Четвертый кодекс

***

Пролог

Солнечная система. 65 миллионов лет назад

На небосклоне небольшой населенной планеты – четвертой от Солнца, появилось чудовище, подобное охваченному пламенем косматому змею. На самом деле это было каменное ядро размером с гору, покрытое толстым слоем льда, потом шло гигантское облако замерзших газов и пыли, а за всем этим вился сияющий пушистый хвост. Короче, то была комета.

Когда она соприкоснулась с электромагнитным полем планеты, та попыталась оттолкнуть агрессора, но сил хватило только расколоть его. Один космический булыжник выскользнул из гравитационных объятий и, изменив траекторию, полетел дальше – его цель была в другой точке этой звездной системы. Второй уже в атмосфере планеты распался на осколки, роем впившиеся в южное полушарие.

Больше всего это походило на выстрел из дробовика в упор. Он затормозил движение планеты по орбите, отчего с нее сорвалась большая часть атмосферы. Все живое на поверхности почти сразу погибло от удушья. Океан в северном полушарии колоссальными гейзерами выплеснулся в космос, а что от него оставалось, быстро замерзло. Как и все остальные водоемы.

Вот так мир этот был убит и освежеван...

Но катастрофа имела последствия и в ином, невидимом мире космических энергий.

Часть первая

Путь воина

Илона Максимовна Линькова-Дельгадо. Мексика. Чичен-Ица. 20 декабря 2028 года

Илона летела по затопленным каменным коридорам. Путь ее был именно полетом. Ну, или парением в невесомости. Она никогда не была в невесомости, но предполагала, что там и следует ощущать отсутствие всякого давления.

Движения совершались единой волей, будто исчез властный фактор гравитации. Мозг отдал руке приказ подняться – и вот она поднялась, и ты держишь ее на весу, не прикладывая ни малейшего усилия.

Илона Максимовна словно бы сбросила не меньше тридцати лет. А вот в воздушной среде ее 72 напоминали о себе отчетливо. С мимолетным раздражением она вспомнила, как уговаривала начальника экспедиции позволить ей погрузиться с аквалангом. Сначала и слышать ничего не хотел, но Илона умела настаивать. Правда, сначала ей пришлось подписать бумагу на испанском, что берет всю ответственность на себя. Здесь помнили трагический случай, много лет назад произошедший с другим немолодым русским ученым…

Будь жив Антонио, ей не пришлось бы испытывать такого унижения – никто не сомневался, что он должен был быть первым, кто сделает это. Но теперь ей самой предстояло проплыть полкилометра под землей по обросшим сталактитами подземным коридорам. Ради Тони. Ради…

Лучи двух фонариков на ее каске выхватывали то покрытый водорослями выступ скалы, то странную белесую пещерную рыбку, то черепки керамики на кочке из осадочной породы. Здесь такого добра было полно – когда наконец недавно со дна Священного сенота были отсосаны тысячелетние напластования ила, чего там только ни нашли… Но брать тут ничего нельзя, только осматривать и описывать. Поэтому профессор лишь скользнула взглядом по разбитому жертвенному кувшину – сейчас у нее была куда более важная цель.

Она повернулась к плывущему за ней волонтеру-дайверу, тянувшему направляющий канат. Поймала себя на ощущении, что ожидала увидеть вместо него Антонио – она гораздо лучше его управлялась с аквалангом и при погружениях обычно шла ведущей. Однако мысль об умершем два года назад муже вновь была мимолетна. В отличие от мыслей о другом человеке. Они были подавлены и спрятаны, но Илона все время сознавала их присутствие и не могла, да и, наверное, не хотела от них избавляться.

Увидев, что босс глядит на него, волонтер показал ей колечко из пальцев – все ОК. Она указала ему вправо – там должен был быть недавно найденный под илом проход к пещерам.

Да, вот он – узкая щель в мерцающей толще воды. Когда ил удалили, оказалось, что проход наглухо замурован древними майя. Открыли его буквально на днях. Илона не страдала клаустрофобией, но когда протискивалась, стараясь не сорвать о каменные выступы баллон с кислородом, ей стало не по себе. Своды нависали, и она знала, что сверху – толщи известняковой породы, а за ней и вверх простирается толстенное одеяло воды.

«Как в гроб заживо…» – промелькнула паническая мысль.

«Стоп, стоп, скоро все закончится. Скоро я буду там, где пятнадцать веков никого не было».

«Кроме, может быть…»

И тут ее накрыла паника. Свет фонариков, дрожащий и жалкий в резко сгустившейся тьме, выхватил из нее щербатый оскал зеленоватого черепа…

Впрочем, ужас длился недолго – она ведь видела такого немало. Просто это было неожиданно, и череп в отличной сохранности, а еще ракурс, и освещение, придавшее ему жуткий оттенок… Но ведь это просто череп какого-то бедолаги, столетия назад сброшенного сюда в жертву Чаку – богу дождя и маиса.

Илона с некоторым трудом, но точно (не ушли еще навыки) притормозила и внимательно рассмотрела костяной сосуд, вмещавший некогда чью-то личность. Да, индеец… И череп не поврежден. А на том, который она боялась, но в тайне жаждала увидеть, на лбу должна быть большая вмятина от старой травмы.

«Илона, прекрати, - одернула она себя. – Его тут нет. Он не нашел бы этот проход. Тогда все это было под толстым слоем ила. Много, много тяжелого ила…»

Да, теперь она была за пределами Священного сенота Чичен-Ицы. Эти пещеры могли быть связаны проходами с другими, а те – с третьими. И так подо всем севером полуострова Юкатан, изрытым изнутри, как огромный круг сыра мышами. Затопленные пещеры выходили на поверхность колодцами-сенотами, откуда майя издавна брали воду. И которым поклонялись. Что неудивительно – без подземной воды не поднялись бы их фантастические города в джунглях.

ЕВК понял это еще полвека назад, когда почти никто не задумывался о значении грандиозной подземной гидросистемы. Фактически, это была священная река, игравшая для майяской цивилизации ту же роль, что и Нил для египетской. И как Нил земной для египтянина был отражением Нила астрального, так и подземелья Юкатана были для майя изнанкой реальности, манифестацией Шибальбы, царства мертвых. Ну и, конечно, входом в нее.

«Не было еще ничего соединенного, ничто не могло произвести шума, не было ничего, что могло бы двигаться, или дрожать, или шуметь в небе.

Не было ничего, что существовало бы, что могло бы иметь существование; была только лишь холодная вода, спокойное море, одинокое и тихое. Не существовало ничего.

В темноте, в ночи была лишь неподвижность, только молчание».

Илона не знала, воспроизводит ли она эти строчки на языке киче в своем уме, или они исходят из серебристых в свете фонарей стен, кажущихся порталами в неведомое. Это уже не имело значения. Она преступила грань, отделяющую мир людей от мира духов. Вокруг все возвещало об этом. Вид, открывавшийся в лучах фонарей, был сюрреалистичен. Какая-то невероятная химическая реакция, а может, воздействие потусторонних сил в незапамятные времена превратили здешние сталактиты в подобие каменных колоколов. Они появлялись в поле зрения везде – большие и маленькие, крошечные и гигантские, «вложенные» друг в друга, свисающие чудовищно прекрасными гирляндами. Это было какое-то эстетическое безумие, миг ужаса и восхищения на грани между предельно прекрасным и невыразимо кошмарным.

Пузырьки отработанного воздуха скапливались под потолком и разбегались по нему, как ртуть, блестящими шариками, добавляя обстановке фантастичности.

«Изнанка мира», – вспыхнуло в голове Илоны.

Прихожая Шибальбы, «Холодная лестница», уводящая в мир чуждых космических сил, в безмерные студеные пространства, где боги ведут вечный хоровод со звездами...

Проходы становились все более узкими, местами почти непроходимыми. Илона несколько раз вновь подавляла внутренний крик, что дальше пройти нельзя, что она останется здесь навеки, застряв между камней, превращаясь в один из многих здешних человеческих остовов. Но позади плыл волонтер, а при нем – она надеялась на это – катушка с канатом, который выведет их в случае чего из этого безумного места.

Впрочем, трезвый мозг ученого и восторг археолога мало-помалу брали верх над иррациональными страхами. Если они не свернули куда-то в сторону, то должны уже были быть рядом с великой пирамидой Кукулькана. Лет двенадцать назад с помощью томографа была подтверждена давняя догадка – под большой ступенчатой пирамидой, известной всему миру, скрывается другая, гораздо меньше и древнее. Собственно, третья – вторая внутренняя – была надстроена над ней. То есть, вся пирамида была своего рода «матрешкой». А под ней, под двадцатиметровой толщей известняка, простиралось подземное озеро, системой пещер связанное со Священным сенотом.

Чуть позже был найден и замурованный проход сверху к внутренней пирамиде, но его так и не открыли, опасаясь нанести памятнику необратимые повреждения. А вот если «поднырнуть» снизу… Люди начала седьмого века нашей эры не могли не знать об озере, когда строили над ним первую пирамиду. И, возможно, оно имело выход наружу – своеобразный двойник Священного сенота. А если это так, надо думать, что первая пирамида возведена прямо над этим колодцем – майя делали так постоянно. И вообще Кукулькан связан с водой и богом Чаком. Короче, есть вероятность, что во внутреннюю пирамиду можно попасть через колодец.

Тони – дон Антонио Дельгадо, доказавший существование сети пещер от Священного сенота до подземного озера, мечтал первым проникнуть туда. Конечно, вместе со своей русской женой, ученицей великого ЕВК, Евгения Валентиновича Кромлеха, разгадавшего письменность майя, через что ставшего национальным героем Мексики и прочих государств Мезоамерики. Илона тоже рвалась проникнуть во внутреннюю пирамиду – но не только лишь из стремления к научным открытиям…

Дон Антонио скончался в госпитале Мехико от рака. А она уже так близка к цели…

Конечно, ее надежды были призрачны – умом она это понимала. Разгадать в водяных лабиринтах загадку не четырнадцативековой, а всего лишь тридцативосьмилетней давности шансов не было. Но что-то невыразимое словами, бесстыдно алогичное, толкало ее, такую уравновешенную, даже суховатую, вперед, по жутким путям Шибальбы.

Она даже не думала, что расчеты мужа могли не оправдаться и под землей не будет никакого выхода в пирамиду. Или что их занесет в сторону, в другие пещеры, о которых еще никто не знает. Что же, они вернутся назад по канату – воздушной смеси на обратный путь хватало. Но это будет так печально…

Вперед!

Проход неожиданно раздался, исчезли сжимающие стены. Вокруг, сверху и снизу фонари высвечивали лишь колыхающуюся воду, которая пробуждалась от тысячелетнего сна, потревоженная незваными гостями. Пловцы словно бы вырвались из тесного материнского лона – только не на яркий свет, а в непроглядную темень. Илона вспомнила, что, по вере майя, все люди вышли из пещеры, которая символизировала родовые пути. А воды сенотов майя называли «девственными».

«Одни лишь Создательница и Творец, Тепеу и Кукумац, Великая мать и Великий отец находились в бесконечных водах. Да, они находились там, скрытые под зелеными и голубыми перьями, и потому они назывались Кукумац.

Вот в таком виде существовало небо, и там находилось Сердце небес – таково имя Бога и так Он назывался.

Тогда пришло Его Слово. К Тепеу и Кукумацу, собравшимся вместе во мраке, в ночи пришло Оно, и Тепеу и Кукумац говорили с Ним. И вот они говорили, обсуждая и совещаясь; они согласились друг с другом, они объединили свои слова и свои мысли.

И в то время, когда они размышляли, им стало ясно, что при наступлении зари должен появиться и человек».

Ритмические фразы из майяского эпоса о творении «Пополь-Вух» вспыхивали и мерцали в свете фонарей вокруг. Илона вошла в девственные воды и родилась заново.

На мгновение она потеряла ориентацию, но тут же взяла себя в руки. Мир мог родиться сейчас в этом странном месте, а вот она сама могла и умереть, если утратит представление о законах пространства.

Она ткнула напарнику наверх – надо было искать выход. Парень вновь показал ОК. Канат по-прежнему тянулся за ним.

Илона осторожно начала подъем. Поверхность подземного озера может быть далеко, надо поберечься от кессонки.

В мутных, насыщенных взвесью, водах даже свет фонарей помогал очень мало. Казалось, подъем длится бесконечно. Она уже и сомневалась, что поднимается – может, наоборот – скользит и скользит вниз, в бездонную пучину. В какой-то момент стало закладывать уши, она машинально выполнила требуемую процедуру – прижала маску к носу и сглотнула. Уши отпустило. И тут ее голова показалась над поверхностью озера.

Илона взяла фонарь в руку и стала внимательно разглядывать потолок пещеры. Кажется… да, вот он, выход сенота – черное пятно среди призрачных сталактитов. Слава Богу, его не замуровали при постройке храма. Можно надеяться, он ведет во внутреннюю пирамиду. Но туда еще надо добраться.

Хотя, в общем-то, эта вылазка предполагала только разведку. Никто не думал, что Илона намерена сама подняться до пирамиды. Однако она твердо решила сделать именно так.

Парень, чья голова только что показалась на поверхности, тоже стал светить фонариком, но по стенам – в поисках камня, за который можно было зацепить канат. Илона проследила за мечущимся кругом света.

- Стоп! Что это там? – вдруг вскрикнула она.

Голос во тьме прозвучал глухо и жутковато, но мистические переживания уже не трогали маститого ученого. Она стала светить в том же направлении, где только что мелькнуло нечто, похожее…

Да, точно – от самой воды в пологих известняковых стенах угадывался ряд грубо вырубленных ступеней.

Это было похоже на чудо, но раздумывать над ним было некогда. Наверное, ступени использовали в древности для священнодействий. Или чтобы добыть воды. Да мало ли для чего…

Она вылезла из воды на широкий плоский уступ, к которому парень уже прикрепил канат. Ступеньки шли именно оттуда, их ряд терялся во тьме.

- Я наверх, – заявила Илона решительно и холодно, как умела.

Парень замотал головой и забормотал по-испански что-то протестующее. Но переспорить сеньору профессора было невозможно. Она освободилась от баллонов и маски, сняла ласты, оставив боты, поправила каску с фонариками и начала подъем.

Потрясенный безумием сеньоры парень остался прикрывать тылы.

Она не думала о том, что подвергается смертельной опасности, что не в ее бы годы карабкаться по склизким, покрытым мхом ступенькам. Все это было неважно – она шла туда, куда должна была, в этом сейчас состояло ее предназначение.

Подъем, однако, оказался на удивление не тяжелым. Ступени были вырублены на совесть – лестница глубоко врезалась в известняк. Вспоминая полученные в юности навыки скалолазания и стараясь забыть об остеохондрозах и артрозах, Илона изо всех сил прижималась к стене, часто помогала себе руками, иногда цеплялась за пробившиеся сквозь толщу камня тянущиеся к подземной воде корни деревьев.

«Не было ничего, что существовало бы, что могло бы иметь существование…»

Сверху и снизу была тьма, в которой свет фонарей пробивал лишь прорехи. Илона понятия не имела, сколько еще осталось. Она не видела ни откуда ушла, ни куда стремится. Возможно, так и будет карабкаться – вечно, по собственной неосторожности попав в майяский ад. Перспектива ее почему-то не очень пугала.

Но тут фонари выхватили впереди нечто новое – узкий проход, куда вели ступеньки. И он не был отверстием колодца – явно что-то рукотворное. Ступени резко уходили наверх – в уже непроглядную тьму.

Илона не колебалась ни минуты. «Холодная лестница», – подумала она и втиснулась в проход.

Более габаритный, чем она, человек здесь бы просто не прошел. Фактически, это была длинная каменная труба. Вдобавок, очень извилистая – повороты следовали один за другим.

«Как змея», - подумала Илона и тут же поняла, что это так и есть. Подобные змеевидные проходы майя строили в гробницах для общения с умершим. А тут, очевидно, труба предназначалась для того, чтобы умерший свободно сообщался из своего саркофага с нижним миром.

Итак, она двигалась во чреве змея к гробнице.

Собственно, вот и она.

В очередной раз сильно двинув плечом и чуть не порвав гидрокостюм о выступ стены, Илона вдруг почувствовала, что помещение раздалось. Она сняла с каски один из фонариков и посветила в разные стороны. Прямо в лицо ей оскалился жуткий лик безумного демона.

Бог-ягуар… А вот Болон-ти-ку – девять богов Шибальбы. Болон Йокте – бог планеты Марс, «приносящий несчастье», разрушитель устоявшегося порядка. Конечно, Пернатый Змей Кукулькан, куда же без него. Прекрасно исполненные барельефы. И много надписей, в темноте трудно разобрать смысл иероглифов, это потом…

Но где же саркофаг?

Она еще раз прошлась фонариком по помещению, которое оказалось довольно большим – не меньше пяти-шести метров в длину и трех-четырех в ширину, с характерным для майя сводчатым потолком. Все сложено из огромных каменных блоков. На полу – черепки, даже, кажется, целые сосуды. Обломки статуй. На Илону скорбно глядело алебастровое лицо юноши.

«Интересно, – подумала она. – Явная замена человеческого жертвоприношения».

А вот и сам хозяин склепа, халач-виник – Великий человек. Царь города, вернее тот, кого мы обозначаем этим словом – за неимением лучшего.

И он не в саркофаге.

Скелет возлежал на брошенной прямо на каменный пол полуистлевшей рогоже, в которой опытный глаз археолога опознал шкуру ягуара. Кости, красные от ритуальной киновари, которой покрыли тело, засыпаны тысячами зеленоватых бусин из жада, ценившегося майя выше золота. Это от ожерелий и браслетов, обильно украшавших труп. Еще какие-то вещи – бляхи, подвески… Много всего, месяцы только на описание, составление схемы погребения…

Открытие страшной силы, равное захоронению в Храме надписей Паленке. Но почему-то профессор не испытала никакого восторга – лишь смутную тревогу и странную скорбь…

Свет фонарика уперся прямо в жадовую маску погребенного. Не веря глазам, Илона глядела на зеленый лик, напоминающий морду рептилии. Дело было не в маске – прежде она уже видела такие. Дело было в самом лице…

Сурово сдвинутые брови под высоким лбом, глубоко сидящие огромные глаза, жесткая складка рта, нос выдающийся, но не заходящий на лоб, как на многих изображениях майя...

«Это же!..»

«Нет, чушь», – выдохнула она.

Ни при каких обстоятельствах это не могло быть правдой. Она просто поддалась парейдолии, как те психи, которые видят лицо на Марсе. А она увидела в посмертной маске майяского правителя лицо, которое хотела увидеть больше всего на свете.

Да, майя придавали таким маскам портретное сходство с усопшим, и получалось у них это великолепно. Но эта… Ерунда, просто игра светотени.

И тут профессор Линькова-Дельгадо совершила преступление – против науки археологии, да и законов Мексиканских Соединенных Штатов. Совершила импульсивно, даже не думая, что творит – просто не могла не сделать этого. Зажав фонарик зубами, она осторожно, двумя руками, подняла маску.

Раздался негромкий звук, похожий на карканье. Илона услышала его со стороны, но издала его сама. Это был подавленный крик ужаса.

На левой стороне огромной лобной кости был при жизни сросшийся вдавленный перелом. Илона прекрасно представляла, как выглядел он на живой голове – она ведь видела его на живой голове…

Женька Кромлех. СССР. Ленинград. Август 1937 года

...Отделившийся каменный брат убийцы четвертой от Солнца планеты полетел дальше и встретил округлую поверхность другой планеты, третьей от светила. Она была побольше и тоже пузырилась жизнью...

- Твой батька – враг народа! Враг народа! Враг народа!

Глаза семилетнего Женьки были полны слез – лицо злобно кричащего на него соседского Кольки расплывалось в неприятное дергающееся пятно. Но тут же за обидой пришла ярость. Никому нельзя нападать на папу! Хоть ночью его и увезли чужие люди, и мама с тех пор постоянно плачет, часто оставляет его и четверых братьев с няней, а сама куда-то надолго уезжает.

Колька был на год старше и гораздо крупнее, но Женька с рычанием кинулся на него и повалил на грязный асфальт питерского двора-колодца. Мальчишки покатались по нему, как сцепившиеся коты.

- Папа не враг, не враг, не враг! – кричал Женька, яростно работая кулаками.

Он уже предчувствовал победу, когда лежащий под ним и орущий благим матом Колька нащупал камень и с силой ударил Женьку в лоб...

...Космический булыжник сходу, не рассуждая, врезался в атмосферу встретившейся на пути планеты. Рассуждать он и не умел – так же, как и предвидеть последствия. В частности, собственное исчезновение. Ибо в атмосфере он перестал существовать, как целое, рассыпавшись на тысячи осколков. Которые, тем не менее, со страшной силой ударили по планете. Основная часть – в районе полуострова, выдающегося в неглубокий залив теплого моря. Пришелец был уже не так опасен, как целая комета, но зла сотворил немало.

Вспышка и взрыв.

…Женька перестал быть Женькой. И даже Евгением Кромлехом, талантливым, но странным сыном интеллигентных питерских родителей. На него с дикой скоростью обрушивались разноцветные волны. Они закручивались в гигантские радужные спирали, превращавшиеся в сгустки материи, которые тут же рассыпались на атомы и вновь собирались в пульсирующие галактики, распространяющие по мирозданию новые волны всесокрушающего света.

Невероятные астральные потоки стремились по вселенной, перехлестывались, завивались, изгибались, спутывались. Время и пространство приобретало новые причудливые конфигурации.

Вспышка и взрыв.

...Небеса стали нестерпимо ярки. Жуткий вой оборвался оглушительным взрывом. Удар главного осколка расплескал море и вдавил часть коры внутрь планеты. Теперь на этом месте до конца ее существования будет великий круглый кратер.

Гигантская туча превращенной вместе с ее обитателями в пар воды и растолченной в порошок породы взлетела в воздух. Там она стала облаком серы, которое расползлось по атмосфере.

С небес часто закапал дождь из раскаленных частичек тверди. Занялись страшные пожары. Палящая буря бушевала множество дней. Проснулось и множество вулканов. Жидкое пламя проделывало извилистые ходы по периметру зияющей раны огромного кратера, огненные свищи прорывались сквозь шкуру планеты, выбрасывая в ее атмосферу еще тонны застилающей солнце гари.

Свет померк, настали мрак и холод. Многолетняя зима убила большую часть живых существ, а оставшиеся влачили жалкое существование. Но постепенно свет восстановился, жизнь пошла на новый виток.

А в ином мире – тесно связанным с физическим, но невидимом большинством его обитателей – от удара случилось нечто глобальнее гибели динозавров. Отныне энергетический тоннель уходил из недр полуострова в бескрайний космос.

Долго, долго, через многие мучения и смерти, восстанавливалось статус кво жизни, пока она не пошла на новый виток. Но планета уже никогда не станет прежней.

…Не стал прежним и Евгений Кромлех, хотя избежал слепоты и слабоумия. Но об ударе ему напоминала не только впадина на левой стороне лба...

...Гасли вулканы, лава остывала, под полуостровом возникла причудливая сеть подземных ходов, которые постепенно заполнялись водой, выходя на поверхность колодцами-сенотами. В таком виде застали эту землю пришедшие сюда тысяч пятнадцать лет назад люди, которые позже создали великие цивилизации.

А сквозь невидимый радужный тоннель со входом в водяных подземельях проникали разные существа.

Здешние люди поклонялись богу воды и маиса Чаку, Пернатому Змею – Кукулькану, совместно с богом Хураканом создавшему мир. И брату его, безымянному Владыке с содранной кожей, господину жизни и смерти. И Болон Йокте, богу великих бедствий и планеты, другими народами названной Марс...

- Женя, что ты там пишешь?

- Ничего, мама, просто пишу.

- Какие странные слова… «Ку-кулькан» «Чичени… ица» «Болонйокте». Что это значит?

- Я не знаю.

- Сейчас же перестань писать эту ерунду!

- Хорошо, мама.

- А что ты теперь рисуешь?

- Ничего, просто рисую.

- Какие странные знаки…

***

Илона Максимовна Линькова-Дельгадо. Россия. Москва. 17 апреля 2029 года

«Какие странные знаки!»

Илона Максимовна с досадой отбросила на свой стол в институтском кабинете лист с прорисованными надписями из гробницы Внутренней пирамиды храма Кукулькана, первооткрывательницей которой являлась.

«Какой-то бред, право слово!» – раздраженно думала она, яростно паря вейпом, на который перешла пару лет назад, осознав, что любимый «Кэмел» рано или поздно ее прикончит.

Нет, некоторые надписи читались вполне внятно. Да, это была гробница царя Чичен-Ицы, правившего в начале VII века. И звали его… Кукулькан.

Конечно же, это был майяский владыка, а не кто-то иной. Мистический ужас, испытанный Илоной в гробнице под пирамидой, давно уже сошел на нет. Со временем и маска стала не столь пугающе похожа на знакомое лицо. На самом деле, очень похожа, но каких только совпадений ни бывает… И вмятина на черепе, конечно, след какой-нибудь древней стычки – покойный жил в опасное время, когда даже правители не были защищены от удара палицей.

А какие еще варианты были? Что всемирно известный лингвист, историк и археолог тайно пробирается в древнюю пирамиду, выбрасывает оттуда кости царя, облачается в его уборы, ложится вместо него и умирает?.. Собачья чушь! Да и кости примерно 610-х годов нашей эры по радиоуглероду. И больше вменяемых вариантов не было. Бритва Оккама – вот так-то.

Можно, конечно, сделать еще генетический анализ – ДНК для сравнения у нее нашлось бы… Но нет, она еще не настолько сошла с ума. И точка!

Итак, неужели это и был легендарный Топильцин Кетцалькоатль, называемый майя по имени бога-змея Кукулькана, изгнанник из Толлы, основатель поздних майяских городов?.. Нет, конечно, тот жил позже и, очевидно, был не майя, а тольтеком. Если вообще жил и был… Хотя, судя по расшифрованным надписям в гробнице, кое в чем истории этой легендарной личности и погребенного схожи. Оба, например, были против человеческих жертвоприношений.

Однако различий гораздо больше. Например, судя по одной фразе, погребенный Кукулькан появился не из Толлы, а из… Священного сенота. Подобную историю рассказывали про одного из куда более поздних правителей города, так что, по всей видимости, тут и есть исток этой легенды. Про происхождение царей любят рассказывать всякие байки.

Но вот остальные фразы из надписей выглядели совершенно бредово. Вот, например, что такое: «Ягуарунди-женщина, ее зовут женский грот»?..

«Ягуарунди… Женщина… Дикая кошка, частично прирученная. А грот?.. Женский… Девственные воды… Жизнь вышла из пещеры… Лоно… Неужели?.. Господи Боже!»

Ученая и атеистка сама не осознала, что обращается напрямую к Богу. А больше и не к кому – если то, что она поняла, было правдой. А оно ею и было – Илона ощущала это всей душой. Но тогда или она, или весь мир сошли с ума!

Кошка Лона!

Илона безумным взглядом уставилась на висящий напротив стола фотопортрет. На нее из-под насупленных бровей пронзительно глядел огромными магическими глазами мужчина с обезображенным вмятиной большим лбом и жесткой складкой рта. На руках он держал сиамскую кошку.

Евгений Валентинович Кромлех, Илона Линькова. Мексика. Чичен-Ица. Ночь с 1 на 2 ноября 1990 года

- Ну, чего пригорюнилась, Кошка Лона? – ЕВК погладил ее по голове, и Илона подумала, что вот так он гладил и своих кошек.

Он пришел к ней в номер отеля, когда Илона уже собиралась ложиться. Почему-то она не стала включать свет. Впрочем, и без него было светло – от огромной луны, сияющей прямо в окно.

Она потянулась к его руке – сама как кошка. Ей было приятно. И тревожно. Странный раздрай чувств. Она не любила такие эмоциональные парадоксы, ей хотелось ясности и определенности. Но с ЕВК… с Женей ее быть не могло.

Он словно бы весь состоял из парадоксов. Грозный и неулыбчивый преподаватель, великий ученый, совершивший в науке невозможное. Проказливый, как мальчишка, любитель розыгрышей, иногда изощренных, часто грубоватых. Любящий нафантазировать, мистифицировать, да и элементарно приврать. Подверженный депрессиям, в дни которых никого не хотел видеть, кроме любимой кошки, а под его письменным столом позвякивали пустые бутылки из-под спиртного. Порой едко саркастичный и холодный, порой искренний и беззащитный. Блестящий и умный учитель. Верный друг. Внимательный и нежный любовник.

Но слишком часто ей казалось, что она никогда не знала толком этого человека.

Дело не в том, что он был гораздо старше ее – в конце концов, мужчина шестидесяти лет и женщина тридцати четырех, это почти нормально. Но иногда в его глазах она видела вселенское отчуждение. Тогда ей казалось, что он внимательно рассматривает что-то за пределами этого мира, лишь рассеянно и мимоходом воспринимая происходящее здесь. В том числе и ее, Илону.

- Женя, может, не стоит идти к сеноту сейчас? Пойдем завтра вместе, днем…

- Нет! – его огромные голубые глаза под насупленными черными бровями яростно сверкнули. Рот превратился в совсем прямую линию.

Илона вздрогнула, и он тут же спохватился.

- Прости, Лона, я на нервах.

Он вытащил из кармана беломорину, привычно размял и виртуозно, одной рукой, чиркнул спичкой о коробок.

Илона достала «Кэмел», он дал прикурить и ей.

- Мне надо сделать это, и сделать одному. Понимаешь?

Она горестно пожала плечами. Он всегда был немного странным, что ее и привлекало. Может, конечно, сказывалось его ужасное детство. Но вряд ли одно это делало его настолько гениальным – просто пугающе. Рассудительная и абсолютно реалистичная Илона гнала от себя странные, не укладывающиеся в ее аккуратную картину мира, воспоминания. Вот в экспедиции у нее всю ночь жутко болел подстывший на холодных сибирских ветрах зуб, а в аптечке не было ничего сильнее анальгина, который совсем не помогал. Как и принятые ею пятьдесят граммов спирта. И тогда ЕВК просто погладил ее по лицу. Она до сих пор помнит это прикосновение, после которого боль чудесным образом утихла.

Кажется, именно тогда она впервые посмотрела на него не как на пожилого чудаковатого профессора.

Рассказывали про него и более странные вещи. Да она и сама видела, что иной раз он словно переходит некую грань, где ведет параллельное, непонятное существование.

Но сейчас, в Мексике, куда он – зная о ее прошлом абсолютно все – приехал в первый раз в жизни, ЕВК стал совсем одержимым. Его здесь принимали, как триумфатора. Еще бы: этот человек расшифровал письменность майя, чего не удавалось никому на протяжении четырех сотен лет. И тем самым подарил этой стране, а заодно и еще нескольким, письменную древнюю историю.

Президент наградил его Орденом Ацтекского орла, журналисты осаждали его везде. Куда бы он ни приехал, его встречали восторженные толпы. Но он, похоже, был совершенно равнодушен ко всей этой свистопляске, испытывая от нее лишь легкое недоумение. Осматривал древние памятники, которые так хорошо знал, но увидел воочию только теперь, скромно молчал на приемах, скупо говорил во время интервью о личной жизни и пространно – о майяской письменности. Но за всем этим Илона угадывала страшное, нечеловеческое напряжение. И – устремленность к какой-то цели. К какой?

Она не знала – хотела и очень боялась узнать.

Луна как будто приблизилась к ним и затопила призрачным светом всю комнату, осветив дальние углы. По стенам сигали юркие гекконы. Пение цикад, похожее на тревожную сирену, то совсем стихало, то начиналось снова.

Вдруг Илона чуть не вскрикнула от ужаса – из темного угла выступил ухмыляющийся во весь череп скелет, обвитый цветами. Казалось, он движется и плывет к ней в лунном свете. Впрочем, она тут же успокоилась, вспомнив, что жуткое изваяние стоит тут в качестве украшения на отмечаемый сегодня и завтра всей страной День мертвых.

«Как же это по календарю майя будет?» – зачем-то задалась вопросом Илона и стала напряженно переводить даты в уме.

Ей было нужно чем-то отвлечься.

Евгений докурил папиросу и раздавил ее в пепельнице.

- Лона, слушай… – кажется, он не знал, как начать.

Она замерла.

- Ты же знаешь, – медленно продолжал он. – Сохранилось три кодекса…

Такого она не ожидала. Чего угодно - «будь моей женой», «я агент ЦРУ (КГБ)», да пусть даже «я инопланетянин». Но только не снова про письменность майя! Он вообще может думать и говорить о чем-то другом?..

Да, конечно, она прекрасно знала, что до наших дней сохранились всего три подлинных майяских рукописи – Дрезденский, Парижский и Мадридский кодексы. Недавно возник четвертый, но он наверняка был подделкой. И копии этих трех кодексов каким-то неясным образом оказались у ЕВК, когда он был еще подающим надежды студентом. Он работал с ними, и выяснил, что, вопреки общему научному мнению, иероглифы майя – не идеограммы, а система фонетического письма, и… Да к чему он это, Господи? Решил провести ей экзамен на ночь глядя?..

«12.18.17.9.13 по длинному счету, 3 Бен по цолькину и 6 Сак по хаабу», – вдруг четко возникла в голове Илоны сегодняшняя дата. Она даже явственно видела майяские символы.

- На самом деле их четыре, – ровно продолжил Евгений.

Она мгновенно забыла о календаре и удивленно взглянула на мужчину.

- Ты же говорил, что кодекс Гролье…

- Да, тот фальшак, – он нетерпеливо махнул рукой. – Я о том, который никак не называется... Он у меня. Уже давно.

Это прозвучало, примерно, как заявление: «У меня на кухне висит неизвестный подлинник да Винчи». Илона недоуменно смотрела на Евгения, который говорил все быстрее, словно в нем что-то прорвалось.

- Я без него ничего бы не смог расшифровать… И никто бы не смог. Там иллюстрации… рисунки… В общем, не билингва, конечно, но такой Розеттский камень своеобразный. Да вот, посмотри сама.

Он сунул руку во внутренний карман своего потертого старомодного пиджака и вытащил деревянный, потемневший от времени пенал. Откинул металлические застежки и…

Илона не верила своим глазам. Да, это был кодекс майя – сложенное гармошкой ветхое полотнище, исписанное с обеих сторон иероглифами и рисунками. И в превосходной сохранности. Только вот… Он был сделан явно не из аматля – бумаги из коры фикусов, на которой писали в древнем Юкатане.

- Оленья кожа, - кивнул Евгений, заметивший ее недоумение.

- Но ведь…

- Да, на коже они писали в классический период. Начало седьмого века примерно.

Илона задохнулась от изумления: все сохранившиеся кодексы были написаны на пятьсот – восемьсот лет позже. На Юкатане, в жаркой сырости, с мириадой точащих все насекомых, никакие спрятанные рукописи не имели шансов сохраниться дольше.

- Ты уверен?..

- Что он подлинный? Да. Полностью.

Илона жадно рассматривала драгоценность. Потрясающе! Аспирантка Кромлеха, старший научный сотрудник Музея антропологии и этнографии, защитившая кандидатскую по семиотике майяских текстов, Илона прекрасно видела, что этот кодекс в корне отличается не только от прочих сохранившихся, но и всех остальных известных письменных памятников майя.

- Я не понимаю, – пожаловалась она, оторвав взгляд от рукописи. – Чушь какая-то получается…

- Архаический язык. Для более поздних майя он был, как для нас церковнославянский.

- И ты это понимаешь?

- Более чем.

Что-то в его тоне насторожило Илону. Она внимательно взглянула ему в лицо. В свете луны оно было загадочным, как лик древнего изваяния.

- Что там?

- Что-то вроде молитвы царя-жреца богу Болон Йокте, плач по умершей жене и наставления потомку. Это в общем.

- Откуда он вообще? Почему о нем никто не знал?!

- Нашли в двадцатых годах немцы. В Чичен-Ице, в «Церкви» рядом с «Домом монашек», кажется. Грабители могил. Сами не поняли, что нашли. Экспедиция фон дер Гольца.

- А к тебе как попал? И почему никто про него не знает?

- Потому и не знает…

Женька Кромлех. Германский рейх. Восточная Пруссия. Поместье барона фон дер Гольца. 18 апреля 1945 года

Канонада на востоке с каждым днем становилась громче, заполняя собой все небо. И по небу этому летели самолеты с красными звездами на крыльях – много, днем и ночью. Они летели бомбить Пиллау.

Накануне Женьку, вместе с другими остарбайтерами, забрали на работы в поместье херра барона.

Прошло три года с тех пор, как Женьку, гостившего на каникулах у родственников матери под Харьковом и попавшего под оккупацию, немцы, вместе с толпой других мальчишек и девчонок, вывели из кинотеатра, погрузили в вагоны и отправили в Германию.

За это время он стал совсем взрослым. Худой, высокий, чуть сутулый, с жесткой линией рта, крепкий и жилистый от тяжелой деревенской работы, он выглядел куда старше своих четырнадцати. Лишь большие голубые глаза оставались ясными, как у ребенка.

Он уже очень прилично говорил по-немецки. В деревне, куда остарбайтеры ходили по воскресеньям, с удовольствием вырываясь из своего барака на двадцать человек, на него с интересом поглядывали местные молоденькие фройляйн. Их можно было понять – немецких парней неуклонно перемалывали фронты. А жизнь шла. Девчонок не останавливал даже риск – за связь с парнем, носившим белую нашивку с надписью «OST» их могли выставить к позорному столбу. Ну а унтерменша отправили бы в концлагерь. Однако в сельской местности нравы были гораздо свободнее и мягче.

В общем, хорошенькая шестнадцатилетняя Моника уже много раз уединялась с Женькой то в соседнем леске, то на сеновале.

Ему было это приятно, но особого восторга он не ощущал. У него была тайна, которая доставляла куда большую радость, чем общение с девушкой. Тайна эта сопровождала его всегда, но в эти годы неволи она одна давала ему силы выжить. Все, кто общался с ним – и братья по несчастью, угнанные из СССР, и двусмысленные галичане с поляками, и даже немцы подсознательно чувствовали в нем что-то непонятное и… не то чтобы сторонились его, но обходись с ним с какой-то боязливой осторожностью.

Несколько раз он руками лечил всякие хвори у товарищей по бараку. Он не помнил, когда в нем появилась эта способность – точно, уже после удара по голове и больницы. Просто знал, что, если положит на стонущего человека руки, тому станет легче. И делал так, не особо задумываясь ни о природе своей способности, ни о том, что эти случаи заставляют окружающих людей смотреть на него иначе, чем на всех прочих.

Еще он часто наперед знал, что будет. Когда хромой дядька Моники застукал их вдвоем и набросился на него с дикими немецкими ругательствами и огромной палкой, Женька только посмотрел на него, зная, что тот сейчас остановится, опустит палку, повернется и молча пойдет прочь. И ни слова потом никому не скажет об этом случае. Так и вышло. Подобные вещи бывали с Женькой не так чтобы часто, но – бывали.

И он все время видел сны. Засыпал, зная, что спит, а во сне имел волю: мог, например, поднести к лицу руки и рассмотреть их, мог куда-то пойти, вернее, поплыть сквозь пространство, как бывает с сонным сознанием. Но это были не обычные невнятные видения – пережеванная подсознанием реальность. Это и была реальность – иная.

Иногда он попадал так в какие-то совсем невероятные места, если их вообще можно так называть. Там не было ничего, кроме буйных красок, каких-то циклопических разноцветных слоев бытия, которые переплетались и смешивались, непрерывно образуя новые узоры, словно он оказался внутри огромного калейдоскопа.

Это было грандиозно, ужасно и захватывающе, но, когда ему надоедало вариться во вселенских энергетических потоках, он просто засыпал среди них – засыпал во сне. И шел в одно из знакомых мест. Иногда отправлялся проведать родителей и братьев. Он видел их в реальном времени, слышал их разговоры и знал, что они живы и где сейчас находятся. Но сам показаться им не мог.

А другой раз это был какой-то древний город. Женька, любивший в школе уроки истории, знал, что древний. Постройки, люди, которые его там окружали, вещи – все говорило об этом. И еще там повсюду были знаки, которые он в раннем детстве автоматически выводил на листе. В этом сне сна Женька, который был в том городе великим человеком, прекрасно понимал их смысл и сам писал их. Но когда просыпался, начисто забывал, что они значат.

В том городе с ним происходило много чего, большая часть из этих событий просто не отпечатывалась в его детском сознании. Но во сне он был взрослым, сильным, умным. И очень печальным. Это ощущение преследовало Женьку и наяву.

А в другие разы он отправлялся и в вовсе уже невероятные места. Под нездешним небом, на берегу какого-то странного моря, где люди строили необычные здания… Да, собственно, и не люди, а… Женька не знал, кто это, но они точно не были людьми. И он был одним из них.

А потом он оказывался в воде, и плыл, и дышал – свободно, словно рыба. А может, и правда ею был. Но даже для рыбы это было очень-очень необычное пространство… Иной раз он прямо оттуда попадал в не менее странное – какие-то затопленные пещеры, с потолков которых свисали причудливые наросты и что-то похожее на веревки и канаты.

И еще он очень часто видел некую женщину, важную для него женщину. Он знал это, но ему ни разу не удавалось рассмотреть ее лицо – оно, казалось, четко просматривалось, но он никак не мог зафиксировать в сознании его черты.

- Arbeit, schweine!*

Женька очнулся от мыслей, нахлынувших на него, как всегда, в самый неподходящий момент, и поудобнее ухватился за ручку тяжеленного ящика, который надо было загрузить в кузов грузовика.

Он не взглянул на орущего и брызгающего от ярости слюной херра Андреаса, управляющего поместьем. Тип был крайне неприятный и подлый, ненавидимый и остабайтерами-русскими, и цивильарбайтерами-поляками, и местными немцами.

Чтобы не глядеть на гнусную физиономию, Женька сосредоточился на ящиках. Двор особняка был завален ими. Их надо было погрузить на четыре грузовика, но, похоже, все туда не войдут, что прибавляло ярости желчному управляющему. За процессом погрузки флегматично наблюдали два десятка эсэсовцев у мотоциклов с пулеметами. Сам барон фон дер Гольц, сухой и подтянутый, в форме штандартенфюрера СС, курил сигару и обозревал происходящее через монокль из огромного окна гостиной второго этажа.

Ящики из дома все тащили и тащили. Женька знал, что в них: Моника, среди других деревенских девушек, несколько раз прибиралась в доме херра барона и рассказывала о множестве странных и, видимо, очень старых вещей, которые хранились в стеклянных витринах. Когда она описывала эти жуткие фигурки, потемневшие сосуды и камни с непонятными надписями, Женька, понимавший, что все это какие-то древние находки, страстно желал их увидеть.

И вот они были рядом с ним, но по-прежнему недоступны. И сейчас их увезут неведомо куда.

В небе послышался рев самолетов.

«Наши», – подумал Женька.

Эсэсовцы рассеянно посмотрели на небо. Все тут уже привыкли к волнам советских самолетов, бомбивших крупные объекты и не обращавших внимания на небольшое поместье.

Но это были не бомбардировщики.

- Achtung! Schwarzer Tod!** – раздался тревожный крик, и солдаты кинулись врассыпную.

Да, это были два штурмовика ИЛ-2, и немцы называли их «черная смерть». Не зря.

Возможно, это звено находилось в свободном поиске, и, за неимением более достойной цели, занялось группой эсэсовцев на мотоциклах во дворе барского дома. А может, кто-то навел их на смазывающего пятки салом штандартенфюрера – Женька этого так никогда и не узнал.

Самолеты прошли над усадьбой на бреющем полете и сбросили фугасы. Солдаты успели сделать по ним несколько очередей из автоматов. И тут начались взрывы.

Женька осознал себя лежащим на спине в глубине двора. Несколько минут он ничего не соображал. Сознание привычно увлекло его в мир перемешивающихся цветных волн. Но он быстро вынырнул оттуда.

На нем лежал еще кто-то – это было первым, что он почувствовал, вернувшись в страшный мир. Хаотично задергал руками, пытаясь освободиться от тяжести. Стало легче. Юноша поднялся и осмотрелся.

Звуков он не слышал и видел плохо, но ужас произошедшего был очевиден.

Штурмовики отбомбились и ушли на базу. Двор был затянут дымом и клубами пыли. Грузовики горели. Одного вообще не стало. Горела и половина усадьбы. Ее крыша обрушилась внутрь, все окна вылетели – в том числе и огромное, за которым только что маячил херр барон. Оттуда вырвался язык пламени.

Везде по двору валялись разбросанные разбитые ящики. И тела – эсэсовцев и работников. Кто-то стонал, пытался подняться, другие лежали неподвижно.

Подслеповатыми от пыли глазами Женька посмотрел на груз, который только что сбросил с себя. Это был труп, голову которого снесло практически полностью. Запачканный грязью и кровью приличный костюм-тройка, золотая цепочка часов. Херр Андреас.

За три года Женька навидался всяких покойников, так что вид искореженного тела управляющего шока у него не вызвал – было бы по кому убиваться. Он глядел на разбросанные вокруг вещи. Очевидно, ударная волна, которая унесла его на край двора, разбила и ящик, который он поднимал. Из него разлетелось всякое добро – черепки, какие-то резные фигурки… На Женьку уставилась страшная рожа фантастического существа из зеленого камня. А рядом лежал раскрытый продолговатый деревянный пенал.

Женька потянул за торчащий оттуда потрепанный угол какой-то бумаги... Нет, не бумаги… Что-то вроде кожи. Очень старой кожи. В его руках развернулся сложенный гармошкой длинный свиток.

Потрясенный мальчик смотрел на покрывающие его знаки. Это был ТЕ САМЫЕ знаки. Которые он, не понимая их значения, чертил в детстве. Которые писал в странном городе его снов.

Теперь он знал, что это иероглифы древних майя, так никем еще и не расшифрованные. И он читал на эту тему достаточно много, что понять, какое сокровище держит в руках.

А еще он всем своим существом сознавал, что держит сейчас в руках свою судьбу. Знание это пришло к нему, как всегда, неведомо откуда, и было непреложным.

Не раздумывая, Женька сложил свиток, спрятал его обратно в пенал, сунул за пазуху, и сквозь хаос двора, среди стонов и криков еще не пришедших в себя людей, побежал в ближний лес, где прятался до сумерек.

Ночью он тихо постучал в окно Моники. Неделю, до прихода в деревню русских, девушка скрывала его в полупустом по военному времени амбаре.

К своим Женька вышел налегке – драгоценный пенал был надежно спрятан между двух замшелых валунов в основании амбара.

* Работать, свиньи! (нем.)

** Внимание! Черная смерть! (нем.)

***

Передовица газеты «Эксельсиор», Мехико. 18 ноября 1990 года

Его позвали к себе древние майя.

Русский герой Мексики бесследно исчез в Священном сеноте Чичен-Ицы.

Вчера завершились поиски в Священном сеноте Чичен-Ицы. Аквалангисты, работающие на правительство, прекратили погружения в древний колодец. По всей видимости, тело великого ученого Евгения Кромлеха было бесследно поглощено придонным илом.

Как уже сообщала наша газета, ученый из СССР Евгений Кромлех, находясь в древнем городе Чичен-Ица, построенном народом, письмо которого он единственный сумел прочитать, ночью неожиданно отправился к Священному сеноту, в который майя сбрасывали людей для жертвоприношений.

- Я ничего толком не знаю, – рассказывает ученица Кромлеха Илона Линькова, сопровождавшая его в поездке. – Евгений Валентинович ночью был у меня и сказал, что должен что-то срочно посмотреть среди развалин города. Что именно, не сказал. Он ушел из отеля, и больше я его не видела.

Глаза молодой женщины сухи, но по ней видно, что она тяжело переживает исчезновение своего наставника.

- Возможно, для профессора Кромлеха стала стрессом сама ситуация, когда он впервые в жизни попал в страну, древнюю историю которой он, практически, открыл в одиночку, – предполагает Антонио Дельгадо, аспирант факультета антропологии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Сеньор Дельгадо специализируется на древних цивилизациях нашей страны, поэтому был включен в группу, сопровождавшую Кромлеха в поездках по Мексике.

- Я не исключаю самоубийства, – продолжает он. – Как и все гении, сеньор Кромлех был сложным человеком… Но эти недели, которые я провел рядом с ним, отразятся на всей моей жизни. Личность этого человека и его идеи произвели на меня потрясающее, неизгладимое впечатление.

Так что же все-таки произошло с профессором Кромлехом? Было ли это спонтанное самоубийство, возможно, вызванное алкоголем? Или здесь прослеживается мрачный след КГБ или ЦРУ? А может, это месть индейских шаманов, тайны которых вот-вот будут раскрыты благодаря Кромлеху?

По всей видимости, это останется загадкой. Ясно только, что этот великий человек навечно остался здесь, в стране, которую так любил и для которой сделал так много. Его позвали к себе древние майя, и теперь он пребывает среди них.

Евгений Валентинович Кромлех. СССР. Ленинград. 29 марта 1959 года

- Я благодарю членов диссертационного совета, уважаемых оппонентов и, конечно же, моего научного руководителя за предоставленную возможность защитить положения моей работы. И особенно благодарю за оказанное мне доверие, проявленное в том, что вы сочли возможным удостоить меня докторской степени. Воспринимаю это, как аванс в счет моих будущих научных трудов.

Произнося эти гладкие фразы почти автоматически, Евгений обводил взглядом аудиторию. Он пока еще не очень доверял реальности, не воспринимал произошедшее свершившимся. Только что эти девятнадцать немолодых людей единогласно присудили ему степень доктора исторических наук. Вместо кандидатской, которой он, собственно, добивался.

Ему казалось, что доклад его длился считанные минуты – он почти ничего и сказать-то не успел. После чего последовали выступления оппонентов. Весьма странные – они, похоже, и не ставили себе задачи придираться к каким-то его положениям. Так, два-три незначительных замечания, касающихся биографии францисканца Диего де Ланды, второго епископа Юкатана, которому, формально, и была посвящена диссертация Кромлеха.

Дело было в том, что монсеньор де Ланда, будучи еще просто братом Диего, стал первым европейцем, который пытался читать письмо майя и даже составить его алфавит. Попытка с негодными средствами, но – она была началом. И победил в этом многовековом марафоне дешифровщиков он, Евгений Кромлех.

Евгений ощутил прилив гордости, почему-то смешанной с тревогой. Перед ним мелькали годы, прошедшие с тех страшных минут, когда он, в грязи и крови, стоял у горящего особняка фон дер Гольца со старым деревянным пеналом в руках. С тех пор некая сила неуклонно влекла его к неведомой цели.

