными заключениями.

Чтобы укрепить свои позиции, он затеял бесчисленные совещания и встречи на Западном Береге. Наконец он почувствовал себя достаточно сильным, чтобы объединить Иорданию с Западным Берегом и потребовал большого съезда в Аммане, необъявленной целью которого было предложить ему корону Великой Палестины — первый крупный шаг к Великой Сирии.

Отец тщательно следил за этими ухищрениями. Сохраняя сдержанность, он принимал участие в больших и маленьких встречах. Он постоянно поддерживал связь с профессором доктором Нури Мудгилем. Когда был созван большой Съезд в Аммане, он знал, что ему надо принять участие, и решил держаться своей линии, даже если бы это было чревато для него тюрьмой или смертью.

Глава седьмая

Начало 1950 года.

Римляне называли его Филадельфией. Амман, столица библейских аммонитов, — это то место, где царь Давид послал своего полководца Урию на верную смерть в бою, чтобы завладеть его женой, прекрасной Вирсавией[19]. Подобно древнему Содому, Амман имел славу бессовестного гедонизма и зла, что навлекло на него гнев пророков Амоса и Иеремии. Их предсказания о разрушении Аммана исполнились лишь отчасти. Амман не был разрушен. Он просто никогда ничем не был. Он все еще лежит там, раскинутый на вошедших в поговорку семи холмах, — забытая станция на Царской дороге, торговом пути между Красным морем и Дамаском. Так он и оставался, изнывая от солнца, две тысячи лет, почти не подозревая о существовании окружающего мира.

И вот явился Абдалла со своими амбициями и с англичанами, объединяющими бедуинов в Арабский легион. Амман поднял свою обдуваемую ветром, засыпанную пылью голову и из столицы ничего стал новым центром арабских интриг.

х х х

Вы не можете представить, как я был взволнован и горд, когда отец сказал, что я буду сопровождать его в Амман на Великий съезд демократического единства! Арабский мир, кажется, метался от одного съезда к другому, но я еще не был ни на одном, тем более демократическом.

Несколько недель Акбат-Джабар и еще четыре лагеря были охвачены пламенем обсуждений и споров. Иорданские агенты завалили нас литературой и агитацией. Нужно было больше тысячи делегатов — половина с Западного Берега и половина от палестинцев, ныне живущих в Иордании.

Если бы посчитать, то оказалось бы, что 50 процентов съезда Абдалла посадил в тюрьмы еще до того, как начал подбирать делегатов от Западного Берега. Многочисленные палестинцы, живущие в Аммане, и те, что обитали в пятидесяти лагерях вверх по реке, были у Абдаллы в кармане, и никто не сомневался, как они будут голосовать.

Каждый день объявляли новых делегатов из числа мэров, мухтаров, шейхов, духовенства и известных палестинцев Западного Берега. Эти тоже в подавляющем большинстве были людьми Абдаллы. Допускалась и оппозиция, но только тщательно просеянная, малочисленная, контролируемая; она нужна была, чтобы «доказать» миру, что съезд будет насквозь демократическим.

Хаджи Ибрагим был в числе оппозиции, выставленный вместе с группой делегатов от Акбат-Джабара и других лагерей вокруг Иерихона. Хотя на этих территориях жило больше пятидесяти тысяч человек, от них было назначено жалких двадцать делегатов.

Тем не менее драка за места была жестокой. Сначала была сделана попытка устроить выборы, но никто не знал, как их проводить, и этой системе не доверяли. Отбор делегатов скатился к обычной силовой борьбе, когда местами овладевают сильнейшие главы племен и те, кто лучше умел подбирать союзников.

Несмотря на нажим иорданцев, мой отец, великий хаджи Ибрагим аль-Сукори аль-Ваххаби стал главой делегации от Иерихона.

Половина делегатов была про-абдаллистской с самого начала, и иорданские агенты продолжали работать с другой половиной. Им обещали дополнительные пайки, деньги и в будущем правительственную службу. Когда агенты закончили свою «кампанию», хаджи Ибрагим сумел насчитать всего с десяток противников аннексии Западного Берега. Это число еще более сократилось, когда были убиты двое самых открыто высказывавшихся делегатов, а еще двоих забрали в Амман, чтобы предъявить обвинения в контрабанде и торговле на черном рынке. Обвинения были прозрачными, так как эти преступления практиковались повсеместно, особенно среди иорданских войск и администрации их лагерей.

Когда отец попытался заменить выбывших делегатов, его известили, что списки закрыты.

К какому сорту принадлежали делегаты, становилось ясным по способу их доставки и размещению в Аммане. Самых важных про-абдаллистских делегатов привезли на частных автомобилях и поселили на виллах и в гостиничных комплексах. Остальных, как мой отец и всех тех, кто жил в лагерях, перевезли автобусами через реку и поселили в палаточном городке Шнеллер в шести милях от Аммана. Хотя в Шнеллере и Акбат-Джабаре было одинаковое население, Шнеллер выставил сто делегатов. Это означало, что в некоторых отношениях съезд будет не столь демократичен, как в других.

Несмотря на то, что нас намеренно унижали, сделав делегацией второго сорта, я был увлечен поездкой. Поездка через мост Алленби, Сальт, Сувейли в Амман была как быстротечный сон.

Мы с отцом разделили маленькую палатку. Когда нас поселили и накормили, он подозвал меня поближе и сказал, чтобы я прочитал ему повестку дня. Он велел мне встать перед ним, дотянулся до моего уха и подергал за него.

— Держи ушки на макушке, — сказал он.

— Хорошо, отец.

— Первым делом присмотрись к этому лагерю, — сказал он. — Главный товар Абдаллы для беженцев — что лагеря в Иордании куда лучше, чем на Восточном Береге. Мне нужна правдивая картина. Еще он утверждает, что здесь у беженцев есть работа и школы для детей. Что здесь правда?

— Я понимаю, — сказал я.

— Ты должен здесь поболтаться и вынюхать противников аннексии вроде меня. Осторожно, осторожно, осторожно. Не входи с ними в контакт, а мне дай знать, кто такие.

— Да, отец.

— И наконец главное, Ишмаель: будь начеку, здесь пахнет убийством.

х х х

На следующее утро я проснулся, предвкушая, как мы отправимся в Амман. Но там меня ждало разочарование. По сравнению с Иерусалимом Амман бледнел. Отец, как я видел, подумал о том, кто кого должен аннексировать.

В центре города, ненамного большего Рамле или Лидды, втиснутый между мечетью и древним римским амфитеатром, находился маленький невыразительный фонтан. Там расположился отель «Филадельфия», место проведения съезда. Большой плакат гласил:

Добро пожаловать на Великий демократический съезд единства: Палестина и Иордания едины.

Центр украшали и прочие маленькие символы гостеприимства, но главным было присутствие Арабского легиона. Наряженные в новые красные в белый горошек головные уборы, с роскошными усами и весьма свирепым выражением лица, они выглядели чрезвычайно мужественно в своих желто-коричневых и красных кавалерийских мундирах.

С легионерами смешивались верные королю бедуины. Должно быть, там были сотни из племени Бени-Сахр в светло-голубых и белых одеждах, украшенных золотом, обвешанные полными патронов лентами. Люди Бени-Сахр были известны как самые свирепые бедуинские вояки, и их присутствие рядом с легионерами показывало, что в Иордании не следует воспринимать Абдаллу слишком легко. Казалось, на каждого делегата приходилось по десять вооруженных иорданцев.

Мы с отцом направились к отелю «Филадельфия», где ему дали мандат и назначили в комиссию. Большинство комиссий не играло никакой роли и было придумано для того, чтобы чем-нибудь занять делегатов и внушить им чувство собственной значимости. Первым делом отец категорически отверг место в Комиссии по исламским ценностям.

Нас оттеснили в боковую комнату, где за письменным столом сидел свирепого вида полковник Зияд.

— А, хаджи Ибрагим, я вижу, вы нашли дорогу обратно из Кумрана, — сказал он полным сарказма тоном.

Отец не моргнул глазом.

Я почувствовал, что мои коленки подгибаются от страха. Я видел свой конец в ужасной иорданской тюрьме. Полковник Зияд постучал по столу, как будто добывал закодированное решение.

— Вы дурак, жуткий дурак, — сказал полковник.

Кажется, я видел, как всякие комбинации крутятся в его мозгу; наверно, я молился вслух, потому что отец потряс меня за плечо, чтобы я замолчал.

— Это демократический съезд, — сказал Зияд. — Я вас переведу в другую комиссию. — Он перелистал свои бумаги, нашел нужную, вписал туда имя отца и выписал распоряжение. — Вы будете принимать участие в Комиссии по беженцам, — сказал он.

— Возражаю против самого слова «беженцы», — ответил отец.

— Тогда обсудите это в вашей комиссии, и… хвала Аллаху, что мы демократичны.

Отца спасло то, что Абдалла не хотел хаоса и раскола на съезде, и с этой точки зрения нас следовало умиротворить подачкой. Но я все еще трясся от страха, когда все собрались во внутреннем дворе Большой мечети, и муфтий Аммана, глава мусульман страны, открыл съезд.

После молитвы муфтий прокричал с кафедры слова 57 суры, где говорится о наказании неверующих.

Мы украсили ближнее небо огнями,

и сделали его пулями для сатаны;

и Мы приготовили его наказанием Огнем.

Для тех, кто не верил в своего Господа,

наказание Геенны — плохая судьба!

Когда их бросят туда, они

ревут, потому что она кипит

И почти разрывается от ярости. Когда

толпу бросают туда, служитель спросит:

«Разве тебе не было предупреждения?»

И они скажут: «Да! К нам приходил тот, кто предупреждает,

но мы посчитали его ложным и сказали:

“Аллах никого не посылал”».

«Истинно, вы в большом заблуждении».

И они скажут: «Если бы мы слышали или понимали,

мы не были бы среди тех, кто в Пламени».

Так они сознаются в своем грехе: «Долой

тех, кто в Пламени».

После леденящей кровь проповеди о сожжении евреев муфтий Аммана стал молить Аллаха благословить и ниспослать божественное ведение делегатам.

После молитвы мы перешли к римскому амфитеатру и прослушали трехчасовую приветственную речь мэра Хеврона, города на Западном Береге. Это был самый ревностный сторонник Абдаллы в Палестине. Первый час его речи был посвящен тому, что настает месть евреям, а последняя часть провозглашала славу исламу и красоту арабского единства и братства.

За мэром Хеврона последовало полдюжины других приветствующих ораторов, каждый из них вдалбливал мысль о грядущей аннексии. Единственного выступившего от оппозиции демократично заглушили уже через несколько минут. Это разозлило хаджи Ибрагима и горсточку диссидентов, и они стали протестовать и выкрикивать антиабдаллистские лозунги. Нас подавила массивная сила легионеров, окруживших амфитеатр. Никто не пострадал, и митинг продолжался.

Когда было покончено с приветствиями, мы поднялись на Джабаль аль-Кала, доминирующий над местностью холм с древней римской крепостью. В большом дворе, среди развалин Замка Геркулеса, дюжина слуг должна была подать нам послеполуденную трапезу.

— Абдалла знает, как угостить на английские деньги, — заметил отец.

С этого чудесного места открывался вид на королевский дворец «Хашимийя» и окружающие холмы.

Настало время осторожно смешаться с другими. Когда мы мыли руки в фонтане перед едой, я заметил делегата в традиционной пустынной одежде, пробирающегося к отцу, и встал поближе, чтобы послушать.

— Я шейх Ахмед Таджи, — вполголоса сказал человек. — Мои люди и я находимся в Хевронском лагере.

Следуя его пониженному голосу, отец тихо представился.

— Я знаю, кто вы, — сказал шейх Таджи. — Я слышал оба ваши выступления, в отеле «Филадельфия» и возле амфитеатра. Вы с ума сошли, в самом деле.

Шейх что-то сунул отцу, кажется, талисман из черного камня. Отец быстро спрятал его в карман.

— Нам надо встретиться после этого съезда, — прошептал шейх. — Когда я получу от вас этот талисман с запиской, я приду к вам.

Отец кивнул, и оба они так же быстро, как встретились, разошлись в разные стороны. Я знаком показал отцу, что запомнил имя человека, и побрел в сторону, чтобы что-нибудь о нем узнать.

В тот вечер нас пригласили во дворец «Хашимийя» на встречу с королем. Я никогда не был во дворце, не видел всамделишнего короля и неподдельно взволнован, хотя это и был Абдалла. Мы с отцом хорошо оделись, одолжив одежду у всех, у кого в нашей части Акбат-Джабара осталось хоть что-нибудь приличное. Но многие делегаты были в лохмотьях. Цепочка понемногу двинулась в тронный зал.

Второй раз в этот день у меня тряслись коленки. Да, место, конечно, замечательное. Это было единственное красивое место, не считая римского амфитеатра и крепости. Хотя дворец и не столь чудесен, как то, что я видел во время своего путешествия в рай, он вполне подходил для Абдаллы и Иордании.

И вот я перед самим королем! Кажется, я был разочарован. Его троном было просто большое кресло, стоявшее на возвышении, выкрашенном в золотой цвет. Он шагнул вниз, чтобы принять цепочку делегатов; его окружали телохранители-черкесы. Это были не настоящие арабы, а русские мусульмане. В своих меховых шапках с серебряными изображениями королевской короны они походили на казаков, которых я видел на картинке. Советники в европейских костюмах и арабских головных уборах стояли по сторонам от короля и шептали ему на ухо, когда проходил очередной делегат.

Для короля Абдалла был низковат, и одежда его не была украшена, но более начищенных черных ботинок я в жизни не видел. Он был весело настроен, и это меня удивило — я ожидал, что он выглядит зловеще, как полковник Зияд, находившийся здесь же. Полковник зашептал королю, когда мы приблизились. Абдалла расплылся в неестественно широкой улыбке, обнял отца, расцеловал его в обе щеки, погладил меня по голове, хотя я был почти такого же роста, как он.

— Добро пожаловать, милости просим в мое скромное королевство, хаджи Ибрагим! Да будет вам моя страна родным домом. Благословенно ваше присутствие. Да поведет вас в эти дни мудрость Аллаха.

— Ваше величество, нет слов, чтобы описать волнение этого момента, — ответствовал отец.

— Чего бы вы ни пожелали, теперь или потом, вам стоит лишь протянуть руку, — сказал король и повернулся ко мне. — Твое имя, сын мой?

— Я Ишмаель, — торжественно произнес я.

Нас слегка подтолкнули, чтобы не задерживали очередь, и в конце концов мы очутились в самом большом шатре, какой мне приходилось видеть, — он вмещал всю делегацию. Нетрудно было разобраться, кто здесь беженец, а кто из богатых и зажиточных палестинцев — это были лохмотья и золотые нити, перемешавшиеся во всеобщем братстве.

Последовавший за этим пир был еще более пышным, чем те, что устраивал отец, будучи мухтаром Табы. Многие из нас давно не видели такой еды и ели, пока не раздулись, и после этого тоже продолжали есть. Музыка и танцовщицы дополнили атмосферу любви и согласия. Слуги раздавали гашиш, чтобы наше блаженство не растаяло слишком скоро.

После пиршества мы смотрели верблюжьи гонки, искусство верховой езды и соколиной охоты, и снова были музыка и танцы. Потом мы слышали по радио, что король тихо ускользнул из Аммана, не желая своим присутствием нарушать демократизм встречи.

На следующий день отец отправился в свою комиссию, заседание которой началось и кончилось общим криком из-за его попытки расширить повестку дня, а не просто принимать уже составленные решения. Он высказался за то, чтобы не употреблять слово «беженец», но его перекричали. Я вскоре ушел, чтобы собрать сведения, которые он велел мне достать.

Вечером я рассказал отцу о том, что удалось узнать. Шейх Таджи — глава полукочевого племени, занимавшего территорию к северу от залива Акаба и предместьев Эйлата. В начале войны с евреями египтяне в военных целях выселили их из родной страны, и они бежали в Хеврон. К концу войны евреи завоевали пустыню Негев и оставили шейха Таджи удивляться, зачем он уехал. Оставшихся бедуинов евреи не тронули, и они сотрудничали с евреями, снабжая их охотниками и сведениями.

Пока шейх Таджи сожалел о своей ошибке, он оказался в Хевронском лагере в бедственном положении. Мэр города был верным сторонником Абдаллы и превратил лагерь в один из оплотов короля в Западном Береге.

Отец показал мне маленький талисман, который дал ему Таджи, — яшмовый брелок с абстрактной резьбой. Я узнал обычный бедуинский талисман для охраны от джиннов.

— Эта штука потом доставит к нам шейха Таджи, — сказал отец. — Что ты узнал о здешнем лагере?

Я с важностью прокашлялся.

— Шнеллер и все лагеря вокруг Аммана гораздо хуже, чем Акбат-Джабар, — сказал я. — Здесь они живут или умирают по одному закону. Абдалла завербовал всех важных старых мухтаров и раздал им и их семьям все рабочие места в Красном Полумесяце. Если ты против короля, то ты не ешь и не протестуешь. Многих убили или бросили в тюрьму, так что всех инакомыслящих убрали.

— Я так и думал, — сказал отец.

— То же самое и с работой в Аммане. Только те, кто сотрудничает с Абдаллой, могут найти работу в городе. Говорят, таковы все лагеря в Иордании.

На третий вечер я уже смог доложить отцу, что нашел еще одного сильного диссидента, который, в противоположность Ибрагиму, помалкивал о своих чувствах.

— Его зовут Чарльз Маан. Он был учителем гимназии в Хайфе. Он хорошо известен в комиссии по Рамалле.

— Я о нем слышал, — ответил отец. — В Рамалле сильная группа. Можно ему доверять?

— Да, во всем, кроме одного, — сказал я.

— Так, кроме чего? — спросил он.

— Он христианин, а ты знаешь, как они лгут об Иисусе, будто он их господин и избавитель.

— И это все?

— Да, сэр.

— Ерунда, — сказал отец, удивив меня. — Христиане и мусульмане столетиями жили в Палестине без всяких реальных затруднений. Религиозная борьба здесь — это ливанское безумие. До муфтия мы уживались даже с евреями. — Откровение хаджи Ибрагима смутило меня.

Чарльз Маан тоже находился в лагере Шнеллер, только через несколько улиц от нас.

— Побудь возле его палатки и понаблюдай, но так, чтобы за тобой не следили, — велел отец. — Когда он будет один, подойди к нему осторожненько и представься, заговори или передай записку. Скажи ему, что я бы хотел быстрой мимолетной встречи.

— Где, отец?

Мы оба немного подумали.

— Возле уборной, где мы справляем наши дела, — сказал он.

Я прождал больше двух часов возле палатки Чарльза Маана; к нему без конца приходили и уходили делегаты. Я решил написать записку. Когда был перерыв в очереди посетителей, я быстро вошел и сунул ее ему.

Он был постарше отца, и под глазами у него были мешки от усталости. Он взял записку желтыми от курева пальцами.

Я Ишмаель, сын хаджи Ибрагима аль-Сукори аль-Ваххаби. Отец хотел бы встретиться с вами возле уборной в два часа ночи.

Он порвал записку в клочки и утвердительно кивнул. Уборная представляла собой длинный сарай из гофрированной жести поверх канавы, по которой нечистоты стекали в несколько ям. Незадолго до двух мы с отцом с предосторожностями оставили свою палатку. Было совсем темно и тихо, и мы надеялись, что так и будет. Мы дождались в тени, пока не спустилась по тропинке усталая взъерошенная фигура Чарльза Маана в поношенном европейском костюме. Он огляделся и вошел. Ибрагим последовал за ним, а я остался снаружи, чтобы предупредить, если появится кто-нибудь. Он встал над канавой, притворяясь, что мочится.

— Надо встретиться на другой стороне, — сказал отец.

— Согласен, — ответил Чарльз Маан.

— Вы знаете шейха Таджи в Хевронском лагере?

— Да, он заслуживает доверия. Хороший человек.

— Я его тоже приведу, — сказал отец.

— Согласен.

— Как нам связаться? — спросил отец.

— Когда вы с Таджи будете готовы, пошлите вашего сына Ишмаеля в Рамаллу. Я в лагере Бира. Мне удалось там открыть маленькую школу. Он меня запросто найдет.

— Нашу встречу надо тщательно скрыть, — сказал отец.

— У меня есть надежное место в Иерусалиме в Старом Городе. Вы знаете монастырь Сионских Сестер?

— Нет, — ответил отец.

— Войдите в Старый Город через Львиные ворота. Это на Виа Долороса возле арки Экко Хомо между Второй и Третьей остановками. Спросите сестру Марию-Амелию. Она ведет школу и будет знать точное время, когда вас ждать.

— Я не хочу вас обидеть, но ведь она женщина. Можно ли ей вполне доверять?

— Она моя дочь, — сказал Чарльз Маан.

— Кто-то идет, — шепнул я.

Отец быстро привел себя в порядок, пока господин Маан застегивал штаны.

— Через пару недель, — сказал Ибрагим, и мы быстро ушли.

После обеда в последний день съезда состоялся парад председателей различных комиссий, представлявших в римском амфитеатре свои резолюции на одобрение делегатов.

Резолюции скатывались как головы, отрубаемые палачом.

Принято. Что было завоевано кровью, будет кровью возвращено.

Принято. Неверные разлагают исламские ценности и не должны жить в исламских странах.

Принято. Все арабы — одна страна и никогда еще не были так едины.

Принято. Арабы, оставшиеся с сионистами, совершили тяжкий грех. Тем арабам, которые имеют сионистские паспорта, не будет разрешен въезд в арабские страны.

Принято. Арабы, оставшиеся с сионистами, — в глубине души изменники, они не могут воссоединиться или как-либо посетить свои изгнанные семьи.

Так духовенство и комиссии по исламу провели две дюжины резолюций при незначительной, быстро подавленной оппозиции.

К вечеру было принято более сотни резолюций, установивших принцип вечной войны против евреев. Когда с этим было покончено, последние три крупных комиссии довели съезд до его предопределенного крещендо.

Комиссия по беженцам, в которую был назначен и мой отец, предложила пылкий доклад о том, как хорошо идут дела в иорданских лагерях в противоположность лагерям Западного Берега. Цель была в том, чтобы создать иллюзию много лучшей жизни для каждого под иорданским государственным флагом. Но мы с отцом уже знали, что Иордания не предоставила ни работы, ни земли, ни восстановления в правах, ни обещанных возможностей. Единственными процветающими палестинцами были те, кто бросился к иорданцам. В остальном на одном берегу реки царила такая же нужда, как и на другом.

Затем представила свой доклад важная комиссия по линии перемирия. С окончанием войны зигзагообразная линия перемирия стала полупостоянной границей, так как войска просто остановились на месте, образовав неосуществимую общую границу в три сотни миль. Сотни тысяч дунамов прежних арабских полей оказались на сионистской стороне. Была учреждена Комиссия по иорданской границе, чтобы попытаться вернуть как можно больше земли.

Доклад комиссии по линии перемирия сообщал, что все претензии удовлетворены так, чтобы беженцы могли вернуть себе свои земли. Личные претензии, так же как и претензии групп или деревень, будут рассмотрены, как только решится проблема объединения Западного Берега и Иордании.

— Абдалла лжет себе в бороду, — пробормотал отец. — Он не вернул и дюйма этой спорной земли.

Когда отец встал, чтобы возразить против доклада, люди около него потихоньку разошлись, а на их месте появились легионеры. Снова у меня пересохло во рту. Теперь спасти нас мог только арабский обычай защищать гостя! И случилось чудо! Каким-то образом Чарльз Маан оказался возле нас и поймал взгляд отца. В этот момент Ибрагим вернул себе самообладание и спокойно сел.

Последний доклад от комиссии по демократическому единству был спадом напряжения. Было объявлено, что иорданский парламент принял закон о национальном объединении. Раздался хор одобрения со стороны лакеев Абдаллы. За этим последовало демократическое голосование, которым съезд одобрил «Великую Палестину» 970 голосами против 20.

В заключение сообщалось, что в Цюрихе, Швейцария, созывается конференция по требованиям и правам беженцев. Дело беженцев будет передано в Международную арбитражную комиссию, состоящую из нейтральных государств. Иордания пошлет делегацию, чтобы защитить интересы всех беженцев. Я схватил руку отца, которая тряслась от ярости. Из всех моих сил я потащил его из амфитеатра.

Мы уехали из Аммана с чувством горечи во рту.

Глава восьмая

Сточные канавы и горы гниющего мусора развели полчища мух и комаров, а вонь от них удушала. Добавьте к этому полное безделье и постоянное подначивание скрюченных капризных стариков, пытающихся выказывать гордость и отвагу, которыми никогда не обладали, — вот так и родились Мстители-леопарды.

Мой брат Джамиль был у них вожаком. Они не носили формы, ведь нашим уделом была крайняя нищета, а друг друга узнавали по ярко-оранжевым головным повязкам.

В лагере Эйн эс-Султан, расположенном рядом с Элишевым источником, были Акулы-освободители. Дальше по шоссе, в Бедуинском лагере, — Волки пустыни, а севернее, в небольшом лагере Нувеймех — Черный май, названный по кошмарной дате объявления евреями независимости. Все эти шайки подстрекались ленивыми, бездеятельными взрослыми и фанатичными египтянами из Мусульманского братства.

Мстители-леопарды все больше наводили страх в Акбат-Джабаре. Слоняясь повсюду, они высматривали мальчишек вроде меня и требовали вступать к ним. Вступай, а то изобьем. Благодаря Джамилю мне удавалось оставаться на свободе. Думаю, он не хотел, чтобы я вступил, — опасался, что я отберу у него лидерство.

Ночью шайки залезали на Гору Соблазна, где над вновь завербованными совершали мистические ритуалы, в том числе и кровопускание. У них были тайные знаки и людоедские клятвы мщения, сулящие евреям расчленение, проламывание черепа и раскаленную кочергу в глаза.

— Кровь, кишки, внутренности, яйца, смерть! — доносилось с горы в свинцовом ночном воздухе.

Чтобы укрепить храбрость, они заставляли драться на палках, прыгать с высокого уступа, бегать под градом бросаемых в них камней, прыгать через костер, откусывать головы живым курам и змеям, душить кошек голыми руками. Целыми днями и каждый день, смягчая его монотонность, — иллюзия храбрости и мужества, лучших качеств араба.

Хаджи Ибрагим, как и другие мухтары прежнего времени и шейхи, видели в этих шайках угрозу своей власти, но обуздывать их следовало осторожно, ведь взамен ничего не было. Не было ни школ, ни организованных игр, ни кино, только скулящее радио. Но они слушали только выступления от Братства — прославление мученичества и смерти.

— Вы великие юные солдаты Аллаха, вы готовитесь стать мучениками возмездия!

О возмездии они слышали в Иерихоне.

О возмездии они слышали в лагерях, в маленьких убогих харчевнях.

О возмездии они слышали дома.

И они становились уродами. Никто из них не работал и не пытался найти работу хотя бы во время уборки урожая, когда так нужны были рабочие руки. Весь труд брали на себя их матери и сестры. Вместо этого они стали наниматься на «защиту» крестьянских полей.

Если ты в лагере поссорился с «леопардом», — жди, что в твою лачугу ворвутся, ограбят ее, а твоего старшего сына изобьют. Леопарды-мстители собирались внизу на мосту Алленби, где в ожидании осмотра иорданскими таможенниками всегда стояла цепочка грузовиков. Если водитель задремывал или оставлял свой грузовик, Леопарды тут же его опустошали.

Вместе с другими шайками они стали главной силой распоясавшегося черного рынка. Для этого они вошли в молчаливое сотрудничество с контролируемой иорданцами, недейственной и продажной лагерной полицией. Необузданные в своей активности, Леопарды рыскали вокруг Иерихона и по подсказке полиции шантажировали торговцев. Они привычно совершали набеги и грабили склады Красного Полумесяца.

Когда становилось из рук вон плохо, Арабский легион устраивал чистку и забирал нескольких ребят в тюрьму в Аммане, но это лишь вызывало протесты родителей.

У Джамиля стали появляться вещи: батарейный приемник, наручные часы, новые ботинки, безделушки для девчонок, гашиш и продукты, которых так болезненно не хватало в нашей маисовой диете. Отец его не расспрашивал, но оба мы тревожились о нашем оружии. Мы боялись, как бы Джамиль не продал его или, еще хуже, не отдал бы Леопардам.

Мы молча признали тот факт, что Джамиль стал бандитом, а он становился все бесстыднее. У него были деньги в кармане, подарки для матери, курево для отца, еда для семейного стола. Он был достаточно сообразителен, чтобы внушить мысль о том, что нужен семье, а может быть, и вынашивал мысль поравняться с хаджи Ибрагимом.

Его дерзость достигла пика, когда в нашей части лагеря Леопарды ворвались в дом одного отцовского приятеля. Встретив Джамиля на нашей улице в обеденное время, я еще не знал, что отец велел всем уйти из дома.

— Погодика, Джамиль, — крикнул я и пошел с ним рядом. — Лучше бы тебе поостеречься. Отец очень расстроен ограблением Дауда аль-Хамдана.

— Ну и что?

Я никогда не слышал от сестры, матери или братьев ни единого слова, оспаривающего власть отца. Джамиль с ума сошел, что ли? Я схватил его за руку, чтобы остановить, но он вырвал руку.

— Отцовское время кончилось, — выпалил Джамиль. — Ему и всем старикам конец. Теперь новый порядок.

Я моргал, не веря своим ушам, и вдруг сообразил, что в свои восемнадцать лет Джамиль ростом с отца и очень силен.

— Джамиль, ты с ума сошел.

— Да? Так ведь это отец довел нас до такой грязной жизни. Почему он не остался, чтобы драться за нашу землю? Кто ее вернет? Он? Это мне с моими друзьями выпало вернуть нашу честь, и меня за это уважают.

Мне захотелось побежать и предупредить отца, но я только смотрел, как уходит Джамиль. Когда он входил в дом, я осторожно последовал за ним. Ибрагим сидел в одном из кресел, перебирая четки, и тут вошел Джамиль. Через дверь я видел, как Джамиль совершил ужасный грех, не встав перед отцом на колени и не поцеловав ему руку.

— Где обед! — потребовал Джамиль.

Ибрагим медленно встал со своего места и подошел вплотную к Джамилю. Он размахнулся так быстро, что я не успел заметить. Джамиль упал на грязный пол и испуганный лежал там, и кровь пузырилась у него изо рта.

— Джамиль, сын мой, — сказал отец очень тихо, — выйди отсюда, вернись и покажи мне, что ты уважаешь своего отца.

Джамиль перевернулся на четвереньки и свирепо взглянул снизу вверх.

— Ты мне больше не хозяин! — завопил он.

Ибрагим ударил его ногой в ребра, отбросив к стене и выломав этим с полдюжины глиняных кирпичей.

— Джамиль, сын мой, — мягко повторил он, — выйди отсюда, войди снова и покажи мне, что ты уважаешь своего отца.

Джамиль вскарабкался, держась за стену, встал, слегка согнувшись и держась одной рукой за ребра, другой за окровавленный рот. Он бросился к отцу, выкрикивая ругательства, и ударил его в лицо! Ужаснее этого я никогда не видел! Я бросился в дом, чтобы помочь Ибрагиму, но он схватил меня и отпихнул.

— Так, значит, нашему маленькому леопарду захотелось немножко развлечься! Ладно! Ладно!

И с этими словами отец развел руки и ребрами ладоней ударил Джамиля по ушам. Джамиль вскрикнул, рухнул и остался лежать дрожа.

— Джамиль, сын мой, — снова заговорил отец, не повышая голоса, — выйди отсюда, войди снова и покажи мне, что ты уважаешь своего отца.

— Нее-е-ет, — проскрипел Джамиль.

Нога Ибрагима снова достала его в живот. Тело Джамиля уродливо раскинулось. Отец поставил ногу ему на грудь и снова повторил свое наставление.

— Остановись, отец, ты убьешь его! — закричал я.

— Нет, нет, — сказал отец, — я просто учу его уважать. Ты научился, Джамиль?

— Больше не буду, — простонал он.

— Не будешь чего?

— Вести себя так. — Он собрал все силы, на четвереньках выполз, повернулся у двери и подполз к отцу, поднялся, взял его руку и поцеловал ее.

— А теперь послушай меня как следует, мой дорогой маленький мститель-леопард. То, что я сделал для твоего воспитания — лишь крохотная капля в море того, что ты получишь, если кто-нибудь в секции Табы подвергнется нападению по любой причине. Это достаточно ясно?

— Да, отец, — прохныкал он.

— И если, Джамиль, ты дотронешься до чего-нибудь из нашего оружия, я убью тебя тем же способом, каким вы, храбрые мученики мщения, убиваете маленьких курочек. Я перекушу тебе горло собственными зубами. Отправляйся к Дауду аль-Хамдаму, верни ему все, что взял, и попроси прощения.

Отец нагнулся, схватил Джамиля за шиворот и вышвырнул его вон.

У Джамиля хватило ума понять, что великий день уважения еще не настал и что Мстители-леопарды не заменят старую власть, не пролив собственной крови. Зализав свои раны, он занял другую позицию, став «защитником» секции Табы и заставляя себя полюбить, как доброго сына хаджи Ибрагима.

Но внутренне Джамиль навсегда переменился. С тех пор у него появилось выражение пламени, ярости в глазах, говорившее о том, как он переполнен ненавистью, на грани взрыва насилия. Теперь он стал чуточку одержимым, но не настолько, чтобы оспаривать отцовское слово. Теперь он упивался пресмыканием перед отцом, пытаясь вернуть свое достоинство.

Через несколько недель объявили, что король Абдалла приказал отпраздновать слияние Западного Берега с Иорданией. К этому так называемому празднеству короля вынудила энергичная реакция Лиги арабских стран, в самых сильных выражениях осудившей аннексию.

Министры короля ожидали, что страны Запада признают аннексию. Абдалла продолжал изображать невинность. Аллах запрещает ему принуждать палестинцев. В конце концов, заявили его министры, объединительный съезд был демократическим выражением желаний палестинцев.

Признание, которого добивалась Иордания, пришло только от Англии и Пакистана. Англичане все еще были хозяевами Абдаллы и контролировали Арабский легион через субсидии и служивших там британских офицеров. Они тоже с подозрением относились к амбициям Абдаллы, но их брак с маленьким королем вынуждал их участвовать в его играх.

Неудача с признанием арабским миром и миром в целом не убедила его. Ему казалось, что столь святой и одаренный человек, как он, предназначен для божественного движения к Великой Сирии. Простые смертные — слабаки, они не могут остановить короля в его миссии, порученной Аллахом. Он еще больше уверовал, что палестинский народ соберется под его знаменем и оставит в дураках остальной мир, и вознамерился показать, что это — народное движение.

Его английские коллеги тотчас же предложили провести на Западном Береге плебисцит, чтобы подтвердить решение объединительного съезда. Абдалле не нравилась сама идея голосования — он не смог бы отменить результат своим запретом. Он, конечно, чувствовал, что палестинцы подавляющим большинством проголосуют «за». Однако он не доверял голосованию. Как монарх, он обладал монаршей прерогативой защитить народ от него самого в том случае, если он ошибется.

Вместо этого Абдалла распорядился о парадах в главных городах Западного Берега. Он собрал своих сторонников и помощников, чтобы показать, как дружно палестинцы изъявляют свою поддержку.

Мост Алленби громыхал и прогибался под копытами его бедуинских верблюжьих войск и лошадей пустынной полиции. Легион тек через реку в лендроверах, бронетранспортерах и танках. Отряды пехоты следовали в грузовиках. Они расходились батальонами к Хеврону, Вифлеему, Иерихону, Наблусу и Рамалле.

Восточного Иерусалима избегали из опасения военной реакции евреев. Абдалла не соблюдал условий перемирия и продолжал отказывать в разрешении доступа евреев к Западной Стене[20], их самому священному месту. Он не желал рисковать и провоцировать евреев выкинуть его вон.

В великий день празднества всех выгнали из лагерей и городов на главные улицы, где наших спасителей, всемогущих иорданцев, ждали знамена, флаги и гирлянды.

Отец кипел от злости всю дорогу до Иерихона, со мной, как всегда, с правой стороны, на шаг сзади. Мы поднялись к зданию профессора доктора Нури Мудгиля, откуда открывался отличный вид на процессию.

Парад возглавлял личный оркестр короля, тот самый, что играл для нас концерт, когда мы были в Аммане. Нестройные звуки марша «Полковник Призрак» заполнили воздух древнего Иерихона. За взводами транспортеров с солдатами Легиона следовали артиллерийские батареи и танковый батальон, от которых задрожали здания, а их мощный грохот заглушил музыку. Наверху ревели тройки низко пролетающих самолетов.

Донеслись крики верблюдов пустынной полиции, патрулирующей обширные пески Иордании на границе с Саудовской Аравией. Солдаты надменно качались в высоких сидениях. И тут быстрее, чем можно произнести «Аллах велик», улица перед верблюжьими войсками наполнилась десятками молодых людей в оранжевых головных повязках Мстителей-леопардов. В следующие секунды они открыли сокрушительный град камней по верблюдам и их погонщикам и тут же смешались с толпой.

Один из верблюдов упал на колени, придавив всадника, несколько других в смятении понеслись. В неуправляемом галопе они врезались в толпу, топча одних, разбрасывая других, ломая киоски разносчиков. Раздались крики и выстрелы. Толпа в панике разбегалась, а иорданцы в бешенстве бросились к месту засады. Солдаты выпрыгивали из машин, бешено раздавая удары прикладами направо и налево. Еще выстрелы. На улице упала и затихла женщина.

Вечером мы сгрудились возле радио, настраиваясь на Восточный Иерусалим и Амман, но об инциденте не было сказано ни слова. Попробовали радио Дамаска и Каира. Все, что мы услышали, — это отсутствие новостей по всему Западному Берегу.

На следующий день в газетах все еще ничего не было, но среди медленно тянущегося дня мы узнали, что в Рамалле и Наблусе войска тоже забросали камнями и шесть человек убиты.

Разгоряченный лагерь обсуждал события, а ревностные сторонники Абдаллы начали оглядываться вокруг, подумывая о новых союзниках. К нашей лачуге постоянно приходили, и один шейх за другим изъявляли отцу свою верность. Он принимал их свидетельства почтения с хорошо замаскированным цинизмом.

Когда подхалимы ушли, он с волнением отозвал меня в сторонку.

— Настало время брать нашу судьбу в свои собственные руки, — сказал он с такой силой, какой я не замечал в нем с изгнания. — Завтра отправляйся автобусом в Рамаллу, в лагерь Бира, найдешь там Чарльза Маана. Он сообщит дату нашей тайной встречи в монастыре Сестер Сиона, и ты поедешь в Хеврон и найдешь шейха Таджи.

Отец дал мне черный яшмовый талисман, чтобы удостоверить мою личность. Я повторил указания, как шейху Таджи найти монастырь, и заверил отца, что все будет в порядке.

Чудно, что мне этот день больше всего запомнился не зрелищем в Иерихоне, а насмешкой в глазах Джамиля.

Глава девятая

Монастырь Сестер Сиона находился над развалинами древнеримской крепости Антония, печально связанной с кончиной Иисуса. В камере, где по преданию римские солдаты подвергали Иисуса пыткам и надругательствам, сестра Мария-Амелия закрыла дверь за тремя людьми, проскользнувшими в монастырь порознь с интервалом в несколько минут.

Они нервно поздоровались и уселись за дощатый стол.

— Без сомнения, братья мои, Абдалле конец, — сказал хаджи Ибрагим.

— Старик Хашимит ранен, но не мертв, — сказал Чарльз Маан, закуривая свою первую сигарету.

— Так забьем в него гвоздь, — сказал седобородый шейх, показывая на лоб.

— Мы как раз на том самом месте, когда вы говорите о заколачивании, — заметил Маан.

— Что по-вашему нам делать? — спросил Ибрагим.

— Убить его, конечно, — ответил Таджи.

— У меня возражений против его убийства нет, — сказал Ибрагим. — Но это не поможет нам достичь цели. Наоборот, только раззадорит аппетиты всех стервятников от Багдада до Марокко, только и ждущих, как бы наброситься на Палестину.

— Хаджи Ибрагим прав, — сказал Маан. — Убить Абдаллу — значит навлечь на себя еще более суровые репрессии. Мы уже пустили кровь Легиону, и им не терпится пристукнуть нас. После убийства Абдаллы город Хеврон можно перекрасить нашей кровью в красный цвет.

— Да, убийство, пожалуй, и не такая уж хорошая мысль, — согласился Таджи. — Но Абдалле уже нанесли удар, его маршу оказали сопротивление. Пусть что-нибудь за этим последует. Почему попросту не объявить независимость?

— Независимость? Да, в этом что-то есть, — согласился Ибрагим.

Они повернулись к Чарльзу Маану, который высосал свою сигарету, и когда она уже стала обжигать ему пальцы, ловко зажег об нее другую движением, выдававшим долгую практику.

— Независимость нам уже предлагали, а мы отказались.

— Кто же это нам предлагал независимость? — возразил шейх.

— Объединенные Нации. Может быть, нам надо было принять это предложение и действовать. Однако все, что мы сделали, — это бежали. И муфтий, и Абдалла попытались забрать Палестину, один с египетской поддержкой, другой с английской. Обоим не удалось. А нас кто поддержит? Кто мы такие? Мы — трое обнищавших беженцев, сидящих в келье, где присутствует дух Иисуса Христа. Наши собственные братья-палестинцы, которые не беженцы, будут драться против нас. А Арабский легион, вы думаете, от страха падет на землю, если мы объявим независимость?

— Тогда мы должны вступить в вечную борьбу, — импульсивно сказал Таджи.

— Борьбу с чем? — с цинизмом возразил Чарльз Маан. — У нас нет организации. Кого мы представляем? Кто станет нас поддерживать? Американцы поддерживают евреев. Англичане — Абдаллу. Кто нас признает? Мадагаскар? Албания? Внешняя Монголия?

Немногословные замечания Чарльза Маана начинали расстраивать старого бедуина. Он взглянул на хаджи Ибрагима, ища поддержки. А Ибрагим тем временем оценивал своих товарищей. Маан — человек логичный и знающий, того сорта, что так нужен для ловкости, требуемой в арабской политике. У шейха Таджи, если удастся держать его под контролем, — внутренний огонь, соль настоящего мужчины.

— У кого еще есть право объявить независимость, если не у нас? — подзадорил Ибрагим.

— Вы меня поняли, — поспешно вставил шейх.

— Разумеется, я вас понял. Но с другой стороны, у нашего достопочтенного друга Чарльза есть свое мнение.

— Какое мнение?

— Что если мы объявим независимость, то этим пустим шептуна в пустыне во время песчаной бури.

— Братья, братья, братья, — успокоил их учитель, — у нас весьма плохая история, если говорить о том, способны ли мы сами управлять собой. После древних евреев Палестиной управлял всякий, кроме палестинцев. — Он поднял руку, растопырил пальцы и стал загибать их, перечисляя. — Сначала Рим, потом византийские христиане, затем аравийские арабы, крестоносцы, Саладин, египетские мамлюки, турки, англичане и снова евреи. У евреев здесь всегда была столица, в действительности или в их душах. Все наши решения принесены извне, в точности как то решение, что превратило нас в людей, просящих мир сжалиться. Независимость — сон, который нам никогда не надоедало смотреть.

Шейх Ахмед Таджи дергал себя за бороду, а Ибрагим терзал пальцами усы. Чарльз Маан встал, чтобы отозваться на стук в дверь, на ходу разбрасывая пепел. Он взял у дочери поднос с кофе, закрыл дверь и разлил кофе всем троим.

— Почему столь умный человек, как вы, бежал из Хайфы? — спросил его Ибрагим.

— А вы думаете, что из ненависти к евреям мусульмане скупили рынок? Я был слишком высокомерен, чтобы сесть и договариваться с евреем. Я еще раз вас спрашиваю, кто признает нас, наши права, наши требования? Посреди всей этой катастрофы только евреи сядут с нами разговаривать. Почему мы не можем заставить себя произнести это ужасное слово — Израиль?

Они отхлебнули кофе, и келью наполнил табачный дым.

— Я слишком много говорю. Боюсь, я обидел вас, Ахмед Таджи, — сказал Маан.

— Нет, нет, нет, нет, — ответил тот. — Нам трудно есть этот горький плод, но переварить его надо.

— Главная ложь — что евреи станут убивать каждого, кто не убежал. Что произошло с нашими братьями, оставшимися… в… Израиле? Разве их бросили в море, как мы поклялись сделать с евреями? Разве их сожрали? Принесли в жертву на алтаре? Кто дураки — те, кто убежал, или те, кто остался?

— Я сбежал потому, что эти суки египтяне выгнали меня, чтобы освободить место для своей чудной армии. А вы, хаджи?

— Мой старший брат управляет моей деревней. Меня заставили уйти обманом, а евреи здесь ни при чем. Так что мы — трое дураков, допустивших, что они дураки. Но мы находимся среди полумиллиона дураков, которые этого не допускают.

Шейх Таджи начал дышать тяжело и неровно. Он закрыл глаза, и голос его задрожал от волнения.

— Я не хочу умирать в этом лагере, — прошептал он. — Что нам делать, Чарльз Маан?

— Надо подбираться к этому шаг за шагом. Прежде всего мы должны образовать высокий комитет, чтобы у беженцев был собственный голос.

— Ха! — воскликнул Таджи. — Когда это у вас будет комитет из арабов, которые хоть в чем-нибудь согласятся друг с другом?

— Пусть Чарльз говорит, — вставил Ибрагим.

— Мы и есть высокий комитет, мы трое, — ответил Маан.

— Это начинает иметь смысл, — сказал шейх.

— И мы созовем демократический съезд беженцев Западного Берега, — продолжал Маан.

— Демократический съезд. Один уже был в Аммане, — иронически заметил Ибрагим.

— Дайте сказать Чарльзу, — сказал Таджи.

— Ладно, Чарльз, говорите, — сказал Ибрагим.

Чарльз Маан зажег очередную сигарету более задумчиво, чем прежние.

— Согласны ли мы трое, что жизнь в еврейском государстве предпочтительна и что мы можем принять унижение жизни там без того, чтобы нас охватило это сумасшествие возмездия?

— Я согласен, что хуже быть не может, — сказал Ибрагим.