Он был ди-пи, «перемещенное лицо», а значит, его ждал фильтрационный лагерь. И, как он понял потом, тяжелая жизнь в СССР, где даже юный возраст угнанных в Германию не спасал их от подозрений в измене Родине. Однако с Женькой судьба поступила милостиво – из лагеря его забрали родители, приехавшие из Ленинграда, как только им сообщили, что сын нашелся.

Женькин отец больше не был «врагом народа». В мае 1939-го, после ареста Ежова, отца отпустили, сняв обвинения. Женька помнил, каким он пришел домой – изможденный, небритый, с изуродованной пытками рукой... Что более значимо – его не арестовали повторно, когда пошла следующая волна репрессий. В воздухе уже сильно пахло большой войной, так что многоопытный и заслуженный инженер-путеец был в цене. Это подтвердилось и в первые месяцы войны, когда отец занимался эвакуацией предприятий за Урал, и позже, когда он восстанавливал разрушенные железнодорожные пути и мосты для наступающей Красной Армии.

Мать Женьки и его братья были эвакуированы из Питера в Челябинск, отец был на фронте и к концу войны приобрел немалый вес и множество связей. После снятия блокады семья вернулась в Ленинград. В общем, отец имел возможность дернуть за некоторые ниточки, чтобы бдительные органы выпустили из поля зрения мальчишку, в двенадцать лет случайно попавшего под оккупацию, а потом в Германию. У Женькиных ровесников с такой же судьбой дела складывались куда хуже.

Дома Женька сразу категорически заявил, что намерен идти учиться на истфак. Поскольку он собирался туда уже давно, удивления домашних это не вызвало. А сам он чувствовал лишь беспредельную уверенность, что судьба его лежит именно в той стороне. Он будет изучать цивилизацию майя. Что бы это ни значило.

Правда, перед ним возникло небольшое препятствие – несколько пропущенных лет обучения в школе. Но Женьку это волновало мало. Год позанимавшись самостоятельно, он сдал экзамены на аттестат зрелости и пришел на исторический факультет Ленинградского университета, который еще не назывался Ждановским. А вот там возникли проблемы более серьезные.

Вступительные он сдал блестяще, но на собеседовании почувствовал тревогу. Разговаривал с ним Николай Алексеевич Столяров, уже тогда считавшийся корифеем, главный научный атеист СССР, досконально изучивший религиозные заблуждения всех времен и народов. Вообще-то, он действительно был значительным авторитетом в сравнительном религиоведении, а основной его специализацией был шаманизм.

Сначала Женьке показалось, что тот разговаривает с ним несколько осторожно. Более того, в тоне профессора он даже уловил некоторую жалость. Это его встревожило. Может быть, годы в неволе, а может, и скрытые способности обострили в Евгении способность ощущать настроение людей. В данном случае настроение профессора не предвещало абитуриенту ничего хорошего.

- Молодой человек, вы отлично сдали вступительные, – говорил Столяров, не глядя на Женьку. – Кстати, немецкий вы знаете блестяще. Это потому что жили в Германии?

- Да… Но я его учил еще в Пит… Ленинграде, в школе… Я еще знаю английский и французский. А недавно начал учить испанский.

- Похвально, – Столяров покачал головой. – И русский вы отлично сдали. Может быть, вам стоило пойти на филологию?

- Я хочу учиться на историческом, – твердо ответил Женька, посмотрев профессору в глаза. Тот отвел взгляд.

- Вы еще очень молоды. Еще же и семнадцать не исполнилось? Есть время подумать, определиться…

- Я хочу изучать древних майя, – ровно ответил Евгений.

Профессор вздрогнул и несколько секунд молчал, пристально глядя на юношу.

- Майя? А почему именно их?

- Я хочу прочитать их письмена, – последовал спокойный ответ.

Столяров откровенно усмехнулся.

- Это вряд ли выполнимая задача, – мягко сказал он. – Проблема дешифровки майяской письменности неразрешима.

Кромлех поднял голову.

- Так называется статья немца Пауля Шелльхаса. Я читал ее, – ответил он. – Думаю, Шелльхас ошибся.

- Думаете… он… ошибся? – делая иронические паузы, переспросил профессор.

Женька кивнул.

- То, что создано одним человеческим умом, не может не быть разгадано другим, – тихо произнес он.

В глазах Столярова что-то блеснуло.

- А вы не по годам мудры, – глядя на абитуриента с некоторым удивлением, заметил он. – И, знаете… пожалуй, мы закончили собеседование.

На следующий день Женька нашел себя в списке поступивших на истфак. Вместе с соседским Колькой он купил две бутылки водки и напился. Не в первый и не в последний раз.

Все это проходило перед Евгением Кромлехом сейчас, когда он со стопкой водки в руках, но совершенно трезвый, обозревал кутеж, заказанный им в ресторане для диссертационной комиссии. Банкет был обязательной частью защиты – для нищих аспирантов часто неподъемной. Ему помог деньгами Столяров.

Который в сильном подпитии, с бутылкой в одной руке и стопкой в другой, подошел сейчас к Евгению.

- Ну что, доктор, давай чокнемся!

Лицо научного руководителя Кромлеха сияло. Он залихватски опрокинул стопку и с гоготом приобнял Евгения.

- Гений ты! Ты знаешь, что ты гений?! – причитал он, хлопая ученика по спине.

Евгений продолжал оставаться трезвым – что удивительно, поскольку тосты не пропускал.

- Садитесь, Николай Алексеевич, – пригласил он научрука.

Банкет достиг апогея, и на них никто не обращал внимания.

Столяров плюхнулся на стул рядом и сразу опять наполнил их стопки.

- Женька, Женька, - едва ли не пропел он, – а я ведь до конца не верил, что тебе это удастся.

- Да я сам до сих пор не верю, – пожал плечами Евгений. – А больше всего не верю, что вот только что стал доктором.

- А-а… – махнул рукой Столяров, пренебрежительно окинув взглядом пьяную толпу ученых мужей и дам. – Думаешь, хоть кто-то из них понимает, что ты сделал? Да я и сам плохо понимаю. В мире специалистов по майяской письменности… трое… ну, четверо. А в Союзе ты вообще такой один. И как бы они тебе оппонировали?.. Им велели, они тебе доктора и дали.

- Велели? – поднял брови Кромлех. И тут же понял, что совсем не удивлен.

- Э-э-хм, – пробурчал Столяров. Похоже, он пожалел о только что сказанном. Однако сожаление длилось недолго.

- Эх, что там, – махнул он рукой. – Ты должен знать…

Он опять наполнил стопки, опрокинул свою и продолжал говорить. Кажется, это доставляло ему удовольствие.

- Ты ведь вообще не должен был поступить на истфак. Ди-пи, работал на немцев, хоть и мальчишкой, но все же…

Евгений кивнул.

- Я почувствовал на собеседовании, что вы не хотите меня принимать.

- Я-то хотел, – мотнул головой Столяров. – Шутка ли: пацан историю знает получше, чем некоторые аспиранты. И главное – умеет думать и хочет что-то делать в науке… Я ведь тогда еще понял, что ты гений.

Он вновь потряс Женьку за плечо. Но тут же погрустнел.

- Но знаешь ли… своя рубашка… она к телу-то поближе будет. Время такое было – чуть в сторону дернулся, и загремел по полной.

- И как же тогда?.. – Евгению действительно было любопытно.

- А ты про майя сказал, – брякнул Столяров и опрокинул очередную стопку.

- И что же? – опустошив свою, спросил Евгений.

- А то…

Кажется, профессор опять пребывал в некотором сомнении.

- В общем… – начал он. – Дело такое. Хозяин… Ну, ты понимаешь… Который покойный, с культом личности. В общем, он собирался прикрыть марксизм.

- Это как? – Кромлех вытаращил глаза. Он не ожидал ни такого признания, ни того, что его сделает именно идеологически безупречный на вид профессор Столяров, всегда производивший впечатление твердокаменного марксиста-ленинца.

Но тот лишь утвердительно кивнул.

- Еще в конце двадцатых. Тогда положения марксизма посыпались – буржуазный мир развивался не так, как классики предрекали.

Евгений ошеломленно смотрел на учителя. А тот продолжал.

- Началось с завода-автомата Ллойда Смита в Милуоки – ну, не вписывался он в марксизм никоим образом, пролетариата там не было, гегемона. А ведь это основа основ. Дальше – больше…

Николай Алексеевич дернул еще стопку.

- В общем, Хозяин все это просчитал – умен был, этого не отнимешь. Ну и пришел к единственно правильному с его точки зрения решению – СССР должен жить, принципы марксизма должны быть сохранены. Но только их видимость – для народа. А вот образованные партийцы, классиков чуть ли не наизусть знавшие, в эту схему не вписывались, могли игру разоблачить. Дальше – сам понимаешь…

- Нет человека – нет проблемы, – с потемневшим лицом кивнул Евгений, вспоминая изуродованную руку отца.

- Ну, чтобы это дело замаскировать, – продолжал Столяров, не заметивший гнева Евгения, – под замес и многие другие попали. А потом и исполнителей – к ногтю. И концы в воду.

- А майя-то тут причем? – передернул плечами Женька.

- Ты слушай, слушай. Когда всю ленинскую гвардию выбили, Хозяин, видимо, собирался постепенно открывать народу, что социалистический эксперимент закончился, а дальше будет обычная империя. С ним во главе, конечно. Но тут война, не до того стало. Потом страну надо было восстанавливать, и социалистические лозунги опять очень пригодились. А потом он умер.

- А майя? – гнул свою линию Женька.

- Майя… – Столяров помолчал. – Майя в марксизм ведь тоже не вписываются, сам знаешь.

- Да, – кивнул Евгений, – Энгельс писал, что у них не было классового общества…

- А если не было, - подхватил Столяров, – значит, не могло быть ни государства, ни армии, ни, тем более, письменности. А ты эту письменность взял и прочитал.

- Но вы же сказали, что проблем не будет, когда я за эту работу брался…

- Сказал. Потому что уже имел разрешение…

Профессор понизил голос, нагнулся, чтобы быть к Женьке поближе и вполголоса сказал, неопределенно мотнув головой назад:

- Оттуда.

Евгений понял, что он имеет в виду Большой дом на Литейном. КГБ. Впрочем, тогда еще МГБ.

- Я, Женя, ведь был одним из историков, которых отбирали сразу после выпуска, чтобы потихоньку догму размывать, - продолжал Столяров, снова добавив водки. – После войны собирались опять дело запустить, готовились, но тут Хозяин помер. Нам всем велели молчать и заниматься чем-нибудь… подальше от основной линии. Вот я на шаманов и переключился. И, кстати, не жалею.

- И меня хотели на них переключить? – Кромлех остро посмотрел на научрука.

Но тот помотал головой.

- Временно, Женя, пока все не устаканится. Я из-за тебя специально на Литейный ходил, к одному полкану… Он тоже в курсе дела с идеологией. Кроме Самого-то, в Политбюро еще пара… ну, может, побольше… людей была… да и сейчас есть... которые хотят с марксизмом покончить. Но нынешний Первый против… категорически. И если что делается, то на свой страх и риск и – тайно. Очень тайно… И тебя под это на факультете оставили – на будущее. А что до Энгельса, так тут просто: не владел, мол, классик всеми источниками по истории майя. И поэтому Кромлех его не опровергает, а наоборот – вносит вклад в развитие марксизма. Вот так-то… Но ты, Женька, смотри – молчи!

Столяров погрозил Кромлеху пальцем, сделав суровое лицо, которое, впрочем, тут же вновь расплылось в пьяной ухмылке.

- Я ведь знал, что ты все равно займешься майя. Знал и все тут. И не спрашивай, почему…

Лицо Николая Алексеевича опять посуровело – он не любил об этом вспоминать. Мог сомневаться в марксизме, но вот в атеизме был убежден твердо. Ему была отвратительна всякая чертовщина. Его девизом была неуклонная рациональность. Собственно, благодаря ей, он втайне и отвергал марксизм – эта догма просто зияла прорехами в логике, и он был поражен, что никто из коллег этого не видит. Но, конечно же, еще большим преступлением против рациональности было всякое суеверие – от веры в воскресшего Бога до страха перед перебежавшей дорогу черной кошкой.

Но тогда, на собеседовании, после того, как пацан с упрямыми голубыми глазами под огромным, обезображенным вмятиной лбом твердо сказал ему, что хочет изучать майя, на профессора что-то нашло. Во-первых, он откуда-то точно и определенно знал, что этот парень расшифрует знаки майя, хотя одна эта мысль казалось нелепой. А во-вторых…

…Профессор вдруг очутился в мире, не похожем абсолютно ни что, словно бы внутри калейдоскопа, который непрерывно вертела некая могучая сила. Буйные цвета, которые никто не мог бы видеть в реальности, перемешивались самым причудливым образом, создавая великолепные паттерны, тут же рассыпающиеся и соединяющиеся в новые. И так бесконечно. Здесь была бесконечность – откуда-то Столяров знал это. Более того, он мог осмыслить само это понятие, и оно больше не пугало его.

И из этого паттерна бесконечности вдруг выросло человеческое лицо. Лицо Кромлеха. Но это больше не был сидящий напротив профессора встревоженный юноша с пронзительными глазами и огромным лбом, изуродованным вмятиной. Нет. Это был… Не будь Николай Алексеевич атеистом, он бы сказал, что это какой-то бог. Но поскольку никакого Бога нет, возникло другое слово: «Вождь». Это был взрослый, может, даже старый – очень старый и величественный человек, лицо которого было бесконечно спокойным и мудрым. Глаза были закрыты, но Столяров знал, что Вождь жив.

И тут лицо стало пугающе изменяться – при этом непостижимым образом оставаясь лицом абитуриента со смутными перспективами по фамилии Кромлех. Но… это был уже не человек. Нет, точно не человек, а что-то вроде рептилии – с голубовато-серой, местами покрытой какой-то роговой чешуи, кожей, костистым гребнем на голове, с маленьким ртом, плотно прикрытым четырьмя губами... Сморщенные веки поднялись, и на профессора в упор глянули выпуклые глаза с красной радужкой и щелевидными зрачками. Быстро мигнуло перепончатое третье веко. Под глазами Столяров видел жаберные щели...

- Майя? А почему именно их? – словно со стороны, услышал он свой ответ на реплику абитуриента. В реальном мире время не двинулось. Столяров наглухо закрыл в сознании заслонку перед своим видением.

Теперь, в пьяном расслаблении, заслонка приоткрылась, и Столяров забросил в себя еще порцию алкоголя, чтобы закрыть ее вновь.

Но Евгений понял, что творилось в создании профессора. Он сам не раз видел эту многоцветную и многослойною, постоянно меняющуюся бесконечность, откуда иногда приходили видения удивительных мест и странных существ. Кромлех больше не думал, как иногда в детстве, что сошел с ума. Теперь он знал – совершенно точно – что это его судьба. И что никакой КГБ, никакой Столяров, и даже сам Хозяин – да и никто вообще – не смогли бы встать между ним и ее исполнением. А если попробуют, против этого выступит сама Вселенная.

***

Евгений Кромлех. СССР. Калининградская область. 21 июня 1947 года

Мимо Женьки проехала, обдав пылью, очередная машина, водитель которой не обратил внимания на его поднятую руку. Уже десятая машина. А может, двенадцатая. Кромлех уже давно не считал их – с час, наверное. Просто брел по шоссе от Пиллау… вернее, Балтийска.

…Уговорить отца оказалось просто: Женька рассказал ему про Монику и что жаждет встретиться с ней снова. Он и в самом деле хотел с ней повидаться, хотя вполне прожил бы и без того. А вот попасть в амбар ее дядьки ему было жизненно необходимо…

Мать пришлось уламывать несколько дольше – множество раз повторив, что он лишь узнает, что с девушкой, и тут же вернется назад. Отцовские связи в мире железных дорог легко уладили все сложности и с документами, и с билетом. Пожалуй, даже слишком легко, но Женька об этом не думал.

Бумаги у него были прекрасные, в них значилось, что Кромлех Е.В. направлен в Калининградскую область на работы в колхозе. Такие временные поселенцы – наряду с постоянными – после войны ехали сюда со всего Союза, и Женька просто затерялся в этой людской массе.

Протрясясь в вагоне сорок часов по Белоруссии и Литве, он вышел на сортировочной станции в Кенигсберге… конечно, тоже уже Калининграде, теперь исполнявшей роль разрушенного во время штурма города вокзала. Впрочем, дошел Женька и до здания вокзала, посмотрел на его выжженные советскими огнеметами руины, полюбовался чудом уцелевшей скульптурой усмиряющего коней Хроноса, окинул взглядом величественные закопченные своды и зияющие проемы огромных выбитых окон. И отправился выяснять, как можно попасть в совхоз «Красный путь» - так теперь называлось бывшее поместье фон дер Гольца.

Еще три часа до Балтийска – через весь Земландский полуостров на еле ползущем поезде из разнокалиберных вагонов. Тамошняя картина была уныла – однообразные двухэтажные серые дома с высокими черепичными крышами, шоссе – оно же главная улица, старинная крепость, каналы и маяк, далеко вынесенный в море. Разрушен город тоже был основательно, но самые явные следы войны уже убрали.

Все это мелькало пред Женькой, оставляя на сознании лишь легкую рябь – как невнятные, быстро меняющиеся декорации в странном спектакле. Они не имели значения – для него существовал лишь амбар в небольшой немецкой деревне – приземистое строение с крытой соломой покатой крышей и щелястыми стенами из потемневших досок. Он явственно видел серые валуны, покрытые мхом, из которых было сложено основание строения. В узкой расщелине между ними он спрятал главное сокровище своей жизни. Почему-то он был уверен, что кодекс ждет его в целости и сохранности.

…Шоссе было довольно оживленным – по нему неслись и набитые людьми и грузами машины, и легковушки, в основном трофейные, с людьми в военной форме. Но никто не спешил останавливаться, чтобы подбросить одиноко бредущего парня.

Однако этот грузовичок-полуторка, проехав мимо него несколько метров, вдруг затормозил. Женька со всех ног бросился к нему.

- До «Красного пути» добросишь? – с надеждой спросил Женька открывшего кабину парня чуть постарше его, с простым открытым лицом.

Тот расплылся в улыбке.

- Да я как раз туда, братушка. Залезай, все веселее ехать будет.

Не веря своей удаче, Женька скользнул в кабину.

- Мишка, - парень протянул ему большую, очень твердую ладонь.

- Женька.

Они ехали около двух часов. Мишка болтал, не переставая, изредка задавал короткие вопросы попутчику, выслушивал их явно вполуха и тут же продолжал рассказывать о собственных делах. Женька, сказавший лишь, что присматривает дом для намеренной туда переселиться семьи, сам узнал о парне все. Тот был из Твери, то есть, Калинина, детдомовец, сразу после школы призван в армию, успел повоевать год, в том числе и в этих местах. Так что, когда в новую советскую область стали вербовать переселенцев, раздумывал недолго. Ему что Калинин, что Калининград – все было едино, а в Восточной Пруссии понравилось еще во время войны. Тем более, в Калинине он жил в общажной комнате на десять человек, а здесь можно было заселяться в любой брошенный дом. Теперь работал шофером в «Красном пути» и, в целом, жизнью был доволен.

Вообще, как заметил Женька, главной чертой его нового знакомого был прямо-таки брызжущий оптимизм, уверенность, что рано или поздно все будет хорошо и даже отлично. Однако на Евгения дома с сорванной черепицей, которые он помнил чистыми и аккуратными, измождённые люди в деревнях, вереницы наглых крыс, сигающих через дорогу среди бела дня, произвели довольно унылое впечатление.

Впрочем, все это тоже сразу же отбрасывалось на периферию сознания, как не соответствующее его главной цели.

Превращение аккуратной немецкой деревни в захудалое советское хозяйство его тоже не впечатлило. Да, он не видел особого зла от здешних обитателей, но для него они всегда оставались врагами. И то, что сейчас вместо степенных deutschebauern* по плохо прибранным деревенским улочкам сновали убогого вида советские колхозники и пространство оглашалось русским матом, Женьку печалило очень мало.

Бауэры, впрочем, тут еще оставались – то тут, то там мелькали памятные Женьке лица. Мишка поехал сдавать груз, а Женька, наспех поблагодарив его, скользнул за бредущей по улице с каким-то кулем женщиной, показавшейся ему знакомой.

- Gutenabend, frau **, - обратился он ней.

Ответ был ошеломляющим:

- Здравствуйте, я ваша тетя, - по-русски ответила фрау с сильнейшим немецким акцентом, явно не понимая значения фразы, по всей видимости, заимствованной ею от советских пришельцев.

Она была совсем юной, однако сильно запущенной и одетой в какое-то серое рубище.

Да, это была Хельга – подруга Моники. Женька помнил ее полноватой девушкой в ярком национальном костюме трахте, заразительно смеющейся среди молодежи. Теперь это было поблекшее осунувшееся существо.

- Херр Айген! – воскликнула она, в изумлении округлив глаза.

Женька сначала не понял, отчего его появление вызвало такую бурю эмоций – в бытность его в деревне он с Хельгой общался мало. Но тут она схватила его за руку и увлекла в ближние развалины большого фермерского дома.

- Не надо, чтобы вас видели, херр Айген! – разобрал Евгений в бесконечном потоке ее слов.

- Фройляйн Хельга, успокойтесь, пожалуйста, и объясните, в чем дело.

Спокойный голос Евгения, по всей видимости, несколько привел девушку в чувство.

- Херр Айген, про вас спрашивали, - выпалила она, будучи, похоже, в полной уверенности, что парень от этих слов упадет в обморок. Но тот лишь выжидательно смотрел на нее, так что она продолжила:

- Сначала один человек. Из самого Кенигсберга… Через несколько дней, как русские пришли. Ходил тут, ходил, - по деревне, по сожженной усадьбе херра барона…

Хельга драматически понизила голос:

- И ночами там ходил.

- Русский?

- Нет, немец… А может, и не немец, но говорил без акцента… Потом, видно, ему кто-то что-то про вас рассказал, он за Моникой стал хвостом ходить, все про вас выспрашивал. И с дядькой ее, херром Францем, говорил.

- А где же Моника? – Женьке становилось все тревожнее.

Но Хельга лишь громко всхлипнула и продолжала:

- Потом пропал он куда-то, уехал, должно быть. А два дня назад…

Девушка расплакалась, уже не таясь. Женька стоял над ней, полный предчувствием беды.

- Солдаты приехали. Русские. Из Пиллау. На грузовике. И еще офицер на машине.

- И что?..

- Взяли Монику, взяли херра Франца, допрашивали. Дом обыскали и…

Она зарыдала совсем уж горько.

- У… увезли обоих.

- Куда?

- Не зна-аю. В Пиллау, наверное. Херр Айген, уезжайте отсюда скорее, а то они…

Женька не стал слушать, что именно «они» сделают. Машинально заверяя Хельгу, что все будет хорошо, он лихорадочно думал.

- Фройляйн Хельга, - наконец произнес он. – А когда солдаты дом обыскивали, в амбар заходили?

- Не зна-аю, - всхлипнула девушка. – Может, и заходили. Я не видела, мне рассказали.

- Ладно, тогда я пойду. Не беспокойтесь, я здесь ненадолго. И вообще, это, наверное, ошибка какая-то, - бросил он, собираясь уходить.

- Херр Айген, - пискнула Хельга ему в спину. – А этот… из Кенигсберга… Его опять в деревне видели. Вчера ночью.

Женьку обдало холодом. Он совсем не ожидал таких осложнений. В том, что никто не знал про спрятанную рукопись, был уверен. Что же случилось?..

Он быстрым шагом направился к правлению совхоза, куда обязан был явиться согласно документам. Усталый председатель, по вечернему времени прилично подшофе, плеснул Женьке треть стакана самогона, который тот залпом выпил – парня колотило от возбуждения.

- Ночуй здесь, - сказал председатель. – Завтра хату присмотришь. Заселяйся, в какую хочешь – больше половины пустые стоят.

Но Женька помотал головой.

- Я лучше сейчас пройдусь, осмотрюсь. Может, что сразу найду.

- Ну, как знаешь, - пожал плечами председатель.

Женька быстро шел по деревне к знакомому дому, не обращая внимания на подвыпивших переселенцев, группами сидящих у обитаемых домов и провожавших его взглядами. Однако здесь было слишком много новых людей, чтобы он выглядел совсем уж белой вороной. А немцы, знавшие его два года назад, видимо, сидели по домам и на улицу не высовывались.

Дом дядьки Моники потряс его выбитыми окнами и распахнутыми настежь добротными дверями. Он зажег фонарик и вошел внутрь.

Там все было перевернуто вверх дном. Видимо, после обыска сюда наведывались еще люди, подобравшие все более-менее ценное.

Неожиданно Женька вспомнил строгое и красивое лицо Моники, ее ладную фигурку, и его на мгновение охватила тоска. Ведь все могло сложиться совсем по-иному…

Евгений резко стряхнул с себя навеянную волнением и алкоголем меланхолию. У него другой путь. Совсем другой.

В доме ему было нечего делать, он вышел во двор и повернул к амбару. Тот мрачной массой темнел в глубине двора.

У Женьки было омерзительное ощущение, что его затылок сверлит чей-то недобрый взгляд. Он с усилием подавил это чувство.

А зря.

Пустой амбар навалился на него гулкой тишиной и сумраком.

Человек смотрел на Женьку из мутного чердачного окошка под крышей дома. Человек знал, что объект приехал в деревню и понимал, что рано или поздно он придет в этот дом. Заглянет на чердак или нет – неизвестно. Но тут было самое удобное место, чтобы проследить за тем, что он будет делать в доме, так что надо было рискнуть. А если все же объект поднимется на чердак… тем хуже для него.

Человек не знал, что объект пойдет в амбар – это стало для него новостью. Теперь он раздумывал, как поступить дальше.

Человек привык принимать решения очень быстро. Его движение началось еще до того, как он додумал свой план – нейтрализовать и обыскать объект после того, как он выйдет из амбара.

Человек предполагал, что объект выйдет с неким предметом, но не знал, с каким именно. Идеально было бы захватить и предмет, и объект – последнего для допроса. Но это было невозможно. Объект придется ликвидировать, хотя босс за это не похвалит.

Человек открыл чердачный люк и внимательно прислушался к тишине разоренного дома. Кажется, все в порядке.

Он повернулся спиной и начал осторожно спускаться по скрипучей лестнице. Когда был на середине, его ноги обхватили стальной хваткой и резко дернули. Человек полетел в разверзшуюся пустоту, но изогнулся в полете и умудрился приземлиться на ноги, даже не подняв особого грохота. Одновременно он выхватил из-под пиджака нож и бросился на смутную в темноте фигуру.

Но его поднятая для удара рука была крепко схвачена, а ноги подсечены. Человек упал на спину, пытаясь в свою очередь подсечь ноги противника. Однако тот ушел от захвата и оказался позади. Человек попытался крутануться на полу, пользуясь ногой, как рычагом, но шея его была охвачена, словно тисками. Последнее, что он слышал в этой жизни – хруст собственных ломающихся позвонков.

Нейтрализовав противника, тот, кто называл себя шофером Мишкой, внимательно прислушался. Похоже, звуки короткой схватки не донеслись до объекта в амбаре. Успокоившись на этот счет, Мишка оттащил тело в угол и при свете фонарика тщательно обыскал. Как и предполагал, ничего особенного не обнаружил – армейская финка, «вальтер ПП», советские документы – «липа», конечно, но высококлассная.

Мишка закидал тело валяющимся повсюду тряпьем, поднялся на чердак и занял место только что убитого им человека. Он тоже ждал, когда объект выйдет из амбара, но задача его была иной.

А в амбаре Женька при свете фонарика пытался извлечь свое сокровище.

Вот он, покрытый серым мхом валун, источающий сырой могильный запах. В мечущемся свете фонарика он производил жутковатое впечатление.

У парня вдруг вновь возникло четкое ощущение, что кто-то стоит позади и глядит на него. Он резко обернулся, но полутемный сарай был пуст. Лишь луна светила в окно, да сквозняк слегка шевелил солому на полу.

И Женька вернулся к своему делу. Здесь, в скрытой щели…

Он вспомнил, как найденной в амбаре железкой расширял щель между валунами, осторожно запихивал туда завернутый в тряпье деревянный пенал, потом долго маскировал отверстие грязью и камешками, пристраивал куски мха. Он давно прижился и прочно покрыл щель так, что два валуна смотрелись цельным камнем.

Держа фонарик в левой руке, юноша зубами раскрыл складной нож и, сдерживая нетерпение, стал осторожно расковыривать мох. Лезвие нащупало отверстие и прошло внутрь. Через секунду показался кончик грязной тряпки. Сокровище было на месте.

Женька сорвал тряпье, раскрыл коробку и вновь увидел на пожухлом пергаменте странные значки, которые ему непременно следовало прочитать.

* Немецкие крестьяне (нем.)

** Добрый вечер, фрау (нем.)

Совершенно секретно

22 июня 1947 г.

Начальнику Следчасти МГБ СССР генерал-майору госбезопасности Леонову А.Г.

Принял Иванов.

В рамках операции «Балтийский гость» агент «Попутчик» (старший лейтенант Тюкалов М.) вступил в контакт с объектом «Студент» и вместе с ним проследовал в колхоз «Красный путь».

Поскольку было известно, что «Студент» намерен забрать в деревне некий предмет, вероятно, спрятанный в доме Франца Куха, после допроса и ареста Франца и Моники Кух вся усадьба была тщательно обыскана. Между двумя камнями в основании амбара был обнаружен деревянный ящик с документом, предположительно представляющим собой древнюю рукопись. Следуя приказу, рукопись была сфотографирована, положена назад в ящик, который был снова спрятан в тайник. Тайник был замаскирован так, чтобы объект не обнаружил, что его открывали.

Франц и Моника Кух доставлены в Калининград и содержатся на гауптвахте.

Сотрудники, производившие обыск в деревне, допустили халатность, не обнаружив прибывшего из Калининграда агента противника – предположительно, принадлежавшего к сети, инфильтрованной во время войны на территорию Германии Управлением стратегических служб (ныне – Группа центральной разведки) США. Его обнаружил «Попутчик», следивший в деревне за «Студентом». Агент противника также следовал за «Студентом» и следил за ним с чердака дома Кухов.

Оставшись без поддержки и не зная о намерениях агента противника в отношении «Студента», «Попутчик» принял решение о его ликвидации.

«Студент», обнаруживший свой тайник, вышел из амбара дома Кухов с пеналом. Ни «Попутчика», ни агента противника он не обнаружил.

Чтобы не вызывать подозрений у «Студента», «Попутчик» не стал сопровождать его обратно и приказал председателю колхоза Никифорову доставить объект в Калининград на колхозной машине под предлогом личного поручения.

«Попутчик» характеризует объект как личность не по годам целеустремленную, упорную и скрытную. Отношение к Советской власти и Партии, с высокой вероятностью, негативное.

В Калининграде объект приняли сотрудники УМГБ по Ленинградской области, сопровождавшие его на поезде до Ленинграда.

Майор ГБ Таманцев.

Верно.

Старший следователь следчасти капитан ГБ Иванов.

Резолюция министра госбезопасности СССР

Продолжать негласное наблюдение за «Студентом», обеспечивая его поступление в аспирантуру и специализацию в области древней Америки. Семью Кух перевести во внутреннюю тюрьму на Лубянке. На прошляпивших агента противника сотрудников управления по Калининградской области и начальника управления полковника Рудакова наложить взыскание. Продолжать мероприятия по выявлению агентурной сети противника на территории области. Об исполнении доложить.

Генерал-полковник ГБ Абакумов.

***

Евгений Кромлех. СССР. Красноярский край. Эвенкийский национальный округ. Поселок Учами. 21 июня 1950 года

Крошечный поселок на берегу Богом забытого притока Нижней Тунгуски. Вокруг – покрытые тайгой холмы. Десятка полтора потемневших деревянных избушек, полсотни чумов. Лодки на реке. И везде – олени.

Добраться сюда можно было по тайге, по реке и по воздуху. Этнографы попали в Учами третьим путем – на вертолете.

Евгений успел побывать во многих местах, куда профессор Столяров таскал его на полевые сезоны. Изучение шаманизма предполагало обширную географию. Они пробирались в комариных лесах, покрывающих отроги Алтая, и проплывали по якутским рекам мимо скал, похожих на фантастические развалины замков. Пересекали хакасские степи, где с курганов их провожали призрачные взгляды каменных баб.

А теперь вот профессор и его студент сидели в чуме, стоящем за потемневшей избой, и смотрели, как Федор Копенкин – шаман в девятом поколении – готовится к камланию. Он надевал кафтан ломболон из медвежьей шкуры, обшитый длинной бахромой, обвешанный ремешками и металлическими подвесками, изображавшими всевозможных духов. Подвесок было так много, что они производили впечатление боевой кольчуги. А сам дед в кафтане был похож на огромную взъерошенную птицу. Или древнего пернатого ящера.

«Тяжело ему, должно быть», - подумал тихо сидевший на кипе шкур Евгений.

На голове Федьки была шапка-авун, тоже с густой бахромой, спускавшейся на лицо. Шаман во время работы не должен смотреть на этот мир.

Старик быстрыми движениями проворачивал над горевшим посередине чума костерком бубен унгтувун – главное свое оружие в мире духов, и щит, и меч, и вместилище его души.

Старуха, непрерывно курившая трубку с чем-то едким, подбрасывала в огонь травы и корешки, от которых по чуму распространялся дурманящий дымок, смешивающийся с запахами старой дубленой кожи и сырости.

Тем временем молодой парень, сын шамана, раскладывал извлеченные из сундучка деревянные фигурки духов-хранителей в виде животных.

Вроде бы, все требования «техники безопасности» соблюдены, пора бы и начинать представление. Для профессора Столярова это было именно представление, за которое шаман – хитроватый и в то же время какой-то блаженный дед небольшого роста – получил три бутылки водки и десять пачек папирос «Казбек». До всего этого он был большой охотник.

Но сам Евгений знал, что дело не во мзде. Сначала Федор наотрез отказывался камлать перед луча – русскими. Может, принимал их за начальство из района, неодобрительно относившееся к его призванию. А может, было что другое.

Но, препираясь в обшарпанной избе со Столяровым, он вдруг обратил внимание на Евгения, скромно стоявшего в стороне. Пронзительно посмотрев на него несколько секунд еще более сузившимися щелочками глаз под нависшими бровями, шаман вдруг оставил свои бесконечные: «Не, никак не можно, нголомо (грех), насяльника запретил строго настрого», и резко спросил:

- Малой-то с тобой будет?

Не дожидаясь ответа, он, не отрывая взгляда от Женьки, обошел его кругом. До этого Федька производил впечатления дряхлого деда с шаркающей походкой. Но тут его движения обрели чуть ли не кошачью грацию. Он кружил вокруг несколько оробевшего парня, словно орел над добычей. Неожиданно сделав скользящий шаг, оказался к Кромлеху почти вплотную, протянул руку и легонько ощупал вмятину на лбу юноши. Евгений вздрогнул, ощутив призрачную сухость его пальцев.

- Нет, нет, нет, - запричитал вдруг шаман, отдернув руку. – Не видал такого… Не бывает.

Внезапно замерев, он словно бы отключился от мира. Все в избе тоже замолкли, даже Столяров, явно пытавшийся что-то сказать, но все не решавшийся.

Столь же неожиданно старик очнулся. Не глядя больше на Женьку, он развернулся и вышел на двор, бросив:

- Буду духам слова разговаривать.

- Что это было? – удивленно спросил Столяров.

Женька понятия не имел, но как будто чьи-то холодные пальцы тронули его за сердце.

Вечером Столяров отправился к старику для серьезного разговора. В поселковую избу-читальню, где разместилась экспедиция, он вернулся несколько растерянным.

- Совсем дед с ума съехал, - бросил он, садясь на стул и прикуривая папиросу. – Спрашивал его, что он за представление вокруг тебя устроил, а он все: «Ненго, ненго».

- Это ведь, кажется, значит «плохая примета»? – вспомнил Евгений.

- Не совсем, - ответил профессор, глубоко затягиваясь. – Это когда человек оказывается между этим миром и потусторонним, буни. Такая… щель между мирами, что ли… Мембрана между жизнью и смертью. Например, заблудиться в тайге – это ненго. Для эвенка заблудиться, значит опасно заболеть, вроде как для нас вдруг разучиться говорить. Или если встретил привидение – это тоже ненго… Он говорит, что ты мугды.

- Призрак? Чей?

- Говорит: «Сам свой»…

Сердца Евгения вновь коснулись ледяные пальцы.

- Однако камлать для нас согласен, - заключил Столяров, давя папиросу в пустой консервной банке. – А нам того и надо.

…Глядя на действия шамана в чуме, Евгений положил в рот сморщенный кусочек из тех, что дал ему старик. Уже второй кусочек, а всего их было три.

- Жуй и глотай, как я к духам пойду, - велел Федор.

А Столярову не дал ничего.

- Женя, не стоит, - тихо сказал тот своему ученику. – Это мухоморы, реакция какой угодно может быть.

Женька промолчал, а когда старик стал готовиться к камланию, разжевал первый кусочек.

Он долго не ощущал абсолютно никаких изменений сознания и решил, что грибы на него не подействовали. Или их было слишком мало – сам шаман перед тем, как облачиться в ломболон, зажевал целую горсть.

Тот уже начал камлание. Поначалу удары в бубен были редки, а звук его глуховат. Ему вторило редкое позвякивание нашитых на ломболон бляшек. Старик же вполголоса бормотал речитатив на эвенкийском. Евгений понимал через слово, но общий смысл улавливал.

- В небо, в небо, дым из чума! Дым и пар толкают небо в небесную реку. Душа поднимается к небесной реке, к звездной реке, лыжне медведя Манги, идущего за своей медведицей Хэглэн! К змею небесному Дябдару душа поднимается!

Сын шамана сидел рядом с ним, периодически зачем-то постукивая деревянной палочкой по ободу бубна. Старуха вся сосредоточилась на огне. Остальные люди – помимо этнографов, тут было несколько женщин и пара детей, - сидели тихо-тихо, не отрывая взгляд от шамана. Молчал и Столяров, тоже пожиравший действие глазами.

А с Женькой творилось что-то странное. Сначала он ощутил невероятный подъем. Стал словно бы ярче и четче видеть – до малейших деталей примечал все происходящее. Его будоражили незнакомые запахи, восхищали блики огня на лицах, захватывал монотонный речитатив шамана, постепенно переходящий в унылый вой с модуляциями.

Темный чум стал казаться ему пещерой, в которой, освещаемые огненными бликами, древние люди начнут сейчас некое действо. И все это ему невероятно нравилось.

Потом начались чудеса. Сначала из костерка, куда старуха бросила очередное подношение, стало что-то подниматься. Оно состояло из огня, но явно было приземистым живым существом. Два блестящих черных уголька в переплетенных жгутах пламени были глазами, которые неторопливо оглядели все происходящее и уставились на Женьку.

Тот, впрочем, не придал этому большого значения, вслушиваясь в пение шамана, которое становилось все причудливее.

- Ой, огонь, тут страшный луча. Он вверх летит, к звездной реке, луча к солнечному медведю Манги летит, к матушке Чолбон, что на заре с неба поет. Он видит Манги, он видит Чолбон, но летит-то к Холбан, к красной звезде летит. Ой, ой, ой, что будет-то!

Женька почему-то обиделся на старого колдуна, решив, что тот над ним издевается. Но тут его внимание вновь отвлекло нечто куда более удивительное, чем тварь в огне и бормотание шамана.

Из темноты выступили две очень привлекательные эвенкийские девушки. Да что там – такие красивые, что у парня дух захватило от их экзотических лиц и стройных фигурок, соблазнительные формы которых не скрывали белые зипуны. На головах у них были нарядные бисерные шапочки-элден. Почему-то они были странно велики для девичьих головок, а в цветах вышивки Женьке почудилось что-то знакомое. Но он тут же забыл об этом.

Девицы игриво улыбались и перешептывались, а парень глядел на них дуб дубом. Вообще-то, с девушками он никогда не терялся, но тут на него навалилось какое-то оцепенение. Он мог только неподвижно сидеть и хлопать глазами.

А девчонки вдруг стали пританцовывать перед ним. Улыбки их становились откровенно манящими, движения похотливыми. Наконец, одна приблизилась к Женьке и обвила его шею руками. Вторая уже гладила его по груди, спускаясь все ниже.

Женьку захватило сладострастное наваждение. Он весь напрягся, протянул руки, чтобы стиснуть сразу обеих девушек. Но вместо упругих женских тел его пальцы вошли во что-то сырое и легко крошащееся.

Все запахи разом перебил сильнейший грибной дух – словно прямо перед его носом вывалили ведро…

- Мухоморы! – сдавленно вскрикнул Женька и понял, почему красная с белыми крапинками расцветка девичьих шапочек показалась ему такой знакомой.

Он страстно сжимал в объятиях два огромных извивающихся мухомора!

Те же как будто и не заметили, что юноша разгадал их маскировку, так и продолжали прикидываться девушками.

- Красивый оленчек, красивый. Оленчек, возьми ножик, да зарежь тут всех, - слышал он страстный шепот.

- Всех зарежь, оленчек, а потом себя, вот уж посмеемся, - твердила вторая тварь.

Евгения охватил дикий ужас, он забился всем телом, пытаясь выбраться из-под чудовищных грибов.

- А ну, люди-мухоморы, прочь. Прочь говорю! – послышался голос шамана, ставший громким и четким. – Оставьте мальца, не вам он!

Сквозь шепот соблазняющих тварей прорвались ставшие очень звонкими удары бубна, и мухоморы отпрянули от юноши, вновь приняв облик девиц. Но Женьке они уже не казались привлекательными.

Постепенно они как-то тихо рассосались в сумраке чума.

А юноша уже забыл и о них. Его понесла новая волна восторга. Она была такой же, как его ночные видения – безумное переплетение перетекающих друг в друга невиданных цветов, сквозь которые он несся на безумной, не существующей в природе скорости. При этом он знал, что на самом деле пребывает в покое и со стороны видит, как некое отдельное существо, непостижимым образом тоже бывшее им, Кромлехом, уносит его в неведомые дали.

Волны сплелись в жгут разноцветного света, и безымянное существо уже мчалось по бесконечному переливающемуся тоннелю.

Казавшийся вечным полет завершился разом. Движение пресеклось, и грянула непроглядная тьма. Статичному наблюдающему Кромлеху она тоже показалась вечной.

Пока откуда-то со стороны в нее не влетел ком света.

Он стал сиять перед вторым существом Кромлеха, и тот понял, что оно так и продолжало нестись в бесконечности, только не сознавало этого во тьме.

Тем временем световой ком начал вытягиваться и темнеть, не утрачивая, впрочем, своей сияющей сути. Пока не превратился в пульсирующую внутренним огнем багрово-оранжевую кляксу, разлитую в центре совершенного мрака.

- Двери! – вспыхнула в статичном Кромлехе ослепительная догадка.

- Мембрана, - отозвался звонкий, смутно знакомый Евгению голос.

Багровое пятно пульсировало так сильно, что Евгению стало казаться, что от него идет звук.

Впрочем, так оно и было. Звуковые волны обрушивались на Кромлеха с каждой новой пульсацией.

- Бум! Бум! Бум!

Постепенно Женька осознал, что пятно – гудящий бубен. Раздвоенное существо вновь соединилось и вернулось в чум.

- Ненго! – встретил Кромлеха выкрик шамана. – Ненго, ненго!

Казалось, звуки бубна заполняли весь мир.

- Красная звезда Холбан, отпусти парня! – стал между тем причитать шаман. – О, Сэвеки-бог, Омиан-мама, унесите душу его на оленчике в наш мир! Обратно душу его унесите сквозь ненго, потерялась она в небесной реке, в змее Дябдаре!

Мольба шамана становилась все более экспрессивной, почти истерической. Он лупил в бубен с такой скоростью, что звук стал долгим гулом. Позвякивание подвесок тоже перешло в сплошной грохот. Слова заклинания уже были непонятны, шаман кричал какую-то несуразицу на все более высоких тонах.

Наконец он отбросил бубен и колотушку, которые сразу же подхватил сын, и вскочил на ноги. Парень продолжил бить в бубен, а в руке шамана откуда ни возьмись объявился острый нож.

- Кровь даю тебе, пернатый змей Дябдар, в борьбе сотворивший землю, кровь даю тебе мамонт Сэли, в борьбе сотворивший землю! – вскричал старик.

С каждым выкриком он глубоко всаживал клинок в свой живот.

Оцепеневший Евгений видел кровь, обильно лившуюся из-под кафтана. Но шаман не унимался – продолжал терзать ножом собственное тело.

- Вот кровь моя, кровь пролилась! Боги и духи, унесите заблудшую душу сквозь ненго домой. По небесной реке несите ее! Отдайте ее тело, возьмите его кровь. Кровь его возьми, пернатый змей! Кровь! Кровь!

Он бросил нож и ладонями стал собирать кровь, которой истекал. Она проливалась по рукам на пол, но все же шаман собрал что-то в горсть, поднял к лицу и выпил.

Весь перед его одежды промок, по полу расползалась лужа. Он должен был давно упасть и потерять создание, но продолжал стоять, пританцовывая, «отцеживая» жидкость из своего тела, облизывая окровавленные пальцы.

Люди в чуме как бы отошли за границу сознания. Евгений совершенно не ощущал их присутствия. Звук рождался сам по себе и шел откуда-то извне. Здесь же были только Евгений и истекающий кровью безумный шаман.

А тот вдруг беспокойно поднял голову. Закрывающая лицо бахрома шевелилась от неровного дыхания, словно живая.

Странно, Кромлех уже не видел на кафтане крови, да и с пола лужа куда-то исчезла. Мысль об этом мелькнула в нем и тут же растворилась бесследно.

- Эй, тут кто? – вскрикнул шаман, поводя головой в разные стороны, словно обеспокоенный ворон. – Ты кто? Ты здесь зачем? Эй, эй, эй, зачем пришел? Чего надо?

Евгений никого не видел, но тоже ощутил некое чуждое присутствие и вновь похолодел.

- Я тебя найду, чужой шаман! – вдруг страшно вскричал Федор и совершил невероятное: подпрыгнул на месте, вертикально вознесся вверх и – исчез в дымовом отверстии чума.

Перед этим Женьке показалось, что шаман вспыхнул, превратившись в ослепительный ком света.

Чум исчез, снова настал полный мрак, в котором юноша погрузился было в размышления об увиденном феномене. Однако ситуация опять изменилась.

Наверху возник световой пузырь – Женька увидел, как он просочился в дымовое отверстие вновь проявившегося чума.

Взгляд юноши как будто был расфокусирован, но тут же зрение восстановилось, и он понял, что аморфный пузырь света на самом деле – продолговатое светящееся яйцо поболее стоящего во весь рост человека. При ближайшем рассмотрении оказалось, что состоит яйцо из светящихся волокон, похожих на ослепительную паутину. А еще оно непрерывно вращалось, и из него исходили волнующиеся протуберанцы.

Яйцо плавно опустилось перед Евгением, и тот понял, что никакое это не яйцо, а среднего роста человек. Кромлех решил было, что это Федор, но нет, это был кто-то другой – хотя чем-то неуловимым напоминал шамана. Угловатое скуластое лицо, остро блестящие глаза с не выраженным эпикантусом, темная кожа. Монголоид. А может, индеец… Да, индеец, скорей всего.

Не молод. Не похож на дряхлого старика, но лет ему явно было немало.

Одет он был, впрочем, совсем иначе, чем шаман – никакого ломболона. Мешковатые потертые штаны из парусины, клетчатая старая рубашка, широкополая соломенная шляпа...

- Вы кто? – неожиданно для самого себя строго спросил Евгений. Только что он был уверен, что не в силах произнести ни слова.

Однако произнесенные им слова были не совсем… не только звуком. Евгений с удивлением увидел, что они вышли из него, подобно переливающемуся облачку пара, на котором был записан его вопрос, и зависли в воздухе.

- Хуан Матус, к вашим услугам, - ответил человек, слегка поклонившись. – Можете называть меня дон Хуан.

Его слова тоже вышли облачком, но записаны были по-испански – Кромлех уже знал этот язык почти как родной.

- Откуда вы? – теперь по-испански продолжал допрос юноша, больше не обращая внимания на то, что они беседовали на манер героев комикса.

Странный старик утробно расхохотался, звучно хлопнув себя по ляжке ладонью.

- Суровый он парень, оказывается, - с веселым удивлением заметил старик в сторону, словно кто-то стоял за его левым плечом.

– Я издалека, - теперь он обращался к Евгению. – Мой уважаемый собрат освободил для меня тут место. Ненадолго.

- Зачем?

- Чтобы я успел с вами переговорить.

- О чем?

- Ну, например, узнать, не страшно ли вам.

- Мне не страшно, - ответил Евгений, осознав, что ему действительно не страшно. Хотя должно было бы.

Дон Хуан снял шляпу, потер виски, нахлобучил ее опять и покачал головой, глядя на Женьку с некоторым удивлением.

- Надо же, - хмыкнул он и снова разразился бухающим смехом.

Евгений мельком обратил внимание, что в чуме все застыли – не только люди, даже огонь и дым. Но юноша просто отметил это, как еще один факт.

Отсмеявшись, дон Хуан разом, не помогая себе руками, легко опустился на пол. На Евгения глядел с веселым любопытством.

- Ты ничего не понимаешь, - заметил он. – Но ничего не боишься.

Его слова искрились и переливались перед Женькиным носом.

- Откуда ты знаешь? – спросил тот.

- Я тебя курю, - преспокойно ответил дон Хуан. – Сижу очень-очень далеко отсюда в зарослях чапараля, в месте силы, и курю. И вижу.

- Где далеко? – спросил юноша.

- Неважно, - старик махнул рукой. – Ну, в Соноре… В Мексике.

Кромлех кивнул – он что-то подобное и предполагал.

Неожиданно индеец поглядел на него прямо и жестко.

- Ты же совсем ничего не понимаешь, - повторил он. – Но принимаешь все, как должное.

Евгений хотел пожать плечами, но тело ему по-прежнему подчинялось плохо.

- Я галлюцинирую. Мухоморы…

Дон Хуан покачал головой.

- Нет, гриб силы только подтолкнул тебя на путь. Как дымок, который я сейчас вдыхаю. А мир остановил ты сам.

- Что значит «остановил мир»? – поинтересовался Евгений.

Индеец хмыкнул.

- Ну, не совсем по-настоящему остановил. Во сне. Понял? Во сне это гораздо легче. А ты хорошо умеешь видеть сны…

- То есть, мы во сне?

Дон Хуан кивнул.

- В моем или в вашем? – продолжал занудствовать Кромлех.

Старик опять разулыбался.

- А какая разница? Да я и сам не знаю. Важно, что мы сидим тут и разговариваем, хотя между нами тысячи километров.

Вокруг его слов, написанных в воздухе, почему-то закружилась пара бабочек-капустниц, отчаянно трепеща бледными крылышками.

- Зачем говорим? – спросил Евгений.

Лицо дона Хуана из веселого и несколько простодушного мгновенно сделалось холодно-сосредоточенным. Его взгляд буквально толкнул Женьку.

- Мне любопытно, - медленно и как-то отрешенно произнес он. – Я тебя уже давно чувствовал, много лет, но не мог выследить.

- Как это?

- Я охотник. Я выслеживаю. Ты – моя добыча.

Евгений тут точно должен был испугаться – но не испугался. А индеец продолжал.

- Я думал, ты дух. Или другое существо.

- Какое?

- Их много. Неважно. Но ты человек, который может стать видящим. Если учить видеть.

- Что значит видящий?

- Прошедший путь воина. Как я. Или как тот, который тут был.

- Шаман?

- Я же сказал – я охотник. И я воин. И я видящий. А ты уже встал на путь воина – сам, без помощи благодетеля. Что большая редкость, вообще-то. Но в твоем случае главное не это.

- А что?

Не вставая, старик коснулся груди юноши. Тому показалось, что при этом рука индейца фантастическим образом вытянулась.

- Сейчас – вот этот знак.

Палец дона Хуана касался крестика на Женькиной груди. Кромлех считал себя атеистом и с детства не был в церкви. Но крестик надела ему мать, и он отказывался его снимать, даже после нескольких проработок по комсомольской линии. Он был настолько упрям, что активисты перестали на него давить и оставили в покое. Впрочем, скорее всего, сказалось тайное покровительство Большого дома, о котором Евгений еще не догадывался.

- Мой путь знания был искажен людьми с этим знаком, - заговорил дон Хуан.

Его голос, до сих пор то звеневший, как ручеек, то четко клацающий, словно счеты, заскрежетал, стал неприятен и тягуч. Так хрустят вырываемые из десны гнилые корни зубов.

Облачко, на котором были записаны его слова, окрасилось тяжелым багрянцем.

- Эти люди прервали мою традицию знания, - голос индейца был равнодушен, но Евгений нутром понимал, что тот очень зол. – Они истребили тогдашних видящих, которые считали себя настолько сильными, что не боялись никого.

Его слова горели в воздухе мрачным пламенем.

- Если они были такими могучими, как же тогда их истребили? – вопрос напрашивался сам собой.

- На людей креста почти не действовала магия. Они жили в другой реальности – ответил индеец.

- Ты говоришь о конкистадорах? – уточнил Евгений.

Дон Хуан помотал головой.

- Забудь ты, чему тебя учили. Записанное в ваших книгах о том времени – совсем не то, что было на самом деле.

- А ты, выходит, знаешь лучше? – Евгений сделал еще одно открытые: в этой ситуации он был способен на иронию.

Но индейца она не проняла.

- Конечно, - пожал он плечами. – Я сам тольтек, и встречался с древними видящими.

Кромлех не нашелся, что ответить. Ну, разве что выразить удивление, что индеец имеет претензию принадлежать к цивилизации именно тольтеков. А не миштеков, сапотеков, ацтеков. К тем же майя, в конце концов... Да какая, собственно, разница, пусть будет, кем хочет, все равно он мухоморная галлюцинация!

Но дон Хуан, казалось, увидел его мысли.

- Ты не понимаешь. Сказать, что я «тольтек», все равно что сказать, что ты… кто ты там?

Он пристально поглядел на Евгения.

- Ну да, «студент-историк». Это то, кем ты являешься в мире. А тольтеки – линия видящих, к которой я принадлежу. И будешь принадлежать ты. Впрочем, по крови я все же потомок тех тольтеков, про которых ты подумал.

- Как это «буду принадлежать»? – заинтересовался Евгений.

- Когда станешь моим учеником и назовешь меня благодетелем, - мягко улыбаясь, произнес дон Хуан.

Вылетающие из его рта слова снова заманчиво искрились.

- Зачем? – Евгению действительно было любопытно.

- Потому что сам знаешь, что так правильно, - убежденно сказал дон Хуан. – И потому что возможность видеть, которая у тебя была от рождения, подтолкнул удар, который ты получил в детстве. Эта была та самая точка невозврата, на которой мир схватил тебя и повлек по предначертанному тебе пути.

Евгений и сам всегда чувствовал нечто подобное, но тут заупрямился.

- Мир тут не причем!

- Причем, причем, - хихикнул индеец. – Он поставил тебя на путь, а ты понял, что у этого пути есть сердце.

- Что-что?

- Любой путь – лишь один из тысяч, - пояснил дон Хуан. – Но воин выбирает только путь с сердцем. А ты воин. Вернее, можешь им стать.

- Предположим, я уже выбрал свой путь, - заметил Кромлех.

Дон Хуан замотал головой.

- Ты про записи моих предков, которые хочешь читать? – спросил он с некоторым презрением. – Они совершенно не важны. Знание записать невозможно. Зафиксированное знание обращается в свою противоположность. Все, что ты хочешь узнать о тех людях, расскажу тебе я. Или они сами…

Уже некоторое время юноша чувствовал за словами индейского колдуна что-то… некое двойное дно. Даже мерцание его фраз в воздухе стало казаться хитрым и двусмысленным.

- Что ты знаешь о моем пути? – резко спросил Женька и почувствовал, что и правда задет.

Гулкий смех индейца стал его раздражать. Правда, на сей раз дон Хуан лишь хохотнул.

- Да все, - ответил он. – Я же сказал, что курю тебя. А это значит, что все твои тайны – мои.

Он хитро взглянул на юношу.

- Думаешь, твоя тайна – такая уж тайна?

- Ты о чем? – Женька встревожился.

- Да о том свитке, который белые украли из мертвого города, а ты украл у них.

В воздухе перед ними появилось видение сложенного гармошкой свитка, покрытого причудливыми значками.

«Это галлюцинация, его на самом деле нет», - успокаивал себя Евгений.

Никто не должен был знать о кодексе фон дер Гольца. Никто в этом мире.

***

Иосиф Виссарионович Сталин. СССР. Кунцевский район Московской области. Ближняя дача. 5 марта 1947 года

Поляки утомили хозяина. Их делегация сидела в его кремлевском кабинете два часа, нудно и подобострастно убеждая уменьшить поставки угля по «специальной цене» - замаскированная контрибуция, выплачиваемая углем, «продаваемым» в СССР за копейки. Хозяин и сам давно уже решил облегчить этот оброк Народной Польши наполовину, но делал вид, что упирается, и даже в какой-то момент стал бросать на просителей гневные взгляды, слегка подергивая усом. Это вызвало у них приступ ужаса, но свою жалобную песню они отважно продолжали, чем даже заслужили его скрытое одобрение.

Поляков он не любил. Давно, может, с войны 20-го года. Горечь поражения продолжала грызть его, хотя вину за него он возложил на политических противников. В 39-м он поквитался с Польшей, разделив ее с психованным Гитлером, но осознание унижения не стало менее едким. Унижение вообще было самым страшным из того, что могло с ним случиться. По крайней мере, он сам так думал.

Впрочем, хозяину нравилось полагать, что личные эмоции почти не влияли на его политические решения. Он пытался культивировать в себе прагматизм и объективный взгляд на ситуацию, и искренне считал, что преуспел в этом. И сейчас, когда Польша лежала у его ног, а в Москву приезжали делегации нового польского правительства, выпрашивая милостей, хозяин поступал с ними, следуя обычной своей объективной жестокости и имея ввиду прежде всего выгоды для своего государства. Которым был он сам, что подразумевалось безусловно.

Он сделал вид, что смягчается под напором аргументов, и, наконец, дал добро. Поляки ушли в полной уверенности, что сделали великое дело для своей страны. Хотя и вынуждены были отказаться за это в пользу СССР от львиной доли положенных им немецких репараций.

Вспоминая это теперь, вытянувшись на удобном диване, хозяин довольно хмыкнул. Он любил, когда одураченный и униженный им человек бывал осчастливлен этим. От этого его суровый и тусклый взгляд на вещи иной раз даже слегка разнообразился проказливым весельем.

«А этот… тезка… Циранкевич, дельный парень, надо бы его и дальше двигать», - подумал хозяин, потягиваясь за лежащей на ночном столике пачкой папирос и спичками – в последнее время врачи запретили ему курить трубку, хотя иногда он нарушал запрет. Но сейчас набивать и раскуривать самый знаменитый свой атрибут ему было лень – устал.

«Меньше надо бы работать. А то и десяти лет не протяну», - думал он, следя за величественно уплывающими к полутемному потолку клубами дыма.

Смена в Кремле завершилась во втором часу ночи. После поляков на десять минут запустил к себе терпеливо пропревшего весь день в приемной Чарквиани – преемника Лаврентия в грузинской партийной организации. Дело было плевым и решилось сразу. Да и недосуг хозяину сейчас было заниматься Грузией. Там давно надо было навести порядок, но не впопыхах, а с чувством и расстановкой.

На дачу он вернулся около двух и, по обыкновению, еще несколько часов проработал с бумагами, взбадривая себя крепким чаем, который сам заваривал. Потом написал на листке, что хотел бы съесть на завтрак, вызвал кнопкой прислугу и велел постелить в малой столовой.

После папиросы захотелось пить. Он с досадой вспомнил, что опять забыл поставить на ночной столик бутылку боржоми – она осталась на большом столе, до которого было не дотянуться. А вставать так не хотелось…

Смертельная усталость хозяина незаметно перетекала в какое-то дурное беспокойство. В красноватом свете настольной лампы под абажуром обычно уютная столовая стала казаться местом таинственным и недобрым. То, что днем радовало его взгляд – геометрически прямые линии, умиротворяющая монотонность панелей из карельской березы, матовый мрамор камина – в полутьме приобретало потаенную мрачность. Словно бы он лежал в роскошном склепе.

Хозяин знал, что он совершенно один в этой огромной части дачи – от служебных помещений с персоналом его отделял длинный коридор с большими окнами, выходящими в другие комнаты. Конечно, охрана стояла по периметру дома, и, выйди он сейчас на веранду, увидел бы через стекло спины офицеров, чутко вглядывающихся и вслушивающихся в тишину парка.

Но здесь он был один. Это одновременно возбуждало и пугало его. Он любил одиночество, но страх не покидал его никогда. Если бы миллионы людей, для которых он был полубогом, знали, как жалобно ежится его сердце от таинственных ночных звуков… Если бы они знали, что этот титан и герой часто чувствует себя испуганным ребенком в темной пещере с затаившимися чудовищами…

В горле совсем пересохло, в груди теснило. Бутылка с водой заманчиво поблескивала в каком-то метре от него, но сил встать не было. Ему казалось, что, если он вылезет из-под одеяла и поднимется на ноги, притаившийся в засаде ужас мгновенно схватит его и унесет неведомо куда.

Воли хватило лишь на то, чтобы выпростать из-под одеяла правую здоровую руку (большая часть мира не знала даже, что он калека) и выключить лампу. Спокойнее ему от этого не стало. Отблески на мебели и стенах сделались еще таинственнее, ночные звуки – более угрожающими.

Однако стеснение в груди стало потихоньку отпускать, а сознание все чаще сползало в пеструю чепуху, предшествующую настоящим сновидениям.

И в этой полудреме его вдруг словно что-то толкнуло. Как будто по залу пронесся порыв ледяного ветра. Хозяин резко открыл глаза. В неверном свете парковых фонарей из окна он увидел темную фигуру.

Он не издал дикий вопль лишь потому, что горло сдавил ужас. Покушение было его всегдашним кошмаром. А то, что до сих пор никто из желавших ему смерти не смог его убить, по прихотливой логике хозяина означало, что вот-вот сможет.

Его до одури пугали даже не боль и не смерть, а беспомощность перед обстоятельствами. Упасть и лежать, не будучи в силах подняться, скуля от ужаса в луже крови и мочи – он даже не хотел думать об этом. Мысль о том, что кто-то может взять его титаническую личность и в мгновение ока превратить ее в бесполезную груду дурной плоти – эта мысль была истинным и всегдашним кошмаром, который на самом деле и определял все его поведение.

На мгновение хозяина посетила безумная надежда, что на самом деле темная фигура – это он сам. Наверное, он как-то встал, не заметив того, и теперь смотрит на свое отражение в зеркале. Но тут же вспомнил, что запретил держать на даче зеркала – терпеть их не мог.

Его окатила новая волна ужаса. Застывший взгляд зафиксировался на фигуре, загородившей стол с вожделенной бутылкой воды. Мысли мелькали в голове и схлопывались бесследно, хаотичные мысли – что зря не держит пистолет под подушкой, что до кнопки вызова охраны теперь никак не добраться, и зачем он не велел провести ее на ночной столик, что надо бы вскочить и защищаться, но он ни за что не сможет сделать этого...

Молиться? Или уже поздно?..

Как же хочется пить!

Адреналин обострил зрение, и из мглы стали проступать подробности. Старик… Впрочем, нет. Просто немолодой мужик. Кажется, азиат… Не европеец точно. Мешковатые штаны и клетчатая рубашка, соломенная шляпа на голове.

Да кто же это такой, Господи?!

- Не пытайтесь встать, - спокойный, даже слегка неживой голос раздавался как будто прямо в голове хозяина. – Вы спите.

Может быть, впрочем, пришелец вообще не произнес ни слова – просто они появились перед хозяином в воздухе. Причем написанные по-грузински.

- Кто вы? – хозяин не был уверен, что сказал это сам. Тем не менее, вопрос заколыхался в воздухе.

- Хуан Матус, к вашим услугам. Часто меня называют дон Хуан.

- Я сплю? – ситуация становилась понятнее, и хозяина это немного приободрило.

Пришелец кивнул.

- Вы спите. А я вас курю.

Его слова по-прежнему проплывали перед хозяином грузинскими буквами.

- Что это значит? – как часто бывало в минуту настоящей опасности, страх хозяина отошел в сторону. Мысли стали четче – насколько было возможно в такой ситуации.

Как показалось хозяину, незнакомец был немого озадачен. Он снял шляпу и потер висок.

- Дон Хосе, мне довольно трудно объяснить это вам, - вождь машинально отметил, что пришелец «испанизировал» его имя. – Но имейте в виду – человек, которого вы видите во сне, вполне живой и существует одновременно с вами.

- Я не понимаю, - со своей обычной расстановкой проговорил хозяин.

Он хотел потянуться за папиросой, но понял, что так и не может двинуться. Да и Бог с ней, с папиросой – во рту совсем пересохло. Он даже как будто слышал задорное журчание горного ручейка. Ему бешено захотелось окунуть туда голову.

Дон Хуан кивнул.

- Дон Хосе, - веско произнес он, – я бы мог объяснять вам положение дел всю ночь. Но к чему это? У нас с вами есть неотложное дало, а мое присутствие здесь, к сожалению, ограничено.

- Хочешь купить мою душу? – вдруг спросил хозяин.

Дон Хуан ударил себя шляпой по ляжке и гулко захохотал.

- Зря вы не стали падре, дон Хосе, - отсмеявшись, весело сказал он. – Уверяю вас, я никакого отношения не имею к существам из ваших фантазий. А что касается вашей так называемой души…

Он махнул рукой и снова засмеялся.

Хозяин скептически хмыкнул.

- Положим, ты не по мою душу. Хотя уж к кому уж бы это… «существо» и пришло бы… Ну да ладно. Дон Хуан, значит? И что тебе от меня нужно, дон Хуан?

- Вот это уже разговор двух разумных людей, - расплылся в улыбке пришелец. – Дело в том, что я ищу мелкого тирана. А вы и есть мелкий тиран.

В душе хозяина зашевелилось удивление и даже некоторая обида.

- Напротив, я весьма крупный тиран, - веско и наставительно произнес он.

- Для ваших подданных – несомненно, - ответил дон Хуан, на сей раз серьезно. – Но по сравнению с истинным Тираном, которого мы зовем Орлом, люди, подобные вам – всего лишь пинчес тиранос. А я представляю людей, которые никогда не были и не станут вашими подданными.

- И кого же? – хозяин осознал, что в данной ситуации обижаться глупо.

- Видящих.

- Колдунов что ли, магов? – сразу уловил хозяин. – Ими у меня Лаврентий занимается. Ничего, справляется пока. То есть, раньше занимался. Сейчас этот… Абакумов. Но этот хуже. Расстреляю его скоро.

- А я как раз насчет расстрела, - живо подхватил дон Хуан.

- Абакумова?

- Нет, ни в коем случае, с этим делайте, что угодно... Одного юноши. Его зовут Эухенио.

- Евгений?

- Да. Кромлех.

Хозяин смутно припомнил это имя, мелькнувшее в каких-то донесениях. Память у него все еще была отменная.

- Он – один из людей, которые должны были помочь вам избавиться от наследия ваших учителей, - напомнил пришелец.

- Операция «Оверштаг», - проговорил хозяин. – Да, он среди тех, кого я хотел продвинуть в науке, чтобы создать нужный хор. Нет больше необходимости. Я сам теперь классик марксизма, как скажу, так и будет.

- И я полагаю, - вкрадчиво произнес дон Хуан, - этот ненужный хор вы ликвидируете.

- Конечно, - равнодушно бросил хозяин. – Зачем мне от них проблемы?

- Вам не стоит этого делать.

- Почему это еще?

- Этот мальчик очень важен.

- Для кого же?

- В том числе и для вас. И очень важен для нас.

Последние слова колдуна налились в воздухе тяжелым багрянцем.

- То есть, этих, видящих? – уточнил хозяин.

- Вот именно, - кивнул дон Хуан. – Он должен стать одним из нас. Через какое-то время.

- А скажи, дон Хуан, какое до всего этого дело мне? – иронически вопросил хозяин.

Он уже полностью адаптировался к ситуации – его счастливое свойство, собственно, и сделавшее его тем, кем он был. Обычно, пока окружающие еще переживали ушедшие в прошлое реалии, он уже существовал в новой обстановке, и соответственно действовал, опережая всех. Он спит и разговаривает со сверхъестественным существом – это было актуальной реальностью, которую следовало контролировать.

- Я проник к вам и говорю с вами – несмотря на разделяющие нас тысячи километров и всю вашу охраны, - произнес дон Хуан. – Это вас не убеждает в серьезности ситуации?

Сказано это было размеренно и зловеще. Буквы перед хозяином мрачно чернели. Его вновь было захватил страх, но он заставлял себя мыслить логично.

- Но что вы мне можете сделать, если, как сами сказали, находитесь за тысячи километров?

Дон Хуан вновь нахлобучил шляпу и утробно захохотал.

- Мне чрезвычайно интересно беседовать с вами, дон Хосе. Жаль, что вы не видящий и никогда им не станете, - проговорил он, отсмеявшись.

И тут же вновь стал серьезен.

- Вы правы, в данный момент я не могу вам навредить. Вовсе не из-за расстояния, но тем не менее это так. Вот лет через… да, через шесть лет…

- Что же будет через шесть лет? – спросил хозяин, однако дон Хуан ушел от ответа, проговорив:

- Однако прямо сейчас я могу вас заинтересовать.

- Продолжайте, - ровно произнес хозяин.

Переговоры, торги, дипломатия – все как всегда…

- Этот мальчик… - дон Хуан замолчал, словно подбирал слова, - он сделает одну очень важную вещь – прочитает документы, которые написали мои далекие предки. И, поверьте, кроме него этого сделать не сможет никто.

- Почему я в это должен верить? – осведомился хозяин.

Дон Хуан слегка пожал плечами.

- Но ведь вы в это верите, - сказал он, словно констатировал факт. И хозяин понял, что тот прав.

- Однако прочтение этих рукописей – не главное, - продолжил дон Хуан. – Я не могу сказать точно, но он совершит нечто такое, что может перевернуть мир.

- И вы просите меня оставить его в покое? – ехидно спросил хозяин.

- Вы и ваши соратники сделали то же самое – перевернули мир, - в тон ему ответил колдун.

- То есть, юный Кромлех устроит революцию? – уточнил хозяин.

- Гораздо больше – он изменит структуру мира. И это повлечет за собой множество изменений. Например, Соединенные Штаты могут прекратить свое существование…

Глаза хозяина заблестели, но он пожал печами.

- Не могу сказать, что я понял, - заметил он. – Но в любом случае, если верить вам, в этом молодом человеке заключена большая опасность.

- Вы разумный человек, дон Хосе, и должны понимать, что в любом случае он станет важным человеком для вашей страны. Не стоит уничтожать то, что может в будущем принести великое благо.

- Положим, - согласился хозяин. – Но откуда вы все это знаете? Я понимаю – вы колдун, демон или кто-то в этом роде… Но хотелось бы иметь реальные основания для решения.

- Разве мое присутствие здесь не убеждает вас, что я обладаю силами, превышающими возможности обычного человека?

- И все же, - настаивал хозяин, - хотелось бы знать, каким образом вы… видящие намерены использовать этого юношу.

- Я и сам точно не знаю суть его деяния, - признался индеец. – Но уверен, что лишь он способен исправить деформацию, которую нанесло моей традиции вторжение испанцев. Большего сказать не могу.

- И как же вы собираетесь меня убеждать, если сами недостаточно осведомлены?

Дон Хуан вдруг ни с того ни с сего снова разразился громовым хохотом. И – исчез.

А хозяин оказался рядом с журчащим ручейком близ родного Гори и с криком радости погрузил в него голову, начисто забыв про ночного визитера.

Но когда он проснулся – по обыкновению, ближе к полудню, он прекрасно помнил дона Хуана. Более того – ясно сознавал, что это был вовсе не причудливый сон. Во всяком случае, не совсем сон.

Первое, что он сделал – вылез из-под одеяла, босиком шагнул к столу, схватил бутылку боржоми и припал прямо к горлышку.

Мысли прояснились.

Он пошел в ванную комнату, вышел оттуда в халате, включил плитку, вскипятил чайник и заварил чай.

Сидел, прихлебывая и глядя в пол.

Потянулся за папиросой, но потом хмыкнул, встал, подошел к тумбочке и извлек из ящика первую попавшуюся из своей обширной коллекции трубок. Долго набивал ее табаком, добытым из раскрошенной сигары. Раскурил и с наслаждением затянулся. По комнате расползлись прозрачные космы ароматного дыма.

Хозяин думал.

Его атеизм всегда был весьма относителен. Не раз в своей жизни он сталкивался с вещами, необъяснимыми с точки зрения материализма, который был для него лишь одним из инструментов доминирования.

Так что он нисколько не сомневался, что ночью к нему приходил сатана или один из его подчиненных. А что не так? Хозяин был уверен, что обманул Самого Бога. Почему бы теперь не помериться силами и с Его противником?.. Самоуверенности «дону Хосе» хватало.

Разумеется, он не дал себя уговорить наглому ведьмаку. Первой его мыслью было арестовать мальчишку со всей семьей. Но по мере того, как тлел табак в трубке, хозяину становилось все любопытнее. Если бес прав, малец должен стать великим ученым. А это хорошо для страны, следовательно – для ее хозяина. С другой стороны, пока парень, судя по всему, совершенно безвреден.

Да еще и Штаты. Они в последнее время все больше нервировали хозяина. И он предвидел, что дальше с ними станет еще хуже.

«Пролив имени товарища Сталина между Канадой и Мексикой, говорите?.. – подумал он. – Чушь, конечно, но приятная… Пожалуй, пускай побегает пока. А я за ним хорошенько присмотрю. Ишь ты, пинчес тиранос… Дон Хуан… Дон ху…».

Хозяин выбил трубку в пепельницу и нажал кнопку вызова.

- Завтрак, - приказал он возникшему ниоткуда дежурному офицеру. – И вызовете ко мне Лаврентия… Нет, Абакумова позовите. Да, прямо сюда. И скорее.

Он бодро вскочил с кресла. Надо было работать.

***

Федор Копенкин. СССР. Красноярский край. Эвенкийский национальный округ. Район реки Подкаменная Тунгуска. 1 ноября 1950 года

Федору было двенадцать, когда с небес пришел змей Дябдар. Потом старики говорили про железных птиц, посланных из верхнего мира старцем Агды, творящем грозу. Но Федька был там и все видел. Какая уж гроза…

Дед Агды сидит на небе и бросает за землю железных птиц – это правда. Но то, что Федор увидел в тот день, пришло не с небес – дальше, много дальше было логово огненного змея, прочертившего в то июньское утро весь небосвод. Потом явилась ослепительная вспышка. Поднялся верховой ветер, ломавший вековые сосны, как спички. Завопили люди, завыли собаки, закричали все звери в тайге. Земля дрожала, словно кончалась от злой лихорадки. И тут пришел страшный грохот – словно бы небо раскололось. Грохот длился и длился, казалось, теперь этот ослепительно-оглушающий мир пребудет вечно.

Юный Федька в панике решил, что тоже умирает. До этого он не слышал ничего подобного. И не услышит еще десять лет – до тех пор, когда в составе корпуса генерала Пепеляева не окажется на фронте против наступающих большевиков. Но даже орудийная канонада не сравнится с грохотом, раздавшимся 17 июня 1908 года близ реки Дулгу Катэнна, которую луча называют Подкаменная Тунгуска.

Ученые начальники, наезжавшие потом с экспедициями, называли это «Тунгусский метеорит». Но он, Федька, знал лучше – то был змей Дябдар.

Теперь старый уже Федор сидел неподалеку от того места, где он был во время змеиного прихода. Только сейчас наступала зима, и старый шаман умирал взаправду.

Он не сомневался, что убил его тот же самый огненный змей, который много лет назад позвал его в мир духов. Ибо после того страшного июньского дня Федьку схватила шаманская болезнь – тревожно ожидаемая с тех пор, как он стал осознавать себя. Она приходила уже к восьми поколениям его предков, хотя никто из них ее не звал. Однако если уж человеку суждено попасть в ненго, он туда попадет. Духи мучили его много дней, разрывали на куски и склеивали вновь. Мугды осаждали его, и каждый требовал внимания. Наконец Федька сдался, и духи обрядили его в ломболон и авун, дали в руки бубен. Он стал шаманом – внешне тем же Федькой, но внутренне он больше не чувствовал себя человеком.

За дальнейшую жизнь он привык общаться и с духами всех трех миров, и с умершими, и с соперниками-шаманами – ничто его не пугало и не смущало. Пока не увидел он в Учами юного луча.

То, что Дябдар представляет глубины, беспредельно далекие от земли с ее тайгой, оленями, рекой, людьми и духами, для Федора Копенкина было непреложным фактом. Все духи сотряслись от ужаса – как и люди – когда Великий Змей в сильном гневе пал на землю. И схожее потрясение уже старый Федор испытал, когда прошлым летом пасть Дабдара разверзлась на него из обычного русского мальчика по имени Женька.

Он бы и хотел объяснить его наставнику, в чем тут дело, но тот все равно ничего не понял бы. Надо быть видящим, как Федька, чтобы по полунамекам, но, главное, по леденящему ощущению присутствия космических сил, передать то, что ему тогда открылось. Потому он бормотал профессору что-то про мугды и ненго, с отчаянием сознавая, что производит впечатление дурачка.

Он не мог не камлать тогда, хотя понимал, что это будет самое трудное камлание в его жизни. Нет, ничего он тогда не понимал… Потому что то камлание стало для него смертельным.

В какой-то момент перед ним предстала вся безумная судьба существа, которое сидело в его чуме в образе парня с изуродованным лбом – растянутая во времени и в пространстве, замысловато закрученная в космических безднах. Федор уже и сам не понимал, мальчик перед ним или божественный Змей, сияющий, безжалостный, беспредельно могущественный, вальяжно развалившийся по всем трем мирам.

Но мальчик тоже был там. Где-то в этом грозном великолепии, постигнуть которое человеческий разум бессилен, маялась и плакала испуганная потерянная душа. И долгом Федора было спасти ее от поглощения радужным сиянием Небесной реки, влекущем ее к красной звезде Холбон. Федор чуял – нет, уже знал, что сияние это скрывает за собой великий мрак, поджидающий в засаде весь мир, чтобы наброситься и пожрать его, словно голодная рысь зайца.

Но шаман никак не мог разыскать душу мальчика. Он уже стал разбрызгивать свою кровь по всему пространству – она расходилась по нему причудливыми лохмотьями, словно оленья кровь в горячем чае. Впрочем, кровью она только казалась, на самом деле это была его жизненная сила. Духи жадно пожирали ее, но помогать не спешили.

Потеря энергии, путешествие по мирам, столкновения с духами, лицезрение грозных или испуганных богов страшно утомили Федора. Он уже из последних сил сам пытался выбраться из пестрых нитей бесконечности, когда почувствовал присутствие кого-то совсем чужого и сильного.

Не дух, не мугды и не бог. Но и не человек. Шаман, но… не шаман. Видящий. Очень могучий. Его присутствие Федор ощутил, как упавшую в быстро текущую речку огромную гранитную глыбу, перегородившую ее бег, мертвенно неподвижную и враждебную. Чужой шаман словно выталкивал его из всех миров на обочину мироздания.

- Эй, тут кто? – встревоженно позвал Федор.

Его голос в астральном пространстве стал тяжелым и грозным, как медвежий рык.

- Ты кто? Ты здесь зачем? Эй, эй, эй, зачем пришел? Чего надо? – ревел Федор.

Ответ пришел отовсюду и чуть не раздавил его.

- Орел!

И действительно, в безразмерных безднах космоса перед ним возникло нечто похожее на великого орла, заполонившего собой бесконечность. Черные крылья обнимали все три мира, а белообразная грудь ослепительно сияла. И в это сияние душу Федора властно тянуло, словно железную пылинку к могучему магниту. А надо всем этим вращался и ворочался, подобно гигантскому колесу, огненный глаз, обозревающий – шаман ясно осознавал это – все сущее во всех закоулках всех миров.

Федор знал, что это такое – Великая пустота, о которой толковали ламы в дацане, сатана, которого проклинали русские попы. Для Федора же это был Хальги, противник духа жизни Сэвеки – питающаяся душами нежить, абсолютное небытие и вечный ужас, неописуемый, несущий окончательную смерть.

Шаман понял, что совсем пропал, и приготовился исчезнуть. Ни милости, ни снисхождения от этого существа ждать не приходилось.

Однако тут от сияния на груди чудовища отделилась яркая песчинка и понеслась по направлению к шаману. Когда она приблизилась, Федор увидел, что это светящееся яйцо, состоящее из ослепительных, все время двигающихся жгутиков.

Шаман понял, что видит своего противника и испытал облегчение, поскольку сражаться придется все же не с Орлом, бой с которым совершенно бесперспективен.

Сияющее яйцо подплыло совсем близко, и контуры Орла растворились в его свете.

Теперь перед Федором был огромный полуголый бронзовокожий человек в накинутой на плечи пятнистой шкуре какого-то зверя – вроде рыси, только больше. Оскаленная голова чудовища служила незнакомцу шлемом. В руке он сжимал длинную плоскую палицу, края которой матово отблескивали зазубренной стекловидной кромкой.

Лицо противника ничего не выражало, глаза были совершенно неживыми – словно узкие щелки в космическую пустоту. Но Федор знал, что через эти щелки его внимательно рассматривает Нечто.

Шаман не знал, каким оно его видит. Возможно, тоже сияющим яйцом – так выглядит любой человек в особом зрении видящего. Или молодым охотником с длинной острой пальмой в руках. Это не имело значения – на таких уровнях существования битвы происходили без помощи мускулов и оружия, которые здесь были лишь фантомом.

- Зачем ты здесь? – прорычал Федор.

- Я пришел к мальчику, - ответил незнакомец.

Голос его был сильным, но монотонным, словно вещал покойник. И по-прежнему раздавался отовсюду, хотя был не настолько устрашающим, как у Орла – все-таки, в нем угадывалось нечто человеческое.

- Ты хочешь забрать его?

Федор выставил пальму. Он не мог отдать мальчишку – иначе, какой же он шаман…

- Я хочу только поговорить с ним, - бесстрастно ответил противник, но тоже взмахнул палицей, приготовившись к броску.

- Нет! – заревел Федор, атакуя.

Его удар был мощным и беспощадным. Пальма должна была прошить противника насквозь. Но – не прошила. Тот отскочил, одновременно взмахнув своим оружием. Федора словно могучий порыв ветра отбросил.

- Нам незачем драться, - произнес незнакомец. – Я поговорю с ним, а потом уйду.

- Ты хочешь его забрать! А я не дам! – крикнул Федор, вновь атакуя.

На сей раз пальма проткнула плечо чужого, хлынула кровь. Она так же, как кровь Федора, лохмотьями висла в здешнем невероятном пространстве, но была не красной, а иссиня-черной.

Похоже, противник начал свирепеть. Он схватился за рану. Сила перестала истекать.

Поглядев на Федора еще более сузившимися глазами, он прошипел:

- Я сильнее. Тебе не выстоять.

Федор и сам знал это – он до того потерял слишком много силы. Кроме того, был стар, утомлен и напуган Дябдаром. Но он почему-то обязан был продолжать сражение. Сам не зная почему, был уверен, что от этого никуда не уйти, иначе все будет очень плохо.

Он вновь атаковал, пытаясь на сей раз разрубить противника. И тут пальма в его руках обратилась в совершенно неожиданный предмет. Народ Федора называл его локоптын и вешал на нем жертвы духам. А луча называли его кирэс, и на нем висел их Бог.

Федор, хоть и был крещен заезжим попом, до сих пор не понимал, как это Бога можно повесить на дерево и убить. И почему он после этого Бог. Он чувствовал важность этих обстоятельств, но они были для него непостижимы.

И он никогда не видел русского Бога в своих скитаниях по верхнему и нижнему миру. Хотя других богов видел немало – и не только богов эвенков, но и многих других, о которых порой и не слыхал.

Но теперь в руках его – может быть, в самом важном поединке за всю его жизнь – был кирэс вместо оружия. И Федор ударил противника им.

Тот страшно закричал. Его крик пронесся по всем мирам, и духи с богами вновь сжались от ужаса. Лицо чужого исказилось от безумной ненависти. Кирэс вошел в его тело, и оно начало распадаться.

Федора переполнило злобное торжество победителя. Он глумливо расхохотался и поднял кирэс для еще одного удара. Но тот снова обратился в пальму, которая вдобавок переломилась посередине.

А распадающийся противник, бившийся в конвульсиях, взмахнул своей палицей – и просто перерубил Федора.

Треть тела шамана с головой, плечом и рукой, все еще сжимающей сломанное древко, плавно отделилась от остального и поднялась. Хлынувшие потоки крови заполнили собой пространство, подобно чудовищным гирляндам – так густо, что Федор, с удивлением разглядывавший свой обрубок внизу, больше не видел своего противника.

Федор вдруг оказался в безграничной заснеженной тундре. Теперь он был здоров, не ранен и предстал в своем обличии среднего мира – невысокого худощавого старика с морщинистым лицом, большим лбом и пронзительным взглядом из-под густых сросшихся бровей. Он стоял, кутаясь в старый плащ, выменянный у русского геолога за пыжиковую шкуру. Распущенные длинные седые волосы бились по ветру.

Он пребывал посередине бесконечной пустыни и понятия не имел, что делать. Стоял страшный холод – Федор был привычен ко всяким морозам, но такого не испытывал никогда. Его волосы очень быстро заиндевели и образовали над его головой что-то вроде прозрачной переливающейся короны.

Он очень хорошо знал, куда попал – в загробный мир буни, возврата откуда нет и быть не может.

Федора охватило отчаянье.

Издалека донеслось побрякивание бубенца – кто-то ехал на олене. Федор до боли вглядывался в белую равнину, но не замечал никого – хотя бряцание становилось все ближе.

Вот оно, казалось, заполонило все вокруг, и Федор понял, что едет какой-то могущественный и, может быть, опасный дух. А то и бог.

Грохот был совсем близко, Федор слышал уже и храпы оленя – очень сильного молодого оленя. Но по-прежнему не видел никого.

И тут на него накатило понимание, что он никого и не увидит, что для него, шамана в девятом колене Федора Копенкина, зрелище это запретно. Но понимание это было почему-то мирным и радостным. Неожиданно сам для себя Федор упал на колени и опустил голову в снег.

Мимо промчался олень – шаман ясно слышал это. Некий порыв все же заставил его поднять лицо. И снова поспешно опустить и стоять на коленях до тех пор, пока бряцание бубенца не растаяло в снежных далях.

Но он на всю недолгую оставшуюся жизнь запомнил, что увидел он за тот краткий миг.

На него смотрел Сэвеки. Сэвеки был русским Богом – таким, каким его рисовали на иконах, висевших в церквах. Лицо Бога было спокойным и мирным. Федор ясно почувствовал, что Бог знает про него все, и будет судить его за все, что сделал он в своей странной жизни. Но произойдет это еще не сейчас.

Бог прямо сидел на олене и, казалось, быстрый ход зверя нисколько не влиял на Него. А в руках Его была маленькая трепещущая птичка, и Федор знал, кто она.

- Сэвеки Иисус Христос на оленчике везет душу мальчика обратно, - прошептал Федор и очнулся лежащим на земляном полу своего шаманского чума.

- Вставай, все самое интересное проспал, - расталкивал тоже приходящего в себя мальчика старый ученый луча. – Говорил же – не жри ты эти мухоморы.

Диким взглядом посмотрел Федор на уходящих из чума гостей, а потом пал в черную бездну безмолвия. Помощники, привыкшие к его обморокам после камлания, не беспокоили его до вечера. Потом все же забеспокоились и вернулись в чум. Федор был без сознания, стонал и метался. В таком состоянии он провел весь следующий день, очнувшись лишь к вечеру.

Русские пришли к нему попрощаться. Учитель мальчика хотел дать ему еще папирос и бутылку водки – кажется, он решил, что Федор замутил со своей болезнью, чтобы получить оплату побольше. Но шаман равнодушно отклонил подношение.

Ему было очень плохо – силы были на исходе и продолжали истекать из тела и всех его душ. Трудно было даже говорить. Но он обратился к Женьке, смотревшему на него сочувственно и – Федор видел это – с пониманием.

- Он тебе еще встретится, - почти прошептал шаман, и тут же понял, что мальчик и так знает это. – Кирэс не бросай, - продолжал он. – Чужой этого хочет, а ты его не бросай. Ни в каком мире.

- Почему? – спросил мальчик.

Ему и правда нужно было это знать.

Но шаман лишь слегка помотал головой.

- Я не знаю. Ты видел ТАМ Бога?

Женька пожал плечами. Федор понял, что из своего путешествия по мирам тот помнит немного.

- Я не знаю, поможет ли Он тебе еще. Будь сильным сам, - сказал шаман.

Мальчик кивнул. Да, он будет сильным.

Федор закрыл глаза и отключился вновь. Последнее, что он слышал, были слова старого луча:

- Что за чушь он там нес?

Федор прохворал весь остаток лета, думал, так и не оправится. Но потом все же ему стало немного легче. Как только смог сам передвигаться, собрал десяток оленей и ушел в тайгу. Путь его лежал в те места, где в юности узрел он схождение Дябдара.

Найдя в тайге небольшую падь, он поставил там чум и начал тяжелую работу. Торопился – знал, что времени у него немного. И ведь успел: ко времени, когда в воздухе закружились снежники, в тайге появилось нечто невиданное.

Федор воздвиг из бревен помост, на который поставил из жердей квадратную избу с четырехскатной крышей. Позади устроил «калир» - священного «оленя» из бревна, вроде того, что всегда стоял перед чумом, где он камлал.

На калир он поставил три локоптын, которые луча называют кирэс – три кирэс, каждый с тремя крестовинами поставил Федор.

Закончив труды, он отошел в сторону, без сил рухнул на припорошенный снегом пенек и полюбовался делом рук своих.

Федор поставил священный чум для русского Бога, скопировав его, как умел, с тех больших домов, в которых русские попы махали кадилами. Он и сам толком не знал, зачем он это сделал, но точно знал, что это было нужно.

Подумал, что на кирэс надо бы повесить жертву – свежеободранную шкуру оленя, как всегда делал его народ. Но поразмыслив, решил, что не стоит, отвязал оленей и поплелся в чум. Все тело ломило – к нему опять вернулась болезнь.

Он вновь долго не мог встать и спокойно думал, что скоро прямо из своего чума тихо отойдет в буни. Но ночью ощутил легкость в теле, встал и вышел под небо.

Мир засыпало снегом и залило лунным сиянием. Стояла глубочайшая тишина, даже духи замерли. Лишь изредка всхрапывали и скрипели снегом олени – они не убежали, так и рыли в пади ягель.

Федор долго стоял, словно купался под лунным светом. В голове его вертелись слова песни, которые говорил ему один луча. Раньше Федор считал их бессмысленными, но теперь они почему-то пришли к нему.

Черный чум.

Белый снег.

Звезд мерцанье.

Снежных нив

Перелив

И молчанье.

Все молчит,

Словно спит.

Сумрак, тени…

Черный чум,

Белый снег

И олени…*

Попрощавшись со знакомыми духами мусун, со своими духами-помощниками сэвен, с оленями, чумом и тайгой, Федор забрался под помост, лег головой к трем кирэс и стал ждать.

Страшный змей Дябдар все еще нависал над ним, и пасть его пламенела, но Федора уже подхватила и несла Небесная река.

И вот он уже в бесконечной заснеженной и морозной тундре мира буни. Порывы ветра сорвали с него ветхий плащ и всю остальную одежду, взъерошили и застудили волосы, которые снова поднялись над его головой прозрачной сияющей короной. Скоро Федор и сам весь обратился в ледяную статую, но не замечал этого. Он неподвижно ждал, когда издали раздастся побрякивание оленьих бубенцов. Ему было все равно, сколько он будет ждать…

* Николай Лесовский

***

Илона Линькова-Дельгадо. Россия. Москва. 2 ноября 2029 года

Илона быстро шла по запорошенным снегом кривым переулкам. В этом году холода пришли слишком рано – набросились на столицу, как убийца из-за угла. Она отчаянно мерзла, безуспешно пытаясь закутаться в куцый черный дублет со стоячим воротником – модный, но страшно холодный. Ноги в узких сапожках на шпильках тоже задубели до нечувствительности.

Она с тоской вспоминала теплый и удобный салон своей аккуратной машины, уже неделю пребывающей в ремонте, из-за чего приходилось ездить в метро и мерзнуть на улице.

Впрочем, холод внес хоть какое-то разнообразие в свинцовую депрессию, которая оставалась с Илоной уже много месяцев.

Сначала она боялась, что сходит с ума, посещала врачей. Те советовали отдохнуть и выписывали кучу таблеток, которые она не принимала. И ей было неприятно сознавать, что доктора видят перед собой лишь молодящуюся старуху, уже начавшую съезжать в мутную пещеру деменции.

Но потом она уже хотела и правда сойти с ума – тогда все, что с ней происходит, можно будет объяснить бредом.

Разумеется, врачам она рассказывала далеко не все, хоть и понимала, что это неправильно. Но она просто была не в состоянии облечь ЭТО в разумные, непротиворечивые, понятные фразы.

А больше рассказывать было некому – Илона была совершенно одна. Родные и друзья или умерли, или были далеко, а тем, кто был рядом, она ничего не хотела говорить. Да и никогда не было у нее особенно много друзей. А молодые сотрудники музея смотрели на нее, как на историческую реликвию – с почтением и некоторым недоумением, что она, ученица и (шепотом) любовница самого ЕВК, все еще жива и даже похожа на женщину.

После смерти мужа Илоне стало казаться, что к одиночеству можно привыкнуть. Но не замечала, что оно буквально изливается из ее глаз, и окружающим это прекрасно видно. Не знала она и того, что необыкновенное это, жгучее одиночество чугунной болванкой лежало в ее душе и при жизни мужа, Антонио. Оно поселилось в ней много лет назад, одной трагической лунной ночью в Мексике, под безумный стон цикад.

Она до сих пор злилась на ЕВК… Женьку… Что он сотворил с ней?! Зачем ушел, что хотел сказать своим самоубийством?..

Если это, конечно, было самоубийством. Полиция расследовала дело добросовестно. Он шел к развалинам Чичен-Ицы по джунглям, долго, один раз останавливался, разжег костер, даже полежал. Жег в костре дерево и – Илона никак не могла понять и простить это – куски оленьей кожи.

В джунглях был заранее спрятан акваланг – следователи нашли пустой тайник. Очевидно, это сделал по его просьбе кто-то из местных.

Еще рядом с костром были обнаружены капли крови. Его крови. Видимо, он поранился, когда продирался сквозь джунгли. Кровавый след вел до самого сенота и там обрывался.

…Но почему он сжег кодекс? Он же ученый! Если решил уйти, почему не оставил эту потрясающую рукопись ей – лучшей ученице и… своей женщине?..

А может все потому, что рукопись была фальшивкой, созданной им самим в каких-то неведомых целях? Впрочем, она сама не верила в эту версию – хоть и видела кодекс мельком и лишь несколько секунд, была убеждена, что он подлинный.

Потом Женя пришел к сеноту, надел акваланг и – ушел вниз. Навсегда.

Говорили много чего. Например, что был пьян. Мексиканцы успели заметить, что их великий гость не отказывался от горячительных напитков. Рассказывали байку, как президент страны в знак уважения прислал ему роскошную огромную бутылку водки, и маститый русский ученый вместе с доставившим презент президентским адъютантом усидели ее прямо в номере гостиницы. Адъютанта пришлось откачивать медикам, а ЕВК был, как огурчик.

История, кстати, совершенно правдивая. И ничего удивительного – пил ЕВК много и часто. Но она никогда в жизни не видела, чтобы он терял от выпитого разум. Мог стать дурашливо веселым, или холодно ироничным, или угрюмо погруженным в себя. Но она никак не могла представить, что он в таком виде совершит самоубийственный поступок, вроде ночного погружения в сенот. Да и не был он пьян, когда пошел туда.

Илона была убеждена, что у Жени имелись веские причины сделать то, что он сделал. Но причины эти были непостижимы, и это увеличивало ее тревогу.

А еще его могли просто убить. Тайная возня спецслужб вокруг него была делом чуть ли не обыденным. Он несколько раз говорил ей, что чудом избежал ареста при жизни Сталина. Да и потом негласный надзор за ним продолжался – в его окружении постоянно возникали мутные личности, корреспонденция шла очень долго и приходила явно просмотренной, люди из «конторы» проводили с некоторыми его коллегами профилактические беседы. Что им за дело было до лингвиста и историка, чьи научные интересы если и касались политики, то лишь политики государств доколумбовой Америки, Илона никак не могла взять в толк.

Впрочем, она всегда подозревала, что Женя ей много чего не рассказывал о своей жизни. Да она, пожалуй, и не хотела знать слишком многого – порой его личность ее просто пугала.

Более того – Кромлехом явно интересовались не только агенты родного КГБ, но и их западные коллеги. В Мексике цэрэушники просто вились вокруг, как мухи. Потепление отношений ведь едва наступило, все спецслужбы еще работали согласно логики холодной войны. Илона помнила, что и дома происходили некоторые странные случаи, по поводу которых ЕВК вскользь бросал тревожащие намеки.

Но теперь-то, теперь что им надо – когда минуло уже сорок лет с того момента, как он исчез с лица земли?..

Она инстинктивно ускорила шаг – до дома было еще не близко, а прохожих по дороге почти не встречалось, все попрятались от мороза. Ей было не по себе, хотя трусихой она не была никогда. Неизвестно, что должно было произойти, чтобы Илона Максимовна впала в панику. Холодный рациональный ум ученого, привычка к систематизации и объективности почти не оставляли места страху. Разве что болезненной, изнуряющей душу тревоге…

В общем, у нее не было никаких разумных причин верить в то, что спинной мозг твердил ей всю дорогу – за ней все время кто-то шел, незаметно и настойчиво.

И еще меньше причин у нее было предполагать в своей жизни какую-нибудь фантастическую чертовщину. Такого просто не могло быть.

Но этот совершенно здравый и успокаивающий вывод разбивался о неправдоподобный, не вмещающийся в сознание факт – это все-таки было!

Тот скелет – был, и никуда от этого не деться. Сейчас он в Мехико, его исследования могли занять годы, но она уже знала, что ДНК погребенного не сохранилось. Значит, между нормальной жизнью и откровенным безумием оставался некий люфт. Илону это устраивало – она просто не желала доставать из тайного места прядь жестких черных волос, проводить анализ и сравнивать их ДНК и древних, принадлежащих Бог знает кому костей.

Так было спокойнее. Но ведь, помимо костей, были еще и тексты гробницы. Сейчас несколько специалистов пытались расшифровать сложные фразы, слова в которых были по большей части понятны, но смысл их от исследователей ускользал напрочь. Кроме как от нее, Илоны. Ей казалось, что она прочитала послание, но рассказать кому-нибудь из коллег об этом было немыслимо.

Помимо прочего, ЕВК разработал этническую семиотику – междисциплинарное направление, ставшее удобным инструментом при дешифровке древних текстов. Да, собственно, любых текстов. Суть его была в том, что каждая конкретная культура вырабатывает собственные модели передачи информации. В это входит не только система написанных знаков, но и, скажем, мимика, жестикуляция, речь, обряды, ритуалы и так далее. Адекватное понимание древнего текста без знания и учета этого контекста невозможно. Даже если прочитаешь написанные знаки и поймешь обозначенные ими слова, смысл всего текста может остаться загадкой или, что значительно хуже, окажется неправильно понятым.

Потому для лингвиста-дешифровщика критически важно знание и понимание истории народа, создавшего письмена, над которыми он работает. Но что, если… этот контекст представляет собой микрокультуру, возникающую в процессе общения отдельных человеческих особей?.. Ведь двое близких всегда имеют общие воспоминания, которые правильно интерпретировать могут одни они, понятные лишь им двоим словечки, ритуалы и жесты.

Ерунда? А вы попробуйте «расшифровать» записку, написанную вполне понятными вам словами любящей женой мужу, с которым она уже лет тридцать в браке. Если вы не знакомы с той четой, причем, весьма близко, текст может показаться вам бредом.

«Кошка Лона» называл он ее, и это были первые слова из гробницы Кукулькана, которые она расшифровала. Это стало для нее тем же, чем для Шампольона имена Птолемея и Клеопатры на Розеттском камне. Люди, которые безуспешно пытались понять тексты сейчас, могли вечно ломать голову над тем, что значила фраза: «Ягуарунди-женщина, ее зовут женский грот». Это знала только она, Илона. Или ей казалось, что знала…

Она ясно осознавала, что первоначальная ошибка повлечет за собой ошибочное прочтение всего текста. Так уже бывало в их работе, например, при расшифровке надписей протоиндийской цивилизации. И если «кошку Лону» подсказало ей ее безумие, все остальное, что она узнала из надписи, было смысловой трухой, не имеющей никакого значения.