— Я не хочу умирать в этом лагере, — повторил Таджи.

— Есть ли у кого-либо из вас, братья мои, основания считать, что евреи пойдут на переговоры или что они не пойдут? — спросил Маан.

Ибрагим и шейх молчали. Ибрагим помнил секрет, что евреи хотят сейчас же вернуть сотню тысяч беженцев. Он не знал, известно ли об этом Чарльзу Маану и с кем связан Таджи. И каждый не знал о каждом.

— А у вас есть такие сведения? — ответил Ибрагим вопросом на вопрос.

— Да, у меня есть основания считать, что от евреев мы получим лучшую долю, чем от египтян и сирийцев, не говоря об Абдалле, — ответил Маан.

— И насколько верны ваши сведения? — с подозрением спросил Ибрагим.

— У меня есть связи в Хайфе среди моих родственников, — сказал он. — Они говорили с некоторыми еврейскими чиновниками. Дверь наверняка открыта.

— У вас есть цифры? — прощупывал Ибрагим.

— Нет, — ответил Маан с прямотой, достаточной, чтобы убедить Ибрагима.

Маан явно не знал о числе в сто тысяч.

— А вы, Ахмед Таджи? — спросил Ибрагим.

— Я слышал от вашего дяди, великого шейха Валида Аззиза, ныне кочующего по пустыне Негев. Он добыл для меня от евреев информацию, что они не стали бы возражать, если бы я со своим племенем вернулся на наши земли, при условии, что не будем чинить беспокойства.

— А как вы, хаджи? — спросил Маан.

— Ну, я скажу, что и у нас такие же сведения. Мне кажется, они пойдут на переговоры.

— Мы понимаем, что если мы за это возьмемся, нам придется делать это перед лицом крайнего возмущения арабов. Нас проклянут как предателей, — сказал Маан.

— Этого мало для того, чтобы заставить меня умирать в этом проклятом лагере, — сказал Таджи.

— И меня, — добавил Ибрагим.

— Тогда вот что надо сделать. Надо собрать съезд беженцев Западного Берега. Повторяю, только беженцев. А не сбежавших богачей. И не тех, кто продал своих ослов Абдалле. Надо принять решение обсудить с евреями наше возвращение и, главное, послать делегацию в Международную арбитражную комиссию в Цюрихе.

— На сей раз это вы мечтатель, — заявил Таджи. — Как заставить пять тысяч беженцев согласиться с такой резолюцией?

— Путем приглашения только правильных людей, — ответил Чарльз Маан. — Я могу проверять, кто входит в делегацию из каждого лагеря к северу от Рамаллы.

Белая борода Таджи приняла множество поглаживаний, и глаза его сузились. Его жест рукой означал то ли да, то ли нет.

— Будь деньги, чтобы там поболтаться, не было бы проблем.

— Что вам надо сделать, шейх Таджи, так это обещать каждому делегату, что он и его семья вернутся в числе первых. Поверьте, обратно они побегут еще быстрее, чем сбежали оттуда.

— Это может быть, — ответил Таджи, мысленно уже обгоняя своих союзников.

— Хаджи?

— У Иерихона странные лагеря. У нас собрались все остатки, разбитые племена, разоренные деревни. Никакого единства, даже хуже. Для меня лучший подход — просто объявить список делегатов и постараться, чтобы не возникли противники.

— Как?

— У нас множество молодых парней, которые от безделья собираются в шайки и всех терроризируют. Можно дать им правильное применение.

— Отлично, — сказал Маан. — Дату держите в тайне, чтобы не пронюхали иорданцы. Съезд объявим за два-три дня до открытия. Главное — принять все решения за один день и разойтись, прежде чем иорданцы узнают, что их ждет.

— Да, именно так, — согласился хаджи Ибрагим.

— Съезд созовем в Хевроне, — сказал Таджи.

— Хеврон был бы ошибкой, — быстро сказал Чарльз Маан. — Ваш лагерь изолирован с юга, у главного опорного пункта Абдаллы на Западном Береге. Зачем забираться в логово льва?

— Чарльз прав, — сказал Ибрагим. — Хеврон — ловушка, готовая захлопнуться. Что касается меня, то Иерихон чертовски близок к мосту Алленби. А в Рамалле ваши люди — самые организованные среди беженцев. Как насчет Рамаллы?

— Рамалла! Едва ли она в Палестине, — воскликнул Таджи.

— Братья мои, — произнес Чарльз Маан, показывая мягким тоном, что проблему он уже обдумал. — Я предлагаю Вифлеем[21].

— Вифлеем?

— Вифлеем?

— Вифлеем.

Шейх приложил руку к сердцу, демонстрируя искренность.

— Вифлеем — город божественной святости для вас, брат мой Чарльз. Однако за исключением одного чистого дня в году он всегда имел репутацию города самых отъявленных проституток в Палестине.

— Что за страшные вещи вы говорите! — вскинулся Ибрагим.

— Он говорит правду, — сказал Маан. — Вифлеемские проститутки — известное дело. К счастью, об этом знают только в Палестине. Для внешнего мира, к которому нам надо обратиться, общеизвестное имя «Вифлеем» звучит священно. Уверяю вас, оно возбудит любопытство в зарубежной прессе.

Таджи схватился за бороду и задумался. Он взглянул на Ибрагима, кивнувшего в знак одобрения.

— Пусть будет так! Через месяц в Вифлееме. Давайте вернемся к себе и со всей тщательностью выберем наших делегатов, а потом соберем демократический съезд.

Чарльз Маан выбросил вперед свою руку в табачных пятнах, чтобы скрепить договор. Шейх Таджи схватил ее, хаджи Ибрагим присоединил свою руку. Трое положили свободные руки поверх трех других и ритмично пожали их, и в первый раз за многие месяцы рассмеялись.

Глава десятая

Отбор кандидатов хаджи Ибрагимом и его друзьями-конспираторами шел незаметно, как пустынный мираж. Нигде не назначали конкретного числа делегатов. Надо было отобрать лишь тех, кто мог клятвенно обещать, что на съезде будет голосовать за «резолюцию о возвращении».

Отец позвал Джамиля и дал ему шанс искупить свою ошибку. Мстителям-леопардам надлежало присмотреть за лагерем и не позволить сформироваться какой-либо оппозиции после того, как будет объявлен отцовский список делегатов. Джамиль жаждал действий и воспринял идею как вливание крови. Разумеется, были и выражения недовольства, но всякий недовольный получал от Леопардов «поцелуй» — не слишком тонкий намек-предупреждение: прибитую к двери дохлую кошку, собаку, крысу, змею.

Имея на местах около семисот предварительно поклявшихся делегатов, Чарльз Маан собрал пресс-конференцию в Восточном Иерусалиме, где западные и арабские органы печати имели свои корреспондентские пункты. Он сделал краткое сообщение о том, что через два дня в Вифлееме соберется съезд беженцев Западного Берега с семьюстами демократически избранными делегатами. Просьбу назвать делегатов он отклонил.

Иорданцы были застигнуты врасплох. Они все еще не оправились от бунтов, которыми были встречены их парады. Это, а также неудача с признанием аннексии со стороны мирового сообщества, временно принудило их к робости. Когда пресса спрашивала иорданских министров в Аммане, им не оставалась ничего другого, как заявлять, что у них нет возражений против встречи беженцев.

Несмотря на все предосторожности, несколько людей Абдаллы все-таки проникло в списки делегатов.

Отец поручил Джамилю, чтобы Леопарды и подобные им из других лагерей следили за порядком в зале. Кроме того, они должны окружить Ясельную площадь и обеспечить безопасность. Когда мы отправились в Вифлеем, в воздухе зловеще запахло.

Приближаясь к городу, мы увидели солдат Арабского легиона, пробирающихся от шоссе по обрывистой местности. Делегаты прибывали во всякого рода разбитых экипажах, какие только были на Западном Береге. Ясельная площадь была заполнена Мстителями-леопардами и другими шайками. Но на крышах было полно солдат Арабского легиона, и их было отлично видно.

Не столь людно было на Пастушьем поле. Беженцы прибыли с молитвенными ковриками и с чем-то вроде тентов, со своим хлебом и питьем. Это в самом деле было сборище бедняков.

Как и Иерихон, Вифлеем видел более славные времена. Все тяготело к церкви Рождества и гроту Рождества Иисуса. Площадь обрамляли лавочки, в которых было все для автобусов с паломниками: прилавки полнились вырезанными из оливкового дерева распятиями, христианской символикой, вифлеемскими кружевами и вышивкой. На площади множество разносчиков, нищих и карманников смешалось с паломниками и Мстителями-леопардами под бдительным оком Арабского легиона.

На дальней стороне площади стояла «Восточная звезда» — облезлое, заброшенное здание бывшего кинотеатра, где должен был состояться съезд. Отец полагал, что от нападения иорданцев кинотеатр защищен присутствием множества иностранных репортеров. Здание было каменное, но легко могло бы воспламениться изнутри, и он был уверен, что мозги не одного иорданского главаря таили намерение сжечь нас живьем. Войдя, делегаты должны были развернуть свои молитвенные коврики, и служба безопасности обыскивала их — нет ли бомб, зажигательных средств, автоматов и других смертоносных вещичек.

Зал наполнялся, техники возились с неисправной системой звукоусиления. Когда наконец ее включили, она заорала среди каменных стен так, что я зажал уши. Театр раздевался и наполнялся дурными запахами, так или иначе приличествовавшему собранию беженцев. Как только руководители заняли свои места на сцене за длинным столом, отец отозвал меня в сторону.

— Найди-ка такое местечко в театре, где будешь очень маленьким. Могут быть неприятности. Если так случится, то не пытайся пробраться ко мне, а отправляйся обратно в Акбат-Джабар и защити женщин.

Я нашел за дверью узенькую каменную лестницу и пробрался наверх в переднюю и небольшую комнатку. Несколько раз мне приходилось бывать в кино в Рамле, и я понял, что нахожусь в кинопроекционной. Через маленькие отверстия был виден весь зал. Было там и наружное окно, выходящее на Ясельную площадь. Оттуда был виден Джамиль с его «отрядами». Я понимал, что новые семена ненависти, посеянные в лагерях, взошли здесь, в Вифлееме, в виде этих шаек. Нетрудно представить, что таким же станет и будущее, если отцу не удастся то, чем он сейчас занимался.

— Слушайте, о братья, — начал шейх Ахмед Таджи, казавшийся могучим в одолженной новой развевающейся одежде, — мы собрались здесь как демократическое братство, потому что мы отлично знаем, что одинокий человек — это волк, и что одной рукой нельзя аплодировать. Месть священна, ненависть благородна. Но то, чего мы жаждем, волей известных обстоятельств следует отложить. Мы не вернемся на нашу землю потому лишь, что евреи хотят пустить нас назад. Нет, нас это не обманет. Мы не вернемся из-за того, что они дадут нам школы и больницы. Мы никогда не поддадимся столь очевидному подкупу. Мы вернемся только так, чтобы можно было молча работать до момента возмездия. Мы будем обманывать врага, пока наша сила не вырастет в недостижимой пропорции, и тогда проткнем его раскаленным копьем.

Шейх Ахмед Таджи был в редкостной форме. Он обращался не к разуму, но убеждал, и ценность его слов измерялась только их количеством.

— Терпение высушивает океаны, разъедает горы. Аллах — с терпеливыми. Терпение — ключ к спасению. Мы, жертвы, должны изменить нашу великую страсть, пока снова не окажемся на нашей священной земле. Тогда, и только тогда, начнем мы нужные действия. Давайте же вернемся и будем жить среди шакалов, пока не будем готовы.

Его язык выговаривал слова без смысла, и говорил он лишь для того, чтобы возбудить чувства…

— Мы были жертвами несчастья, а когда несчастье унижает человека, любой встанет на ноги, и пути обидчика растут, как горы. Мы катаемся в пыли. Наши животы пусты. Из-за любой крохи еды возникают ссоры. Каждый кусок — тревога. Бедность озлобляет нас.

Покажите ваши зубы, о мои братья, и любой испугается вас. Они нас жуют, но не могут проглотить. Все мы знаем, что чувствует другой, потому что мы — как один брат, а ничто не знает о стволе дерева лучше, чем его кора. Что выпало вам, выпало и мне. Никто из нас не защищен от злой судьбы. Если бы настало нам время плакать, мы увидели бы, что есть и еще более несчастные братья, лишившиеся зрения. Если бы настало время бежать, то у других не оказалось бы для этого ног.

Мы, кто вкусил сладость жизни, должны вкусить и ее горечь. Но за горем всегда следует радость, как птица за ветром. Лишь временем отделяется радость от печали. И настало время перевернуть страницу. Но вспомните, братья мои, если мы не вкусили горечи, то как оценим сладость?

Становилось все труднее следить за цепочкой слов шейха Таджи без мысли и содержания, причудливо сплетенных в подъем и спад эмоций. Тем не менее его речь была принята с энтузиазмом.

К трибуне подошел Чарльз Маан — полный контраст с первым оратором. Его костюм западного покроя был помят, как и само его маленькое, худое тело. Он поднял доклад на многих страницах, открыл его своими прокуренными пальцами и стал читать бесстрастно, но резко, как будто у него вместо языка была бритва. Его доклад был бесстрастным анализом причин, по которым мы стали беженцами. Для собрания это был момент истины, ведь никто и никогда еще не говорил таких слов слушателям-арабам. У Чарльза Маана было особое положение христианина и школьного учителя, его хладнокровие приклеивало беспокойных людей к стульям, и они слушали, раскрыв рот.

— Лидеры арабского мира должны нести главную ответственность за наши трудности, — сказал он. — Они, и богатые палестинцы, сбежавшие прежде чем прозвучал первый выстрел, и муфтий, пытавшийся править нами через террор и убийства, — это нечестивая троица. Они говорили нам: «Братья, мы работаем для вас, и победа совсем близка». Это была первая ложь, подорвавшая наше существование.

Ропот одобрения докатился до кинопроекционной. Я думаю, все до последнего делегаты благоговели перед храбростью Чарльза Маана.

— Резня в Дейр-Ясине была намеренно раздута сверх всякой меры, так же как ложные сообщения о еврейских зверствах. Кто здесь по секрету шепнет мне на ухо, что его жену на самом деле обесчестили, а ребенка бросили в колодец и он утонул? Это была ложь, порхавшая от лживых языков к лживым ушам.

…Все решительно отказались сделать шаг вперед и заговорить с евреями о путях к миру. Это тот мир, которым теперь наслаждаются сто пятьдесят тысяч наших братьев, кто остался в Израиле. Разве их жизнь, их, ваших родных, моих родных, в еврейском государстве не кладет конец лживой пропаганде арабских лидеров, твердивших, что всякого, кто останется, евреи убьют?

Подавив страх, несколько человек стали подниматься.

— Чарльз Маан говорит правду!

— Нас предали!

— Смерть лжецам в Дамаске!

Маленький учитель поднял руки, призывая к спокойствию.

— Нас обманули, послав на войну, к которой мы не были готовы и которая не была нам нужна. Она разрушила сельское хозяйство, вызвала безработицу, черный рынок и голод, принудила нас уехать. Как только наши доблестные армии нарушили границы Израиля, а его поселения подверглись нападениям с целью грабежей, у евреев не осталось обязательств защищать враждебное арабское население. Верит ли кто-нибудь из вас, что мы не уничтожали бы евреев, если бы победили в войне?

Ропот слушателей перерос в рев.

— Что с нами сделали евреи по сравнению с тем, что сделали с нами арабы? В сирийских лагерях беженцев нет санитарии, не распределяют одежду, есть только еда от международных благотворительных организаций. В Сирии ни один палестинец не может передвигаться за пределами лагеря, где он живет. Сотни наших людей брошены в сирийские тюрьмы без обвинения и суда. Их попытки организоваться были зверски подавлены.

Ливанцы приняли наших самых богатых граждан, купивших свою респектабельность за доллары и фунты. Но лагеря там не лучше, чем те отвратительные крысовники, в которых живем мы. Знаете ли вы, где можно получить помощь от Красного Полумесяца? Ее открыто продают на улицах Бейрута. Ливанцы великодушны. Они позволяют нашим людям работать. Вы увидите, как наши дети подметают улицы, убирают туалеты, разносят еду, моют посуду в кафе. Но вы не увидите их в школах, ибо учить палестинского ребенка запрещено. Да, великодушные ливанцы позволяют нашим людям оставлять лагерь и снимать жилье, но плата за него вдвое выше, чем для их собственных граждан. Во многих ливанских лагерях питьевая вода гнилая, а продажа воды грабит наших людей до последнего пенни. Послушайте, о братья, заявление, сделанное Ливанским комитетом беженцев, — сказал он, поднимая его. — Они укоряют иерусалимского муфтия и лидеров арабских стран за их обещания! Не евреев, а арабов! Читайте и плачьте. Нужно ли мне рассказывать об Иордании, братья мои? Разве мы не знаем горечи этого рассказа?

— Смерть Абдалле!

— Смерть Арабскому легиону!

— Будьте осторожны, — сказал Чарльз Маан, — будьте осторожны. У Абдаллы есть уши среди нас. Уши, которые надо отрезать и замариновать. — Он перевернул страницу своего доклада, взглянул вниз со сцены и заговорил, как будто ударяя молотком. — Перехожу к нашим собственным палестинским братьям на Западном Береге. Они, более чем кто-либо другой, загнали нас в эти лагеря. Плата за все имеющееся жилье была повышена на 500 процентов. Мы даже не можем похоронить мертвых, не заплатив налог на могилу. Несмотря на тот факт, что эти лагеря содержит только Красный Полумесяц, мы обязаны платить муниципальный налог ближайшим городам. Нет ни работы, ни образования, и то, что еще не сделано с нами нашими собственными людьми, завершают иорданцы.

— Смерть нашим братьям!

— Я еще не кончил, потому что надо еще сказать о самом худшем. Мы живем в раю по сравнению с лагерями в Полосе Газы, находящимися под контролем всемогущих египтян. Знаете ли вы, что значит для беженца получить разрешение на поездку из Газы в Египет? Сначала надо дать взятку полудюжине чиновников, чтобы получить документы. Затем на границе надо заплатить непомерный таможенный налог или оставить египтянам все ваши пожитки. Наших мальчиков среди ночи вытаскивают из лагерей и заставляют служить в египетской армии, обучают в ужасных условиях и бросают в бой совсем неподготовленными. Мы даже не можем представить себе, сколько наших людей брошено в тюрьмы и замучено насмерть. Каждый день больше ста человек умирают от туберкулеза, дизентерии, тифа или холеры. А что произошло, когда мы попытались организовать беженцев в Газе? Иерусалимский муфтий по египетскому приказу заслал туда своих убийц. Если человека бросили в тюрьму, его жена, дочери, сестры и мать ждут прихода египетских солдат, которые их обесчестят и изнасилуют!

— Чарльз Маан лжет!

— Смерть Чарльзу Маану!

Кресла, едва закрепленные на месте, стали швырять в сторону сцены.

— Ага! Вот и собаки Абдаллы! В точности по сигналу!

С самодельными дубинками, спрятанными под одеждой, приблизились Мстители-леопарды, но уже началось столпотворение и масса людей бросилась к выходу.

В этот момент мой отец, бессмертный хаджи Ибрагим аль-Сукори аль-Ваххаби, вытащил Чарльза Маана с трибуны, взошел на нее, достал огромный пистолет и выстрелил в воздух перед микрофоном. Звук был как от залпа десятка орудий, и эхо от него, отразившись от каменных стен, едва не пробило наши барабанные перепонки. Все машинально попрятались кто за что.

— Любезнейше удалите предателей, и мы продолжим, — сказал он успокоительным тоном. Его приказ не выполнили, пока он не выстрелил еще несколько раз. — Пожалуйста, братья мои, мы еще не закончили наши дела. Это демократический съезд. Вернитесь на свои места.

Последний выстрел заставил всех шмыгнуть на свое место, и порядок был восстановлен.

— Мы совершили грех! — сказал отец. — После четырнадцати веков ненависти мы в конце концов намеренно, расчетливо и высокомерно, приняли войну, которую, как мы полагали, не могли бы проиграть. Мы не защищали нашу землю!

…Никто из нас не был совсем ослеплен ярким светом гостеприимства арабских лидеров, и это вдвойне относится к нашим братьям на Западном Береге.

— Кайф, — сказал отец, смягчая голос. — Для нас слово глубокого смысла. Оно означает ничего не делать, ничего не говорить, ни о чем не думать. Мы обманываем себя, говоря, что кайф — это совершенная форма терпения; по-настоящему кайф — это философия намеренного бездействия, полусонного существования, не выходящего за пределы личной фантазии. Мы погружаемся в кайф, полубессознательное состояние, чтобы облегчить реальность нашего страдания. Мы — люди, запертые в своем собственном сознании. А ключи перед вами. Мы потерпели неудачу в испытании войной, но смеем ли мы потерпеть неудачу снова? Говорили, что нет надобности учить наших детей, их жизнь научит. Можете ли вы сказать, чему учит жизнь наших детей?

Хаджи Ибрагим завладел тишиной и держал ее в своих руках. Я никогда не слышал, чтобы он так говорил. Должно быть, это умение пришло от многих часов размышлений, и слушатели смотрели на сцену, как будто они слушали пророка.

— В нашем вымышленном мире нам нравилось видеть себя такими высокими, что тысяча лестниц не достанет до нашей головы. Мы считаем себя благородными людьми, скорее умрем от голода, чем станем просить о помощи… нашей левой руке не нужна наша правая рука… лучше умереть с честью, чем жить в унижении. Нам хотелось думать, что голова без гордости заслуживает отсечения. Если мы верим во все это, то почему же мы принимаем жизнь как паршивые собаки в этих проклятых лагерях?

Наше время кайфа кончилось, братья мои. Мы должны перейти бурную реку. Мы больше не можем доверять свою судьбу ворюгам, которые бросили и надули нас. Мы не можем убаюкиваться лживой музыкой мести. Мы должны набраться мужества сознаться, что совершили ужасную ошибку. Только это отопрет те ящики, в которые мы сами себя заперли, и позволит нам ступить на ту дорогу, что поведет нас обратно к нашим домам и землям. Иначе нам придется еще десятилетиями довольствоваться лживыми обещаниями, наши бороды станут белеть, а наши животы и умы — протухать, и даже стервятники не захотят подобрать наши кости…

А что до евреев, то они не побежали в 1948-м и не побегут в будущем. Сладкий сон о новом арабском вторжении — жестокий обман, потому что невозможно бросить отчаянных людей в море, не уничтожив при этом самих себя. Плата за вооруженную победу над евреями может быть только на словах, а не на крови. С евреями мы должны встретиться с искренним желанием мира, и тогда весь свет будет с нами. Мы больше не можем позволить себе роскошь получать самую большую радость в жизни оттого, что убили еврея. Мы должны выглядеть разумными. Мы должны установить доверие, и я верю, что с евреями можно иметь дело. Настоящая война, которую нам надо выиграть, — это вступить в честный диалог с евреями, и единственная победа, которой надо добиться, — это победа в умах Запада.

Кто-то зааплодировал в конце речи отца. Когда улеглось впечатление от суровых отцовских слов, я понял, что он старается плыть против течения, против многих веков закаменелой ненависти. Мне стало очень страшно, что какая-нибудь горячая голова покусится на его жизнь. А потом страх уступил место все большей гордости. О хаджи Ибрагим, такой великолепный, такой отважный. Какой еще человек — от пустыни до моря — встал бы перед своими братьями и посмел бы говорить такие слова?

— Нам нужно проголосовать резолюцию этого съезда, — сказал Чарльз Маан. — Я вам ее зачитаю.

«В этом съезде участвовали делегаты, реально представляющие беженцев Западного Берега, наиболее пострадавших от войны. Мы выражаем наше убеждение, что мы должны иметь равный голос в нашей собственной судьбе. Мы выражаем требование переговоров о возвращении в наши дома и о размораживании нашего имущества независимо от того, кто политически управляет Палестиной. Мы выражаем нашу волю сесть и говорить с представителями Государства Израиль о прекращении нашего изгнания. Мы выбираем делегацию, которая представит нас в Международной арбитражной комиссии в Цюрихе позже этим летом. Делегация будет состоять из хаджи Ибрагима аль-Сукори аль-Ваххаби, г-на Чарльза Маана и шейха Ахмеда Таджи».

Голосование прошло как спад напряжения. Главное, руководители сумели удержать съезд, говорили грубые слова, раскрыли умы и приняли благоприятную резолюцию — все за один день. Делегаты шествовали к столу на сцене и брали баллотировочные шары: белые — за, черные — против. Предсъездные надежды сбывались.

Голосуя, делегаты делали взносы в большую коробку для затрат на встречу и отправку делегации в Цюрих. Я ждал в кинопроекционной, пока сосчитают деньги, а делегаты выходили из зала. Мне послышалось разочарование. Деньги не соответствовали затратам, и намного меньше денег было на поездку.

— Кто-нибудь знает, сколько это будет стоить? — услышал я через все еще не выключенный микрофон.

— Все зависит от того, сколько будет продолжаться встреча в Цюрихе. Во всяком случае, много тысяч долларов, — сказал отец.

— За мой авиабилет заплатит одно католическое благотворительное учреждение, оно же и приютит меня в Цюрихе, — сказал Чарльз Маан. — Но я не могу отправиться один.

— Нас погубили, — вздохнул шейх Таджи. — Мы по горло в долгах.

— Как-нибудь Аллах позаботится, — сказал отец.

— Думаю, может быть Аллах нас не слышит, — ответил Таджи.

— Может быть, я смогу помочь Аллаху, чтобы он нам помог, — сказал отец. — Я знаю некоторые тайные средства, так что не отчаивайтесь.

Я уже собрался уходить из кинопроекционной, когда воздух внезапно наполнился свистками, криками военных команд и топотом башмаков, быстро перебегавших мощенную камнем площадь. Я подбежал к окну! Солдаты Арабского легиона выскакивали отовсюду, хватая, колотя дубинками, оттаскивая Мстителей-леопардов и другие шайки, легко узнаваемые по головным повязкам. Я увидел, как моего брата Джамиля утащили четыре иорданских солдата и швырнули в один из десятка армейских грузовиков, стоявших перед церковью Рождества. Отец, шейх Таджи и Чарльз Маан выскочили из театра. Полдюжины солдат Легиона направили на них оружие и увели их.

Глава одиннадцатая

Операция прошла гладко. Облавой на Ясельной площади полковник Фарид Зияд заполучил пятьдесят два так называемых Мстителя-леопарда и их сообщников из десяти лагерей беженцев. Между беженцами и их планами учинить неприятности в Цюрихе был ловко вбит клин. В кабинет вошел солдат и объявил, что хаджи Ибрагим прибыл в полицейский форт.

Фарид Зияд застегнул мундир, полный ленточек и украшений настоящего полковника Легиона. Он осмотрел себя в зеркало, увлажняя свои белые зубы щеточкой своего языка, и уселся за стол.

— Пришлите его.

Когда хаджи Ибрагим вошел, полковник Зияд совершил необычное для него привставающее движение, предлагая противнику стул, и приказал принести кофе. Ибрагим тотчас же понял, что возникает ситуация кнута и пряника.

— Где находятся шейх Таджи и Чарльз Маан? — спросил Ибрагим.

— Их с извинениями освободили.

— А мой сын Джамиль?

— Он сейчас вне опасности, вместе с другими парнями. — Фарид Зияд взглянул на лежащую на столе бумагу. — Их пятьдесят два.

— Это преднамеренная провокация. Разве вам нужны волнения в лагерях беженцев?

— Сомневаюсь, что они произойдут, если только вы не станете подстрекать, и сомневаюсь, что вы станете, пока эти ребята в заключении.

— Для безопасности?

— Для безопасности.

— Вы понимаете, что в связи с этим инцидентом зарубежная пресса может оказаться не слишком любезной к его величеству.

— Пока я аплодирую умному способу, каким вы трое манипулировали собранием и прессой, двое могут играть в эту игру. Мы дали сообщение, объясняющее ситуацию. — Он протянул Ибрагиму лист бумаги.

— Я не читаю по-английски.

— Тогда я вам прочту.

«Сегодняшняя облава — кульминация нескольких месяцев расследования ситуации, беспокоившей короля Абдаллу и иорданские власти. Шайки молодежи, поощряемые разбойными элементами старшего возраста, перешли к буйству террора в лагерях беженцев. Среди преступлений этих шаек — махинации на черном рынке, крупные хищения, шантаж, вымогательство и т. д., и т. д., и т. д.»

— Известно ли зарубежной прессе, что любое из этих обвинений может быть предъявлено почти каждому иорданскому чиновнику на Западном Береге и что ваш великолепный Арабский легион участвовал в этой деятельности и поощрял ее?

Зияд вернулся к столу и поднял руку.

— Об этом я и хотел поговорить с вами, хаджи Ибрагим. Вспоминаю нашу первую встречу в доме покойного Кловиса Бакшира, да примет к себе Аллах его благородную душу. Я увидел, что вы очень умный человек. Сейчас вы трижды ущипнули меня за нос, но я не в обиде. Вы, однако, сделали свою позицию в высшей степени ясной. Больше ее терпеть невозможно.

— Значит, ребят держат в заложниках, чтобы укоротить наши языки и приглушить наши стремления.

— Это крайний выбор слов. Да, они останутся в заключении. Мы будем продолжать допрашивать их об их деятельности. В случае правильного поведения может быть суд, а может не быть суда, — сказал Зияд, пожав плечами с выражением невинности.

— В зависимости от результатов в Цюрихе, — сказал Ибрагим.

— Такова жизнь. Даже сейчас, спустя несколько часов, некоторые из них добровольно дают показания… на разумной основе, что они расскажут о других, если мы снимем обвинения с них самих.

Маневр Зияда был ясен. Что делать? Мычать и реветь? Пояснить, что могут начаться массовые волнения? Или успокоиться и послушать? Зияду что-то нужно. Это надо выяснить.

— Я весь внимание, — сказал Ибрагим.

— Хорошо, — ответил Зияд со слабым проблеском улыбки.

Он надорвал пачку сигарет, предложил Ибрагиму и зажег себе и ему.

— Помните наш разговор в Наблусе, хаджи?

— В точности.

— В таком случае вы помните, что я тогда убеждал вас, что его величество Абдалла — не типичный исламский фанатик в отношении евреев. Он вступил в войну против собственной воли, главным образом чтобы поддержать арабское единство. Все его последние выступления против евреев большей частью рассчитаны на публику, чтобы показать миру, что у арабских лидеров единый фронт. Вы можете согласиться со мной по этому пункту?

— Скажем так: в данный момент я принимаю ваше заявление.

— Отлично. Значит, мы сможем понять друг друга. Нам не доставляет большого удовольствия держать вас в лагерях. Мы сделали больше, чем любая арабская страна. Мы предложили немедленное гражданство, работу, правительственные кабинеты.

— И любое подавление, — сказал Ибрагим.

— Да, конечно, и подавление, — согласился Зияд. — Мы не можем поддерживать анархию среди более чем полумиллиона людей, слоняющихся без дела, как необузданный поток.

— У нас есть права, — сказал Ибрагим.

— Конечно. Все, какие вам дает король.

— Вы недовольны, что мы не падаем на колени и не глядим на Абдаллу как на нашего спасителя, — отпарировал Ибрагим.

— Честно говоря, нас это не заботит. Не заботят нас и ваши права. Мы получили от палестинцев то, что хотели. Остальные со всем согласятся, когда столкнутся с действительностью. Позвольте мне говорить с вами с той откровенностью, которой вы так известны. Вас и ваших братьев удивительно легко контролировать, и вы никогда не были бойцами. Мы не думаем, что вы собираетесь изменить более тринадцати столетий истории.

Ибрагим сдержался.

— Нас никогда так не запирали, как теперь. То, что случилось с этими ребятами, Леопардами и Акулами, — это лишь предупреждение, что следующее поколение палестинцев будет иного рода. В конце концов, полковник Зияд, все мы когда-то считали, что евреи пассивны, что их легко топтать. Но поколения меняются. Думаю, это урок, который вам следует учесть.

— Мы не собираемся давать этим ребятам расти недорослями. Мы дадим им красивую форму, направим их энергию на ненависть к евреям и превратим ее в дисциплинированные партизанские акции против евреев. Это даст нашим арабским братьям дальнейшие доказательства, что мы вместе с ними в борьбе, не так ли? Что касается огромного большинства палестинцев, то я думаю, что они настроены навсегда оставаться в этих лагерях и гнить там. У них нет духа, нет достоинства. Это плакальщики и попрошайки.

Ибрагим поднялся со своего места и наклонился к столу Зияда, изогнувшись для ответа, но слова не приходили. Он закрыл глаза и медленно опустился на стул. Ужасно было услышать такие слова. Это потому, что их никогда еще не произносили.

— Хорошо, — сказал Зияд. — Мы признаем, что состояние хроническое.

— Я слышу ваши слова, — проскрипел Ибрагим.

— Зачем нам продолжать быть врагами? Если прояснить наши цели, то вы увидите, что есть способы разрешить расхождения. Нет, я не собираюсь пытаться вас подкупить. В Наблусе я узнал, что это не сработает. Вы человек принципов. Такая редкость. У меня разумное предложение.

— У меня разумные уши, — сказал Ибрагим.

— Отлично, да благословит Аллах эту встречу. — Зияд открыл нижний ящик, достал бутылку вездесущего шотландского виски и предложил Ибрагиму выпить.

— Нет, спасибо, виски выжигает меня изнутри, — автоматически произнес он отказ, но передумал. — Может быть, совсем немножко, чуть-чуть.

— Все дело в том, что ничто не остановит короля Абдаллу в его движении к Великой Сирии, ничто. Ни резкие слова арабских лидеров, ни беженцы, ни евреи. Это предназначение, божественное предназначение. Вопрос в том, что мы оба видим толк от евреев, так давайте пользоваться ими.

— Если королю предстоит выполнить свое предназначение, — сказал Ибрагим, стара-ясь скрыть насмешку, — то полагает ли он сокрушить еврейское государство?

— Он его включит.

— Включит?

— Да, как провинцию Великой Сирии.

— А евреи об этом знают?

— Узнают в свое время. Дайте им десять лет изоляции и осознание того, что их собственное будущее как верной Абдалле провинции надежно.

— Во имя пророка, они никогда на это не согласятся. Евреи и арабы как союзники?

— Не как союзники, а как подданные. А что в этом противоестественного? В древние времена мы в Иордании были гибеонитами, а Гибеон был областью Израиля. У двора самого царя Давида были моабиты, хиттиты и дворцовая гвардия из филистимлян. У Соломона были кельты и рейнцы!

Внезапно Фарид Зияд повысил голос до пронзительности, а глаза его дико округлились. Хаджи Ибрагим глядел на него, не веря своим глазам. Затем все стало ужасно ясно. Он, полковник Фарид Зияд, при британцах бывший бедуином, теперь видел себя генералом, командующим еврейской провинцией! В тот момент Ибрагим осознал все безумие арабской политики, произносимой языком одного человека.

— Я должен считать, — продолжал Зияд, — что поскольку вы оставили свою пещеру, вы установили контакт с Гидеоном Ашем. Прежде чем вы станете это отрицать, позвольте заметить, что вы не стали бы говорить так, как говорили сегодня в Вифлееме, не имея чего-то у себя в кармане, своего рода понимания.

— Я не подтверждаю и не отрицаю.

— Достаточно ясно.

— Продолжайте, пожалуйста, я очарован, — сказал Ибрагим.

— Чего вы, беженцы, хотите? Вернуться в свои дома? Так договоритесь в Цюрихе с евреями. Заберите с собой обратно тысячу, пятьдесят тысяч, двести тысяч. Мы не хотим бремени этих лагерей. Евреи разместят вас, будут кормить и обучать. В этом их слабость. А когда созреет время для Великой Сирии, у нас будет много тысяч наших братьев на местах, чтобы осуществить мирное овладение Израилем. Однако, какую бы сделку вы ни совершили, вы должны сделать это тихо. Мир не должен знать. Уничтожайте ваши лагеря помедленнее и тихо исчезайте из них… Иордании приходится продолжать все это осуждать на публику, — продолжал Зияд. — Мы будем осуждать вашу делегацию в Цюрихе, ведь надо же поддерживать видимость единства арабов.

— Чего вы хотите взамен? — спросил Ибрагим.

— Прекратите вашу деятельность против короля Абдаллы, не позволяйте Чарльзу Маану блеять в зарубежной прессе, а самое главное, ваша сделка с евреями должна оставаться в тайне. Ну, разве это не разумно?

— Мне надо об этом подумать. Я должен поговорить об этом со своими друзьями. Что с ребятами, которых вы держите под арестом?

— А мы все еще одурманены ароматом откровенности? — спросил Зияд.

— Говорите открыто.

— Если вы наделаете шума в Цюрихе, кое-кто из этих ребят долго не протянет, не успеет отрастить усы.

— Я хочу видеть моего сына, — прошептал Ибрагим.

— Конечно, и воспользуйтесь, пожалуйста, этим кабинетом. Его приведут к вам.

Выходя, Фарид Зияд сделал вывод: хаджи Ибрагим скорее всего примирится с утратой мальчишки Джамиля. А вот чтобы спасти другого сына, маленького Ишмаеля, он сдвинет горы. Как только хаджи Ибрагим уедет в Цюрих, Ишмаеля надо будет взять за решетку, также и… для страховки.

Джамиль, кажется, видел нечто вроде доблести в том, что арестован и как вожака его отделили от других.

— Я вскоре поеду в Цюрих, Джамиль, — сказал ему отец. — Иорданцы будут продолжать держать тебя как заложника. Имей в виду, что у них нет британских законов, как у нас в Палестине. Закон — это то, что захочет король, и они могут обвинить тебя в чем им будет угодно. Шансов в иорданском военном суде у тебя нет. Призываю тебя успокоить твоих ребят. Ты понял?

Взгляд Джамиля казался потусторонним.

— Не беспокойся обо мне, отец. Занимайся в Цюрихе тем, что тебе надо, независимо от того, что станет со мной.

— Мне кажется, тебе нравится вся эта возня, — сказал Ибрагим.

— Нравится? Не знаю. Думаю, какая разница, жив я или умер.

— Ну, ну, умирать никто не хочет.

— Я и все мои друзья должны рано или поздно умереть в борьбе, которую вы нам навязали. Что еще нам остается, кроме как умереть? Мы никуда не можем пойти; ничего не можем делать; нам велено ни о чем не думать, кроме мести и возвращения.

— Я стараюсь сделать жизнь для вас лучше.

Джамиль разразился сумасшедшим смехом, вскинул голову и плюнул.

— Тебе, отец, безразлично, умру я или нет. Тебе даже лучше, если я стану мучеником.

— Заткнись!

— Ну, избей меня снова.

— Джамиль, ты мой сын. Я стараюсь вызволить тебя отсюда.

— Зачем? Не хлопочи. Я тебе не сын. У тебя только один сын. Ишмаель. Разве не так, отец?

Ибрагим ударил его по лицу. Джамиль вскочил на ноги.

— Однажды я ударил тебя, отец, и я все еще чувствую восторг от этого. Тюремщик! Тюремщик! Верни меня в мою камеру!

Через несколько дней после того, как отец вернулся в Акбат-Джабар, он взял меня в Иерихон, в офис профессора доктора Нури Мудгиля.

— За ваши сокровища я получил восемь тысяч долларов, — сказал археолог. — Вот авиабилеты для вас и шейха Таджи. Мы подумали, что вам лучше бы не ехать снова в Амман, так что вы полетите маленьким самолетом из Восточного Иерусалима на Кипр, а потом в Цюрих. Мне часто приходилось отправлять древности по воздуху, и я хорошо знаю людей в аэропорту. Билеты на самолет и особое внимание к некоторым чиновникам сожрали больше двух тысяч восьмисот долларов. Вот ваши путевые документы. Визы при них.

— Но это же не паспорта, — сказал отец.

Мудгиль покачал головой.

— Нет такой страны — Палестина. Есть только Иордания, а Иордания не даст вам паспортов. Придется ехать по этим бумагам.

Отец просмотрел один из документов и передал его мне.

— Что здесь написано?

— Здесь написано, что ты лицо без гражданства, а это виза в Швейцарию и обратно, действительная на тридцать дней, — сказал я.

— К сожалению, мне пришлось на каждый из этих документов издержать по тысяче долларов, — сказал Нури Мудгиль, загибая пальцы. — Бакшиш, стандартная взятка. Мы могли бы без всякой платы дать вам израильские паспорта, но тогда вы не смогли бы получить в Цюрихе делегатские мандаты. Арабы заблокировали бы признание.

— Сколько остается? — спросил меня отец.

— Три тысячи двести долларов, — сказал я.

— Снимите еще пятьсот. Провозить наличные запрещено. Мне пришлось провести ваши деньги через церковные благотворительные организации. Нужно было уплатить пятьсот долларов одному из монахов в канцелярии архиепископа. Итак, считая новую одежду для вас и шейха Таджи, у вас остается около тысячи долларов на каждого на еду и жилье.

— Но это вынуждает меня оставить семью без копейки, только с заработком Сабри. Если они будут зависеть от пайков Красного Полумесяца, им придется голодать. А если я в Швейцарии истрачу деньги?

Нури Мудгиль открыл ящик стола и достал конверт с иорданскими деньгами.

— Я вам даю личную ссуду на расходы вашей семьи. Вам не надо беспокоиться о том, чтобы ее вернуть. Что касается вас в Цюрихе, то Гидеон Аш будет держать вас на плаву, если вы останетесь без средств.

— Нищие мы, нищие, — промолвил отец, беря деньги, билеты и наличные.

— Мне очень жаль, хаджи. Это все, что я смог сделать.

— Нет, нет, друг мой. Вы и так уже сделали слишком много. — Отец повернулся ко мне со странным выражением лица. — Ишмаель, подожди-ка в рабочей комнате доктора Мудгиля. Мне надо сказать ему пару слов с глазу на глаз.

Некоторое время они говорили между собой. Не знаю, сколько, потому что меня всегда поднимало к небесам, когда случалось проходить мимо кабинета доктора Нури Мудгиля с его чудесами. Возле его скамейки был сложный рисунок открытой им византийской мозаики — пол в одной церкви. Наконец, дверь открылась, меня позвали и велели сесть.

— Ты поедешь с доктором Мудгилем, — коротко сказал отец. — Прямо сейчас.

— Я не понимаю.

— Пока меня нет, лучше, чтобы тебя не было в Акбат-Джабаре.

— Но почему, отец?

— Потому что твоя жизнь в опасности! — рявкнул он.

— Что же, мне трусливо сбежать?

— Не трусливо, а разумно.

— Кто же защитит женщин?

— Там есть Сабри, есть Омар, есть Камаль. Женщины будут в безопасности.

— Сабри работает, а Камаль ничего не стоит. Омар один не справится.

— Ему придется, — сказал отец.

— А куда я отправлюсь?

— Ты перейдешь реку Иордан, — сказал Нури Мудгиль. — Потом углубишься в пустыню к иракской границе, где побудешь среди моих очень хороших друзей, бедуинов аль-Сирхан. А с собой можешь взять побольше моих книг.

Я заплакал, а потом почувствовал очень странную, чудесную вещь. Отец стоял надо мной и с большой любовью положил руки мне на плечи.

— Как Джамиль? — спросил я, рыдая.

— Меня не запугают эти собаки из Аммана. Судьба Джамиля в руках Аллаха. Аллах велел мне принять страшное решение — кто из моих сыновей должен выжить. — Я взглянул на него. — Я принял это решение, Ишмаель.

Глава двенадцатая

Фавзи Кабир-эфенди откинулся на высокой кушетке в романском стиле в перестроенном эллинге в Цолликоне, роскошном предместье Цюриха. Четыре ступеньки вели от этого «императорского трона» вниз к циновкам в круглой комнате, обставленной вокруг зеркалами и освещенной для попойки.

Пальцы императора лежали на кнопках пультов управления. Он мог включить различную музыку, от атональностей Хиндемита и Бартока, пронзительного Стравинского, возвышенного Бетховена, приглушенного Моцарта, ударов «Болеро», Вагнеровских крыльев Валгаллы, горячего или холодного джаза и сентиментальных французских любовных песенок до знакомых восхитительных завываний Востока.

Рядом большой пульт приводил в действие безграничный набор световых эффектов, от почти двух сотен комбинаций маленьких мелькающих кружащихся пятнышек до внезапных вспышек молнии.

Еще один набор кнопок позволял спустить на пирующих обилие специальных эффектов: тропические туманы с одуряющими ароматами, масло для скользкости, дым, живых змей, лепестки роз, голубей, а когда все это действовало, он мог спустить с потолка еще трапеции или канаты, по которым соскальзывали вниз карлики.

Наконец, последний пульт поворачивал кушетку императора так, чтобы он мог видеть любую часть комнаты внизу, поднимать и опускать кушетку почти так же, как поднимают автомобиль при ремонте.

Были и другие комнаты: щедро обставленные бар и буфет; теплый бассейн с водопадом; гардеробная комната, наполненная костюмами от греческой тоги до краг, шкур животных, со всеми видами игрушек и полным ассортиментом кнутов, цепей, масок, имитаций половых членов, устройств для пыток. Полным был и набор наркотиков: первосортный ливанский гашиш, героин, чистый кокаин, расслабляющие вещества, взбадривающие таблетки.

Помещение оборудовала бригада лучших на континенте киносъемочных техников и декораторов, и обошлось это в чуть больше двух миллионов долларов.

Сам Фавзи Кабир редко спускался на циновки, а когда его посещали на тронном уровне, его соучастие было абстрактным, ибо он раздувался от обжорства, напичкивался наркотиками и становился недееспособен. Тем не менее его бездонное извращенное воображение требовало бесконечных игр и представлений. Его страсть причинять боль и унижение приносила ему дикие оргазмы восторга.

Проститутки Цюриха были ласковы, как сама страна, и в ограниченном числе. Эфенди предпочитал немцев и немок. Когда доходило до оргии, они были бесподобны. Урсула специально ездила в хорошо знакомые ей злачные места Мюнхена и добывала там актеров.

Около дюжины парочек заполняли матрацы, а их отражения в зеркалах невозможно было сосчитать. Время от времени играл струнный квартет, и чтец читал стихи. Мускулистые мужчины, натертые маслом какао, и знойные девицы с осанкой пантеры исполняли поодиночке и вместе нечто удивительное. Темы менялись соответственно воображению Урсулы, нередко продолжаясь до сотни часов подряд, обычно заканчиваясь конкурсом на супермужчину или суперженщину. И победитель! О, победитель! Его ждал алмазный браслет, золотые часы, автомобиль.

Мюнхенских шлюх тянуло к арабам как магнитом. Не только высокие и могущественные властелины ислама требовали обслуживания, ведь арабы обычно путешествовали с огромными свитами, так что нужно было дойти и до самых нижних слуг. Деньги вперед, не торгуясь. Шлюхи и сводники заслуживали своих денег, ведь нередко обращались с ними грубо, с налетом жестокости.

Урсула убедила Кабира, что если уж ему так надо отведать подобных зрелищ, то ему не удастся беречь свой бумажник. Парочки, еда, перевозки, жилье, питье, костюмы, наркотики, ремонт комнаты, сольные исполнители, подарки, — все это может вогнать вечеринку в сотню тысяч долларов.

Этой ночью актеры собирались встречать уже третью зарю, а эфенди достиг полного изнеможения. Прежде чем свернуться в тяжело дышащий комок, он был на пьянке, среди качающихся лиц и тел, гроздьев сочного пурпурного винограда, мочился со своего трона, опрокидывал галлоновые жестянки с краской для тел, пока не свалился, перепиливаемый бушующей в его теле борьбой между снотворными таблетками и кокаином.

Урсула взобралась к его кушетке, на которой он сейчас лежал, издавая бессвязные стоны, и вскрыла ампулу под его носом. Он дернулся и что-то пробормотал, показывая признаки сознания, поднялся на четвереньки, его брюхо едва не касалось пола… и его вырвало.

— Проснись, Фавзи! — воскликнула она, перекрывая грохот музыки и сумасшедшие вспышки света.

Он пробормотал неразборчивую жалобу, и его снова вырвало. Урсула сунула ему под нос еще одну ампулу с аммиаком и плеснула на него ледяной водой.

Он взглянул на нее снизу вверх, исходя каплями пота, глаза его катались, как подшипниковые шарики на полированном полу, и упал лицом вниз. Она крепко шлепнула его по заднице.

— Проснись!

Несколько пирующих в карнавальных масках, столпившиеся у ступенек, завыли от восторга.

— Мерзкая шлюха, оставь меня в покое!

Кабир ощупью добрался до императорской кушетки, но поскользнулся на масле и сырости под собой, его занесло вниз на циновки, и там он лежал на спине, блея, чтобы его оставили в покое. Пирующие швыряли в него виноград, спелые сливы, вишню, пока Урсула не отогнала их.

Он дышал короткими тяжелыми вдохами.

— Принц Али Рахман звонил, — сказала она. — Я ему сказала, что через полчаса.

— Принц! О Боже! — простонал Кабир. Он попытался встать на ноги, но снова свалился. — Не могу… не могу… о Боже… который… который час?

— Четыре утра.

— О Боже! Принц. Нет! Больше не нюхать. У меня голова раскалывается.

— Вырви еще раз, — скомандовала Урсула, приказав знаком паре слуг принести холодной воды и губки, чтобы его умыть.

Пока им занимались, Урсула уменьшила звук и перевела освещение в приятные пастельные тона. Участники вечеринки уже в изнеможении спали, сплетясь по двое, по трое или по четыре, либо выползали, чтобы привести себя в порядок.

Его поставили прямо, но он снова опрокинулся и лежал тихо. Урсула перешагнула через его выпяченную спину.

— Хорошая была вечеринка, — сказал он.

— Да, Фавзи, вечеринка чудесная. — Она погладила его кончиками своих тщательно заостренных и крашенных коготков. — Чудесная вечеринка.

— Позови врача. Я болен. Мне нужен укол.

— Он уже на пути из главного здания.

х х х

За час эфенди достаточно протрезвел, чтобы позвонить принцу Али Рахману. Голос на другом конце телефонной линии разразился длинной цепью саудовских ругательств, обычных для разгневанного Али Рахмана и занявших значительное время. Кабир терпеливо пережидал монарший гнев, успокоительно повторяя «Да, мой принц» и «Нет, мой принц».

— Ты видел утренние газеты? — спросил Рахман.

— Нет, мой принц. Обычно я не вылезаю из постели читать газеты в пять утра.

Принц проорал ему рассказ с первой страницы о делегации из трех человек, беженцев Западного Берега, прибывших в Цюрих и потребовавших мандаты арбитражной конференции. На пресс-конференции они заявили, что король Абдалла удерживает в тюрьме в Аммане в качестве заложников пятьдесят двух ребят из числа беженцев.

— Кто эти самозванцы, ваша светлость? Как их зовут?

— Это бедуин, некий шейх Ахмед Таджи. Чарльз Маан, неверный, о котором мы уже слышали, и хаджи Ибрагим аль-Сукори аль-Ваххаби.

— Я их знаю, — ответил Кабир.

— Я желаю, чтобы их убили! — заорал принц.

— Нет, в Швейцарии нам от этого не будет ничего хорошего. Послушайте, дайте мне часок, и я буду у вас на вилле.

Принц Али Рахман был в утреннем шелковом халате. Его длинное худое лицо носило несмываемую печать — клюв семьи Сауди, как у пустынного ястреба, каковым он и был. Находясь на дальнем конце очереди престолонаследия, принц Рахман все же оказался в верхнем круге власти, в королевском дворе, где были сотни князей и князьков.

Али Рахман был старой благородной породы. Он скакал рядом со своим дедом, великим Ибн Саудом, отправившимся на войну на рубеже столетий ради контроля над Аравийским полуостровом. Ибн Сауд избавил его от турок, пережил британский протекторат и изгнал из Хеджаза своих главных соперников — Хашимитов. Ибн Сауд объявил о создании государства, которое он без лишней скромности назвал по имени своей семьи. В начале 1930-х он затеял разведку на нефть американцами — шаг, который ныне стал приносить миллиарды долларов, хлынувших в пустую казну.

Али Рахману были поручены новые инвестиции. Не будучи искушен в международных финансах, он обладал врожденной практичностью.

Фавзи Кабир давно уже завел в Швейцарии операционную базу, а во время войны проявил большое искусство в тонком деле торговли оружием и отмывании и прятании денег. Когда один из царственных князей за игорным столом в Монте-Карло спустил за двадцать часов почти полмиллиона долларов в долговые расписки и не смог покрыть недостачу, он стал кандидатом на тюрьму. Фавзи Кабир поумному вытащил из беды проигравшегося принца — шаг, не оставшийся незамеченным Рахманом.

Кабир мог предложить целый набор финансовых услуг, интересных капиталовложений, выгоднейших займов, бесследно скрывающих миллионы. Он доставал огромные суммы для Саудов с огромными комиссионными для себя и переехал в Цюрих — коронованный город тайных банковских счетов. Эфенди оставалось только сидеть за столом в своем особняке в Цолликоне и оценивать бесконечных просителей из банков, торговцев оружием, контрабандистов наркотиков, барахтающихся маленьких стран с месторождениями полезных ископаемых.

Ныне королевская семья была занята пристраиванием своих молодых наследников в американские и английские университеты. На континенте их теперь было пятьдесят, каждый со своей свитой. Кабир ведал их средствами, покрытием карточных долгов, их гостиничными счетами по пятьдесят тысяч долларов, покупками ими драгоценностей и автомобилей, домогательствами европейских баб. Он изымал их нарушения из документов и спас королевскую семью от многих грозивших ей унижений.

Когда Объединенные Нации потребовали созыва арбитражной конференции для рассмотрения спорных послевоенных арабских претензий, Кабир подстроил так, чтобы она собралась в Цюрихе, а себя провозгласил главой одной из палестинских делегаций. Принц Рахман предоставил обширную виллу в лесистом районе Цюрихберг, и они сговорились вдвоем манипулировать конференцией. Открылась новая страница саудовского политического мышления: использование огромных нефтяных доходов наряду с шантажом и незаконным переманиванием сторонников. Принц понимал, что, управляя хитроумностью Фавзи Кабира, он смог бы управлять и арабским миром или по крайней мере манипулировать им по прихоти Саудов.

Первым шагом Кабира было получение от всех арабских стран и делегаций подписей под соглашением, что никто не может самостоятельно вести переговоры или заключать договоры с евреями. Сауды не сражались на войне, кроме символических подразделений, и не были связаны с беженцами. Их главные цели состояли в том, чтобы добиться реванша мусульманской и арабской чести за оскорбление, нанесенное их мужественности евреями, и заявить претензии на лидерство в арабском мире. Единый арабский фронт, который они помогали создать, теперь ломали трое подонков, представляющих беженцев Западного Берега.

— Почему мы не можем убить этих беженских собак? — спросил Али Рахман.

Фавзи Кабир, с пузом, покоящимся на коленях, сидя на краешке стула, вежливо отказался от вазы с фруктами, вид которых этим утром вызывал у него дискомфорт больше, чем обычно.

— Дело вот в чем. Мы у швейцарцев в гостях. Мы у них в шатре, говоря по-нашему. Они сделали себе карьеру на том, чтобы не втягиваться в войны других людей, а обслуживать деньги других людей. Они не позволят иностранцам стрелять друг в друга на своих улицах. В этом они непреклонны.

— Тогда мы заберем свои деньги и положим их еще куда-нибудь!

— Если бы было так просто, ваше высочество. Они создали себе громкую репутацию, что с большой нежностью заботятся о деньгах. Нигде больше в мире деньги не бывают в такой безопасности. Мы можем ночью спокойно спать. Это швейцарская культура, швейцарское новшество. Если мы начнем стрелять в Цюрихе, они не задумываясь вышвырнут нас вон. Они таки вышвырнут. Кроме того, мой принц, убийство беженцев создаст нам плохой имидж у прессы.

— Не понимаю, что это за идиотская пресса, если ею не может управлять королевская семья или правительство.

— Согласен, это ужасная система, но западная пресса очень сильна. Они могут сделать все что угодно из ничего, и нашему благородному делу это не сулит ничего хорошего.

— Королевская персона не имеет никаких прав, — проворчал Рахман.

— Да, западные люди ведут себя очень странно, — согласился Кабир.

— Ну ладно, если нельзя избавиться от этих собак веками испытанным способом, то давайте купим их лояльность. Они хотя бы не обойдутся нам так же дорого, как другие делегации.

— Опять, мой принц, дикая ситуация. Ни Чарльз Маан, ни хаджи Ибрагим не берут взяток.

— Что? Я не могу этому поверить!

— Знаю, но ведь они очень больные, предубежденные люди. Наверно, мы сможем дотянуться до шейха Таджи. Отличная мысль — отколоть его от остальных двоих. Это здорово ослабит их делегацию. Блестящая мысль, мой принц.

— Тогда займитесь им, Кабир.

— Сейчас же, ваше высочество. Однако Таджи может попросить, чтобы его взятка состояла в разрешении переселиться, может быть, даже в Саудовскую Аравию.

— Это меня сердит, и мой дед никогда этого не позволит. Наше золотое правило — переселения беженцев быть не должно.

— Да, мой принц, вот именно, никакого переселения. В таком случае у меня должна быть свобода сделать Таджи какое-нибудь красивое предложение. Скажем, давайте сделаем его специальным советником его величества Ибн Сауда по делам беженцев.

— Сколько надо?

— Насколько важно то, что мы их расколем?

— Сто тысяч? — Али Рахман рискнул начать снизу. — Долларов, — быстро добавил он.

— Сто тысяч… стерлингов, — ответил Кабир.

Принц спросил себя, сколько из этого Фавзи Кабир прикарманит. Но в конце концов это жалкие крохи, если уж делать инвестицию. Он кивнул Кабиру, чтобы тот продолжал.

— Теперь о тех двоих, — продолжал Кабир, — давайте дадим им мандаты.

— Вы с ума сошли!

— Пожалуйста, дайте мне закончить. Правила конференции таковы. Мелкие комитеты, созданные из всех делегаций, должны будут работать на те требования и ту повестку дня, которую мы представим Международной арбитражной комиссии. Чарльз Маан и хаджи Ибрагим утонут в этих комитетах. И пусть спорят хоть целую вечность о том, сколько волос на шее у верблюда.

— Это может оказаться опасным. Они могут сговориться друг с другом.

— Ваше высочество, вы внук великого Ибн Сауда, кто всегда в моих молитвах, да благословит Аллах его бессмертное имя. В чем наши принципы? Никакого мира с евреями. Никаких переговоров с евреями. Нет — возврату беженцев в сионистское существование. Нет — переселению беженцев в арабские страны. Все остальные делегаты согласны с этим. Мы едины. Этого не изменить этим маленьким самозванцам. И пусть занимаются мартышкиным трудом. Мы говорим, говорим. Неделю, месяц, шесть месяцев. Они скоро выдохнутся.

Али Рахман принял позу статуэтки, размышляя с княжеской значительностью. Кабир знает этот странный Запад, тот мир, в котором сам он пока еще чужой. Расчетливое создание хаоса в комитетах, разумеется, позволит сохранить пять принципов, а это то самое, что дед велел ему сделать любой ценой.

— Что будем распределять по другим делегациям?

— Несколько тысяч здесь, несколько тысяч там, — ответил Кабир. — Ключевым генералам и министрам — чуть побольше. Достаточно для того, чтобы наши пожелания были исполнены.

— А что насчет этого черномазого раба? — спросил Али Рахман.

Кабир прокашлялся.

— Пожалуйста, не употребляйте этого выражения на публике, мой принц. Доктор Ральф Банч — очень уважаемый человек, несмотря на несчастное происхождение.

— Можем мы добраться до него?

— Мы это тщательно исследовали. Он не берет подарков. Но в отношении наших методов он наивен. Мы его засосем в наше болото. — Кабир нервно облизнул губы и запустил пробный камень. — Наверно, ваш бессмертный дед, все хвалы ему, дал вам инструкции, которые я запрашивал…

— Относительно чего?

— О нашем дальнем плане запереться с Сирией и Египтом после конференции.

Али Рахман щелкнул своими длинными пальцами, погладил свою козлиную бородку и кивнул.

— Скажите египтянам и сирийцам, что они будут получать по миллиону долларов в день на оружие от Саудовской казны.

— Это именно то, что они хотят услышать, мой принц, — сказал Кабир, едва сдерживая возбуждение. — И еще одно дело…

— Что за дело?

— Как я вам говорил, пресса на Западе очень сильна. Запад покупает нашу нефть. Я имею в виду жест, оказывающий на них влияние, — пожертвование на помощь беженцам. Это будет ими очень хорошо принято.

— Нет! — прервал его Али Рахман. — Мы не станем вовлекаться в помощь. Беженцы сами создали себе это положение.

— Но ведь это Объединенные Нации создали сионистское чудовище, — настаивал Кабир.

— Вот именно! Значит, Объединенные Нации и отвечают за беженцев. Это дело всего мира, а не арабов. Суть в том, что если беженцам сделать жизнь слишком удобной, то они будут довольны тем, чтобы сидеть и гнить в лагерях. Их надо держать в жажде отмщения.

— Кажется, у меня есть одна идея, — сказал Кабир, притворяясь, что сделал открытие только что. — Не вскакивайте со своего места, мой принц, но предположим, что мы сообщим западной прессе, что есть планы переселить беженцев в арабские страны.

— Что!?

— Умоляю, дайте мне кончить. Не следует недооценивать важность завоевания симпатий Запада. Скажем, Египет объявляет о плане забрать беженцев в Полосу Газы и постепенно переселять их на Синай. Других возьмет Ливия. А теперь предположим, что Сирия объявляет о переселении беженцев из Сирии и Ливана в долину Евфрата.

— Ваш язык готовит себя к ампутации, Кабир!

— Нет, нет, нет, мой принц. Пожалуйста, выслушайте меня. После этих заявлений великий королевский дом Саудов объявляет, что будет жертвовать по миллиону долларов в день для переселенцев.

Рахман покраснел, но вместе с тем почуял ловкость мышления Кабира.

— Все эти заявления — лишь для Запада. Мы тем самым доказываем, что мы вовсе не непримиримы, доказываем, что мы гуманны. Проходит время. Конференция закончена. Проходит еще время. Планы переселения бледнеют на горизонте, как закат в пустыне. Миллион в день ни разу не истрачен, но теперь уже сдвинут в закупку оружия. Все это обеспечит нам большую пропагандистскую победу здесь, в Цюрихе.

Чувство ярости уменьшилось, и становилась видна шелковая прелесть замысла. Пустынная хитрость принца Али Рахмана начала выделять соки интриг.

— Я поговорю об этом с моим дедом и принцем короны. Как люди пустыни, они смогут увидеть достоинства замысла.

— А я тем временем буду держать под контролем все делегации, поверьте. И давайте втянем в дело ливанцев, — сказал Кабир.

— Зачем? Они не более чем страна дешевых торговцев, в которой полно неверных.

— Ах, но они уступают лишь великому дому Саудов, когда он приходит к прогрессивному мышлению. Даже теперь принцы Кувейта и Омана открывают… э-э… чудесные альтернативы Швейцарии. Бейрут становится Парижем, Меккой, все семь раев соединены в одном. И несмотря на присутствие большого числа христиан, это по-настоящему наши люди. Жест в сторону ливанцев.

— Делайте это аккуратно, Кабир.

— Сущие пустяки.

— Очень хорошо, но прежде чем я представлю это своему деду, мне надо собрать вместе здесь, в этой комнате, министров иностранных дел Египта, Сирии и… Ливана, чтобы убедиться в их полном понимании.

Фавзи Кабир испустил глубокий вздох, укусил губу и покачал головой.

— Вы хотите невозможного, мой принц.

— Мы платим по счетам! Они придут сюда!

— Я вас умоляю, ваше самое благородное высочество, позвольте мне переговорить с ними наедине.

— Почему мне нельзя говорить со всеми ними вместе?

— Разве я не был всегда честен с вами? — спросил Кабир.

— Я требую встречи с ними, в этот день, этот час, эту минуту!

Кабир чистосердечно вздохнул.

— Я прошу вас выслушать мои резоны. Ни одна делегация здесь не готова принять обязательство перед любой другой делегацией. Сирийцы не доверяют египтянам. Ливанцы верят только в деньги. Иорданцам не доверяет никто. Различные делегации палестинцев находятся под контролем своих стран-хозяев. Они яростно спорят в закрытых комитетах, этого мы и хотим. Однако когда они появляются на публике перед арбитражной комиссией, они закрывают рты, ибо каждый боится других. Каждый подозревает каждого, и даже теперь каждый совершает маневры по отношению к другим. Да поможет нам Аллах, но кое-кто из них даже пытается заключить побочные сделки с евреями. Доверьтесь мне. Вы понимаете, единственное настоящее единство, которое у нас есть, — это ненависть к евреям.

Странное дело, принц Али Рахман понимал повороты ума и рассуждений Кабира. До сих пор работа была отличная, тонкая. Конференция должна закончиться на ноте войны против евреев. И все же: он манипулирует Кабиром или Кабир манипулирует им? Если каждая арабская делегация ставит одну и ту же цель, то почему Сауды тратят миллионы на компенсационные выплаты? Ну, он-то знает ответ на это. Это потому, что у Саудов есть деньги, чтобы тратить. «Не бросай в машины верблюжий помет, — сказал себе Али Рахман. — Не делай промахов перед Ибн Саудом».

Принц подозрительно оглядел комнату, хотя она была пуста, и наклонился вперед в своем кресле.

— Что вы сделали в отношении убийства Абдаллы? — спросил он.

Фавзи Кабир отщипнул из вазы единственную виноградину.

— Очень мудрено. Три десятилетия Абдалла занят обеспечением собственного выживания. Его дворец обставлен внешней охраной из Арабского легиона. Чтобы гарантировать их верность, Абдалла раздает им английские фунты, как сладости. Дворец очень компактный. Внутри там личная гвардия из фанатичных черкесов.

— Даже и не мусульмане, — ядовито заметил Али Рахман. — Они русские.

Кабир сложил ладони как для умывания.

— Позвольте мне сказать, что у нас до сих пор нет человека, держащего руку на рукоятке своего кинжала. Однако у нас есть прогресс. Я установил контакт здесь, в Цюрихе, с ключевым иорданским министром, которому заранее известны передвижения короля. Он будет участвовать в игре. Он будет кое-чего стоить, но будет участвовать. По возвращении в Амман он сумеет доложить нам, когда и где Абдалла появится вне своего дворца. Мы будем начеку. Как только мы за неделю раньше узнаем, что Абдалла будет в Хевроне, Наблусе или Восточном Иерусалиме, мы сможем заслать кого-нибудь из членов Мусульманского братства из Египта или одного из головорезов муфтия. У нас есть список таких людей, и заполучить их можно по короткому вызову. Никто не может слишком приблизиться к Абдалле, так что этого нельзя сделать ножом. Даже снайпер, стреляя с расстояния, не может рассчитывать уйти живым. Поэтому, конечно, нам нужен фанатик, готовый сделать из себя мученика. Маленький автомат, из толпы, с небольшого расстояния. Но нужно набраться терпения, мой принц.

Они продолжали обычные финансовые обсуждения. Собственный любимый внук Али Рахмана за взятку поступил в Сорбонну и приобрел четырехкомнатную виллу в предместье Парижа. Али Рахман ругался и чертыхался, но согласился оплатить счет. Парень был неотъемлемой частью его собственных амбиций в королевском дворе, и в конце концов надо же ему получить образование. В таких делах Ибн Сауд был великодушен, но пятьдесят князьков на континенте съедали даже больше того миллиона долларов в день, что обещан египтянам и сирийцам.

Укол Фавзи Кабира уже переставал действовать, и голова покрывалась испариной. Он взмолился, чтобы его отпустили.

— Еще одно дело, Кабир.

— Да, мой принц.

— Что если этот Маан или хаджи Ибрагим решат сесть и самостоятельно говорить с евреями?

— Евреи делают арбитражной комиссии самые разные предложения. И поэтому мы, конечно, тоже должны казаться разумными. Однако Маан и хаджи Ибрагим не могут на законных основаниях заключить договор без одобрения его всеми арабскими делегациями. Мы начнем самую грандиозную кампанию, какая только возможна в арабской прессе и по арабскому радио. Мы этих двоих так живо изобразим изменниками, что они потонут в плевках своих собственных народов.

Глава тринадцатая

Ранняя осень 1950 года

Тик-так, тик-так, бум, бум, бум, бум, — повторяли огромные часы на соборе Богоматери.

Бум, бум, бум, бум, — вторил собор Святого Петра всего в квартале за ним.

Хаджи Ибрагим вышел из слабо освещенного Зала конгрессов на предзакатное солнце. Осень уже объявила о себе, и воздух становился прохладным. Чарльз Маан достал Ибрагиму подержанное пальто, сам он носил единственный подержанный костюм. Прохлада заставляла его еще сильнее почувствовать себя вдали от Палестины. К некоторым странностям Цюриха он уже начал привыкать. Он с нетерпение ждал вечернего ритуала — прогулки с конференции до своей комнаты в пансионе через реку возле университета.

— Вы полагаете, что уже скоро поедете домой? — тактично спрашивал хозяин.

Да, ведь в университете уже начались занятия и студентам нужно жилье. Если Ибрагим уедет в середине семестра, то им, может быть, до весны так и не удастся сдать его комнату.

Сначала были шоколадки на его подушке по вечерам, а фрау Мюллер нашла для него пару старых комнатных тапочек и использованный купальный халат. Каждый вечер она ставила тапочки в ногах у его постели на маленькое чистое белое полотенце. Теперь осенняя прохлада появилась и в хозяине, и в его жене, и их беспокойство отражалось растущей усталостью Ибрагима.

— Палестина — это арабская проблема, которую может решить только великая арабская нация. Мы даже не понимаем, зачем здесь эта так называемая делегация беженцев Западного Берега. Наши братья-беженцы более чем представлены законными арабскими властями, — говорил один министр за другим, преуменьшая роль хаджи.

Тик-так, тик-так, тик-так.

Ибрагим возненавидел нелепо высокие потолки и полированные стены помещений комитета. Сорок заседаний. Сорок потерянных дней. Слова вырывались над большим столом красного дерева со скоростью и силой летней молнии. И так же быстро рассеивался их смысл. Лозунги повторяли затасканную пропаганду с регулярностью швейцарских часов, издающих звон со своих швейцарских шпилей.

Бум. Египет требует для себя юг пустыни Негев по соображениям безопасности. Иордания возражает.

Бум, бум. Сирия требует западную Галилею как неотъемлемую часть своей оттоманской истории. Ливан возражает.

Бум, бум, бум. Иордания требует ратификации аннексии Западного Берега. Все возражают.

Бум, бум, бум, бум. Ливан требует аннексии восточной Галилеи. Сирия возражает.

Бум, бум, бум, бум, бум… демократический диалог… инструкции от моего правительства… братство… единство… протокол… жизненные обстоятельства… подкомитет подкомитета просит дополнительно изучить…

Слова свистели, как рапиры дуэлянтов, взвизгивали, лязгали. Ярость и презрение отражались от возвышенных потолков, утомляя и оскорбляя разум. Можно было сделать разумные выводы, но они тонули в эхе. Египтяне видят вещи по-своему. Те же самые слова сирийцы слышат по-другому. Иракцы не слышат вовсе.

«Нет, они не порочные лжецы, — думал Ибрагим, пока проходили часы. — Они естественные лжецы, честные лжецы. Мысли, возникающие из ливней слов, пусты, как пустыня без оазиса».

Теперь это изменилось, потому что мы вне комитета, стоим прямо перед Международной арбитражной комиссией, и все внезапно онемели.

— Ваш комитет пришел к какому-нибудь заключению о том, каковы должны быть границы Палестинского государства? — спросил доктор Банч.

— Нам еще осталось уладить некоторые разногласия.

— Я тысячу раз просил вас прийти в эту комиссию, по одному, и изложить ваши личные соображения.

— Но мы этого не можем сделать. Мы подписали договор о единстве.

— Ваш комитет достиг единой позиции о статусе Иерусалима?

— Мы работаем над этим.

— Доктор Банч, мы увязли в словесном болоте! — воскликнул Ибрагим с отвращением.

— Мы же не в джунглях, — ответил египетский делегат. — Мы должны следовать правилам спокойных обсуждений. Не вынуждайте нас пересмотреть ваш мандат, хаджи Ибрагим.

— Значит, у вас нет позиции в этих вопросах? — нажимал доктор Банч.

— Мы работаем над этим в комитете.

— Международная арбитражная комиссия призывается к порядку, — сказал доктор Банч. — Я просил вас прокомментировать различные предложения, внесенные Государством Израиль; а именно, оно выразило готовность вести переговоры о репатриации разлученных семей и согласилось для начала на численность в сто тысяч человек. Государство Израиль не возражает относительно выплаты компенсации за оставленные арабские земли, которые возделывались до начала войны, и согласилось освободить замороженные счета, а также гарантии собственности в драгоценностях, хранимых в израильских банках. Ну, так какой же позиции достиг ваш комитет по этим предложениям?

— Чтобы прояснить дело, доктор Банч: мы не признаем существования сионистского государства. Стало быть, мы не можем разговаривать с тем, существования кого мы не признаем.

«Да ведь они же разговаривают с евреями, по одному, в тайных местах по всему Цюриху!»

— Как можно решить вопросы без переговоров лицом к лицу?

— Мы не можем говорить с тем, у кого нет лица. Либо сионисты принимают наши требования, либо будет вечная война.

— Но в чем ваши требования?

Молчание.

Тик-так, тик-так, бум, бум, бум.

— Я хочу вести переговоры о возвращении! — ответил Ибрагим.

— Я считаю это шагом вперед, — ответил доктор Банч.

Все делегаты встали.

— Это оскорбление законных арабских правительств! Вы даете этим самозванцам незаслуженные права. Мы требуем, чтобы их полномочия были аннулированы.

— Да я и не подписывал ваш дерьмовый договор о единстве.

— В этом-то и дело! Вы незаконны!

— Мы здесь уже согласились о полномочиях каждой делегации, — сказал доктор Банч, — и никого не будем переголосовывать. Беженцы с Западного Берега имеют полное право быть на этой конференции.

— Вот видите! Он на стороне сионистов и предателей!

х х х

Хаджи Ибрагим сжал руки перед собой и зашагал к первому мосту, где река Лиммат величественно вытекала из напоминающего драгоценность Цюрихского озера. Некогда на этом месте стояла римская таможня. Когда-то этой же дорогой ходили Ленин и Эйнштейн, Юнг и Джеймс Джойс, Гёте и Рихард Вагнер.

Можно было бы подумать, что это город великих мыслителей и патриотов, но большей частью таким людям просто случалось проходить здесь от одного места до какого-нибудь другого. Это был не Париж, а всего лишь удобный кров для лишенцев, временное убежище разочарованных.

Громоздящиеся тарелки с едой сейчас же разогревали его голодный живот. Даже в студенческом пансионате были большие кучи картофеля и говядины. Ибрагим умолял Аллаха простить его, но не мог удержаться от толстых ломтей ветчины — профанации его религии. Блюда с клецками, струделем, котлетами, жареной колбасой, многослойные торты…

Вечерний концерт оркестра на набережной доносил звуки вальса Штрауса до пожилых пешеходов и слушателей, лица которых все как одно были словно зафиксированы в бетоне. Смеющиеся и влюбленные появлялись редко.

Двухвагонные трамваи двигались как по воздушной подушке, а люди передвигались рядом с транспортом с изысканной аккуратностью. Сигналов не было слышно, ибо все были терпеливы. Ни ароматов кардамона и специй, ни споров покупателей и продавцов. Цена — значит, цена. И все остальное тоже было в порядке. Герани в горшках, подстриженные деревья, слабо мерцающие скамейки, тенты возле кафе, урны, пятиэтажные дома с плоскими фасадами, красиво обрамляющие оба берега реки. Тихо скользили речные такси, не издавая иных звуков, кроме хлопанья швейцарского флага. Даже утки проплывали строем.

Здесь все было законченно. Ни трущоб, ни дворцов. Каждый травяной газон — в полном порядке. Страна построена, сделана и безукоризненно отделана.

Ибрагим добрался до Мюнстерского моста, второго в цепочке из пятнадцати мостов, сшивающих между собой берега реки. По обе стороны моста низкий горизонт протыкали шпили двух соборов. Собор Богоматери с огромными часами обрамлял древний, обнесенный стеной Старый город. Прямо через дорогу от Ибрагима стояли сдвоенные башни Гроссмюнстера. Соборы напоминали две враждующие крепости, готовые извергнуть на мост полки воинов с палицами, копьями и алебардами, чтобы завладеть им.

Ибрагим сел за знакомый столик в знакомом кафе и заказал свой ежедневный кофе симпатичному официанту, каждый день принимавшему его в этот час. Шейх Таджи, у которого сегодня не было заседания комитета, снова не пришел. Стало быть, уже третий день он не показывался в доме, где они жили. С самого начала появление Ахмеда Таджи в Цюрихе произвело некоторую сенсацию из-за его пустынной одежды и журчащих сентенций. Он нашел себе жилище в стороне от дома в Старом городе, в Нидердорфе, уютном райончике, налаженном для греховодства.

Там и нашел его Фавзи Кабир. Это было всего на расстоянии короткой поездки на роллс-ройсе от благонамеренной бедности меблированных комнат Универзитетштрассе до поместья в Цолликоне.

Этот сын пустыни, часто посвящавший свои сентенции терпению, собственное терпение утратил к концу пятнадцатого заседания своего комитета. И кто упрекнет его за это? Ибрагим заметил, что он начинает сдаваться, но не смог его остановить. Для Ибрагима Палестина была внезапным ударом, болью, голодом. Для шейха Таджи Палестина скрывалась за туманом и становилась все более неясной по мере того, как измышления нашептывались в уши, желавшие слушать.

Однажды Таджи похвалился новыми золотыми часами. Они с Ибрагимом стали спорить, выхватили кинжалы, плакали, проклинали, их чуть не выгнали. После этого в разговорах между ними появилась напряженность. Через неделю — сшитый на заказ костюм, а однажды вечером он истратил несколько сотен долларов.

Каждый вечер, когда они покидали Зал конгрессов, других делегатов ждали цепочки лимузинов. Как-то, охваченный подозрениями, Ибрагим последовал за шейхом, завернул за угол и пошел вверх по Бетховенштрассе к ждавшему роллс-ройсу. Раскол их хрупкой коалиции оставался лишь делом времени. Дезертирство Таджи стало бы жестоким ударом. Ибрагим молил Аллаха дать ему мудрость обратиться к тому серьезно, и время для этого близилось.

Хаджи печально оглядывался вокруг, пока официант, его новый друг Франц, выкладывал содержимое подноса. Франц выложил четыре разных ломтя роскошного торта; их Ибрагим не заказывал, но их всегда снимали со вчерашней выкладки. Ибрагим с благодарностью улыбнулся, и Франц робко заморгал глазами, — славный христианин, набожный человек с пережитками. Они заговорили на ломаном арабском и ломаном немецком.

Он подождал, откусил кусочек. Тик-так, тик-так, бум, бум, бум, бум, бум, бум. Шесть часов. Должен появиться Чарльз Маан.

Ибрагим смотрел на женщин вокруг, на шляпки, туго посаженные на их тугие прически. И на мужчин с их тугими воротничками и шляпами, всегда черными, и обычно с тросточками, с механическим ритмом постукивающими по улице.

Неужели можно быть настолько удовлетворенным, что манеры становятся безмятежными, без всякого гнева и протеста? Может быть, можно и ему остаться в таком месте навсегда? Что он умеет делать? Может быть, ему удалось бы раздобыть какую-нибудь одежду и стать разукрашенным швейцаром. Нет, даже это невозможно. Чтобы повыситься до швейцарского швейцара, надо всю жизнь работать, заводить неприятные знакомства. Даже и в этом случае арабская одежда была бы слишком кричащей. Почему никто никому никогда не кричит?

Сегодня бюджет нарушен, но он все же позволил себе роскошь еще одной чашки кофе. Швейцарский кофе хороший, даже чуточку страстный, но он, конечно, не вызывает тех чувств и ощущений, что арабский. Он опустошил тарелки. Чарльза Маана нет.

Чарльз был верным другом и союзником. С ним не надо было думать о хитростях и обманах, грязных делишках. Какую оценку они заслужили? Без них конференция была бы чистым фарсом. Они вынуждали главные арабские делегации к всякого рода уклончивым маневрам, публичным обещаниям, а иногда и к смущению. За это их невзлюбили.

По мере того, как тянулась конференция со всей ее тщетностью, Чарльз все больше склонялся к дискуссиям с христианскими учреждениями. Христиане были вне досягаемости арабов, и те не могли ни помешать, ни принудить, ни обойти. Точной переписи беженцев не было, но кто-то предположил, что христиане составляют около десяти процентов населения лагерей, и их можно спасти. С благословения Ибрагима Чарльз сделал выбор в пользу христианского варианта.

Наблюдатель из Ватикана монсиньор Гренелли со второй недели присутствовал в Цюрихе и доверительно сообщил Чарльзу, что послал своему начальству благоприятный доклад.

«Наблюдателю становится ясно, что все арабские делегации, за исключением таковой от беженцев с Западного Берега, приняли намеренный план держать беженцев взаперти в лагерях с целью привить им ненависть к евреям. Они игнорируют любые гуманные решения ради увековечения конфликта с Израилем…

С другой стороны, Израиль выказал искреннюю готовность обсудить все аспекты ситуации, но арабские страны отказываются встретиться непосредственно с евреями, хотя известно, что во многих случаях имеют место тайные встречи… Любой арабский лидер, проявивший готовность открыто иметь дело с израильскими официальными лицами, встречает выраженное противодействие.

…решительно необходимо, чтобы мы вмешались через различные организации по помощи и благотворительности, дабы вызволить наших христианских братьев и сестер из этих лагерей…»

Доклад уже месяц как был в Риме, когда монсиньор Гренелли внезапно был отозван для консультаций. Чарльз не знал, что именно обсуждается и когда монсиньор вернется. Случайная записка или послание из вторых рук указывали, что в Ватикане что-то затевается.

В половине седьмого Франц взглянул на Ибрагима и понимающе пожал плечами. Да, сегодня вечером без верного союзника. Становилось прохладно. Он вышел из кафе, запахнув пальто, прошел мимо Гроссмюнстера, поднялся по узенькой Кирхгассе и взобрался по ступенькам на крутой холм, откуда с университета открывался еще один потрясающий вид на столкнувшиеся горы, озеро и аккуратный городок под ними.

Ему не хотелось идти в меблированные комнаты. Он стал забавной причудой для студентов, большинство которых ему нравилось, но в этот вечер ему не хотелось нового повторения мяса с картошкой и бойкой болтовни на чужом языке, смысл которой он мог уловить лишь иногда. Не хотел он и проходить сквозь муки своего ломаного немецкого в гостиной с последующим одиночеством в своей комнате в мансарде.

Ему пришло в голову позвонить Эмме Дорфман. Эмма была пухленькая вдова, хозяйка маленького магазинчика, где продавались канцелярские и школьные принадлежности, журналы, табак. Она и ее покойный муж несколько лет жили в Каире, где он работал десятником в фирме по монтажу заводского оборудования. Ибрагима привлекли ее обрывки арабского языка, остальное произошло само собой. У нее была маленькая уютная квартирка над магазином, вся в безукоризненных салфетках и вышивках. Эмма была мало привлекательна для постоянных клиентов-мужчин. Она довольствовалась тем, что перебрасывалась несколькими шуточками со студентами, деятелями ее церковного прихода, вдовой-матерью и вдовой-сестрой. На Ибрагима она смотрела как на нежданный, сбитый ветром плод, случайно упавший как раз там, где и нужно.

Во время его посещений раз или два в неделю Эмма суетилась вокруг него, наполняла его вечно пустой желудок чуть менее ласково, чем кормили в меблированных комнатах, и оказалась теплой и приятной партнершей в постели. У нее были крупные аппетитные ягодицы, вызывавшие у Ибрагима приступы примитивной страсти, а ее большие груди были настоящей колыбелью. К тому же она вовсе не была толстой швейцарской куклой и удерживала его от проституток, на которых отнюдь не был рассчитан его бюджет.

Важнейшим элементом этой дружбы было то, что ей хотелось расположения Ибрагима много сильнее, чем ему — ее, так что у него оставался еще управляемый ресурс возможностей.

Ибрагим помешкал на углу Шмельцбергштрассе и Штернвартштрассе и спустился по переулку к спальням фрау Мюллер. Подчиняясь импульсу, он повернулся кругом и пошел обратно к необароккской, нео-псевдозамковой огромности здания университета, где возле входа стояли телефоны-автоматы.

— Алло, фрау Дорфман слушает.

— Эмма, это Ибрагим.

— О, рада тебя слышать. У тебя все в порядке?

Ибрагим издал самый длинный в жизни вздох.

— Я хотел бы зайти.

— Боже мой, Ибрагим, почему же ты не позвонил раньше? Раз ты был вчера вечером, я совсем не ждала, что ты так скоро зайдешь опять. Боюсь, мама с сестрой проделали уже весь путь от Зелленбюрена. Придешь завтра?

— Может быть.

— Ибрагим, у тебя все в порядке?

— Все отлично.

— Мне так жаль, Ибрагим.

Он закрыл глаза, стиснул зубы и едва не пустил слезу.

— Мне очень одиноко, — сказал он, не в силах сдержаться. — Ты мне нужна.

Она ни разу не слышала от него таких слов, потому что он никогда не говорил их ни ей, ни кому-нибудь еще.

— Ибрагим, дай мне часок, чтобы отослать их, а потом поспеши, пожалуйста.

— Спасибо, Эмма.

х х х

Ибрагим дал ей себя обнять и прижаться к нему, и Эмма была так счастлива. Он только сам прижался к ней, все время вздыхал, и она гладила его, ни о чем не спрашивая. Наконец он заснул глубоким сном с храпом, прерванным телефонным звонком.

— Это тебя, — сказала Эмма.

— Прости меня, что не встретился с тобой сегодня и что так поздно звоню. Ты видел вечерние газеты, слушал радио? — спросил Чарльз Маан.

— Нет.

— Таджи дезертировал.

Ибрагим отбросил одеяло и сел, мысли его путались.

— Где эта сволочь?

— Он уже вне страны. Он неожиданно объявился в аэропорту вместе с Фавзи Кабиром и принцем Рахманом. Он сообщил прессе, что принял назначение советником Саудовской королевской семьи по делам беженцев. Он уезжает вслед за своим племенем, семьей, всеми. Он упомянул нас с тобой как внесших на конференцию коррумпированное влияние, и так далее. Улетел на личном самолете Рахмана.

— Что это значит для нас, Чарльз?

— Это значит, что лучше тебе начать думать о себе.

— Я остаюсь, — крикнул Ибрагим. — Я останусь до тех пор, пока они не вышвырнут меня вон или убьют меня!

Глава четырнадцатая

Хаджи орал. Целый месяц после дезертирства Ахмеда Таджи он стучал кулаком по столам во всех комитетах. Он требовал ответа на мучившие его вопросы. Он обращался к сочувствующим репортерам и ставил под сомнение честность делегатов. Он прочел лекцию в университете в переполненной студентами и преподавателями аудитории, разоблачая намеренное торпедирование конференции арабскими делегациями, и произнес запретное слово «Израиль». Он в одиночку пошел в Международную арбитражную комиссию и потребовал позволить ему прямые переговоры о возвращении первых ста тысяч и размораживании их авуаров[22].

Пока Ибрагим предпринимал свой поход одного человека, арабские делегации объединились в яростной контратаке, ставя под сомнение не только его политику, но и личные качества. Не значится ли Ибрагим в сионистских платежных ведомостях? Не балует ли он себя ненормальными сексуальными удовольствиями? Здоров ли он умственно?

Цюрихская осень становилась все холоднее.

Дождь барабанил по косой крыше мансарды. Ибрагим поднялся с молитвенного коврика на полу, взглянул вниз на пустынную блестящую улицу, растянулся на спине на кровати и заворчал. Стук в дверь.

— Да, войдите.

Вошел Чарльз Маан; на маленький квадратный столик он выложил содержимое бумажного пакета. Появилась обычная провизия бедняка: салями, хлеб, сыр, несколько сладких кексов, немного дешевого вина.

— Гляди, два апельсина. Яффские апельсины, никак не меньше.

— Ну, мы богачи, — сказал Ибрагим, садясь.

Они очистили кожуру и поели. Ибрагим заметил, что Чарльз в мрачном настроении.

— Ну что, Чарльз?

— Неужели так заметно?

— Продавец верблюдов из тебя получился бы совсем неважный.

— Монсиньор Гренелли вчера вечером вернулся из Рима.

Ибрагим скрыл пронизавшую его волну страха. Он возился с пробкой винной бутылки, приказывая себе взять себя в руки.

— Он привез хорошие новости? — спросил Ибрагим.

Чарльз Маан кивнул.

— Меня просят приехать в Ватикан по приглашению папы.

— Папы. Фью! Это впечатляет. И ты знаешь, чего хочет папа?

— Да.

— Ну так расскажи, Чарльз.

— Мне предстоит разработать план удаления всех арабов-христиан из лагерей, их переезда и реабилитации.

— Но это же чудесно! — сказал Ибрагим, быстро занявшись извлечением пробки из бутылки с вином. Она хлопнула. Он разлил, и ему удалось скрыть дрожание рук. — Это и для меня будет хорошо. Я могу предъявить это Международной арбитражной комиссии и потребовать того же от Египта и Сирии. Понимаешь, все, что они сделали, это туманные обещания переместить наших людей. А это заставит их согласиться перед Международной арбитражной комиссией. Вроде договора.

— Ну, ну, Ибрагим, — возразил Чарльз. — Ты же знаешь, что любой договор будет соблюдаться до тех пор, пока он удобен. Ни одна арабская страна не считает себя по-настоящему связанной договорами.

— Но это же оружие. Это заставит их в первый раз быть откровенными, — ответил Ибрагим.

Чарльз взял Ибрагима за руку и опустил свой стакан.

— Папа поставил условие. Он не станет вмешиваться, если это будет означать открытую борьбу с арабским миром. Все должно делаться под столом.

— Твой проклятый Ватикан! Все в тайне!

Чарльз предложил ему сигарету, он отказался.

— Разве для вмешательства не достаточно, что они — гуманитарная организация? Ты же отлично знаешь, что никакой папа не может открыто бросить вызов исламу. Чего ты хочешь, хаджи, еще ста лет войны, как при крестоносцах?

— Нет, конечно. Все это вполне разумно, — сказал Ибрагим, успокаиваясь. — Евреи участвуют в этом деле?

— Они тихо согласились разморозить некоторые авуары.

— И они позволят кому-нибудь из христиан вернуться в Израиль?

— Не без признания и формального договора.

— Понимаю, — сказал Ибрагим. — А какие из арабских стран согласились принять христиан?

— Никакие, — ответил Чарльз Маан.

— Как же тогда все это получится?

— Поищем еще где-нибудь в мире. Это будет частью моей работы — найти для них новое место. Кое-кого примет Америка. Известно, что в Центральной Америке, в Гондурасе, требуются лавочники. Кто знает? Я не знаю. Тридцать, сорок тысяч… мы им найдем место.

— Ты начнешь свою работу, когда кончится конференция?

— Конференция кончилась, хаджи. По-настоящему, она и не начиналась. Это всегда было не более чем упражнение, игра.

— Когда ты уезжаешь, Чарльз?

— Когда ты дашь свое благословение.

— Так вот зачем ты сюда приезжал — вытянуть христиан! Так уезжай!

— Ибрагим, мне нужно твое благословение.

— Забери мое благословение и подавись им!

— Ибрагим, мне нужно твое благословение.

Хаджи тяжело опустился в маленькое скрипучее кресло и сжал руки, потом, дрожа, отхлебнул из стакана и попросил сигарету.

— Я в своей жизни похоронил двух сыновей и еще двух дочерей. Теперь Джамиль сидит в иорданской тюрьме, и есть вероятность, что он умрет за то, что сделал я. И я не плакал. Конечно, я рад за тебя, Чарльз.

— Ибрагим, я настоятельно предлагаю тебе настроиться на возвращение. Оставаться дальше в Цюрихе бессмысленно.