Ну и пусть!

Илона даже остановилась и яростно выпрямилась.

Она хотела, чтобы надпись имела тот потрясающий смысл, который открылся ей. И пусть даже это всего лишь привет от прогрессирующей паранойи и будущей жизни в скорбной палате психбольницы!

За ней шли!

Теперь она была уверена в этом на сто процентов. Смутный силуэт мелькнул в задрапированном холодными тенями дальнем конце переулка. И, кажется, застыл там, уловив движение Илоны.

Страх рвался из нее, но она подавила его усилием воли. Делая вид, что устраняет какой-то непорядок под одеждой, быстро огляделась. Дома были нежилыми, сплошь занятыми офисами. Кое-где еще горел свет – значит, там еще сидели припозднившиеся сотрудники. На крики кто-то может выглянуть и вызвать полицию. Но вопрос, что с ней успеют сделать до того, как придет помощь…

В переулке никого – что удивительно даже для такой холодной погоды и позднего вечера пятницы.

Кажется, скрывшийся в тенях стал двигаться – негромкий звук пошел гулять в ледяном воздухе по переулку, отражаясь от желтых стен.

Полицию могла вызвать и она сама. Илона поглядела на перстень с телефоном, компьютером и еще несколькими приспособлениями. Двумя движениями можно включить на виртуальном мониторе тревожную кнопку, и тебя тут же засекут через спутник.

Ну и что она скажет наряду? «Меня преследует темный силуэт»?..

«Илонка, у тебя едет крыша», - сообщила она самой себе.

До дома оставалось два квартала, как-нибудь доберется.

Она двинулась дальше, спиной ощутив, что преследователь тоже начал движение.

Ничего, осталось немного…

Правда, сейчас будет совсем уж узкий темный проулок, наклонно идущий к калитке у ее дома. Тот был за углом, отчего проулок отсюда казался тупиком.

Сняв перчатку, она нащупала перстень, в котором, помимо прочего, был и ключ от калитки. Призрачный квадрат общего для всех гаджетов монитора замерцал перед ней в полутьме.

Густые тени в конце проулка вдруг зашевелились, исторгнув из себя две фигуры.

А за спиной послышались быстрые шаги. Кто-то почти бежал к ней.

Зубами сорвав перчатку со второй руки, она ткнула пальцем в уже выведенную на монитор тревожную кнопку.

Кнопка должна была запульсировать красным цветом, но продолжала оставаться серой, не активной.

На нее напали сразу с двух сторон, резко и молча – так опытный убийца молниеносно бьет ножом в сердце.

Только они ее не убили.

Подбежавший сзади сдавил горло удушающим захватом. Илона действовала на автомате – попыталась уйти вниз, одновременно изо всех сил ударив ногой в возникшую спереди тень.

Похоже, удар оказался удачным – она ощутила, как каблук погружается в податливую плоть и услышала болезненный вскрик. Но второй подскочивший спереди (к ее мимолетному удивлению это бы негр) резко ударил ее под дых, она задохнулась и на мгновение отключилась. Задний продолжал давить на сонную артерию. Перед глазами все поплыло.

Последнее, что она увидела – приближающуюся руку со шприцем.

Настал мрак.

Впрочем, очнулась она, кажется, очень скоро, не сразу поняв, что диспозиция резко изменилась.

Илона сидела на припорошенном снегом асфальте и, судорожно пытаясь отдышаться, с отчаянным недоумением смотрела на кипевшую вокруг нее схватку.

Несколько мужчин молча и ожесточенно дрались между собой. Слышались лишь хрипы и звуки быстрых ударов.

Илона слегка повернула жутко саднящую шею и увидела прямо рядом с собой совершенно спокойное лицо, невидящими глазами вперившееся в мутные небеса. Судя по всему, это был тот, кто схватил ее сзади. И, судя по всему, он был мертв!

Ужас происходящего окончательно дошел до нее, она резко вскочила и без памяти бросилась вниз по проулку, к калитке в решетчатой ограде.

Не заметив, что та была открыта, Илона пробежала до подъезда, на ходу активировав ключ от него.

Лишь закрыв за собой двери квартиры и привалившись к ним спиной, она ослабла и приготовилась бессильно сползти на пол. Но ее ожидало новое потрясение.

В темноте она осознала, что квартире царил явный беспорядок, чего у аккуратной до невроза Илоны Максимовны не могло быть по определению.

Не глядя щелкнув выключателем, она потрясенно обозрела разгром – перевернутую мебель, вывороченную из шкафов одежду, валяющиеся на полу книги.

«Искали, искали, искали!» - билось в голове у Илоны.

Теперь она знала, чего хотели напавшие на нее. И что они не нашли в ее квартире – потому что она всегда носила это с собой, не доверив ни тайникам, ни компьютеру, откуда стерла все рабочие файлы расшифровки.

Еле передвигая ватными ногами, она прошла на кухню. Как ни странно, там разгром был гораздо меньше. Конечно, все шкафчики были нараспашку, но битой посуды Илона не увидела.

Достав из шкафчика не тронутую злодеями початую бутылку коньяка, она щедро плеснула в стакан и сразу выпила. Саднящее горло обожгло огнем, но тут же стало легче. Не присаживаясь, она налила и выпила еще. Потом рухнула на табурет.

Посидев несколько минут, расстегнула куртку и блузку. На свет появился небольшой кожаный мешочек, висевший на шнурке у нее на шее. Оттуда она достала сложенный в несколько раз лист и развернула его.

«Кошка Лона. Тебе страшно и ты не веришь, но ты знаешь, что это я. Я не сделал то, что сделал. Во все это время [всегда?] мы должны быть [были?] вместе. Что такое время?.. Я не знаю. Все изменилось, но ты этого не понимаешь. Я хочу, чтобы ты встретила меня и прошла сквозь [великую вагину или перепонку перехода] к Болон Йокте. Прости. Прощай. Живи».

Ей казалось, что это адекватный перевод текстов из гробницы Кукулькана. Хотя он все равно оставался загадочным. Время?.. Не сделал то, что сделал?.. Великая перепонка-вагина?.. Чушь какая!

Но текст послания был именно таков – она подошла к расшифровке со всем профессионализмом, вложенным в нее ЕВК.

Конечно, смысл перевода был общим. Илона расставила знаки препинания и вычленила предложения по своему разумению. Кое-чего так и не смогла понять, например, к чему там был упомянут Болон Йокте. По всей видимости, он был важен захороненному там… правителю.

И что за слова стояли перед именем бога? «Пещера, вагина, перепонка, небо»… Что-то любовное? Или нет?.. Перерождение, может быть?..

Тепло от коньяка расплывалось внутри, она почти успокоилась, вновь перечитывая потрясающие строчки, пытаясь уяснить их до конца.

На пальце вдруг стал резко пульсировать телефон.

Илона с ужасом, как на ядовитую змею, смотрела на разгорающийся и потухающий в ритме звукового сигнала искусственный рубин.

Потом вскочила, не принимая вызов, повернула конфорку газовой плиты и поднесла драгоценную бумагу к голубым язычкам пламени.

Лист сгорел быстро. Она держала его, пока было возможно, потом скинула остатки в раковину и смыла сильной струей из крана.

Телефон затих.

Все. Теперь содержание надписи гробницы знает одна она. И не скажет никому. Никогда и ни за что.

Евгений Валентинович Кромлех. Мексика. Чичен-Ица. 2 ноября 1990 года

Порой сирена цикад становилась невыносимой, однако Евгений всю жизнь умел абстрагироваться от внешних обстоятельств и почти не замечал раздражающие звуки.

С час он шел от отеля по дороге, потом свернул в лес. Ходил он здесь раньше всего один раз, но не сомневался, что найдет путь к сеноту. Да и сельва здесь была довольно обжитой, со множеством протоптанных туристами и местными тропинок.

На дороге ему все время встречались шумные подвыпившие мексиканцы в жутких личинах черепов – отмечали Día de los Muertos*. Белые оскаленные лики масок, призрачно теплящиеся в фонариках свечи, гитарные переборы под луной создавали жутковатую потустороннюю атмосферу. На которую ЕВК, впрочем, не обращал ни малейшего внимания.

Но в чаще было тихо. Огромная луна висела над деревьями, словно чудовищный фонарь. В ее свете продираться сквозь растительность было легче, однако лес приобрел вид необычный, даже несколько инфернальный.

Вокруг витали странные запахи, не менее странные звуки порой доносились из чащи.

Кромлех не обращал на все это внимания. Он предчувствовал конец очень долгого пути и был поглощен этим ощущением.

Одновременно в нем роились десятки других мыслей. В основном об Илоне. Печаль от того, что он должен был ее оставить, давно притупилась. Он ведь уже много лет, еще до их встречи, знал, что рано или поздно пройдет по этим тропинкам. Сейчас он раздумывал над их последним разговором. Стоило ли показывать ей кодекс, ничего не объясняя?..

Наверное, стоило. Правду она все равно не воспримет – слишком рациональна пока, слишком полагается на твердые факты. Когда-нибудь именно это заставит ее пересмотреть свои взгляды, но пока все, что он мог рассказать ей, скорее, побудило бы ее позвонить психиатрам и с печалью передать своего пожилого учителя их попечению.

Он ведь и сам очень долгое время не мог вместить в себя истину – несмотря на все знаки, которые судьба – или кто-то еще – посылала ему с юности. Но все это настолько невероятно…

С того самого дня, когда, вернувшись из Калининграда, он остался один в квартире своих родителей, раскрыл пенал и погрузился в созерцание добытого им фантастического документа, его работа над древним текстом не прерывалась. Чем бы он ни занимался днем, как бы крепко ни спал ночью, пьяный был или трезвый – знаки рукописи все время оставались с ним, и в подсознании шла титаническая работа.

Он всегда считал труд лингвиста сродни археологии: доходишь лопатой до культурного слоя, а потом долго-долго кропотливо работаешь совочком, ложкой, кистью, зубной щеткой, да хоть зубочистками – проявляя обломки ушедшей жизни. А потом собираешь из них целый предмет – сначала мысленно, а затем и в реальности, проникаешь в его суть и так порой возрождаешь канувшие в небытие империи.

Вместо совков и кистей он использовал мощную способность к анализу и не меньшей силы интуицию.

Дела пошли быстрее, когда ему в руки попали копии трех известных майяских кодексов и книги монаха де Ланды, который первым начал расшифровку письменности майя, пользуясь знаниями ее живого носителя. Брат Диего даже составил майяский алфавит – как позже выяснил Кромлех, совершив роковую ошибку, ибо индеец, с которым монах работал, записывал иероглифами не звуки, а названия испанских букв.

Разумеется, эти тома невозможно было просто так взять ни в одной библиотеке СССР, да и мира тоже. Их копии делались адресно и ходили среди узкого круга специалистов. Но однажды профессор Столяров попросил Кромлеха остаться после занятий в аудитории. Вынув из-под своего стола, он передал Женьке грязноватую авоську с объемистым пакетом внутри.

- Держи, пригодится, - коротко сказал он.

В свертках были копии всех трех кодексов и книги Ланды. Евгений никогда не спрашивал учителя, где тот их достал – знал откуда-то, что не стоит.

Погрузившись в воспоминания, ЕВК не заметил, как дошел до места, где Антонио по его просьбе спрятал акваланг – под лежащим трухлявым стволом. На дереве, стоящем рядом, был вырезан большой крест, чтобы пометить тайник.

«Хороший он парень», - думал Евгений, извлекая части снаряжения.

Когда ЕВК летел в Мексику, он, конечно, понимал, что без помощника ему там задуманного не совершить. И вновь судьба послала восторженно внимающего ему молодого мексиканского ученого, ходившего за русскими хвостом. Антонио все сделал четко, без лишних вопросов, и ничего никому не разболтал.

До того, как он подойдет к сеноту, ЕВК должен был совершить нечто очень важное. Время на это еще было. Отойдя на полсотни шагов от тайника, он собрал валежник и развел небольшой костер. Присел, вытащил из-за пазухи заветный пенал, раскрыл и извлек кодекс.

В рваном свете от язычков пламени причудливые фигурки на ветхой коже, казалось, двигались. Они подпрыгивали, качали головами, глумливо вываливали языки. Он не лгал Илоне, говоря, что ключ к расшифровке ему дали картинки – и они тоже, конечно. И алфавит Ланды, который просто надо было правильно использовать. Дело пошло, когда он окончательно понял, что знаки эти не идеограммы – они обозначают слоги.

Но все равно на расшифровку первых слов ушло много лет. Это была кропотливая, почти бухгалтерская работа: чтобы зафиксировать значение того или иного знака, нужно было найти его в нескольких местах и получить осмысленные фразы. Да еще с условием, что знак читается одинаково.

Постепенно он понял, что слово «че» означает «дерево», а «чель» - «радуга», и что это имя богини Иш-Чель. Тут как раз и помогли картинки – было известно, что эта богиня плодородия традиционно изображалась сидящей с кроликом на коленях в обрамлении абстрактного символа луны… Но всего этого было мало – в конце концов, отдельные слова прочитали и его предшественники. Нужно было, например, овладеть шрифтом и индивидуальным почерком писцов майя – вариантов написания иероглифов было много. Надо было разделить корни и остальные части слов, а затем проанализировать, насколько часто повторяются и как сочетаются знаки. И еще много чего надо было сделать.

За это время в жизни Евгения изменилось многое – умерли родители, их питерскую квартиру пришлось разменять. Он получил однокомнатную в новостройке, но не любил ее и предпочитал жить в крохотной каморке, выделенной ему Музеем этнографии народов СССР, куда его устроил Столяров после окончания университета.

Работа у него там была не пыльная… вернее, как раз пыльная, но легкая – в основном он выбивал коллекционные туркменские ковры. Это занимало примерно полчаса. Все остальное время сидел в своей каморке и работал над текстом. И пил – он давно уже обнаружил, что алкоголь помогает думать и решил, что такое чудесное свойство перевешивает весь вред, который он может принести. Ну и расслабляла его водка, что при напряжении, в котором он пребывал многие годы, было великим благом.

Частенько к нему присоединялся за бутылкой старший научный Лев – тоже пристроенный в музей на малообременительную должность ради того, чтобы иметь жилье и возможность для научной работы. Он был сыном очень известных поэтов, отец расстрелян в 20-х за контрреволюцию, а на мать как раз в это время обрушилась вся тяжесть неудовольствия советской власти. И сам Лев недавно освободился из лагерей. Вернуться в Питер ему помог фиктивный (а может, не совсем фиктивный) брак с одной влиятельной в музейном мире дамой.

Несмотря на то, что Лев был значительно старше Женьки, общались они вполне по-приятельски, порой усиживая за вечер не две и не три бутылочки. Евгению нравилась образная речь друга и его потрясающая эрудиция в истории и географии. У Льва были интересные идеи по поводу возникновения и развития этносов – Евгений с ним порой соглашался, а порой яростно спорил. В полутемной каморке космами висел дым крепких сигарет Льва, папирос Евгения и алкогольные миазмы, частенько звучали непечатные фразы. Теперь ЕВК думал, что это было самое счастливое время в его жизни.

Правда, Лев вскоре ушел из его жизни – был в очередной раз арестован и посажен, на сей раз в порядке идеологической кампании против его матушки. После освобождения он вернулся в Ленинград, несколько раз они с Кромлехом мельком виделись, но дружбу не возобновили.

И именно Лев догадался о значении самой важной майяской фразы в жизни ЕВК. Во время очередных посиделок в каморке Евгений показал другу перевод слов из СВОЕГО кодекса, который он уж начал немного понимать. Конечно, он не сказал, откуда взял эту фразу, лишь выложил на стол бумажку, на которой записал расшифрованные слова, по отдельности совершенно ясные, но общий смысл которых ставил в тупик: «Знатного рода мужчина, его семья зовется священный каменный круг». В кодексе это выражение повторялось несколько раз.

Взглянув на бумажку, Лев расхохотался так, что поперхнулся сигаретным дымом и потом долго откашливался. Евгений глядел на него с недоумением.

- И чего ты ржешь? – спросил он.

- А ты не понимаешь? – Лев глядел на него с веселым недоумением. – Или издеваешься?

- В смысле?

- В смысле, что ты подсунул мне кальку своего имени, - Лев опять захохотал. – «Знатного рода мужчина» - буквальный перевод имени Евгений. А «его семья зовется», то есть, носит фамилию… Какую?

- …

Евгений произнес в прокуренное пространство каморки несколько очень сильных слов.

- «Священный каменный круг». Кромлех! – договорил он за Льва.

- Вот именно, - продолжал посмеиваться тот. – Но признайся, что ты хотел меня разыграть – майя уж точно не стали бы твое имя записывать.

- Точно, поймал, - машинально ответил Евгений, пытаясь осознать свалившееся на него невероятное открытие.

Ему стоило больших усилий перевести разговор в другое русло, незаметно убрав листок со стола. Впрочем, было уже поздно, и вскоре Лев, покачиваясь, отправился восвояси.

А Евгений остался наедине с чем-то огромным и необъяснимым.

* День мертвых (исп.)

***

Кодекс Кукулькана. Перевод Евгения Кромлеха

Пишу я, владыка-жрец Кукулькан, в день 9.8.11.6.10, и 13 Ок, и 18 Кех, тебе, [знатного рода мужчина, его семья зовется священный каменный круг].

Я – это ты. Ты сын мой и отец. Порожденный тобой, я тебя наставляю.

Я Кукулькан, я [знатного рода мужчина, его семья зовется священный каменный круг].

Сейчас ты не я, но мной станешь.

Ты, [знатного рода мужчина, его семья зовется священный каменный круг], придешь через изнанку мира, сквозь [вагину или великую перепонку перехода], где [рот колодца колдунов воды].

Ты уйдешь к [богу] Болон Йокте, где нагваль.

Ты будешь один.

Я не был один. Я плавал в воде. Она плыла со мной. Ягуарунди-женщина, ее зовут женский грот.

Иш-Таб забрала ее.

О, моя жена. Я плачу.

Скажу сыну, чтобы написал это [для нее] в моей гробнице.

Тебе не избежать Болон Йокте, но ты противься неизбежному. Приди назад и круг нарушь.

Нагваль хочет взять тональ.

Я помню тональ, я помню нагваль. Я помню круг.

Чтобы ты помнил круг, пишу тебе это.

Прочеркни круг крестом.

Бойся орла. Бойся орла.

[Знатного рода мужчина, его семья зовется священный каменный круг], это понял [пума этой земли, сын писцов]. [Форма приветствия] ему.

Не бойся орла.

Евгений Валентинович Кромлех. Мексика. Чичен-Ица. 2 ноября 1990 года

Приходилось принять немыслимое – то, что в документе, которому тысяча четыреста лет, написано его имя. Что это письмо, адресованное из прошлого ему самому. Хотя на самом деле это было не самым трудным – Евгений слишком часто встречался в своей жизни с невероятным, чтобы сразу же отбрасывать мистические объяснения.

Да и в мистике ли было дело?.. Он понимал, что свойства времени не познаны и бесконечно сложны. Конечно, «машина времени» – это фантастика, которую он, впрочем, тоже любил почитывать на досуге. Но кто поручится, что время не может повториться или пойти назад?

Принцип Шерлока Холмса – отбрось все невозможное, и оставшееся будет истиной. Какой бы невероятной она ни была. Кромлех поступил именно так.

Значит, это письмо действительно ему. Дополнительным доказательством была предпоследняя фраза. Львы в Америке не водятся, а вот пуму там часто называют горным львом. То есть, в кодексе содержалась прямая просьба передать привет Льву, сыну писателей… Чего Кромлех, кстати, так и не сделал, и чувствовал за это вину.

Итак, человек по имени Кукулькан, жрец-правитель, названный в честь бога – пернатого змея, одного из создателей мира, написал кодекс 2 ноября 604 года. Если верить Кукулькану, а не верить ему у Кромлеха причин не было. И этот самый Кукулькан утверждал, что он, Евгений Кромлех, придет куда-то через некую изнанку мира.

Для ЕВК миновали долгие годы раздумий и изучения майяской цивилизации – заочного изучения, поскольку Кромлеха не выпускали за границу. Его благонадежность и лояльность советской власти была под большим сомнением, он вообще иной раз думал, что в компетентных органах попросту не понимали, что с ним делать. Но теперь Евгений знал все, что было возможно, о сенотах и лабиринте заполненных водой пещер под Юкатаном – гидросистеме, на которой возникла цивилизация майя.

Так что документ гласил, что он войдет куда-то через эти самые пещеры – «изнанку мира». Причем, в определенном месте, ибо фраза «рот колодца колдунов воды» обозначало город Чичен-Ица. Вероятнее всего, речь в документе шла о расположенном там Священном сеноте – неподалеку, кстати, от пирамиды бога Кукулькана…

Это знание окрасило предшествующие годы неким грозным ожиданием. Евгений ни на минуту не усомнился в том, что надо сделать именно так, как написано в кодексе. А как иначе? Конечно же, он сделает все, чтобы попасть на Юкатан, погрузиться в сенот и войти… Куда?

Болон Йокте обозначал Марс. Очевидно, это указание на какие-то астрологические обстоятельства – майя без них не могли жить, все свои действия сверяя с движением звезд и планет.

Иш-Таб, богиня самоубийства, сидящая на ветвях Древа жизни и препровождающая души самоубийц в Шибальбу?.. Майя почитали суицид доблестью, но это мало что давало для уяснения, к чему она там был упомянута.

А вот «великая перепонка перехода», она же почему-то вагина… Кромлех не был уверен, но каждый раз, когда он перечитывал эти слова, в нем вспыхивало воспоминание из юности: огненно пульсирующая багрово-оранжевая клякса, разлившаяся в центре совершенного мрака. И вспыхивающие в мозгу слова: «Ненго», «Двери», «Мембрана».

Эти слова все прошедшие годы звучали и в его странных снах, когда он раз за разом оказывался перед огненным входом в неведомое, рвался туда, но всякий раз просыпался в самый последний момент.

Он называл ЭТО Мембраной – за неимением лучшего названия. Когда попадет туда, станет видно, что это такое. А что он туда попадет, Кромлех не сомневался ни на минуту.

…Луну скрыли тучи, и сразу же на сельву рухнул мрак. Настало безмолвие – почему-то разом примолкли цикады и ночные птицы.

Кромлех пошевелил горящие в костре ветки пеналом от рукописи и – бросил его в костер. Старое дерево принялись лизать жадные язычки, оно затлело и вскоре стало огненной плотью костра.

Евгений задумчиво смотрел на оставшийся в его руках кодекс.

«Ягуарунди-женщина, ее зовут женский грот»…

Он знал, про кого это написано. И не хотел думать о смысле этой части рукописи.

Он познакомился с Илоной, когда кодекс уже был почти расшифрован, но долго не мог понять, что это именно она – Кошка Лона. Представить себе не мог, что его поздняя любовь станет ноющей раной, зияющей впадиной на его странном, невероятном, но для него неизбежном пути. А когда понял, было уже слишком поздно.

Кодекс гласил, что они расстанутся – остального он просто не понимал. Но то, что позвать ее с собой было невозможно, что она попросту не восприняла бы его откровения – по крайней мере сейчас, для него было очевидно. И он оторвал ее от себя. Сделать это оказалось трудно – гораздо труднее, чем он думал. Но он это сделал.

Коротким движением Кромлех решительно швырнул рукопись в умирающий костер. Огонь сразу охватил древнюю кожу. Она быстро скукожилась и растворилась в пламени – как вся прошлая жизнь Кромлеха.

- Рукописи не горят, говорите?.. – вполголоса произнес он.

Его вдруг настигла чугунная усталость. Решив отдохнуть минут пять, прежде чем идти к сеноту, он устало опустил затылок на баллоны акваланга. Однако тут в темноте зарослей хрустнула ветка. Потом еще. Кто-то шел к нему.

Евгений сразу сбросил сонливость и встревоженно поднял голову – ему совсем не улыбалось встретиться сейчас с браконьером или, что гораздо хуже, одним из смотрителей археологического комплекса. Впрочем, скорее всего, это был какой-то загулявший на День мертвых крестьянин, бредущий лесом с кладбища в родную деревню.

Однако это был не крестьянин, не браконьер и не смотритель. Из-за хаоса кустов, трав и деревьев, мрачно обступивших умирающий костер, вышел…

- Антонио?.. – удивленно воскликнул Евгений.

- Добрый вечер, дон Эухенио, - поклонился молодой человек.

Тони нравился Евгению Валентиновичу своей искренней преданностью науке и, что греха таить, нескрываемым восхищением, которое юноша проявлял по отношению к нему самому. Это было приятно. Куда менее приятны Кромлеху были страстные взгляды, которые, как он пару раз заметил, Тони бросал на Илону. «Ну что же, дело молодое», - решил пожилой ученый и просто забыл об этом, ибо в Илоне был абсолютно уверен. Тони был полезен в переговорах с местными и уже не раз решал разные закономерно возникающие в чужой стране проблемы.

Но сейчас Антонио был каким-то другим – более серьезным, даже зловещим. Или это мрачные джунгли и блики огня на его лице производили такое впечатление?..

«Стоп, а Антонио ли это?» - вспыхнула в Кромлехе мысль, когда он понял, что черты лица молодого человека словно бы расплываются, текут, превращаясь в нечто совсем иное.

Лицо пришельца больше не имело ничего общего с лицом мексиканского аспиранта. Перед Кромлехом стоял невысокий, слегка полноватый латинос неопределенного возраста, но явно далеко уже не юноша. Одет он был во что-то черное, имел копну роскошных кудрей в цвет костюма, из-под которых посверкивали живые глаза. На лице его имела место доброжелательная улыбка, открывающая вульгарные золотые коронки на передних зубах.

Пришелец явно ожидал, когда Кромлех соберется с мыслями. А тот ощущал дрожь в теле и мерзкий кислый привкус во рту.

«Боюсь, что ли? – удивленно спросил себя Евгений. – Зачем?.. Что меня еще может здесь напугать?»

Страх ушел мгновенно, и Кромлех четко и без дрожи в голосе сказал незнакомцу:

- Я вас знаю. Вы были на всех моих выступлениях в Мексике.

Он действительно запомнил этого малозаметного человека – Бог весть почему. Может, потому, что тот всегда сидел в заднем ряду и молча слушал выступление с такой же, как сейчас, несколько отстраненной влажной улыбкой. Кромлех, привыкший к секретной свистопляске вокруг себя, подозревал, что это то ли представитель местных органов, то ли агент ЦРУ или еще какой подобной конторы. Однако странный слушатель ни разу не подошел к нему, чтобы завести разговор.

Незнакомец вновь слегка поклонился в знак согласия.

«Не хватало еще сейчас с сексотом разбираться», - с тревожной досадой подумал Евгений.

- Кто вы? – спросил он довольно жестко.

- Меня зовут Карлос. Карлос Кастанеда, - ответил господин.

Слова, выходившие из его большого рта, были довольно благозвучны, но тон казался несколько слащавым.

Илона Линькова-Дельгадо. Россия. Москва. 31 декабря 2029 года

Новый год Илона Максимовна встречала в одиночестве. Трагедией для нее это не являлось ни в малейшей мере. Она даже ощутила некоторое облегчение, осознав, что в ночь с 31-го на 1-е останется в своей квартире одна.

После нападения жизнь ее спокойнее не стала. Она, конечно, заявила о нем в полицию, хотя тут же поняла, что «расследовать» преступление там будут чисто формально. В общем-то, ничего другого она и не ждала – было ясно, что жуть вокруг нее курируется спецслужбами, и полицейские, скорее всего, лезть в это не станут.

Однако с того страшного вечера ничего экстраординарного больше не происходило. Илона ездила в институт, по делам и по магазинам, не замечая слежки. Не было странных звонков, подозрительных писем – вообще ничего. Можно было подумать, что после того кризиса темные силы оставили ее в покое.

Правда, сама она так не думала.

Иногда ей даже хотелось, чтобы это обманчивое спокойствие взорвалось – ожидание неведомой беды было невыносимым. И в Москве у нее не было абсолютно никого, кому она могла бы рассказать о том, что с ней происходит. Она перебирала имена и лица знакомых, иные из которых считались ее друзьями, и отбрасывала – каждый мог оказаться врагом, каждый...

Возможно, так начиналась паранойя.

Если бы был жив Тони!..

Вероятно, почувствовав такое ее настроение, многие из тех, с кем она общалась, сами стали от нее отдаляться. Илону это не волновало.

Именно поэтому сейчас она сидела в одиночестве. Конечно же, ее приглашали на ночь в разные веселые места, но она отказалась от всего. Это было нечто вроде агорафобии – ей было страшно среди толпы, в которой каждый мог иметь по отношению к ней недобрые намерения.

Потому же не полетела она и в Мехико, куда ее звали тамошние коллеги и друзья Антонио. Перспектива двухнедельного разгульного карнавала приводила ее в ужас. А главное, она просто боялась попасть на землю, по которой шел в последние свои минуты Евгений… Поездка ведь обязательно включит в себя посещение Чичен-Ицы. Увидеть проклятый сенот – это приводило ее в ужас. Так же, как стоявший теперь рядом с ним памятник Жене. Он был изваян по своему самому известному фото с кошкой на руках, но половина его лица, согласно древним местным художественном традициям, представляла из себя голый череп. Выглядело это жутко. Нет, только не туда!

Илона Максимовна с тоской поглядела на гору покупок, которую надо было разобрать, на зачем-то купленную маленькую елочку. С детства усвоенные обычаи сидели крепко, хотя, казалось бы, какая уж тут елка…

Со вздохом встав, она налила воды в кувшин, поставила елочку, достала тоже сегодня купленные игрушки, гирлянду, и стала украшать деревце. Невинное детское занятие несколько упокоило ее и к тому времени, как елка преобразилась, замигав разноцветными огоньками, Илона была в уже почти умиротворенном настроении.

Настроив экран компьютера таким образом, чтобы он всегда был перед ее глазами, куда бы она не повернулась, она включила режим телевизора и предалась еще одной традиции, в сто пятидесятый раз хихикая над любовными приключениями Жени Лукашина.

«А ведь сволочь он изрядная, этот добрый доктор», - мелькнула у нее мысль, каждый раз посещавшая ее при просмотре этого фильма. И тут же, как всегда, забылась.

На экране появилась заставка: «Новогоднее обращение господина председателя Государственного совета Российской Империи». На фоне кремлевских башен с двуглавыми орлами возник вечно молодой регент.

- Дорогие друзья! На пороге новый, 2030-й год… - полилась плавная речь.

Рассеянно слушая о том, что «Новый год – это, прежде всего, семейный праздник, отмечаемый нами, как было в детстве: с подарками и сюрпризами, с особой теплотой, с ожиданием важных перемен, которые обязательно придут в нашу жизнь», Илона погрузилась в совсем не типичное для нее медитативное состояние. Только вместо мантры в голове ее бесконечно прокручивалась неизвестно к кому обращенная фраза: «Пожалуйста, пожалуйста, чтобы это все разрешилось, пожалуйста, в следующем году чтобы все!..»

«Мира и процветания нашей великой Империи, нашей любимой и единственной России! Слава Государыне! Будьте счастливы! С новым годом!» - как всегда, со сдержанным пафосом завершил регент.

Грянуло «Боже, царя храни», и Илона спохватилась, что не открыла шампанское. С этой задачей она справилась только в последний момент, вылив на себя лишь чуть-чуть. Торопливо глотнув из бокала, она поставила его на столик и съела тарталетку с черной икрой из снеди, купленной к празднику в ближайшем супермаркете.

Есть, впрочем, не хотелось вовсе. И вообще вновь явилась тягучая тоска. Илона плеснула в широкий стакан немного коньяка, выпила залпом, закусила виноградинкой и принялась парить вейпом, следя вполглаза, как на экране кривляются дряхлые шоумены, развлекавшие еще ее маму.

Так прошла пара часов. Бутылка «Камю» опустела более чем на четверть, и Илона почувствовала, что теперь в состоянии отойти ко сну. Впрочем, памятуя о мучившей ее в последнее время бессоннице, подстраховалась таблеткой реланиума.

Однако сон не шел. Илона яростно ворочалась с боку на бок, пихала кулаком подушку, стараясь придать ей более удобную конфигурацию – все было напрасно.

Постепенно женщина впала в странное состояние не сна и не бодрствования. В голове ее, словно облака пара, лениво клубилась разнообразные причудливые образы. И они все чаще принимали эротическую окраску. После смерти Антонио Илона не была с мужчиной, несмотря на то, что выглядела гораздо моложе своих лет и до сих пор отмечала откровенные взгляды представителей противоположного пола. Работа заменила ей все прочие отношения. Вот только с годами она обнаружила, что либидо к старости никуда не девается – желания только лишь глубже скрываются в подсознании и могут мощно выплеснуться в таком вот расслабленном состоянии.

Они сейчас и выплескивались, подобно прихотливому фонтану. В ее воображении возникали мужчины – не конкретные, а какие-то категориальные образы, совершавшие с ней действия, которые Илона Максимовна не только ни за что не допустила бы в реальности – некоторые попросту были физически невозможны. Однако сейчас ей было все равно, ею полностью овладела сладкая, нарастающая, ищущая выхода истома.

Все глубже проваливаясь в трясину эротических сновидений, она уже почти ощущала чужие прикосновения. Это уже были не созданные ею фантазии, которыми она в некоторой степени управляла – теперь они существовали по отношению к ней объективно, и она сама отдавалась на их волю.

Умелые руки ласкали ее соски, плечи, она ощущала на себе тяжесть чужого тела. Сильные ноги нетерпеливо раздвинули ее бедра, и мужчина вошел в нее. Илона зашлась от вожделения и стала яростно помогать, извиваясь всем телом.

Ей казалось, что соитие длится вечность. В какой-то момент осознав, что все это происходит наяву, она пережила мгновение накатившего ужаса, но он тут же был смыт волной безумного наслаждения.

Она не знала, что кричит в этот момент имя мужчины, и это не было именем ее мужа. И с этим громким криком она улетела куда-то, где радужные протуберанцы закручивались в восхитительные медлительные водовороты.

- Ilonsita, mia gatita blanca!*, - услышала она над ухом, и ее обдало жаркое дыхание.

Илона вновь издала короткий крик, но теперь это был крик ужаса. Широко открыла глаза.

- Антонио!

Над ней нависало лицо покойного мужа, и его жаркое вспотевшее тело плотно прижималось к ней.

Это никак не могло быть сном, и это был именно Антонио – не изможденный и желтый, плешивый от химеотерапии, убиваемый разъевшими печень метастазами, каким она его видела в последний раз. Нет, это был юный смуглолицый Тони, с копной вьющихся черных волос, живыми карими глазами, почти религиозно поклонявшийся ЕВК, повергнутый в страшное горе его исчезновением, а потом долго и настойчиво, робко и в то же время страстно добивающийся ее. Пока она не уступила, осознав, что Евгений стал для нее лишь величественным и горестным воспоминанием.

- Это я, Илонсита, - раздался шепот.

Оттолкнув мужчину, она резко села в кровати, мимоходом отметив, что совсем обнажена, хотя точно помнила, что ложилась в пижаме.

Вот спальня ничуть не изменилась – то же антикварное кресло XIX века, подаренное ей институтом на 60-летний юбилей, вишневые гардины, на стенах – картина Сергея Стеблина с фантасмагорическим инопланетным пейзажем и портрет ЕВК с кошкой. Его суровый взгляд насквозь пронзил Илону.

Из окна тускло светил сквозь снежные тучи старый умирающий месяц. Илона увидела его слева и сразу вспомнила примету: месяц буквой «с» из-за левого плеча – смерть. Никогда Илона Максимовна не верила ни в какие приметы, но сейчас расположение месяца показалось ей очень важным и грозным обстоятельством.

- Смерть, - механически произнесла она в пространство.

- Ты о чем, любовь моя? – с тревогой спросил Антонио.

- Ты кто? Что тебе здесь надо?! – набросилась она на лежащего рядом мужчину.

Тот вздрогнул от обиды.

- Что с тобой, Илона? – глухо спросил он.

Она отметила, что он по-прежнему говорил по-испански. Но заметила и еще кое-что: его слова выходили в виде парообразного облачка и зависали в воздухе, тоже написанные по-испански.

«Все-таки сон», - с облегчением подумала Илона.

А если сон, можно им насладиться.

Она окинула взглядом саму себя. Тело ее было молодым, без отвратительных атрибутов старости.

Расслабившись, она повернулась к мужу.

- Все в порядке, Тони. Просто что-то почудилось, - сказала она.

Ее слова тоже зависли в воздухе, бирюзово переливаясь. Тони не обратил на это ни малейшего внимания.

Он погладил ее по груди и привлек к себе. Илона немедленно ощутила новый прилив желания и с силой обхватила мужчину за шею. Он дернулся и коротко простонал.

- Что с тобой? – спросила она.

- Потянул шею сегодня на раскопе, - ответил он. – Ничего страшного, белая кошечка.

И вновь крепко прижал ее к себе.

Они долго упоительно целовались, сидя на постели. Потом губы Тони стали спускаться на ее шею, потом грудь, живот… Она ощутила горячее дыхание у самого лона и, застонав от сладкого предчувствия, откинулась навзничь и раздвинула ноги.

Никогда она еще не испытывала такого острого наслаждения – ни с Тони, ни с каким иным мужчиной, которых, впрочем, было не так уж много. Уже не ощущала, какие именно манипуляции партнера вызывают у нее такое упоительное состояние, лишь все выше воспаряла в сияющих невозможными красками эмпиреях. И ей казалось, что длится это вечно.

Она не слышала собственных криков, забыла, где она, с кем, зачем, и вообще – кто она. Было только безмерно блаженное состояние – не время и не пространство. И не личность.

Все завершилось неожиданно. Илона вдруг вновь осознала себя в постели с неизвестно откуда появившимся покойным мужем. И теперь была точно уверена, что пребывает не во сне. Не в яви тоже, но и сном это никак не могло быть.

«Это не Тони! Это не может быть Тони!» - пронзила ее леденяще ясная мысль.

Она подняла голову и с ужасом взглянула на свой живот. Между ее бедер двигалась чужая голова, она слышала и ощущала, что мужчина со страстным урчанием продолжал свое дело, только теперь его действия нисколько ее не возбуждали.

Мужчина?

Голова была седой, стрижка короткая, но разве мужчины такую носят?..

Прильнувшее к ней существо подняло голову, и Илона вновь закричала, увидев лицо женщины.

Та при виде ее испуга коротко рассмеялась влажным ртом.

- Инкуб, шуккуб – какая разница… - иронично произнесла она по-английски, кокетливо пришепетывая. – Рада видеть тебя, Илона Макшимовна.

Илону почему-то слегка успокоило то, что ее назвали по имени-отчеству. Даже то, что возникшая в ее постели женщина ответила на невысказанную отчаянную и нелепую мысль об эротических демонах, показалось Илоне правильным.

Между тем женщина легко поднялась и села в постели. Выглядела она вполне веселой и довольной. Была далеко не молода, но очевидно, что когда-то считалась красавицей. Даже сейчас ее лицо со слегка выступающими скулами, точеным носиком и миндалевидными лукавыми карими глазами было довольно привлекательно. И обнаженное тело вовсе не выглядело старушечьим – оно было гладким и загорелым, разве что чуть излишне мускулистым для женщины и покрытым обильной испариной. Высокие груди лишь слегка обвисли, длинные соски торчали.

- Кто ты? – спросила Илона почти спокойно.

Пусть это не было сном, но это не было и реальностью, а значит, рассудила она, не имело смысла паниковать, пока ситуация не прояснится.

* Илонсита, моя белая кошечка! (исп.)

***

Евгений Валентинович Кромлех. Мексика. Чичен-Ица. 2 ноября 1990 года

Кромлех, конечно, знал имя Карлоса Кастанеды, ставшее знаменитым еще лет двадцать назад, когда под ним вышла книга, в которой молодой американский антрополог рассказывал увлекательную историю о том, как стал учеником индейского мага по имени… дон Хуан.

Евгений не забыл, да и не мог забыть видений, посетивших его в юности в чуме шамана. С тех пор он прочитал гору литературы по колдовству, шаманизму и оккультизму. Он ведь был одним из немногих людей в СССР, имеющих возможность невозбранно доставать и читать подобные книги, поскольку они прямо касались его научной работы. Кое-что, правда, приходилось добывать через Столярова в спецхранах. Во всяком случае, книги Кастанеды Кромлех читал сразу после их выхода, когда они еще благоухали типографской краской.

Нельзя сказать, что он удивился, узнав являвшегося к нему индейца в герое книги, которую многие считали плодом воображения автора. То, что его жизнь тесно связана со сверхъестественными проявлениями, новостью для Евгения не было. Прочитав тексты Кастанеды, Кромлех глубже осознал то, что говорил ему в видении (если это было видением) дон Хуан.

Более того, в жизни ЕВК постоянно происходили события, которые, как он подозревал, связаны с «видящими» и «воинами». Дона Хуана, правда, он больше никогда не встретил, но в окружении Кромлеха то возникал таинственный человек, ведущий с ним двусмысленные беседы, то случались иные странности. Евгений пытался отстраняться от этого, не давая втянуть себя в то, что, как он подозревал, связано с магией. Однако приходилось признать, что она уже стала частью его жизни.

Так что нынешнее явление Кастанеды его не очень удивило. Странно, пожалуй, было, что он раньше не вышел с ним на связь.

Но оставался важный вопрос.

- Где Антонио? – резко спросил Евгений.

- Его нет, - спокойно ответил маг и вновь сладко улыбнулся.

- Ты его убил?

Кромлех сузившимися глазами следил за Кастанедой. Он уже прикидывал возможность схватки, хотя понятия не имел, как следует сражаться с магом.

- Вы не поняли, дон Эухенио, - мягко ответил Карлос, слегка передернув плечами. – Антонио как отдельная личность вообще никогда не существовал.

- Поясните, - потребовал Кромлех.

Кастанеда тяжело вздохнул и сотворил руками странный жест.

- Антонио – дубль. Мой дубль, - ответил он. – Вы читали мои книги и должны помнить это определение.

- Тело сновидения, - проговорил Кромлех вспоминая. – Копия мага. Сущность, созданная из его энергии, однако выглядящая и ощущаемая, как реальный объект.

- Именно, - опять слегка поклонился Кастанеда. – Я создал Антонио, понимая, что рано или поздно он мне пригодится в общении с вами. Собственно, об этом меня предупреждал и мой благодетель, известный вам под именем дон Хуан. Поверьте, дубль – это простое дело для мага, который знает, что он делает.

Он улыбнулся слегка жеманно.

- Признаюсь, - продолжил он, - дубль получился удачным. Те, которые я создавал до сих пор были несколько… э-э-э… агрессивны. И, может, чуточку неадекватны. А Антонио – прекрасный юноша. Услужливый и романтичный. И, смею вас заверить, весьма страстный.

Очередная его улыбка была откровенно похотливой.

Евгения словно окатило холодной водой.

- Оставьте в покое Илону, - прошипел он сквозь зубы.

Кастанеда пожал плечами.

- К сожалению, это уже не зависит ни от вас, ни, в общем-то, даже от меня. Антонио настолько удачная работа, что вполне может существовать автономно, и я ему совершенно не указ. А сеньоре Илоне он, кажется, нравится.

Глумливая усмешка мага выводила Кромлеха из себя, но он пока сдерживался, выжидая момент.

- Что значит, не зависит от меня? – спросил он.

- Ну, насколько я понимаю ситуацию, вы намереваетесь прямо сейчас покинуть этот мир навсегда. И вам необходимо сделать это именно здесь и сейчас – заверяю вас. В другом месте и времени ничего не получится.

- Откуда вы знаете?

- Вы ведь помните визит моего благодетеля? Когда вы были еще очень юны? – вкрадчиво начал Кастанеда.

Кромлех кивнул.

- Должен признать, - продолжал маг, – дон Хуан в вас ошибся. С ним это бывало, в том числе и в отношении меня. Впрочем, когда он беседовал с вами, он и сам был еще довольно молод, хотя для него это не имело значения. Как бы то ни было, ему показалось, что вас достаточно легко будет выследить и подтолкнуть на путь воина. Но это оказалось куда более трудным делом. Он просто не учел вашу преданность письменности. Как в свое время и мою.

- Зачем вам надо подталкивать меня на какой-то путь? – хмуро спросил Кромлех. – И причем здесь письменность?

- Что касается последнего, - любезно пояснил Кастанеда, - работа с записями для воина-видящего – занятие весьма чреватое. Записывать что-то самому, равно как и пытаться понять записи других – значит фиксировать очень опасную часть самого себя. И чем сильнее мы становимся, тем губительнее становится эта часть. Воинам не следует иметь никаких материальных вещей, на которых концентрировалась бы их сила, а фокусироваться на духе, на действительном полете в неведомое. Расшифрованная вами древняя рукопись – гиря, не дающая вам идти по пути воина. Дополнительное и весьма обременительное имущество в мире, в котором вы не должны иметь ничего, помимо жизни и смерти.

- Что вам вообще за дело до меня? – неприязненно спросил Кромлех.

Он лежал в расслабленной позе, но глаза его внимательно следили за каждым движением собеседника. ЕВК был больным стариком, пьющим и курящим, но не сомневался, что одолеет стоящего перед ним крепкого молодого мужчину. Более того – понимал чутьем, что тот его опасается.

- Да, дон Хуан не успел вам тогда объяснить положение дел, а потом вы не давали нам такой возможности, - кивнул маг. – Дело в том, что вы можете исправить весьма несправедливый поворот истории. Речь идет о том времени, когда произошло разделение на новых и старых видящих. Вы называете эти события Конкистой.

- Каким образом я это сделаю? – бросил Кромлех.

- Дон Хуан принадлежит к очень древней линии видящих, - охотно начал объяснение Кастанеда. – Но таких линий раньше было много. И все они жадно собирали из мира силу – до тех пор, пока не стали очень-очень могущественными. Неизвестно, чем бы это закончилось – для них и для мира. Дела магов, конечно, мало касаются прочих людей, не наделенных истинным видением, но все равно очень влияют на внешний мир. В те времена в Центральной Америке, на юге Северной и на севере Южной, назревало нечто грандиозное, то, что могло пустить историю по совсем иному пути. Рождались новые народы, создавали цивилизации, развивалось особенное культурное поле. И в основе всего этого лежала магия видящих. Однако тут пришли испанцы, и большая часть линий видящих была прервана – их просто уничтожили.

- Почему это, раз они были такими могущественными? – спросил Евгений и тут же вспомнил, что уже спрашивал то же самое у дона Хуана.

Кастанеда пожал плечами.

- Древние видящие не смогли противостоять испанцам – несмотря на свои способности превращаться в животных, использовать силы природы и манипулировать духами. Культура испанцев была очень развитой и фиксированной, поэтому магия на них почти не действовала. Кроме того, они оперировали другим познавательным полем, иначе говоря, другой реальностью.

Евгению показалось, что последнюю фразу маг проговорил с потаенной злобой. Однако дальше вновь продолжал говорить свободно, рассудительно и слегка насмешливо.

- Линия дона Хуана – одна из немногих сохранившихся. Я ее продолжил, на мне она и закончится – так уж получилось... Сперва он рассчитывал, что ее продолжите вы, но вскоре понял, что вас никак нельзя направить на путь воина – из-за ваших фиксаций… Да и не нужно, по всей видимости. Вы и так стоите на магическом пути, не будучи при этом магом.

- И куда же он меня заведет?

Карлос вновь расплылся в улыбке.

- А мы не знаем, – объявил он, картинно разведя руками.

Евгений произнес несколько слов по-русски, которые Карлос, похоже, прекрасно понял, поскольку примирительно улыбнулся и сказал:

- Дон Эухенио, не надо ругаться. Мы не пророки, не ясновидящие, или как это у вас называется. Мы не читаем будущее. И прошлое тоже не читаем… Если бы вы были на моем месте, то осознавали бы историю, как непрерывный и единовременный процесс. Для нас нет понятий «было» и «есть», все здесь и сейчас. Мы представляем собой одно целое с древними видящими, и с теми, которые будут после нас. И даже с теми, которых в этом мире никогда не было…

- То есть, вы божественные существа, выходит? – саркастически спросил Кромлех. Кастанеда ему надоел.

- Нет, вовсе нет, - замотал маг головой. – «Божественность» вообще слово бессмысленное. Мы все смертны, и конец наш трагичен, в этом мы ничем не отличаемся от вас. Просто мы способны проследить силовые линии, из которых состоит мир, и таким образом понимать условное прошлое и условное будущее.

- Пусть так, - кивнул Кромлех. – И что же вы понимаете в отношении меня?

Кастанеда пристально посмотрел на него.

- Немногое, но важное, - ответил он без своей обычной легкости, медленно выговаривая слова. – Вы найдете щель между мирами. Вы пройдете сквозь нее. Это случится очень скоро. И вы измените мир таким образом, что все прожитые нами жизни станут не важны. К примеру, линия учения дона Хуана не прервется на мне. И еще: вернутся древние видящие…

- Что за щель? – тихо спросил Кромлех.

Он вдруг почувствовал, что очень устал и снова боится. Воодушевление, которое вело его все прожитые годы, вдруг разом исчезло.

- Между мирами, - повторил Карлос. – Между вашим миром и миром дьяблеро… видящих. Некоторые маги проходят сквозь нее и остаются в том мире, а на наш больше не оказывают никакого влияния. Так произошло с доном Хуаном, так когда-нибудь будет со мной. Но с вами все не так…

Он замолк и словно застыл в раздумье.

- А как? – спросил Кромлех.

- Я уже сказал, - ответил Кастанеда. – Вы измените этот мир. Как – не знаю, но так будет. Мы называем это между собой «эффектом Прохожих».

Оба замолчали. Похоже, маг давал Кромлеху возможность осознать услышанное. А сам Евгений продолжал пребывать в навалившейся на него странной апатии. Он даже не заметил, что Кастанеда вдруг приблизился к нему, хотя, вроде бы, стоял неподвижно.

Внезапно вместо тоскливой тревоги, охватившей Евгения, его окатил ледяной ужас. В фигуре Карлоса проявилось что-то нечеловеческое. Казалось, вместо него вдруг встал хищный, очень опасный зверь, чьи глаза светились желтым огнем.