— Я останусь. Я не сдамся. Кто-нибудь когда-нибудь выслушает меня.

— Все кончено, возвращайся.

— Куда? В Акбат-Джабар?

— В Израиль, — сказал Чарльз Маан.

— Я думал об этом много ночей, Чарльз. Я молился дать мне силы сделать это. Но так или иначе это невозможно. Каждый день моей оставшейся жизни это будет меня тревожить. Хаджи Ибрагим — предатель.

— Предатель чего?

— Самого себя.

— Твои арабские братья на всю жизнь заключили тебя в тюрьму. Эти лагеря превратятся в сумасшедшие дома. Ибрагим, ты знаешь, и я знаю, что с евреями легче иметь дело и они куда честнее, но если ты ждешь, когда они исчезнут из региона из-за того, что мы их оскорбляем или пытаемся унизить, то ты ошибаешься. Деревья будут расти высокими в Израиле, но они никогда не будут расти в Акбат-Джабаре.

— Чарльз, ты просил моего благословения, — сказал Ибрагим нервно. — У тебя оно есть. Я честен с тобой. Я даю тебе позволение уехать. Ты мне был больше чем брат. А теперь уходи, пожалуйста. Не стой и не смотри, как я плачу.

— Ты отказался повидать Гидеона Аша, — настаивал Маан. — Прошу тебя подумать об этом. Вот имя владельца швейцарской фабрики. Это всего лишь двадцать минут поездом от Цюриха. Он еврей, но почтенный человек. Он устраивал большинство тайных встреч между Ашем и разными арабскими делегациями.

Чарльз нацарапал имя и номер телефона и аккуратно положил бумажку под бутылку с вином. Он похлопал Ибрагима по спине и вышел.

Хаджи закрыл лицо руками и заплакал.

Глава пятнадцатая

Гете обедал здесь в «Золотой голове». Это, можно сказать, было и началом, и концом истории Бюлаха. Самое страшное преступление последних месяцев, и преступника поймали с поличным: он бросил окурок на тротуар. У Бюлаха, при всей незначительности, с которой описывали его швейцарские путеводители, было одно отличие. Он находился между Цюрихом и аэропортом и служил ориентиром для прибывающих самолетов.

Через двадцать минут гонки по точнейшим швейцарским рельсам мимо аккуратной сельской местности Ибрагим прибыл на вокзал Бюлаха. Он сошел с поезда, огляделся, и его тут же узнали.

— Хаджи Ибрагим?

— Да.

— Герр Шлосберг, — сказал незнакомец, протягивая руку и препровождая Ибрагима в ожидавший неподалеку автомобиль.

Шлосберг, один из двух евреев Бюлаха, был владельцем маленькой, но изысканной фабрики по резке и шлифовке тех чудесных крошечных драгоценностей, что шли на изготовление швейцарских часов.

Он повел машину через безупречно сохранившийся Старый город, круглое образование шесть на шесть, некогда обнесенное стеной, предназначенной сохранить феодальный порядок, через столетия отточившийся в безупречное швейцарское чувство нейтралитета.

— Здесь обедал Гете, — сказал Шлосберг, когда они проезжали мимо отеля и ресторана «Золотая голова».

Ибрагим кивнул. Шлосберг остановился перед своим скромно богатым домом в лесистой местности, называемой «Братья Кнолль», повел Ибрагима в библиотеку и закрыл за ним дверь.

За письменным столом Шлосберга сидел Гидеон Аш.

— Проклятый сукин сын, — сказал он сердито. — Почему ты не связался со мной раньше?

Он вскочил со стула, повернулся спиной и стал глядеть на развертывающийся в окне вид.

Ибрагим подошел к нему сзади, и они стали глядеть вместе. В конце концов они повернулись друг к другу, крепко и без слов обнялись. На столе появилось виски.

— Только капельку, — предостерег Ибрагим.

— О чем ты, черт возьми, думаешь? — спросил Гидеон. — Три месяца назад я мог бы разработать что-то вроде сделки, что-нибудь такое. Так или иначе, теперь ты остался с носом.

— Таков Израиль, — отпарировал Ибрагим.

— Я бы предпочел быть в Тель-Авиве, чем в Акбат-Джабаре.

— Я бы тоже, будь я евреем.

Возраст Гидеона внезапно дал о себе знать, когда он опорожнил свой стакан и тут же налил из бутылки другой.

— Мы, конечно, дураки, — сказал Ибрагим, — но мы очень надеялись, когда приехали в Цюрих. В конце концов, мы же не в Аммане, а в настоящей западной стране, демократической. Когда здесь на нас смотрит весь мир, наши делегации, конечно, должны были действовать цивилизованным и разумным способом. Наверняка пресса выражала бы симпатию моему народу. Я был наивным дитятей. Кому все это нужно? Ну, может быть, евреям. Ты знаешь, как мы говорим. «Евреи добрые. Пользуйся этим».

— Они также считают, что могут унижать нас до уничтожения, — сказал Гидеон. — Этого не будет. Нас раньше унижали порочные общества.

Ибрагим на мгновение побледнел при этом замечании. Что толку биться с Гидеоном?

— Если бы я пришел к тебе с самого начала, результат был бы тем же, что и теперь. Гуманность — последнее, что приходит на ум египтянам и сирийцам. А увековечение ненависти — первое, и в этом они преуспели.

— Да, это так, — согласился Гидеон. — Эту шараду они будут продолжать, пока тысячу раз не исхлестают дохлую лошадь. А потом еще одна конференция, и еще, и еще. Потом война, еще одна. А ты, брат мой, так и будешь в Акбат-Джабаре.

— Что же нам делать, Гидеон?

— Восстать. Правда, никогда еще революции не происходили среди арабского народа, одни только заговоры, священные войны, убийства. О Боже, почему так получается, что вы живете под сапогом военных и фанатичного духовенства?

Ибрагим, не обращая внимания на гнев Гидеона, допил свое виски, покраснел, закашялся и попросил еще.

— Ты что-нибудь слышал о моем сыне Ишмаеле? — спросил он наконец.

— Нет. Для Нури Мудгиля почти невозможно связаться со мной в Швейцарии. Слишком много связных могут исказить послание и, кроме того, поставить Мудгиля в опасное положение.

— Понимаю.

— Мне кажется, Ишмаель в безопасности. Боюсь, нельзя то же самое сказать о Джамиле. Есть у меня контакты с полковником Зиядом. Он мечтает свести с тобой счеты.

— Зияда я не боюсь. Я умею с ним обращаться.

— Конечно, пока ты сохраняешь свое положение, иорданцы не стали бы вести вокруг тебя свои игры, но не недооценивай жестокости Фарида Зияда. Он может являть внешнему миру цивилизованное лицо, английскую выучку и все такое, но не жди от него милосердия. Ты уже не будешь таким же сильным лидером, каким был до отъезда. Вот чего он ждет. Я боюсь за Джамиля.

— Я это знал, уезжая из Палестины, — сказал Ибрагим.

— У меня все еще есть кое-что, чего иорданцы от меня хотят, — сказал Гидеон. — Дай мне договориться о тебе и твоей семье. Я подумаю кое о чем.

— Я не опозорю храбрости моего сына.

— Храбрости ради чего, Ибрагим? Чтобы вырасти террористом? А если бы в той тюрьме оказался Ишмаель? Стал бы ты договариваться о нем?

— Скорее я дал бы Ишмаелю умереть, — ответил Ибрагим без колебаний.

Лицо Гидеона внезапно побагровело от гнева. Он ударил кулаком по столу; он не мог говорить.

— Я пришел не для того, чтобы спорить с тобой, Гидеон. Это ты всегда говорил, что араб живет в фантазиях. Ну, а ты разве не пережил самую большую фантазию из всех? Ты веришь, что вы одолеете арабский мир?

Гидеон устал и окаменел от многих месяцев разочарований. Он снова взялся за бутылку.

— Я скажу тебе, чего боится ваш Бен-Гурион, — нажимал Ибрагим. — Он боится, что Израиль кончит тем, что превратится в левантийскую страну, живущую так же, как и мы.

— О нет, — огрызнулся Гидеон, — этого не будет, потому что мир для нас — ценность. Ценность для нас — любовь. — Он вскочил со стула и начал ходить туда и обратно, как в клетке. — Я приехал сюда, в Цюрих, веря, что хотя бы на йоту правда, разум проникнут в те запертые склепы, что вы носите в ваших головах. — Он наклонился через стол к лицу Ибрагима. — Что за порочное общество, религия, культура… что за человеческое существо… может производить эту вулканическую ненависть… что знает только ненависть, воспитывает только ненависть, существует ради ненависти? Что ж, позволь умереть своему сыну. Будь гордым, хаджи Ибрагим.

Они стояли, шатаясь, два гладиатора на краю гибели.

— Давай, — подзадорил Гидеон, — выхватывай свой кинжал. Это все, что ты умеешь.

Ибрагим отвернулся.

— Я не знаю, увидимся ли мы еще раз. Я не хотел, чтобы так получилось. — Он подошел к Гидеону и вскинул руки. — Разве ты не видишь — я побежден! — воскликнул он с болью. — Если я пересеку границу Израиля, мое сердце умрет.

— Знаю… знаю, Ибрагим, — прошептал Гидеон.

— Гидеон, брат мой, я побежден. — Он заплакал.

Гидеон крепко обнял его, упал в кресло у стола и закрыл лицо руками.

— Если бы зависело от нас с тобой, Гидеон, разве не добились бы мы мира?

Гидеон отрицательно покачал головой.

— Только если бы вы не держали руку на нашем водяном клапане.

Воцарилась тяжелая тишина.

— Теперь один Аллах может дать мне мир, — пробормотал Ибрагим.

Гидеон слышал, как закрылась дверь библиотеки. Хаджи ушел навсегда.

Глава шестнадцатая

Столики под зонтиками на открытом воздухе, так красиво располагавшиеся по набережным вдоль реки Лиммат, с наступлением усиливающихся холодов пришлось убрать. Ибрагим уже не мог позволить себе ежедневной чашки кофе, но оставался в кафе желанным гостем. Франц все еще приветствовал его как уважаемого посетителя, находил ему уютный угловой столик и снабжал его кофе, сладостями, а иногда, по случаю, и тарелкой супа, если погода была особенно гадкой.

— Хаджи Ибрагим.

— Да, Франц.

— Вас к телефону в кабинете управляющего.

— Меня?

— Это женщина. Она пожелала говорить со мной и спросила, не я ли тот джентльмен, который каждый день обслуживает арабского джентльмена? Она говорит, что она ваша старая подруга, которую вы встретили в Дамаске.

— Где я могу подойти к телефону?

Франц проводил его в кабинетик и оставил одного.

— Алло?

— Алло. Это хаджи Ибрагим?

— Да.

— Ты знаешь, кто это? — спросил голос Урсулы.

— Это теплый голос в очень холодном месте, — ответил он.

— Извини, что мне пришлось добираться до тебя столь таинственным способом. Уверена, ты понимаешь.

— Да.

— Мне надо обсудить с тобой нечто крайне важное. Можешь встретиться со мной?

Ибрагим насторожился.

— Может быть.

— Ты знаешь Банхофштрассе?

— Только глядя в окна магазинов на вещи, которые не могу себе позволить.

— Это и есть та самая улица. Возле отеля «Боро-Лак» увидишь магазин мадам Хильдегард, торгующий кошельками из гобеленов и вышитыми бисером. Я звоню оттуда. Ты можешь прийти поскорее и так, чтобы за тобой никто не увязался?

Ибрагим не ответил.

— Знаю, о чем ты должно быть подумал. Могу тебя заверить, будешь в безопасности. У меня здесь годами было множество свиданий. Хильдегард — моя близкая подруга. Мы сделали друг другу немало хорошего… без расспросов.

— Хорошо, я скоро буду, — сказал Ибрагим после еще одной паузы.

— Воспользуйся служебным входом. У Хильдегард есть позади маленькая демонстрационная комната для особых клиентов. Она будет ждать твоего прихода.

Банхофштрассе, одна из самых дорогих в мире торговых улиц, была облачена в униформу подходящих друг к другу, почти совершенных зданий девятнадцатого века. В тамошних магазинах имелся королевский выбор самых дорогих товаров.

Ибрагим отыскал магазин мадам Хильдегард и после окончательных колебаний нажал на дверной звонок. Дверь открылась. Он подумал, что стоявшей перед ним женщине наверно лет пятьдесят, но она была надушена, в красивой блузке, элегантно причесана и по всей видимости принадлежала к высшему эшелону.

— Урсула ждет, — сказала она и повела его к двери конфиденциальной смотровой комнаты.

Он вошел и огляделся. Маленькая гостиная для элиты. В тени стояла Урсула в шляпе с вуалью.

— Здесь Хильдегард показывает сумочки с застежками из драгоценностей.

— Это ты, Урсула?

— Прости, что не встречаю тебя с большей теплотой. Ты скоро увидишь, что я болела.

Она выступила вперед и села на легкий стул, обтянутый парчой, но все еще была в тени. Ибрагим приблизился и сел на стул против нее. Через вуаль он различал, что лицо ее опухло.

— Я сидела на наркотиках, — сказала она, удивив его своей откровенностью. — Я уже не та Урсула, которую ты знал в Дамаске.

— Но я все еще хотел бы заниматься с тобой любовью, — сказал Ибрагим.

Она издала короткий смешок.

— Ты галантен.

— Это не ложь, — сказал Ибрагим.

— Ну, а теперь можем поговорить?

— Да, расскажи мне, пожалуйста, зачем ты звонила.

— Фавзи Кабир замышляет убить тебя.

— Не могу сказать, что воспринимаю это как новость, но рассказывай дальше.

— Кабир — собственность принца Али Рахмана, Сауда, ты знаешь.

— Это я слышал.

— Когда конференция еще только открылась, они обсуждали возможность убийства всех вас троих. Но Кабир отговорил принца от этого. Здесь, в Швейцарии, это слишком опасно. Но теперь, когда шейх Таджи и Чарльз Маан ушли, они изменили свое мнение. Ты их страшно раздражаешь. И они уверены, что теперь могут с этим покончить.

— Как же они намерены это сделать?

— Они везде следовали за тобой. И у дома, где ты снимаешь комнату, и у твоей подруги фрау Дорфман, где тебе надо свернуть и идти по узкому переулку. Не раз было замечено, что ты покидаешь фрау Дорфман среди ночи. Они замышляют наброситься на тебя в одном из этих переулочков…

— Нож?

— Нет, они боятся наделать шума на улице. Слишком много их денег держат у себя швейцарцы. У Кабира есть специальный телохранитель, который и делает грязную работу. Он иранец, имя его Султан. Они зовут его Персом. Он бывший борец в тяжелом весе, почти триста фунтов, очень подлый, отлично тренированный. Он прыгнет на тебя, накинет удавку, а второй телохранитель оглушит тебя дубинкой. Они отнесут тебя в ожидающую машину, отвезут в навес возле виллы Кабира. Там они тебя прикончат, отвезут на середину озера и утопят. Замышляется как необъяснимое исчезновение.

Ибрагим поворчал, поглаживая усы, и от души рассмеялся.

— Не часто приходится слышать о собственном убийстве с такими живыми подробностями. Я вооружен хорошим пистолетом. Полагаю, шкура Перса не остановит пулю.

— Поверь мне, у Кабира и Рахмана в запасе достаточно, чтобы справиться с тобой. Так или иначе, но они тебя достанут.

— Один из способов, чтобы они меня никогда не достали, это бежать из Цюриха. Я тебе глубоко благодарен, что предупредила. Теперь мне надо подумать.

Урсула протянула из темноты руку и взяла его руку.

— Если ты желаешь мести, то того же желаю я, — сказала она.

— Скажи мне почему, Урсула.

— О Боже, это долгая история. Конечно же, ты вправе знать. Так вот, Ибрагим… я связалась с Кабиром сознательно, но я была тогда очень молода. Несмотря на свою профессию после войны, я была совсем наивна. Я смотрела сквозь пальцы на одни уродства за другими, пока… Я ничего не делала, чтобы это прекратить… Деньги, подарки казались такими легкими. Ну, скажем, достаточно легкими, чтобы шлюха поддалась. Но я знала, что есть черта, которую я не смогу переступить. Есть на свете вещи, внушающие мне отвращение.

— Хорошо быть способной хранить подобную веру.

— Кабир — дьявол. Грубость его извращений становилась все более мерзкой. Что я могу сказать? Мужские проститутки, женские проститутки, им он платит достаточно, чтобы они позволили унижать себя. Даже то, что он их заставляет делать с животными, в том числе свиньями, собаками, лошадьми… ну ладно, причуда — это причуда, но… — Она на момент остановилась, не в себе, и начала снова дрожащим голосом. — Когда мы вернулись в Дамаск… Дети! Я видела девственных мальчиков и девочек, девяти-десяти лет, только лишь не разделанных на мясо. Ты хочешь увидеть, что он сделал, так я тебе покажу!

Она подняла вуаль и приблизила лицо к свету. Оно было цвета мела. Глаза ее остановились. На щеке багровое пятно.

— Посмотри хорошенько, мой хаджи, это ожог от сигареты. И на теле у меня шрамы. Но настоящие шрамы внутри. Он стал бояться, что я его оставлю. Я ведь устраивала большинство его забав. Я была физически принуждена принимать большие дозы героина. Как ты видишь, я стала наркоманкой.

— Боже мой, не думал, что меня еще можно чем-нибудь поразить, — мягко сказал Ибрагим.

— У меня есть шанс выздороветь, если я смогу уйти от него. Есть клиники. Я не слишком далеко зашла. Ну так что, Ибрагим? Желаешь ты мстить или нет?

— У тебя есть план, Урсула?

— Есть.

— Тогда у тебя есть и сообщник.

Неуклюжий Перс постучал по фонарям в эллинге и осмотрелся. Все ясно. Он принял от Урсулы хозяина и помог ему встать шатаясь. Кабир с самого утра накачался наркотиков. Его положили на императорскую кушетку, а Урсула повозилась с пультом и включила какую-то музыку.

— Когда они придут? — пролепетал Кабир. — Взгляни на эту чертову кушетку. Я заплатил этим швейцарским собакам десять тысяч долларов за ремонт. Смотри, она не ходит ни вверх, ни вниз, и не поворачивается.

— Им еще надо что-то там сделать с кабелем, — сказала она.

— Все они воры.

— Не волнуйся, дорогой. Для этого представления кушетка тебе не понадобится.

— Что они будут делать? Ты мне обещала что-то безумно особенное.

— Они скоро будут здесь, и ты все увидишь сам. Это не похоже ни на что из того, что было раньше. Парочка оригинальна неописуемо.

Урсула кивнула Персу, что взяла дело в свои руки, и пусть он займет свой сторожевой пост.

Султан заколебался, и она почувствовала мерзкий приступ страха.

— Ну? — спросила она.

— Есть хочу, — сказал Перс.

Урсула зависела от его аппетита. Он оправдал ожидание, и у нее отлегло от сердца.

— Сегодня вечером будет шоу только из двоих, — сказала она. — Я не назначала повара.

— Но я же голоден, — настаивал Перс.

— И почему я не привязала тебя к тарелке из кухни? Я тебе принесу на пост.

Султан расплылся в широком оскале, обнажив золото во рту. Он двинул свое массивное тело вниз по короткому коридору, туда, где стояли под крышей катер и полдюжины парусных лодок. Комнатка охранника была маленькая, но со всеми новинками охранной техники. Во всех комнатах были установлены камеры, изображения передавались на полдюжины экранов. Султану был виден дремлющий хозяин и Урсула на кухне.

Она поставила на поднос четыре тарелки с верхом, чтобы наполнить его бездонное брюхо. Это была сильно наперченная еда, наперченная настолько, чтобы стал совсем незаметным цианид, которым ей удалось обрызгать еду, загородив ее спиной от камеры. Она поставила поднос перед ним.

— Это тебя поддержит на некоторое время.

— Урсула, — доверительно шепнул Перс, — что ты сегодня устраиваешь?

— Ты ничего подобного еще не видел, — заверила она его. — Не отрывайся от экрана.

Он с чавканьем разделался с отбивной из ягненка, потом с еще одной.

— Ты меня без этого не оставляй, — попросил Султан, подмигнув.

— Если эфенди свалится как обычно, включить тебя в забаву не составит проблемы. Предоставь это мне, Султан. Разве я не заботилась о тебе всякий раз?

— Урсула, ты настоящий друг.

Она улыбнулась и вышла, прошла в главную комнату с зеркалами и быстро включила музыку — как раз во время, чтобы заглушить дикий крик со сторожевого поста. Она набралась храбрости выглянуть в коридор и увидела Султана с вылезшими на лоб глазами, кровожадным лицом. Он заорал, схватился за горло, опустился на колени, пополз, протянул руку… и рухнул на пол. Она опасливо приблизилась. Прошли ужасные полминуты. Он дернулся и остался недвижим.

Урсула тихо закрыла за собой дверь.

— Что это был за шум? — пробормотал Кабир со своей кушетки.

— Я ничего не слышала, дорогой.

— Я подумал, что может быть это наше представление.

— Они скоро придут. Почему бы нам обоим не отведать немножко снадобья. Чего-нибудь такого, что дало бы нам подремать, а когда ты снова откроешь глаза, все уже будет готово.

— Ты так мила со мной, Урсула. Так мила.

Она открыла кожаный футляр с бархатной подкладкой, где хранились «его» и «ее» шприцы. Его был еще раньше наполнен дилаудидом[23], в достаточном количестве, чтобы продержать его под парами до прихода Ибрагима. Она со знанием дела погрузила иглу в его руку, и сон не замедлил последовать.

Эллинг наполнился звуками похоронного марша из Бетховенской Седьмой симфонии. Огни были включены на круговорот бесчисленных искр. Урсула сломала под носом Фавзи Кабира ампулу с нашатырным спиртом. Он со стоном проснулся и зажмурился от яркого света. Попытался закрыть уши от оглушительной музыки, но не смог двинуть руками. Они были в наручниках у него за спиной.

— Урсула! — закричал он.

— Я здесь, — сказала она от изножья кушетки. — Ты совсем проснулся, дорогой?

— У меня руки скованы!

— Это часть нашей игры. Верь мне.

Он попытался ерзать, но без толку, так как ноги его тоже были связаны.

— Мне это не нравится! Освободи меня!

— Но ты же все испортишь. Артисты уже здесь. Их всего трое. Ты один, я другой. Удивлен?

Кабир тяжело задышал, его пронзила внезапная испарина, а звуки и свет продолжали нестись мимо него. Он почувствовал руку на своей голой спине.

— А я — еще один, — сказал голос.

Кабир повернул голову, чтобы увидеть говорящего, но для этого он был слишком тучен.

— Угадай, — сказал голос.

— Мне это не нравится! — воскликнул он.

— Но, дорогой, нам это стоило такого труда, — успокаивала Урсула.

Его перевернули на спину. Над ним стоял человек в дьявольской маске из костюмерной. Он медленно снял ее. Эфенди выпучил глаза. Его тело заблестело испариной от страха.

— Султан! Султан! — закричал он.

— Ах, но ведь он не может тебя услышать, дорогой мой, — сказала Урсула. — Он совсем мертв и ждет в твоем катере, когда ты к нему присоединишься.

Она прибавила громкость. Ибрагим пихнул его и с лязгом выхватил кинжал.

— Поговорим! Давай поговорим, — взмолился Кабир.

— Да, говори, пожалуйста, — сказал Ибрагим.

— Деньги. Столько золота, что ты в нем сможешь плавать. Миллионы! Миллионы!

Ибрагим присел на край кушетки, приложил острие кинжала к его шее и чуть-чуть надавил.

— Сколько же миллионов ты имеешь в виду? — спросил Ибрагим.

— Миллионы, миллионы. Пять, десять… больше…

— Но если я возьму деньги, то за мной придет полиция.

— Нет, нет, нет. Я дам тебе деньги. Наличными. Позвоню, и их сейчас же принесут.

— Слышишь, Урсула? Он хочет дать мне денег.

— Он врет. У него с банкиром кодовые слова.

— Я не лгу! Я не хитрю! Я честный!

Ибрагим сильно ударил его по лицу тыльной стороной ладони, схватил его за короткие завитушки волос на затылке, дернул лицом кверху и взглянул в его полные ужаса глаза. Кабир плакал и неразборчиво что-то лепетал. Подобие улыбки проскользнуло по губам Ибрагима. Ему ужасно хотелось продлить агонию эфенди. Что делать? Высечь его кнутом? Ибрагим почувствовал дрожь от внезапного приступа дурных чувств. Гремела музыка, и огни отбрасывали дикие отблески. О Аллах, я же этим наслаждаюсь, подумал Ибрагим.

Он показал ей знаком, чтобы уменьшила звук.

— Хорошо. Вот сейчас мы сможем услышать самые последние удары его сердца.

Наступила тяжелая тишина. Ни звука, лишь усиленное дыхание всех троих и по временам хныканье Кабира.

— Когда я жил среди бедуинов, я видел, как мой дядя, великий шейх Валид Аззиз, отомстил парню, который соблазнил одну из его любимых дочерей. Если сделать как надо, он просто захлебнется собственной кровью, и мы в самом деле услышим, как воздух выходит из его тела.

— Партнер… ты полный партнер во всем… возьми это все… Мне ничего не надо… ничего… миллионы…

Острие кинжала скользнуло ниже кадыка к тому месту на шее, где сходятся ключицы и слегка выпячивается дыхательное горло. Движением вниз Ибрагим вонзил острие в горло Кабира.

— Сознаюсь во всем… пощади…

— Но каждый раз, как ты открываешь рот, лезвие входит чуть глубже, вот так.

Наружу выступил кружок крови. Ибрагим подержал кинжал в этом положении, наслаждаясь агонией Кабира. Урсула, подойдя ближе, плюнула на него. Лезвие погрузилось чуть глубже…

— Ты слишком этим наслаждаешься, Ибрагим.

— Да, верно.

— Я не желаю быть зверем вроде него. Кончай его.

— Скоро… скоро…

Послышался тихий свист — это воздух выходил из его проткнутого горла, смешиваясь с растущей лужей крови и переходя в бульканье. Ибрагим еще раз нажал на лезвие и подержал его без движения. Теперь кровь била струями.

— Ты начинаешь делать из этого бардак, — сказала она. — Прекрати.

— Лишь чуть дольше. Видишь, жизнь начинает покидать его.

Кабир попытался говорить, но кровь хлынула у него из горла.

— Это черт знает что!

— А-а-а! А-а-а! А-а-а! — заорал Ибрагим, вытащил нож и воткнул его в сердце эфенди по самую рукоятку. — А-а-а! А-а-а! А-а-а!

Он вытащил кинжал и стоял, тяжело дыша в ликовании. Урсула склонилась к нему и закрыла глаза.

— Теперь займемся любовью, Урсула!

— Ты с ума сошел!

— Да, я сошел с ума! Сбрось свою одежду, и займемся любовью!

Он пинком сбросил тело Кабира с кушетки, и оно покатилось по ступенькам. Он швырнул ее на кушетку и прыгнул на нее. Это было как тысяча безумств боли и счастья в тысяче раев и адов. Было это, была она, и она была совершенно чудесна.

Ибрагим завернул Кабира в листы пластика, а Урсула смыла следы. Они вытащили тело из дока и без церемоний швырнули его в катер с отравленным Персом. Пока он привязывал якорь к ногам Кабира, она сунула тарелки Султана в мешок, чтобы утопить их вместе с уликами. Через минуту они поспешили к середине озера.

И Урсула, и Ибрагим оставались в Цюрихе, как будто ничего не произошло. Про Кабир-эфенди стало известно, что он без всякого объяснения исчез, и прошло уже несколько дней, даже недель. Две недели его никто не видел, и все подумали, что он смотался в Саудовскую Аравию. Когда стало ясно, что он пропал, разобраться в темном деле было уже невозможно. Не было ни тела, ни свидетелей, ни явного преступления. Произвели обычные для такого случая расследования, и в окончательном полицейском отчете было сказано, что эфенди и его телохранитель исчезли без правдоподобного тому объяснения. Для швейцарцев этого было достаточно, чтобы закрыть дело.

Когда выпал первый зимний снег, арбитражная конференция беспорядочно распалась. Мучительно холодным декабрьским днем фрау Эмма Дорфман и Франц проводили хаджи Ибрагима в аэропорт для долгого полета обратно.

Урсула оставалась в Цюрихе еще несколько недель, а потом тихо выскользнула из страны, чтобы вернуться к тому занятию, сливки с которого в виде Кабира она снимала годами.

Глава семнадцатая

Пока в Цюрихе шла конференция, полковник Фарид Зияд добыл признания почти от всех Мстителей-леопардов, арестованных на Ясельной площади. Тем, кто сотрудничал с ним, приговоры к тюремному заключению заменили «добровольной» службой в подразделениях федаинов[24] — «борцов за свободу», и отправили на тренировки для набегов на Израиль.

Остальные после недель допросов и пыток получили длительные тюремные сроки. Кроме выбивания зубов и жестоких избиений, Фарид Зияд усовершенствовал излюбленные способы причинения мучительной боли. Они были порождениями пустыни и ее зноя.

Жертву привязывали на столе, накрывали влажной тканью и обрабатывали горячим утюгом от ног до груди. Меняя температуру утюга, добивались того, что ожоги лишь ненамного увеличивались с каждым нажатием.

Другой излюбленный способ мучить Зияд приберегал для самых упорных мятежников. Их просто заворачивали в толстое одеяло, связывали и выставляли на полуденное солнце. Когда жертва от жары лишалась сознания, ее возвращали к жизни, чтобы она набралась сил для следующего заворачивания.

Все это получил Джамиль. Зубы ему вышибли, он был весь в синяках. Его десяток раз обрабатывали утюгом, пока его тело не распухло от гноя. И еще десяток раз заворачивали в одеяло.

Примерно в то самое время, когда хаджи Ибрагим делал в Афинах пересадку на самолет, два стражника притащили Джамиля к Зияду. Парнишка ужасно страдал, но был в сознании настолько, чтобы чувствовать боль.

— Ну, грязное вонючее животное, я больше не собираюсь с тобой возиться. Знаешь, что я собираюсь с тобой сделать, Джамиль? Я собираюсь отдать тебя твоему отцу в подарок.

Джамиля поместили в тайный огороженный маленький загон в дальнем углу тюрьмы, где один из тюремщиков держал несколько дюжин кошек. Джамиля засунули в большой джутовый мешок, туда же бросили шесть кошек, и мешок зашили.

Когда Фарид Зияд стал колотить мешок палкой, кошки взбесились. Он колотил и колотил, пока не затихли крики Джамиля.

Кошки в конце концов ободрали его до костей. Лицо, глаза, половые органы были выдраны. Оставшееся представляло собой пропитанный кровью ком мяса, в котором ничего нельзя было разобрать. Гроб запечатали, и на следующий день распространили сообщение, что Джамиля послали с секретным заданием против евреев. Он наступил на мину, гласил рассказ, и его тело было так изуродовано, что нельзя хоронить в открытом гробу. Гроб передали хаджи Ибрагиму, когда он приземлился в Аммане, во время официальной военной церемонии, заслуженной героем.

На время Акбат-Джабар забыл, что хаджи Ибрагим — предатель, еврейский шпион, человек, явно купленный за несколько дунамов апельсиновых рощ.

Похороны Джамиля превратились в крики и рыдания пятидесяти тысяч беженцев, заполнивших шоссе к Иерихонской мечети и несших гроб над головами. Агарь рыдала в истерике и несколько раз теряла сознание. С этого дня ее стали звать Умм-Джамиль — мать Джамиля, почетное имя, заслуженное его смертью.

Сотни плакатов с фотографиями Джамиля покачивались вместе с лозунгами юной «революции». Когда Джамиля положили покоиться на почетном месте на кладбище при мечети, бывшие Леопарды, а ныне освобожденные из тюрьмы борцы за свободу, произвели салют над его могилой, а священник произнес клятву отмщения сионистам, убившим юношу.

Первое мученичество палестинцев свершилось.

Часть V

НАДА

.

Глава первая

Пока отец был в Цюрихе, я проводил время среди бедуинов племени аль-Сирхан. Восточная пустыня Иордании, граничащая с Ираком и Саудовской Аравией — удаленное место без всяких следов цивилизации на сотни миль в любом направлении. Благодаря положению профессора доктора Нури Мудгиля я был принят шейхом аль-Баки, главой большого клана, и со мной обращались так, как если бы я был одним из его сыновей.

Шейх аль-Баки и его сыновья учили меня езде на лошади, соколиной охоте, следопытству, а главное, как читать пустыню. Каждый день начинался звуками размалывания кофе, знаменующими еще один круг борьбы за выживание, борьбы, определявшей нашу жизнь.

До того, как я попал к аль-Сирханам, я всегда был фантазером. Что бы ни давала мне судьба — Яффо, Кумран, Акбат-Джабар, — мне казалось, что потом будет лучше и однажды все злоключения закончатся в прелестной вилле снова в Табе, а может быть, я даже уеду в большой университет в Каире или Дамаске. Но пустыня и бедуины приучили меня к мысли, что кое-что в жизни окончательно и бесповоротно.

В условиях жестокой жары и нищеты легче жить, найдя хоть какую-нибудь тень, видя миражи и позволяя фантазии овладеть сознанием. Благодаря бедуинам я узнал, почему арабы усвоили пассивное восприятие немилосердности жизни. Все предопределено судьбой, и мало что можно сделать, кроме как принять горечь своей доли и ждать облегчения на пути к раю.

Аль-Сирханы не притворялись равноправным обществом. Рождались, жили и умирали запертыми в жесткой кастовой системе, оставаясь на одном месте от рождения до смерти и не протестуя. Внутри этой бронированной согласованности изредка заключались браки между семьями с разных стоянок.

Лицо и тело шейха аль-Баки представляло дорожную карту шрамов, удостоверяющих его мужество и превосходство. Он держал полдюжины юношей-рабов. Рабство было вне закона, но до аль-Сирханов было далеко, и их не достигали правила обычного общества. Трое рабов пасли его баранов, один был личным слугой. Двое других, кастрированные, были евнухами, охранявшими его жен и гарем наложниц. Двоих он купил у семей внутри клана, остальных захватили во время набегов.

Я появился в то время, когда шейх аль-Баки замирился с соперничавшим племенем после восьми лет кровавой межплеменной войны. Началось с того, что один влюбленный похитил девушку у аль-Сирханов в племя, находившееся за границей Саудовской Аравии. Мир настал лишь после того, как женщину убили в качестве жертвы за позор аль-Сирханов. Мир между недавними врагами был отмечен большим праздником братства.

Здесь все казались озабоченными сексом, но мало что можно было в этом смысле делать. Женщины были закрепощены еще больше, чем в Табе. Их труд был еще тяжелее, они выполняли всю черную работу. Старым женщинам позволялось сидеть у костра с мужчинами, и с ними обращались уважительно, но у остальных не было никаких радостей. Они часто впадали в истерику, ведь рыдания были, в общем, единственным средством облегчить горе. Я заметил, что бедуинские женщины очень любят друг друга, и я уверен, что это тайный способ получать удовольствие.

Здесь законы чаще исходили не из Корана, а из сурового порядка жизни.

Можно убить, но только лицом к лицу.

Можно красть, но не у своих.

Насиловать — не преступление, если женщина из враждебного племени.

Обманывать вполне допустимо, если обманывают человека из другого племени.

Строгими законами предписывалась месть. Нередко наказание значило лишение руки или ноги. Жизнь ужасна, и законы выживания порождают жестокость.

Пустыня — злой хозяин, но она — в исключительной собственности бедуина, и вступая в пустыню, вы в его власти. Милосердие — не для тех, кто нарушает его правила.

Я хорошо запомнил уроки, избежал неприятностей и даже заслужил некоторое уважение, будучи единственным грамотным в клане.

Настоящее удовольствие наступало вечером у костра, когда пили кофе и пересказывали байки о набегах и личном геройстве. Иногда к нам присоединялась семья дервишей клана, чтобы, пользуясь своими способностями колдунов, пляской изгонять злых духов. Они кружились в трансе, ходили босиком по горячим углям в костре и слабели. Так они еще раз доказывали свою магическую силу.

Все происходило с нарочитой замедленностью. Непрекращающееся воспроизведение картин прошлого давало возможность забыться и помогало справиться с реальностью каждодневного существования.

Приводящие в трепет восходы солнца нередко заставали нас с шейхом аль-Баки одних, оставшимися последними у костра.

— Богатство и собственность — то, что Аллах раздал несправедливо, — говорил он мне. — У нас часто умирают, но в пустыне это не трагедия. Главное, Ишмаель, мы свободны. Крестьянин — раб своей земли. Горожанин — раб денег и машин. Это дурные общества. Бедуинам они не нужны.

Может быть.

Значительная часть доходов племени поступала оттого, что бедуины были «покровителями» той части трансарабского нефтепровода, которая тянулась по их территории. Когда Сауды для сокращения расходов предложили новый способ, настало время напомнить им об этом. Мне как раз предстояло отправиться в свой первый набег, чтобы перерезать часть нефтепровода, когда пришло известие, чтобы я вернулся в Акбат-Джабар.

Не могу сказать, что уезжал с огорчением, ведь мне так хотелось снова увидеть хаджи и Наду. Но теперь я был умнее, потому что уже знал, как навечно связаны вместе араб и фатализм.

Глава вторая

Вернувшись в Акбат-Джабар, я понял, что своей смертью Джамиль одержал надо мной такую победу, какой никогда не добился бы живым. Он стал мучеником. Это причинило мне порядочно неудовольствия. Всю жизнь я прилежно трудился, чтобы стать любимцем отца. Меня знали как самого умного, самого храброго, того, кто будет преемником хаджи Ибрагима. Я превзошел своего старшего брата Камаля и отодвинул в сторону Омара. Я был как свет в жизни отца. А теперь что-то в этом изменилось. В Акбат-Джабаре в кафе висели большие портреты Джамиля рядом с фотографиями великих арабских вождей.

Иорданцы продолжали свой набор и принуждали Мстителей-леопардов и членов других банд вступать в партизанские группы, чтобы переходить границу и совершать набеги на евреев. Они возложили на сионистов вину за убийство Джамиля и назвали в его честь батальон федаинов.

Мои родители, всю жизнь едва обращавшие на него внимание, погрузились в траур. Фотография Джамиля висела на почетном месте в нашей лачуге. Цветы, никогда не украшавшие нашего дома в Табе, стояли теперь в маленьких вазах возле его портрета, и перед ним горели ритуальные свечи.

Теперь Агарь гордилась тем, что ее называли Умм-Джамиль, мать Джамиля. Самым странным было поведение моего отца. Чувство вины, никогда не отягощавшее Ибрагима, запало теперь ему в душу. Он побил Джамиля. Он способствовал его убийству. Теперь он горевал. Подозреваю, что ему хотелось убедить себя в том, что его сына на самом деле убили евреи.

Внезапно я оказался младшим братом Джамиля. Каждый гладил меня по голове. Был ли я горд этим?

Вы говорите, что Ишмаель жесток. Разве не было у него сочувствия к убитому брату? Не заблуждайтесь насчет меня. Может быть, я был мальчиком в глазах всех, но я был проворный и сильный, и вам не захотелось бы иметь со мной дело. Я пришел к пониманию, что жизнь не так важна, как мученичество.

Мне надо было вернуть свое положение.

Сказать по правде, будучи у бедуинов аль-Сирхан, больше всего я скучал по Наде. Нами владеет мысль о защите женской чести. Не ради женщины, а ради гордости и чести мужчины. Но я любил Наду по-другому. Я любил ее саму. Это не была сексуальная любовь. Я любил ее потому, что она была хорошая и всегда вызывала мое восхищение.

Я любил глаза Нады, полные любопытства. Когда мы были с ней наедине, я любил смотреть, как эти глаза наполнялись грустью. Я любил смотреть, как она умывается у ручья и заплетает свои длинные густые каштановые волосы. Я любил смотреть, как она ходила, покачивая бедрами. Я любил ее белые зубы, когда она откидывала голову назад и смеялась.

Я хотел когда-нибудь жениться на девушке вроде Нады. Но пока я не женился, защита ее чести оставалась главным делом моей жизни. И я любил свою сестру и не горевал о брате. По крайней мере я не такой лицемер, как мои родители. Агарь я еще мог понять. Но я не мог понять хаджи Ибрагима и молился, чтобы его сознание вины прошло.

Постоянно думая о Наде, я скоро обнаружил, что в мое отсутствие что-то определенно было между ней и Сабри. Обычно Ибрагим такие вещи чуял издалека, но он уже был не тот после возвращения из Цюриха. Огонь внутри него потускнел. Должно быть, там случилось с ним что-то страшное. К его страданиям прибавился еще и Джамиль.

Агарь, Рамиза и Фатима, возможно, что-то знали о Наде и Сабри. Женщины хранят между собой много тайн. Как и в Табе, в Акбат-Джабаре женщины из разных кланов постоянно дрались и ругались между собой, и порой рты их были как помойки. Но существовала черта, которую женщины никогда не переступали, имея дело друг с другом. Их собственная верность была равносильна собственной жизни, и они редко сплетничали с мужчинами о женских делах.

Приход в нашу жизнь Сабри Салама был благом во многих отношениях. Все мы могли бы умереть, если бы не его умелость и изобретательность.

В Европе отец истратил все, полученное от продажи древностей. Правда, у нас еще был в запасе наш арсенал оружия, но по-настоящему наше существование зависело от заработка Сабри и его побочных доходов. Он никогда не жаловался и все отдавал отцу.

Сначала я чувствовал угрозу. Сабри получит слишком много отцовской благосклонности. Но это прошло. У Сабри была своя собственная семья в Газе, и он постоянно говорил о своем желании соединиться с ними. А давние подозрения Ибрагима всегда держали его вне нашего узкого круга.

Была еще эта история с тем, что он спал с иракским офицером, а может быть, и с другими. Иногда я испытывал при нем физическую неловкость. Но в его поведении не было ничего такого, что могло бы стать причиной нашего беспокойства.

Тем не менее меня очень занимало, что же было между ним и Надой? А так как Ибрагим видимо забыл обо всем, я решил как следует разобраться в этом.

Сабри работал в Иерихоне в большом гараже. Когда-то в этом здании был склад, из которого собранный в Западном Береге урожай увозили в Иорданию и Саудовскую Аравию. Во время войны место было заброшено, а потом в нем устроили гараж для постоянного потока экипажей, пересекавших мост Алленби в Амман и оттуда.

Куда бы ни ехали грузовики и товары, для Сабри всегда находилось дело, и для нас это было очень хорошо. Позади находилась маленькая комнатка, где спали он и еще один механик, сменяя друг друга на ночных дежурствах. Никто не стал бы укорять его за то, что он не хотел возвращаться в нашу сутолоку в Акбат-Джабаре. Лагерь был грязен, семьи дрались между собой, и по ночам постоянно раздавался крик.

Я заметил, что Нада обычно выскальзывала из дома перед заходом солнца в те дни, когда Сабри оставался в Иерихоне. И не нужно было быть пророком, чтобы сообразить, зачем.

Однажды вечером я подождал минут пятнадцать после того, как она ушла, и направился в город. Гараж был на ночь заперт. Я обошел его кругом и попробовал заднюю дверь. Она тоже была заперта. Я попробовал несколько окон, но все их заело накопившейся годами грязью.

Осмотрев здание, я нашел опору и вскарабкался на крышу. Люки были на замках. С помощью палки мне удалось оторвать проржавевшие петли.

Я повис на руках и спрыгнул в кузов грузовика. Переждав, когда утихнет боль от падения, я осторожно двинулся к комнате Сабри.

Через дверь были слышны звуки. Сабри и Нада издавали все звуки любовников. Я медленно потянул ручку. Потом распахнул дверь.

Они лежали бок о бок на полу на его матрасе. СЛАВА АЛЛАХУ, ОНИ БЫЛИ ОДЕТЫ! Руками они обхватили друг дружку, а их интимные места прижимались через белье и ритмично двигались. Он освободил руку, чтобы взять ее за грудь, а она обхватила его за спину. Они стонали и пыхтели, как будто делали все это на самом деле.

Нада первой заметила меня и вскрикнула, а я бросился на Сабри.

— Я тебя убью! — закричал я.

Я был меньше Сабри, но закален пустыней и не ведал страха. Я был сверху и дико колотил его кулаками по лицу.

Сабри лишь пытался защищаться, закрывая лицо. Мое внезапное нападение застигло его врасплох. Я колотил его снова и снова, ругаясь. Из его губ и носа брызгала кровь. Я обхватил его шею руками и стал их сжимать.

Что-то ужасное обрушилось мне на голову. Вокруг все закружилось и потемнело. Следующее, что я помню, — что я лежал на полу и смотрел на Наду, стоящую надо мной, и все это расплывалось. В руках у нее был гаечный ключ.

— Прекрати! — крикнула она.

Я лежал на полу, дрожа от сокрушительного удара и чувствуя, что из затылка у меня идет кровь. Я чувствовал слабость, тяжело дышал и ползал по полу, стараясь собраться для нового нападения. В глазах немного прояснилось. Сабри скорчился в углу, закрыл лицо руками и плакал.

— Ибрагим убьет меня! — всхлипнул он.

Я оперся на локоть. Нада сунула мне в лицо гаечный ключ, грозя ударить снова.

— Нет, — взмолился я, — нет, нет.

Рука ее, державшая ключ, ослабела, оружие выпало на пол, она опустилась передо мной на колени.

— Прости меня, — она всхлипнула.

Лицо Нады было искажено болью, и она не сдерживала рыдания. Она бросилась на пол и едва не захлебывалась слезами.

— О-о-о-о, черт возьми, — простонал я.

Каждый из нас рыдал на своем месте. Наконец она встала на ноги, качаясь вышла из комнаты и вернулась с ведром воды и тряпками. Она вытерла кровь у меня на голове, обняла меня руками и стала укачивать, как будто я был ее куклой. Потом она подползла к Сабри и вымыла ему лицо. Мы замолчали, и молчание, казалось, длилось вечно. Нада взглянула на меня с мольбой в глазах. Она в самом деле просила за свою жизнь.

— Не знаю, что делать, — сказал я.

— Пожалуйста, не дай нас убить, — сказала она. — Мы больше не могли сдерживаться. Мы в самом деле не сделали этого. Мы только играли. Не дай нас убить.

— Помоги мне, Аллах, — пробормотал я.

— Ишмаель, — заговорил Сабри. — Поверь мне, я не сделал этого до конца. Я уважаю Наду. Я люблю Наду. Что мы можем сделать? Мы сходили с ума. Мы говорили о том, чтобы пойти к Ибрагиму и получить разрешение пожениться. Но у нас ничего нет. У меня нет ни копейки. Ты же знаешь, он ни за что бы не согласился… ты ведь знаешь.

Нада снова подошла ко мне.

— Когда я поняла, что мы не сможем держать себя в руках, я решила, что Сабри надо уехать отсюда и найти своих родителей в Газе.

— Я хотел уехать, чтобы не принести позора вашей семье, — сказал Сабри. — Но как уехать? У меня ни денег, ни документов.

Я видел, что они в отчаянии.

— Ты пощадишь нас, Ишмаель? — попросила она, схватив мои руки и целуя их.

Я сделал ошибку, снова взглянув ей в глаза.

— Я не расскажу. Но Сабри должен уехать.

Они оба прильнули ко мне, я их обнял. И мы снова заплакали. Потом мы сели, как когда-то на выступе утеса, где нашли сокровище. Мы взялись за руки и произнесли нашу клятву. Но клятва не решала проблем Сабри.

— Из-за Нады я хочу остаться, но я понимаю, что принесу ей позор, — сказал он. — Я отдавал твоему отцу каждый заработанный пенни. Себе ничего не оставлял. На взятку чиновнику за документы нужно больше тысячи долларов. Чтобы найти родителей, надо перейти границу в Иорданию, пройти через Сирию и сесть на судно из Ливана в Газу. Мой переход будет стоить столько же, сколько документы. Я с ума схожу!

Я молился. Чувствуя, как рука Нады сжимает мою, я вспомнил, как она спустилась, взяла меня за руку и втащила на выступ, к пещере с сокровищем. Теперь я знал, что делать.

— Я знаю, как добыть для тебя деньги, — сказал я неровно.

— Две тысячи долларов?

— Да. Ты наверно помнишь наше оружие. Мы с Джамилем спрятали его на Горе Соблазна. Я его продам.

— Но когда отец обнаружит пропажу, он тебя изобьет до смерти.

Теперь я полностью владел собой.

— Сабри должен написать Ибрагиму письмо. Там должно быть сказано, что перед смертью Джамиль хвалился насчет оружия и рассказал тебе, где оно спрятано. Ибрагим этому поверит, потому что всегда подозревал, что Джамиль раскроет место. Если я завтра раздобуду оружие, найдешь покупателя?

— Да, — прошептал Сабри.

— Это опасно для тебя, Ишмаель, — запротестовала Нада.

— У всех нас есть тайны, — сказал я. — Эту тоже надо хранить.

— Но, Ишмаель… — Сабри начал было спорить.

Я его прервал.

— Мы это сделаем. Сегодня же напиши письмо.

Я встал на ноги, вышел из комнаты и подождал в гараже. Я не оглядывался. Им еще много о чем надо сказать друг другу.

Наконец они вышли. Сабри еще раз обнял меня и попытался говорить, но не смог. Он вывернулся из моих рук и ушел в свою комнату, закрыв за собой дверь.

Нада пощупала шишку у меня на голове.

— Она перестала кровоточить.

— Не беспокойся, все в порядке.

Мы промыли наши раны и наши несчастья и вскоре были на дороге к Акбат-Джабару. Увидев лагерь, мы стояли в темноте, рука в руке, и смотрели с шоссе на это мрачное скопище нищенских глиняных хижин. Потом мы поднялись на Гору Соблазна и смотрели на звезды.

— Не спрашивай, как я узнала, — сказала она через некоторое время, — но я знаю, что случилось в Яффо с мамой, Рамизой и Фатимой.

— Но…

— Для тебя одного это слишком много — держать в себе такую ужасную тайну. Я хочу разделить ее с тобой. Я долгое время хотела. Я знала, что благодаря твоему молчанию ты станешь замечательным человеком.

Тяжелая ноша свалилась с моих плеч.

— Я тебя люблю, Ишмаель, — сказала Нада. — Я тебя люблю еще больше, чем Сабри, но по-другому.

— Тебе не надо это говорить.

— Ты лучше отца, потому что можешь любить больше, чем ненавидеть.

— Я обожаю отца. Я всегда хотел быть похожим на него.

— Ты другой, чем отец и все они, даже Сабри. — Она улыбнулась мне в лунном свете, ее белые зубы были как звездочки. — Я люблю тебя, потому что ты не можешь убить того, кого любишь.

Глава третья

Убийство Чарльза Маана обрушилось на отца ударом, от которого он уже не оправился.

Планы переселить христиан вскоре достигли ушей враждебных арабских лидеров. Для того, чтобы доказать единство ненависти, христиан надо было держать в лагерях вместе с их братьями-мусульманами. Смерть Чарльза Маана открывала простор для этого.

Его похитили в Восточном Иерусалиме, когда он ушел с митинга. Через несколько дней его тело нашли на свалке возле Рамаллы. Убийца загнал ему в прямую кишку трехдюймовую трубу, засунул туда небольших крыс и загнал их Маану в кишечник. Его ноги были туго связаны, и крысы не могли выбраться.

Я никогда не видел своего отца до такой степени обезумевшим от горя, причиненного вестью о смерти. Когда я взял его на похороны Маана, мне буквально приходилось удерживать его в стоячем положении. Похоронили Маана в склепе в Бетании, за чертой Иерусалима по дороге в Иерихон. Это то место, где Иисус воскресил Лазаря из мертвых. Чарльз Маан не удостоился такого чуда.

Проблеском надежды мелькнула его смерть, когда его дочь, сестра Мария-Амелия, сказала нам, что многие священники из арабов-христиан поклялись продолжить его работу и вызволить своих людей из лагерей.

Стояла зверская жара. Во время погребальной церемонии отец едва держался на ногах. Казалось, он до такой степени ошеломлен, что не сможет вернуться в Акбат-Джабар. Сестра Мария-Амелия предложила устроить нас в гостиницу. Это было благо. Проведя ночь в мучениях, Ибрагим, казалось, вернул самообладание.

Была мусульманская суббота. Отец считал, что раз уж мы оказались в Восточном Иерусалиме, то надо сходить в мечеть Аль-Акса и помолиться за душу Чарльза Маана. В те дни город был разделен полосой ничейной земли, проходившей, как глубокая рана, рядом с Яффскими воротами. Каждая сторона смотрела на противоположную, подчас почти что с такого расстояния, что достаточно было протянуть руку, чтобы дотронуться.

Несмотря на огорчение, которое это принесло бы ему, отец не мог не подняться по ступеням на стену Цитадели. Отсюда нам была видна ничейная земля до еврейского Иерусалима, здания отеля «Царь Давид» и башни Христианского союза молодежи, откуда сразу же за еврейским Иерусалимом начинался Баб-эль-Вад. Отсюда до Табы — всего лишь полчаса пути.

— Пойдем, отец, — упрашивал я. — Это нехорошо.

Он позволил взять себя за руку и увести вниз по ступенькам. Нас тотчас подхватила толпа верующих в белых субботних одеждах, вливавшаяся в Старый Город через Яффские и Дамасские ворота. Узенькие улочки вспухали волнами пешеходов, двигавшихся к Гарамэш-Шарифу.

Вскоре над нами уже парил золотой Наскальный купол, а мы поднимались к обширной площади вместе с тысячами верующих. Нам пришлось подождать, чтобы попасть к фонтану омовения и выполнить ритуал омовения ног, после чего мы стали медленно пробираться к Аль-Акса, мечети, сооруженной в честь окончания легендарного путешествия Мохаммеда из Мекки.

Возле входа аккуратно лежали тысячи пар обуви. Мы старались пробраться к двери, чтобы слышать, как внутри будут читать Коран. Внезапно площадь охватило смятение. Король Абдалла и его внук Хусейн появились на Гарамэш-Шариф и направлялись к мечети!

Нам было отлично видно, как они прошли мимо нас. Меня охватил восторг при виде его внука, бывшего примерно моего возраста. В сознании возник образ Хашимитского дворца в Аммане. Знает ли юный Хусейн, что мы живы? Что рассказывал ему о нас его дед? Какая у него, должно быть, чудесная жизнь…

Королевская охрана прокладывала путь через толпу по узкой улице, но люди протискивались вперед, стараясь взглянуть и дотронуться. Абдалла, наслаждаясь лестью, кричал на телохранителей, чтобы его не лишали свободы, раз он хочет говорить со своими подданными. Когда он так свободно шел, разговаривая и пожимая руки, мне пришло в голову, что его охрана здорово сократилась. Вскоре Абдалла и Хусейн и в самом деле оказались одни среди моря восторженных обожателей.

Сердце мое глухо забилось, когда они проходили прямо перед нами. До них почти можно было дотронуться. Дойдя до двери, король обернулся и помахал толпе рукой. В этот момент из затемненного пространства мечети вышел человек, поднял в дюйме от головы короля пистолет и выстрелил.

Я видел, как пуля вошла ему в затылок и вышла из глаза, как он упал и его тюрбан покатился прочь.

Смятение!

— Нашего господина застрелили!

Заблудившаяся охрана бросилась вперед, стреляя на ходу. В мечети чтец Корана не слышал выстрелов, и его голос, усиленный громкоговорителями, продолжал наполнять мечеть. Убийца продолжал стрелять, и пули отскакивали внутрь от мраморного пола. Мы с отцом отскочили назад, когда королевская охрана швырнула убийцу на землю почти у наших ног.

— Король мертв!

Я видел юного Хусейна: он был ошеломлен, но жив. Мне импульсивно захотелось протянуть ему руку. Ибрагим схватил меня, прижал к себе и зашептал мне в ухо.

— Уходи обратно очень, очень медленно, — приказал он. — Не втягивайся в это дело. Не дергайся и не беги. Мы просто улетучимся.

Ответственность за смерть Абдаллы лежала на палестинце, наймите муфтия, и выстрел вызвал злобную реакцию со стороны бедуинских подданных короля. Он объединил их, правил ими три десятилетия, и они остались фанатично преданными ему. Соплеменники из своих логовищ в пустыне впали в ярость расплаты с беженцами на иорданской стороне реки. Множество палестинцев схватили и повесили у ворот лагерей беженцев.

На следующий день тела сняли, перевезли в Амман и привязали к скачущим лошадям. Руки и ноги отсекли и бросили дикой толпе. Тела пинали ногами, плевали на них, кололи кинжалами.

И после всего этого страсти все еще не успокоились. Бедуины врывались в лагеря. В конце концов иорданский премьер-министр, палестинец, убедил Легион, что ему следует предотвратить массовую резню. В значительной мере вопреки собственной воле, они окружили лагеря и города в Аммане, Сальте, Сувейли и Мадабе, чтобы защитить палестинцев.

Когда короля похоронили на склоне холма за чертой Аммана, один каирский журналист, присутствовавший на похоронах, заметил, что за последние шесть лет арабский мир в своих опытах по самоуправлению отправил на тот свет немало тех самых людей, кому было предназначено взять на себя это самоуправление. В добавление к Абдалле, это:

- имам Яхья, правитель Йемена, которого убили, а также

- президент Сирии Хосни аз-Зиам, и

- премьер-министр Египта Ахмед Махер Паша, и еще

- премьер-министр Сирии Мухсен эль-Барази, и

- премьер-министр Ливана, за которым последовали в Иорданию, куда он отправился с визитом, и изрешетили пулями из проезжавшей мимо машины, и еще

- главнокомандующий сирийской армией Сами эль-Хеннави, и

- шейх Хасан аль-Банна, лидер египетского Мусульманского братства, а также

- египетский министр Амин Осман, и

- целый набор министров, судей, шефов полиции и генералов,

- не говоря уже о бесчисленных неудавшихся попытках.

В Ираке было четыре переворота.

В Иордании премьер-министров меняли, кажется, каждый месяц.

А дегенеративный, продажный, мерзкий египетский король был свергнут бунтом офицеров, после чего бежал и теперь вел развратную жизнь на Ривьере.

На иорданский трон взошел сын Абдаллы эмир Талаль. Два десятилетия он бездельничал в скуке и неприязненных отношениях со своим деспотичным отцом. После его коронования другие арабские лидеры стали расхваливать его как врага своего покойного отца, как патриота, который покончит с британским хозяйничаньем в стране.

Увы, король Талаль был душевнобольным. Половину своих молодых лет он провел в частных санаториях Европы, а чтобы заявить претензию на трон, вернулся в Иорданию из швейцарской больницы для душевнобольных. Правил Талаль недолго. Сумасшедший король, поддерживаемый англичанами и Легионом, был явно не способен править.

По тайному соглашению между военными и парламентом Талаль был ловко смещен и похищен из страны. Остаток своей жизни он провел в изгнании, сначала в Египте, а потом на заброшенной вилле в Турции.

Старший сын Талаля Хусейн был провозглашен королем при регентском правлении. Молодой Хусейн избежал гибели возле Аль-Аксы благодаря тому, что одна из пуль убийцы, предназначенная ему, отскочила от медалей на его пятнадцатилетней груди.

Глава четвертая

Если и созрело время для восстания, то это был момент смерти Абдаллы. Как реакция на репрессии иорданцев, по всем лагерям Западного Берега заполыхали бунты. Безобразные, нередко кровавые, без реальной цели, приносящие разве что призрачное облегчение.

Отчаянно требовался голос, который мог бы нас сплотить. Я был полон ожидания, что хаджи Ибрагим выступит, объединит нас и даст нам руководство и направление действия. Вместо этого он затаился и тихо миновал ответные удары иорданцев невредимым и незамеченным. Мой храбрый, благородный отец, предмет моего поклонения, смолк. Огонь в нем почти совсем погас. Для меня это был ужасный удар и разочарование.

Пока Арабский легион давил инакомыслящих, хаджи и то, что осталось от старого руководства, занялись своими собственными делами и спасали собственные шкуры. Я начал ненавидеть их за беспрерывное хныканье об изгнании и возвращении. Вся гордость и достоинство, которые у них были, теперь исчезли. Это были обиженные, заслуживающие жалости люди, готовые жить в застое причиненных им несправедливостей.

Теперь лагеря забрали к себе Объединенные Нации, администраторы с голубыми глазами и золотистыми волосами. Теперь они будут принимать за нас наши решения.

Иорданцы больше не охотились за моим отцом, ведь он показал себя умиротворенным. У Ибрагима все еще было положение, определявшееся его прошлым, и нынешняя слава как отца мученика Джамиля, и он использовал это, чтобы выпросить у ЮНРВА[25] пост главы комитета, предназначенного создать в Иерихонском регионе промышленность и передовое сельское хозяйство. Он быстро устроил Камаля на работу в одном из ооновских медицинских складов. Она как раз подходила для Камаля. Ему почти ничего не надо было делать, лишь дремать в укромном уголке, а помощник приносил ему кофе и делал всю работу. Камаля я никогда не приукрашивал, а теперь он превратился в моих глазах просто в неряху.

Некогда живая и занятная, Фатима лишилась своих соков в Акбат-Джабаре. Оба они едва шевелились, чтобы отгонять мух. Камаль станет старше, сменит отца в кафе, будет играть в трик-трак, сосать кальян, фантазировать об огромной вилле, в которой он жил в Табе, и посылать своих детей в федаины, чтобы они отобрали у сионистских собак его свободу.

Удивлял нас Омар. Большую часть времени он проводил в Иерихоне и донимал владельцев магазинов, пока в конце концов не получил работу в маленькой бакалейной лавке. Омар продвинул дело тем, что стал варить кофе и разносить сладости ожидающим колоннам машин на мосту Алленби. Он стал выполнять поручения водителей грузовиков и в конце концов нашел работу для себя на почте.

Почта в лагере беженцев была странная. Доставки не было. Тот, кто ожидал письма, посылал на почту своего сына или дочь, и тот проводил там долгие часы, ожидая в очереди письма, которого чаще всего и не было вовсе. Омар устроил маршрут доставки, взимая полпенни за доставку письма и пенни — за пакет. Это было нелегко, так как хибарки не были пронумерованы и ему надо было заучивать на память расположение каждой семьи, клана и племени.

Положение хаджи Ибрагима в ЮНРВА давало семье тайный доступ к пайкам и другим благам. С тех пор, как и Камаль и Омар работали, наша жизнь улучшилась. Благодаря этому удалось удалить жало известия о том, что «Сабри продал наши ружья и удрал с деньгами». Для нас с Надой хранение клятвы стало делом жизни и смерти.

Что до меня, то что мне было делать? Я терпеть не мог безделья. Втайне я продолжал на Горе Соблазна давать Наде уроки. Помогал Омару в доставке почты. Слонялся вокруг профессора доктора Нури Мудгиля, но в те дни у него было совсем мало работы, разве что готовить статьи, но работать над ними мне было слишком трудно.

Я молил Аллаха дать мне что-нибудь, и Аллах услышал меня! Можете ли вы представить, как я приободрился, в каком я был восторге, как меня переполняла радость, когда я узнал, что в Акбат-Джабаре открывается школа для мальчиков? Места были только для трехсот учеников. И хотя в лагере были тысячи мальчиков школьного возраста, я знал, что меня-то примут. Само собой, учеников набирали из сыновей бывших мухтаров, шейхов, а теперь и служащих ЮНРВА.

Каждая арабская страна заносила маленьких палестинцев в свои платежные ведомости, чтобы показать, как помогают братьям-беженцам. На самом деле это было в интересах страны-хозяина. Доктор Мохаммед К. Мохаммед был известный врач, бежавший из Яффо перед войной во время исхода элиты. Поскольку образованных людей было очень мало, мы старались окружить почетом таких, как врачи, дантисты, юристы, учителя. Оказываемый им почет далеко не всегда соответствовал их реальным делам.

Доктор Мохаммед К. Мохаммед был проницательным политиком. Пользуясь для разбега своей медицинской репутацией, он основал в Каире Общество помощи палестинским беженцам. Он учуял заговор, сменивший правителей страны, и предложил себя и свою организацию новому порядку. Правящие офицеры увидели пользу от него и выдвинули его на передовую политических войн, объявив истинным лидером изгнанников.

Несмотря на неудачи в войне против евреев, Египет оставался самой сильной из арабских стран. Главной территорией его влияния на палестинцев была Полоса Газы, клочок земли, где под его контролем находилось свыше ста тысяч беженцев. Однако Египет, как и Сирия и Ирак, постоянно старался украдкой проникнуть на территорию покойного короля Абдаллы на Западном Береге.

Когда прислали американского филантропа, чтобы основать в Иерихоне школу для мальчиков-беженцев, доктор Мохаммед К. Мохаммед оказался во главе очереди, ждавшей получения своих денег. Чтобы отсасывать средства, он по-умному сделал свое общество коллегой ЮНРВА. Для Египта это был шанс получить точку опоры.

Возле шоссе на полпути от нашего лагеря к лагерю Эйн эс-Султан, чуть к северу, было возведено двухэтажное здание. Школу назвали Вади-Бакка, по знаменитой победе арабов над вестготами в 711 году.

Ни для кого не было секретом, что доктор Мохаммед К. Мохаммед — бисексуал. Свою жену и большую семью он запрятал на вилле в Александрии, а сам обычно пребывал в мужской компании.

У нас не принято говорить о мужчинах, которые занимаются любовью с мужчинами. Мужчинам разрешается быть на публике нежными друг с другом, целоваться и ходить взявшись за руки, но мы притворяемся, что не происходит ничего интимного. Любые намеки на гомосексуализм подавляются. Но зачем? Ведь Мохаммеды К. Мохаммеды — повсюду.

Доктор Мохаммед К. Мохаммед был человек впечатляющей внешности, со строгим лицом и непременными усами, одетый в отличный костюм западного покроя. Ему было около пятидесяти лет, у него было обычное телосложение, он был энергичен и говорил цветисто. Школа Вади-Бакка была его личным достижением, и он открыл ее с большим торжеством.

Квалифицированных учителей не хватало, но доктор уже учел это. Члены египетского Мусульманского братства, плохо замаскированные под палестинских беженцев, просочились в лагеря Западного Берега. Большинство из них имело опыт религиозного преподавания; они были грамотны и знали свой Коран, главную составную часть нашей школьной программы.

Меня приняли в старший класс, в группу из десяти мальчиков, которых также часть времени использовали как преподавателей. Доктор Мохаммед пришел и ушел, оставив за собой лишь слабый след пересудов. Учебный процесс… это было нечто другое.

Хотя Коран и сам по себе говорит о вещах, касающихся евреев, по сравнению с учителями из Мусульманского братства мой старый школьный наставник господин Салми был просто нежной субстанцией.

На наших уроках истории и географии не было карт с Израилем. Одно только упоминание слова «Израиль» непременно было связано с доносом. Нас учили, что Ханаан был арабской страной до того, как Иисус Навин (Йошуа) украл ее у арабского народа. Четыре тысячелетия Палестина была украденной страной.

После того, как ислам возник и изгнал крестоносцев, турецкие Оттоманы извратили и ослабили ислам, ограбив арабов и лишив их истинной роли лидеров мира. А в последнее время англичане замыслили посадить в Палестине евреев, как передовых агентов империализма. Евреи продолжали разрушать Палестину, выполняя свой злонамеренный договор с дьяволом.

Арабы никогда не могли нести ответственность за все те бедствия, которые их постигли. Если арабы проигрывали сражение, значит, просто Аллах напоминал нам, что мы еще не безупречные мусульмане.

На уроках математики младших школьников учили сложению и вычитанию: «Если у тебя десять мертвых сионистов и ты убил еще шестерых, сколько у тебя всего мертвых сионистов?» Более хитроумными задачами для школьников старших классов было умножение и деление мертвых сионистов.

В каждой классной комнате на стенах были приколоты произведения искусства школьников. Они потрясающе изображали кровожадных крючконосых евреев, мучающих и убивающих арабских детей, сионистские самолеты, нападающие на беззащитные лагеря беженцев, доблестных федаинов, пронзающих евреев штыками, доблестных федаинов, топчущих евреев, у которых карманы оттопыриваются от кровавых денег, доблестных федаинов, догоняющих бегущих еврейских трусов, доблестных федаинов, стоящих на вершине холма из еврейских черепов в Тель-Авиве, доблестных федаинов, читающих замечательные стихи арабским детям.

Кое-где были и картинки, изображающие цветы, палатки, колодцы, деревья, птиц, животных, но такие картинки не поощрялись и никогда не получали призов.

Каждый месяц проводились состязания в поэзии. Тема никогда не менялась.

Сионист — убийца мира,

Дети, деревья и птицы погибают от его пуль,

Все бедняки плачут,

Ведь дома их разрушены,

И мир заплатит.

Старше класс — горячее слова.

Хлестай меня!

Еще!

Больше палачей!

Пусть их будут тысячи!

Избей меня до подошв ботинок!

Вотри соль в каждую рану!

Старые раны и новые.

Своей кровью я напишу

Миллион песен протеста.

У нас были разные учебники из многих стран. В старших классах мы читали в «Египетской книге для чтения в школе старшей ступени»:

О, ИЗРАИЛЬСКАЯ МАТЬ

О, израильская мать!

Осуши свои слезы, осуши кровь

твоих детей, пролитую в пустыне,

ведь из нее не произрастет ничего, кроме шипов и полыни.

Вытри свою кровь, о израильская мать,

сжалься и побереги пустыню от твоей мерзкой крови, о

израильская мать. Убери своих мертвецов, от их

плоти у ворон болят животы, а их

вонь вызывает тошноту. Плачь, израильская мать,

и стенай. Пусть каждый еврейский дом

станет Стеной Плача.

Все классные комнаты были оклеены лозунгами — клятвами смертью и разрушениями. На школьном дворе обменивались шутками:

— Сколько евреев уместится в фольксвагене?

— Тридцать. Четверо на сидениях и двадцать шесть в пепельницах.

Наше физическое воспитание было на самом деле программой военной подготовки. По правилам ЮНРВА нам надо было бродить вокруг школы, «изучая природу». А на самом деле мы отправлялись к секретным местам тренировок федаинов. Нас обучали, как жить в поле, учили искусству выслеживания, как драться ножом и в рукопашную, пролезать под колючей проволокой, прыгать через огонь, бросать гранаты и душить живых животных, чтобы показать мужество. Мы изо всех сил трудились, чтобы нам разрешили сжечь жизненные припасы. Стрельба из пулемета наполняла нас величественным чувством силы и восторга. Лучшим стрелком был девятилетний мальчик.

х х х

Десять старшеклассников, в том числе и я, удостоились чести обучаться у известного святого человека из Братства. Программа была основана на публикациях конференции Академии исламских исследований в Каире — собрания пятидесяти самых видных мусульманских богословов и святых людей со всего исламского мира. В добавок к делегациям из арабских стран, кое-кто был там из Того, России, Индонезии, Индии, Югославии, Китая и Японии. Это были муфтии, преподаватели, министры религии. Были десятки речей, лекций, ученых записок, форумов и резолюций. Все они охватывались «Пятью главными темами»:

1. Евреи — враги Бога и человечества.

2. Евреи были порочны на протяжении всей истории. Их Библия заполнена злословием и развратом, показывающими истинную природу их религии. Это подделка, фальсифицирующая Божье послание.

3. Евреи — отбросы, они не составляют настоящей нации.

4. Государство Израиль должно быть уничтожено, ибо оно является кульминацией исторической и культурной развращенности евреев. Их государство находится в полном противоречии с «домом ислама» Аллаха.

5. Ислам превыше всего. Его величие — гарантия полного триумфа над всеми религиями и народами. Исторические поражения арабов задуманы Аллахом для того, чтобы дать мусульманам уроки и обновить их чистоту и цели.

Мы находились вне поля зрения администраторов с голубыми глазами и светлыми волосами, похоронивших себя за стенами вилл в Аммане. Все обучение было оставлено арабам. Нас всегда заранее предупреждали, когда должны приехать инспекторы ООН. Главная тайна школы была известна немногим избранным. В нашем подвале хранились оружие и боеприпасы.

Доктор Мохаммед К. Мохаммед вернулся к нашей первой годовщине. Нас собрали на солнцепеке на школьном дворе, где множество ораторов превозносило наши успехи и преданность революции. Как будущие федаины, мы прошли долгий путь в нашем духовном развитии. Наши арабские братья, крепко сплоченные, были тут же, через границу, и подпоясывали свои сабли, готовясь к войне на уничтожение. Многим из нас суждено стать героями.

К тому моменту, когда доктор Мохаммед К. Мохаммед выступил вперед, чтобы произнести речь, мы уже еле держались на ногах.

— Сегодня второе ноября по христианскому календарю, — проревел он в микрофон. — Знает ли кто-нибудь из вас, что это значит?

— Нет, — отвечали мы хором.

— Это один из самых черных дней во всей арабской истории.

— Ох, — пробормотали мы.

— В этот день британские империалистские собаки продали наше законное право евреям, дав им ложные права на наши священные земли в Палестине.

— Ох.

— Это тот день, когда они объявили позорную Декларацию Бальфура. Долой Бальфур!

Наши учителя, стоявшие на небольшом возвышении позади доктора, ответили хором:

— Долой Бальфур!

Мы, старшеклассники, вскочили на ноги.

— Долой Бальфур!

Доктор Мохаммед К. Мохаммед сошел с возвышения, построил нас и повел со школьного двора, и мы кричали хором:

— Долой Бальфур!

Мы устремились наружу к цепочке киосков и кафе, в которых сидели пожилые бездельники. Когда мы проходили мимо, они встали и присоединились к нам.

— Долой Бальфур! — кричали они.

Мы оказались на шоссе. На обочине очередь из нескольких сотен женщин и девушек ждала водовозку. Взбудораженная очередь смешалась.

— Долой Бальфур!

Они стали маршировать за нами следом, и мы все вместе направились к лагерю Эйн эс-Султан. Из Акбат-Джабара присоединились еще сотни людей. Шоссе заполнилось людьми.

— Долой Бальфур!

Мы подошли к маленькому отдельно стоящему двухэтажному домику сапожника, армянина по имени Томасян, всю свою жизнь прожившего в Иерихоне.

— Что случилось? — крикнул он со своего балкона.

— Долой балкон! — крикнул кто-то.

— Долой балкон! — стало новым припевом.

— Долой того, кто там наверху!

Разносчика с ослиной тележкой согнали с шоссе, и мы окружили его.

— Долой тележку!

— Долой корпус Абдаллы!

— Долой Объединенные Нации!

— Долой американских преступников!

Теперь толпу оркестровали Мусульманские братья. Люди ворвались в дом армянина, разграбили его и хором орали, что Томасян — предатель.

— Джихад!

— Священная война!

— Долой армян!

Очевидно, кто-то координировал наш разрастающийся бунт, потому что учитель из Братства вышел из Эйн эс-Султана с сотней мальчишек, во всю прыть бежавших за ним. Когда они присоединились к нам, стало заметно, что они страшно устали от жары, вспотели и едва держались на ногах. Они смешались с нами, и одного из них начало рвать, за ним другого и третьего. Через минуту разразилась всеобщая рвота.

— Сионисты отравили источники!

— Долой сионистов!

Люди стали падать на колени, давясь, их стало рвать по всему шоссе.

— Нас отравили!

Сотни людей попадали на землю, корчась и крича. Кому виделся Мохаммед. А кому — и сам Аллах!

Скорая помощь Красного полумесяца не могла справиться с приступом всеобщей истерики. Женщины лишались чувств. Мужчины бессмысленно бегали кругами.

Застрявшие на шоссе машины и грузовики сердито сигналили. На них набросились, перевернули и подожгли. Вскоре воздух наполнился бесцельно швыряемыми камнями. К блевотине присоединилась кровь.

— ДОЛОЙ БАЛКОН!

— ДОЛОЙ БАЛКОН!

Глава пятая

1953 год

С того самого момента, как Пер Ольсен вошел в нашу хибарку, мы поняли, что он отнюдь не из породы обычных чиновников. Нашим новым администратором от ЮНРВА был датчанин лет пятидесяти, но у него не было ни голубых глаз, ни светлых волос. Он был славный человек с тем чувством заразительного доброго юмора, что помогает быстро преодолеть натянутость, которую испытываешь с большинством иностранцев.

Свои рекомендации Пер Ольсен заслужил в отголосках одной из самых кровавых в истории войн — войны между мусульманами и индуистами в Индии. В ходе обмена населением, последовавшим за образованием Пакистана, буквально за один день возникло около двадцати миллионов беженцев. Гуманитарной работой среди них Ольсен заслужил высокий авторитет. Но Иерихон был для него нечто другое, чем просто новое место работы.

С самого начала, когда датчанин попросил своих арабских помощников о встречах, отец был под впечатлением от Пера Ольсена.

— Это прекрасный человек, — сказал мне Ибрагим. — Я уверен, что у него здесь особые дела.

Мне уже стукнуло семнадцать, и я хорошо владел английским. В добавление к постоянному преподаванию в школе Вади Бакка, я был переводчиком у своего отца. Таким образом, я с самого начала был как бы частью его дружбы с Пером Ольсеном.

Оказавшись в стране и разобравшись в возможностях арабов, Ольсен зашел к нам домой.

— Я хотел бы опереться на вас, хаджи Ибрагим, как на своего личного советника.

— Я всего лишь скромный служащий Объединенных Наций. Я всегда к вашим услугам по первому вашему слову.

— Мы собираемся интересно провести здесь время, — сказал Ольсен, выхватив из пачки в кармане своей рубашки длинную, тонкую шиммельпеннинкскую сигару.

Отец попробовал.

— Гмм, совсем другое дело, — сказал отец. — Отличная.

— Теперь, когда мы подымили в вашем доме положенные сорок секунд, позвольте мне поговорить с вами, пусть не совсем как с братом, но как с человеком, которого я хотел бы иметь на своей стороне.

Отец улыбнулся.

— Что вы хотели бы узнать обо мне? — продолжал Пер Ольсен.

— Ваши звание и репутация опередили вас, — сказал отец.

— Худшее я повидал на границе Индии с Пакистаном. Желаете ли вы знать подробности того, что я собираюсь делать?

— Лишь время покажет, можно ли Индию перенести на Палестину.

— Мне слишком много приходилось быть свидетелем того, как людскую испорченность усыпляют ощущением ложной безопасности. Короче говоря, — сказал Пер Ольсен, — я не за тех и не за других. Меня не интересует еврейская или арабская политика. Моя первая жена была еврейка, ее убили нацисты в Дахау. Слава Богу, не было детей. Теперь у меня жена мусульманка, она работала медсестрой вместе со мной в Индии. У нас трое детей. Как видите, у меня все перемешалось.

— Великолепная сигара, — сказал отец, наслаждаясь.

Двое мужчин надолго замолчали, стараясь пробиться через время, пространство, культуры, подозрения.

— Чего же вы хотите? — спросил отец.

— Я дал согласие ехать в Иерихон, потому что смог взяться за особое поручение. Как вы знаете, безделье и отчаяние — вот двойное проклятие беженцев. С голодом и болезнями можно справиться. Все это вместе порождает преступность, террор, сумасшествие. Будь у меня бог, это был бы принцип «помоги себе сам». Вот я и готов помочь вам начать помогать самим себе. Я хочу сделать в Акбат-Джабаре нечто такое, что поразит других, кто находится в положении беженцев, и выведет их из их летаргии.

— Что вы знаете об арабах?

— Хаджи Ибрагим, я не дурак. За тем я к вам и пришел. Впервые я узнал о вас от монсиньора Гренелли, ватиканского наблюдателя по беженцам. Он рассказал мне о вашей долгой войне в одиночку в Цюрихе. И я поставил себе целью узнать о вас как можно больше подноготной. Ну, так что же вы скажете? У меня есть средства, есть план.

— Мой первый совет, Пер Ольсен, — двигаться медленно. Очень медленно.

Казалось, отец претерпел духовное возрождение, когда Ольсен и ЮНРВА запустили волну активности. В Иерихонской долине послышался шумок строительства.

Было возведено шесть школ, из них две для девочек.

Были построены всякие медицинские учреждения, больницы, малярийный диспансер, установка для хлорирования воды, здание регидратации, центры дополнительного питания для младенцев и молодых, среди которых была ужасная смертность.

Вдоль шоссе выросли мечети, ритуальные бойни, магазины, полицейский участок, продуктовые склады, раздаточные центры, транспортные станции.

Активная деятельность означала вытолкнуть нас из глубокой летаргии, она была знаком того, что жизнь приходит на смену смерти. При Пере Ольсене и отце в качестве связного с шейхами и мухтарами дело плавно пошло.

Однажды вечером, через шесть месяцев после приезда Ольсена, мы с отцом сидели у него в кабинете, покуривая шиммельпеннинки. С огоньком в глазах он открыл ящик стола.

— Вот, — сказал Ольсен. — Разрешение на разработку плана развития. Фабрик, рудников, промышленности, сельского хозяйства. Пилотная разработка замостит путь для подобных планов по всему Западному Берегу.

— А не будет ли это очень дорого? — спросил отец.

— Это рассчитано на окупаемость за пять лет.

— Пять лет?

— Вы сами говорили двигаться медленно.

— Да, двигаться медленно, потому что жизнь здесь, на дне мира, течет медленно. Медленно, потому что мы не можем впитать извне слишком много совсем нам чуждого. Но вы говорите, что пять лет надо будет что-то постоянно платить. Согласиться здесь на постоянство — значит перейти политическую грань. Мы ведь не собираемся остаться в Иерихоне навсегда.

— На сколько бы вы здесь ни застряли, вам надо обрести уважение к себе, — сказал Ольсен. — Будет жизнь хороша — кто-то останется. Будут здесь возможности и для других — они приедут сюда работать на вашем месте, когда вы уедете.

Ибрагим был обеспокоен.

— Может быть, это нелегко будет пропагандировать, Пер.

— Вы отвергаете саму мысль?

— Я жил много лет бок о бок с евреями. Мы не могли постичь, что они делают. Нам нужно оставаться простыми и с тем, что нам свойственно. О, может быть Сауды верят, что могут купить современное общество… Не знаю, Пер, не знаю.

— Оставайтесь со мной, хаджи Ибрагим. Если нам удастся, мы сможем сделать благо для многих и во многих местах всего мира.

Иерихонский проект был обнародован с большой бравадой. Несколько известных экспертов направилось в Акбат-Джабар разрабатывать детали плана. Отец внезапно оказался в положении мудреца, с которым без конца советовались ученые, врачи, инженеры, учителя. Его врожденный ум и практические знания о том, как действует наш мир, сделали его участие неоценимым.

На время он забыл прошлые поражения. Может быть, он забыл и действительность. Для меня это было чудесное время, я читал ему газеты, переводил на важных встречах, будучи первым сыном великого хаджи Ибрагима.

— Мы слишком быстро двигаемся, Пер.

— Дело не ждет.

А план? О, клянусь бородой пророка, что за план!

Вдоль Иорданского рифта и Мертвого моря лежали большие полосы неиспользуемой земли, на которой никогда ничего не выращивали из-за недостатка влаги и почвенных условий, находившихся ниже уровня рентабельности. Обширный участок предназначили стать опытной фермой, орошаемой прямо из реки. Будут проведены исследования — какие культуры здесь перспективны, как улучшить существующие.

Для овец и крупного скота пастбища будут засеяны семенами устойчивых, испытанных в пустыне трав. Будут посажены рощи самых устойчивых сортов оливок, апельсинов, бананов, фиников, поля хлопка, арахиса, сортов пустынной пшеницы, хорошо приспособленных к аридной почве.

Теплицы, покрывающие многие акры площадей, будут использоваться для выращивания овощей, а опытная ферма станет подбирать и вводить в оборот сорта для низкоурожайных почв.

Сельскохозяйственная часть Иерихонского проекта будет включать двадцать тысяч дунамов, в ней будут заняты тысяча человек, а во время сбора урожая — вдвое больше.

Затем: использование Мертвого моря, богатого, как известно, поташом и другими минеральными солями. Тысячелетиями река Иордан текла в море; но само море не имеет стока и служит природным улавливающим бассейном. Евреи уже разрабатывают его на своей стороне с юга. Было намечено строительство добывающего предприятия вблизи Кумрана, где будет занято для начала триста работников.

Третья фаза плана касалась промышленности и требовала создания амбициозного фабричного комплекса. Продукты из фермы будет обрабатываться, расфасовываться, консервироваться. Минеральные соли Мертвого моря — очищаться и экспортироваться через единственный иорданский порт Акаба. Значит, нужно построить новую магистральную дорогу, а также вспомогательные дороги.

В пределах возможностей беженцев будет создана легкая промышленность и училище для мальчиков для обучения необходимым профессиям. Небольшие фабрички будут выпускать коврики, строительные инструменты, ткани и одежду, утварь, строительные материалы. В каменоломне будут производить строительные блоки, в карьерах — добывать песок и гравий для стекольной фабрики.

Когда эксперты приблизились к завершению своих толстых книг с данными и проектировками, хаджи Ибрагиму предстояло пропагандировать Иерихонский проект среди наших людей. Я ходил с ним с митинга на митинг, наблюдая, как он превозносит замысел.

— Мы побьем евреев их собственной картой! — бахвалился он. — Мы превратим Акбат-Джабар из места отчаяния в гордый, сам себя содержащий город. Наши семьи будут работать и зарабатывать деньги. Это для нас великая возможность избавиться от лохмотьев и построить хорошие дома. Мы слишком долго жили в полосатых пижамах.

Не думайте, что хаджи глуп. Даже когда он так настойчиво агитировал, я знал, что реки сомнений переполняли в нем свои берега. Не слишком ли долго были наши люди без работы и надежды? Не удовольствуются ли они продолжением подачек милосердия со всего мира? Ответят ли они на призыв?

О Аллах, о горечь разочарования!

Началось, когда ЮНРВА объявило о найме нескольких сотен строителей. Только треть вакансий была заполнена обитателями Акбат-Джабара.

Несмотря на то, что отец и подталкивал, и угрожал, и откровенно упрашивал, в конце концов пришлось обратиться к внешним подрядчикам и ввезти рабочую силу. То же самое произошло, когда открылись рабочие места на строительстве дороги и на ферме.

Прием в школы едва заполнил половину классных парт, большинство принятых посещали школу нерегулярно, от случая к случаю.

В дело вмешалась племенная жадность, и грандиозный замысел умирал, не родившись. Всякий, кто имел отношение к власти в клане, выдвигал претензии на должность по надзору или в начальстве и приводил с собой целое окружение своих людей. Драка за места была по-настоящему дракой за власть. Бесконечная торговля вела лишь к бесконечной торговле. На собраниях по планированию размахивали кулаками и хватались за оружие. Потерпевшие поражение мрачнели. Победители расширяли свою власть по принципу: работу одного человека выполнять впятером из его собственной семьи.

Когда начали прибывать строительные материалы, возникло безудержное воровство. Темп строительства был почти нулевым. Не хватало рабочей силы, компетентного руководства, организации. Путаница и застой окружили программу.

В нашем мире, когда пять человек выполняют работу одного, четверо находят удовлетворение в том, чтобы мешать работе. Жестокие игры разыгрывали те, кто распоряжался резиновыми печатями. Всякого рода разрешения и инспекции без конца задерживались. Люди без всякого опыта становились участниками фарса, пытаясь разобраться в сложных сооружениях. Чтобы раздобыть мешок гвоздей, приходилось тратить неделю.

Вмешались банды федаинов. Они устраивали кражи материалов, а потом ввели службу безопасности для предотвращения дальнейших краж. От отца и других арабских лидеров федаины требовали создания подпольного завода по изготовлению оружия и боеприпасов.

Имамы из мечетей тоже не остались в стороне. Духовенство требовало огромных взяток, угрожая проповедями мешать работам.

Хаос порождал хаос.

В сознание наших людей вдолбили мысль, что ЮНРВА — это их новое правительство, некий отец-волшебник, который и должен о них заботиться. Вместе с тем они не желали никакой ответственности перед ним или улучшения жизни своих семей. ЮНРВА позаботится. Разве они не заслужили этого потерей своей земли?

Хотя именно ЮНРВА обеспечивало сердцебиение жизни, на него без конца жаловались. Разве ЮНРВА не должно быть предано борьбе за возвращение их в свои деревни? Чем тогда ЮНРВА отличается от тех иноземных захватчиков, что принимали решения об их жизнях?

Я видел, что уныние овладевает хаджи по мере того, как тон его встреч становился все более безобразным.

— Нет, Ибрагим, — кричали его шейхи, — мы не возьмем и капли воды из Иордана, это значило бы пойти на соглашение с евреями. Мы скорее умрем от жажды, чем разделим с ними воду.

— Послушай, Ибрагим. Если мы построим фабрики в Иерихоне, разве это не станет для евреев знаком того, что мы приняли наше изгнание?

Когда был уже на ходу план ЮНРВА благоустроить лагерь посадкой деревьев и садов, строительством игровых площадок, устройством уличного освещения, появились разъяренные толпы.

— Смерть ЮНРВА!

— Смерть агентам империализма!

ПРОДУКТОВАЯ КАРТОЧКА, ВСЕМОГУЩАЯ, ДРАГОЦЕННАЯ ПРОДУКТОВАЯ КАРТОЧКА!

Обманывать ЮНРВА стало образом жизни. Когда рождался ребенок, мать регистрировала младенца ради продуктовой карточки. На следующий же день еще одна женщина из той же семьи регистрировала того же ребенка и получала еще одну карточку. Младенцы в данном клане подчас были зарегистрированы под несколькими именами.

Никто из работающих не сообщал об этом. О смертях никогда не сообщали, чтобы сохранить карточку умершего. Любая семья, которой удалось покинуть Акбат-Джабар, сохраняла в лагере свой адрес, а с ним и продуктовую карточку. Бедуины, откочевывая к себе в свой бескрайний мир, сохраняли свои адреса и кочевали обратно каждый месяц, чтобы забрать пайки.

Посредством рэкета кое-кто достиг богатства и жил теперь в Восточном Иерусалиме или Наблусе. Они являлись в лагерь, подчас на собственных автомашинах, чтобы получить свои пайки.

Обнищавшие крестьяне из Иордании и Западного Берега просачивались в лагеря под видом беженцев. Лишние продуктовые карточки вовсю продавались на черном рынке.

Когда предложили стройматериалы, чтобы починить наши хижины, этим мало кто озаботился. «Мы не позволим евреям считать, что строим себе постоянные дома».

И наоборот, разбогатевшие из числа торговцев черного рынка возводили себе небольшие виллы прямо посреди нищеты Акбат-Джабара.

Численность беженцев взорвалась. В начале войны полмиллиона арабов оставили свои дома. Теперь их численность увеличилась до миллиона и все еще росла. Точный подсчет стал невозможным, так как арабские администраторы в ЮНРВА закрывали глаза на злоупотребления.

Я не знаю точно, в какой момент и почему началась самая сильная волна демонстраций, но что из того? От бунта нас всегда отделяла лишь искорка. В большинстве случаев бунт начинался со школы. Учителя стали для нас важнее родителей и полностью контролировали сознание детей. Мишенью обычно служила штаб-квартира ЮНРВА, а раз уж демонстрация началась, то неизвестно, чем она кончится.

«Бедственное положение», «день бедствий», «изгнание» — подходящий повод для демонстрации. В остальном — страх, боязнь сокращения пайков, боязнь эпидемии, боязнь, что запоздает водовозка. Когда в амбулатории сокращали часы работы из-за нехватки персонала, за этим вскоре следовала демонстрация.

Как-то вечером во время бунта подожгли амбулаторию, а хаджи Ибрагима обвинили в том, что он — орудие сионистов. Амбулаторию подожгли из-за того, что срочно ввезли вакцину, принятую от Израиля, чтобы подавить вспышку холеры.

На следующий день мы отправились к Перу Ольсену, он забаррикадировался под охраной Арабского легиона. На столе лежало его заявление об уходе.

— Кончено, хаджи. Иерихонский проект официально мертв, — сказал он.

— Если вы хотите прекратить бунты, — сказал мой отец, — то начните выдавать продовольственные карточки. Это их прекратит.