- Не пугайтесь, дон Эухенио, - голос мага стал резок, словно кто-то с силой водил ножом по листу жести. – Мы все так же таинственны и страшны, как этот непостижимый мир.

Теперь его смех напоминал захлебывающийся хохоток гиены.

Страшные светящиеся глаза вдруг оказались прямо напротив лица Кромлеха, по-прежнему пребывавшего в ступоре.

- Только еще одно, - шипел маг. – Перед тем, как уйти, вы снимите – это!

Евгений почувствовал сильную руку на своей шее, там, где был шнурок его креста, надетого матерью. Он до сих пор оставался равнодушен к религии, даже часто обличал ее в спорах с верующими. Например, со Львом, который ходил в церковь. Но ставший совсем черным серебряный крест не покидал его шеи. Он уже и не замечал его, будто тот стал частью тела. И снимать его Евгений не собирался.

- Нет, - четко произнес он, глядя в жуткое звериное лицо.

К своему изумлению он понял, что сказал это на языке киче. Более того – слово вышло из его рта в виде облачка, на котором красным горела соответствующая майяская надпись.

- Тогда, друг мой, я вас убью и съем, - весело провыл Карлос.

Его рука с силой потянула шнурок, и маг неожиданно выпал из поля зрения Евгения, оказавшись у него за спиной.

Горло Кромлеха опоясала невыразимая боль – противник пытался удавить его шнурком от креста. При этом Евгений оставался столь же вялым и почти безразличным к тому, что, по всей видимости, означало его смерть.

А Карлос продолжал выкручивать шнурок, второй рукой удерживая Кромлеха на земле.

И еще Евгений почувствовал его зубы на своем плече, безжалостно вгрызающиеся в плоть.

Невыразимо заломило в голове, где была вмятина на черепе. Перед глазами Евгения вспыхивали яркие паттерны, словно в калейдоскопе. Он постепенно отдавался небытию, ощущая, как жизненная сила истекает из него в его убийцу, который с яростной радостью впитывал ее всем своим нечеловеческим существом.

Вдруг в основании шеи Евгения, прямо позади трахеи, раздался зловещий щелчок. Он скорее ощутил его, чем услышал.

«Все. Сломал шею», - подумал он и приготовился соскользнуть в небытие.

Но не соскользнул.

В его ушах зашумело, потом зазвенело, потом на небе появилось ощущение жара. Все звуки стали невероятно отчетливыми, силой и сухостью они напоминали звон большого треснувшего колокола. Евгений словно бы завибрировал и – внезапно сделался свободным от смертельной хватки врага.

Он как будто сверху смотрел на мага, яростно душащего и с урчанием грызущего безвольное тело.

Пассивная блеклая истома Евгения мигом сменилась боевой яростью. Он – вернее, некто, вышедший из его тела – поднял сцепленные в замок руки и со страшной силой опустил их на шею Карлоса. Тот пронзительно закричал и, как подкошенный, рухнул на убиваемого им человека.

В буквальном смысле вышедший из себя Евгений вновь поднял руки для удара, но маг неправдоподобно быстро откатился в сторону, вскочил на ноги, и, сделав несколько причудливых движений руками, ногами и всем телом, отпрыгнул в чащу. Оттуда на Евгения сверкнули его желтые глаза, захрустели ветки, и настала тишина.

А Евгений опять ощутил, что лежит на земле. Шея невероятно болела, плечо горело, словно в него до сих пор вгрызались хищные зубы.

Кромлех с трудом повернул голову и увидел, что так оно и было – плечо терзал наглый тощий койот. Очевидно, он принял лежащего в прострации Евгения за мертвеца.

- Здравствуй, маленький койот. Как поживаешь? – неожиданно для себя хрипло спросил Кромлех.

Зверь мгновенно отскочил, сверкнув на человека безумными желтыми глазами, и исчез в чаще.

С трудом Евгений поднялся на ноги. Шею и снаружи, и изнутри продолжала терзать боль. Кровь из разодранного плеча стекала по руке и капала на землю.

Не обращая внимания на все эти мелкие проблемы, Кромлех навьючил на себя акваланг и продолжил путь по погрузившейся на несколько минут в предрассветное безмолвие сельве, вскоре подойдя к сеноту.

Здесь было пустынно и тихо – словно на другой планете, или как будто люди покинули эти места давным-давно и с тех пор сюда не возвращались. Что удивительно – даже ночью на территории археологического комплекса должен был кто-нибудь находиться. Но все работники, очевидно, справляли где-то День мертвых. Лишь чудовищная луна, подобно гигантском белому черепу, ухмылялась над квадратной вершиной пирамиды Кукулькана, силуэт которой темнел в полукилометре от сенота. А с другой стороны небес тревожно и пронзительно мерцала красная звездочка – Марс.

Но Евгений знал, что он здесь не один. Обострившееся до последнего предела восприятие, казалось, фиксировало тени давно ушедших людей и событий. Здесь обитало множество призраков – бродящих, клубящихся в лунном свете, пожираемых неутолимой жаждой вернуть канувшую в ничто жизнь.

Были и другие – нематериальные, неорганические и очень сильные. Они с безмолвной угрозой наблюдали за ним отовсюду. Евгений дрожал, ощущая их подавляющую архаичную мощь.

Хуже всего казалось не ощущение противостояния древней магической силе, а чувство, что он сливается с ней, что на самом деле он и есть одна из этих жутких, бесформенных, притаившихся в камнях или среди деревьев, тварей.

Однако ЕВК ждало неотложное дело, и ему недосуг было предаваться рефлексии.

По периметру колодец зарос буйной растительностью, потом резко вниз шли отвесные стены глубокой воронки, на дне которой распласталась густая тьма. Евгений знал, что днем эта неподвижная вода казалась большим зеленым пятном, но сейчас ее поверхность стала совсем черной, лишь изредка отблескивая случайно упавшим лунным лучом.

То был вход в царство Чака – бога дождя, алчного, вечно жаждущего плоти жертв. Но для него, Евгения, здесь могла открыть объятия сама покровительница благого суицида Иш-Таб.

Он сумрачно усмехнулся этой мысли и стал методично облачаться в акваланг.

Чувствовал он себя не очень – возможно, из-за дикого видения, посетившего его в джунглях. Во всяком случае вымотан был не меньше, чем если бы и правда выдержал тяжелую схватку с опасным противником. Ноги дрожали, подташнивало, но при этом он был исполнен решимости довести дело до конца.

Надевая маску, он ощутил шнурок креста на шее – веревочку, которая совсем недавно едва не убила его.

«Или это все-таки сон? – подумал Евгений. – Нет, не сон», - пальцы наткнулись на саднящий рубец на шее.

Он хотел снять крестик – вряд ли он был уместен в потустороннем мире майя. Но все же оставил и тут же забыл про него.

Почему-то ему вспомнилась популярная у фольклористов теория бродячего мифа о ныряльщике – он распространен почти по всему миру. Говорится там о некоем персонаже – звере, птице, человеке или боге, который ныряет в воды первоначального океана и достает с его дня землю. Из которой потом возникает вся суша, где начинают плодиться растения, животные и люди, и вообще происходит всяческое веселье.

Стоя на все сильнее дрожащих ногах на самом краю сенота и глядя вниз, Евгений усмехнулся, представив, что он и есть тот самый Ныряльщик. Что где-то под толщей этих мертвенных вод его ждет новый сияющий мир, который он добудет и поднимет на поверхность, осчастливив таким образом вселенную.

- Это вряд ли, - сказал он вселенной и шагнул в пустоту.

***

Илона Линькова-Дельгадо. Нигде, никогда

Со всей очевидностью, это уже не была Илонина спальня. Скорее, нечто, напоминающее полутемный сарай. Здесь было довольно тепло и стоял какой-то необычный слабый запах. Они лежали на прочной примитивной деревянной кровати с толстым жестким матрасом, без всякой постели. Рядом – ночной столик, тоже грубый деревянный, с мелкими предметами на нем. Кровать находилась на возвышении, вроде помоста. По полу была щедро рассыпана солома. На помост с кроватью из большого окна под крышей светила странная яркая бело-фиолетовая луна, небольшая и круглая – совсем не месяц, который Илона только что видела. Справа от кровати что-то поблескивало. Илона посмотрела туда. Это был большой осколок старого зеркала, прислоненный к стене. За подпорками из небрежно обработанных палок, отделявших помост от основного помещения, было темно, лишь смутно выступали в лунном свете очертания неких предметов.

- Думаю, я реальна, а ты нет, - продолжала Илона, пристально разглядывая женщину.

- Не болтай чепуху, - передернула та плечами. – Я так же реальна, как и ты. И мы в ином мире. Мы попали шуда, объединив нашу энергию.

- Кто ты? – повторила Илона.

- Я Кэрол Таш.

Это имя было Илоне смутно знакомо. Ассоциировалось оно с оклоэтнографической чушью про мексиканских колдунов.

- Карлош Каштанеда, - напомнила Кэрол.

- Да, была такая, Таш, - медленно произнесла Илона. – Заняла место главы секты Кастанеды после его смерти.

Илона Максимовна, конечно, мало интересовалась современным оккультизмом, но учение Кастанеды касалось ее научной темы. Так что – читала. В тайне не без удовольствия, надо признать.

- Но ведь ты… вы уже очень старая, - прикинула она.

Кэрол насмешливо фыркнула.

- Во-первых, мне вшего вошемьдешят, - наставительно произнесла она. – Во-вторых, никакая не шекта, а шолидная корпорация по продаже магии немагам. Шпрош рождает предложение, знаешь же... В-третьих, Карлито не умер.

- Пишут, что умер, - зачем-то возразила Илона.

С мыслями она собраться пока не могла, но потребность в споре ее не покинула. Все это было так фантастически страшно, что бессмысленные препирательства давали ей какой-никакой спасательный круг в океане вопиющий нелепицы, куда ее кто-то зашвырнул.

- Шгорел, шгорел, в огне ижнутри, - охотно пояснила Кэрол, откинувшись на грубую подушку и лукаво поглядывая на Илону. – Теперь он... в другом меште. Вроде того, в котором мы теперь…

- Я читала, он умер от рака, - упрямо настаивала Илона.

- Ну да, - кивнула Кэрол. – Тело шгорело от рака, дух – в огне ижнутри, Карлито ушел… Мог бы и иначе, но твой дружок ждорово двинул его по шее, когда они выяшняли отношения.

Женщина поморщилась и потерла собственную шею.

– Нематериально двинул, энергетикой, - пояснила она. – Можно сказать, шмертельно ранил. Пошле такого Карлос долго прожить все равно не шумел бы. Он и решил умереть от рака. Хорошее решение, одобряю – напоминает харакири. А я в этих делах понимаю...

Кэрол захихикала.

- Мой дружок?! – вскинулась Илона.

- Ну да, - кивнула Кэрол. – Дон Эухенио. Кромлех.

Илону окатила жаркая волна. Она резко вскочила с кровати. Солома зашуршала под босыми ногами.

Кэрол тоже поднялась одним гибким движением. Она села на краю кровати, широко расставив ноги и уперев руки в ляжки. Казалось, совсем не смущалась своей наготы, даже с удовольствием демонстрировала ее.

В отличие от Илоны, которая заметила в неверном свете, что ее тело вновь несет признаки ее возраста. Но сейчас это не было для нее важным. В голове вдруг прояснилось.

- Так это вы преследовали Женю?! – выкрикнула она. – Где он? Куда вы его дели?

- Шпокойно, шпокойно, - помахала рукой Кэрол.

Ее кисти и пальцы были удлиненными и очень красивыми.

– Я понятия не имею, где он. Могу только догадываться. И Карлош не знал. И даже дон Хуан.

- Женя встречался с доном Хуаном? – спросила Илона.

Конечно же, она помнила, кто такой дон Хуан.

- Во шне, - коротко пояснила Кэрол. – Они оба видели шон во шне.

- Как мы с тобой сейчас?

Кэрол кивнула.

- Именно. Я шновидела и пришла к тебе. А ты шливалась ш энергетикой вошпоминаний о муже. Мы объединили наши энергии – не думала, что у тебя ее будет так много, похоже, твой Тони выживал в тебе шильные чувштва… Или не Тони?.. Неважно, главное, мы окажались тут.

- В ином мире, - продолжила за нее Илона.

- Не шовшем, - поправила ее ведьма. – Вообще-то, этот шарай – вне времени, проштранштва и вшех миров. Штранное мешто… Не думала, что когда-то еще буду тут. Мы как-то попали шюда вмеште ш Карлито, очень давно. Еле ушли.

Ее лицо слегка передернулось, но тут же вновь стало спокойно-хитроватым.

- Так и напали на меня вы? – продолжала выпытывать Илона.

- Нет, это цэрэушники, - усмехнулась Кэрол. – Не штоит ишпользовать магию, ешли можно шделать дело чужими руками. Магия требует большого рашхода энергии, а она в цене.

- Так что вам от нас надо? – в растерянности спросила Илона.

Ей было очень страшно.

- Чтобы ты прояснила шмышл кодекша древнего видящего.

А вот тут Илона не колебалась ни секунды.

- Нет, - сухо ответила она, словно щелкнула кнутом.

- Не шпеши, - рассмеялась ведьма. – Ты еще не понимаешь вшех рашкладов. Мы ведь можем заплатить, и заплатить щедро. Ш другой штороны, какая тебе разница, что мы будем знать шмысл текшта? Твой Эухенио давно ушел. Вше это уже не имеет никакого значения…

Илона Максимовна и сама это понимала, но в душе ее бушевало сопротивление. Совершенно не логичное, если разобраться.

- Нет, - повторила она громче.

- Мы можем дать тебе шилу, - мурлыкала Кэрол. – Такую, о какой ты не мечтала. Ты ведь одинока? Хочешь шоблазнить любого мужчину, какого пожелаешь? Ну, или женщину?..

Ведьма похотливо хихикнула, увидев скользнувшую по лицу Илоны гримасу отвращения.

- Не шпеши, - повторила она мягко. – Я тоже когда-то была чрезвычайно гетерошекшуальна. Но теперь…

Она повела обнаженным плечом.

- Я могу сделать тебя гиперженщиной, - продолжала она. – Ты шможешь доштичь оргазма хоть через ноздрю. Ты вшя, ш ног до головы, штанешь одним влагалищем.

Илону на миг окатило волной жара, но тут же ей вновь стало противно. Она негромко сказала Кэрол несколько слов по-русски.

Та тоже посмотрела на нее в упор, и Илона увидела, что глаза ведьмы засветились зеленым, как у большого хищного животного.

На сей раз страх не подавил Илону Максимовну, напротив, подхлестнул ее, заставив сбросить парализующую апатию.

- Вы не получите то, что хотите, - твердо ответила она ведьме.

Кэрол опять рассмеялась, но теперь без давешнего добродушия. И почему-то она вдруг прекратила шепелявить, заговорила четко и деловито, без налета манерности.

- Я понимаю, почему тебя любит дон Эухенио, - проговорила она, посверкивая на Илону страшными глазами. – В тебе много силы. Как и в нем. Мы бы оставили тебя в покое, но нам очень нужен этот перевод. Что написано в кодексе, мы давным-давно знаем – его копии есть у всех главных спецслужб мира. А значит, и у нас. Но только Кромлех и ты, Илона Дельгадо, можете пояснить смысл текста. До дона Эухенио не доберешься, а до тебя можно…

- Придется вам самим над этим подумать, - бросила ей Илона.

«Бежать! Бежать!» - билась в ней мысль, несмотря на то, что бежать, похоже, было некуда.

Но все же она попыталась. Резко повернулась и с ловкостью кошки спустилась по приставленной к возвышению деревянной лестнице.

Луна к этому моменту стала ярче. Впрочем, Илона сильно сомневалась, что это была именно Луна. Как бы то ни было, обстановка стала проявляться куда лучше, чем в начале. Сарай оказался довольно обширным. По его стенам были хаотически навалены какие-то мешки и ящики, но середина, устланная соломой, оказалась свободна.

Илона быстро огляделась. В дальнем конце помещения увидела дверь из плохо обработанных досок и подскочила к ней. Ей было наплевать, что она совершенно нага, что за дверью может оказаться нечто страшное. «Бежать, бежать», - повторяла она себе, поднимая деревянную задвижку.

- Прекрати! Впустишь сюда что-нибудь! – крикнула ей в спину Кэрол, но было уже поздно – Илона со скрипом открыла дверь.

Сперва она мало что увидела – ослепла от света после полутьмы сарая.

Да, на улице был день, а совсем не ночь.

Значит, светило в небе было… солнцем… Во всяком случае, звездой. Наверное.

Детали пейзажа проявлялись постепенно, как при доцифровом процессе печати фотографии.

Бесплодная каменисто-песчаная равнина, кое-где слегка вздыбленная холмами. Приглушенные палевые, красноватые, зеленоватые, золотистые и коричневые цвета, с включением красных, лиловых и голубых пятен. Все это под красноватым небом, на котором к горизонту клонилось яркое пятнышко бледно-желтого светила с неясным радужным ореолом.

На горизонте возвышалось нечто грандиозное. Сначала Илона решила, что это просто большая одинокая гора, но опытный взгляд археолога тут же определил пирамиду. Рукотворную пирамиду. Однако Илона, видевшая пирамиды и Гизы, и Паленке, и Теотиуакана, и множество других, никогда не созерцала ничего подобного. Это было гигантское, превосходящее все мыслимые пропорции, строение, по сравнению с которым пирамида Хуфу казалась небольшим павильоном.

А еще в пирамиде была некая неправильность, подсознательно отмеченная Илоной. Даже не то, что она была уже и острее земных пирамид – словно нацелившийся пронзить небеса каменный кинжал. Было что-то еще…

С другой стороны виднелся плоский холм причудливых очертаний, в которых Илоне, тем не менее, помстилось нечто знакомое.

Но она сразу же забыла об этом, потому что совсем рядом увидела группу живых существ, стоящих спиной к сараю. Странно, что она сразу не заметила их. По всей видимости, ее внимание отвлекли непривычные цвета пейзажа и грандиозная пирамида.

Существа стояли лицом к холму и спиной к Илоне. Это были великаны ростом не менее трех метров. Головы гротескно, словно у мультяшных героев, вытянуты. Или на них очень высокие головные уборы, а может, шлемы. Или и то, и другое. Облачены они были в развеваемые сильным ветром просторные длинные мантии цветов пейзажа и неба. Когда материя поднималась, из-под нее проглядывали могучие доспехи – панцири или кирасы. А может, части скафандров. Из-за длины одежд Илона не поняла, на чем существа стоят – нижние конечности были скрыты. Верхних же явно было по две у каждого, и существа быстро делали ими какие-то то ли функциональные движения, то ли просто жесты… Вообще было не очень понятно, чем они занимаются. Возможно, просто стоят и беседуют, глядя на странный холм, а может, и что-то еще. Они же не люди…

«Они же не люди!» - мысль взорвала Илоне мозг и вызвала новую, куда более сильную, волну ужаса.

До сих пор, несмотря на все происходящее, в глубине души она была уверена, что, конечно же, находится на Земле, в своем единственно возможном мире, а то, что произошло с ней в сарае – чья-то недобрая и изощренная шутка. Убеждение это накрепко сидело в ней, несмотря на очевидную фантастичность происходящего. Но ведь сарай был таким земным…

Однако вид живых и разумных существ, не бывших людьми, поверг ее в бездну ясного осознания того, что все происходящее является именно тем, чем выглядит. Волей темных сил она была перенесена в иной мир.

- Закрой дверь! – прямо над ухом раздался злой шепот Кэрол.

Но Илона почему-то не могла сделать этого. Напротив, она протянула руку наружу. По всему ее телу разлилась невероятная легкость. Ей показалось, что она одним прыжком может достичь великой пирамиды. И она было нацелилась уже прыгнуть, но посмотрела на свою выставленную из проема двери руку.

Уже не свою руку. Она была голубоватой, невозможно вытянутой, покрытой чем-то вроде роговой чешуи, с длинными, явно сильными пальцами, оснащенными острыми когтями и четырьмя суставами. И между пальцами были перепонки. На запястьях же появилось что-то вроде ряда больших присосок.

Вдруг Илону охватило невыносимое удушье, она широко отрывала рот, но воздух едва проходил в легкие. В голове стало пусто и гулко застучало, из сжавшегося горла вырвался хрип, лицо словно стало расширяться изнутри. Один из великанов молниеносно, словно атакующая змея, обернулся. Его одежды всколыхнулись, подобно крыльям фантастической птицы, доспехи блеснули в лучах светила.

Но Кэрол с силой схватила Илону за плечи и затянула внутрь, оттащив вглубь помещения и развернув лицом к себе. Двери закрылись сами, вновь настал полумрак.

Илоне показалось, что она только что пробудилась от сильнейшего ночного кошмара: еще бешено колотится сердце, но уже понимаешь, что все это было не по-настоящему.

- Я же говорила – это штранное мешто… - произнесла Кэрол, вновь пришепетывая.

Илона уже и забыла о ее существовании, но теперь вспомнила.

- Это все на самом деле? – с отчаяньем спросила она ведьму.

Она не доверяла Кэрол и опасалась ее. Но все-таки та была человеком, и Илона инстинктивно подалась к ней под защиту.

- Бессмысленный вопрос, - холодно произнесла Кэрол, пожимая плечами. – Все, что происходит, происходит на самом деле.

Она снова произносила слова правильно.

- Это хорошо, что ты меня боишься и не доверяешь, - продолжала она. – Замкнутость и недоверие совершенно естественны для этого места. Ты расскажешь мне то, что было в рукописи, когда осознаешь это.

Илона, вновь отвердев душой, упрямо покачала головой. Но тут Кэрол прошептала:

- Смотри, - и указала за спину Илоны.

Двери сарая слегка приоткрылись. Илону вновь окатил страх – она решила, что сейчас в сарай ворвутся жуткие существа снаружи.

Однако это были не они.

Она увидела мальчишку. Обычного земного мальчишку.

Он был худ, явно устал и напуган, одет в грязную серую робу и мешковатые штаны в репьях. Кое-где на одежде виднелись темные пятна, очень напоминавшие кровь. Черные жесткие волосы на голове были растрепаны, в них застряли травинки и листья.

Илона вздрогнула, увидев на его высоком лбу уродливую вмятину.

- Женя? – она было подалась к нему, но Кэрол железной рукой остановила ее.

- Не подходи, он не здесь, - прошептала она.

Мальчишка растерянно оглядывался в сарае, пытаясь привыкнуть к полутьме. Его взгляд безразлично скользил по двум женщинам, хотя они стояли в двух шагах от него.

Наконец он, похоже, что-то решил, бросился в дальний угол и стал ковырять цемент между двух валунов у основания строения.

- Это Женя... Что он тут делает? – прошептала Илона.

- Это странное место, - вновь произнесла ведьма. – Перекресток миров.

Тем временем мальчик – Илона уже не сомневалась, что это юный Кромлех – вытащил из-за пазухи пенал и стал с силой засовывать его в отковырянную им между камнями щель.

Илона Максимовна уже видела этот пенал. Она не могла забыть его.

Новый порыв броситься к мальчику сразу же сник. Да и сам мальчик исчез – вместо него был другой человек.

Нет, тот же – Илона поняла это, когда Евгений… или его призрак… вновь повернулся. Он был старше – не сильно, но заметно. Исчезли обтерханные штаны и роба, на нем были нелепой ширины брюки, двубортный пиджак с наплечниками, большой воротник рубашки был самым вульгарным образом вытащен наружу и распластан по вороту пиджака.

Тут она поняла, что Женя достает пенал, а не прячет. Деревянный ящик был у него в руках.

Неожиданно молодой Кромлех резко обернулся и окинул встревоженным взглядом сарай. Но женщин он по-прежнему не увидел, вновь перевел взгляд на пенал, открыл его и извлек рукопись…

- Что. Там. Написано? – гулко вопросила Кэрол.

Речь ее изменилась снова – жутким образом. Она стала какой-то скрипучей и механической, словно говорила заедающая машина. Но в тоне присутствовала некая тяжелая повелительность, которой, как Илона тут же ощутила, было очень легко покориться.

Забыв о призраке Кромлеха, она повернулась к противнице лицом. Это почему-то оказалось страшно трудно.

А еще труднее было посмотреть в лицо Таш.

Впрочем, Илона понимала, что это никакая уже не Кэрол Таш, и вообще не человек, а олицетворение невероятно древней и враждебной силы. Это была совершенно ясная убежденность, возникшая неведомо откуда и непонятно почему. Лицо ведьмы нисколько не изменилось, но страшно поменялось ощущение от ее личности. Илона и раньше чувствовала окружающую ее упругую ауру, ничего общего не имеющую с физической силой. Но теперь это было ясное осознание невероятной, тяжелой мощи. Даже не злобной – просто могуществу такого уровня нет никакого дела до людей, их чувств и желаний, и обвинять ее в жестокости по отношению к людям, все равно, что обвинить в том же человека, походя раздавившего крохотного жучка в траве.

- Ты. Скажешь. Нам, - констатировало существо тем же жутким голосом. – Или. Умрешь.

Илона дрожала всем телом, глядя на чудовище в образе обнаженной женщины. Порывалась бежать, но босые ноги словно бы приросли к полу. Однако сил покачать головой у нее хватило.

- Нет, - произнесла она еле слышно и повторила уже гораздо тверже. – Нет!

- Посмотри. На. Меня, - велела тварь.

Илона не хотела смотреть, но делала это против своей воли.

- Я. Человек. Я. Женщина, - проскрипело в ушах Илоны.

Существо схватило ее руку и положило себе на грудь. Илона ощутила упругость плоти и жесткость соска. Пыталась вырваться, но изящная кисть держала ее нечеловеческой хваткой.

Лицо существа вплотную приблизилось к лицу Илоны. Ее глаза, казалось, заполонили все пространство. Уже не горящие жаждой крови глаза хищника, а гигантские вращающиеся огненные колеса, со страшной скоростью затягивающие в себя Илону, несмотря на все ее сопротивление.

Ее губы ожгло, как огнем, когда в них впился чужой рот. Илона было решила, что тварь будет ее насиловать, и испытала пароксизм ужаса. Но еще больший ужас охватил ее, когда она поняла истинное намерение противника.

Из Илоны в буквальном смысле высасывали информацию – вместе с чувствами, желаниями, воспоминаниями, вместе с душой. И не было ни малейшей возможности сопротивляться этому кошмару.

Или была?..

Илона слабела и повисала в руках демоницы, которая продолжала высасывать из нее жизнь. Она поняла, что закончиться это может только ее смертью. В отчаянной попытке защититься, она обеими руками схватила Кэрол сзади за шею и стала давить так сильно, как только могла.

Раздался отчаянный крик. Кэрол кричала обычным человеческим голосом. Ее руки ослабли, и она отпрянула вглубь сарая, с болезненным стоном схватившись за шею.

- Кро-омлех! – зашлась она криком, и на сей раз это был почему-то исполненный болью голос мужчины.

Вдруг Кэрол стала совершать всем телом, руками и ногами причудливые движения. Зрелище заворожило ошеломленную Илону, пытавшуюся отдышаться после смертельного поцелуя.

В следующий миг и Таш, и весь сарай исчезли из ее сознания. Исчезло все.

***

Совершенно секретно, особой важности. Комитет по разведке сената Соединенных Штатов. Стенограмма допроса агента Калеба Джагельски, главы особой группы Центра специальных операций ЦРУ, в качестве свидетеля по делу о тайной операции «Полиглот». 21 декабря 2029 года

Сенатор Генри Маккиннон, председатель комитета:

- Мы бы хотели услышать ваши комментарии провала операции в Москве второго ноября сего года, в результате которой один агент погиб и двое были захвачены противником, а впоследствии ФСБ раскрыла часть нашей агентурной сети.

Агент Джагельски:

- Мы… я недооценил противника. Мы не смогли вовремя понять, что Илона Дельгадо все последнее время находилась под колпаком русской контрразведки. Однако в свое оправдание могу сказать…

Сенатор Маккиннон:

- Пока вас никто ни в чем не обвиняет, так что оправдания можете приберечь до судебного процесса. В настоящий момент комитет настроен выяснить, каким образом было принято решение об этой нелепой операции.

Агент Джагельски:

- Если вы имеете в виду решение о захвате миссис Дельгадо, оно было принято мной после того, как, по результатам тщательного анализа данных, стало ясно, что необходимая нам информация содержится только в ее памяти. Мы намеревались допросить миссис Дельгадо. Признаю, что шаг был отчаянным, но ситуация…

Сенатор Маккиннон:

- Ситуация нам как раз и непонятна. На самом деле совершенно непонятна, агент Джагельски. Целая группа ЦРУ много лет безуспешно гоняется за каким-то древним текстом, потом пытается похитить ученую леди… Что вообще происходит? Почему столь длительный проект разведки все это время не попадал в наше поле зрения? Что это за документ?..

Агент Джагельски:

- Позвольте начать с документа. Его официальное наименование «Кодекс-4», но мы между собой называем его «Письмо Судного дня»…

Сенатор Маккиннон:

- Кто это «вы»?

Агент Джагельски:

- Все, причастные к операции «Полиглот». Это уже… как бы вам объяснить… Фактически, это некая культура внутри управления… Объединение единомышленников, что ли…

Сенатор Маккиннон:

- Секта?..

Агент Джагельски:

- В данном случае я бы не стал придавать этому определению негативную коннотацию.

Сенатор Маккиннон:

- Это поразительно! То есть, вы хотите сказать, что в недрах разведки Соединенных Штатов много лет действует тайная группа фанатиков?!

Агент Джагельски:

- Сэр, я не хотел бы определять это таким образом. Кроме того, прошу принять во внимание, что деятельность группы «Полиглот» безусловно санкционирована руководством.

Сенатор Маккиннон:

- Руководством Центрального разведывательного управления?

Агент Джагельски:

- Первоначально Управлением стратегических служб… Генералом Донованом в тысяча девятьсот сорок пятом году.

Удивленный шепот среди членов комиссии.

Сенатор Марко Рубио (после некоторой паузы):

- Вы хотите сказать, что в конце Второй мировой войны, среди всех сложнейших операций, которыми занималось ведомство генерала Донована, он нашел время и ресурсы, чтобы создать группу по разработке некой древней рукописи, которая тогда еще не была найдена? И русского ученого, который тогда был еще юным студентом?..

Агент Джагельски:

- Именно это я и хотел сказать, достопочтенный сенатор. Должен уточнить, что рукопись к тому времени уже была найдена, и нам даже было примерно известно место, где она спрятана. А будущий профессор Кромлех уже активно занимался этой темой.

Сенатор Маккиннон:

- Вы понимаете, что нам хотелось бы знать подробности. А еще весьма любопытно, почему вы обладаете этой информаций. Которой, как мы понимаем, не обладает даже ваш шеф, директор управления. Я подозреваю, что об этом не осведомлен и сам президент…

Агент Джагельски:

- Должен вас поправить: президент Круз осведомлен. В общих чертах – как и все бывшие до него с момента основания группы президенты. Что касается преемственности допуска к этой информации, она установлена так называемым «Меморандумом Даллеса», с содержанием которого уходящий глава группы в обязательном порядке знакомит своего преемника. И только его.

Вновь удивленный шепот.

Сенатор Маккиннон:

- Вы имеете в виду мистера Аллена Даллеса?..

Агент Джагельски:

- Именно его. Он составил Меморандум, насколько мне известно, вскоре после того, как возглавил ЦРУ.

Сенатор Маккиннон:

- Вы должны предоставить нам этот документ.

Агент Джагельски:

- Я не могу, сенатор, сэр.

Сенатор Маккиннон (после паузы):

- Вы отдаете себе отчет о последствиях вашего заявления?

Агент Джагельски:

- Вполне. Однако я исполняю приказ руководства управления, подтвержденный рядом президентов США.

Пауза.

Сенатор Маккиннон:

- Комитет должен получить дополнительную информацию. Объявляю перерыв.

После перерыва.

Сенатор Маккиннон:

- Агент Джагельски, позже мы определим меру вашей ответственности, но пока оставим в стороне содержание документа, именуемого вами «Меморандумом Даллеса». Однако я требую от вас как можно более полного изложения известных вам фактов, приведших к его появлению и созданию группы «Полиглот».

Агент Джагельски:

- Полной картиной даже я не располагаю. Мне известно, что к концу войны генерал Уильям Донован, возглавлявший Управление стратегических служб, вошел в контакт с неким индейским брухо.

Сенатор Кэтрин Кортес-Масто:

- Брухо?

Агент Джагельски:

- Да, сенатор, мэм. Так называют индейских колдунов.

Кэтрин Кортес-Масто:

- Я знаю…

Сенатор Маккиннон:

- Что за чушь вы тут несете?!

Агент Джагельски:

- Излагаю факты, сэр.

Сенатор Маккиннон (после паузы):

- Продолжайте.

Агент Джагельски:

- Брухо по имени Хуан Матус сообщил Доновану некую информацию, которую тот счел чрезвычайно важной. Однако в тот момент у его ведомства просто недоставало ресурсов, чтобы в полной мере развернуть ее разработку. Донован поручил сделать некоторые шаги мистеру Даллесу, который был резидентом в Европе и имел агентуру в том числе в Восточной Пруссии, где находилась в то время ключевая фигура, собственно Полиглот.

Сенатор Маккиннон (кивает):

- Профессор Кромлех. Но он действительно тогда был совсем ребенком…

Агент Джагельски:

- Тем не менее, генерал решил, что этот юноша имеет большое значение. Так же, как и попавший в его распоряжение «Кодекс-4».

Сенатор Маккиннон:

- Мой дед знал Донована. Тот был ирландский католик. Они часто верят во всякую чушь – эльфы, лепреконы…

Агент Джагельски:

- Со всем уважением, сенатор, сэр, насколько я знаю, генерал Уильям Донован был чрезвычайно здравомыслящий человек. Однако могу сослаться на свой опыт. Я ученый и привык исследовать и проверять факты. Тем не менее, возглавляя группу «Полиглот», я неоднократно сталкивался с вещами, которые, по моему глубокому убеждению, невозможно объяснить с точки зрения современной науки… Впрочем, мистер Даллес тоже отнесся к этой информации со всей серьезностью, и, когда возглавил ЦРУ, восстановил распущенную после ухода Донована и упразднения УСС группу по делу Полиглота.

Сенатор Маккиннон:

- Даллес тоже имел контакты с этим… Хуаном Матусом?

Агент Джагельски:

- Несколько мне известно, да. Именно по итогам этих контактов им и был составлен Меморандум.

Профессор Майкл Макфол:

- Мистер председатель, позвольте мне задать свидетелю вопрос.

Сенатор Маккиннон:

- Прошу вас, профессор.

Профессор Макфол:

- Агент, как по-вашему, была ли осведомлена о проблеме тогдашняя русская разведка?

Агент Джагельски:

- Определенно, да, профессор Макфол. Это стало очевидным после того, как Группа центральной разведки потеряла в Восточной Пруссии агента, опекавшего Полиглота. Нам было известно, что Кромлех направился туда, чтобы завладеть «Письмом Судного дня». Однако агент был ликвидирован русскими.

Сенатор Кортес-Масто:

- Агент, вы можете пояснить, почему этому письму и его расшифровке придается такое значение? Насколько мы понимаем, это древний текст, представляющий лишь научный интерес…

Агент Джагельски:

- Подробности содержатся в Меморандуме, и я не имею права их раскрывать. Могу лишь сообщить, что содержание письма и сама личность профессора Кромлеха имеют важнейшее значение для Соединенных Штатов. Фактически, речь идет о самом существовании нашей страны…

Всеобщий шум.

Сенатор Маккиннон:

- Господа, призываю вас к порядку. В свое время мы потребуем у свидетеля пояснить это скандальное заявление. Сейчас же перед нами узкая задача – выяснить причины провала московской операции. А все остальное – лишь дополнительные материалы к нашему расследованию.

Агент Джагельски, я понимаю, что вы в то время еще не имели отношения к операциям по делу Полиглота. Но вы должны знать, почему этот документ, коль скоро он настолько важен, не был изъят? Почему профессор Кромлех не был завербован или, в конце концов, захвачен? У меня складывается впечатление, что ваша тайная группа десятилетиями зря тратила деньги налогоплательщиков…

Агент Джагельски:

- Все это не так просто, сенатор, сэр. Агенты русской контрразведки сфотографировали документ еще до того, как им завладел Кромлех. Вскоре мы получили эти фотографии от наших людей в русском МГБ. Однако в то время никто, даже Кромлех, не умел еще читать письмо майя. Мы пытались стимулировать исследования доктора Джона Томпсона, работавшего над их дешифровкой в нашей стране. Однако, как выяснилось позже, он стоял на неверном пути, и Кромлех его опередил. Как, собственно, и предсказывал дон Хуан…

Сенатор Маккиннон:

- Но когда Кромлех расшифровал письменность майя, «Кодекс-4» был прочитан?

Агент Джагельски:

- Безусловно. Но это мало что дало – опять, как и предсказывал брухо. Смысл текста остался непонятен, и пояснить его мог один Кромлех. Таково было наше убеждение.

Сенатор Маккиннон:

- Ваше?

Агент Джагельски:

- Мое и моих предшественников.

Сенатор Маккиннон:

- В таком случае, вы должны были активнее работать с Кромлехом.

Агент Джагельски:

- Сэр, в ваших бумагах содержится отчет обо всех действиях, предпринятых в рамках разработки Кромлеха. Их было много… Однако мы все время ощущали сильнейшее противодействие противника, контролировавшего буквально каждый его шаг. Кроме того, сам Кромлех – личность, мало поддающаяся вербовке, полностью погруженный в свое дело ученый. Во всяком случае, он не отвечал на наши обычные методы. Некоторая надежда у нас появилась, когда у него началась связь с аспиранткой, однако компрометации он совершенно не опасался, их отношения были вполне открыты, и извлечь что-нибудь из них для нас составляло проблему.

Сенатор Маккиннон:

- Речь идет о нынешней миссис Дельгадо?

Агент Джагельски:

- Именно о ней. После исчезновения Кромлеха…

Сенатор Маккиннон:

- Допущенного вами!

Агент Джагельски:

- Да, сэр, это моя вина, хотя его поступок невозможно было предусмотреть. Так вот, после того, как профессор бросился в колодец в Чичен-Ице, мы еще какое-то время надеялись, что перед этим он сообщил содержание документа миссис Дельгадо, тогда мисс Линьковой. Довольно скоро мы поняли, что это не так, но в любом случае рядом с ней теперь постоянно находился наш источник.

Сенатор Рубио:

- Вы имеете в виду вашего мексиканского агента, ставшего ее мужем?

Агент Джагельски:

- Да, Антонио Дельгадо. Мы подозревали, что он ведет двойную игру, но использовали его, поскольку он был полезен.

Профессор Макфол:

- Он работал и на русских?

Агент Джагельски:

- Нет. Думаю, он был частью группы магов, передавших нам первоначальную информацию. В своих целях, разумеется.

Профессор Макфол:

- Магов?.. Профессор Джагельски!..

Агент Джагельски (пожимая плечами):

- Я излагаю факты. Их интерпретация – ваше дело…

Сенатор Маккиннон:

- Продолжайте, агент.

Агент Джагельски:

- Дальше был длительный спокойный период. Мы были уверены, что миссис Дельгадо абсолютно не в курсе смысла «Письма Судного дня» - это подтверждал и доктор Дельгадо. Поэтому лишь наблюдали за ней, хотя после его смерти это стало проблематичным. Русские тоже не проявляли вокруг нее никакой активности. Все изменило открытие ею год назад захоронения вождя под пирамидой Кукулькана. Мы были уверены – и уверены до сих пор – что в текстах гробницы содержится важнейшая информация, владеет которой только миссис Дельгадо, в силу своей близости с Полиглотом. Отсюда и попытка ее захвата.

Сенатор Маккиннон:

- Некоторые обстоятельства, ставшие мне известными во время перерыва, заставляют пока прекратить допрос свидетеля. О времени следующего заседания члены комитета и приглашенные специалисты будут оповещены отдельно.

Агент Джагельски:

- Господин председатель, разрешите сделать заявление.

Сенатор Маккиннон (после паузы):

- Мы слушаем.

Агент Джагельски:

- Думаю, вы больше не услышите моих показаний.

Шум в зале.

- Я имею в виду, что буду не в состоянии их дать. Я уже шестой глава группы «Полиглот» со дня ее основания. Ни один из моих предшественников не прожил и месяца после ухода с этого поста. А после этого заседания и я вынужден буду уйти... Я давно смирился с таким исходом, поскольку много лет несу бремя опаснейшей информации и постоянно сталкиваюсь с фактами, наглядно подтверждающими, что наш мир, во-первых, далеко не единственный во вселенной, а во-вторых, мы не способны осознать его законы до конца. По моему глубокому убеждению, ваше расследование закончится ничем – как и все прочие подобные до него. Да, они были…

Беспокойство в зале.

- Но то, что до сих пор существуют Сенат США, который проводит такие расследования, и другие органы власти нашего государства, и сама наша страна – это доказательство того, что работа нашей группы приносит плоды. Поэтому дело «Полиглота» до сих пор открыто и группа продолжит работу. Спасибо за внимание.

Сенатор Маккиннон:

- Благодарю вас, профессор Джагельски. Заседание объявляю закрытым.

Газета Bard Free Press, издание Бард-колледж, Аннандейл-на-Гудзоне, штат Нью-Йорк, США. 7 января 2030 года

С глубоким прискорбием извещаем о трагической гибели одного из старейших преподавателей нашего колледжа профессора Калеба Дж. Джагельски. Возвращаясь из Нью-Йорка в Аннандейл после Рождественских каникул, он попал на своей машине в автокатастрофу. На скользкой дороге отказали тормоза, машина врезалась в дерево. Профессор погиб мгновенно.

Профессор Джагельски много лет возглавлял направление социологии и антропологии нашего колледжа и был одним из самых популярных лекторов, горячо любимым студентами. Сегодня с нами по всему миру скорбят его многочисленные ученики – выпускники нашего колледжа.

Нам всем будет крайне нелегко смириться с этой потерей, которая оставила зияющую пустоту в нашем учебном заведении.

Илона Линькова-Дельгадо. Россия. Москва. 7 января 2030 года

Илона осознала себя сидящей в кресле за рабочим столом в своем кабинете в институте. С противоположной стены на нее с портрета устремлял яростный взор ЕВК с кошкой на руках.

Она растерянно огляделась. Не было ни ведьмы, ни сарая, ни странного и страшного мира вокруг него. Все было привычно и прилично.

За исключением того, что она по-прежнему была совершенно голой.

«Господи, сколько я выпила-то!» - всполошилась Илона.

Так, спокойно, спокойно. Она была одна дома, был Новый год, она пила шампанское и коньяк. Не очень много. Потом приняла транквилизатор, легла… А потом был страшный, безумный, невероятный сон.

Все логично. Но как, черт возьми, она оказалась на работе?!

Илона посмотрела в полуприкрытое жалюзи окно. Там виднелась заснеженная крыша соседнего здания. И стоял белый день – насколько он возможен в зимней Москве.

За дверью в прихожей явно кто-то был. Наверное, секретарша.

«Господи Боже, неужели я пришла сюда в таком виде?! Да нет, быть того не может…»

Илона стала лихорадочно оглядываться вокруг в надежде, что увидит разбросанные по полу вещи. Ну да, коньяк с реланиумом – тот еще коктейль, могла и умом съехать на время, в беспамятстве припереться в институт и раздеться в кабинете.

Но одежды нигде не было.

Илона вскочила на ноги. Ее охватило головокружение и легкая тошнота, но все быстро прошло.

На ватных ногах она подошла к шкафчику, открыла его, извлекла комплект нижнего белья, который держала там на всякий случай, старые растоптанные рабочие туфли и серый халат, который надевала, когда была необходимость поработать с древними артефактами.

Не успела она одеться, как в двери завозились ключом, и она открылась. В кабинет вошла секретарша. Вернее, при виде начальницы она застыла в дверях, как каменная статуя.

- Ил… Илона Максимовна! – с трудом проговорила она, глядя на нее, как на привидение. – Как вы тут оказались?

По ее дикому взгляду Илона поняла, что в институте не видели, как она пришла. Уже хорошо. Теперь оставалось врать поубедительнее.

- Я рано утром пришла – у меня тут срочные дела. Заперлась и работала.

- Так сегодня же еще праздник, - недоумение из глаз секретарши не исчезало.

- Ну и что? – сделав строгое лицо, спросила Илона. – Ты и сама сегодня пришла, Софья. Тоже по работе соскучилась? Кстати, с Новым годом тебя.

- С Но… с Новым годом, Илона Максимовна. Я… Я пришла сюда за вашей фотографией…

- Фотографией? Зачем она тебе?

- Для п… поли-иции!

Софья вдруг бурно разрыдалась.

- Илона Максимовна, вы же пропали. Так с Нового года и пропали, из своей квартиры, никто вас не видел, - сквозь слезы рассказывала девушка. – Сперва не искали, думали, вы дома сидите в праздники, на звонки не отвечаете. Потом испугались, вскрыли квартиру, а вас там не-ет! И ваш модуль с телефоном там лежит. И никто не знает, где вы! Сегодня в полицию заявили, они сначала не хотели дело заводить, но их директор заста-авил! Вашу фотографию попросили. Вот я за ней… А тут вы!..

Последовала новая мощная серия рыданий.

- И правильно, что дело заводить не хотели, - Илона говорила внешне спокойно, но внутри нее все сжалось. – Времени-то совсем мало прошло…

- Как же ма-ало, продолжала всхлипывать секретарша. – Неделя уже… Седьмое число сегодня.

В Илоне что-то оборвалось.

- Соня, все в порядке, - сказала она надтреснутым голосом. – Ты иди, позвони всем, что я нашлась. Я у друзей на даче была, там телефон все равно не ловит, я модуль дома и оставила, у меня другой есть, без телефона. Захотелось отдохнуть от всего просто.

Продолжая всхлипывать, Сонька опрометью кинулась в приемную, закрыв за собой дверь.

Илона тяжело упала в кресло.

Посидев несколько минут в полном оцепенении, она достала из ящика стола вейп и принялась ударными темпами заполнять помещение душистым паром.

Неделя… Семь дней… Господи, что это было?! Где я была?!

В левой ноге давно уже ощущался какой-то дискомфорт, теперь ставший невыносимым. Илона отодвинула кресло от стола, сняла туфлю и осмотрела ногу.

Это была забившаяся под ноготь и коловшая палец маленькая соломинка…

***

Евгений Валентинович Кромлех. Мексика. Чичен-Ица. 2 ноября 1990 года

…Евгений летел по затопленным каменным коридорам. Путь его был именно полетом, или парением в невесомости. Он никогда не бывал в невесомости, но предполагал, что там и следует ощущать отсутствие всякого давления.

Прожитые годы покинули его – у него больше не было возраста. Он ощущал себя юным и древним одновременно.

«А возможно, - мелькнула у него мысль, - меня уже совсем нет…»

Это же была Шибальба – Холодная лестница в царство мертвых, на которой расползается плоть и нивелируется человеческий дух, столько лет тащивший его по дорогам мира. Здесь боги оценивают свои творения, находя их слишком легковесными, и без сожаления уничтожают.

«Из земли, из глины они сделали человеческую плоть. Но они увидели, что это получилось неудачно. Она расплывалась, она была мягкой, без движения, не имела силы; она падала вниз, она была слабой; голова ее совершенно не могла двигаться, лицо ее было скошено на одну сторону; зрение ее было полностью затуманено, и она не могла видеть сзади. В первый момент она зато могла говорить, но разума у нее не было. Она быстро намокла в воде и не могла стоять», - навязчиво всплывали в его сознании фразы из «Пополь-Вух».

Евгений не знал, плывет он минуты или часы. Казалось, он уже вечность скользит по извилистым, переходящим один в другой проходам. Он не заботился об обратном пути, потому что знал – в любом случае не вернется.

Аквалангистом он был не очень умелым. Дайвингу его учила на Черном море Илона и частенько дразнила за неуклюжие попытки овладеть подводной стихией. Так что, если бы он собирался вернуться, ни за что не заплыл бы так далеко. Да и, уж если на то пошло, никогда не погрузился бы в сенот один и ночью.

То есть, возможно, что он на самом деле самый обычный самоубийца, вполне уместно обращающий свои помыслы к Иш-Таб…

Похоже, у него уже кончался кислород. В глазах плясали черные точки, а временами просто темнело, словно свет фонарика гас. Голову сдавливала тупая боль, становящаяся все сильнее. Вскоре к ней прибавился противный звон в ушах, переходящий в непрерывный гул.

Плыть становилось все тяжелее, на него внезапно навалилась свинцовая усталость. Движения стали вялыми и неэффективными.

По всей видимости, он умирал.

«Ну что же, - решил Евгений, - путешествие было интересным и познавательным. И это не худший конец. Жаль только, что все оказалось обманом».

Кодекс, письмо Кукулькана, чум в глухом таежном углу, девушки-мухоморы и ехидный мексиканский колдун, и страшный Кастанеда… Все это было лишь фантазией полоумного интроверта, придумавшего для себя особый, одному ему предназначенный мир.

Ну и плевать!

Удушье охватывало его все сильнее – словно он пытался дышать сквозь пыльную шершавую тряпку. Избыток углекислого газа в крови вызывал яркие видения, трансформированные из его предсмертных воспоминаний. Темень водяной пещеры сливалась с полумраком сырого чума, свет фонарика становился зловещим костерком, в котором плясали духи. Монотонный гул в ушах превратился в неразборчивый речитатив шамана.

Он вновь ощущал жаркие объятия соблазнительных мухоморих, но они сливались с объятиями всех женщин, с которым он был близок в своей жизни, начиная с канувшей в небытие немочки Моники и заканчивая… Илоной.

Илона… Лона… Кошка Лона.

Ему было сорок семь, когда она пришла к нему. Сначала ЕВК не выделял ее среди группы своих аспирантов – вчерашних студентов. Все они для него были на одно лицо, у всех не разработанные мозги и фантастически скудные знания. Он возился с ними лишь по обязанности.

Но постепенно эта пигалица двадцати одного года стала для него выделяться из стайки вечно хихикающей научной молодежи. От нее звучали уместные вопросы, а изредка даже дельные замечания. И за ее малолетним легкомыслием он видел серьезную настойчивость и искреннюю заинтересованность его темой.

Затем он обратил внимание на то, что она красива. Наверное. Хотя Кромлех не был большим знатоком женской красоты. За свою жизнь он любил многих женщин, и еще больше женщин любили его. Никогда не ощущал он перед ними робости или неловкости и, если они его привлекали, просто брал их – рано или поздно. Или – если они слишком долго оставались неприступны – вскоре забывал об их существовании. А вот чем они его привлекали, понятия не имел – просто или хотел женщину, или нет. Внешность оставалась второстепенным фактором. Красива для него была женщина желанная.