— Я не могу уследить за всеми играми, которые здесь разыгрывают, — гневно сказал Ольсен дрожащим голосом. — Это за пределами человеческого разума и терпения. Я уезжаю.

— Мне жаль, что вам пришлось так плохо о нас думать, Пер. Вы нас проклинаете, не правда ли?

— Нет, друг мой, это система работает не так. ЮНРВА не желает, чтобы в ее машину бросали гаечные ключи. Слишком многим чиновникам надо поискать честной работы. Это сгладится. Разве вы не знаете, что в конце концов вину свалят на евреев. Вы старались, хаджи Ибрагим, но вы же все это время знали, что произойдет.

— Боюсь, что так, — тихо сказал отец.

Полные боли, мы шли домой из штаб-квартиры ЮНРВА. Тогда-то я и заметил, что отец начинает стареть. Он остановился и оглянулся кругом. Несколько кольев на каменистом поле обозначали контуры большой опытной фермы, так и не давшей урожая. Несколько разрушающихся фундаментных бетонных блоков с торчащими из них стальными прутьями — это все, что осталось от фабрик, так и не выработавших и одного рулона ткани.

— Почему, отец?

— Нужно работать всем вместе. А совместная работа требует доверия. Доверия среди нас нет. Мы гордимся своими возможностями. А на деле мы ни на что не годимся. Есть конфискованные стройматериалы, — сказал отец с горечью. — Мы их возьмем и построим славный домик поближе к шоссе. Такой, который к лицу чиновнику ЮНРВА.

Глава шестая

1954 год

Мой восемнадцатый день рождения очень памятен — разве может молодой человек забыть день, когда он стал мужчиной!

Вдовы, не имеющие защиты со стороны большой семьи или клана, очень уязвимы к сексуальному приставанию и оскорблениям. Но только не те, что находились под покровительством хаджи Ибрагима. В нашей части лагеря их было несколько, и им ничто не грозило. Лишь один человек осмелился бросить вызов моему отцу, и он проглотил язык за свою попытку.

Хильва была старше меня, может быть, ей было двадцать шесть. Уже больше года, как мужа ее не было на свете. Он погиб, когда перевернулся автобус, в котором он ехал в Иерусалим, и она осталась с четырьмя малыми детьми. Хильва была из тех, кто во время войны оказались разлученными со своими и поселились на участке Табы в лагере Акбат-Джабар. Когда погиб ее муж, она попросила у хаджи покровительства, и он с готовностью его оказал. Как я уже говорил, слово моего отца было в нашей части лагеря законом, и Хильве теперь ничто не угрожало.

По добрососедству я присматривал за Хильвой, чтобы она и ее дети получали достаточные пайки, и лично следил за тем, чтобы они пользовались медицинским вниманием, когда болели. Мы стали добрыми друзьями.

В нашем мире, где почти все, касающееся секса, опасно, запретно и секретно, большинство молодых людей получают свой первый житейский опыт от вдов или разведенных женщин. Чего я не знал, так это того, что женщины так же хотят секса, как и мужчины. Эта взаимная потребность стала для меня откровением.

Все то время, когда мне казалось, что я соблазняю Хильву, на самом деле она соблазняла меня. Когда она сказала мне, что у нее есть особый подарок к моему восемнадцатилетию, я подумал, что это наверно шапочка или что-нибудь вышитое ею.

Вкус граната, испытанный в первый раз, оказался не таким, о каком мечталось. У Хильвы было четверо детей, но она была наивна и почти невинна, занимаясь любовью. Она с детства была полна обычных страхов и запретов. И эти страхи забирались в постель вместе с нами. Вместе с виноватыми рыданиями и странными вспышками хихиканья это отчуждало и было стеснительно.

К счастью, наши отношения превозмогли эту первую нашу ночь. Хильва осторожно кивала мне на ходу, когда у нее выдавалось безопасное время. Визиты стали частыми и весьма приятными.

Но мне стало казаться, что что-то здесь не так. Что-то подсказывало, что не надо нам так торопиться. Нам нужна дисциплина, как во время поста в месяц рамадан. Когда я сказал ей об этом, Хильва покраснела и отвела взгляд. Мы попытались. И были вознаграждены.

И тогда Аллах наградил меня величайшей честью. Однажды она созналась, что я гораздо лучший любовник, чем ее покойный муж. Много раз она хвалила мою мягкость и уже не так страшилась говорить обо всем и исследовать интимные места.

Все стало спокойно, слишком спокойно.

Мы жили в перенаселенном квартале, и мои приходы и уходы стали замечать. Несколько раз я не мог прийти, а она этого хотела, расстраивалась и требовала. Я стал испытывать неловкость. Теперь, когда прошла новизна, я стал побаиваться ее растущего чувства собственности.

Откровенно говоря, я почувствовал облегчение, когда однажды вечером она не выдержала и сказала, плача, что мы больше не должны видеть друг друга, потому что у нее есть законный и серьезный поклонник. Я изобразил ужасную печаль, бил себя в грудь, я даже притворился, что ревную. Но уходя, я чуть не вскрикнул от облегчения.

Добавив таким образом это новое качество к своему характеру, я продолжил начатое. Как учитель в школе Вади Бакка, я знал, что у многих моих учеников овдовели матери и сестры. Я поставил себе целью навестить каждую из них, чтобы поговорить об учебе ее сына.

Поразительно, как скоро крадущийся волк начинает чуять добычу. Было совершенно удивительно, что так много женщин готово это делать, и еще более удивительно, что я стал пользоваться спросом.

Не хочу хвастаться подобно другим мужчинам, но почти все мои подружки-вдовы уверяли меня, что я принадлежу к лучшим в мире любовникам. Уверен, что таким сделали меня терпеливость и нежность.

И хотя было трудно, я хранил это в себе. Я не хотел позорить этих женщин и не хотел делиться ими. Я принял свое возмужание скромно.

После отъезда Пера Ольсена отец, казалось, был доволен своим чиновничьим положением. До гибели Иерихонского проекта он никогда не позволял нам пользоваться преимуществами нашего положения. Теперь же наша семья из девяти человек, включая нового ребенка Фатимы и Камаля, приобрела четырнадцать продуктовых карточек. Ибрагим реквизировал стройматериалы, и нам построили хороший дом поближе к шоссе.

Пера Ольсена заменил крошечный человек из Бирмы по имени Не Све. Отец отнюдь не недооценивал его возможности из-за малого роста. А Не Све был достаточно проницателен, чтобы понимать, что жизнь будет проще и спокойнее с хаджи Ибрагимом на его стороне. Он был из той страны, где обмен одолжениями — в такой же степени образ жизни, что и у нас. И с самого начала они отлично поладили.

До сих пор Ибрагим лишь едва упоминал своих прежних деревенских из Табы или пытался завязать контакты с ними. О да, он часто говорил о своем желании вернуться, но редко — о людях по именам. Почему-то мне казалось, что он чувствует себя виноватым, что откололся от них, хотя, Аллах свидетель, в этом не было его вины.

— Пастух не теряет своего стада ни по одной причине, — вот все, что он говорил на эту тему.

Наш отличный новый дом означал, что Ибрагим остепеняется и примиряется с изгнанием. Но Таба никуда не девалась, и чем больше он остепенялся, тем больше беспокоился о своих старых друзьях. В конце концов он попросил меня разыскать их.

Благодаря своему положению он имел возможность через ЮНРВА послать письма для наведения справок о том, где они находятся. Кроме того, у Ибрагима были две замужние дочери, мои сестры, бежавшие вместе со своими семьями. Годами мы ничего о них не знали. О них я тоже написал запросы.

Прошло несколько месяцев, прежде чем мы получили ответы. Наши деревенские все еще были более или менее целы и жили в лагере возле Бейрута под названием Шатилла. Сестры тоже были в Ливане, в лагере Тель-Затар недалеко от Шатиллы.

Получив их письма, мы на какое-то время впали в ностальгию. Женщины упрашивали меня читать им эти письма по два-три раза в день и плакали. Мы узнали, кто женился, у кого появились дети, где кто работал, кто стал у них временным мухтаром. Они были недовольны. Но хотя ливанцы обращались с ними с презрением и жестокостью, все-таки была работа, и Бейрут оказался явно лучше Иерихона.

При следующем обмене письмами они звали отца снова их возглавить. Не Све не хотелось терять отца, но будучи реалистом, он понимал, что переезд в Бейрут все-таки вероятен.

Я ликовал и парил в раю! В Бейруте — знаменитый Американский университет, а в Иордании и Западном Береге ничего такого нет. Стать студентом университета было моей мечтой, которую раньше я не смел и близко подпустить к себе.

Когда мы говорили о переезде, то сначала наши голоса и настроения были тверды. Мы увидим семью и старых друзей! Мы снова будем народом!

Падение было еще более стремительным, чем воспарение. День ото дня желание отца становилось все менее страстным, менее решительным. Переехать нам всем в Бейрут — задача основательная. Ибрагим был теперь в мире с иорданцами. В его нынешнем положении не нужно было много работать, у него были влияние и множество привилегий, условия нашей жизни были вполне приличными.

Зачем ехать в неизвестность? В Шатилле ему пришлось бы долго и упорно бороться, чтобы утвердить себя и обрести такое же положение, как теперь. По правде говоря, отец устал. Бегство в Яффо, потом Кумран, Цюрих, Джамиль, Чарльз Маан, Иерихонский проект, — все это унесло по частичке его души.

Сильный человек, раньше лишь забавлявшийся бахромой фантазии, теперь полностью окунулся в нее. О, я изо всех сил настаивал на Бейруте, но он просто свихнулся на этом и приводил нелепые доводы.

Я продолжал писать письма то тем, то другим деревенским и своим сестрам, но странно — не мог хорошенько припомнить их лица. Даже отцу было бы не под силу восстановить отношения между кланами и семьями Табы.

По прошествии нескольких месяцев Бейрут превратился в мираж.

В те дни, когда у отца происходили личные встречи с Не Све, я переводил для него, чтобы избежать недоразумений. Обычно он ждал меня возле кафе через дорогу от школы. Когда кончались занятия, мы с ним шагали к помещению ЮНРВА. Во время этих прогулок я начал замечать в нем перемены. Он стал очень дипломатичным и практичным, избегал треволнений, проницательно разыгрывая племенную игру. Проницательность заняла место гнева.

Я удивился, увидев его однажды в дверях нашей классной комнаты. Он был явно расстроен, хотя никогда не показывал такого чувства на людях. Он позвал меня кивком головы. Я быстро попросил разрешения уйти и последовал за ним из школы.

На дороге он остановился и схватился за меня. Кажется, я в самом деле заметил страх в его глазах.

— Я получил секретную информацию из Аммана. Через две недели иорданцы прикажут всем ребятам военного возраста зарегистрироваться для призыва в Арабский легион.

— О Боже, — сказал я упавшим голосом.

— С тобой-то все в порядке, — сказал отец, — но они заберут Омара.

Стыдно сознаться, но я скорее почувствовал облегчение за себя, чем огорчение за Омара. После убийства Абдаллы и изгнания Талаля регентское правление его внука, юного короля Хусейна, крепко взялось за дело. Иорданцы снова высунулись со своей навязчивой идеей аннексировать Западный Берег. Одеть палестинских мальчишек в иорданскую военную форму — хорошо продуманный трюк. Это создаст впечатление, что палестинцы верны королю. Больше того, в случае бунтов и волнений палестинцев Арабского легиона используют для грязной работы. Кровь наших собственных людей будет на наших руках, а иорданцы останутся чистыми.

Отец был глубоко потрясен. Почему? Ведь он уже не представлял политической угрозы. Он был в мире с иорданцами. И ему, разумеется, известно, как освободить Омара от военной службы. Его реакция была мне непонятна.

Не Све приветствовал нас в манере, отразившей отцовскую безотлагательность. Я объяснил ему, что отец получил намек от иорданского министра.

— Отец говорит, что нам надо немедленно устроить дорожные документы для Омара, чтобы он уехал в Ливан.

Не Све поморгал, представив себе, через какое болото бюрократии и взяток предстоит перебраться и как поджимает время. Он крепко задумался.

— Самый скорый способ — нанять Омара для работы в ЮНРВА в Бейруте.

— Можно сделать это вовремя?

— Это возможно.

В Иерусалиме — большой комплекс ООН. Там Не Све удалось установить прямой радиоконтакт с ЮНРВА в Бейруте. Система взаимных одолжений заработала. По дороге домой отец выглядел намного спокойнее.

Войдя в дом, я понял, почему отец был на грани паники. Я увидел фотографию Джамиля с вазочкой с цветами и горящими свечами. Рука Джамиля дотянулась до нас из могилы.

Полковник Фарид Зияд — человек терпеливый, и память у него долгая. Ибрагим опасался, что смерть Джамиля не утолила его жажду мщения. Если бы Омара забрали в Легион, один Аллах знает, что могло бы с ним случиться. Потеря двух сыновей — это было бы слишком даже для хаджи Ибрагима.

Нужные бумаги были у нас в руках уже через неделю. Мы спокойно занялись покупкой новой одежды и обуви, раздобыли достаточно американских долларов и придумали наиболее безопасный путь до Бейрута. А потом один из нашего клана заберет Омара и доставит его в лагерь Шатилла.

Не успели моргнуть глазом, как Омар уехал в Ливан.

С Омаром было примерно то же, что с Джамилем. Всю жизнь семья едва замечала его. Само собой разумелось, что он славный, простой, трудолюбивый и без особых качеств. И все же за его отъездом последовали такие плач и причитания, как будто мы теряли чуть ли не сына Мохаммеда. Перед его отъездом наш приятель, фотограф Вадди, сделал его снимок. Когда он уехал, фотографию поместили рядом с портретом Джамиля.

Но по-настоящему не потеря Омара так подорвала отца. Это была утрата им способности защитить свою семью. И кроме того, растущие потери семьи.

Один раз мы уже переменились — от простых крестьян, живущих в одном и том же круге от сева до уборки урожая, до людей, лишенных всего в своей собственной стране. Теперь мы снова стали меняться. При первой возможности сыновья оставляли лагеря. Мы начали превращаться в скитальцев по миру.

Отъезд Омара стал тяжелым ударом для Ибрагима. Самое главное для человека вроде хаджи — это держать свою судьбу в собственных руках. Большей частью Ибрагиму это удавалось, даже и при больших напастях. Но на долю отца пришлись такие потери, которые едва ли может вынести гордый человек. Он потерял свою деревню и свой клан. А теперь случились самые тяжелые поражения — потери одного сына за другим. И он ничего не мог с этим поделать, это было не в его силах.

Для меня же это был один из самых сокрушительных моментов моей жизни. Я понял, что я — это все, что на самом деле осталось у отца. Он зависел от меня, все больше и больше опирался на меня. Он обращался со мной как с мужчиной, подчас как с равным ему.

Всякий раз, когда я думал о собственном отъезде, это кончалось ужасным унынием. Как уехать, пока здесь остаются отец и семья? Как бы я мог жить, зная, что я предатель своего отца?

Ибрагим снова и снова повторял, что семя клана Сукори выживет благодаря мне. И это было то самое, чего я так желал и за что боролся. И я никогда не смогу получить его благословение на отъезд. Все мои мечтания, даже смутные и нереальные, прекратились.

Хаджи Ибрагим медленно менял свои взгляды. Впервые он подхватил тему «сионисты — причина всех наших бед». Не будучи больше в состоянии противостоять порокам нашего общества и его руководителей, он принял удобное объяснение: враги — по ту сторону границы.

Восстание офицеров в Египте сместило упадочного монарха. Была провозглашена Египетская республика. Движущей силой переворота был офицер по имени Гамаль Аб-дель Насер. Он участвовал в войне против евреев и перенес унижение плена. Его ненависть к Израилю была самой сильной в арабском мире, и это много о чем говорило. Он раздувал пламя арабского национализма. Он соберет нас под своим знаменем.

Арабское радио постоянно боролось за умы беженцев Западного Берега. Насер ворвался в их воображение. Он освободит их. Он вернет их к своим домам.

Мало-помалу слова Насера проникали в сознание моего отца и начинали затуманивать его некогда могучую способность рассуждать.

Глава седьмая

1955 год

По радио ЮНРВА мы получили сообщение, что Омар благополучно добрался до Бейрута, присоединился к нашему клану и получил обещанную работу. Как все уехавшие сыновья, он будет посылать свой заработок домой.

Под конец мы поняли, что Омару, может быть, вовсе и не надо было уезжать. Иорданцы ввели военную регистрацию и составили палестинские подразделения Арабского легиона. Но хотя они находились под командованием британских офицеров, эти войска вскоре зарекомендовали себя слабой дисциплиной, массовым дезертирством и доставляли лишь одно беспокойство. Они отказывались усмирять волнения беженцев и отнюдь не выказывали преданности иорданскому королю. И вскоре англичане признали, что боевая их ценность равна нулю.

Палестинские батальоны расформировали, а солдат передали в регулярные иорданские войска. Между обеими группировками шла непрерывная борьба. За несколько месяцев задумка развалилась, и палестинцев больше не призывали.

Теперь упор делали на создание крупных сил федаинов и начало диверсионных рейдов через границу с Израилем. В школе Вади Бакка мальчиков начинали тренировать с девятилетнего возраста.

Хотя наши отцы сохраняли свою традиционную власть и уважение, по-настоящему сознание детей контролировали учителя. Отцы не протестовали, раз мы, входя в дом, все еще становились на колени, целовали им руку и почитали их мудрость.

Учеников разбили на ячейки по возрасту и присвоили революционные клички. Все они стали чьими-нибудь «сынами».

Ибн Нимер — «сын тигра».

Были сыновья льва, шакала, орла.

Были сыновья бури, огня, молнии.

Были сыновья Мохаммеда или недавнего мученика, не вернувшегося из рейда в Израиль. Было не менее дюжины Ибн Джамилей, названных по имени моего брата.

Были сыновья храброго, благородного, достойного доверия, свирепого.

Каждый день они разносили охапки листовок, оклеивали стены объявлениями, рисовали лозунги. А главное, составляли хребет демонстрантов, готовых бунтовать по любому предлогу и по первому сигналу.

Я никак не могу оправиться от ужаса, испытанного при виде их зачетных церемоний, исполняемых перед родителями. После демонстрации «воинской удали» и личной храбрости церемония заканчивалась откусыванием голов змеям. У них с подбородков капала кровь, а они жарили мертвых животных для победного праздника. В других школах детей заставляли душить щенков и пить их кровь.

Меня настолько охватило отчаяние от отъезда Омара и от моей собственной несвободы, что я мало думал о Наде. А ей уже было двадцать лет, она находилась за гранью того возраста, когда большинство девушек выходит замуж. Агарь воспринимала это как несчастье, ведь незамужние и бездетные дочери считались семейным позором.

Нада была очень красива, многие юноши ее возраста и вдовцы постарше добивались ее, но Ибрагим всем давал от ворот поворот. На их пыл он отвечал, что Нада должным образом выйдет замуж за человека с положением, но не раньше, чем все мы вернемся в Табу. Неужели он на самом деле верил в это? Во всяком случае, было совершенно ясно, что ему не хочется ее отпускать.

Федаины зазывали к себе девушек, и Нада начала склоняться к ним. Это было бы серьезнейшим разрывом с традицией, влекущим за собой конфликт между отцами и дочерьми. Я всегда считал себя ответственным за Наду и решил, что лучше бы мне позаботиться о ней более тщательно.

х х х

Мы с ней поднялись на Гору Соблазна, как делали уже много раз. Жалко, что отец не позволяет ей ходить в школу для девочек. Она была бы очень способной ученицей, способнее даже некоторых ребят. Все это было страшно несправедливо, ведь у нее полно свободного времени.

У федаинов Нада становилась все активнее. Она примкнула к другим девушкам в возрасте от шестнадцати до двадцати лет, вышедшим из-под власти отцов. Они ходили слушать секретные лекции учителей, Братства и этих психованных маргиналов — коммунистов.

Я собирался сурово ее предостеречь, но чем больше об этом думал, тем больше мне казалось, что лучше ее переубедить. Едва я начал, она сказала:

— Не хлопочи, Ишмаель. Я уже приняла присягу, — ошеломила она меня. — Теперь я дочь революции. Моя группа называется «Маленькие птички». Я — Соловей. Знаешь, почему? Кроме тебя, только они слышали, как я пою.

— Опасно слишком втягиваться в это дело.

— Мне все равно, — кратко ответила она.

— Ну, отцу-то не все равно.

— Отцу? А отцу есть до меня дело?

— Ну конечно.

— Многие чудесные парни пытались за мной ухаживать. Он их всех разогнал.

— Только лишь из-за нашего положения.

— Отцу нужно, чтобы я хранила его честь, вот и все, — сказала Нада. — И вообще, мне все равно, что ему нужно.

— Что ты имеешь в виду, что тебе все равно, что ему нужно?

— Только то, что сказала.

Конечно, я знал, что Нада с перчиком, но она редко это показывала. Может быть, только один я и знал, какой у нее огонь внутри. Ну, может быть, еще Сабри немножко. Находясь дома среди женщин, она едва роняла слово и всегда не жалуясь делала свою работу.

— Надо это обсудить серьезно, — сказал я как можно мужественнее. — С этой компанией не попала бы ты в беду.

— Я всегда тебя выслушаю, Ишмаель, но я решилась кое на что.

— А именно?

— Может быть, мы никогда не выберемся из этого места.

Мы помолчали.

— Положение огорчительное, — сказал я наконец. — Но не делай глупостей.

— Я знаю, как ты думаешь о федаинах, но это первые, кто обращается со мной как с равным человеческим существом, как с личностью с собственной гордостью и достоинством. И вот я их соловей, а Хала — их голубка, Сана — синяя птица. Нам никто не говорил до сих пор ничего подобного. Мы все поем вместе. Рассказываем всякие истории. Смеемся. Ребята узнают, что они не собаки и скоро станут мужчинами.

— О, я-то видел их мужество, — сказал я не совсем честно. — Перед тем, как выехать в рейд, они разъезжают в открытых грузовиках и расстреливают в воздух свои боеприпасы, чтобы подбодрить себя. К тому времени, как они добираются до израильской границы, они бросают свои винтовки и убегают в другой лагерь.

— Время покажет, проявят ли они храбрость. Кто по-твоему выведет нас из Акбат-Джабара? Отец? Он стареет у нас на глазах. Нет, Ишмаель, нас освободят только федаины. Они вернут нас в родные места.

— Какие места? Кто мы по-твоему?

— Палестинцы — самые образованные, самые умные в арабском мире…

— Дерьмо! Каждый образованный палестинец с парой долларов в кармане давным давно бросил нас и сбежал. Посмотри-ка вниз, Нада, что ты видишь? Гордых и достойных людей?

— Вот как раз поэтому мы и должны повернуться к федаинам.

Я зажал уши руками. Нада взволнованно смотрела мне в глаза. Я успокоился и слегка потряс ее за плечи.

— Нада, ты сказала, что будешь слушать меня. Так слушай. Я эти призывы слышу в школе каждый день и целыми днями. Из-за наших ужасных страданий мы легко верим в слова, не имеющие смысла. Кто эти федаины, что хотят повести нас за собой? Что они знают об управлении? Что они знают о свободе? Что они знают о разуме, об истине? Они обворовывают вдов и калек. Орудуют на черном рынке. Торгуют гашишем. И если они свой бандитизм заворачивают во флаг революции, значит, это и делает их благородными?

Настала ее очередь зажать уши руками. Я оторвал их.

— Они засылают мальчишек моего возраста в Израиль, в отряды смертников. Они уходят, без карт, не зная своих целей, без надлежащей тренировки. Находят случайного еврея, ребенка, женщину, и убивают. Неужели ты веришь, что это вернет нас в Табу?

— Сионистские собаки украли у нас родину!

— Помолчи и послушай меня хорошенько, Нада. Ты знаешь Вадди, фотографа? Ну, знаешь ты его?

— Конечно, знаю!

— И я знаю. Он работает для федаинов. Парень попадает в отряд смертников, потому что семья продает его за сотню долларов, или на него давят и его мужество ставят под сомнение. Когда он приступает к тренировкам, его фотографируют. Зачем? А затем, что когда еще он тренируется для выполнения задачи, они печатают плакаты с его изображением, чтобы расклеить их на стенах, так что в тот момент, когда его убивают в Израиле, новый мученик уже готов.

— Я не верю этому!

— О, это еще далеко не все, Нада. За три недели до задания его посылают в Наблус или Вифлеем жить с проституткой и доводят гашишем до прострации. Потом его швыряют через границу, как кусок собачьего мяса, потому что федаинам вовсе не нужно, чтобы он вернулся обратно. Им нужны мученики. И это — твоя революция? А твои доблестные командиры федаинов? Ты где-нибудь слышала, чтобы они возглавляли какой-нибудь рейд? Нет, черт возьми. Они — циники, посылающие бессловесных крестьянских парней на смерть, чтобы поддерживать ненависть, и покрывают их рэкетирство. Приходи к нам, дорогой наш маленький соловей, пой для нас, сочиняй стихи о великой борьбе. Мы дадим тебе твой первый настоящий дом вдали от дома. Мы позволим тебе бегать на шоссе и демонстрировать вместе с мальчишками. Разве не прекрасно? Тобой пользуются, Нада!

— Прекрати, Ишмаель!

— Я говорю правду!

— Я знаю, — крикнула она. — Ты не понимаешь! Мне надо уйти из дома! Я задыхаюсь там! У меня хоть какие-нибудь друзья…

— Но, Нада, это ведь люди того же сорта, как те, что втравили нас в эту переделку. Они ведут нас в вечность кровопролития и ужаса. Они ничего для нас не добьются. Единственное, что им дорого, это их счета в банке. Все эти рейды — лишь для того, чтобы увековечить ненависть, и неважно, сколько мальчишек они забьют, как скот. И им нравится, когда евреи отвечают и кого-то из наших детей убивают. Им это нравится!

— Не кричи, — сказала она, встав и уходя от меня. Она свернула на тропинку, так что мы волей-неволей видели Акбат-Джабар. — Скажи мне, есть ли другой способ. Отец попытался по-другому, а они его уничтожили. Сколько еще нам здесь жить? Что будет с тобой в твоей собственной жизни, Ишмаель?

И я вдруг стал метаться взад и вперед и колотить себя кулаками по лбу.

— Я в ловушке! — закричал я. — В ловушке!

— Мы всегда были в ловушке, Ишмаель! С того дня, как родились.

— Я в ловушке! — кричал я снова и снова, и мое эхо стало пугать меня.

Вскоре я замолчал.

— Это верно, — сказала Нада, — не очень-то я верю в эту революцию. Но ты лучше послушай меня, братик мой.

Я боялся ее слов.

— Пойдем, давай поднимемся повыше и сядем там, где не надо будет глядеть вниз на эту гадость, — сказала она.

Я позволил ей взять меня за руку. Она всегда так проворно карабкалась среди камней, даже босиком. Мой припадок странно утомил меня. Я повесил голову и закусил губу.

А Нада была очень уверена в себе.

— Ты вот плачешь о себе, а теперь поплачь обо мне. Мне никогда не позволяли свободно вздохнуть, всю мою жизнь. Мой ум, мой голос, мои желания всегда были заперты в тюремной камере. В нашем доме мне нельзя войти в общую комнату и говорить. Никогда, за всю свою жизнь, мне нельзя было там поесть. Мне нельзя одной пойти дальше колодца. Я никогда не могла почитать настоящую книгу. Мне нельзя петь и смеяться, если поблизости мужчины, пусть это даже мои собственные братья. Мне нельзя дотронуться до мальчика, даже слегка. Мне нельзя возражать. Я не смею ослушаться, даже когда права. Мне нельзя учиться. Мне можно делать и говорить только то, что разрешают другие.

Я помню, как однажды в Табе я видела маленькую еврейскую девочку, вместе с родителями ждавшую на шоссе автобус. У нее в руках была кукла, и она ее мне показала. Она была очень красивая, но не могла ничего делать, только открывать и закрывать глаза и плакать, когда ей нажимали на спинку. Я — эта кукла.

Слушаться… работать… что такое радость, Ишмаель? О, любимый мой брат, я видела в Табе, как ты бегал по полям. Я вижу, как ты входишь в комнату и заговариваешь — даже с отцом. Вижу, как ты читаешь. Как это чудесно — читать и не бояться, что тебя за это выдерут. Я смотрела, как ты каждый день один отправлялся в Рамле в школу… садился в автобус… уезжал… и не возвращался до темноты! Я вспоминаю, как не раз ты с братьями отправлялся в кино в Лидде, а я забивалась в уголок и плакала. Я помню, как ты уезжал на эль-Бураке, сидя позади отца и ухватившись за него, и вы скакали навстречу ветру. Я помню… помню…

Из меня сделали ком, у которого как будто нет чувств. Мои чувства порабощены с того времени, как я была маленькой девочкой: стыдно… шлепок… запрещено… шлепок… стыд, стыд, стыд. Даже мое тело мне не принадлежит. Мое тело существует для того, чтобы хранить честь отца. Оно не мое! Я не могу им пользоваться в свое удовольствие. А когда меня продадут в замужество, мое тело будет принадлежать моему мужу и делать то, что он захочет и когда захочет. У меня нет голоса и в этом. А ты думаешь, что ты в ловушке, Ишмаель!

— Думаю, мне будет стыдно, — промямлил я.

— О, брат мой, быть женщиной в нашем мире — это больше, гораздо больше. От этого чувствуешь боль, пока не станешь такой же, как наша мать и больше уже не можешь чувствовать боль. А я вот могу разговаривать с ребятами и девчонками, петь и ходить на демонстрации. И какое мне дело, что они значат, эти демонстрации? Я их соловей. Я смотрю на мальчиков и улыбаюсь. Я прохожу мимо и касаюсь их. Я флиртую. Сабри мне показал, что есть в жизни кое-что ужасно дикое и прекрасное. Почему же мне этого не узнать?

— Я не могу одобрить такой… разговор.

— У тебя была когда-нибудь девушка?

— Не буду тебе отвечать.

— Ну, делал ты это?

— Только с вдовыми женщинами.

— Это было чудесно?

— Нада!

— Так было?

— Ну, если только преодолеешь страх, и если вдова с пониманием, ну, тогда да, это невероятно чудесно.

— Значит, ты это делал. Ты это чувствовал. Во всем этом мне отказано, но ты это чувствовал. И снова будешь делать, когда будет возможность.

— Разговор становится опасным, — сказал я.

Нада не слышала меня. Она была в экстазе. Она раскачивалась взад и вперед с закрытыми глазами.

— Я вижу себя и юношу. Не знаю, кто он, но мы пришли вдвоем к источнику. Мы сбрасываем с себя одежду и глядим друг на друга. Я смотрю на его священное место. Оно великолепно.

Она открыла глаза и улыбнулась.

— Когда ты был маленьким, я всегда смотрела на твое священное место. Все девочки любят менять пеленки своим маленьким братьям, чтобы взглянуть на их священное место и даже поиграть им. Я хочу почувствовать все у мужчины. Хочу все потрогать. Все поцеловать. Я хочу, чтобы юноша смотрел на меня с изумлением, потому что я — прекрасна.

— Нада, пожалуйста, будь осторожна. Пожалуйста, будь осторожна.

— Я не умру как Агарь, Рамиза или Фатима, я не стану штепсельной розеткой. Я не позволю держать себя в клетке.

— Пожалуйста, — снова сказал я ей, как в молитве, — будь осторожна, пожалуйста, будь осторожна.

После того, как ушли от нас Омар и Джамиль, отец стал ощущать перемену семейных ветров. Когда Нада исчезала из дома, это замечали. В эти дни она подолгу отсутствовала, и нетрудно было понять, где она. Маленькие птички федаинов были как пушинки, всегда в полете. Хаджи это не нравилось. Назревало столкновение.

Однажды утром после того, как мы поели, отец собрал нас вместе. Для такого времени дня это было необычно. Мы входили один за другим, становились на колени и целовали ему руку. Мы с Камалем заняли свои места по обе стороны от него, а женщины на стульях вдоль стены.

— Нада, — сказал Ибрагим, — встань.

Она сделала, как было ей сказано.

— Мне очень посчастливилось найти для тебя место в доме чиновника Объединенных Наций. Он знаменитый и высокочтимый сириец, господин Хамди Отман. Хотя по своей религии он алавит, его очень любят в кругах ЮНРВА. У него трое маленьких детей. Ты будешь за ними ухаживать. Я договорился, что каждые два месяца ты сможешь приезжать к нам повидаться. Это во многих отношениях для тебя удача. Отманы — очень добрые люди. Они побывали на Западе. А здесь так тесно. Теперь у тебя будет собственная комната, которую тебе придется делить лишь с еще двумя девушками. Я знаю, что тебе это должно очень понравиться. — Ответом было молчание. — Да, Нада, тебе это понравилось.

— Да, отец.

— Хорошо, в таком случае мне нравится, что тебе понравилось. Я знаю, что честь клана Сукори на первом месте в твоем уме и сердце. Перед тем, как ты уедешь, чтобы гарантировать скромность, твоя мать острижет тебе волосы, и с этих пор ты будешь на людях появляться под покрывалом. Теперь ближе к делу. Господин Отман и его жена скоро заедут за тобой.

Хаджи Ибрагим встал и вышел.

Женщины тут же начали плакать, это часто случалось со всеми ними, кроме Нады. Мне никогда и ни у кого не приходилось видеть в глазах такой ярости. Она оставалась недвижной, пока Агарь состригала ножницами ее чудесные каштановые волосы и они падали к ее лодыжкам. Ей обрили голову, мать повязала ей платок и выбежала, чтобы собрать ее пожитки.

Мне надо было побыть одному. Не хотелось говорить даже с доктором Мудгилем. Я пошел на Гору Соблазна. Да смилостивится надо мной Аллах, но я, кажется, начинал ненавидеть хаджи Ибрагима. Рядом с Джамилем и Омаром не будет фотографии Нады. Это просто подлое увольнение.

В моей голове вихрились миллионы планов побега. Я отправлюсь в Амман, украду Наду и сбегу вместе с ней. Мы углубимся в пустыню и найдем прибежище среди бедуинов аль-Сирхан. О, проклятье. Что тогда скорее всего произойдет? Наду заставят выйти замуж за старого шейха.

Бейрут. Раздобыть деньги на путевые документы будет трудно. Я могу их украсть. Но это займет время и потребует организации. Если бы мы и добрались до Ливана, то не смогли бы пойти к своим. Ибрагим разыскал бы нас и приехал бы за нами.

Каир. Невозможно парню с женщиной так далеко уехать. И все равно мы не смогли бы попасть в Египет.

Может быть, сбежать в другой лагерь беженцев? Эта мысль внушала отвращение.

Дамаск. Набравшись смелости, мы можем отправиться пешком в Дамаск. Но мы будем вне закона. Кое-кто из нашего лагеря попробовал, и их бросили в тюрьму и подвергли пыткам. Наду там изнасилуют.

Куда деться? Мы в западне! Мы пленники!

Багдад… но это уж и вовсе сумасшествие.

— Ты не разговаривал со мной с тех пор, как Нада уехала в Амман, — сказал отец.

— Прости меня, отец.

— Ты считаешь, что я был жесток с Надой.

— Нет, отец, ты был очень добрый и любящий.

Он сильно меня ударил, но я даже не почувствовал.

— Чего ты хочешь для твоей сестры? Жизни в Акбат-Джабаре?

— Не знаю.

— Да ладно тебе, Ишмаель, у тебя же всегда на все есть ответ. Чего ты для нее желаешь? Зачем они по-твоему пускают девушек к федаинам? Для благородной революции?

— Не знаю.

— У тебя в Бейруте две сестры. Я устроил их замужество с хорошими людьми. Теперь они вместе с мужьями, детьми и своими семьями. Я же для них сделал благо. А что я здесь могу сделать для Нады? Она моя последняя дочь. Что за жизнь могу я ей устроить на этом месте? Ты не думаешь, что я хочу устроить для нее хороший брак?

— Разреши мне забрать Наду в Бейрут, — попросил я. — У Омара есть работа. Я тоже найду. Мы будем заботиться о Наде. Мы будем смотреть, чтобы она была под защитой, и найдем ей подходящего человека.

— Без меня! Отпустить мою последнюю дочь! Ты говоришь как федаины. Разрушить семью! Позволить ей умереть! Они надувают этих девушек, делают из них прелестных маленьких птичек, чтобы они стали для них проститутками. Они разрушают наши семьи.

— Да, отец, нет, отец, да, отец, нет, отец.

— Очнись!

— Да, отец.

— В свое время ты узнаешь, что я сделал единственно возможное для Нады, чтобы сохранить нашу честь.

— Да, отец.

Я даже не мог попытаться сказать отцу о том, чтобы дать Наде свободу найти человека, которого она любит, любить его и жить вместе, пусть даже в Акбат-Джабаре. Вот почему ее тянет к федаинам… в компанию головорезов.

Он никогда не поймет, и я совсем не был уверен, что его побуждения честны. Неужели он в самом деле боится, что какой-нибудь парень уведет Наду? Не был ли он втайне рад, что не дает ей выйти замуж, отговариваясь Акбат-Джабаром? Он создал для себя ложь, чтобы держаться за Наду. Я думаю, он любил ее тайным и не совсем здоровым образом.

Глава восьмая

Привет, Ишмаель!

Наконец-то пишет тебе твой старый товарищ Сабри Салама. Это письмо я писал по частям много месяцев, но не мог его послать, пока не нашел того, кому мог бы полностью доверить, чтобы письмо попало прямо в твои руки. Как ты увидишь, в нем немало тайного и доверительного.

Привет твоему любимому, благородному и сострадательному отцу хаджи Ибрагиму.

Привет твоим великодушным и любящим братьям Камалю и Омару.

Пользуясь этой чудесной возможностью, хочу, чтобы твой отец знал, что я не вор. Я все время хотел вернуть деньги, которые выручил продажей вашего оружия. Я не могу заплатить их сейчас же, но скоро для этого настанет время.

С тех пор, как мы расстались больше двух лет назад, мои приключения мало отличались от похождений Синдбада-морехода.

Продав оружие бессовестному торговцу, я переехал в Амман и дал там знать, что я хороший автомобильный механик. А поскольку машины всегда ломаются в пустыне на Царском шоссе по пути в Дамаск, мне нетрудно было договориться о поездке в обмен на ремонт.

Я пустился в путь с, двумя большими опасениями. Во-первых, что мои документы доведут меня только до Сирии, и оказавшись там, я дальше никуда не смогу податься, разве что в лагерь беженцев. Во-вторых, что при мне большие деньги. Я понимал, что меня обыщут, хоть я и бедно одет. И я придумал способ, хорошо мне послуживший. Я перевел деньги в купюры американской валюты большого достоинства, туго завернул их в пластиковый мешочек и проглотил. Каждый день я доставал мешочек из своих испражнений, чистил его и глотал снова. Меня обыскивали много раз, но денег так и не нашли. Запомни это, если придется отправиться в путь.

В первый раз меня охватил ужас, когда наш грузовик переехал границу с Сирией возле Деръа. Меня тут же забрали в погранзаставу, заперли за решетку и несколько дней допрашивали. Для допросов не было никакого повода, разве что так положено на заставе, но когда у сирийцев есть возможность поиздеваться над тобой, они это с удовольствием делают. Я думал лишь о том, как бы меня не поймали, когда я буду глотать свои деньги.

Во всяком случае мне удалось подружиться с сирийским капитаном, командовавшим заставой, по дружбе я остался еще на неделю, и он любезно позволил мне продолжить путь к Дамаску, снабдив личным письмом, гарантировавшим мне безопасный проезд. Все хвалы этому доброму человеку, который снабдил меня еще и рекомендательным письмом к своему родственнику, богатому купцу, живущему в одиночестве со своими слугами. Мне повезло, иначе меня бы интернировали в один из лагерей беженцев. Сирийцы пристально следили за палестинцами, и если тебя поймали без документов, то можешь получить три года тюрьмы.

Сначала я думал, что Аллах благословил меня. Купец только что лишился своего шофера и личного слуги. Держать меня было для него рискованно, но вначале он проявил сострадание. К несчастью, много недель потребовалось для того, чтобы придумать, как удрать от его гостеприимства. Он угрожал сдать меня. Понимаешь, я такой хороший механик, что ему не хотелось меня потерять.

Другая проблема состояла в том, как попасть в Ливан. Для палестинца это очень трудно и опасно, так как ливанцы очень злобны и подозрительны к тем из нас, кто проникает через границу в их страну. Если бы меня поймали, это значило бы еще более долгий тюремный приговор.

Как же мне было решить эту дилемму?

Однажды вечером я вез купца домой с вечеринки. Он был пьян до потери сознания. В тот момент Аллах послал мне весть. У меня был пистолет, потому что я выполнял также и обязанности телохранителя. Я его застрелил и зарыл тело в скрытом месте, потом стащил документы другого слуги и поехал к ливанской границе. У меня была моя шоферская форма, документы и американский кадиллак.

На границе у меня было что сказать ливанцам. Я им сказал, что направляюсь в Бейрут за своим хозяином, и предупредил их, что им придется весьма плохо, если я не покажусь там вовремя. Когда они начали таскать меня от одного чиновника к другому, я смело потребовал позвонить по телефону моему хозяину. Они поддались на уловку и пропустили меня. О, Ишмаель, у меня сердце разрывалось оттого, что надо бросить такую чудесную машину, но я был уверен, что если оставлю ее себе, то меня схватят. Во всяком случае, я ее раздел до всех ценных деталей, какие только мог унести и продать, и направился в Бейрут.

В Бейруте спрятаться было нетрудно, потому что вокруг города много лагерей беженцев и палестинцам позволено свободно уходить и приходить. Дело в том, что мы выполняем всю грязную работу для богатых ливанцев. Они очень жестокие люди, особенно христиане, и немилосердно высмеивают наши несчастья.

Ливанец шутит:

— У кого есть пара штанов?

— У четырех палестинцев.

Ливанцев интересует только одно: делать деньги. В один прекрасный день мы им отомстим, им и сирийцам.

Но и в лагерях беженцев небезопасно. Лагеря поделены между кланами. Чужих быстро замечают и смотрят на них подозрительно, потому что туда проникает много обнищавших ливанских мусульман, они прикидываются беженцами и норовят получить продовольственные карточки. Еще я узнал, что надо быть очень осторожным, даже среди братьев-палестинцев, потому что людей вроде меня, без документов, могут шантажировать.

Шайки парней околачиваются в лагерях и всех запугивают. Трусливые ливанцы не позволяют им образовать отряды федаинов, чтобы совершать рейды со своей территории через границу в сионистскую страну. Поверь мне, Ишмаель, в назначенное пророком время ливанцы окажутся втянутыми в нашу борьбу.

Я понял, что надо сделать один смелый шаг. Мне надо спуститься и попытать счастья в порту. На улице под названием Авеню де Франсэ находится много ночных клубов, в которых надувают моряков. Между этой улицей и управлением полиции — то место, где больше всего проституток. В добавление к морякам и туристам, по этим местам шляются в поисках развлечений многие богатые саудовцы и кувейтцы. Ты знаешь, что это за места, где оказывают особые услуги. Если ты недостаточно осторожен, то сводники тебя убьют, и все следят за иностранцами.

Я подкупил полицейского сыщика, чтобы он взял меня с собой в эти клубы и дал всем знать, что со мной все в порядке и я под охраной полиции. Потом я потратил немного деньжат на девочек. Это в основном европейские девушки, пытающиеся исполнять танец живота, и не очень хорошие, но все, особенно саудовцы, любят блондинок. Через некоторое время я сдружился с владельцем клуба «Майами» и оказал ему услугу, приспособив его машину, чтобы в ней можно было безопасно возить гашиш.

Со своего наблюдательного пункта в клубе «Майами» и из соседнего отеля я мог следить за всеми движениями кораблей. Нужно было терпение, но в конце концов я выяснил, что один португальский грузовой пароход вскоре отправится в Газу. Как я это выяснил? Однажды португальские моряки пришли в клуб и вскоре вместе с девочками ушли развлекаться в мой отель. Один из них сильно напился, и его там оставили в бессознательном состоянии. Девчонку я знал; я ее отговорил от того, чтобы с ним возиться, и сам доставил его на судно. Капитан был благодарен. Мы обсудили мое положение, и он предложил, чтобы я остался на судне и добрался до Газы. На это ушли бы все мои оставшиеся деньги.

Что мне было делать, брат мой? Как только я окажусь на его судне и мы выйдем из гавани, он может просто скормить меня акулам. Заплатить надо было вперед. Судно было старое, двигатель в плохом состоянии. Здесь-то я и показал свое искусство, и это произвело на него впечатление. Потом и в самом деле завязалась дружба, он остался верен своему слову и доставил меня в Газу.

После недели поисков я в конце концов разыскал свою семью в лагере Рафа на границе Египта и Синая. Это был день моей тяжелой утраты. О, дорогой мой брат Ишмаель, я все еще плачу при мысли и виде этого. Мой любимый отец, да успокоит его Аллах, умер от туберкулеза. Он, кто был самым великим гаражным механиком во всей Палестине, умер в таком месте! Пока он был жив, семья еще кое-как держалась. А теперь они были за гранью нищеты. Шестнадцать членов моего клана жили в двух комнатах в лачуге из гофрированного железа. Трое детей умерли тогда же, что и отец, а половина остальных болели. Лагерь Рафа большой и еще хуже, чем Акбат-Джабар.

Как я могу это сказать, ты спросишь? Ну, по крайней мере иорданцы позволяли нам свободно ездить. А Полоса Газы набита людьми от одного конца до другого, и египтяне превратили ее в одну большую тюрьму. Мы были там заперты как дикие звери. До того, как появилось ЮНРВА, наши люди были так угнетены жестокостью египтян, что у них не осталось воли протестовать. Хорошо, что я раздобыл лишних продуктовых карточек, чтобы всем нам не умереть с голоду.

Здесь гораздо сильнее, чем в Акбат-Джабаре, запугивают, принуждая вступать в федаины. Только у федаинов есть работа, и заработок на пятьсот процентов выше обычного. Они постоянно совершают рейды, но только дурак не видит, что у них слишком много потерь и никаких достижений.