И если он находил острые скулы Илоны, слегка неправильный прикус, упрямо выступающий нос, гладкие черные волосы и зеленые глаза, аккуратные бедра, стройные ноги, округлые плечи и небольшую торчащую грудь красивыми, получается, он хотел эту девочку…

Это стало для него совершенно очевидно, когда ей удалось пару раз смутить его какими-то девичьими фокусами. Он, конечно, вида не подал, но в душе обозвал себя старым кобелем.

Кромлех был один, совсем один, но одиночество нимало его не обременяло. Ему никогда не приходила в голову мысль завести семью, детей. Он всегда думал, что его жизненный путь настолько чужд обычным путям людей, его современников, что преступлением будет тащить за собой других. А если еще и дети… Какое право он имел втягивать их гипотетические жизни в жуткую воронку своей собственной.

Возможно, впрочем, в глубине души он боялся страданий, которые могла причинить ему потеря близкого существа. Он помнил густую удушающую тоску, с которой он много месяцев жил после смерти от старости его любимой сиамской кошки Аськи. Два года прошло, прежде чем он решился после этого опять завести кота, хотя очень любил этих животных.

Он не допускал до себя слишком близко друзей, хотя мог с ними выпивать, вести длинные умные разговоры за полночь, оставлять ночевать, вместе похмеляться по утрам… Они знали, что могут положиться на него, он скрупулезно исполнял дружеский долг, если те просили о помощи, не забывал предлагать ее сам, когда понимал, что надо. А потом, сгорая от нетерпения, вновь возвращался к своей работе.

И он не допускал до себя слишком близко женщин. Как только отношения с ними завязывались, он уже думал, как они завершатся. Некоторые романы длились довольно долго, дамы явно полагали, что это нечто прочное, но все кончалось одинаково – они уходили. Причем, обычно думали, что делают это по своей воле, что этот интереснейший мужчина с привлекательной внешностью при длительных близких отношениях становится невыносим своими резкими сменами настроения, странными словами и поступками.

А он, когда они уходили, облегченно вздыхал и бросался к работе. Конечно, не всегда – иногда ушедшие оставляли в его душе ноющую пустоту. Которая, впрочем, довольно быстро затягивалась.

С Илоной должно было случиться так же. По крайней мере, он был уверен в этом, когда у них все начиналось.

Фонарик погас – теперь по-настоящему. Кромлех оказался в полной тьме, заблудившись среди подводных тоннелей. Он уже ни за что не выберется отсюда, его тело скоро повиснет, зацепившись за какой-нибудь корень из тех, что спустила сюда из мира живых сельва, и станет кормом для здешних прожорливых водяных тварей.

Его это нисколько не волновало. Его умирающий мозг переживал тот самый вечер – первый с Илоной.

Она пришла к нему посмотреть де Ланду и другие его драгоценные копии – не мог же он принести их в институт. Насколько все это было предлогом как с его стороны, так и с ее, он никогда не думал.

Они листали страницы, склонившись над столом при свете настольной лампы. Их руки изредка соприкасались, и он чувствовал, что от этого по его телу пробегает ток. Он искренне убедил себя, что не сделает никаких поползновений к этой девочке, был уверен, что победит нарастающее желание, что они просто посмотрят книги, он напоит ее чаем с конфетами, и она уйдет.

А какие планы имелись у самой девочки, Евгений, конечно же, понятия не имел – как и всякий мужчина в подобной ситуации.

Чаю они, впрочем, выпили – с коньяком. Евгению стало легко и радостно. Он шутил, много и, кажется, интересно рассказывал. По крайней мере, Илона вовсю глядела на него блестящими глазами. В какой-то момент он машинально взял ее за руку и продолжал говорить, перебирая тонкие пальцы. Потом, неожиданно для себя, поднес эту руку к лицу и поцеловал в открытую ладонь. Потом…

…Его словно кто-то вел, хотя он сам безумно желал делать то, что делал. Он вдруг почувствовал ее рот, их языки соединилась, сначала мимолетно и робко, а потом сплелись во влажных объятиях. Тем временем его руки проникли под ее одежду.

Он и мысль додумать не успел, и фразу досказать, как та, что вот только была его ученицей, вдруг стала его женщиной.

Он не помнил, как они оказались в спальне, как на них не стало одежды – все словно бы заволокло радужным, с блестками золота и алмазов, туманом. Он делал именно те движения, которые были нужны в каждый текущий момент, раскрывал ее тело своим, и оно раскрывалась. И когда раскрылось полностью, бросился в него, как в палящую жару кидаешься в прохладную воду.

Лона закричала от боли, и он испытал мучительное умиление, осознав, что она была девственна. Хотел остановиться, но она пролепетала: «Да, да».

И они взлетели.

Это и правда было похоже на полет в невесомости сквозь феерические радужные туманности. Оба громко кричали, раз за разом накрываемые грандиозными волнами наслаждения, такого острого, что оно почти переходило в отчаянную муку.

Они уносились в бесконечность с невероятной, невозможной в природе скоростью, одновременно пребывая в полной неподвижности и абсолютном покое. И звезды яростным светом ослепляли их души.

В какой-то момент оба почувствовали, что стали ничем, растворились в победительном космосе, полностью слились с его пустотой. И вот тогда их настиг финальный взрыв, который вывернул их существа наизнанку, разорвал на мельчайшие части, снова собрал, кое-как склеил и оставил бездыханными на смятой и влажной постели.

Космическая одиссея завершилась. Мир совершил полный оборот.

Евгений, перед концом в Шибальбе вновь переживший все это, вдруг почувствовал великое сожаление. В опровержение его давешних бравых мыслей об удачно прожитой жизни, он горько жалел, что той далекой ночью предал забвению простую и верную мысль – рядом с ним лежит самая важная женщина во всей его жизни. Кто знает, где он был бы сейчас, прими тогда непреложность факта, что теперь все станет совершенно иначе.

Но его путь, начатый в пыльном питерском дворе, продолжился и после той ночи. А теперь он умирал в одиночестве, и Илона была далеко – как на другом конце вселенной.

Ему казалось, что он совсем не движется, хотя на самом деле продолжал плыть в водах сенота. Майя называли их «девственными» и полагали, что эти пещеры и есть то самое великое лоно, из которого вышла вся жизнь.

«Лоно… Лона…» - шептал Кромлех в бреду.

Чтобы родиться, надо было умереть, поэтому дно сенота усеяно костями утопленных жертв. Скоро к ним присоединятся и его кости. Только он не возродится.

«Лона! Лона!»

Ему казалось, что он громко кричит, и в ответ на его крики его вновь накрывают грандиозные волны неземных цветов.

«Лона!»

Он вновь был с ней, любя ее яростно и самозабвенно, изумленно, как на великое чудо, глядя на ее отрешенное лицо с закрытыми глазами. Лицо мертвого ангела. Лицо возрождающейся из мертвых богини.

Из мертвых?..

Когда он просмотрел произошедшую с возлюбленной страшную метаморфозу?.. Она же и правда была мертва! Вздутое синевато-серое лицо с трупными пятнами, один глаз крепко зажмурен, второй полуоткрыт так, что виден закатившийся мертвый зрачок. Уродливый сизый рубец от веревки на шее. Сама веревка, грубая, из волокна агавы, ослабевшей змеей спускалась с шеи на большие отвисшие груди с посиневшими сосками.

И это была не Илона, хотя отдаленно походила на нее. Кромлех с ужасом глядел на лицо мертвой индианки, скуластое, узкоглазое, с огромным носом и синими губами. По левой щеке расползалось большое трупное пятно. Черные волосы на деформированном, вытянутом черепе перепутались беспорядочными прядями и выглядели, словно гнездо спящих змей.

Самое страшное, что он никак не мог остановить любовный акт. Сокрушающий ужас парадоксальным образом соединился с наслаждением, и он, словно безумный некрофил, продолжал бешеные движения в холодной плоти.

Наконец его захватило ощущение надвигающегося извержения. Оно было очень сильным и бритвенно острым, почти болезненным. И ему действительно стало очень больно, когда он начал извергаться в мертвое тело. Наслаждение исчезло, остались только страх и отвращение, во время заключительных конвульсий его едва не вырвало.

И тогда его жуткая любовница открыла глаза, посмотрев прямо на него. Ее белки были кровавы, а зрачки зияли черными дырами в иные вселенные, в которых человеку существовать невозможно.

- Иш-Таб приветствует тебя, воин, - произнесла она жутким скрипучим голосом на языке киче. – Ты зачал самого себя.

Слова зримо вышли из ее рта с острыми подпиленными зубами, среди которых ворочался распухший лиловый язык, и в виде облачка зависли перед Кромлехом. Они были записаны майяскими символами. Вместе с ними из покойницы изошел отвратительный смрад.

Евгений закричал от ужаса. Его сотрясала дрожь, он ослабел, стал безвольным, как полусдувшаяся резиновая кукла, бессильно и обреченно распластался на холодном теле мертвой богини.

Иш-Таб сухо рассмеялась и, сняв петлю со своей шеи, накинула ее на шею Евгения, прикрыв маленький потемневший крестик, о существовании которого он только что вспомнил и тут же снова забыл. Потому что с ужасом смотрел, как веревка сама охватывает его шею, словно была живой. Да она и вправду живая, и совсем это не веревка, а… змея. Ее головка поднялась, на Кромлеха уставились злые глазки, раздвоенный язык затрепетал, словно гад дразнился. По узкой черной полоске поперек головы Кромлех узнал тотонакуса – юкатанского гремучника, ядовитого и опасного. Он чувствовал, как шершавое тело рептилии скользит по его коже и сдавливает шею, захрипел в агонии, в глазах померкло.

В ушах навязчиво звучал сухой, как треск хвороста в лесу под тяжелыми шагами, смех Иш-Таб. Чтобы избавиться от этого убийственного звука, Евгений стал повторять в уме из «Пополь-Вух»:

- И Великая мать, и Великий отец, Создательница и Творец, Тепеу и Кукумац, как гласят их имена, говорили: «Приближается время зари; так пусть наша работа будет закончена»…

Перед его глазами вдруг предстал гигантский, развалившийся на всю черную вселенную, Змей. Он был весь в перьях, сияющих, словно драгоценности. Повернув голову и поглядев на Кромлеха влажными человеческими глазами, от открыл пасть, откуда вырвался раздвоенной огненный язык. И слова.

Слова были продолжением строк древнего эпоса. Они вылетали из пасти чудовища и плыли по космосу пылающими майяскими письменами: «…И пусть появятся те, кто должен нас питать и поддерживать, порождения света, сыновья света; пусть появится человек, человечество на лице земли!» Так говорили они».

Змей превратился в сияющий в темноте звездный рукав.

Но погас и он, и на Евгения рухнула тьма.

В которой зародилась крошечная, но очень яркая точка. Она разрасталась, растекалась протуберанцами, и стала, наконец, пылающей великой щелью, наверное, занимавшей собой не одну галактику. По сравнению с ней Евгений чувствовал себя даже не муравьем, а ничтожным микробом.

Но ужас его прошел, тело больше не сотрясала отвратительная дрожь, оно напряглось и было готово.

К чему?

Он ясно понимал, что, если войдет в огненное лоно, его не станет, совсем. И всем своим существом устремился туда.

Огонь приближался с огромной скоростью. Это был именно изначальный, древний огонь, яростная пляска энергии, из которой явилось все сущее.

- Мембрана!

Когда в Кромлехе возникло это громовое слово, ему показалось, что голова его лопнула и ее мельчайшие кусочки разлетелись по пространству.

В следующее мгновение его охватило первозданное пламя.

Он дико закричал и перестал существовать.

***

Часть вторая

Петля Иш-Таб

Евгений Валентинович Кромлех. Восточный Ацтлан, Чикомоцток, Канария (Фортунские острова). 5 августа 1980 года (12.18.7.2.12, и 6 Эб, и 15 Шуль)

- Кромлех-цин, все-таки, как вам пришла мысль написать такой роман?

Задавшая вопрос девушка была типичной гуанчей – высокая, стройная, светловолосая, с тонким лицом. Настолько чистых коренных жителей на Фортунах сохранилось немного – местные европеоиды уже почти растворились в массе атлантоидных пришельцев.

«Интересно, - подумал Кромлех, - если бы Фортуны первыми заняли европейцы, судьба местных сложилась бы лучше?..»

На самом деле об островах Блаженных знали еще в античной Европе, а до ацтланцев сюда приплыли венецианцы, однако так там и не закрепились.

- Ну, начнем с того, что не я первый придумал такой литературный ход, - Евгений начал ответ, не додумав мысли, что хорошо было бы вставить в роман ход с колонизацией островов… испанцами, например. – Этот жанр… его можно, наверное, назвать «альтернативная история». Его придумал еще римский историк Тит Ливий, он описал вариант противостояния Римской империи и государства Александра Македонского. Я думаю, подобные идеи возникают на переломе эпох, когда в обществе ощущается некая неуверенность, хотя, на первый взгляд, все идет прекрасно… Но кое-кто невольно задается мыслью: «А что было бы, если…» Например, если бы майя и прочие цивилизации Атлантического континента замкнулись в себе? Если бы это не ацтланцы приплыли в Евразию, а наоборот – европейцы в Атлантиду?.. Как бы теперь выглядел мир? Вот так и родился мой роман.

- Придуманный вами мир пугает. Истребление людей Атлантиды, засилье христианства, жестокие государства, созданные на нашей земле европейцами… А вы описываете все это с явной симпатией. Вам настолько нравится этот ужасный мир?

А вот этот оратор – явно ацтланец, да еще и не местный, а из-за океана. Здесь, в Восточном Ацтлане, все-таки, они прилично перемешались с европейцами и африканцами, и это сразу видно. А в Великом Ацтлане еще сохранялся чисто атлантический тип, как на древних фресках – огромные, начинающиеся чуть ли не на лбу, носы, красноватая кожа, узкие глаза, коренастые фигуры…

Опрос был задан вызывающим тоном, для ацтланцев с их обычной вычурной вежливостью это звучало попросту по-хамски.

«Начинается», - подумал Евгений.

К этому он был готов. Даже можно сказать, специально для этого принял приглашение встретиться с читателями на Фортунах. Его роман вызвал умеренный интерес в Евразии, но вот в двух Ацтланах – да и в прочих странах обеих Атлантид, «Человек с кошкой» породил вспышку эмоций на национальном уровне. Причем, часть общества требовала вырвать у подлого европейского писаки сердце на теокалли, а другая, значительно меньшая, но весьма влиятельная, романом восторгалась. Литературное произведение вдруг вынесло наружу, казалось, уже отгоревшее ожесточение Большой войны.

Это, конечно, было плохо, но вот для продвижения романа – превосходно. Потому литагент Кромлеха и настаивала на его поездке в «стан врага». Для начала, хотя бы, в его форпост в Старом свете – Восточный Ацтлан. А Евгению и самому было интересно лично ощутить, как воспринимают труд его жизни вчерашние противники.

«Да и нынешние тоже», - мелькнула в нем мысль, которую следовало держать при себе.

- Читатель-цин, - с легким поклоном ответил он, и вежливая приставка в обращении выглядела изящным упреком, – мне кажется, я нигде в романе не написал, что мне нравится этот мир. Да это и невозможно – ведь повествование в нем ведется от лица человека, иного мира не знающего. Что до моего собственного отношения, то я считаю, что в том мире очень много ужасных проблем, которые не знает мир реальный. Например, там человечество поставлено на грань уничтожения в результате вероятной войны сверхдержав, обладающих оружием чудовищной силы. И страшных мировых войн в моей фантазии было две, а не одна, как в реальности… С другой стороны, конечно, и в нашей реальности существуют грустные явления, которых в том мире нет.

- Пусть так, - упрямо мотнул головой вступивший в дискуссию ацтланец. – Но, по мнению многих граждан Ацтлана, вы презираете мой народ!

- Неужели? – теперь довольно резко бросил Кромлех. – И из чего же это следует?

Да, это было именно то, о чем предупреждала литагент Диана: они пришлют клакеров, которые станут его провоцировать. Это надо было постараться выдержать – Кромлех мог быстро вспыхнуть и наговорить чего не надо. Впрочем, в руках он себя держать тоже умел и клятвенно обещал Ди умение это использовать.

Вообще-то, речь шла о «Чилам Балам» - Лига писцов выдвинула Кромлеха на получение этой самой престижной в мире литературной премии. В Великом Ацтлане лига пользовалась репутацией сборища вольнодумцев – однако весьма влиятельных. Многие из них были буддистами или даосами, другие демонстрировали свой атеизм, пара-тройка вообще исповедовала христианство. Поговаривали даже, что кто-то из членов лиги втайне финансирует юкатанских крусоб.

В общем, шансы получить «Чилам Балам» Кромлех имел – многие из жюри проголосуют за него только, чтобы позлить Теночтитлан. Но не сорваться бы сейчас…

Чтобы подавить закипающий гнев, Евгений потер пальцами вмятину на своей голове. Потом нащупал взглядом и выхватил из толпы в зале встревоженное лицо Моники. Слегка улыбнулся ей: «Все будет хорошо».

- Из того, - холодно произнес враждебный тип, - что вы отказываете нашим предкам в самостоятельном развитии цивилизации. В вашей книге они так и не смогли создать государства, равные по силе тем, что были в Европе, и легко были покорены христианами.

- Но ведь история действительно вполне бы могла повернуться так, что конгломерат городов майя не создал бы единое государство, - мягко ответил Евгений, уже взявший себя в руки. – И народы Мезоатлантиды не вышли бы в открытый океан. А значит, не получили бы из юго-восточной Азии новые технологии, в том числе и металлургические, домашних животных и все прочее. А значит, остались бы в каменном веке. И европейцы легко бы их завоевали… Вспомните, что большинство цивилизаций Афроевразии также возникали и развивались в результате культурной диффузии.

- Все это очень спорно! – бросил ацтланец.

- Но я писатель, - слегка пожал плечами Кромлех. – Я ведь имею право на собственную интерпретацию? Или нет?..

- Несомненно, - подключился ведущий встречи – приятного вида молодой человек, явно встревоженный накаляющейся обстановкой. – Но давайте расспросим нашего гостя еще о чем-нибудь.

Кромлех был ему благодарен – держать себя в руках становилось все труднее. «Хороший парень, - подумал он. – Как там его?.. Антонио… Да, Антонио Дельгадо. И глядел на меня с явным почтением, рассыпался в похвалах роману. Хотя Бог его знает, что он там думает на самом деле».

Белые ацтланцы имели репутацию людей довольно лукавых и двуличных. Кромлех, конечно, понимал, что на всех них это распространяться не может, однако сталкивался с типами, вполне подпадавшими под такое определение.

- Разрешите, Кромлех-цин?

Дама, похоже, скво из Ирокезской конфедерации. Впрочем, Евгений не был большим знатоком антропологических типов атлантов – возможно, она из Лакоты, Араукании или Команчерии, или еще откуда-нибудь. Ну да Бог с ней.

- Ваш герой… - начала читательница, - Юрий Кнорозов… Он немного напоминает вас. Я даже слышала, знающие вас люди считают, что очень сильно напоминает – внешностью и характером. Вы писали его с себя? Это ваша, как говорят, «Мэри Сью»?..

Злость совсем отошла, и Евгений в душе усмехнулся.

- Учитывая мою гендерную принадлежность, все-таки «Марти Сью», читательница-цин, - он слегка поклонился. – Но на ваш вопрос вынужден ответить – нет. Дело даже не в том, что у моего героя и у меня не совпадают жизненные пути: например, он родился на Украине, а я в Сибири, или вот военная судьба у нас с ним совершенно разная… Мы с Юрием очень различны по духу, устремлениям, стереотипу поведения. Ну, разве что интерес к архаической истории у нас с ним общий. И любовь к кошкам. Хотя, возможно, в Кнорозове воплощена моя детская мечта стать археологом.

Он снова зацепил взглядом лицо Моники в зале. Уж жена, с которой он прожил тридцать лет, знала, что сейчас он не вполне искренен.

И еще одно знакомое женское лицо мелькнуло перед ним, молодое, сосредоточенное и – Евгений как-то ясно понял это – мало заинтересованное собственно темой собрания.

Однако он тут же забыл о нем – навалились новые вопросы, благожелательные и не очень. Он шутил, язвил, отбивал атаки хулителей, подробно рассказывал о том, как мучительно и скрупулезно, словно работающий кисточкой археолог, выявлял из толщи реальности иной мир. Мир, сны о котором преследовали его с детства – с тех самых пор, как во время дворовой драки его лоб изуродовал камень.

Илона Линькова. Восточный Ацтлан, Чикомоцток, Канария (Фортунские острова). 5 августа 1980 года (12.18.7.2.12, и 6 Эб, и 15 Шуль)

Она почти не слышала, что говорит Кромлех – ее задачей было слушать и смотреть на его оппонентов. И уж этих ее натренированный глаз буквально прошивал, словно рентгеном.

Девушка, задавшая традиционный на встречах с Кромлехом вопрос, смысл которого заключался в пассаже: «Каким образом бред, который представляет собой идея его романа, пришел ему в голову», была, очевидно, безобидна. Этническая гуанча – это уже значительно уменьшало шансы, что она работает на противника. А ее вазомоторы говорили, что она действительно восхищена возможностью задать вопрос знаменитому писателю, но очень при этом смущается. Точно не клиент Илоны, подпоручика Линьковой, позывной «Ласка» - специального агента ГРУ Генштаба Российской Империи.

А вот неприятный ацтланец… Илона знала, кто он такой: тетеуктин Чимальпопока. То, что кадрового офицера разведки Малиналько используют в качестве провокатора на встрече с российским писателем, вызывало тревожные предположения. Как минимум, это значило, что на островах работает сильная разведгруппа Великого Ацтлана. А Ласка здесь совсем одна, без прикрытия. В Центре, судя по всему, не придавали слишком большого значения этому заданию – опекать за границей известного и скандального в международном отношении писателя.

- Объект сложный, - напутствовал ее шеф в своем старомодного вида кабинете на третьем этаже «Стекляшки». – Норовистый. Но особенных проблем я там не вижу.

Ну конечно: идеальное задание для стажерки из Академии – быть ангелом-хранителем какого-то писаки. Которым неизвестно почему интересуются органы.

- Что же им жандармы не занимаются? – прохладно спросила она.

- Подпоручик! – грозно рыкнул шеф, и Илона вытянулась во фрунт.

Впрочем, особенно не испугалась – полковник Столяров не был большим приверженцем уставных отношений. Вот и сейчас, коротко вздохнув, он спокойно пояснил подчиненной положение дел:

- Соседи его не разрабатывали – герой войны, мыслей благонамеренных, со смутьянами, террористами и прочими клиентами господ из жандармерии не связан. Состоял в каком-то левом кружке в студенческие годы, ну так кто же без греха…

Полковник выразительно поглядел на Илону, которая смущенно опустила глаза. Все-то он знает… Будучи совсем юной дурочкой, она подписала как-то петицию к правительству Единой Европы о помиловании известного террориста Ильича Рамиреса по прозвищу Койот, томящегося в бургундской тюрьме. Думала, уже все забылось. Сейчас она достаточно знала о практике террористических групп, чтобы лично без всяких эмоций пристрелить мерзавца.

- Но вот ацтланская разведка вокруг Кромлеха почему-то вьется, – продолжал Столяров. – При этом только наблюдают, вербовать не пытались. Полагаем, готовят какую-то провокацию. А если учесть, что он в этом году – главный претендент на «Чилам Балам», провокация может получиться громкой. Так что, подпоручик Линькова, все в ваших руках. Присмотрите, оцените обстановку и действуйте сообразно. Все нужные материалы получите в канцелярии.

- Но, Николай Алексеевич… - начала было Илона.

- Свободны, - мгновенно вновь надев личину сурового начальника, пророкотал Столяров.

- Есть, - козырнула Илона и выскочила из кабинета.

Сначала все шло легко, и Илона даже радовалась, что за счет Конторы у нее получился восхитительный отпуск на Фортунах. Он легко вела чету Кромлехов по старинным улочкам Чикомоцтока, на которые бросали ажурные тени стройные ряды финиковых пальм. Даже удивительно, что супруги не обратили внимания на слежку – Илона слегка расслабилась под жарким солнышком в отсутствии признаков опасности. Вместе с Кромлехами она заходила в сувенирные лавочки, сотнями лепившиеся на городских улицах, бродила по гомонящему рынку, заглядывала в многочисленные казино с патолли и рулеткой, глазела на видневшуюся из всех точек города Великую теокалли, ездила на экскурсии – через поросшие диковинными цветами луга, поля сахарного тростника и маиса. Посещала милейшие деревеньки с белыми домами под соломенными крышами. Валялась на золотистых пляжах, ходила на концерты и в музеи.

На островах Восточного Ацтлана – его коренной территории, первой, которую освоили пришельцы из-за океана, жизнь теперь была утонченной, с легкой аристократической ленцой. Следы бомбежек союзной авиацией были уже стерты, страна явно оправилась от поражения – не без помощи своей великой западной прародины, задетой войной в гораздо меньшей степени.

Парочка Кромлехов вела себя тут, как обычные европейские или африканские туристы, и мало кому приходило в голову, что рослый брюнет в годах с высоким изуродованным лбом и пронзительными голубыми глазами – всемирно известный писатель.

Впрочем, все-таки его периодически узнавали. Подходили, просили автограф, а иной раз и шипели вслед что-то злобное. В обоих Ацталанах Кромлеха всегда знали больше, чем в Европе и даже в России. Собственно, некоторые свои ранние вещи он написал на науа, и впервые свет они увидели за океаном. Он проявил фантастическую способность к языкам еще в раннем детстве, в сибирском Красноярске, где родился в семье казачьего полковника, героя Японской войны. Внимательно изучившая досье объекта Илона помнила, что он владеет не только науа, но и чольти, служившим в Ацтлане тем же, чем некогда латынь в Европе. Знал он и юкатека, и киче, и еще несколько языков Атлантиды, а также атлантино, на котором говорили в Восточном Ацтлане. Разумеется, европейские – французский, немецкий, английский. Вроде бы, арабский, китайский, японский и корейский тоже понимал.

Поэтому во время войны он первое время служил переводчиком в войсковой разведке. Однако потом был переведен в спецназ, и Илона знала, что он участвовал в нескольких до сих пор засекреченных боевых операциях. По результатам одной из них корнет Кромлех был награжден Георгием 4-й степени и произведен в штабс-ротмистры.

Писать начал еще с детства, первые рассказы публиковала губернская газета и альманах «Енисей». Однако писателем быть не собирался – хотел поступить на атлантический факультет Императорского Санкт-Петербургского университета. Опубликовал в 18 лет статью, в который сравнивались образы небесного змея в сибирском шаманизме и древних религиях Мезоатлантиды. Но грянула Отечественная, и Евгений Кромлех, пройдя ускоренные офицерские курсы, оказался на фронте.

Как писатель, он прославился уже после войны – сначала фронтовыми рассказами, потом историческими романами о Русской Атлантиде. А теперь вот этот странный, завораживающий, словно бы и впрямь пришедший из иного мира «Человек с кошкой».

Что касается Моники Кромлех, с ней была связана довольно необычная история. Евгений познакомился с ней в самом конце войны в Восточной Пруссии, где русская армия окружила вражескую группировку, а он выполнял в ее расположении некое задание. Деревенская девушка тогда скрыла его в амбаре дома своих родителей. А после войны молодой офицер вернулся в село и попросил у родителей ее руки. В глубине души Илона – вполне нормальная девушка, хоть и квалифицированный имперский разведчик – этой историей умилялась.

Только вот с сыном их нехорошо получилось…

Однако здесь, на солнечных Фортунах все было прекрасно. Вплоть до этой встречи с читателями, ворвавшейся в лучезарный отдых резким диссонансом. В Илоне вовсю сигналила легендарная «чуйка» разведчиков – чувство эфемерное, неизвестно откуда приходящее, но существование которого не вызывало у коллег подпоручика Линьковой ни малейших сомнений.

«Опасность!» - мигала красная лампочка.

И Илона напряглась, одновременно парадоксальным образом расслабившись. Теперь от нее не ускользало ничто из происходящего в зале – звуки, выражения лиц, взгляды, которыми обменивались присутствующие. Она видела, как Кромлех поглядел на жену и перевел взгляд на нее. «Он уже видел меня», - вспыхнул в ней мысль, но тут же ушла в глубину сознания – сейчас это было неважно. Чимальпопока подал кому-то за спиной еле заметный знак пальцами. Не скво, спрашивавшей о «Мэри Сью» - кажется, она не из его компании. Но в зале полно агентов противника – Илона ощущала это всей кожей. «Интересно, они уже засекли меня?» Вот это уже важно. Это очень важно. Она здесь совсем одна. У нее есть связник, но до него сейчас не доберешься. Да и самое большее, что он может сделать – организовать эвакуацию ее и Кромлехов через российское консульство.

«Идиотка, отпускница, расслабила булки, дура», - на чем свет стоит поливала себя Илона, однако ярость эта проходила вторым планом. Она даже помогала собраться. Илона лихорадочно набрасывала в голове план операции – своей собственной операции. Смертельно опасной. Которая уже началась.

***

Благой с Езоэевели. Эгроссимойон, около десяти миллионов земных лет назад

«Не было ничего, что существовало бы, что могло бы иметь существование; была только лишь холодная вода, спокойное море, одинокое и тихое. Не существовало ничего».

Строки на киче продолжали преследовать его и здесь.

Но где это – здесь?..

Он не мог остаться в живых после того, что с ним случилось. Пройти через такое живым нельзя. Хотя он помнил лишь безумные разноцветные космические вихри, растерзавшие его на атомы, но и того было достаточно.

Однако он жив и, кажется, так и пребывал в воде. Не в затопленном тоннеле – плавал на поверхности. Ощущал это всем телом, хоть и не видел – было темно.

Евгений глубоко вдохнул. Воздух волглый, холодный, наполненный чужими запахами. Дышалось легко, но... странно. И тело ощущалось непривычно. Он двинул руками и прянул в сторону – неправдоподобно быстро.

Руки его не были руками! Они стали очень длинными, их покрывала чешуйчатая кожа, пальцы тоже очень вытянулись, на них было теперь по четыре сустава и длинные острые когти. А еще – присоски и перепонки!

Он поднял одну из конечностей и провел по плечу. И здесь не кожа, а нечто шершавое и твердое!

Кромлех запаниковал, забил по воде всеми четырьмя лапами и хвостом.

Хвостом?!

«Господи, я животное!.. Господи, помоги!.. Хочу проснуться!..»

Но сном это не было.

Теперь Евгений видел – глаза его были к тому приспособлены. Тьма вначале была иллюзорна – он просто ждал, что она будет. Но теперь увидел странный красновато-оранжевый мир с разноцветными вкраплениями. Похоже, он даже мог на взгляд различать температуру. При этом парадоксально мог видеть и обычным образом – контуры, линии и светотень, из которых складывается образ мира.

Это было гигантское, уходящее в невидимую даль подземное озеро – темная гладь без рябинки. Своды пещеры были так высоко, что терялись в витающих испарениях.

Вокруг царила тишина, но каким-то чувством Евгений понимал, что озеро полно жизни. И что оно связано с другими пещерами. Что это целый населенный мир.

Радость первооткрывателя захлестнула было его, но тут он бросил взгляд на свое тело и вновь рухнул в безумие отчаяния.

«Я рептилия! Боже мой! Что делать? Где я?! Помогите кто-нибудь!..»

Панические мысли хаотично метались, словно стая мальков на мелководье. Но вот застыли, поскольку на них пришел ясный и четкий ответ, возникший прямо в его голове.

«Мы идем к тебе, Благой!»

Он увидел плывущих к нему подобных себе существ и потерял сознание.

«Так была сотворена земля, когда она была образована Сердцем небес, Сердцем земли, как они называются, теми, кто впервые сделал ее плодоносной, когда небо было в состоянии неизвестности, а земля была погружена в воду».

Похвала Пернатому Змею. Лекция профессора Якуба Ягельского в Люблинском католическом университете ‎. Люблин. Литва. 18 сентября 1979 года (12.18.6.4.10, и 9 Ок, и 18 Моль)

- Витам, паньство! Наверное, мало кто поспорит, что одним из важнейших событий человеческой истории, может быть, вторым по значению после воплощения Господа нашего Иисуса Христа, стало Соединение кольца цивилизаций в XIV веке. В 1346 году корабли Иштлильшочитля, тлатоани Тескоко, поднявшего мятеж против уэй-тлатоани Великого Ацтлана Акамапичтли и потерпевшего поражение, появились у Лазурных островов. В следующем году они достигли Фортун, потом – африканского побережья.

До Европы слухи о появившихся из-за моря краснокожих воинах дошли гораздо позже, но даже тогда европейцы, массово погибавшие от Черной смерти, не поняли, что колесо истории повернулось. То, что далеко на востоке, за страной Великого хана и даже Чипанго, есть могущественные империи, европейцы, конечно, знали. Но никто не предполагал, что люди из этих баснословных краев прибудут по морю с запада.

…Да-да, я понимаю, что многие из вас сейчас захотели меня поправить. Конечно, шарообразность Земли тогда не была секретом для людей ученых. Более того, мысль о возможности достигнуть восточных стран, плывя на запад, возникала у многих мыслителей – Альберта Великого, Роджера Бэкона, Пьера д’Альи, Раймунда Луллия, Ибн Сины… Однако то были немногие выдающиеся умы, а широким массам, в которые входили и моряки, имевшие навыки осуществить такое плавание, идея оставались чуждой.

Конечно, рано или поздно это случилось бы – вероятно, к концу XV века, когда Европа окончательно оправилась от Великой чумы, численность населения выросла, и стал ощущаться недостаток ресурсов. И какое-нибудь европейское королевство, например, Англия, или Кастилия, победившая арабов, обязательно снарядило бы такую экспедицию. Кто знает, как тогда развивались бы события. Но случилось то, что случилось – первыми в Европу попали ацтланцы.

О том, что Земля – шар, на Атлантическом материке знали, возможно, даже раньше, чем в Европе. Это, например, совершенно однозначно сформулировал Кукулькан в своих поучениях сыновьям. Как известно, к его времени относятся и первые плавания майя по Великому океану, что привело к открытию ими Гавайев, а перуанцы на бальзовых плотах тогда уже посещали южные острова Океании. Однако в Атлантике мореходы Мезоатлантиды осваивали лишь острова моря Таино и довольно осторожно исследовали побережье Южной Атлантиды. В немалой степени этой осторожности способствовала воинственность караибов.

Впрочем, о странах за океаном ацтланцам стало точно известно по крайней мере с 1305 года христианской эры, когда на Караибских островах появились остатки флота султана Мали Мамаду, снаряженного им для поисков новых земель. Флот был разбросан и частично потоплен по дороге штормами, оставшиеся суда добрались до нескольких островов. Большинство пришельцев из Африки убили караибы, но некоторые попали в плен, а позже были доставлены в столицу Ацтлана Теночтитлан. Вскоре пленники научились общаться на науа и рассказали о своей стране. Таким образом, экспедиция Иштлильшочитля была предпринята хоть и поневоле, но не наугад. Ее участники – вернее, их командиры – знали, что впереди есть богатейшая страна Мали, знали и об островах в Атлантике, и кое-что о Европе. Простых же матросов и воинов, конечно, вела идея обретения утраченной предками прародины – легендарных Семи пещер Чикомоцтока.

Так что, да, сначала в Атлантиду пришли все же представители евразийско-африканских народов – я уж не говорю о более ранних и прочно забытых плаваниях викингов в Винланд. Хотя память о них сохранилась в преданиях Ирокезии, нет никаких данных, что об этом было известно в Мезоатлантиде. Могли быть и другие попытки, и даже удачные, пересечь Атлантический океан с востока. Но ни одна из них не оказала заметного влияния на местные культуры.

Поскольку у европейских берегов боевые джонги ацтланцев появлялись со стороны Африки, пиренейские христиане, тогда занятые войнами с мусульманами, воспринимали пришельцев как очередное мавританское племя, промышляющее морским разбоем. То, что в нашем мире появилась третья сила, стало понятно, лишь когда ацтланцы, опираясь на фортунскую базу, завоевали Мали и, овладев там огромными запасами золота, сначала с моря, а позже – с суши, через Марокко, начали натиск на Пиренеи.

В Великом Ацтлане к тому времени они уже не считались мятежниками и изгоями. Из-за океана к ним приходили новые джонги с подкреплением – в основном, наемниками-караибами, - порохом, «огневыми копьями», тяжелыми арбалетами и другими военными припасами. Однако расхожее мнение, что именно превосходство в вооружениях над европейцами сыграло основную роль в успехах ацтланцев, не совсем верно. В конце концов, порох к тому времени в Европе был уже известен, и пушки применялись на поле боя. Но Европа пребывала в глубокой демографической депрессии после прокатившейся по ней чумы, которая уничтожила до трети населения.

Кроме того, силы европейских народов подточили англо-французский военный конфликт на династической почве, крестьянские восстания, ереси, Великий раскол западной Церкви и падение авторитета папства. А пришельцам, по большому счету, терять было нечего – за океаном их никто не ждал. Они сами должны были отвоевать себе дом или умереть. «Нет ничего лучше смерти на войне, ничего лучше смерти во цвете, столь драгоценной для Того, кто дает жизнь: ибо вижу ее вдали и мое сердце стремится к ней», - говорили они и поступали соответственно…

Евгений и Моника Кромлех. Восточный Ацтлан, Чикомоцток, Канария (Фортунские острова). 5 августа 1980 года (12.18.7.2.12, и 6 Эб, и 15 Шуль)

Жаркий день уступил права восхитительно теплому, душистому вечеру. Евгений устал, но был доволен – встреча прошла прекрасно. Он благополучно отбил все провокационные вопросы, ни разу по-настоящему не сорвался, а общий настрой публики показался ему заинтересованным и почти доброжелательным.

- Mein Herz*, ты был великолепен!

27 лет брака с ним не избавили Монику от сильного немецкого акцента.

Евгений с привычным удовольствием окинул взглядом совершенно не испорченную временем гибкую фигуру жены. А ведь она на два года его старше… Когда они познакомились, в деревне ее считали старой девой. Ему было на это наплевать: он мечтал об этой спасшей его одной темной дождливой весенней ночью фройляйн, жил ожиданием встречи все оставшиеся месяцы войны, до самого падения Беладвалида, и приехал за ней, как только смог. Разумеется, ее родители не могли отказать офицеру армии, победившей и безумных адептов прусского фюрера, и инфернально жестоких ацтланцев. Что касается родителей Жени, те, конечно, испытали шок, но на их увещевания он поддаваться не собирался. А Моника – та просто была счастлива

Но был ли счастлив он, Евгений Кромлех?..

- Это все ради тебя, mein Schatz**, - улыбнулся он жене, и та улыбнулась в ответ.

- Учитель, госпожа, довольны ли вы?

Белозубая (испорченная только, по здешнему обычаю, парой золотых коронок) улыбка ведущего встречи Антонио была чуть слащава, но искренна и доброжелательна.

- Мы довольны, Дельгадо-цин, - церемонно поклонился Евгений. – Прекрасный вечер, прекрасные встречи.

- Я сердечно рад, - еще больше расплылся в улыбке Дельгадо.

- Теперь у нас запланирован небольшой, но торжественный итакатль, - сообщил Дельгадо, указывая на вход в соседний зал, куда уже переместилась избранная публика.

Итакатль – «дневной перекус», проходил в европейском стиле, недавно сменившим на такого рода мероприятиях тяжелые и малоподвижные атлантические застолья. На одних столах были разложены закуски, на других стояли напитки, гости сами накладывали себе в тарелки и брали бокалы, свободно передвигаясь по всему залу и общаясь.

Довольно сильно проголодавшийся и подуставший Евгений с удовольствием окинул взглядом громоздящиеся на столах горы тамале, чашки с севиче, различными сальсами, сушеное мясо чарки, жареное мясо барбакоа в эмалированных судках, груды апельсинов, бананов, фиников, совсем недавно сорванных в близкой Африке. О том, что Восточный Ацтлан – страна, вообще-то, афроевропейская, напоминали и магрибские сладости на отдельном столе: пахлава, печенье макруд с инжиром и прочие вредные роскошества.

- Убери меня отсюда быстрее, - прошептала следящая за фигурой Моника, пожирая взглядом миндальные пирожные мшевек.

- Один разик можно, - усмехнулся Евгений, увлекая жену к столам, однако возникший ниоткуда Антонио перехватил их и отвел к отдельному столику.

Евгению очень хотелось расслабиться алкоголем, и он не видел причин, чтобы этого не сделать. Главными спиртными напитками здесь были мескаль, без которого ацтланцы жить не могут, и, конечно, знаменитый островной ром. Кромлех не имел ничего против напитка лихих фортунских пиратов средневековья. Но на выделенном для него столике, в знак уважения перед гостем из великой северной империи, высилась запотевшая, только со льда, бутылка русской водки. Да еще вазочка с черной икрой, стоившей здесь безумных денег.

Евгений удовлетворенно хмыкнул, наливая себе рюмку. Непьющая Моника снисходительно улыбнулась, попивая чоколатль.

Ледяная водка взорвалась в желудке теплой вспышкой, мгновенно охватившей все тело, вплоть до мозга. Евгению стало легко и безмятежно. Все было прекрасно. Он улыбнулся Монике, но тут к нему подошли с бокалами какие-то люди, и он переключился на них.

* Мое сердце (нем.)

** Милая (нем.)

Илона Линькова. Восточный Ацтлан, Чикомоцток, Канария (Фортунские острова). 5 августа 1980 года (12.18.7.2.12, и 6 Эб, и 15 Шуль)

Из осторожности Илона не пошла на итакатль, хотя легко могла это сделать. Но там будет слишком тесно – все ее объекты и не идентифицированные еще агенты противника, да вперемешку с гражданскими. А это очень опасно в смысле засветки. С другой стороны, «неформальное общение» - отличная площадка для всяких провокаций. Однако, в конце концов, там есть сотрудник консульства из местных – этот самый Дельгадо. Пресекать такого рода вещи, вообще-то, его прямая обязанность. А в то, что на приеме произойдет нечто более серьезное, Илона не верила.

Так что она заняла место на веранде кафе напротив культурного центра, где происходила встреча, взяла чашку чампуррадо, и приступила к наблюдению.

Мимо текла река беззаботно гуляющих фортунцев всех цветов кожи и рыскающих в поисках вечерних развлечений туристов. Многие, и туристы в том числе, были разряжены в красочном стиле пачукос – разноцветные долгополые пиджаки с огромными подплечниками, отворотами и пуговицами повсюду, пестрые рубахи, штаны мешком, свисающие с них почти до земли длиннейшие часовые цепочки, широченные шляпы, иногда украшенные ярким пером. Женщины, даже в годах, были разодеты еще ярче. Их длинные платья всех цветов радуги, часто с рисунком, обтягивающие сверху и пышные, украшенные оборками снизу, словно взывали к небесам о том, что их хозяйки собираются всегда оставаться молодыми в этом вечном и щедром мире.

Илона усмехнулась.

Впрочем, стиль пачукос не был приметой культуры лишь Ацтлана. До войны он, через общины атлантов в Евразии и на других континентах, был распространен по всему миру, хотя имел довольно зловещую репутацию. Существовал стереотип, что пачукос – это исключительно ацтланские бандиты и хулиганы. Что, надо признать, частично соответствовало действительности. Перед Большой войной, когда обстановка накалилась, молодежь, одевающуюся в таком стиле, прочие граждане в Европе стали попросту бить, на что банды пачукос отвечали. Тогда прошло множество кровавых столкновений. Война обрядила полмира в хаки, и после нее пару десятилетий о пачукос ничего не было слышно. Но в последние годы стиль вновь начал возрождаться в обоих Ацтланах и потихоньку – в прочем мире. Новое поколение просто не помнило, какое прошлое тянется за этими пестрыми тряпками.

Сегодняшним вечером на улицах Чикомоцтока было как-то слишком уж ярко и шумно. Отовсюду доносились звуки гитар, а также более древних инструментов – барабанов, гонгов, трещоток, костяных флейт. Вот мимо кафе прошла, распространяя эту громкую, тревожную музыку яркая процессия в вовсе уж архаичных одеждах, покрытых древними атцтланскими узорами, да еще обильно украшенных экзотическими перьями.

«Сегодня же праздник Пернатого Змея», - вспомнила Илона.

Да, древний праздник бога-вождя, которого майя называли Кукульканом, а ацтеки – Кетцалькоатлем. Дни жертвоприношений.

«Впрочем, - подумала Илона с легким отвращением, - у них всегда и всюду жертвоприношения».

Оба Ацтлана давно уже приняли законы, запрещающие человеческие жертвы, однако ходили упорные слухи, что неофициально они все равно периодически приносились, разве что были менее обильны и торжественны, чем в старину. Ну а жертвы животных и ритуальные кровопускания из ацтланской культуры никуда и не уходили.

Илона отставила чашку с недопитым чампуррадо и откинулась в тростниковом кресле. В глаза ей сразу бросилась нависающая над городом мрачная квадратная вершина Великой теокалли. На нее мертвенно светила убывающая Луна.

«Месяц буквой «с» - смерть…» Неприятная мысль о глупой примете царапнула и тут же пропала. У агента Ласки вновь включилась «чуйка», причем красная лапочка мигала в бешеном темпе.

Она увидела, как ее объекты, окруженные группой почитателей, выходят из главного входа. Рядом крутился консульский Дельгадо. Илону передернуло, когда она вспомнила масляный взгляд, которым тот буквально облизал ее во время их единственного короткого разговора. У нее были документы сотрудника российского посольства в Беладвалиде, а также легенда, что она послана оттуда присмотреть, чтобы с визитом Кромлеха все было нормально. В этом, кстати, легенда соответствовала действительности.

Однако все это сейчас было неважно. Краем глаза Илона заметила скрывающуюся в тени пальм небольшую группу мужчин. Можно было решить, что это просто местные парни, не знающие, куда себя девать, однако – «чуйка»… Она сигналила все тревожнее, и Илона не столько разглядела, сколько почувствовала их напряжение – очень агрессивное. Она твердо знала, хоть и не смогла бы объяснить, откуда, что они ждут именно Кромлехов.

И еще она совершенно четко осознала, что в данный момент за ней пристально наблюдает кто-то враждебный – почти физически ощущала тяжелый холодный взгляд из тьмы.

Так, противник пасет и ее. Ей не дадут сделать ни шага, если она будет представлять угрозу их операции.

С этого мгновения Илона стала собрана и спокойна. Очень собрана и спокойна.

Времени ругать себя не было. Хотя за что – было. Она слишком расслабилась. Да, собственно говоря, слишком расслабилась вся разведка Российской Империи – за спокойные послевоенные годы, когда побежденный Ацтлан, вроде бы, помышлял лишь о том, чтобы как можно удачнее интегрироваться в общечеловеческую семью. Конечно, была еще старушка Британия, но гадости с ее стороны были предсказуемы и привычны.

А вот теперь Ацтлан, судя по всему, начал действовать, и дело было – Илону буквально захлестнуло это понимание – не в Кромлехе. Не только в нем, во всяком случае.

Эти мысли проносились в ее голове, словно пролетающие мимо аэроплана в воздухе птахи – нисколько не влияя на его движение. Ибо агент Ласка тоже уже начала действовать.

Все-таки, некоторые вдолбленные в академии процедуры она совершила заранее и сейчас собиралась воспользоваться этим. Например, тщательно изучила оперативное пространство, загодя выбрала место для наблюдения и наметила пути отхода.

Илона мельком взглянула на чету Кромлехов. Евгений разговаривал с давешней скво. Беседовали они увлеченно и, похоже, не собирались прямо сейчас заканчивать. А вокруг Моники ошивался Дельгадо и еще пара ацтланцев. Времени должно было хватить.

Илона небрежным движением открыла сумочку, извлекла оттуда губную помаду, встала и, демонстративно оставив сумочку на кресле, упорхнула в туалет. В сумочке ничего важного и нужного не было: все подобные предметы были скрыты на ее теле под – слава Богу! – модным в этом сезоне бесформенным сарафаном. А вот помада могла пригодиться.

Окно в туалете. Илона заранее убедилась, что рама закреплена не очень надежно – вечная ацтланская безалаберность. Девушка извлекала из-под сарафана кожаный футляр с мультитулом и открыла отвертку. Несколько секунд спустя рама вместе со стеклом уже стояла прислоненной к стенке за унитазом. Бесшумно вылезти в темный и захламленный внутренний дворик – непременная часть любого здешнего дома – было делом еще более быстрым. В прошлый раз Илона прекрасно изучила дворик при свете дня. Он ей вполне подходил, а самой ценной его частью была возвышающаяся над внешней стеной голубятня. Причем, без голубей – очевидно, хозяин кафе уже зажарил для гостей всех ее бывших обитателей, а новая партия еще не пришла.

Осторожно, но быстро Ласка забралась в домик для несчастных птиц, украшенный причудливым традиционным резным орнаментом. Было темно и воняло курятником. Через маленькую дверцу Илона проникла в огороженную проволочной решеткой вольеру. Девушка не ошиблась в расчетах – вид на интересующий ее участок отсюда открывался даже лучший, чем она думала.

С ярко освещенной улицы разглядеть Илону было невозможно, но для большей безопасности она распласталась на устланном соломой полу, стараясь не думать, во что после этого превратится ее одежда. За несколько минут обстановка на улице не изменилась: Кромлехи по-прежнему беседовали с ацтланцами, а подозрительная группа парней так и топталась в тени.

Но Илону прежде всего интересовал наблюдатель, взгляд которого она почувствовала в кафе. Она стала внимательно, по секторам, осматривать всю близлежащую территорию и вскоре нашла то, что искала: в одном из окон на 12-м этаже пирамидообразной высотки с красными – в майяском стиле – стенами, где и был культурный центр, что-то блеснуло. Бинокль. А может, оптический прицел… Подпоручик Линькова слегка вздрогнула.

Она была уверена, что сидящий там наблюдал не только за ней, но и за группой, где были Кромлехи. И вряд ли он связан с другой группой, которая пряталась на улице. Может, конечно, но сомнительно.

Диспозиция вырисовывалась невеселая. Илоне не оставалось ничего другого, как приблизиться к месту действия. Она начала действие в то самое мгновение, когда решила это. Сняла белый пиджак (правда, после упражнений в голубятне он был уже не слишком белым), стянула сарафан. И то, и другое тщательно отряхнула и вывернула наизнанку. С изнанки цветастый сарафан был более бледен, а пиджак стал черным – гораздо меньше заметным в толпе, помимо прочего. Лямки сарафана она завязала на узелки, так, что он стал значительно короче.

Девушка стояла в темной загаженной голубятне в одном спецбелье – и лифчик, и рейтузы представляли собой хитро спроектированные эластичные разгрузки. Зрелище было сюрреалистически-эротичным, правда, оценить его было некому.

Кроме того, всю одежду она очень быстро нацепила вновь. Преображение дополнили узкий поясок, который она повязала под грудью, став слегка похожей на барышню из пушкинских романов. Плюс извлеченные из разгрузки очки с простыми стеклами. В завершение она хорошенько растрепала свои короткие волосы, мгновенно соорудив прическу типа «я упала с сеновала». Теперь даже столкнувшись с ней нос к носу, преследователь вряд ли сразу ее опознает.

Бесшумно спустившись с голубятни, она быстро перемахнула невысокую стену и растворилась в непроглядной тьме примыкающего к дому узенького переулка. С тех пор, как она вышла в туалет, минуло не больше десяти минут.

***

Похвала Пернатому Змею. Лекция профессора Якуба Ягельского в Люблинском католическом университете ‎. Люблин. Литва. 18 сентября 1979 года (12.18.6.4.10, и 9 Ок, и 18 Моль)

- В дальнейших событиях огромную роль сыграла личность Несауальпилли, третьего тлатоани Восточного Ацтлана, внука первооткрывателя Европы Иштлильшочитля I. Благодаря его дипломатическим талантам и чудесной прозорливости (впрочем, он действительно принадлежал к одной из традиций атлантических видящих), ацтланцы заключали на Пиренеях союзы то с Кастилией, то с Португалией, то с Арагоном, то с мусульманскими эмиратами и, уже во время правления Иштлильшочитля II, сына Несауальпилли, подчинили большую часть полуострова.

В ходе дальнейших войн они подчинили Гасконь и Тулузу, после чего Восточный Ацтлан вступил в почти вековую серию войн с Англией за Аквитанию. Вскоре, кстати, англичане предприняли попытку самим закрепиться за океаном, в Северной Атлантиде. Сэр Уолтер Рэли заключил с Великим сахемом Ирокезии Гайаватой III договор, согласно которому основал на восточном побережье колонию Роанок. Однако через несколько лет отложившийся от Ирокезской конфедерации сахем Метакомет разрушил это поселение, уведя всех англичан в рабство. Следующая, более удачная, попытка проникновения евразийцев в Атлантиду произошла лишь в середине XVII века, когда там появились русские.

Но вернемся к нашей истории. Против ацтланцев сложилась общеевропейская коалиция. Ее основы были религиозными. Но и сами пришельцы шли по пути становления единобожия, догму которого окончательно сформулировал тлатоани Несауалькойотль, который, помимо прочего, был выдающимся поэтом и теологом: «В девятых рядах Причины Всего, нас и всех сотворенных вещей, только один Бог, который создал все, и видимое, и невидимое».

Вскоре культ Единого Тлокенауаке – окончательно сформировавшийся, надо думать, не без влияния христианства и ислама – приняла большая часть восточных ацтланцев. Проник он и за океан, на их историческую родину. Там как раз отказались от концепции «войны цветов» - массовых жертвоприношений военнопленных. Она сковывала развитие империи, поскольку отталкивала соседние народы. Кроме того, концепция эта и в самом Ацтлане имела мощную оппозицию в лице последователей Кетцалькоатля-Кукулькана, который, как известно, был ярым противником человеческих жертвоприношений. Кстати, перуанская империя инков Тауантинсуйю пресекла эту практику еще раньше, что во многом объясняет ее успехи в соперничестве с Ацтланом.

Конечно, традиция эта никуда не девалась и существует до сих пор, хотя официально и осуждается правительствами обоих Ацтланов. Но после XV века христианской эры человеческие жертвы уже никогда не носили характер массовых гекатомб. Однако пришедшие в Европу ацтланцы совершали их достаточно часто для того, чтобы как христиане, так и мусульмане воспринимали их злобными и кровожадными язычниками. Кроме того, и тех, и других возмущала приверженность многих пришельцев к традиционным атлантическим школам магии. Инквизиция почти полностью переключилась с охоты на еретиков на борьбу с видящими. Надо еще заметить, что появление ацтланцев послужило катализатором в преодолении раскола Римско-Католической Церкви. И первый признанный всей Европой Папа Мартин V объявил против ацтланцев крестовый поход.

Положение их было тяжелым: в Европе теснили крестоносцы, а в Африке – берберы и арабы. Вдобавок на море и на юге Франции у них шла то затихающая, то вновь вспыхивающая война с Англией. Речь шла о том, что ацтланцы могут потерять все свои материковые владения, оставшись разве что на островах. Однако тлатоани Какамацин совершил гениальный геополитический кульбит, вступив в союз с османским султаном Селимом I.

Тогда турки, подчинив наконец-то Византию, усилили натиск на север Африки и юг Европы. И, несмотря на негативное отношение мусульман к ацтланцам, их союз против мамлюков Египта и венецианцев, за которыми стояла Англия, был выгоден обеим сторонам. Этот союз продолжался и при сыне Селима Сулеймане Великолепном, во многом определив военные успехи турок в Восточной Европе, а ацтланцев – в Северной Италии и в Нижних землях Германии. К тому времени их армия считалась первой на континенте, прославленная ацтланская терция была непобедима. Именно этот новый способ ведения военных действий, более жесткий и прагматичный, окончательно похоронил эру рыцарства со всей ее красотой и благородством.

В терциях служили представители пиренейских народов, перешедшие из христианства и ислама в веру Единого Тлокенауаке. К этому времени ее жрецы занялись широким прозелитизмом – несомненно, под влиянием других мировых религий. Это вызвало еще более жесткое противодействие христианской Европы – вплоть до того, что против турок и ацтланцев единым фронтом выступили и западные католики, и восточные ортодоксы, обычно противостоявшие друг другу. Папа Сикст V призвал русского царя Иоанна V присоединиться к Священной лиге, что и произошло.

Усилия европейских народов, на короткое время объединивших свои силы, дали плоды: турки потерпели поражение при Лепанто, под Веной и при Молодях, ацтланцы – в Ла-Манше и при Рокруа. Их союз распался – впрочем, как и католическо-ортодоксальная лига. Дальше была долгая война Восточного Ацтлана и Оттоманской Порты за Египет, ослабившая обе стороны и, фактически, спасшая Европу от раздела между ацтланцами и турками.

Эти события определили ход истории вплоть до нашего времени. Именно тогда началось Новое время, и была создана политическая конфигурация современного мира, с некоторыми изменениями существующая до сих пор…

Евгений и Моника Кромлех. Восточный Ацтлан, Чикомоцток, Канария (Фортунские острова). 5 августа 1980 года (12.18.7.2.12, и 6 Эб, и 15 Шуль)

Евгений верно угадал с первого раза: девушка оказалась именно из Ирокезии. Могиканка из семьи сахема маленького городка на реке Мухекунетук, училась на факультете антропологии университета Манахатты. Звали ее Ленмэна. Кромлеху беседовать с ней было легко и приятно. Вообще, после того, как он пропустил первую стопку, а потом еще пару, на него снизошла некая тихая радость. Отступили тревожные предчувствия и злость, мучавшие его с самого начала этой поездки, душа словно освободилась от тяжкого груза. Поэтому он охотно разговорился с молодой атланткой. Даже, кажется, слегка кокетничал с ней – шутил и красноречиво разглагольствовал, как умел, когда дама его интересовала, торжественно именовал девушку ичпочтицинтли, «юной госпожой», что звучало весьма церемонно. Хорошо, что Моника была занята разговорами с другими его читателями и почитателями и не наблюдала резвость супруга.

- Поверьте, ичпочтицинтли, я часто понятия не имею, откуда возникли реалии моего романа, - оживленно уверял он. – Вот, например, острова, на которых мы сейчас находимся, в его мире называются Канарами…

- Канариями в древности называли живших на этом острове гуанчей, - прервала Ленмэна, смотревшая на писателя блестящими карими глазами. Трудно было понять, как на самом деле она относится к его речам.

- Вот именно, - подхватил Кромлех, – канарии – от «собак». Один мавританский царь еще до нашей эры доплыл сюда и обнаружил у островитян множество псов. Так их и назвали в моем мире… обозначим его как «мир-два» - Канарскими. Но их в Европе знали задолго до того царя и называли Блаженными, Фортунами на латинском. Однако все это я выяснил уже после того, как понял, что острова, на которые в нашем «мире-один» приплыли из Ацтлана джонги Иштлильшочитля, в «мире-два» называются именно Канары. А главный остров – Гран-Канария, а не просто Канария, как в реальности.

- По-моему, в вашем мире… «мире-два», Иштлильшочитль жил несколько позже, чем в нашем, - заметила девушка.

- Именно, - закивал Кромлех, - и эту деталь я тоже объяснить не смогу – она просто есть…

- То есть, - она подняла на него таинственные глаза, - вы думаете, что «мир-два» существует где-то, помимо вашего романа, как данность?

Вопрос заставил Кромлеха внутренне поежиться.

- Знаете, Ленмэна-цин, я сам часто думал об этом, - тихо произнес он.

Девушка промолчала.

Итакатль закончился, гости, церемонно попрощавшись с Кромлехами и Дельгадо, уходили. Вместе с последней группой на улицу вышли и Евгений с Моникой. На улице их принял в свои объятия теплый вечер Чикомоцтока, звенящий громкой непривычной музыкой, веселыми криками и смехом, взрывающийся многоцветием петард.

«Да, сегодня же праздник Кукулькана, он же Кетцалькоатль», - подумал Кромлех.

Месяц Шуль майяского календаря. Месяц торжеств, необузданных оргий и обильных жертвоприношений. «Шуль» означает «конец». Некогда это и правда был последний месяц года, но из-за астрономической неточности древний календарь майя, заимствованный всеми народами Мезоатлантиды, неуклонно сползал во времени, и теперь Шуль пребывал в конце лета.

Вообще-то, Ацтлан – сперва Восточный, а после и заокеанский – века уже четыре как перешел на европейское летоисчисление. Но народ продолжал жить по древнему календарю. Тяжкая власть традиций…

- Я рада, что мы не живем триста лет назад, - тихо произнесла, словно ответив на его мысли, вновь возникшая поблизости Ленмэна.

Он сразу понял, о чем она говорит.

- Лет триста, да… Но ведь первоначально Кукулькану не приносились жертвы. Он и сам был против человеческих жертвоприношений.

Официальной религией Ацтлана уже давно было единобожие, а древние боги считались или воплощениями ЕдиногоТлокенауаке, или, как тот же Кетцалькоатль, священными героями. Но народ по-прежнему воспринимал их богами, и никто ему в этом особенно не препятствовал.

- Да, Величайший был против, - тихо согласилась девушка, опустив глаза.

Кромлех по-прежнему совсем не чувствовал ее, не знал, о чем она думает. В его общении с людьми так случалось редко – он был очень проницателен. Иногда даже говорили, что пугающе…

Впрочем, какая разница. Он, скорее всего, больше никогда не увидит эту девушку из-за океана.

Евгений вежливо распрощался с ней и повернулся в поисках жены. Та уже тоже рассталась со своими собеседниками и шла к нему. Только она умела улыбаться так: самой улыбки на лице не было видно, лишь легкий намек по краям рта. Но это была именно улыбка, и не менее загадочная, чем у Делавеги Да Винчи.

Моника шла плавно и красиво, и Евгений в очередной раз невольно залюбовался ею.

- Ну что, mein Herz, ты покорил эту краснокожую фройляйн? – спросила она, и Евгений, как всегда, не мог понять, последует за этим мягким тоном заданным вопросом оплеуха или поцелуй.

- А ты того златоротого парня? – в тон ей спросил он, и Моника тихо рассмеялась.

- Я хочу прогуляться, - она потянула его за локоть.

Евгений не возражал – он по-прежнему превосходно себя чувствовал. Хотелось нести эту радость дальше, в жаркую ночь, по праздничным улицам этого восхитительного города.

А город звенел, искрился и гримасничал. Процессии ряженых и клоунов, толпы ярко разодетых людей. Один раз Кромлех побывал на венецианском карнавале. Там тоже было ярко, громко и красиво, но как-то… не очень искренне. Тот праздник был подобен антикварной вещи за стеклом музея – она все так же прекрасна, но уже лишена жизни. Просто памятник. Здесь все было не так – за несколько надрывным весельем ощущались непосредственность и стремление к жизни. Другое дело, что оно соседствовало с ожиданием смерти, и это привносило в действо зловещую нотку.

После праздника Шуль ведь грядут пять «пустых» дней конца года. Время духов, когда нельзя не только работать, но и выходить из дома, мыться и причесываться. Надо было знать маниакальную чистоплотность ацтланцев, чтобы понять, что «концом света» они эту пятидневку зовут не зря.

Но сейчас город, отошедший к вечеру от дневного зноя, предавался безоглядному, даже слегка истерическому веселью. Скоро оно достигнет апогея, и по всему городу раздастся визг приносимых в жертву собак. Несчастные псы были тотемным животным месяца и подлежали отправке благим богам. Жрецы Единого благоразумно предпочитали считать это уважаемым народным обычаем.

Евгений содрогнулся.

- Пойдем на пляж, - сказал он жене.

- Сама хотела предложить, - ответила та. – Хочется тишины.

- Вряд ли в такой вечер ты ее найдешь на здешнем пляже, - усмехнулся Евгений. – Но там, по крайней мере, не будут резать собак.

Его опасения не оправдались – пляж, до которого они добрались, был почти пустынен. Очевидно, все горожане и любопытствующие туристы сгрудились сейчас в городе. Позже они, конечно, отхлынут сюда, включат громкую музыку, будут пить ром и мескаль, предаваться запрещенной вне казино азартной игре патолли, извиваться в чувственных танцах, жечь костры и поедать барбакоа. Но пока на неестественно гладком ковре траурного черного песка, кроме них, не было никого.

Был отлив, вода ушла, оставив простирающееся к горизонту болото. Но Кромлехи и не собиралась купаться, просто сели на валун и стали молчать.

Тропическая ночь влажно дышала на них. Вдали глухо шумел океан. Там, за горизонтом, была Африка – мир золота и песка, средневековые города из соли, давящие теокалли, буддийские ступы. А Россия была еще дальше. Сейчас Евгению казалось, что Святоалександровск, до которого отсюда было девять часов лета, вообще не существует, что этот шедевральный город на берегу Ижорского залива когда-то просто приснился ему. Как приснилось очень многое: погруженная в тихое благочестие златоглавая Москва, мохнатые горы и колоссальные реки Сибири, бесконечные степи Монголии, заснеженные долины и причудливые каньоны Русской Атлантиды... Все это было нереальным, как и другие его сны – об ином мире: городе под странным названием Ленинград, пронзающих небеса московских зиккуратах, безумных деспотах, неутомимых палачах и странном парне, как и он сам, обожавшем кошек…

- Сейчас Юре было бы двадцать шесть…

Тихий голос Моники пронзил его, словно удар тока. На миг он ощутил бешенство, которое тут же сменилось глухой тоской… Зачем она вспомнила?!

Боль от потери сына за восемь лет не стала меньше, даже не притупилась. Просто сидела внутри, словно бушующий подспудно вулкан, иногда прорываясь жгучей лавой вовне. Правда, случалось это все реже.

Он не знал, что чувствует Моника – они никогда не говорили об этом. Наверное, ей было еще хуже.

Не глядя, он положил свою руку на ее.

- Ему бы это понравилось, - начал он. – Ему нравились такие… Он любил дальние страны, экзотику…

Евгению казалось, что он говорит сухую фальшивую чушь.

Юрию, их сыну, действительно нравилась экзотика. Только после его смерти родители узнали, что он три года ходил в подпольную секту поклонников ацтланской богини Иш-Таб.

Евгений хотел бы забыть страшное лицо сына, каким оно было, когда он вытаскивал Юру из петли после ритуального самоубийства. Но помнил слишком хорошо. В отличие от последующих дней. По всей видимости, тогда Евгений впал в особый вид кататонии, периодически охватывавший его после детской травмы головы: он словно бы уходил куда-то, в отдаленные покои в самой глубине своей личности, и скрывался в них, пока тело продолжало говорить и действовать во внешнем мире, ничем не выдавая того, что им никто не управляет.

Хорошо хоть, после гибели Юры власти обратили внимание на широкое распространение ацтланских культов среди молодежи и занялись ими вплотную. Разработка группы, в которую входил Юра, привела к агенту разведки Великого Ацтлана…

Евгений чувствовал боль, пожирающую жену.

- Ника, ничего уже не поправишь, - с трудом произнес он после паузы.

- Да, - мертво отозвалась та.

Вновь они погрузились в молчание, но покой уже покинул его.

Однако постепенно раздражение и горечь отступили. Евгения вновь охватила тихая, но острая радость, плавившаяся в нем весь вечер.

Он глубоко вздохнул и обнял Нику, та не отстранилась. Евгений гладил ее по голове и шее. Он снова чувствовал себя юным, безоглядно влюбленным и дерзким. Его поглаживания становились все откровеннее. И тело Ники явно отвечало на них – оно на миг напряглось, а потом стало текучим и податливым. Евгений приподнял голову жены за подбородок и посмотрел в ее мерцающие серые глаза, увидев в них то же желание, которое уже бушевало в нем.

Он приблизил свое лицо к ней – очень близко, почти вплотную. Ее глаза стали его вселенной и он утонул в них и растворился в накатывающих волнах радости, которые ощущались им, как великолепные радужные туманности.

Моника тихо вскрикнула. Евгений продолжал восторженно сжимать объятия, пока не почувствовал неладное. Он с трудом вынырнул из накрывавшего его океана страсти и взглянул в лицо жены. Мертвое лицо. Красивое, тонкое, напоминающее лицо этрусской статуи, - но совсем мертвое.

Под сомкнутыми веками легли глубокие тени, из уголка рта показалась рубиновая капля. Евгений с ужасом смотрел, как между до сих пор совершенных, белых, с аккуратными сосками грудей жены, словно клюв птенца, пробивший изнутри яичную скорлупу, высунулось черное, запятнанное кровью острие. На обнаженную грудь Евгения брызнуло теплым.

Он отпустил Нику и резко вскочил. Словно какое-то наваждение спало с него, и он увидел себя со стороны – над трупом жены, в окружении нескольких неслышно подкравшихся вооруженных убийц.

О чем он только думал, когда они пошли на этот пустынный пляж?!

Но думать теперь поздно. Их было четверо. Стоявший напротив – маленький, коренастый – сжимал длинный окровавленный фортунский нож. Евгений сдержал порыв кинуться первым на убийцу Ники, отметил боковым зрением опускающуюся слева дубинку и уклонился от нее, одновременно ударив локтем с разворота направо. Стоявшего там он совсем не видел, но, похоже, удар угодил куда надо – послышался болезненный стон и нападавший отшатнулся.

Но четвертый, подошедший за спинами других, уже был рядом. Квадратный негр в темных, несмотря на ночь, очках, длинном пиджаке змеиной расцветки с бутоньеркой и красной широкополой шляпе с пером попугая. Евгений разглядел его четко и ясно, хотя у него на это были доли секунды. Черный пачуко взметнул вверх плоскую палку, края которой блеснули в свете достигавших пляжа городских огней.

«Они до сих пор используют макуауитль, как древние. Только теперь вместо камня по краям сталь», - мысль была отвлеченной и спокойной, что в данных обстоятельствах выглядело совершенно безумно.

Но Евгений не стал разбираться в причудах психологии – делая свое военно-историческое наблюдение, он одновременно резко прянул в сторону, и палица, которая должна была нанести его глубокую рану, просвистела мимо.

Ударом ноги он сбил того, что был с ножом, но тут Кромлеха все-таки достали дубинкой по плечу. Справа в скулу по касательной ударили чем-то вроде кастета, и еще раз дубинкой слева – на сей раз по голове. Евгений осел на песок, но умудрился сделать подсечку ногами и повалить разодетого красавца. Однако тот сразу вскочил и снова занес макуауитль.

«Вот и все», - подумал Евгений со странным облегчением. Он был готов умереть и даже был рад тому, что теперь не придется жить без Ники.

Раздалось четыре негромких щелчка подряд. Пачуко вздрогнул, застыл и – рухнул прямо на Евгения, придавив его своей тяжестью. Ошеломленный Кромлех инстинктивно напрягся, сбрасывая тело с себя, вскочил и огляделся. Трое нападавших валялись на песке, двое неподвижно, один еще подергивался. Последний со всех ног убегал в сторону города.

Еще два щелчка, и бегущего словно бы сильно подтолкнули сзади. Он упал лицом вниз и остался лежать.

Евгений резко обернулся и увидел молодую девушку в очках. Он четко разглядел и грязные пятна на ее сарафане, с одной стороны задранном почти до пояса и открывающим стройную ногу, и запутавшуюся в растрепанных волосах солому, и капли пота на упрямо выступающем носике. Обеими руками она держала револьвер.

Он уже видел эту девушку раньше.

***

Илона Линькова. Восточный Ацтлан, Чикомоцток, Канария (Фортунские острова). 6 августа 1980 года (12.18.7.2.13, и 7 Бен, и 16 Шуль)

Она вновь невидимо скользила за Кромлехами по ночному Чикомоцтоку, только теперь это нисколько не напоминало отпуск на экзотическом острове. К ее удивлению, группа парней, прятавшаяся в кустах, не последовала за супругами, когда те фланирующим шагом отправились по улице. За ними следили другие – двое, как минимум. По крайней мере, столько засекла Илона. Может, был еще кто-то. Может, следили через оптику из окон. Все, что угодно.

А возможно, она ошиблась, и те парни на самом деле не интересовались Кромлехами? Нет, ее «чуйка» по-прежнему твердила обратное. Но в любом случае выбирать не приходилось – ей надо было следовать за своими объектами.

Пара просто гуляла по вечернему городу – беззаботно и бесцельно. Илоне легко держала их в поле зрения – в отличие от тех, кто следил за ними. Один – щуплый и бедно одетый, явно был весьма хорош в наружном наблюдении, Илона все время упускала его из вида. Второй – здоровенный ярко разодетый негр – был не настолько умел, и служил для девушки хорошим ориентиром.

Между тем Кромлехи остановились, перебросились парой слов и свернули в боковой переулок, ведший к берегу океана. Негр свернул за ними, а щуплого Илона опять потеряла. Но ей было уже не до него – она последовала за Кромлехами и их преследователем до небольшого, почти пустынного пляжа с черным песком.

Негр, впрочем, тоже куда-то рассосался, Илону это тревожило, но раздвоиться она не могла. Приходилось только присматривать за парой. Что она и сделала – скрывшись в прибрежных кустах.

Кромлехи сели на черный валун и стали смотреть на море. У них, похоже, все было в порядке. Илона слегка расслабилась. Она смертельно устала – все тело ломило, голова отяжелела. Девушка присела прямо на песок, уже не думая о сохранности сарафана – все равно после сегодняшних упражнений его придется выбросить.

Мысли от усталости путались, она прислонилась спиной к стволу акации, но тут же выпрямилась, поняв, что может соскользнуть в сон. И еще что-то привлекло ее внимание, какие-то новые тихие звуки. Илона осторожно выглянула из кустов, и ее окатила жаркая волна смущения. Кромлехи на пляже занимались любовью. Они продолжали сидеть, но оба уже были раздеты по пояс и тесно сплетены в объятиях. Илона почувствовала себя неловко и отвернулась. И еще что-то было в ее реакции на открывшуюся перед ней картину. Неужели ревность?..

Смущение ли смолянки, ревность ли – все эти вредные для разведчика эмоции сыграли с ней злую шутку. Когда Илона вновь подняла голову, на нее обрушился ужас. К ничего не слышащей и не видящей паре быстро, но очень тихо приближалась группа мужчин. Среди них – тот самый негр, которого она потеряла, в его руке была странная плоская дубинка. Прежде, чем девушка успела хоть что-то предпринять, они уже окружили Кромлехов. Илона увидела резкий взмах руки одного из нападавших за спиной Моники.

С этого момента усталость и растерянность Илоны исчезли без следа. Она действовала хладнокровно и четко. Из разгрузки на талии под сарафаном был извлечен бесшумный револьвер «Ворчун» - последняя секретная разработка тульских оружейников – и агент Ласка рванулась из кустов.

Нападавшие ее не заметили – они пытались справиться с Кромлехом, который дрался неожиданно жестко и умело, повалив пару противников. А Илоне еще показалось, что они и не собираются его убивать. Но это не имело значения. Не добегая до места свалки несколько метров, девушка подняла обеими руками револьвер и выпустила четыре пули, почти не целясь – промахнуться тут было невозможно. Первые две – в замахнувшегося на Кромлеха попугайского негра, остальные – в двух других. Четвертый – тот самый тщедушный островитянин, которого она потеряла первым, развернулся и бросился бежать. Илона хотела пристрелить его последней пулей, но сдержалась – нельзя было оставаться с разряженным оружием. Задрала подол сарафана, извлекла из эластичного кармана на бедре патроны, быстро перезарядила револьвер и дважды выстрелила убегающему в спину. Тот упал лицом вниз и больше не двигался.

Она была очень зла – ее провели второй раз за вечер. Теперь все было ясно: когда Кромлехи свернули на пляж, следящие поняли, куда они пойдут. Тогда хлипкий побежал предупредить остальных, а негр спрятался, как и Илона, в кустах, ожидая всю остальную группу. Потом они напали.

Но подробно ход событий она будет разбирать потом – в кабинете у Столярова – и приятным этот процесс быть не обещает. Пока же следовало хоть как-то сгладить последствия своего катастрофического провала.

Кромлех глядел на нее безумным взглядом. Этот миг Илона будет помнить до смерти: черный пляж, мерцание звезд, рокот надвигающегося прилива и обнаженный по пояс, залитый кровью мужчина, чья поза выражает предельное напряжение, а лицо – отчаяние.

- Надо уходить, - хрипло бросила она, задирая сарафан еще выше, чтобы спрятать револьвер в поясной разгрузке.

Но Кромлех, не отвечая, бросился к телу жены.

Та была мертва – Илона поняла это сразу. И Кромлех наверняка знал, что она мертва, но продолжал трясти ее за плечи, по-прежнему без слов, лишь издавая подавленный стон сквозь стиснутые зубы.

От этого воплощенного отчаянияИлону полоснула по сердцу жалость, но она сурово повторила:

- Она умерла. Надо идти. Сейчас тут будут другие.

Казалось, Кромлех не слышит. Но это только казалось. Он опустил руку жены и, к удивлению Илоны, взял за руку ее мертвого убийцу. В следующую секунду она тоже увидела на кисти мертвеца татуировку в архаическом стиле – повешенная женщина с подогнутыми ногами.

- Иш-Таб, - произнес Кромлех мертвым голосом.

Илона знала, какое значение в его жизни имеет эта ацтланская богиня. Она подошла к другому убитому и посмотрела. У того была такая же татуировка. И у всех остальных.

- Это какие-то фанатики, потом разберемся, - произнесла она.

Кромлех поднял лицо.

- Мне все равно, кто они, - тихо сказал он.

Его глаза напоминали огненные ямы, черты лица заострились, тени резко очертили вмятину на лбу. Илона содрогнулась – никогда она еще не ощущала настолько чистой ненависти.

- Пойдем, - только и смогла повторить она.

- Мне нужно оружие, - повелительно сказал Кромлех.

Она знала, что он в стрессе, неадекватен и опасен. Но что-то в этом голосе… или в этих глазах страдающего демона… В общем, она почувствовала, что не может противиться ему.

Пришлось снова задирать сарафан, чтобы достать спрятанный на другом бедре Глок-17 – бывшие противники теперь обильно продавали в Россию свое оружие. В этот раз она неожиданно засмущалась, что заголяется перед Кромлехом, но тот не обратил на ее тело ни малейшего внимания, лишь нетерпеливо протянул руку.

«Ладно, - подумала Илона, - в конце концов вооруженный боевой офицер мне сейчас не помешает…»

Он засунул пистолет сзади за пояс, сверху накинул рубашку, подобрав ее с песка. На рубашке тоже была кровь, но из-за пестрой расцветки ткани пятна были незаметны.

- Пошли, - бросил теперь он и зашагал по пляжу, не взглянув больше на тело жены.

Они быстро и молча дошли до зарослей и там остановились.

- Как вас зовут? – неожиданно спросил Кромлех.

- Это важно? – бросила Илона.

Кромлех вел себя как-то совсем не по учебнику психологии.

- Вы следили за нами с самого приезда, значит, знаете, кто мы такие, - отрывисто произнес он. – Естественно, я хочу узнать, как зовут вас.

Илона была потрясена – и его резонерством в подобных обстоятельствах, и тем, что он, оказывается, давным-давно ее «срисовал».

Но, конечно, она постаралась не показать ему своего удивления и кратко представилась:

- Илона.

И тут же была потрясена тем, что назвала свое настоящее имя – хотя не имела права в подобной ситуации. Этот человек как-то странно на нее влиял…

- ГРУ? – опять спросил он.

Она только кивнула.

- Что случилось?

На этом вопросе голос Кромлеха дрогнул. Девушка увидела, что в глазах его стынут слезы. Все-таки он живой человек…

- Я... не знаю, - призналась она. – Я вас только прикрывала.

Он молча посмотрел на нее долгим взглядом, и она ощутила мучительный стыд.

- В «Стекляшке» теперь служат барышни-смолянки? – тихо произнес он, наконец.

Илона готова была провались сквозь землю. Но он уже заговорил о другом:

- Меня накачали на итакатле. Думаю, что-то на основе коки. Я не заметил слежку. И вас не видел… Хотя должен был.

Его лицо на миг исказилось, но он тут же взял себя в руки.

- Этого не должно было случиться, - проговорила Илона.

Кромлех сделал рукой нетерпеливый жест, словно отметая ее слова.

- Это случилось, - жестко сказал он. – Что дальше?

Агент Ласка уже тоже преодолела рефлексию. Надо было продолжать работу.

- В город, - ответила она. – Там человек, который нам поможет.

- Ведите, - бросил Кромлех.

Илона зашагала, в душе изумляясь, каким-таким образом этот мужчина за несколько минут сумел стать главным в их тандеме.

Похвала Пернатому Змею. Лекция профессора Якуба Ягельского в Люблинском католическом университете ‎. Люблин. Литва. 18 сентября 1979 года (12.18.6.4.10, и 9 Ок, и 18 Моль)

- Однако было ли неизбежно подобное развитие событий? Нет и еще раз нет! Историки, конечно, не признают сослагательного наклонения, однако советую вам прочитать примечательный образец литературы – роман русского писателя Евгения Кромлеха «Человек с кошкой», в котором очень тщательно и продуманно описана альтернативная история человечества, при которой народы Атлантиды отстали в развитии и первыми к ним прибыли европейцы, завоевавшие их и уничтожившие их культуры.

Признаюсь, не очень академично с моей стороны ссылаться на фантастический роман, да еще рекомендовать его студентам. Однако Кромлех каким-то наитием ухватил самый важный момент истории не только великой культуры майя, но и всех последующих мезоатлантических цивилизаций, да и народов всей прочей Атлантиды. Причем, прямо он об этом не пишет, но при анализе его романа становится понятно, где находится точка бифуркации – момент расхождения реальной истории и писательского воображения.

Речь идет о грандиозной фигуре Пернатого Змея – Кукулькана-Кетцалькоатля, которого атланты по праву зовут Величайшим. Подробно в романе о нем не пишется – в альтернативном мире он имел вовсе не столь важное значение, как в реальности, кроме того, жил несколькими веками позже. И вот именно из этого несоответствия родился пугающий, но очень интересный мир, созданный Кромлехом. В самом деле, без деятельности Кукулькана невозможно представить себе мощный цивилизационный всплеск, постигший Атлантиду в первом тысячелетии христианской эры. Может быть, на первый взгляд это не столь очевидно, но давайте разбираться.

Как вам известно, человек пришел на Атлантический материк позже, чем на другие – около тридцати тысяч лет назад. И очень долго человеческая популяция там развивалась изолированно. Отдельные случайные инфильтрации с других материков особой роли не играли – ни в генетическом, ни в культурном отношении.

И мы знаем также, что развитие народов Атлантиды до какого-то момента шло довольно медленно – по сравнению с Афроевразией. Почему так? Неужели потому, что атланты были глупее? Ничего подобного – изгнанники Ацтлана в XIV веке, как уже было сказано, обладали более развитыми технологиями, чем аборигены Европы. Или напомню общеизвестный факт, что одна из трех-четырех точек на планете, где было самостоятельно изобретено письмо, находится в Центральной Атлантиде. Однако, если сравнивать исторический процесс по обеим сторонам Атлантического океана по абсолютной хронологии, очевидно, что в то время, когда в Афроевразии уже были развитые государств и даже империи, народы Атлантиды лишь переходили от присваивающего к производящему хозяйству. В то время, когда во всей Евразии и большей части Африки царил Железный век, основу индустрии атлантов по-прежнему составлял камень, и лишь кое-где и очень неторопливо там начали переходить к меди и бронзе. Атланты не использовали колесо, и даже лук и стрелы им принесли из Азии инуиты, появившиеся в Атлантиде значительно позже прочего населения.

Конечно же, дело не в лени или слабом интеллекте атлантов. Новое они схватывали сразу и прочно, что показало то же распространение лука, в короткие сроки появившегося у народов как Северной, так и Южной Атлантиды. Чтобы найти ответ на вопрос, почему же случилось отставание, рассмотрим частный пример упомянутого колеса. Атланты знали его принцип, но использовали… для детских игрушек. Но как им было его еще использовать? Чтобы создать колесный транспорт, надо было иметь тягловый скот – людей в повозки ведь запрягать непродуктивно…

Но почему у атлантов не было скота? Почему они не одомашнили, как в Евразии, лошадей, коров, свиней, овец и множество других животных? По простейшей причине – в обоих Атлантидах почти не было диких видов зверей, подходящих для доместикации. Вернее, их было в разы меньше, чем в Евразии. В результате атланты одомашнили лишь индюка на юго-востоке Северной Атлантиды, а также лам и альпаков в Андах. Ну и по мелочи, вроде морских свинок или кошку ягуарунди. А собака пришла еще с первыми людьми, заселившими Атлантиду.

Но главная беда атлантов (а может, и их счастье – как смотреть на развитие цивилизации) заключалась в том, что лошади к появлению людей на континенте вымерли. Или люди их истребили – это не очень понятно. И когда в евразийских степях появились первые запряженные в повозки кони, а потом и всадники, в Атлантиде этих животных уже не было. Но ведь пешком большую империю не построить… Вернее, можно, но очень медленно. Что и происходило в Атлантиде примерно до середины первого тысячелетия христианской эры.

Столетиями довольно развитые, но сильно отстающие от евразийских, цивилизации на юго-западе Северной Атлантиды, в долине Миссисипи, Мезоатлантиде и Андах неторопливо сменяли друг друга. Пока в 552 году христианской эры, в период расцвета в Центральной Атлантиде культуры майя, в городе, который сейчас называется Чицен-Ица, а тогда – Юукуабнал, не появился человек по имени Кукулькан.

Благой – Кукулькан. Юкатан. Юукуабнал (Чичен-Ица). 9.5.18.10.16, и 12 Кип, и 4 Кех (1 ноября 552 года)

Спустя вечность, проведенную в ослепительном небытие пылающей пучины первоначального хаоса, он пребывал во тьме и покое, размышляя над чудом своего сознания.

«Я есть», - только что понял он.

Это был первый и самый серьезный шаг. Дальше стало легче. Потому что, если есть он, значит, есть и нечто, что «не он». Ведь так?

Кажется, он сподобился вернуться в бытие...

Стоп. А он в нем уже бывал?..

Да, и очень далеко. Но, возможно, лучше было бы сказать «давно»?..

Какая разница.

Сейчас он мог бы произнести название того места, как Эгроссимойон. На самом деле слово это звучало совершенно иначе. Да и вообще не звучало.

А может, на самом деле это была Шибальба?.. Кажется, здесь это слово более уместно.

И он больше не там. Потому что?..

Да, потому что прошел...

«Мембрана!» - громоподобно вернулось в память грандиозное слово.

Он снова прошел сквозь Мембрану и вот он здесь.

А где?

Ну, как минимум, в воде. Хотя он ушел в огненное небытие не из воды. Нет, он был... Там было темно, холодно и очень жутко. Там совершалось что-то нехорошее, неправильное...

Он все забыл. Ладно, вспомнит потом.

Вернулось чувство тела. Он ощущал свои сильные лапы, массивный, но подвижный хвост – прекрасный балансир в водах. Здоровые жабры мерно вбирали живительную жидкость.

Он был гол, словно дома. Но ведь... он не был там. Он не должен быть без одежды.

И, в конце концов, кто он вообще такой?!

- Я – Благой, - он не произнес это, а нарисовал в сознании. Мыслеобраз был четким, выпуклым и вполне узнаваемым.

Ему удалось – он вышел иным путем!

И попал туда, куда стремился? Возможно. Однако... здесь он не должен быть Благим. Здесь он должен стать... как же его?..

Да, человеком. С Езоэевели. То есть... да, с Земли.

И если это Земля, он не Благой, а...

Но он все еще в его теле? Почему дышит в воде и балансирует в ней хвостом?

Все это следовало прояснить. А значит, надо двигаться.

Сказано – сделано. Благой изогнулся всем телом и стал скользить по темным водяным тоннелям, лавируя между сталактитами и спускающимися сюда корнями растений, похожими на орудия казни.

Но плыть было тяжело – гораздо тяжелее, чем обычно. Ему казалось, что он вяло полощется в почему-то сгустившихся до консистенции сиропа водах, а не скользит по ним стремительно, почти без сопротивления среды, как обычно.

«Сила тяжести гораздо больше», - догадался он.

Уже одно это говорило, что он на Земле. Снова. И вскоре это стало вовсе несомненным – когда в воде показался отблеск света.

Благой на мгновение вздрогнул, решив, что вновь видит отблеск ТОГО всепоглощающего пламени, через которое прошел эоны назад.

Но, похоже, он просто приближался к поверхности и видел солнечный свет.

Так оно и было – из-под воды он смотрел на искрящуюся под солнцем рябь на ее поверхности. Для человека – даже привыкшего к погружениям – зрелище было восхитительным. Да и для него тоже – он ведь не был избалован лицезрением отблесков светила на водах...

Там, где водяная рябь освещалась ярче, место выглядело более темным, где слабее – более светлым. Негатив мира...

Но он не должен был так видеть...

Он всплыл к самой поверхности, осторожно высунул голову из воды и теперь мог смотреть на этот самый земной мир. Хотя видел пока всего лишь круглую дыру, в которую врывалось ослепительное небо.

И темные фигурки по краям этой дыры. Живые существа. Эгроси... Нет, люди!

Благой ощущал идущие сверху вибрации, возмущавшие молекулы окутывающей его жидкости. Это были звуки – он знал, что это такое и умел различать их. Гул толпы, и нечто, похожее на музыку... Да, это была именно музыка множества странных инструментов – шелест, и писк, и бренчание, и ритмический стук.

Но он не воспринимал, как привык, осмысленные сигналы разумов. Потому что люди не обладают способностью испускать их.

Принимать тоже, поэтому они не знали, что он тут. А видеть его глазами в мутной воде, стоя спиной к солнцу, они были не в состоянии. Он же видел их прекрасно. И прежде всего – стоящего на краю дыры.

Самка. Мелкая – как и все они. В очень ярких одеждах, но с открытой... как же это... да, питательные железы – они же кормят молодь своим телом. Ее талию охватывал толстый цветной шнур, конец которого уходил куда-то ей за спину. Глаза были закрыты – ему показалось, что она вообще присутствует тут лишь телом, но не духом.

Самку окутывали клубы дыма, тоже идущего с поверхности. Дым имел резкий запах – не неприятный, а... непривычный.

Но дым вскоре исчез, а вместе с ним смолкли гул толпы и музыка. Кто-то громко и резко прокричал что-то, и самка... нет, девушка дернулась и полетела вниз!

Она упала в воду недалеко от него, подняв тучу искрящихся брызг, и он на мгновение увидел обескровленное ужасом лицо.

- Леэнмиин! – вырвался у него ментальный призыв, но тонущая не слышала его.

Вот теперь он окончательно вспомнил, кто он, где был до этого, и зачем пришел сюда. Да, теперь его выход!

Благой издал грозное шипение и разом выпрыгнул из воды на крутую стенку колодца, прочно прилепившись к ней мощными присосками на лапах.

Впрочем, прыжок дался ему тоже куда тяжелее, чем обычно. Ничего удивительного.

Он начал быстро перебирать лапами, поднимаясь вверх, откуда раздались вопли ужаса –его наконец-то увидели.

Но он не обращал на них внимания – подниматься было трудно, хотя на взгляд человека он делал это с потрясающей скоростью. Рядом с ним тянулся толстый цветной шнур, уходивший вниз. Он еще дергался – девушка в колодце продолжала бороться за свою жизнь.

Наконец, голова его поднялась над краем колодца и яркое... аделинаам... нет... да, солнце ударило его по глазам. Он хотел прикрыть их третьим веком, но... у него больше не было третьего века.

У него уже не было даже и присосок на лапах – они исчезли. Он очень вовремя поднялся и вылез на поверхность, секундой позже соскользнул бы обратно в воду.

Благой поднялся во весь рост, опершись на хвост (тот у него еще был) и обведя взглядом смятенную толпу.

Все эти люди... Застывшие в разнообразных позах, боящиеся дышать – люди в пестрых одеждах, с раскрашенными телами и в каких-то безумно сложных головных уборах... Или это у них такие прически?..

Все они с ужасом смотрели на него и молчали. В полной тишине лишь изредка позвякивали ракушки, украшавшие одежды женщин.

Большая каменная курильница исходила последними струйками пряного дыма.

Солнце сияло.

Он схватил левой рукой шнур и начал с натугой поднимать его на глазах безмолвных людей. Мерно наматывал канат на лапу, радуясь, что она не потеряла своей силы. Хотя должна бы была – ведь он стар... очень стар по человеческим меркам. Он подумает об этом потом.

Девушка показалась над краем колодца – запрокинутая голова, безвольно свисающее тело. Но он знал, что та жива. Перехватив второй лапой, он осторожно уложил девушку на землю, мимоходом отметив, что лапа его стала рукой – обычной человеческой.

И хвоста у него тоже больше не было.

Вновь подняв глаза, Благой обнаружил, что зрение его тоже изменилось – стало более резким, но утратило способность различать тепло и холод. Он издал было по привычке шипение, похожее на рык, но гортань его стала выталкивать слова:

- Таких жертв... больше... не будет. Сказал я, Благой... Нет – я, Кромлех. Я – Кромлех!

Мир под названием Эгроссимойон покидал его... покинул совсем.

Ахав Кан Холь – Господин Змея Череп, главный жрец города Юукуабнал, расширенными от ужаса глазами смотрел, как из Священного сенота, куда они хотели сбросить рабыню в жертву богу Чаку, дабы избавиться от постигшей мир засухи, вышел великий бог.

Он был огромен – в два раза больше любого человека, он был ужасен, видом подобен крокодилу, стоящему на задних лапах. Однако никто из живущих никогда не видел такого крокодила.

Его зеленоватая шкура была покрыта сложным черным узором, который жрецу показался зловещим оперением.

Его огромная гребнистая голова ящерицы была еще и изуродована страшной вмятиной.

Он разевал ужасную пасть и издавал грозные непонятные звуки.

И тут на жреца, помимо безмерного ужаса, снизошло великое ликование. Ибо он увидел того, кого видел мало кто из рода людского. И это означало великую милость богов к городу Юукуабналу и к нему, жрецу Ахав Кан Холю.

В воздухе рассеивался пряный аромат курившейся во время жертвоприношения благовонной смолы пом. Везде были разбросаны музыкальные инструменты, выпавшие из рук игравших, и принесенные богам хорошие вещи – красивая посуда, резные деревянные троны, куски пестрой ткани, драгоценные перья птицы кетцаль, украшения из жада, горного хрусталя, кости, перламутра, янтаря, меди и оникса. Собравшиеся на торжество люди с трудом приходили в себя, созерцая, как вылезшее прямо из Шибальбы чудовище на их глазах превращается в человека. Необычного, но человека.

И тогда Ахав Кан Холь возгласил:

- Ликуйте, люди Юукуабнала! Великая радость пришла! Явился Кукулькан, Пернатый Змей! Явился Великий!

Вместе со всей толпой жрец упал на колени перед стоящим на краю сенота существом.

***

Евгений Кромлех. Восточный Ацтлан, Чикомоцток, Канария (Фортунские острова). 6 августа 1980 года (12.18.7.2.13, и 7 Бен, и 16 Шуль)

У него из головы не шли ноги этой… Илоны. Впору было искренне изумиться собственному негодяйству – уходя от остывающего на чужеземном пляже тела жены, он мысленно лицезрел грациозную, как кошка, девчонку с непристойно задранным подолом, ее белые напряженные ноги на гладком черном песке, сжимающие смертельную игрушку тонкие руки…

Впрочем, Евгений понимал, что это работает защитный механизм его психики, уцепившейся за яркий образ, чтобы он не думал о…

Не думать о Нике! Не думать! Потом.

Потом, когда он доберется до тех, кто это сделал, и сам сделает с ними то, что справедливо. Тогда только он подумает о…

Черная кровь на черном песке. Приоткрытый рот с кровавой каплей. На лице все еще упоение страсти. На мертвом лице.

Не думай!

Думай лучше о ногах Илоны. Белых ногах на черном песке. Об ее отчаянном девчоночьем лице, когда она смотрела на только что убитых ею людей.

Кажется, раньше она не убивала. Но подготовлена отлично. Евгений постигал науку разведки в основном на практике, а нынешних готовят в академии.

Но что толку – она ведь не смогла спасти Нику…

Не думай!

Девочка, конечно, не виновата – она не могла предвидеть, что ацтланцы вдруг ни с того, ни с сего сойдут с ума. Иначе объяснить то, что случилось, невозможно. Евгений не верил, что здесь, в Восточном Ацтлане, какие-то фанатики без санкции властей могут вдруг напасть на важного человека из России, убить его жену…

Не думать!

Значит, это спланированная и подготовленная провокация. Но зачем, объясните Бога ради? Чтобы он Чилам не получил? Так посмертно присудят, с еще большей помпой. Лига писцов способна проигнорировать и прямой приказ уэй-тлатоани – не то что тайные комбинации мудрецов из Малиналько.

Да и сам по себе Малиналько – силовой центр Великого Ацтлана – не единое целое. Там соперничали, как минимум, две древние отрасли воинской касты, орлы и ягуары. Сегодня это две мускулистые руки Ацтлана – одна для внешних врагов, другая – для внутренних. И, как водится, часто одна не знает, чем занимается другая…

Такое положение соответствовало двойственности высшей власти Ацтлана. Наряду с императором уэй-тлатоани был и сиуакоатль – первый министр и глава жрецов. Формально он считался правой рукой императора, однако на протяжении столетий случалось всякое… Во всяком случае, в последние годы это были два почти равноправных центра принятия решений. И сиуакоатль курировал полицию – политическую тоже. То есть, ягуары, традиционно служащие в полиции, тяготели к нему. А орлы – к императору, который распоряжался армией и внешней разведкой. И конечно, каждую сторону поддерживали разные финансовые кланы почтека – крупных предпринимателей.

Такая конструкция власти существовала уже несколько сот лет и, как ни странно, обычно не служила фактором нестабильности. Однако стороннему человеку разобраться в этих политических изысках было сложно.

- Ты знаешь, кто они? – спросил Евгений шагающую рядом Илону.

Он и не заметил, что стал называть ее на ты.

Та помотала головой.

- За вами следили две группы, - бросила она на ходу. – Одна засекла меня, пришлось уходить. Думаю, они друг с другом не связаны и задачи у них разные.

Евгений промолчал.

Они шли по улицам, совершенно незаметные среди возбужденной толпы. Город уже оглашали полный смертной тоски вой и пронзительный визг. Ацтланцы распластывали дергающихся собак, ножом вскрывали грудную клетку и вырывали сердца – как их предки людям на теокалли. И так загустевший от испарений воздух пронизала еще и кровяная вонь. Кое-где ободранные собачьи тушки уже разделали, натерли пряной смесью и положили томиться в земляных печах, устроенных прямо во двориках домов.

Илона вела его в старый город, куда редко забредали туристы – путаница узких улочек, переулков и тупиков, обрывающихся у глухих стен обособленных домиков. В этой хаотической застройке смешались черты Центральной Атлантиды, Северной Африки и Пиренеев.

- Здесь, - резко сказала она, остановившись у стены маленького домовладения. Это была типичная местная постройка из адоба, но очень запущенная. И хотя над калиткой в грязной стене висел цветочный венок, сигнализировавший Илоне о безопасности, сама калитка была не заперта.

- Что-то не так, - произнесла девушка, озираясь и доставая револьвер.

На сей раз Евгений не загляделся на этот процесс – он тоже ощутил сгущающуюся опасность и вытащил свой пистолет.

Они ворвались в калитку по всем правилам – в низкой стойке, прикрывая один другого, посекторно контролируя пространство.

Тесный дворик был пуст, лишь у стены стояло несколько растений в кадках.

- Мануэль должен был сегодня ждать и никуда не уходить, - пробормотала Илона, не опуская пистолет.

Да, Мануэль ждал их в доме. Он лицом вниз лежал на полу в скудно обставленной комнате. Его затылок стал кровавым месивом.

- Его пытали, - заметил Евгений, рассматривая свежие порезы и ожоги на руках и спине. Кожа местами была срезана.

Илона промолчала – ей было очень плохо. Она встречалась с этим переехавшим на Фортуны пиренейцем всего дважды. Но в этот день вокруг нее было очень много смертей – слишком много для нее.

- Что дальше? – спросил Кромлех.

- Они могут следить за домом, - начала Илона, но тут же сама себя прервала. – Нет, иначе были бы уже здесь.

- Не обязательно, - пожал плечами Евгений. – Они знают, что мы вооружены и что ты убила тех на пляже. Могут просто бояться и ждать подкреплений. Но если мы сейчас выйдем в город, там они нас точно накроют.

- Ты прав, - кивнула Илона, которая тоже не заметила, что перешла на ты со знаменитым писателем. – Надо укрепиться здесь, ждать утра. Они вряд ли атакуют– слишком заметно.

- А утром куда? – спросил Евгений.