Что делать в таком месте? Я узнал, что в египетской армии есть особое подразделение для священной войны против сионистских захватчиков, составленное из палестинских диверсантов. Это элитарное подразделение. Египтяне пообещали, что каждый, кто в нем служит, получит документы для поездки в Египет. Египтянам я не верил, но другого пути не было. Моя дорогая мать продала свою последнюю драгоценность, которых когда-то была целая коллекция. Этими деньгами мне удалось подкупить офицера, командовавшего подразделением, чтобы он зачислил меня сержантом и поручил мне транспорт.

Это спасло жизнь мне и моей семье. Если бы я вступил туда как обычный диверсант, то уже наверно не писал бы тебе. Тем, кто имеет чин сержанта или выше, не надо участвовать в рейдах — это только для рядовых и капралов. С теми, кого не убила сионистская пуля, так плохо обращались офицеры, что большинство их дезертировало. Но это их трудности. Как только я принял гараж, потекли денежки. И у меня появилась возможность купить на черном рынке больше продуктовых карточек и много больше — для моей любимой семьи.

Наконец боги удачи пролили на нас свой дождь, когда генерал Нагиб, полковник Насер и Свободные офицеры свергли коррумпированного египетского короля. Офицеры держали под контролем правительство, и против британских военных постов на Суэцком канале было совершено много рейдов. Хотя нападения не имели того успеха, на какой мы надеялись, эти акции пригодились новому правительству и дружественной прессе. Среди египетского народа они были очень популярны. После одного рейда, в котором мы понесли большие потери, генерал Нагиб привел нас в Каир на парад и лично назвал в числе доблестных. И я снова подкупил офицера, чтобы он отчислил меня из подразделения и позволил поступить в Каирский университет.

Позволь мне сказать тебе, Ишмаель, что университет оказался не таким уж чудесным. Пятьдесят ребят жили в единственной спальне, и наши кровати были разделены лишь крохотными тумбочками. Очень плохо пахло, потому что годами не делали уборку. В первую же ночь мою одежду и все деньги украли, и мне пришлось ходить на занятия в пижаме. Оказалось, что ни один курс не был бесплатным, а преподаватели — взяточники. Хорошие оценки доставались сыновьям богатых. Надо ли объяснять, почему? Мы, нищие палестинцы, были отбросами, по поводу нас ужасно злословили египтяне. Они ненавидели нас и хотели держать взаперти в Газе. Арабская лига вносила за нас плату за обучение и выдавала нам по четыре египетских фунта в месяц на еду. А когда прекратилось субсидирование, нас выселили из казармы.

На окраине города есть кладбище длиной в пять миль, в нем тысячи больших гробниц, его называют Городом Мертвых. Там живет почти миллион человек. Многие из них никогда не знали другого дома. Мы с четырьмя товарищами сняли большую гробницу за шесть египетских фунтов в месяц. Мы страшно нуждались, были на грани голода и стали демонстрировать возле Лиги арабских стран. Мы возвращались туда снова и снова, пока они не возобновили нам стипендии и довольствие.

Много раз наши деньги отменяли, и когда мы демонстрировали, к нам присоединялись другие палестинские студенты. Я и все мои товарищи провели много времени в тюрьме. Меня арестовывали шесть раз. Но нас не разубедят. Другие палестинцы в университете Фауда и в других местах были в таком же отчаянном положении, как мы, и мы вовремя образовали Союз палестинских студентов. Мусульманское братство пыталось свергнуть новое правительство, и мы вступили в него. У нас появилось несколько мучеников, но союз был при деле.

Как раз более года назад Братство попыталось убить полковника Насера. Насер уволил генерала Нагиба, заявив, что он стоял за этой попыткой, и тогда Насер полностью взял на себя обязанности демократического правительства. Вместе с тремя братьями, которые возглавляли студенческий союз, мы на шестьдесят четыре дня были заключены в тюрьму. Все это время наши братья постоянно бунтовали.

Однажды нас посетил доктор Мохаммед К. Мохаммед. Он руководил Обществом помощи палестинским беженцам. Он был нашим врагом, потому что мы чувствовали, что он — орудие правительства. Как мы ошибались! Он настоящий и благородный вождь палестинского народа. Он сказал нам, что убедил полковника Насера в том, что мы, студенты, — истинное острие революции и должны быть союзниками в священной войне за избавление Палестины от евреев. Можешь ли ты поверить, что четверых из нас освободили и пригласили посетить самого полковника Насера!

Если есть Аллах на земле, то это полковник Гамаль Абдель Насер. Я, Сабри Салама, стоял там перед этим могучим человеком. Он заключил с нами полный и окончательный мир. Он открыл нам многие секреты. Федаины теперь смогут свободно ездить в Газу и обратно, и им будут платить большие премии. Как только удастся сформировать и обучить отряды, они будут участвовать в конфликте. Он открыл нам величайшую тайну — что из Чехословакии прибывают большие грузы оружия. Он уже перерезал сионистские линии снабжения в Тиранском проливе и скоро отберет у англичан Суэцкий канал.

Очень скоро, Ишмаель, мы соединимся. Все арабы будут под Насером. Теперь я начинаю поездки с доктором Мохаммедом К. Мохаммедом, чтобы убедить различные арабские правительства поддержать наше движение и щедро помочь федаинам. Скоро мы перестанем быть измученными бешеными собаками, не имеющими своих корней. Некоторые бессовестные нации, как сирийцы и иракцы, полагают, что одурачивают нас, потому что хотят использовать палестинцев в своих собственных целях. В конечном итоге мы их перехитрим, потому что объединимся и возьмем в свои руки собственную судьбу.

Если когда-нибудь услышишь имя Абу Роммель, знай, что это я. Это революционное имя, я принял его в честь немецкого генерала, который почти что освободил Египет во время мировой войны. Призываю тебя активно участвовать в федаинах. Можно сделать большие деньги, вооружая наших парней. Скажи своему отцу, что я скоро с ним расплачусь. Когда ты меня в следующий раз увидишь, я буду в собственной машине и при золотых часах.

Теперь прощаюсь, мой дорогой товарищ Ишмаель. Еще раз приветствую тебя от имени славной революции. Все хвалы нашему благородному доктору Мохаммеду К. Мохаммеду. Все хвалы полковнику Гамалю Абдель Насеру, величайшему после пророка вождю арабов, кто приведет арабов к их справедливой доле.

Я оплакиваю твоего мученически погибшего брата Джамиля, убитого сионистскими свиньями. Мы доживем до того, что увидим Тель-Авив в пепле и Средиземное море красным от крови убегающих евреев! Победа за нами!

Мои искренние приветствия твоей остальной семье.

Абу Роммель

Глава девятая

Нада знала, что ее внезапный отъезд был для женщин шоком. Она не захотела присоединиться к их слезам, когда ведомый шофером белый ООНовский автомобиль Хамди Отмана остановился перед их домом. Она стояла перед Хамди и мадам Отман, опустив глаза, пока ее представляли и разглядывали. Последовали взаимные заверения. Отец впервые в жизни Нады превозносил ее качества. В свою очередь Хамди Отман пообещал, что за девушкой будет хороший присмотр.

Шофер взял единственный узел с пожитками Нады, и она вместе с мадам Отман вышла, а мужчины обменялись прощальными шуточками.

Нада в отчаянии огляделась. Ишмаель ушел! На момент ей показалось, что она не выдержит, но она перенесла свою боль молча.

Наде дважды случалось ездить в кузове грузовика, но внутри машины — еще ни разу. Это, а также элегантный вид мадам Отман изменили ее настроение от горя к любопытству.

В лагере машину окружила толпа мальчишек. Шофер Отмана отгонял их как надоедливых мух. Лица Агари, Фатимы и Рамизы заполнили окна, они с рыданиями говорили слова прощания. Хаджи Ибрагим остался внутри, и машина устремилась прочь.

Она знала, что три пары глаз направлены на нее. Странно, но несмотря на намеренное унижение остриганием волос, Нада чувствовала, что она красива. Она повязала узелком свою косынку и вздернула подбородок.

Когда они проезжали Иерихон, ее наполнило чувство облегчения. Она поймала взгляд Хамди Отмана. Он выражал деланную скуку. Разумеется, столь высокая персона не стала бы обращать внимания лично на нее, разве что из-за положения ее отца. С властностью, подобающей главе государства, он приказал шоферу объехать очередь ждущих машин в пробке перед мостом Алленби.

— Остановите машину! — вдруг крикнула Нада.

— Что!?

— Пожалуйста, это мой брат, Ишмаель!

Оман сделал великодушный жест, и Нада распахнула дверь и бросилась в объятия брата.

— О, а я уж подумала, что ты не попрощаешься.

— Мне невыносимо было оставаться с ними, — сказал Ишмаель.

— Я тебя люблю, Ишмаель.

— О Боже, твои волосы…

— Какое значение имеют мои волосы, раз у меня все еще есть голова. Не грусти, брат мой. Я не грущу. Ты понимаешь? Я не грущу.

Нада смотрела, как уменьшалась фигура Ишмаеля, пока машина шумно ехала по хлопающим доскам моста. И когда они направились в Амман, она не чувствовала горя. И в самом деле, ее наполнили предчувствия и внезапное чувство свободы. Ужасное бремя исчезло.

«Очаровательный» — так частенько говорили о Хамди Отмане. Пока французы управляли его страной и обучали его, сириец Отман развил свой шарм. Для честолюбивого дипломата шарм — лучший реквизит.

Когда Объединенные Нации спустили с цепи свою новую бюрократию, целая армия посредственных чиновников устремилась к золотому дну. Каждая страна требовала своей доли доходных постов, и критерием была не квалификация, а квота. Одним из сомнительных подарков Сирии новому мировому порядку стал Хамди Отман.

Будучи профессиональным чиновником ЮНРВА, он быстро проложил себе путь сквозь слои посредственности наверх, в высшие эшелоны. Отман, один из глав ЮНРВА в Иордании и на Западном Береге, обладал властью и контролировал большие средства в маленьком королевстве, состоявшем из множества лагерей беженцев.

Личное прикосновение к сценам и запахам лишений в лагерях было уделом чиновников среднего и низшего ранга. Статус же Хамди Отмана в его собственном понимании диктовал обширную виллу на одном из голых холмов, окаймлявших Амман.

Хотя город и был столицей исламского государства, длительное присутствие англичан разъело мусульманский запрет на алкоголь. Жизнь была скучна на этой заброшенной окраине, и кучка посольств, органов ООН и прочих иностранных организаций жалась друг к другу, изолируя себя от пыльной неприятности Аммана. Их modus operandi состоял в бесконечных вечерах коктейлей.

Коктейли устраивались для встреч и прощаний с послами, первыми и вторыми секретарями, военными атташе, служащими ООН. Они устраивались по случаю празднования Дня взятия Бастилии, Четвертого июля, а также освобождения, свободы, дней независимости каждой страны, имевшей в Иордании дипломатическое представительство. Управляющие иностранных корпораций, приехавшие с визитом сановники, авиалинии и туристские компании, ведущие иорданские бизнесмены, — у всех было свое местечко в иерархии вечеров коктейлей.

Это была одна и та же труппа праздношатающихся пьяниц с тупыми глазами. Так же туп был и разговор, или же он состоял из сплетен, ведь новости о том, «кто кого», были единственным истинным возбудителем, не считая редких случаев соколиной охоты. Целование ручек, подавленные зевки, состав исполнителей — все это редко менялось.

Хамди Отман был продуктом вечеров коктейлей. В Аммане он на них царил. Его «приглашения» были из числа самых интересных. Пышная вилла; кладовая, не вмещавшая всех этих безналоговых и беспошлинных ликеров и французских деликатесов. Его французский повар вместе с набором кухонных работников готовил горы еды для гурманов. Все это приличествовало главе организации по оказанию помощи.

Но Амман все-таки был арабской столицей, а Хамди Отман — все-таки арабом, так что несмотря на весь шарм оба пола отделялись друг от друга и женщины толпились в одной комнате, а мужчины в другой.

Мадам Отман представляла собой раскрепощенную арабскую женщину, получившую образование во Франции, носившую элегантную французскую одежду и обращавшую на себя внимание. И все же под западной фанеровкой мадам Отман была арабской женщиной с арабским мужем. Хотя ей не надо было работать, ей не позволялось участвовать в некоторых общественных мероприятиях. Центром ее жизни была бесконечная болтовня в единственном в городе жалком загородном клубе. Ей никогда не позволялось выходить за пределы душного мира невольных раскрашенных птичек, гуляющих в расточительных птичьих домиках, которые на самом деле были клетками и лишь иначе назывались. Когда не нужны были автоматические рукопожатия и улыбки, она становилась печальной и унылой женщиной, запертой в своей ненужной жизни.

Хамди Отман гордился тем, что все его слуги были из числа беженцев, все четырнадцать. Хамди Отман не был ни добрым, ни великодушным. Заработки были пустяковые, и то, чего не хватало для его расходов, легко можно было получить манипуляциями через его контроль над бюджетом ЮНРВА и всемогущие продовольственные карточки. Слуги его жили в казарме, условия были суровые.

Его шофер, садовники, телохранители, дворецкий, слуги-мальчики занимали одну спальню. Шесть мужчин-служащих жили уединенно, как монашки, в казарме, разделенной занавесками. Четыре были помощниками на кухне. Еще была личная горничная мадам Отман, и еще Нада.

Нада была нянькой двух дочек Отманов, трех и четырех лет, и их пятилетнего сына. Когда прошли первоначальная тревога и культурный шок, Нада приняла свое положение твердо и довольно радостно. К большому облегчению мадам Отман, Нада наконец забрала детей из ее рук, освободив ее для лишних часов в загородном клубе и перед зеркалом в гардеробной.

Дети Отманов, изголодавшиеся по ласке, вскоре стали за один день получать любви больше, чем когда-либо давали им родители. Нада была чудесной няней. Она пела им песенки, читала то, что могла прочесть, смеялась вместе с ними, рассказывала им страшные и таинственные истории, тискала их, целовала. Когда надо, она бывала очень строгой, но никогда не шлепала. Она управлялась с ними простым повышением голоса. И они задавали сколько угодно вопросов и играли в сколько угодно игр. Нада не жаловалась. Нада работала. Прелестная маленькая драгоценность!

Кроме личной горничной мадам, Нада была единственной из женского персонала, кому позволялось заходить в главную часть виллы. Это бывало, когда она бывала при детях в игре и трапезах, при вечерних парадах перед отцом, чтобы он погладил их по головке или показывал их гостям.

У нее было свое, отделенное занавеской, пространство в комнате с другими служанками, но спала она на матрасе на полу в комнате девочек.

— Нада!

— Нада!

— Нада! — кричали они по утрам на бегу, обгоняя друг дружку, чтобы попасть к ней первыми.

— Ну-ка, посмотрим, смогу ли я держать сразу троих безобразных медвежат!

И она их держала.

Жизнь раскрылась для нее. Она была нужна этим трем хорошеньким и беспомощным маленьким существам, и ей не надо было растить их в Акбат-Джабаре.

— Почему у тебя нет волос, Нада?

— Чтобы тебя рассмешить.

Вилла Отмана, прежде принадлежавшая видному английскому чиновнику, насчитывала больше двадцати комнат и специальный офисный комплекс, где Отман работал со своим персоналом. Самым заметным среди этого персонала был его личный секретарь, молодой французский дипломат по имени Бернар Жокс. Бернар старался перенять шарм своего хозяина и раболепствовал перед ним. Его собственные холостяцкие апартаменты находились на втором этаже виллы. Он составлял элегантную свиту мадам Отман, когда ее муж отправлялся в поездку. На вечерах коктейлей он был незаменим — мишень флирта, хотя в арабской стране надо быть в этом крайне осмотрительным.

В распоряжении служанок находился отгороженный двор с умывальней и открытым душем. Работницы предостерегли Наду, что двор не совсем недоступен взорам. Бернар Жокс мог взглянуть из своей комнаты вниз в маленький уголок двора, так что надо соблюдать большую осторожность.

Дом значительно оживился с появлением Нады. Бернар Жокс внезапно обнаружил симпатию к детишкам, дергал их за носики, подбрасывал в воздух и ловил маленькие вопящие тельца, изображал лошадь, ищущую маленьких всадников.

Нада и Жокс обменивались незначащими веселыми словечками. Но глазам она позволяла сказать больше. Возможно, Бернар Жокс не осознавал риска подкрадывания к молоденькой арабской нетронутой мусульманке. А возможно, и осознавал. У него была приятная мальчишеская усмешка, и он не очень-то скрывал свою темпераментность. Игра началась.

Наде снились сладкие сны.

Целый мир был заключен в случайных встречах, случайное прикосновение овладело ее думами. Оба они думали о том, где, когда и как случится, что они бросятся друг к другу. Ее глаза приводили его в трепет. Внезапный прилив крови к лицу, когда они сталкивались друг с другом, повернув за угол; его глаза, прикованные к ее спине, когда она, покачиваясь, проходила мимо; его робкое запинание, когда он пытался заговорить…

Ночью Нада лежала на своем матрасе, чувствовала свое тело и воображала, как держит его в объятиях. А потом: «Ты же глупая. Бернар Жокс — себялюбивый и тщеславный молодой человек, сюсюкающий над своим хозяином. Он происходит из мира, который совсем неизвестен. Должно быть он любил многих девчонок и еще больше будет любить. Я для него не больше, чем мимолетная забава».

«Ну, а чего же ты хочешь, Нада? Вечной любви в лачуге Акбат-Джабара? И разве достанется тебе хотя бы это? Ты возьмешь то, что даст тебе Ибрагим. И будет ли это чудесно?»

«Чего же жаждешь, Нада? Ты это знаешь. Ты теперь вдали от глаз Ибрагима. У тебя есть место, время, молодой человек, болтающий чепуху. Так… да? Нет? Да… — сердце ее сильно забилось… — да?»

«Я не стану делать этого в страхе. Пусть это будет и свободно, и дико, или пусть не будет совсем. Я не стану носить в себе стыд».

«Так да?»

У Нады было больше свободы, чем у остальных служанок. Она стала принимать душ в такое время, когда во дворе никого не было и когда, она знала, Бернар Жокс находился у себя. Чуть-чуть проворности, и можно выставить влажную руку или ногу там, где она была бы видна. Она инстинктивно чувствовала, когда он смотрит, и становилась все смелее.

Однажды она вышла из душа голая и стала сушиться, наслаждаясь солнышком, в полном виду верхних апартаментов. Она посмотрела туда и долго не отрывала взгляда.

— Ты меня сводишь с ума, — прохныкал Бернар Жокс.

— Ну и? — спросила Нада.

— Это очень опасно, ты же знаешь, — сказал он.

— Ну и? — повторила она.

— Ради Бога, что же мне делать?

— А что ты хочешь делать?

Он испустил ужасный вздох, всплеснул руками и поник головой. Она не отводила от него глаз. Он сглотнул. Нада дотронулась до его щеки и прижалась к его рубашке, он почувствовал мягкость ее чудесных больших грудей. Он обнял ее, закрыл глаза и застонал от счастья. Поцелуй был сладостным.

— Мне это нравится, — взволнованно сказала она.

— Тут надо остановиться. Мне надо быть уважаемым. А ты не даешь мне остаться уважаемым человеком, — пробормотал он.

— Скажи мне, Бернар, ты со многими женщинами занимался любовью?

— Смешной вопрос.

— Нет. Я хочу, чтобы меня взял мужчина, который умеет это делать, и нежный.

— Нада, в самом деле, ты понимаешь, как это сложно?

— Да.

— Я… я… не может быть речи… чтобы причинить тебе зло. Нам нельзя влюбляться. У меня моя карьера, надо и о моих родителях подумать. Скандал — это несчастье.

— Так ты не хочешь делать этого со мной?

— Конечно хочу, но…

— Бернар, мне совсем ничего от тебя не нужно, кроме твоей нежности, и еще — проводить чуточку времени вместе. Я хочу красоты. Если ты будешь терпелив, я очень быстро научусь. Тебе не надо беспокоиться, что ты разобьешь мне сердце или что я создам тебе трудности.

— Зачем, Нада, зачем?

— Это долгая история, Бернар, но мне надо знать любовь и я не буду в этом маленькой девочкой.

Он нервно дернулся.

— Ты добрый и внимательный, мне это нравится, — сказала Нада. — Давай станем любовниками, а когда будет надо, я упорхну.

— Не смотри на меня, Нада. Я не могу выдержать, когда ты на меня смотришь. Не жми на меня так…

Она рванулась от него.

— Думаю, я приму душ, — сказала она, уходя.

— Нада!

— Да?

— У Отманов вечером официальный обед в индийском посольстве. Их не будет допоздна.

— Я знаю, — сказала она. — Я сегодня очень много играла с детьми. Они будут спать как убитые.

— Принимай свой душ. Дверь в мою комнату будет открыта.

Он целовал ее тело и не мог остановиться.

— Ты милый, — сказала Нада. — Было совсем не так больно, как я думала. Какая же у меня была дурацкая жизнь, что надо было душить такое чудесное… Бернар, ты милый. Ты очень чуткий.

— Это ты, Нада. Как же ты стала такой свободной, такой… такой простой.

— Теперь я буду еще свободнее. И ты можешь попробовать все, всему научить меня. Я хочу всего этого. Дай мне знать, какие места возбуждают тебя, и как тебя возбудить. Я хочу все это делать. Я хочу съесть тебя живьем.

— О да, Нада… да, да, да.

— Входи, Нада, садись, — сказал Хамди Отман.

— Да, сэр.

— Ты вся сияла этот последний месяц, — сказал он, открывая свою коробку с сигарами и приступая к ритуалу обрезания, увлажнения, разминания, зажигания.

— Я очень счастлива с детьми, — сказала она.

— Только с детьми?

Она взглянула в его худое жизнелюбивое лицо, его искрящиеся глаза, чуточку жестокие, чуточку напряженные.

— Жизнь здесь куда добрее, чем в Акбат-Джабаре. Надеюсь, что и работала я подобающе.

— Дети тебя обожают, ты знаешь. Не снимешь ли ты свой платок?

— У меня не так много волос.

— Тебя это беспокоит?

— О нет, но когда люди на меня смотрят, они, кажется, испытывают неловкость.

— Ну так что, снимешь?

Она сдернула его с головы. Волосы уже немного отросли. Это придавало ей вид довольно пикантный, даже сногсшибательный.

— Видишь ли, меня это не трогает, — объявил Хамди Отман. — Ты в сущности исключительно красивая девушка. Отец остриг тебе волосы для скромности, не так ли?

— Да, сэр.

— Ну, а ты не была слишком скромной, не так ли?

— Нет, — ответила Нада без колебаний или признаков тревоги.

Он положил на стол диктофон.

— Ты когда-нибудь видела такую вещь? Знаешь, что это такое?

— Нет.

— Это устройство записывает человеческие голоса. Хочешь послушать свой?

— О том, как я занимаюсь любовью с Бернаром, — напрямик сказала она.

Хамди Отман чуть не подавился своей сигарой. Ее реакция полностью лишила его бдительности.

— Ну, как ты думаешь, понравится твоему отцу услышать это? — сказал он с оттенком угрозы.

Нада пристально взглянула на него, пожала плечами. Отман долго изучающе рассматривал девушку. Она явно нисколько его не боялась и полностью владела собой.

— Есть вакансия высокого поста ЮНРВА в Сирии. Я рекомендую Бернара на эту работу.

— В наказание?

— Это повышение.

— Он знает?

— Да. И готов сейчас же оставить Амман.

— Отлично, господин Отман.

— Ты не выглядишь расстроенной, Нада.

— Я буду по нему очень скучать, но мы не давали друг другу никаких обещаний. У меня вовсе нет желания удерживать его. Мы оба всегда знали, что это будет лишь недолго.

— Ну скажи мне, Нада, что мне следует сделать с тобой?

— Я хотела бы остаться в Аммане в вашем доме. Я полюбила детей. Я не знаю, когда у меня будут свои собственные дети, и будет ли мне на то благословение Аллаха. Они приносят мне много счастья.

— Это дело с тобой и Бернаром весьма серьезно. К счастью, никто, кроме меня, об этом не знает. Будем так же продолжать?

— Поступайте как вам угодно, господин Отман. Если вы хотите услышать мои мольбы к вам, то напрасно тратите время.

Его лицо выразило крайнее удивление. Девушка становилась все интереснее.

— Скажи мне, Нада, тебе хотелось бы иметь свою комнату?

— У меня никогда не было своей комнаты, и о таком я даже не мечтала.

— Это можно устроить. Конечно, мы с тобой разделяем эту тайну… я понимаю, что я не молодой человек вроде Бернара… С другой стороны… я, скажем так, довольно зрелый. Как ты знаешь, у мадам плотная повестка дня, особенно по четвергам. В середине дня она проводит время в парикмахерском салоне, а потом бридж-клуб. Так я предлагаю…

— Вы хотите заняться со мной любовью.

Он засмеялся.

— Вы, барышня, — весьма холодный кусок деловитости.

— Мне кажется, что вы очень привлекательный мужчина, господин Отман, и я не имею ничего против того, чтобы заниматься любовью в доме вашей жены. Вы это делаете со многими женщинами. Однако я не стану делать этого просто из страха перед вашим секретом.

— Конечно, нет, упаси Аллах.

На ее губах появилась улыбка маленькой Моны Лизы.

— Если я остаюсь, то я предпочла бы не работать по субботам и еще один день в неделю. Зейна на кухне вполне способна занять в эти дни мое место. Дети ее очень любят.

— А что ты сама собираешься делать в Аммане в это время?

— Я хочу ходить к федаинам.

— Ты должна мне честно сказать, Нада, ты должна. Я так же хорош, как Бернар Жокс?

Нада перевернулась на спину, потянулась и сладко вздохнула, а он целовал ее соски.

— Ну, скажи мне, чертовка, скажи.

— Ты великолепен, Хамди.

— Так же хорош, как Бернар Жокс. Скажи это.

— А я так же хороша, как мадам Отман?

— Ты сучка, сучка, маленькая сучка. Откуда крестьянская девчонка знает, как заниматься любовью?

Хамди Отман и в самом деле был любовником искусным. Но в любви он был эгоистичен. Он требовал. Будучи готов, он давал себе волю. И тогда Нада остужала его и требовала, чтобы он доставлял ей наслаждение своими бесчисленными штучками.

Она знала, что скоро ей придется уйти. Атмосфера сгущалась. Мадам Отман злилась на нее. Раньше это уже случалось со многими женщинами.

Хамди Отман никогда не смог бы обнаружиться без того, чтобы стены дома обрушились на него самого, ведь Наду-то нельзя было запугать. Больше того, она проникла ему под кожу, и теперь он лепетал ей о своих маленьких желаниях, маленьких ревностях.

Нада была осторожна и делала это только в безопасное время, и ни разу не случилось так, что она могла бы иметь ребенка. Любовь с ним, хотя он и был эгоистичен, давала чудные и дикие моменты. Теперь она знала новую силу — она способна сделать мужчину чуточку безумным. Это было чудесно.

В тот момент, когда взгляд Нады упал на Джула, она поняла, что здесь может быть та глубокая и полная значения любовь, которой она так страстно желала. Командир федаинов излучал показную храбрость и гордо носил революционное имя Абу Азим — Отец Вождя. Джул был известен своей храбростью и хитростью, он пережил три рейда через границу.

Нада смотрела мимо внешней манерности. У него были проникающие глаза и ум, как у Ишмаеля. Джул обладал чувствительностью ее любимого брата. Эта любовь будет чистой.

Ему льстило ее внимание к нему. Много девушек добивалось его, но они были не такие, как Нада. Сначала Джула стесняла ее самоуверенность, но он безнадежно запутался в сетях ее красоты. Они долго и страстно говорили о своем положении и растущих чувствах. Он был связан с верной традициям, но невысокого положения семьей. Нада знала, что хаджи Ибрагим сразу же отверг бы его.

Настал день и момент, когда они оказались в полном уединении, вдали от безумной атмосферы лагеря и неестественного воздуха Аммана. Джул изливал ей свою любовь. Нада заговорила о том, чтобы заняться любовью. Его смущало то, что он всю жизнь проводил в воздержании. Он не знал, что делать. Но он до безумия желал ее.

— Я желаю тебя, Джул, и не боюсь того, что будет потом. Давай будем принадлежать друг другу, а завтра будь что будет. Тебе ничего не надо обещать мне.

— Я так тебя люблю. Я не думаю ни о ком кроме тебя, Нада. Я схожу с ума.

— Давай почувствуем друг друга без одежды.

— Да, — прошептал он.

Нада взяла его за руку.

— Прежде чем мы это сделаем, ты должен знать, что я не девушка.

На лице Джула отразилось удивление.

— Это случилось в Яффо, после того, как мы оставили нашу деревню. Однажды я шла одна с рынка по узкой улочке. Иракские солдаты набросились на меня и изнасиловали. Трое.

Он не мог смотреть в ее печальные глаза. Слезы катились по его щекам.

— Это имеет значение? — спросила она чуть тревожно.

— Нет.

Нада расстегнула свое платье и спустила его с плеч, чтобы обнажились груди. Она прижала к ним его голову.

— Они твои… Мягко… нежно… О, я знала, что ты такой нежный.

Медленно и прекрасно Нада раскрывала перед ним врата рая. Это была свободная любовь без стыда, она не меркла и не уставала.

Хамди Отман был в ярости, когда она заперла перед ним свою дверь. Его угрозы не возымели действия. А ее встречные угрозы натравить на него федаинов напугали его до отрезвления. Он отвергнут и должен жить с этим.

Нада и Джул оставались любовниками несколько месяцев. Все их бездонные огорчения и гнев взрывались любовными вспышками. И тогда случались слезы, глубокие, горькие слезы. Это была тяжесть тюрьмы, в которой они были заперты.

Когда пришло время навестить Акбат-Джабар, она послала записку, что заболела и не сможет приехать до следующего отпуска. Любовники пожирали друг друга, отчаянно хватались друг за друга, чтобы глубже уйти друг в друга от окружающего безобразного мира.

Потом началось давление. Сплетни просочились на поверхность. Их застал один из его друзей. Подобные тайны невозможно хранить в тесном мирке, где все подглядывают друг за другом. Джул был очень беден, и отчаяние их положения поглотило его.

Его мужественность обратилась в смятение. Он не мог заставить себя подняться и начать бороться за нее. Когда настал момент истины, Джул струсил и сбежал.

Глава десятая

Вскоре после того, как нас оставили Омар и Нада, мое собственное настроение неожиданно поднялось. Я вертелся вокруг доктора Нури Мудгиля, стараясь оказаться чем-нибудь ему полезным. Ему оставалась только все время шикать на меня, и в конце концов он сдался.

На протяжении нескольких лет древний Иерихон раскапывала английская археологическая экспедиция. С арабской стороны в этом участвовал доктор Мудгиль. Сначала Ибрагим запрещал мне соваться в это дело. Но это только раззадорило мой аппетит. Отец отлично понимал мое огорчение оттого, что отослали Наду. Лучше уж смягчиться, чем рисковать, что я сбегу из дома. Я с облегчением ушел из школы Вади Бакка, превратившейся в фабрику ненависти, где все ценности мира и любви были полностью утрачены.

Иерихонские раскопки породили активность в регионе. Бедуинские находки за рекой погнали новую волну возбуждения. Несколько древнееврейских предметов нашли у подножия горы Нево, на том месте, откуда Моисей увидел Землю обетованную и умер, поручив Иисусу Навину вести племена через реку Иордан в Ханаан.

Доктору Мудгилю выделили средства на небольшие исследовательские раскопки для поиска предполагаемого древнееврейского поселения. Если бы наши догадки подтвердились, то предстояли бы и более основательные раскопки. Я так хорошо поработал в Иерихоне, что он пошел к Ибрагиму получить для меня разрешение вести арабскую бригаду.

Отец нехотя согласился. Он отдавал себе отчет, что если бы отказал в разрешении, то это создало бы между нами вечный разрыв. Его возражения поблекли, как только он понял, что лучший способ утихомирить мою страсть к путешествиям — это держать меня на раскопках вокруг Иерихона.

В раскопках у горы Нево участвовали археолог, десять студентов-добровольцев из Европы и дюжина рабочих. Я организовал им лагерь, возглавил бригаду арабских рабочих, заполнял платежные ведомости, занимался снабжением, водой, медицинской помощью, поставил охрану от бедуинов.

На работе я был великолепен. Теперь у меня был собственный джип, и каждые две недели можно было ездить в Амман повидать Наду. Я знал, как она мечтает о любви, но сначала она не раскрывала мне своих тайн. Она боялась, что я вернусь к самому священному нашему канону и захочу отмщения.

Она превратилась в чудесный цветок. Взгляд ее стал проницательным, осанка — уверенной, и вся она как бы воспарила. Несмотря на то, что она пошла по опасной дорожке, она чувствовала, что ей нужно лишь одно богатство — богатство любви. Что до меня… если вы любите кого-нибудь так, как я любил ее, то вы поймете, что ее счастье стало для меня важнее, чем убить мужчину или мужчин, давших ей это счастье. Разве есть в этом смысл? Предавал ли я собственное чувство чести? Почему-то это не имело значения. Значение имела только Нада. Я не хотел бы встретиться лицом к лицу с этими мужчинами, ведь это могло возбудить у меня ложную гордость.

Когда я, один из всей нашей семьи, пришел ко всему этому, мы с Надой остались единственными, кто еще по-настоящему доверял друг другу.

А что мне не нравилось, так это натянутость между ней и отцом. Он ощущал ее растущую независимость, ее созревание как личности. И хотя она была во всем послушной, когда приезжала в Акбат-Джабар, Ибрагим читал между строк.

Тем временем и у меня появились свои сердечные дела. Одной из европейских волонтерок была хорошенькая двадцатилетняя англичанка по имени Сибилла. Раньше мне приходилось слышать, что в делах секса англичанки холодны. Теперь мне это смешно.

Сибилла приехала в Иорданию, полная девчачьих представлений о том, что ее свалит с ног любовь романтического арабского шейха. Ну, эту роль я и сыграл, и смею думать, более чем умело. Мой джип служил благородным арабским жеребцом, который уносил ее прочь к нашему логову в пустыне. Оба мы вполне искренне лгали друг другу о вечности нашей любви. Признаюсь, что даже при моем обширном опыте с вдовами Сибилла научила меня множеству прелестных фокусов.

Когда перед наступлением летней жары 1956 года сезон раскопок закончился, я стал мрачным. Сибилла и другие упаковались и уехали в Европу. Я остался с сотнями кусочков разбитого сердца и с такими же кусочками битых горшков, которые надо было собрать вместе.

Раскопки мы до следующего года закончили, но у меня еще оставалось много дел у горы Нево. С танталовыми муками мы близко подобрались к открытию важного места, может быть, стены, и имелись признаки, что там может оказаться кладбище и алтарь. Раскопки в пустыне можно вынести, только если мечтаешь, что завтра, или послезавтра, или через три дня тебе откроется монументальная находка.

Поскольку в постройке древних евреев могли оказаться земляные кирпичи, ее легко могли размыть дожди. Поэтому в добавление к постоянной охране мне еще приходилось укрывать раскопки от осадков.

Лучшим моим вознаграждением была возможность находиться бок о бок с доктором Мудгилем, занимаясь вместе с ним кропотливым делом записывания, восстановления, измерения и зарисовки всего, что было выкопано из земли.

Однажды я трудился над загадкой из двух сотен черепков, пытаясь найти единственный расклад. Наверно, мое настроение просочилось в рабочую комнату.

— Ты весь замызгался из-за этого горшка, — сказал он, взглянув со скамьи, с которой делал зарисовки.

Я пробормотал в ответ, что, мол, пустяки.

— Всякий раз становится грустно, когда заканчивается сезон раскопок. Но… будет другой год, приедет другая Сибилла. При виде этого согбенного создания ты не подумал бы, что меня приглашали в палатки многих женщин-археологов и волонтеров. Ах, я вижу, ты не расположен к маленькой беседе. В чем дело, Ишмаель?

— Джамиль умер, Омар уехал, а Камаль ничего не стоит. Вот когда все уехали, я вспоминаю, что сам я еще здесь.

Я нашел кусочек, который искал. Кажется, он подходит к горшку, который я составляю. Но даже эти призрачные и дразнящие черепки сложить легче, чем жизнь.

Я боялся поднять один вопрос, страшась его ответа, но знал, что придется это сделать.

— До меня дошел слух, что это ваш последний сезон.

— Это не слух.

Я закрыл на момент глаза, чтобы перенести удар, затем повертел в руках маленький обломок глины.

— Куда же вы отправляетесь?

— Меня пригласили в Лондон поработать над публикацией о наших находках. Честно говоря, для такого инвалида, как я, трудно оставаться кандидатом на долгую жизнь. Мне всерьез нужно внимание медицины.

— Мне стыдно, — сказал я. — Я был слишком занят своими собственными делами. Мне следовало бы замечать, как вы страдаете.

Мне хотелось плакать из-за его боли и из-за того, что я теряю его. Я подыскивал нужные слова.

— А как же ваши связи с евреями?

— Найдут еще кого-нибудь.

— Меня всегда поражало, что вас не поймали.

— О нет, это не так. Я ведь никогда и не был настоящим шпионом. Давным-давно обе стороны решили использовать меня для передачи посланий. Между Иорданией и Израилем всегда должен быть контакт.

Я боялся, что он попросит меня взяться за это. Я быстро сменил тему.

— Отец верит в Насера. Он говорит: сколько еще мы, арабы, будем нести вину Запада за Холокост, и долго ли еще евреи будут извлекать выгоду из этого? Отец говорит, что сионисты доставляют сотни тысяч евреев из арабских стран на наше место в Палестине. Но они живут в убожестве, точно как в Акбат-Джабаре… Он говорит…

— Однако, — перебил доктор Мудгиль, — евреи не клянчат у мира милостыни для своих братьев. Свои лагеря беженцев они разбирают так быстро, как только им удается застраивать города. Они переселяют тысячи в хорошие дома и дают им полезную работу. Они очищают землю для возделывания. Жизнь тех евреев, которые покинули арабские страны ни с чем, будет иной, чем твоя. Ты понимаешь, Ишмаель, что в мире сегодня больше двадцати миллионов беженцев — от Индии до Африки? А ведь только у арабов есть ресурсы для решения проблем беженцев, если бы они того захотели. У нас огромные нефтяные деньги, больше рабочих мест в государствах Персидского залива, чем могут занять все палестинцы вместе. У нас богатые земли в долине Евфрата и обширные пустующие земли в Ливии. У нас нет только одного, чем евреи обладают в изобилии.

— Что же это?

— Любовь. Да, евреи любят друг друга. Они не стали бы мириться с тем, что собратья-евреи живут в таком рассаднике заразы, как Акбат-Джабар.

— Отец в глубине души это знает. Он не может больше соглашаться с этим. В конце концов, отец пытался сделать по-другому.

— Да, пытался.

— А теперь… иногда я его не понимаю. Он говорит, что теперь, когда русские стали союзниками Насера, Насер сможет объединить арабский мир как никто после Мохаммеда.

— Вздор. Ислам не способен жить в мире с кем-либо. А мы, арабы, хуже всех. Мы не умеем жить с миром, а что хуже всего, не умеем жить друг с другом. В конце концов получится так, что не араб против еврея, а араб против араба. В один прекрасный день наша нефть кончится вместе с нашей возможностью вымогать. Мы столетиями не делали ничего, чтобы человечеству стало лучше, если не считать подарками человечеству убийц и террористов. Мир пошлет нас ко всем чертям. Мы, кто старался унизить евреев, сами окажемся униженными как накипь земли. Да отложи ты этот глупый черепок, и давай-ка выпьем кофе.

Через минуту мы уже сидели по обе стороны его письменного стола, на моем любимом месте. Оно было самым лучшим местом, пока я не заметил, как он морщится от боли.

— Как ты знаешь, Ишмаель, у меня никогда не было детей. Я боялся, что родится что-нибудь кривое вроде меня. Не думал ли ты о возможности отправиться со мной в Лондон?

— О, доктор Мудгиль, я мечтал услышать ваши слова. Но я знаю, что если уеду, то никогда не смогу взглянуть в лицо самому себе. Я не могу стать предателем.

— Предателем чего? Общественной системы, которая никогда не даст тебе свободы или красоты уникальной мысли?

— Я не оставлю Наду, пока она не будет в безопасности. А что касается отца…

— Разве ты не понимаешь? Ты и Нада — пешки в его отношении к миру, которого он никогда не увидит. Ишмаель — это смутная мечта хаджи Ибрагима о будущем. А Нада — это смутная память о Табе и о его прошлом, эйфория оттого, что он отправит ее к какому-нибудь великому шейху или богачу. Неужели ты хочешь прожить всю жизнь ради стариковских фантазий?

— Не надо, пожалуйста. Вы сами сто раз говорили мне, что никто не может порвать связей с арабским обществом. Разве вы будете свободны, даже оказавшись в Лондоне?

— Нет, я никогда не буду свободен, но я окончу свои дни без разочарования и злобы. Всякому достается лишь половина каравая. Попытайся, Ишмаель. Забирай свою сестру и беги.

— Вы думаете, я не провел тысячу и одну ночь, задумывая бегство?

— Так уходи, мальчик, уходи!

— Куда, доктор Мудгиль, к семи раям?

Я вышел на улицы Иерихона, и мои легкие заполнились горячим спертым воздухом. Когда я миновал цепочку лавочек и кафе, все приветственно кивали мне из уважения к моему отцу.

По улице прогрохотал грузовик с федаинами, подняв облако пыли. Они стреляли в воздух из своих винтовок.

— Итбах аль яхуд! — скандировали они. — Смерть евреям!

В громкоговорителе кудахтало каирское радио. Президент Насер обличал вероломство американцев и сионистов.

Военная лихорадка нарастала. Все накачивали себя для близкой битвы против Израиля.

В сточной канаве играли уличные мальчишки.

Я остановился перед калекой-нищим и дал ему монету. Когда-то был нищим и доктор Мудгиль. Его спасли. Но этому парню такая удача не светит.

Что это читал мне доктор Мудгиль из Т. Э. Лоуренса, этого великого арабского героя из англичан? Он сказал… дайте подумать… вот, вспомнил:

«У арабов нет полутонов в их зрительном регистре… Они не допускают компромиссов и до абсурда следуют логике своих идей, не замечая несовместимости противоположных выводов. Их убеждения порождены инстинктами, их действия интуитивны…»

Умница этот Лоуренс Аравийский, умница.

Глава одиннадцатая

Понедельник, 29 октября 1956 года

ВОЙНА!

Захватив два года тому назад контроль над египетским правительством, полковник Гамаль Абдель Насер с этого момента пошел по пути, с которого нет возврата. Его цель — уничтожить Израиль, неотступная мысль, о которой он часто заявлял.

Мы с отцом следили за событиями с откровенно противоположной реакцией. Я не видел в войне цели, коль скоро это касалось палестинских беженцев. Несмотря на обогащение Сабри, Насер реально ничего не сделает для улучшения нашего положения. Если он победит и мы вернемся к нашим домам, мы всего лишь сменим иорданскую тиранию египетской. Он всего лишь использует нас.

Но хаджи Ибрагима целиком захватила насеровская лихорадка. Теперь он мог рассуждать только в терминах войны против евреев. Он был неспособен предвидеть, что произойдет вслед за тем днем, когда мы вернемся в Табу.

Я не излагаю вам различных эпизодов в том порядке, как они произошли, ибо они нередко перекрывались по времени и переплетались. Важно, однако, что делали Насер и другие арабские правительства.

Насер подорвал позиции Иордании, провоцируя волнения беженцев в Западном Береге, и вынудил Иорданию к военному союзу под его командованием. Его крепко финансировали Сауды, смертельные враги Хашимитов, столь же заинтересованные в отречении иорданского руководства, как в разгроме сионистов.

Насер подталкивал Сирию к попытке отрезать снабжение водой Израиля от истоков реки Иордан.

Насер останавливал все суда, направлявшиеся по Суэцкому каналу в Израиль.

Насер закрыл Тиранский пролив для израильских судов, направлявшихся в Эйлат и обратно, отрезав таким образом Израилю пути на восток. Отрезание международных водных путей само по себе было актом агрессии.

Соединенные Штаты вкладывали средства в возведение высокой плотины на Ниле вблизи Асуана. Когда Насер самовольно захватил Суэцкий канал и национализировал его, американцы отказались от поддержки строительства.

Россия давно мечтала о тепловодном порте и опорном пункте на Ближнем Востоке. Советский Союз ворвался туда, заполняя вакуум, возникший после ухода американцев из Египта. Миллиарды рублей были вложены для того, чтобы закончить сооружение плотины. Одновременно в Египет хлынул поток советского оружия.

После захвата Суэцкого канала Насер отказался участвовать в международной морской конференции для обсуждения будущего морских путей, причинив таким образом бедствия западной экономике и внезапно предоставив России угрожающее положение в регионе.

Армии Сирии, Йемена и Саудовской Аравии были всецело в распоряжении Насера, он получил заверения в полном сотрудничестве от Ирака и остального арабского мира.

Все это время Египет вооружал и обучал федаинов. Насер несет ответственность за три тысячи рейдов федаинов в Израиль для убийств и террора.

Попирая международное право и ежедневно обещая истребить евреев, Насер повел свои легионы, до зубов вооруженные советским оружием, через демилитаризованные зоны Синая.

29 октября Израиль ударил первым.

Я хорошо помню запах войны в воздухе и напряжение, столь страшное, что, казалось, кругом потрескивало электричество. Казалось, потемнело полуденное небо. Опять повсюду было как в наши последние дни в Табе и во время битвы за Яффо.

Позже мы узнали, что Израиль заключил тайный союз с англичанами и французами, которые все еще были в ярости от захвата канала египтянами. Замысел состоял в создании двузубой вилки. Израиль ударит первым и пересечет Синай. После этого Англия и Франция захватят канал.

Англичане и французы оробели под американским и русским давлением и на середине сражения вышли из него. Израилю пришлось участвовать в нем одному.

В первый день каирское радио объявляло об одной сокрушительной победе за другой. Демонстрации, провозглашающие Насера как нового мессию, прокатились среди беженцев Западного Берега как степной огонь. Каждое новое сообщение порождало новое безумство. Людей охватила неистовая радость. Мы будем дома через неделю!

Первая ночь была длинной и бессонной, мы прислушивались к радио, ожидая новостей. На второе утро все устали, но были полны радостного нетерпения. Затем последовали слабый привкус пепла, первое замешательство. Каир начал менять свои победные реляции. Французы и англичане бомбят больницы и школы. О наступлении на Израиль, объявленном в первый день, теперь сообщалось как об «упорных» боях, в которых Египет «защищает» свои позиции, о которых ранее сообщалось как о захваченных.

Сумасшествие, окружавшее нас со всех сторон, со скрипом остановилось. Где же Сирия? Где Иордания? Почему они не вступили в бой?

К концу третьего дня правду уже нельзя было скрыть. Минута за минутой, час за часом рождались новые слухи.

Израиль разбил египетскую армию!

Евреи пронеслись по Синаю, меньше чем за девяносто часов сокрушили легионы Насера и укрепились на восточном берегу канала.

Насер врал!

На четвертую ночь войны все иллюзии были разбиты. Я вернулся на раскопки у горы Нево, и меня разбудил вызов по радио от доктора Мудгиля.

«Ишмаель, тебе необходимо сейчас же вернуться в Иерихон. В лагерях началась паника. Ибрагима нигде не могут найти. Найди его и приведи в мой офис. Это срочно!»

Не так-то легко было нащупать в пустыне дорогу впотьмах и выбраться на главное шоссе. Расстояние было невелико, но все же мне пришлось потратить несколько часов. Мост Алленби был полон солдат Легиона. К счастью, мои документы были от высокопоставленного министра, мои приходы и уходы с горы Нево были известны охране, и я перешел мост почти без задержки. Все же я достиг Акбат-Джабара уже после полуночи.

Из уст в уста с причитаниями передавались слухи, что евреи идут сюда, чтобы учинить массовую резню. Лагерь был близок к истерике. Кто в смятении бегал вокруг, кто упаковывал вещи. О господи, повторение кошмара!

Я знал, что на Горе Соблазна есть место, куда Ибрагим уходил поразмышлять. Я был там с ним много раз. Я пробежал через лагерь и пробился к холмам; луч моего фонаря отражался от каменных стен.

— Отец! — неистово крикнул я.

Только мое собственное эхо было ответом.

— Отец! Отец! Отец! — вопил я.

Свет фонаря упал на него. Он сидел тихо, видно, ошеломленный событиями. Глаза у него были совсем усталые. В первый раз я заметил, что борода у него стала почти совсем белой. Он уставился на меня, не видя. Слезы текли у него по щекам.

— Отец… — произнес я, задыхаясь.

— Кончилось?

— Да.

— Аллах! — простонал он. — Самый ужасный миг. Я дал себя втянуть. Я слушал, как какой-нибудь бедный тупой феллах. Я позволил своим мозгам заплестись. Ибрагим! Ты последний дурак! Насер! — крикнул он и плюнул на землю.

— Пожалуйста, отец, сейчас у тебя нет времени бранить себя. Люди охвачены страхом. Они бегают кругами и вопят, что евреи идут их убивать. Семьи укладывают пожитки, чтобы бежать. Доктор Мудгиль получил какие-то сообщения. Мы с тобой должны пойти к нему в офис.

— Бежать! Почему? Есть три тысячи федаинов, чтобы их защитить.

— Федаины разбежались.

К тому времени, как мы добрались до офиса доктора Мудгиля, Ибрагим вернул самообладание. Было уже после четырех утра. Кланы в Иерихоне уже собирались вместе, чтобы удирать на рассвете. Мы вошли в рабочую комнату. Пошли на слабый свет из его кабинета. У окна скрючилась фигура Нури Мудгиля. Он глядел вниз на растущий страх на улицах. На другой стороне комнаты человек облокотился о книжный шкаф.

— Полковник Зияд!

— Да, это я, хаджи Ибрагим.

О, как отец хотел убить его! Я с тревогой следил, как он сводит и разводит руки. Я встал между ними.

— Ваш парень умен, — сказал Зияд. — Ну ладно, вот что. Египетская армия разбита. Король Хусейн мудро уклонился от участия в безрассудстве Насера. Вместо этого мы заключили с евреями сделку. Легион не двинется против Израиля, а Израиль не двинется против Восточного Иерусалима и Западного Берега.

— Так что для паники нет причин, — сказал доктор Мудгиль.

— Если они так взбесились, ничто их не остановит, — сказал отец.

Доктор Мудгиль оторвался от окна и проковылял к нам.

— У полковника Зияда на мосту два батальона Легиона. У него приказ стрелять по всем, кто попытается перейти мост.

— Во имя Аллаха, зачем? Если вы откроете огонь, они полезут в сотне других мест. Чего вы достигнете, убив две, три, четыре тысячи запуганных людей, их жен и детей?

— Чем больше палестинцев в Иордании, тем больше наше королевство в опасности. С нас хватит, хаджи Ибрагим. Будь моя воля…

— Замолчите, Зияд, — потребовал Нури Мудгиль. — Мы знаем, что бы вы делали. В конце концов, одной резней больше или меньше в нашей истории. — Доктор Мудгиль схватил отца за одежду. — К счастью, король издал приказ позволить нам попытаться мирно остановить их при переходе моста. Вы, Ибрагим, единственный, кто может повернуть этих людей назад.

Глядя на маленький расшатанный, обветшалый мост Алленби, нельзя было представить его грандиозной значительности.

— Уведите своих людей из поля зрения, за ближайшие горы, — сказал Ибрагим полковнику Зияду. — И дайте мне мегафон.

— Помните, что если они хлынут за вами и перейдут мост, мы вернемся и откроем огонь.

— Да, я знаю, полковник Зияд. Вы надеетесь, что у меня ничего не выйдет, не так ли?

Рассвет.

Я занял место возле отца у моста. Мы были одни, беззащитные, под прицелами тысячи винтовок. Масса, приближающаяся к нам из Иерихона, была подобна туче саранчи, летящей из пустыни. В эту минуту дух отца вернулся к нему. Одинокий и благородный, он встретил безумную толпу. Его величественное присутствие заставило всех остановиться, и в этот миг он перехватил командование положением.

— Остановитесь! — крикнул он в мегафон.

— Не надо, хаджи Ибрагим, мы перейдем!

— Евреи атакуют до Мертвого моря!

— Через час они будут в Иерихоне!

— Их бомбардировщики уже летят!

— В Восточном Иерусалиме убили тысячи людей!

— Рашид! — обратился отец к возглавлявшему их пожилому шейху. — Выйди вперед!

Рашид повернулся к толпе, поднял руки, чтобы успокоить их, и один подошел к нам с отцом.

— Это без толку, Ибрагим, — сказал Рашид.

— Мы когда-то сбежали без остановки из дома, и посмотрите, как мы пострадали из-за этого! Нельзя снова бежать!

— Нас убьют!

— Ибрагим, отойди в сторону, — предостерег Рашид

Толпа наступала вперед.

— Я был на Горе Соблазна! — крикнул Ибрагим, как Моисей. — Я говорил с Мохаммедом!

Толпа разом стихла.

— Мохаммед приходил ко мне ночью! Он сказал мне, что Аллах наложил проклятие на этот мост и эту реку! Первый, кто попробует ее перейти, не дойдет живым до другой стороны! Аллах ослепит его! Прежде чем он достигнет Иордана, Аллах раскроет ему живот и пустит туда стервятников!

— Ибрагим лжет! — крикнул Рашид.

Отец отступил в сторону, оставляя открытой дорогу через мост.

— Я приглашаю шейха Рашида перейти первым! — произнес отец через мегафон. — Если ты дойдешь живым до другой стороны, пусть Аллах поразит меня!

Как будто чудом, их ярость прекратилась. Шейх Рашид предпочел не вступать на мост. Он ретировался.

— Кто спасет нас от евреев?

— Я, хаджи Ибрагим аль-Сукори аль-Ваххаби, даю вам священное слово Мохаммеда, что вам не причинят вреда! А теперь возвращайтесь домой!

— Хаджи Ибрагим велик!

— Аллах нас спасет!

Маленькие группки мужчин и женщин откалывались, начиная движение обратно к Иерихону… и еще… и еще… и еще. Тогда и Рашид пошел назад.

Через некоторое время мы с отцом снова остались одни. Он взглянул на меня и похлопал по плечу.

— Ты храбрый юноша, Ишмаель, — сказал он. — Пошли, забери меня домой. Я устал.

— Я люблю тебя, отец, — воскликнул я. — Я люблю тебя.

Глава двенадцатая

Через неделю после войны я вернулся на гору Нево. Всеобщее горе и замешательство охватило беженцев, но с отцом и мной произошло иное, необычное. Вместо того, чтобы отчаиваться, хаджи Ибрагим, казалось, прошел через длинный темный туннель. Он снова стал уповать на реализм. Он больше не пойдет за полковником Насером. И пару раз он намекнул, что жизнь, может быть, уготовила для нас кое-что получше Акбат-Джабара. Он не говорил прямо о возвращении в Табу или о том, чтобы договориться с евреями. Однако он несколько раз заходил к доктору Мудгилю. По-моему, он разнюхивал достойный способ покончить с нашим изгнанием.

Находясь в пустыне, я, возможно, позволил себе успокоиться звездами и тишиной, но волна надежды прокатилась у меня по жилам. Отец прислушивается ко мне. Было бы время как следует подумать и подготовиться, я смог бы убедить его, что жизнь не кончится, если я поеду учиться. Разумеется, не позже чем через пару лет все мы сможем соединиться и переселиться в хорошее место. Может быть, даже за пределами Палестины или арабских стран.

Да что я, с ума сошел? А как же Нада? Отец никогда не должен узнать, что она потеряла невинность. Тогда конец любому плану. Первым делом мне надо постараться помирить их. Иногда они, кажется, выказывали заботу друг о друге, но всегда их встречи заканчивались кисло.

Что-то было у них под самой кожей, готовое вспыхнуть. Свою жизнь Нада осуждала, но никогда она прямо не высказывалась против Ибрагима. Иногда я чувствовал, что она его ненавидит. По правде сказать, он никогда бы не пришел к согласию с независимой женщиной; но оба они были такие личности, что нужно найти способ взаимного уважения.

Почему он всегда был готов затеять спор?

Да, моя первая задача — добиться взаимной симпатии между ними. А тогда уж можно мечтать о переезде.

Я пригляделся к небу. Оно не выглядело благополучным. Завтра Нада приезжает домой на три дня, но у меня еще целая секция не накрыта гофрированной крышей, чтобы предупредить непогоду.

Я связался с доктором Мудгилем по радио.

— Да, Ишмаель.

— Я думаю, мне лучше остаться до завтра и закончить крышу, — сказал я. — Не хочу оставлять эту секцию открытой на три дня.

— Молодец.

— Не могли бы вы известить Наду, что я опоздаю?

— Да, конечно. Я об этом позабочусь. В остальном все в порядке?

— Да, все отлично. Мне здесь очень хорошо.

Ибрагим должен был признаться себе, что и в самом деле ждет Наду на следующий день. И почему не признаться? Он скучает по ней. Когда пришел доктор Мудгиль с вестью, что Ишмаель вернется с опозданием, еще одна приятная мысль пришла ему в голову. Может быть, во время этого посещения, если Ишмаель опоздает, он с Надой пойдет погулять и поговорит с ней по душам. Он никогда этого не делал. Кажется, она многому научилась в Аммане.

Он давно составил себе мнение о детях. Он должен признать, что из всех одиннадцати, которые родились, умерли, выжили, женились, Нада — самая любимая после Ишмаеля. Он твердо решил, что при этом ее посещении он скорее откусит себе язык, чем будет говорить ей резкости. Если она так ему дорога, то почему же он всегда старается ее обидеть или причинить боль?

Женщины кудахтали над Надой, как в курятнике. Как она красиво выглядит! Она еще больше похорошела с последнего приезда несколько месяцев назад. В ее манерах появилось что-то особенное. У нее была уверенность, редкая для женщины.

Детям Фатимы Нада снова стала тетей. Она привезла подарки — маленькие пустячки, которые уже надоели детям Отмана. В таком месте, где игрушек вовсе не существует, они были как драгоценности.

— Иди, Нада, отец тебя ждет, — сказала Агарь. Она почувствовала, как материнские руки подталкивают ее из кухни. — Пожалуйста, не старайся на этот раз бороться. Ибрагиму в самом деле хочется тебя повидать.

Нада вошла в гостиную. Женщины последовали за ней и быстро расселись по своим стульям.

Ибрагим расположился в своем новом глубоком кресле, а дочь встала перед ним и поклонилась. Она улыбнулась, но это не была милая улыбка. Под ней был горький напиток. Ибрагим пил его долго, но подавил всякую мысль говорить об ее очаровании. Он показал ей жестом, чтобы она придвинула свой стул поближе.

— Как твоя поездка?

— Езда между автобусной станцией в Аммане и автобусной станцией в Иерихоне не меняется.

— Надо было послать Ишмаеля сопроводить тебя, но он состязается с погодой на горе Нево. Знаю, это не дело — позволять тебе ездить одной, но раз это прямой путь, мне казалось, что один раз обойдется. Больше так не случится.

— Не о чем беспокоиться, отец.

— Ах, но ведь ни одна женщина из моей семьи не ездит одна.

— Разумеется, отец.

— А как досточтимый Хамди Отман?

Нада лишь кивнула.

— А твое положение?

Она снова кивнула.

Ее замкнутое поведение начало раздражать его. Ее глаза были устремлены на него так, что ему становилось не по себе. Ибрагим как-то раз видел, как женщина выказывает протест. На этот раз это делала Нада. «Позвать ее на прогулку? Нет, не в таком настроении. Надо быть терпеливым», — подумал он.

— Должно быть, тебе много есть о чем рассказать, — сказал он.

— Ничего особенно интересного в том, чтобы ухаживать за тремя маленькими детьми. Фатима может подтвердить.

Фатима хихикнула в подтверждение.

— Наверно, это очень здорово — жить в такой чудесной вилле, со всеми этими важными персонами.

— Едва ли это меня касается, отец. В жилую часть я захожу только изредка, обычно просто показать детей перед тем, как они ложатся в кровать.

— Мадам Отман добра к тебе?

— Настолько, насколько можно при данных обстоятельствах.

— Что за обстоятельства, Нада?

— Я же служанка. А у них много слуг.

— Но ты же особая.

— Я не очень-то чувствую себя особой.

— Конечно, ты особая. Ты дочь хаджи Ибрагима аль-Сукори аль-Ваххаби! — Ибрагим неловко почесал свою ладонь под ее продолжающимся твердым взглядом. — Нам надо поговорить во время этого твоего приезда. Да?

— Как хочешь, отец.

Он слегка покраснел от ее холодного немногословия. Он это подозревал. Будучи на такой вилле в большом городе, она постоянно мешалась с девчонками, не уважающими традицию. Может быть, было ошибкой устроить ее на такое место, первое для нее. Ну ладно, маленький бунт. Ему, конечно, не хочется драки, но он не собирается позволить ей уйти с таким с ним обращением.

— У меня для тебя сюрприз, Нада. После твоего прошлого приезда я вдруг осознал, что ты уже перешагнула тот обычный возраст, когда надо найти тебе мужа. Из-за жестоких обстоятельств нашей здесь жизни я решил было не слишком торопиться с этим делом. Но наши условия изменились к лучшему. Омар скоро отправится в Кувейт, будет там работать служащим в отличном отеле. Ишмаель неплохо зарабатывает у доктора Мудгиля, и у меня тоже удобное положение. Пришло время снова подумать о твоем браке. Много отцов обращалось ко мне, желая это устроить. Я хотел убедиться, что у тебя будет такой же хороший муж, как у твоих сестер. Ты взрослеешь, и твоя цена как жены значительно увеличилась. Я ждал, пока будут существенные предложения. Больше ждать не надо.

Женщины радостно всплеснули руками и издали длинные ахи.

— Я не тороплюсь. Мне очень хорошо в Аммане.

«Ага, — подумал Ибрагим, — теперь моя дорогая дочка не так самонадеянна! Она снова знает, кто такой ее отец. Конечно, я не собираюсь так скоро выдать ее замуж, но немножко поиграю. Пусть она догадывается…»

— Мы поговорим о твоих возможностях замужества под конец, пока ты здесь, — нажимал Ибрагим. — Раз ты моя последняя дочь, я даже собираюсь позволить тебе участвовать в решении… но от меня будет зависеть, какого именно человека мы выберем. Я в этом деле знаю толк.

Нада встала со стула и подошла к нему.

— Я не выйду замуж, пока не захочу сама, — сказала она, твердо выговорив первые в жизни слова вызова.

Женщины отпрянули.

Глаза Ибрагима сузились.

— Я это подозревал. Думаю, ты общалась с неприличными девицами, у которых нет должного уважения к своим отцам. Ты никогда больше не будешь говорить со мной таким тоном, и ты выйдешь замуж там, тогда и за того, за кого я скажу. — Он хлопнул в ладоши, чтобы его жены и Фатима вышли.

— Подождите! — скомандовала им Нада. Они в удивлении замерли. — Я не выйду замуж, пока сама не захочу, — повторила она, — и за того, за кого захочу.

Ибрагим поднялся. Он ударил ее по лицу.

— Ты закрывала лицо на людях, как я приказывал?

— Нет.

Он опять ударил ее и сдернул с ее головы косынку.

— Ты опять отрастила слишком длинные волосы. Я нахожу это отвратительным. Агарь, достань ножницы.

— Нет, отец, ты не будешь стричь мне волосы.

— Агарь! Принеси сейчас же ножницы. Позволь мне сказать тебе, Нада, что честь и целомудрие этой семьи будут соблюдаться.

— Тебе не надо больше беспокоиться о своей чести и моей целомудренности, — сказала она.

— Успокойся, Нада! — воскликнула мать.

Ибрагим сердито взглянул, не веря.

— Что ты имеешь в виду?

— Я больше не невинна.

Раздались причитания женщин. Рамиза упала в обморок. Глаза Ибрагима безумно расширились.

— Ты лжешь! — нелепо закричал он. Он в недоумении замахал руками. — Это правда, что ты говоришь?!

— Да.

— Тебя изнасиловали, взяли против твоей воли. Так это случилось!?

— Нет, отец, я сама хотела.

— У тебя… у тебя ребенок!

— Возможно, но может быть и нет. Какая разница?

— Кто он?

— Они, отец.

— Ты это сделала нарочно, чтобы унизить меня!

— Да, так, отец.

— Нарочно… чтобы унизить меня… лишить меня чести… Ты это сделала…

— Я слышала много раз, как ты спрашивал: кто скажет льву, что его дыхание плохо пахнет? Ты дикарь, отец. Если сейчас ты чувствуешь боль, то чувствуй ее глубоко и сильно, потому что это та боль, которую ты причинял мне каждый день моей жизни. Я не боюсь за свою жизнь, потому что она никогда на самом деле не начиналась. Ее никогда не было. Я никогда не жила для себя, только для тебя. Так что исполняй свой благородный долг.

— Нада, очнись!

— Иди к черту, отец.

— Нада!

— Когда-то Ишмаель читал мне об иерихонской шлюхе, которая прятала шпионов Иисуса Навина. Так что отомсти за позор, который принесла тебе твоя дочь-шлюха. Я пойду гулять по улицам Иерихона. Ты меня найдешь.

Она вышла, а Ибрагим бросился в свою спальню и вернулся, застегивая пояс с висевшим на нем кинжалом. Он рванулся к выходу. Агарь загородила ему дорогу, упала на колени, обхватила его руками.

— Нет, Ибрагим! Прогони ее. Мы никогда не произнесем ее имени!

Рамиза повисла на нем, обняв его руками. Он яростно отшвырнул их, отпихнул обратно. Они скорчились на полу, рвали на себе волосы, а он, шатаясь, вышел вон.

Тело Нады нашли в канаве на следующее утро. Шея у нее была сломана и горло перерезано. Ее волосы были грубо острижены.

Глава тринадцатая

Увидев у моста Алленби доктора Мудгиля с мукой на лице, я без слов понял, что случилось.

— Нада, — только и сказал он.

Как странно. Я не заплакал. Доктор Мудгиль просил меня не ходить в дом отца. Он просил меня уехать вместе с ним в Лондон.

— Нет. Сейчас я пойду домой.

Странно… я не мог плакать… и не был испуган…

Я заметил ужас в глазах матери, прикованных ко мне, когда я проталкивался через испуганных соседей. Я вошел в гостиную.

Хаджи Ибрагим сидел в своем большом кресле, ожидая меня. Его глаза в красных жилках были вдвое больше, чем обычно. Лицо отражало причудливые тени от мерцающего света свечей перед фотографиями Омара и Джамиля. Я смотрел на него, наверно, целый час. Не было слышно ни звука, кроме нашего хриплого дыхания.

— Говори! Говори! Я приказываю тебе говорить! — сказал он чужим голосом.

Прошел еще час. Его глаза вкатились обратно в голову. Он выкарабкался из своего кресла и неровной походкой подошел к столу. Он распахнул одежду, вытащил свой кинжал, еще со следами крови Нады, и воткнул его в стол.

— Ты… ты когда-то был моей надеждой… — проскрипел он. — Но у тебя нет храбрости женщины. — Он подошел ко мне и обнажил горло. — Давай, Ишмаель, сделай это!

— О, да, да. Я собираюсь убить тебя, отец, но сделаю это посвоему. Твой кинжал мне не нужен. Я просто буду говорить. Я буду говорить с тобой — на смерть. Так что открой свои уши, отец, и слушай очень внимательно. — Он уставился на меня. Я начал. — В Яффо я сам видел, как обеих твоих жен и Фатиму насиловали иракские солдаты!

— Ты лжец, — прорычал он.

— Нет, отец, я не лгу. Их было восемь или десять, и они один за другим подходили к женщинам, и я видел, как в них входят их огромные мокрые скользкие члены!

— Лжец!

— Они бросались на голые тела твоих жен. Они хохотали и шлепали их по задницам! Они отлично провели время!

— Лжец!

— Продолжай, отец! Вытащи из стола свой кинжал и убей меня. Убей нас всех!

Внезапно Ибрагим схватился за грудь и вскрикнул, как будто его пронзила острая боль. Он стал хватать ртом воздух:

— Сердце… мое сердце…

Он закружился по комнате, натыкаясь на все. Он упал. Я встал над ним.

— Не можешь вытащить из стола свой кинжал, отец? Нет? Плохи дела. Я видел, как полдюжины их трахали мать на полу! Трахали на полу!

— А-а-а-а-а!

Он стоял на четвереньках, ползая, извиваясь и давясь, и сопли свисали у него из носа, из глаз, изо рта.

— А-а-а-а-а-а!

Он добрался до стола и попытался встать. Он обхватил рукоятку кинжала и дернул. Он не поддался. Стол опрокинулся. Он лежал и булькал, вскрикивал, потом затих совсем.

Глава четырнадцатая

Семья потянулась обратно в дом, и всех знобило от ужаса. Я ждал, что они станут причитать и бушевать при виде тела Ибрагима у моих ног. Странно, но ничего этого не было. Они посмотрели на меня и отпрянули в страхе. Внезапно мне пришло в голову, что в тот момент они приняли меня за своего нового хозяина. Я оставался бесстрастным, почти отстраненным. А потом возникло ощущение восторга. Я отомстил за свою любимую сестру, и я сделал это, сломив самого сильного, самого устрашающего вида человека из всех, кого когда-либо знал. Я мог кричать от радости от того способа, которым я его убил. Он умер в муках, как будто тысяча муравьев впилась ему в подмышки.

Но Боже… ведь я все еще любил его… можете вы это понять? Я любил его.

Слухи и будоражащие новости выгнали людей из кафе и лачуг, и большая толпа собралась у нашего дома. Я вышел на веранду, без страха, и посмотрел на них сверху вниз. Там были сотни, и многие подходили. Но никто не произнес ни слова против меня. Не было никаких пересудов о том, что произошло. Конечно, все это еще будет, разве не так? Все, что они знали, это было то, что я, Ишмаель, покончил с хаджи согласно освященному временем обычаю и что я, Ишмаель, — это сила, с которой надо считаться.

— Хаджи Ибрагим оставил нас, — произнес я почти ласково. — Он умер от сердца.

Самый славный момент истории хаджи Ибрагима наступил после его смерти. Излияния гуманности и выказывание скорби во время его похорон были из того сорта, который обычно приберегают для людей священных или высоких глав государств. Они приходили из всех лагерей Западного Берега и Иордании сотнями тысяч. Наконец-то арабы чтили и обожали его, поклонялись ему, но по-настоящему никто не знал, за что. В этот момент они лишь знали, что хаджи Ибрагима больше нет и что без него они беззащитны.

У подножия Горы Соблазна со стороны Акбат-Джабара уже сооружали могилу и маленькую мечеть. Здесь его положили на покой, и здесь поклялись отомстить евреям, хотя я не знаю, за что. Все время этого испытания я сохранял хладнокровие и отчужденное молчание. За моей спиной болтали много грязных слов, но никто не отважился обвинить меня в лицо. Они поняли, кто их новый лидер, когда столкнулись с ним. Они знали мою силу. Они пресмыкались передо мной, выражая свое горе. Они целовали меня в щеку, а неряшливые целовали мне руку.

Будущие поколения будут приходить на эту могилу как на священное место, а когда пройдет время, хаджи станет святым.

Когда закончились похороны и все разъехались по своим крысовникам, на меня напала жуткая тошнота. Мне надо было уйти. Я отправился в единственное место, к единственному человеку, кто дал мне теплоту и уют. Было заметно, что Нури Мудгиль боится за меня. Я снова и снова бормотал, что все еще люблю Ибрагима. Кажется, он знал, что я сломаюсь. Понимаете, я не говорил о Наде после ее убийства. Я заставил себя не думать о ней. А потом я произнес ее имя и без сил упал ему на руки.

— Скажите мне, где она, доктор Мудгиль. Я должен забрать ее туда, где она будет покоиться в мире.

— Нет, — сказал он, — ты не сможешь этого сделать.

— Я должен.

— Ты не сможешь, — твердо повторил он.

— Что же вы пытаетесь мне сказать?

— Не теперь, Ишмаель, потом…

— Скажите. Я требую, чтобы вы мне сказали!

— От нее ничего не осталось. Ее разбросали в ста местах в этой ужасной свалке возле реки. Пожалуйста, больше ни о чем не спрашивай…

Я закричал:

— Я отомщу!

Он тяжело вздохнул.

— Да, — тихо сказал он, — конечно, ты отомстишь… конечно, ты отомстишь…

Я забегал по комнате, хотелось лопнуть. Я стоял перед ним и трясся…

— Почему я не могу плакать… я хочу плакать… Почему я не могу плакать! — Я упал на колени и ухватился за него. — Что мы наделали! — крикнул я. — Зачем! Зачем! Зачем! Зачем!

Он держал на коленях мою голову, гладил меня, и я рыдал, пока не осталось больше слез. Вспышка умирающего солнца заполнила комнату, и вслед за ней мы остались в темноте.

— Почему? — шептал я, — почему?

— Вы были трое прекрасных людей, которые страстно любили друг друга. Но вы родились в такой культуре, где нет места для выражения такой любви. Мы прокляты среди всех живых существ.

— Что будет со всеми нами? — сказал я, и это был не то вопрос, не то стон.

Он погрузился в долгое молчание. Я смотрел, как его тень покачивалась, когда он вздыхал.

— Вы должны мне сказать, доктор Мудгиль.

— Я скажу тебе, — сказал он мягко, с болью. — У нас нет позволения любить друг друга, и мы давным-давно утратили способность этого. Так было записано двенадцать веков назад. Наше главное наследство — ненависть. Десятилетие за десятилетием, поколение за поколением, столетие за столетием мы воспроизводим себя в ненависти. Возвращение евреев спустило с цепи эту ненависть, она взорвалась дико, бесцельно, в огромную силу самоуничтожения. Через десять, двадцать, тридцать лет исламский мир начнет в безумии пожирать себя. Мы не умеем жить с самими собой… никогда не умели. Мы не умеем жить с внешним миром или приспособиться к нему… и никогда не умели. Мы не способны к переменам. Дьявол, делающий нас безумными, ныне пожирает нас. Мы не умеем остановиться. И если нас не остановят, мы пойдем, вместе с остальным миром, ко Дню Сожжения. Теперь, Ишмаель, вы видим начало Армагеддона.

…Не знаю, когда именно чернота охватила меня…

Я упаковывал свой чемоданчик перед отъездом, и вдруг руки мои перестали держать вещи… в голове туман… я старался вернуть ясность, но она приходила лишь обрывками…

День за днем чернота была все больше и больше, пока не истощились мои силы, чтобы бороться с ней…

…и я поддался…

Все говорят, что я ненормальный, потому что перестал говорить…

…много раз, когда приходил доктор Мудгиль и обращался ко мне… я хотел отвечать ему, но не мог… мне так трудно было понять его слова…

…однажды ночью я впал в неистовство из-за Нады и изорвал фотографии Джамиля, Омара и Ибрагима…

…после этого меня приковали цепями к стене у моей койки…

…каждый раз, как я думал о Наде, ужасная боль охватывала меня, и мне казалось, что я не владею собой… снова и снова…

…Весь день дети заглядывают мне в дверь, показывают на меня пальцами и смеются надо мной… мне все равно…

…Значит, меня приковали… каждый день Агарь стоит надо мной, плюет на меня и пинает. Я слышу, как Камаль с матерью замышляют продать меня федаинам в отряд смертников… там теперь платят по три сотни американских долларов, а им нужны деньги… я же не сумасшедший…

…Но у них отчаянное положение… У Камаля нет работы… Заработок Омара не может сохранить им жизнь…

…о да, я слышу, как они замышляют… а они же не знают, что я обрел счастье, ведь теперь я могу говорить с Надой… я ее вижу каждую ночь… она приходит ко мне… она уговаривает меня убежать…

…глупый Камаль никогда не мог ничего сделать как следует… он не знает, что я расшатал засовы и могу их выдернуть когда угодно

…да, Нада, я убегу…

я последую за тобой…

…вади ведет обратно к пещерам…

…солнце так ярко…

…мне надо принести воду и ношеную обувь… но нужно сейчас же идти за Надой, боюсь, как бы она снова не исчезла…

…я очень далеко забрался в ущелье… ноги мои стали гореть и кровоточить… я отдохну… эти проклятые цепи у меня на руках…

…Погоди-ка, вот и Нада, она карабкается по скалам…

— Нада!.. подожди меня… я поднимусь к тебе, моя любимая сестренка… Нада, перестань же меня дразнить…

…лезть… лезть… подняться туда к ней… не поскользнись… не бойся…

— Нада, протяни мне руку и помоги мне, мои цепи такие тяжелые…

Жара… во имя Пророка, как жарко… о, Ишмаель, что ж ты вернулся без воды… Но мне же пришлось убежать, а то они забрали бы меня к федаинам…

…о Боже, кажется, я пошел не в то ущелье… я заблудился..

…Вот Нада снова… она карабкается как горная коза… так грациозно… так прекрасно… она вдруг усаживается на край выступа, смеется и поддразнивает меня…

— Нада, я иду к тебе… и с твоего выступа мы сможем полететь в семь раев…

…смотри, как высоко я уже поднялся… отсюда видна необъятность пустыни… Мертвое море… вся дорога через реку до горы Нево…

…Во имя Аллаха, неужели я слышу саранчу? Нет, это полчище движется ко мне, но это не саранча… это…

Люди… да, я ясно вижу, пустыня наполняется миллионами людей! Они меня видят! Они зовут меня.

— Ишмаель, спаси нас!

— Возвращайтесь обратно, все возвращайтесь обратно! Не заходите дальше в эту пустыню! Назад! Я приказываю!

…Почему они не слушают? Они продолжают идти, миллионы и миллионы…

— Ишмаель, спаси нас!

— Глупцы! Глупцы! Поворачивайте назад. Поворачивайте назад, или День Сожжения падет на нас. Во имя Аллаха, назад! Это Армагеддон!

…О, мой Боже, они не слышат… они лишь все идут и идут…

…Я буду говорить с ними снова… но я устал от подъема на гору, и цепи изнурили меня…

…Сперва мне надо отдохнуть… мне надо хоть немножко полежать… лицу так жарко от раскаленной скалы… лучше встать… не могу подняться на ноги… Нет, думаю, я чуточку посплю… солнце такое жаркое… я так устал… так устал…

Примечания

1

В русском переводе географические названия и имена библейских персонажей даны в транскрипции, принятой в современной литературе на русском языке: Цфат (вместо Сафед), Яффо (вместо Яффа), Иисус Навин (вместо Йегошуа) и т. д., либо снабжены соответствующими примечаниями. — прим. переводчика.

2

Лидда (совр. Лод) — город в Израиле, расположенный в 20 км юго-восточнее Тель-Авива. Центр национальной аэрокосмической индустрии; рядом расположен крупнейший в стране аэропорт имени Давида Бен-Гуриона.

Название города Лод (Луд) впервые упоминается в карнакской надписи времён Тутмоса III (XV век до н. э.). С V века до н. э. Лидда была крупным центром иудейской учёности. Город не раз упоминается в Новом Завете. Во время Второй Иудейской войны был взят римлянами и разрушен как один из центров еврейского сопротивления. На месте древней Лидды возникла колония с греческим названием Диосполис («город богов»). Именно в ней, как считается, жил и был похоронен Георгий Победоносец. В память об этом до арабского завоевания современный Лод был известен как Георгиополь («город Георгия»). Халиф Сулейман в 716 году перенёс центр арабской Палестины из Лидды в основанную им Рамлу. В 1099-1191 годах Лидда — один из центров сеньории Рамла и государства крестоносцев, которые нарекли Лидду «городом Святого Георгия».

3

Купол Скалы — мусульманское святилище над камнем Основания (скалой на Храмовой горе, над которой располагалась Святая святых Иерусалимского храма. В иудаизме считается краеугольным камнем мироздания, поскольку именно с неё Господь начал сотворение мира) на Храмовой горе в Иерусалиме, один из наиболее ранних памятников исламской архитектуры. Является одной из главных святынь ислама. В числе памятников Старого города входит в Список всемирного наследия.

Строительство мечети было завершено в 691 году. После захвата города крестоносцами в 1099 году святилище было преобразовано в церковь. После захвата города Саладином в 1187 году, здание опять становится мусульманским святилищем.

Купол Скалы находится рядом мечетью Аль-Акса. Они составляют единый архитектурный комплекс.

4

Тамплиеры — международный филантропический рыцарский орден, связанный с масонством. Орден получил своё название от исторических тамплиеров, но не претендует на прямое наследование по прямой линии от первоначального Ордена тамплиеров (1119-1312 гг.).

5

Вакф (вакуф) — в мусульманском праве имущество, переданное государством или отдельным лицом на религиозные или благотворительные цели. В вакф может входить как недвижимое, так и движимое неотчуждаемое имущество, но лишь приносящее пользу (доход) и нерасходуемое (например, в вакф не могут быть переданы деньги).

6

Орд Уингейт (1903, Индия, – 1944, Бирма) — британский офицер, разработавший тактику специальных операций, участник Второй мировой войны, генерал-майор, сторонник христианского сионизма.

7

Тивериада (совр. Тве́рия) — город на западном берегу Тивериадского моря (сейчас — озеро Кинерет) в Галилее, на северо-востоке Израиля. Своё название получил от имени римского императора Тиберия. После изгнания евреев из Иерусалима он стал главным еврейским духовным центром. Согласно Талмуду, здесь обитал патриарх Иаков. Входит в число четырёх святых для евреев городов (Иерусалим, Хеврон, Тверия и Цфат). К югу от Тверии, в том месте, где река Иордан вытекает из Тивериадского озера, находится Ярденит — традиционное место крещения в водах реки. К северу от Тверии, на северо-западном берегу Тивериадского озера, находится Капернаум (Кфар-Нахум), в котором жил и проповедовал Иисус Христос. Неизвестно, бывал ли в Тивериаде Иисус, Евангелия об этом не упоминают; несомненно только, что он был в окрестностях города и озера. Сама Тивериада упоминается в Евангелии дважды (Иоан. 6:1, 23).

8

Капернау́м — древний город, располагавшийся на северо-западном побережье Тивериадского моря (сейчас — озеро Кинерет), в Галилее, в Израиле.

Основан около 2500 лет назад. К I веку нашей эры он процветал благодаря своему местоположению на границе государства Ирода Антипы. Через Капернаум пролегали торговые пути с побережья Средиземного моря до Сирии и Малой Азии. После завоевания Израиля римлянами в городе стоял отряд легионеров.

В Капернауме, согласно Евангелиям, проходила основная проповедническая деятельность Иисуса Христа. Тогда город представлял собой рыбачий посёлок и таможню на пути из Кесарии в Дамаск. В Капернауме Иисус обрёл своих апостолов — Петра, Андрея, братьев Зеведеевых Иоанна Богослова и Иакова и Левия Матфея. Во II веке в Капернауме образовалась община евреев, перешедших в христианство. В следующем столетии в городе была построена церковь, и он стал оплотом христианства в районе.

9

Блок Эцион (Гуш-Эцион) — историческая область к югу от Иерусалима, на северной части горы Хеврон в Иудее, где начиная с середины 1920-х годов была создана группа еврейских поселений Кфар-Эцион, Массуот Ицхак, Эйн Цурим и Ревадим.

Разрушенны во время арабо-израильской войны 1948-го года (еврейское население было уничтожено или изгнано арабскими армиями).

В дальнейшем эти деревни были восстановлены как израильские поселения в 1967 году после Шестидневной войны; первыми поселенцами стали те, кто в 1948 году были детьми — их успели эвакуировать до арабской оккупации. Затем появились новые посёлки, которые расширили область блока Эцион.

Теперь эти деревни административно относятся к региональному совету Гуш-Эцион, входящему в округ Иудея и Самария.

10

Хадасса — женская сионистская организация Соединенных Штатов Америки. Целью организации является содействие здравоохранению и просвещению в Стране Израиля «на благо всех народов, без расовых и религиозных различий».

11

На́блус (Шхем) — город на Западном берегу реки Иордан, в Палестинской автономии, в исторической области Самария, административный центр провинции Наблус.

Шхем известен с библейских времён (1200 до н. э.). Город окружают горы Гаризим и Гевал, на которых по указу Моисея вскоре после перехода евреев через Иордан был заключён завет между Богом и еврейским народом.

Захвачен римлянами в начале нашей эры и переименован ими в честь императора Веспасиана в Флавия Неаполис, это название в арабском было искажено в Наблус.

12

Ка́сба — в первоначальном значении — арабское название для крепости, защищающей город.

13

Непоти́зм — вид фаворитизма, заключающийся в предоставлении привилегий родственникам или друзьям независимо от их профессиональных качеств.

14

Королевская военная академия в Сандхерсте — британское военное высшее учебное заведение в городе Сандхерст, графство Беркшир, Англия. Создана в 1947 году в результате объединения Королевской военной академии и Королевского военного училища.

15

Ральф Джонсон Банч (7 августа 1904, Детройт, Мичиган — 9 декабря 1971, Нью-Йорк, Нью-Йорк) — американский дипломат и правозащитник.

В период с 1948 по 1949 год Банч сыграл решающую роль в урегулировании Арабо-израильского конфликта. Изначально он являлся помощником Фольке Бернадота, выполнявшим роль посредника ООН на Ближнем Востоке. Но после убийства Бернадота в сентябре 1948 года, ведение переговоров было поручено Банчу. Совместно с Брайаном Эркетом ему удалось добиться прекращения огня, а впоследствии — и подписания мирного соглашения. За урегулирование конфликта в 1950 году он был удостоен Нобелевской премии мира, став её первым темнокожим лауреатом.

16

Девяносто градусов Фаренгейта — это тридцать два градуса Цельсия.

17

Сорок пять градусов Цельсия.

18

Джон Баготт Глабб (16 апреля 1897, Престон — 17 марта 1986, Мейфильд, Суссекс) — английский военный и политический деятель, генерал. Известен среди арабов как Глабб-паша, одна из последних легендарных фигур английской ближневосточной политики времён колониализма.

С 1930 г. — в Трансиордании, где руководит так называемыми «Патрулями пустыни», состав которых формировался из бедуинов. Эти отряды несли стражу на степных и пустынных участках трансиорданской границы, устраняли конфликты между враждующими племенами и охраняли британские нефтепроводы на территории Трансиордании. В целях замирения территории, заселённой бедуинскими племенами, в 1930 году Глаббу были переданы права эмира на территории Восточной Трансиордании, а в 1933 году эмир Трансиордании Абдаллах назначает его управляющим областями проживания бедуинских племён.

С началом Второй мировой войны Глабб уходит из британской армии и принимает в 1939 году командование над трансиорданским «Арабским легионом», сменив на этой должности Фредерика Пика. Эмиром Абдаллахом ему присваивается титул паши. Отряды «Арабского легиона» Глабба в 1941 году подавляют антианглийское восстание, поднятое в Ираке арабскими националистами и поддержанное Германией и вишистской французской администрацией Сирии (в боях в Ираке против англичан и трансиорданцев принимала участие немецкая авиация).

В первой арабо-израильской войне 1947-49 гг. войска «Арабского легиона» Глабба были первыми, выступившими против израильтян и начавшими военные действия в Палестине. Это были также единственные боевые части на арабской стороне, не уступавшие израильским войскам по боевым качествам.

В марте 1956 года Глабб-паша был неожиданно уволен со службы иорданским королём Хусейном, «ему дали 16 часов на сборы и в добровольно-принудительном порядке отвезли на машине в Бейрут», откуда он вернулся в Англию.

19

Вирса́вия (Бат Шева, «дочь клятвы») — дочь Елиама, вдова Урии Хеттеянина, жена царя Давида и мать царя Соломона.

Согласно Библии, Вирсавия была женщиной редкой красоты. Царь Давид, прогуливаясь на крыше своего дворца, увидел внизу купающуюся Вирсавию. Её муж, Урия Хеттеянин, находился в то время вдали от дома, на службе в армии Давида. Вирсавия не пыталась соблазнить царя, о чём свидетельствует библейский текст. Но Давид соблазнился красотой Вирсавии и приказал, чтобы её доставили во дворец. В результате их отношений она забеременела. Позже Давид написал командиру армии Урии письмо, в котором приказал поставить Урию там, где будет «самое сильное сражение, и отступите от него, чтоб он был поражен и умер» (2 Цар. 11:15). Действительно, так и произошло, и Давид впоследствии женился на Вирсавии. Их первый ребёнок прожил всего несколько дней. Давид позже раскаивался в содеянном. 50-й псалом написан Давидом, когда он каялся в том, что убил благочестивого мужа Урию Хеттеянина и овладел его женою Вирсавиею.

Имела высокое положение самой возлюбленной из жён Давида. Давид короновал Соломона, сына Вирсавии на царство.

20

Западная Стена (Стена Плача) — часть древней стены (длиной 485 м) вокруг западного склона Храмовой Горы в Старом Городе Иерусалима, уцелевшая после разрушения Второго Храма римлянами в 70 году н. э. Величайшая святыня иудаизма вне самой Храмовой Горы. В течение многих веков является символом веры и надежды многих поколений евреев, местом их паломничества и молитв. Самый ранний источник, связывающий евреев со Стеной, датируется IV веком. С созданием Сионистского движения в начале XX века Стена стала одной из причин трений между еврейским сообществом и мусульманскими религиозными лидерами.

21

Вифлее́м — город на Западном берегу реки Иордан, находящийся под военным и гражданским контролем Палестинской национальной администрации, столица палестинской провинции Вифлеем, в исторической области Иудея. Расположен в 10 км к югу от Иерусалима, с которым фактически граничит.

Считается, что впервые город упомянут в Амарнском архиве (1350-1330 до н. э.), когда им владели хананеи. В Вифлееме, согласно ветхозаветной первой книге Царств, родился и был помазан на царство царь Давид, поэтому город также именуется городом Давидовым. Согласно Евангелию, Вифлеем является местом рождения Иисуса Христа, почему почитается христианами как второй по святости после Иерусалима. Во II веке город был разрушен императором Адрианом во время восстания Бар-Кохбы; его возрождению способствовала императрица Елена, мать Константина Великого, повелевшая в 327 году построить большой храм Рождества Христова. В 529 году храм был сильно повреждён самаритянами, ограбившими его в ходе восстания, но позже был отстроен императором Юстинианом I.

В 637 году Вифлеем был завоёван мусульманами, правление которых продолжалось в городе до завоевания его крестоносцами в 1099 году, заменившими местное православное духовенство латинским. В середине XIII века мамлюки разрушили стены города, которые в начале XVI века были отстроены османами. После Первой мировой войны власть в Вифлееме перешла от османов к британцам. В 1948 году, в ходе арабо-израильской войны, город был занят Трансиорданией, а позднее, в ходе Шестидневной войны (1967) — Израилем. С 1995 года, согласно Соглашениям в Осло, Вифлеем полностью управляется Палестинской национальной администрацией.

Сегодняшний Вифлеем — город преимущественно мусульманский, но по-прежнему остающийся домом для значительной части палестинской христианской общины. Экономика города развивается главным образом за счёт туризма, достигающего своего пика в рождественский сезон, когда христиане, как и в последние две тысячи лет, совершают паломничество к Святому Вертепу. У северного въезда в город расположена гробница Рахили — важная святыня иудаизма, христианства и ислама.

22

Авуа́ры — активы, виды денег, денежных средств, ценных бумаг.

23

Дилаудид — опиатный анальгетик, может привести к опасным физическим последствиям при передозировке, а также к симптомам абстиненции и зависимости. Его действие сходно с морфием, но в 2-3 раза сильнее.

24

Федаины (араб. жертвующие собой) — изначально так назывались адепты известной как ассасины секты исмаилитов-низаритов. Затем словом федаин на Ближнем Востоке начали называть любого, кто объявлял о том, что готов умереть в бою ради ислама. Этот термин употреблялся по отношению к палестинским партизанам, действовавшим на контролируемых Израилем территориях.

25

ЮНРВА (UNRWA, United Nations Relief and Works Agency) — Агентство Объединённых Наций по оказанию помощи беженцам и их трудоустройству.

Content

Леон Юрис
.
ХАДЖИ

…

…

Об авторе этой книги

От автора

ПРЕЛЮДИЯ

Часть I АЯЛОНСКАЯ ДОЛИНА

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Часть II РАССЕЯНИЕ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Часть III КУМРАН

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть IV ИЕРИХОН

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Часть V НАДА

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Примечания