- В консульство, конечно, - бросила Илона. – У Мануэля есть сарай, там должны быть крепкие двери, по крайней мере.

Она указала на выбитые двери домика. Кромлех только кивнул.

Двери в сарае, действительно, были, и довольно солидные. Как и запирающий их железный блок. Зачем покойный Мануэль устроил из подсобного строения подобие укрепленного форта – Бог знает, но беглецам это было сейчас в самый раз. Они заложили дверь и оба без сил рухнули в кучу соломы.

Сарай был небольшим и темным, лишь в мутное окошко заглядывал кривой клинок месяца, рассыпая по тьме неясные блики. Судя по легкому запаху, когда-то тут жили какие-то животные, может быть, птицы или кролики, но теперь сарай был пуст, и уже давно.

Они оба понимали, что опасность никуда не ушла, даже стала серьезнее. Но сознание было уже не в состоянии мобилизовать тела, которые после сверхнапряжения вопили о покое. Илона и Евгений лежали молча и неподвижно, постепенно погружаясь в полудремотное состояние.

Кромлех по-прежнему отчаянно отталкивал наваливающиеся раскаленные мысли о смерти Моники. Чтобы как-то уберечься от них, он стал раздумывать, каким образом его могли подловить. Тревога периодически накатывала на него еще перед поездкой, но он списал это на переутомление последнего года. Еще более интенсивно такие приступы стали повторяться на Фортунах. Когда он понял, что за ними следят, решил, что корень его тревожности именно в этом. Однако разобравшись, что вела их одна и та же белая барышня, по всей видимости, соотечественница, он пришел к правильному выводу – что его прикрывают родные спецслужбы. Прекрасно зная методы разведки, Кромлех понимал, что, если по нему работает только какая-то девица, а не целая группа, настоящей опасности его ангелы-хранителя не предвидят. Это его слегка упокоило, но тревога накатывала на него еще не раз – вплоть до итакатля в культурном центре. Тогда он наконец-то расслабился.

В водку был подмешан наркотик – возможно, аналог снадобья, посредством которого в средневековом Тауантинсуйу успокаивали приносимых в жертву детей. Те смеялись и радовались до тех пор, пока палица жреца не обрушивалась на их голову. Хотя, это могло быть что угодно – секретные лаборатории Ацтлана славились своими ядами на все случаи тайной войны.

И потом случилось то, что случилось…

Мертвое женское лицо с кровавой каплей в уголке рта… Мертвое лицо мальчика – в багровых пятнах, с выпавшим опухшим языком…

Не думай!

Сейчас это было проще – полуотключенный мозг гораздо легче перешел на другой предмет. Кромлех опять стал думать про Илону. Женщины работали в разведке с глубокой древности. В каком-то смысле они были более, чем мужчины, приспособлены для этого вида борьбы. Историк, писатель и солдат Кромлех знал это лучше многих. Но консервативная сущность сына сибирского казака-ортодокса восставала против опять возникшей перед ним картинки: кошачья грация, белые ноги на черном песке, изрыгающий смерть пистолет в тонких руках…

Евгений взглянул на лежащую рядом с ним девушку. Та утонула в глубоком сне с тяжелыми сновидениями – что-то бормотала сквозь зубы и иногда тихо вскрикивала. Ее волосы растрепались еще больше, соломы в них значительно прибавилось. Евгений смотрел на ее грязные ноги, обнаженное из-за сползшей завязки сарафана плечо, ясно проступающие через ткань крупные соски. В нем опять возникли и усиливались чувства, которые ему не нравились. На этот раз это было не замещение – его действительно безумно влекло к этой девчонке, годившейся ему в дочери.

Он тоже крепко стиснул зубы и отвернулся. Похоже, месяц стал светить интенсивнее и обстановка проступала лучше. Кромлеха слегка удивило, что сарай оказался больше, чем он думал – его дальний конец терялся в тенях. И еще оказалось, что куча соломы, в которую они упали, находится на некоем дощатом возвышении.

Евгений снова повернулся к Илоне, словно его глаза тянуло туда магнитом. Девушка двигалась во сне, и подол сарафана задрался еще больше. Слегка раздвинутые ноги словно бы приглашали… Более того – Евгению показалось, что на лице с закрытыми глазами была уже не мука кошмара, а страсть эротического сновидения.

Евгений невольно тихо простонал сквозь зубы от еле сдерживаемого желания, но нашел в себе силы отвернуться.

- Да возьмите уже ее, друг мой, - раздался насмешливый голос.

Он был очень четким и сухим, словно прозвучал на морозном воздухе.

Кромлех резко развернулся. Пистолет словно сам оказался в его руке и был направлен на стоящую спиной к свету из окошка темную фигуру.

- Нет, нет, - с легким смехом произнес незнакомец. – Вы не сможете выстрелить. Не здесь и не сейчас.

Евгений увидел, что слова вылетают изо рта говорившего, подобно облачкам пара на морозе, и складываются в буквы. Он и сам не знал, слышит их или читает на атлантино.

- Дельгадо, - с удивлением произнес Кромлех. – Как вы сюда попали?..

И его фраза тоже зависла в воздухе.

Похвала Пернатому Змею. Лекция профессора Якуба Ягельского в Люблинском католическом университете ‎. Люблин. Литва. 18 сентября 1979 года (12.18.6.4.10, и 9 Ок, и 18 Моль)

- Первые сведения о Кукулькане неясны и легендарны. Немногочисленные письменные источники сообщают, что он вынырнул из Священного сенота во время торжественного жертвоприношения, что первоначально его вид не был человеческим, но потом он стал выглядеть, как и все люди, хотя обладал необычной внешностью. Разумеется, вокруг фигуры такого масштаба за столетия наслоилось множество мифов. Тем более, что источников по тому периоду истории мезоатлантических государств крайне недостаточно. Написанные на бумаге аматль или коже майяские кодексы быстро разложились в условиях влажной сельвы. Но еще больше ущерба принесло вторжение тольтеков, уничтоживших множество письменных памятников майя.

Впрочем, дальнейшая деятельность Кукулькана нам хорошо известна, поскольку он был почитаем и тольтеками, а позже мешика и другими народами Ацтлана, которые на языке науа называют его Кетцалькоатль. Сначала жители Юукуабнала во главе со своим царем стали ему поклоняться, как воплощению древнего божества Пернатого Змея. Однако он предъявил претензии на политическую власть, что, конечно, не могло понравиться тамошним правителям. Но число почитателей Кукулькана все увеличивалось, на его сторону встало местное жречество, и в конце концов в городе началась междоусобная война. Кукулькан победил старую элиту и стал правителем города. С этого момента начинаются его реформы.

Надо упомянуть, что со временем город стал называться Чичен-Ица, но не факт, что приставка «ица» - название майяского племени, которое там жило. Вполне вероятно, что это словосочетание «иц ха» - «колдуны воды».

Так вот, что касается реформ. История донесла до нас документ, называемый «Поучения Кукулькана». Он обращен к его сыновьям, прежде всего, старшему, носившему мешиканское имя Топильцин – очевидно, он был от одной из жен Кукулькана из народа, говорившего на языке науа. На самом деле «Поучения» - это своеобразная программа для потомков, на многие поколения. Местами текст разительно напоминает политологические трактаты более позднего времени. Он разбит на тематические разделы, посвященные сельскому хозяйству, мореплаванию и торговле, техническому развитию, государственному управлению, военному делу, культуре. Именно в таком порядке – что интересно высвечивает ценностную иерархию Кукулькана.

Как бы то ни было, из текста явствует, что этот человек, без всякого сомнения, опередил свое время. И намного. Более того, похоже, он предвидел глобальные процессы, которые начались гораздо позже его времени. Например, он призывает развивать отношения, в том числе и торговые, с царствами северного Перу. С другой стороны, он предупреждает сыновей, что рано или поздно эти царства объединятся в огромную империю, которая станет опасным соперником.

Как мы знаем из истории, через семь столетий на западном побережье Южной Атлантиды действительно образовалась империя инков Тауантинсуйу, ставшая главным врагом молодого Ацтлана. Не оставляет ощущение, что Кукулькан даже предвидел, что противостоять этой империи будет уже не государство майя, что его народ войдет составной частью в Великий Ацтлан. Впрочем, его ли это был народ?..

Кстати, об отношениях с перуанскими государствами. Кукулькан вникает в такие, казалось бы, не слишком достойные внимания великого правителя вещи, как, например, скотоводство. Он пишет о том, что перуанцы используют лам в качестве транспортного средства и предлагает ввозить этих животных в свою страну. Далее он пишет совершенно уж революционную вещь – о возможности использовать лам для обработки полей. Как известно, в то время в обеих Атлантидах ни один народ не использовал тягловый скот. Просто не было подходящих животных, ведь даже ламы слишком слабы для пахоты. Но гениальное предвидение Кукулькана сработало через несколько сот лет: когда буйвол из юго-восточной Азии попал в Атлантиду, идея пахоты на животных была там уже вполне привычна.

Более того, замечание Кукулькана о том, что можно использовать лам и для войны, в его времена выглядело, надо думать, фантастикой. Да и на деле невозможно создать ламью кавалерию, хоть эти животные и родственники верблюдам. Однако, когда позже, уже при тольтеках, из Китая в Мезоатлантиду завезли лошадей, идея прозвучала совсем иначе…

Кукулькан настойчиво повторяет тезис о необходимости исследований земель по суше и морю. Собственно, он сам во все время своего правления воплощал это в жизнь. Например, поощрял развитие корабельного дела – при нем майя стали наращивать борта своих больших долбленых океанских каноэ, а также использовать парус и балансир. Именно на таких судах – до того, как атланты переняли китайские джонги – мореплаватели майя начали колонизацию островов моря Таино на востоке, а на западе открыли Гавайи, позже продолжив свои путешествия вплоть до Сампагиты, Малайи, Японии и Китая.

Кукулькан оказывал покровительство пполом – корпорациям купцов, а те все время развивали свои торговые пути на суше и море. Торговля с перуанским побережьем в конце жизни Кукулькана стала регулярной. Пполом проникли на севере вплоть до Кахокии на Миссисипи, на востоке – до Лукайских островов, а на юге – до устья Паранатинго…

***

Благой с Езоэевели. Эгроссимойон, около десяти миллионов земных лет назад

Почти сутки он пребывал в гротах познания. Восприятие течения времени – то немногое, что сохранилось у него от прошлого существования. Не удивительно – здесь, на Эгроссимойоне (все реже он вспоминал короткое слово Марс), сутки были только чуть длиннее, чем на Езоэевели.То есть... да, Земле.

Конечно, под поверхностью планеты, в отсутствии светила, само понятие суток было чистой условностью. Но условностью, бережно сохраненной цивилизацией, 55 миллионов лет назад ушедшей в подполье. Сейчас он, кстати, и пытался уяснить себе сложнейшую культурную систему, которая на взгляд бывшего человека представляла собой восхитительную мешанину совершенно непонятных традиций, чуждого, но обаятельного творческого кода и потрясающих интеллектуальных прозрений. Тончайшие духовные системы, эмоционально окрашенные научные концепции и скрупулезно разработанные церемонии переплетались в едином мировоззрении, парадоксально дополняя друг друга. А на всем этом лежал флер меланхолической грусти и острого ощущения трагизма бытия.

Наверное, так и надлежит осознавать себя цивилизации, подстреленной слепой космической силой на взлете, но не полностью погибшей, а сохранившейся в ограниченном пространстве подземелий, частью заполненных водой, частью сухих. И проведшей так долгие эпохи.

Ибо в запредельной для кратко живущего человека временнОй дали – 65 миллионов лет назад по счету Езоэевели – Эгроссимойон, позже названный землянами Марсом, был поражен ворвавшейся с окраины Солнечной системы кометой. В ту пору на Марсе расцвела прекрасная, но жестокая цивилизация – огромное, на полпланеты, царство. Незадолго до катастрофы оно стало единственным на северном полушарии (южное издревле было непригодным для жизни хаосом горных хребтов и гигантских метеоритных кратеров). Державой правил божественный царь по мандату единого великого Солнца – Аделинаам. Имя этого верховного божества приблизительно означает «центральное всесозидающее око огня», потому империя называлась Огненной. Удар кометы – правда, развалившейся в силовом поле планеты на две части – сорвал большую часть атмосферы, и царство сгинуло. Очень быстро все живое на поверхности погибло от удушья. Океан выплеснулся в космос, а что осталось от водяной системы – озера, реки, потоки – все замерзло. А потом жестокое невидимое излучение Аделинаам, которое больше не отражала атмосфера, окончательно выжгло на поверхности остатки жизни.

Однако погибли не все эгросимооа – потому что не были людьми, то есть, приматами. Марс внутри издревле изрезан великой сетью пещер, по большей части заполненных водой и кое-где выходящих на поверхность. Земляне, кстати, о них знают – иногда в телескопы они видят их следы, и тогда идут разговоры о марсианских каналах. Правда, видно их далеко не всегда, поэтому большинство земных ученых считает эти линии обманом зрения. Но это не так. Именно там, в сети подземелий, которые эгроси называют Гротом Сокрытым, зародилась вся жизнь этой планеты, там и возникли – из местных всеядных двоякодышащих рептилий – разумные существа.

Там и спаслась часть из них, когда космический монстр содрал скальп с их родного мира. Тысячи тысяч лет провели они в Гроте, их цивилизация теплилась, развивалась медленно, но до сих пор не погибла. Они рыли новые тоннели, придумывали приспособления для облегчения жизни в недрах, пытались в художественных произведениях и научных трудах осмыслить свое место в мире и причину их бедствий. Иногда совершали вылазки на поверхность и с горечью смотрели на некогда свой, а ныне совсем чуждый, давно умерший мир.

Но Эгроссимойоном катастрофа не ограничилась. Вторая часть каменного ядра кометы летела к Езоэевели. На Земле в это время разумной жизни не было. Падение астероида и его последствия уничтожили множество живых существ на поверхности – прежде всего разнообразных рептилий, самых успешных в том мире. Они были дальними родственниками строителей марсианской цивилизации, но пошли по пути наращивания не разума, а массы тела, хищнических и прочих низких адаптаций.

Они исчезли, а просторы Земли заселили предки людей. От визита же космического убийцы остался лишь огромный кратер – частью в море, а частью на суше, которую много позже назовут полуостровом Юкатан.

И осталось еще кое-что.

Существо, когда-то бывшее ученым Евгением Кромлехом, а теперь звавшееся Благой (на самом деле настоящее слово слишком сложно для воспроизводства в человеческом письме), длинным загнутым когтем попыталось нужным образом сдвинуть кристалл – один из целой друзы, росшей в сосуде с чистейшей водой. Они были живыми и содержали нужную ему информацию, но управлялся он с ними пока еще не очень ловко. Кромлех провел в подземельях Марса, за миллионы лет до собственного рождения, время, равное земному году. Однако, хотя телом он стал подобен здешним обитателям, но внутри оставался почти человеком и до сих пор воспринимал многое из окружающего как непривычное и неудобное.

Наконец кристалл проснулся и стал вливать повествование прямо в мозги Кромлеха. Речь шла о Нэон-гоо – удивительно, как это слово походило на то, которое некогда вспыхнуло в сознании Евгения. Это было невероятно давно и далеко, в месте, называемом Сибирь. Строго говоря, этого вообще еще не было... Но в приблизительном переводе слово это имело значение «мембрана»...

Благой поудобнее устроился на водяной софе, созданной из тугих разноцветных потоков, и внимал. Вот что он оценил из здешних умений, так это способ телепатической передачи информации. Эгроси могли и разговаривать – их гортани издавали трубные звуки, рычание и шипение, которые вполне можно было сложить в речь, но делали это только в сухих гротах, да и там предпочитали общаться телепатией. Конечно Благой, как лингвист, пытался применить здесь свои навыки, разделяя местную речь, которую понимал уже очень хорошо, на звуки, блоки, сопоставлял слова, но все эти приемы, предназначенные для людских языков, в приложении к речи эгроси почти не работали.

А вот здешняя письменность давалась ему легко – она напоминала иероглифику майя, которую он некогда расшифровал. Беда только, что эгроси письмом почти не пользовались, предпочитая кристаллы познания. Знаки писались разве что на их могилах. Раньше писали чаще – Благому говорили, что на поверхности, в развалинах древних городов, попадались целые стены и стелы, испещренные иероглифами. Однако на поверхности он еще ни разу не был.

Что касается телепатии – это был не язык, а, скорее, визуальное восприятие и передача, что-то вроде символического спектакля. Бывший Кромлех поначалу воспринимал так лишь простейшие понятия, теперь – практически все. А вот сам часто затруднялся транслировать что-то особенно сложное.

Но это, по его убеждению, были временные трудности. Сам же процесс восприятия его восхищал, напоминая созерцание изощренных цветовых узоров, несущих глубокий и конкретный смысл.

Итак, Нэон-гоо – Мембрана появилась сразу после задевшей две планеты катастрофы. Хотя в это время эгроси об этом еще понятия не имели. Их цивилизация достигла примерно уровня династического Египта. Или империи ацтеков. Может быть, в техническом отношении они были более продвинуты, безусловно больше знали об астрономии. Из-за отсутствия крупного спутника и ярко выраженной эллиптичности орбиты Эгроссимойона, гелиоцентрическая система здесь появилась очень рано, что привело к выраженному солярному культу. Древние эгроси не просто почитали Аделинаам, для них это был источник всего видимого и невидимого.

«Эхнатону надо было родиться здесь», - настигла Благого мысль удалившегося в пространственно-временные завихрения Кромлеха.

Политеизма в здешних цивилизациях как такового не было никогда – другие боги существовали в неотрывной связи с Главным и Единственным. И одним из таких подчиненных, но очень важных божеств была дочь Огня Яснодева – Езоэевель. Земля...

Всегда эгроси видели над собой эту большую голубоватую звезду, вокруг которой ходила другая, меньшая. Когда у них возникли зачатки астрономии, они сравнивали эллиптическую орбиту своего мира вокруг Центрального огня с круговой земной. Потому круг был для эгроси идеалом, в их мире достижимым лишь умозрительно. На Езоэевели, понимали они, сезоны сменяются равномерно – в отличие от Эгроссимойона. И все там подчинено этой гармонии, а значит существа, живущие там, блаженны.

В то время на Земле динозавры рвали друг друга в клочья – шел меловой период.

Они вымерли после космического удара. А на другой пострадавшей планете на многие века установился мрак и хаос. В принципе, эгроси привыкли жить в подземных водах, они и до катастрофы больше времени проводили в морях и реках, чем на воздухе. Но переход в подполье всей цивилизации дался тяжело.

Уже тогда многие эгроси размышляли над причинами постигшей их беды. А потом стали замечать, что в гроты проникают странные пришельцы. Сразу после катастрофы они обнаруживали существ, совершенно не похожих на тех, что жили там раньше. Большая часть из них умерла, но какие-то прижились и стали частью их мира. Однако те не имели разума и не менялись. Более странными оказались другие, очень немногочисленные – появившись здесь, они обретали облик эгроси, но не были ими.

Их стали называть Прохожими, и очень скоро выяснилось, что приходят они с Езоэевели. Их рассказами представления местных жителей о гармоничности Яснодевы были сильно поколеблены. Однако еще перед катастрофой – после страшных войн, сопровождавших завоевание планеты Огненной империей – Езоэевель превратилась в сознании эгроси из нежной сестрички в скорбящую по погибшим сыновьям мать. И доныне она существовала в обеих этих ипостасях.

Что касается Прохожих, вскоре стало понятно, что их существование в мире Яснодевы не синхронно во времени их появлению в мире Эгроссимойона. К тому времени марсианская цивилизация могла наблюдать за космосом, выведя несколько телескопов на мертвую поверхность планеты. Было совершенно ясно, что сейчас никаких разумных существ на Езоэевели нет. Но вот – они приходили из других времен и жили рядом. Это породило несколько оригинальных религиозных концепций.

Нэон-гоо становилось важнейшим для эгроси метафизическим феноменом. До сих пор их наука не имеет даже гипотезы о его природе, воспринимая Мембрану как данность. Довольно скоро стало понятно, что она работает в оба конца. Некоторые Прохожие исчезали, а потом появлялись вновь, и рассказы их были удивительны. Получалось, они возвращались на Яснодеву в разные эпохи – не в те, в которые уходили.

Похоже, пространственно-временной энергетический тоннель, соединивший две планеты после катастрофы, начинался на Земле, в месте, куда врезался обломок кометы. Когда разумные – только разумные – существа попадали на чужую планету, они невероятным образом принимали облик ее обитателей. Но вот временнАя точка их прибытия плавала с неподдающимся анализу ритмом. Впрочем, у эгроси было слишком мало информации для такого анализа, а земляне по большей части о Мембране не ведали.

По всей видимости, пройти сквозь нее могли лишь особые существа, изначально предназначенные для этого. Эгроси окружали Прохожих вежливым почетом, но в общем и целом относились к ним довольно равнодушно. Как и ко всему вообще.

Обилие поглощаемой информации стало утомлять Благого. Он расслабил все мышцы, поудобнее растянулся на софе и стал ровно и сильно втягивать в жабры воду, стараясь уравновесить свой мозг. Постепенно в нем возникали странные видения, о которых он, будучи человеком, не имел понятия. Видения сопровождались смутными мыслями, вплетались в них и тянулись в неведомые бездны его существа.

«Кто создал Нэон-гоо? Неужто слепые силы природы? А если нет, то зачем? Какой во всем этом смысл?..»

- Сообщающиеся сосуды, - воспринял он чужую мысль, вздрогнул и поднял голову.

Рядом возник незнакомый эгроси. Но удивительно было не это – гроты познания всегда полны посетителями. Слова незнакомца появились перед глазами Благого, они словно плавали в воде, написанные здешними знаками. Бывшему человеку Кромлеху это что-то напомнило...

Благой лишь недавно стал различать эгроси на вид – первое время все они были для него одинаковы. Но теперь понимал, что незнакомец несколько помельче его самого и старше, хотя тоже молод. Собственная молодость, кстати, не переставала удивлять Евгения. Хотя объяснилось это легко: физически став эгроси, он получил и их биологическое время. А жили они гораздо дольше людей – до трехсот лет по земному летоисчислению. То есть, со своими земными почти шестьюдесятью в образе эгроси он физиологически был юнцом. Что иногда приводило к неловким ситуациям – если собеседник не знал, с кем имеет дело.

У незнакомца, как и у Благого, почти не было покрывающих зеленоватую кожу черных чешуйчатых узоров, проявляющихся во второй половине жизни и с возрастом становящихся все запутаннее и гуще. Но его тело, хоть он и был ниже Благого, выглядело более кряжистым, чем по-юношески тонкая, как бы вытянутая фигура Кромлеха. И головной гребень у него был выше, и черты лица резче, и голова массивнее, чем у Евгения – ее не уродовала даже сохранившаяся и здесь вмятина.

- Прости, что прервал твои видения, Благой-дио, - передал незнакомец с изысканной вежливостью, и его слова тут же возникли между ними. – Меня зовут Хеэнароо, пусть тебя радует наша встреча. Давно твои мысли видеть мечтал.

Благой широко зевнул, обильно пропустив воду сквозь жабры – естественная реакция эгроси на неожиданность.

- Ты... меня не... смутил... – ответил он, транслируя довольно неуверенно. – Мне... хорошо видеть тебя... здесь.

И его словомысли тоже возникли зримо. Хеэнароо не обращал на это ни малейшего внимания. Он упруго развернулся, в движении включив кончиком хвоста кнопку активации водяной софы, и с видимым удовольствием растянулся на ней.

- Чему внимаешь? – спросил он, доброжелательно прижимая гребень к черепу.

- Истории... Культуре... Цивилизации эгроси.

- Тебе и дОлжно, - согласился Хеэнароо. – Желаешь познать этот мир. И себя в нем.

- Трудно, - пожаловался Кромлех.

Странно: он и в человеческом облике не любил откровенничать с незнакомыми, но этот эгроси почему-то пробудил в нем доверие.

- Полегчает, - заверил Хеэнароо.

Он посмотрел на Кромлеха, приспустив третье веко – признак раздумья.

- Ты хочешь быть здесь? Или грезишь свой мир?

- Я не знаю, - сам удивляясь своей откровенности, ответил Евгений. – В том мире... на Земле у меня была цель... путь, по которому я к ней шел. Но зашел совсем не туда, куда мыслилось.

- Ты любишь быть здесь? – незнакомец продолжал откровенно допрашивать, что для эгроси было страшной бестактностью, да и на человеческий взгляд чересчур прямолинейно.

Однако Кромлех по-прежнему не ощущал никакой неловкости или раздражения. Он пошевелил перед своим лицом когтистой кистью, что означало неуверенность.

- Здесь спокойно... Комфортно. Мне нравится, - наконец произнес он.

На самом деле эти мыслеобразы представляли собой разные метафоры приятного ощущения вкусной, мягкой, насыщенной кислородом воды.

- Не так, как в мыслях, - заметил Хеэнароо, высовывая кончик тонкого языка общения – ирония.

- Да, я знаю про День гнева, про Периоды страданий...

- Это было давно. Планете твоей тогда досталось чуть меньше только. Вы не помните, хотя там уже ваши пращуры были. Но я о днях этих и здесь. Не светлы они, нет.

- На Эгроссимойоне ныне светлых дней быть не может... – пришла очередь Кромлеха показать собеседнику язык.

Тот шумно выпустил воду из жабр – рассмеялся. Но разговор вел все в ту же сторону:

- Ты знаешь, что.

- Да, - посерьезнел и Евгений. – Катастрофическое падение рождаемости из поколения в поколение, гибель молоди, массовые суициды без причины, бессмысленные междоусобицы и войны, научно-технический застой, упадок искусств... Ваша цивилизация умирает.

- Ведаем то, - в знак согласия Хеэнароо пару раз моргнул третьим веком.

Выглядело это банальной констатацией.

- Нам это не ужасно, - добавил он.

- Но почему? – спросил Евгений.

Он действительно не понимал.

- Неужели не жалко, - Кромлех коротким движением хвоста обвел пределы грота, - всего этого?..

- Что хранили, потеряли все. Осталось мало. Не жалко нам, - подтвердил Хеэнароо.

- Тогда объясни, - Евгений пристально посмотрел на собеседника. – Остальные, кого я здесь об этом спрашивал, изящно уходили от ответа – как у вас принято, когда не хотят отвечать.

- Спрашивай, раз потребно, – ровно сказал Хеэнароо. – Я здесь не все.

- Вы почитаете Землю... Яснодеву. Когда-то она была для вас обителью гармонии.

- Так, - отозвался эгроси.

- И к вам много раз – я не знаю, сколько, но много – приходили такие, как я...

- Прохожие, так, - Хеэнароо снова поморгал.

- И они приходили из будущего моей планеты – из разных эпох, - упорно продолжал Кромлех. – Значит, вы много, очень много знаете про будущее Земли.

- Так.

- Но почему же вы никогда не пытались влиять на то, что происходит на моей планете? Почему ни о чем не захотели предупредить нас? Наставить... Поправить... Почему?

- А на пользу кому?.. – равнодушно спросил Хеэнароо.

Кромлех не нашелся, что ответить. У него тут часто встречались подобные претыкания –когда строй его мыслей и система ценностей входили в вопиющее противоречие с менталитетом марсиан.

- Юноша... – начал эгроси, но Кромлех его прервал.

- Я не юноша.

Хеэнароо поморгал, хотя, кажется, на сей раз иронично – Евгений пока не научился улавливать тонкости мимики здешних обитателей.

- Благой-дио, эиромондже, - поправился Хеэнароо, употребляя супервежливое обращение к почтенному собеседнику.

«Точно иронизирует, - пронеслось в голове у Кромлеха. – Почему?..»

- Эиромондже, разница в наших подходах обусловлена различным строением наших миров. В плане астрономическом. Орбита Эгроссимойона в пять раз более вытянута, чем у твоей Езоэвели. Времена года от чего неравномерны по длительности. А у вас они, в общем, равны. Поэтому ваши предки и думали, что в космосе все вращается по идеальному кругу. Мои же всегда знали, что это не так. Отсюда ваш универсальный символ бытия – круг, в который потом естественно вписался крест. То есть, ваша суть расширяется не только в стороны, но и вверх, и вниз. Далее. На вашем небе два светила...

- Одно, вообще-то...

- Два.

- А… Луна.

- Так. Для нас она всегда была служанкой Езоэвели, Лиим. Для вас...

- ...Ночным царем небес. Или царицей. Или младшим братом Солнца, - задумчиво произнес Кромлех.

- Так. Раздвоение мира.

- Дуализм, Бог и его противник, - подхватил Евгений. – У вас иначе.

Хеэнароо поморгал.

- У нас крест священным не станет, - сказал он. – Наша суть расширяется тоже – как и у всей жизни, но лишь в стороны, по горизонтали, по плоскости. Наш мир почти двухмерный. Про третье измерение мы знаем, конечно – но мыслим его абстрактно. Потому до Дня гнева мы создали единое на планету царство. Но никогда не мыслили идти в космос. И ни в одной из модификаций нашей религии нет противника Единого Всемогущего Небесного Огня. А у вас...

- Зато у вас есть Агрийю Небесный – домашний зверек владыки Аделинаам...

- Так. Наше восприятие одного из спутников Эгроссимойона. Получается, у нас не может быть ни противника-антагониста Бога, ни креста как символа бесконечности. Мы живем здесь и сейчас, иные миры нам не прельстительны. Почитали Езоэвель, как голубую Сестру гармонии – нам недостижимой, а позже, когда беды грянули, еще и как Скорбящую мать. А иные вообще перепутали ее с Матерью тишины – Тайишаиш. Но мы никогда не стремились туда и нам не придет в ум, что окажемся там – после смерти, например, - чтобы гармонию вкушать, какой тут нет. Я ответил?

- Так, - признал Кромлех.

- Однако, эиромондже, – продолжил Хеэнароо, – не все разъяснено.

Кромлех вопросительно сузил глава, глядя прямо в лицо собеседника.

- Все-таки влияли. Те, кто попал... – тихо произнес тот и, замерев, замолк.

***

Похвала Пернатому Змею. Лекция профессора Якуба Ягельского в Люблинском католическом университете ‎. Люблин. Литва. 18 сентября 1979 года (12.18.6.4.10, и 9 Ок, и 18 Моль)

- Удивительная прозорливость Кукулькана проявлялась во всем. Например, он несколько раз велит сыновьям развивать металлургию. При этом речь идет не только о золоте и меди, которые майя эпизодически использовали, даже не о бронзе, которая уже производилась в Перу. Он говорит и о железе, в то время в Атлантиде почти не известном. По легенде, у самого Пернатого Змея была железная секира – священное оружие, наводившее на врагов ужас.

Другая легенда гласит, что он то ли сам изобрел, то ли усовершенствовал лук, который майя стали широко использовать как раз в то время. Вообще, в отношении развития военного дела вклад Кукулькана переоценить трудно. Достаточно сказать, что именно он сформулировал идею сомкнутого строя пехоты с длинными копьями под прикрытием стрелков – прообраз грозной ацтланской терции, позже прославившейся и в Атлантиде, и в Афроевразии.

Его мысли о дипломатии, мобилизации, роли разведки удивительным образом напоминают мысли Сунь-цзы, с трактатом которого Кукулькан никак не мог быть знаком. Он писал о всеобщей воинской повинности, тренировках элитных частей, школах для подготовки командного состава – словом, о том, что сделало впоследствии армию Ацтлана лучшей в мире.

В последней части своего трактата он касается важнейшей роли письменности, из чего следует призыв к сыновьям покровительствовать касте писцов, поощряя создание не только хозяйственных и летописных, но и литературных текстов. Кроме того, он категорически выступает против человеческих жертвоприношений, обосновывая это – вполне разумно – тем, что они ослабляют государство, отталкивая от него покоренные народы. В то время он вынужден был, конечно, считаться со жреческой элитой, имевшей огромный вес в майяском обществе. Поэтому полностью он не отвергает саму идею того, что богам нужны жертвы. Но можно проследить осторожно внедряемую им мысль, что жертвы могут быть и символические, и уж в любом случае не обязательно человеческие. В подтверждение он ввел в качестве жертвоприношения ритуальное кровопускание правителя, которому сам подвергал себя множество раз. Более того, некоторые пассажи «Поучения» легли много позже в провозглашенную далеким потомком Кукулькана Несауалькойотлем концепцию единобожия.

Что касается государственного строительства, Кукулькан не только дал в своем трактате основные принципы, которые были положены в основу всех атлантических государств вплоть до сего времени. Он сам активно занимался созданием империи, неутомимо присоединяя к ней город за городом. Он объединил почти всю территорию цивилизации майя, а его сыновья распространили ее и на другие народы Мезоатлантиды. Майяпан простерся от моря Таино до Великого океана.

Однако эти реформы вызывали резкое отторжение жрецов, вставших в оппозицию к царю. Они устроили против Кукулькана множество заговоров. Последний, судя по всему, увенчался успехом – это произошло примерно в 601 году. Пернатый Змей был убит, но мятеж подавили его сыновья и на престол воссел Топильцин. Он продолжил дело отца, в частности, посылал морские экспедиции на запад. Уже в конце его жизни, в 642 году, корабли майя пристали к одному из островов Сампагиты. Это событие считается началом контактов Атлантиды и Евразии и так называемого Топильцинова обмена – перемещения людей, культурных и материальных ценностей, животных, растений, а также микроорганизмов в обе стороны через Великий океан. Это означало тектонические цивилизационные сдвиги для народов обоих континентов – в большей степени, для Атлантиды.

Что касается Кукулькана, есть еще два варианта его конца. По одному, он отрекся от правления, оставив империю сыну, и отправился в Мешику, в Теотиуакан, пребывавший к тому времени в глубоком упадке, но все еще сохранявший ауру священного города, «где рождаются боги», и там окончил свои дни. Народы науа утверждали, что так оно и было, более того, не сомневались, что он оставил в Теотиуакане детей, основав таким образом династию, до сих пор правящую Великим Ацтланом. Это, конечно, маловероятно – даже если Кукулькан пошел в Мексику, он был в чересчур преклонных годах для произведения потомства.

По другой легенде, он в одиночестве уплыл на восток, в «центр моря», однако обещал вернуться и устроить правый суд над своим народом. Эта легенда вошла в апокалиптику религии Единого. Одной из идей плавания Иштлильшочитля на восток были поиски Кетцалькоатля. Но, надо думать, даже если это действительно случилось, такое одиночное плавание представляло собой своеобразное самоубийство – Пернатый Змей отправился в никуда, чтобы в одиночестве погибнуть в океане. Печальная судьба великого правителя и культурного героя!

В этой истории есть какая-то многозначительная недосказанность, особенно если учитывать, насколько она повлияла на судьбы нашего мира. В конце каждой службы в храмах Единого Тлокенауаке верующие, после заключительного возгласа: «И да вернется Пернатый Змей», замолкают и склоняются в поклоне к восточной стороне. Они продолжают его ожидать, как мы, христиане, ожидаем второго пришествия Господа. Словно все мы чувствуем, что мир наш еще не полностью завершен, что мы продолжаем пребывать внутри какого-то грандиозного процесса…

Спасибо за внимание. Прошу вопросы.

Илона Линькова. Восточный Ацтлан, Чикомоцток, Канария (Фортунские острова). 6 августа 1980 года (12.18.7.2.13, и 7 Бен, и 16 Шуль)

Илона смертельно устала, но спать не могла. Дело было даже не в необходимости все время быть начеку, пока кризис не минует. Просто невозможно было спать сейчас… После случившегося… После всего, что она видела и пережила… После того как убила человека… людей… В первый раз.

Она позавидовала Кромлеху, который, похоже, уснул сразу, как только опустился на солому. Старая школа… Ему-то все это не впервой. Хотя… Он ведь только что потерял жену. Любимую, насколько ей было известно. Она умерла на его руках, заколотая ножом. И вот все равно спит. Правда, похоже, сон его тяжел – лицо посуровело, из-за стиснутых зубов иногда раздаются тихие стоны. Илона не хотела бы сейчас подсмотреть его видения.

Тем более, что и у нее было достаточно причин для переживаний: провалила задание, погибли люди, за которых она несла ответственность… После того, как она вернется в Россию – если вернется – ее, конечно же, разжалуют, отправят в отставку. Хорошо, если не отдадут под трибунал.

Однако все это будет потом – в почти невероятном будущем, куда она еще должна прорваться, желательно живой и не очень поврежденной. И вывести Кромлеха. Впрочем, похоже, он и сам в состоянии вывести кого угодно куда угодно. В том числе и из себя…

Илона взглянула на лежащего рядом с ней. Во сне черты лица Евгения разгладились, он стал выглядеть моложе и как-то… беззащитнее. Она помнила, как он непостижимым образом вдруг стал главным в их тандеме. Но теперь он вызывал в ней не раздражение из-за того, что она помимо своей воли подчиняется его приказам, а почти жалость. И интерес.

Девушка глядела на бьющуюся на его шее жилку, на скатившуюся по его огромному лбу каплю пота… Ей просто хотелось на него смотреть.

С удивлением она поняла, что ее безумно влечет к этому мужчине. Нарастающее желание становилось уже просто неприличным. У нее бешено колотилось сердце, в голове туманилось, изнутри распирал влажный сладострастный жар.

«Наваждение какое-то», - она нашла в себе силы отвернуться.

- Он спит. Какая жалость! – совсем близко раздался насмешливый суховатый голос.

Еще до того, как Илона осознала, что случилось, ее рука дернулась к лежащему рядом револьверу. Вернее, ей показалось, что дернулась. На самом деле, как Илона с ужасом поняла, та не двинулась ни на миллиметр. И вообще девушку охватило оцепенение, похожее на то, которое иной раз возникает в первые секунды после сна, когда сознание уже бодрствует, а тело еще распростерто в параличе.

Состояние было довольно жутким. И стало еще страшнее, когда в поле зрения по-прежнему неподвижной Илоны возникла фигура говорящего. Она узнала его – это был Антонио Дельгадо, местный волонтер российского консульства. На мгновение она почувствовала радость, что их нашли свои, но тут же поняла, что все не так хорошо. А скорее, очень плохо.

Дельгадо широко улыбнулся златозубым ртом.

- Нет, нет, я не из компании тех идиотов, которые на него напали, - он ткнул пальцем в по-прежнему спящего Кромлеха. – Они вообще сломали все наши планы относительно него.

«Какие планы? И кто вы?» - хотела сказать Илона, но по-прежнему не могла произнести ни слова.

Однако Антонио ее понял и тихонько засмеялся. Смех его бы неприятен.

- Знаешь, - сказал он, наклоняясь к Илоне, - терпеть не могу дешевые детективы, в которых злодей держит героя под дулом пистолета и рассказывает ему все тайны. А потом герой вырывается и убегает, уже просвещенный. Ну и читатели, конечно, узнают то, что им надо… Илонсита, я не настолько глупый злодей, - прошептал он прямо в лицо девушки, обдав ее каким-то специфическим запахом изо рта – Илона не могла понять, отвратительным или просто необычным.

Она снова заметила у него этот похотливый взгляд, и ей стало страшно. Он нависал над ней, совершенно беспомощной. Заметив ее испуг, Дельгадо снова рассмеялся.

- Увы, mia gatita blanca, здесь и сейчас ничего у нас не получится. Дело в том, что физически мы находимся в разных точках этого потрясающего мира. А жаль…

Илона не поняла, но облегченно вздохнула, когда он выпрямился и отдалился от нее.

- А вот с ним у тебя вполне все получилось бы, - он снова указал на спящего Евгения.

Почему-то лицо Дельгадо на мгновение исказилось, он каким-то нервным движением потер сзади шею.

- Но ты не решилась, - заключил он вновь глумливо. – И он не решился. Экие вы… зажатые! Впрочем, иного я и не ожидал.

Тут он вдруг заговорил без насмешки, деловито и сухо:

- Я все-таки кое-что тебе расскажу, потому что хочу, чтобы ты знала. Тебя сегодня могли бы прикончить раз десять, не меньше. Но, к сожалению, пришлось этого не делать – это был путь без сердца, а воины такими путями не ходят. Да, - он кивнул на невысказанный вопрос Илоны, словно мог его слышать, – вы имеете дело с воинами, и дела ваши плохи. Этот человек был нам нужен, и мы знали, зачем. Ты – нет. Но оказалось, что ты с ним как-то связана. Мы это принимаем, но не понимаем. Так что тебе придется какое-то время побыть живой и рядом с ним. Пока вы оба не умрете, или случится еще что-нибудь.

Страх Илоны постепенно переходил в злость, которая обостряла восприятие и заставляла искать пути к победе. Она по-прежнему не могла двигаться, но отчаянно пыталась сделать это. Кажется, пришелец заметил ее потуги:

- Можешь не стараться – ты не сновидящая, - пренебрежительно бросил он. – Вот он – да, он может. А ты – только дополнение к нему, ты не в состоянии видеть и действовать.

Сознание того, что, скорее всего, Дельгадо был прав – и не только по отношению к настоящей ситуации – вызвало в девушке взрыв ярости. А ярость, в свою очередь, создала невероятное напряжение, на пике которого Илона поняла, что ее правая рука чуть дрогнула.

Дельгадо замолк и с изумлением посмотрел на нее. А Илона не ослабляла усилия, и постепенно ее рука начала приподниматься. Это было странно, потому что она не ощущала мускульных усилий – лишь ментальные. Рука поднималась словно сама собой, как во сне.

«Это и есть сон», - поняла Илона и посмотрела на свою руку.

Она видела ее очень ясно.

Девушка пошевелила пальцами и смотрела, как они шевелились – слегка замедленно и зыбко. Мысль о действии и само действие по-прежнему никак не были связаны, но это уже было неважно.

Илона встала.

И снова это было не физическое движение, а некая воплощенная мысль – просто разом оказалась на ногах, без предварительной процедуры мышечного усилия. Еще было странно, что Дельгадо стоял неподвижно, никак ей не препятствуя, лишь наблюдая.

Сарай оказался совсем не таким, каким помнила его Илона. Он был гораздо больше, весь устлан соломой, а сама она стояла на каком-то возвышении. И здесь теперь было не темно. Светло, впрочем, тоже не было – просто все хорошо просматривалось из-за проникающего через окошко и щели в дощатой стене лунного света.

В дальнем конце Илона увидела двери – второй вход, который она непостижимым образом не заметила, когда они с Кромлехом сюда пришли.

«Надо бы и там заложить дверь», - мысль была не очень логичной, но Илона не обратила на это внимания. Просто сделала шаг к двери. И еще один. И еще. Ее ноги стали словно резиновыми и невероятно длинными, они гнулись под невозможными углами и ступали необычайно широко.

Во всяком случае, у двери она оказалась удивительно быстро и тут же взялась за засов. Но вместо того, чтобы как-то укрепить его, неожиданно для самой себя открыла двери.

- Нет! – услышала Илона крик Дельгадо, но не обратила на него внимания. Открывшаяся картина парализовала ее.

Там не было, как она ожидала, узкой темной улочки. Там было светло и… все двигалось. Вернее, двигалось за окном. За окном странной комнаты с сидящими друг напротив друга людьми с невероятной скоростью двигался пейзаж. Зимний пейзаж, и он был до боли знаком Илоне.

Тут же она поняла, что это было купе поезда, который ехал по зимней России – где-то в ее степной части. Вернее, несся – Илона никогда в жизни не ездила на такой скорости.

И все это было реально до ужаса, куда более реально, чем призрачный сарай за ее спиной.

Одна из сидевших в купе женщин повернула голову, и Илона увидела ее лицо совсем близко. Пожилая, но молодящаяся дама, одета и причесана немного странно, но это еще не повод внутренне взвыть от ужаса. А с Илоной почему-то именно так и произошло.

- Кто ты?! – мысленно выкрикнула она, и тут же поняла, что женщина тоже видит и слышит ее. Потому что на ее лице тоже отразились ужас и изумление, и она проговорила, словно эхо:

- Кто ты?

Илоне показалось, что она неуклонно вытекает в несущийся по снегам вагон и сделать с этим ничего нельзя.

- Закрой, дура! – раздался крик Дельгадо, в котором звучала неподдельная паника. – Нас же сейчас туда утащит!

Илоне показалось, что он кричит где-то далеко. И ей было плевать, что он кричит. Ей страшно хотелось приблизиться к старухе, глядящей на нее безумными глазами.

Но тут девушка услышала еще кое-что – на сей раз очень громко и резко. И тут же вагон с женщиной исчез.

Илона лежала на соломе. Рядом с ней в клубах удушливого дыма сидел Кромлех и стрелял в неясные на фоне лунного света фигуры.

Кукулькан. Юкатан. Окрестности Йашкукуля. 9.6.8.4.4, и 9 Кан, и 2 Сип (1 мая 562 года)

- А-ах-грр, - резко выдохнул Кукулькан, рубанув секирой по плечу противника.

Фонтан крови брызнул ему прямо в лицо, когда острое железо прорезало толстую хлопковую броню, мышцу, ключичную кость, застряв в грудной клетке. Лицо кукульского воина, только что исполненное ярости, опало, посерело, он тяжело осел на землю. Кукулькана обдал смрад крови и застарелого пота от защитной стеганой курки убитого.

С усилием вырывая из раны лезвие секиры, Кромлех почему-то вспомнил, что долго объяснял кузнецу, как ее сделать. Сам он плохо представлял себе процесс ковки метеоритного железа – в конце концов, был палеолингвистом, а не историком металлургии. Вообще, отсутствие специальных знаний было здесь его каждодневным кошмаром. Но кое-что все-таки он знал, а главное – его понял похищенный с далеких западных гор кузнец из народа пурепеча, мастер от Бога. Или от богов, точнее. Как-то он догадался, что железный метеорит не следует нагревать, долго бил по нему разнокалиберными камнями и, наконец, получил нечто, напоминающее сибирскую пальму или остроконечную глефу, которая в Европе появится гораздо позже.

Впрочем, прообраз этого оружия здесь был – ацтеки потом назовут его тепостапиль, а у майя оно назвалось «разрубающее копье». Обычный деревянный меч макуауитль, скрещенный с копьем те. Края этой длинной плоской дубинки были усажены острейшими пластинками обсидиана. Прекрасное смертоносное оружие, только хватало его всего на пару ударов, потом обсидиан ломался, пластинки вылетали из гнезд, и их приходилось заменять.

Однако менее эффективным оно от этого не становилось. Кукулькан лишний раз убедился в этом, окинув взглядом поле сражения. Обсидиан, кремень и дерево творили здесь ужасные вещи, не уступая стали.

- Стала озером кровь, стали горой черепа, - тихо пробормотал Кукулькан еще не написанную строчку.

Резня шла под моросящим дождем – наступал мокрый сезон. Царские гвардейцы из народа ица, свирепые, жуткие в своей боевой красно-черной раскраске, яростно истребляли кукульцев. За передовым отрядом, хольканами, возглавляемыми самим царем – им, халач-виником Кукульканом – наступала основная часть войска города Юкубунала, который в последнее время все чаще называли Чичен-Ица.

«Крокодилий строй». Он был гордостью Кромлеха, долго объяснявшего своим воинам, чего хочет от них, показывавшего, как это делать, пока они не поняли, а главное – не убедились на практике, что это работает. Он создал «крокодила» на основе существовавшего тут и раньше сомкнутого построения копейщиков, а также собственных представлений о македонской фаланге и испанской терции. Несколько каре, оснащенных длинными пиками и прикрытых большими щитами. Надо было удлинить копья не менее чем до трех метров, утяжелить щиты. Надо было объяснить воинам, что в бою нельзя рассыпаться, что, если убьют предводителя, это не означает поражения – проклятие всех армий доколумбовой Америки, позволившее потом конкистадорам так легко их громить... Здесь не привыкли воевать так, как учил он, но теперь воюют, и Чичен-Ица имеет лучшее в этих местах войско. На самом деле, как понимал Кромлех, лучшее на обоих американских континентах. Может, даже и в Западной Европе, по которой сейчас, после падения Рима, носились толпы варваров.

«Нам бы еще коней и железо...»

«Крокодила» со всех сторон прикрывали отряды легких воинов: пращников, метателей дротиков и – лучников. Луки здесь не должны были появиться еще с полтысячи лет. И не появились бы, если бы студент Кромлех в свое время не встретил старого бурятского мастера, давшего ему в одной из экспедиций несколько уроков изготовления композитного лука. Евгений увлекся этим делом, и уже в Питере у него конце концов стали получаться вполне приличные изделия. Потом он это дело забросил, а вот теперь оно пригодилось. Правда, он довольно долго искал здесь подходящие материалы и инструменты, но для Пернатого Змея здешние нашли бы, что угодно. Конечно, это были не настоящие монгольские луки, но тоже вполне функциональные. Хотя и тут пришлось убеждать своих воинов в их пользе и обучать стрельбе. «А теперь они стреляют не хуже нукеров Чингиса», - с гордостью подумал Кромлех.

Мысль оборвалась – на него навалились сразу два врага. Царь видел, что на помощь ему кинулись несколько его воинов, но понимал, что они не успеют, и разбираться с противниками придется ему. Он знал, что разберется.

...Откуда у него – университетского профессора в своем мире – взялась эта безжалостная свирепость?..

Первого противника он проткнул острым концом глефы – тот просто не ожидал, что странный наконечник настолько мощен. Парень радостно бежал, надеясь, что сейчас захватит вражеского царя и покроет себя вечной славой, а семья его будет благоденствовать. Так и умер – с яростным ликованием на лице.

Вырвав глефу, Кукулькан блокировал удар макуауитля второго. Каменные лезвия раскрошились и вылетели, когда деревянный меч наткнулся на железный наконечник. Кукулец прикрылся щитом, пытаясь отразить ответный удар. Железное острие вонзилось в щит, и царь резким движением вырвал его из руки противника. Второй удар раскроил ему голову.

Подскочили гвардейцы, но делать им тут больше было нечего. Кукулькан указал на виднеющиеся вдали укрепления Йашкукуля. Они пришли сюда взять вражескую столицу и присоединить это царство к своей империи. Работа была еще не закончена. Весь покрытый кровью врагов, в ореоле развевающихся драгоценных перьев царской птицы кетцаль, Кукулькан был величественен и страшен. Необычно высокий и белокожий для жителей этих мест, с невероятно большой для индейцев бородой, пронзительными колдовскими глазами небесного цвета и ужасной вмятиной во лбу. Его череп не был искусственно деформирован в младенчестве, как у большинства майя, и он не инкрустировал зубы нефритом, как все знатные люди. Это еще больше выделяло его, делало пугающе странным. Хольканы дико заорали и вновь бросились в битву.

...Если бы не Эгроссимойон, где он в образе нечеловеческом провел долгие годы, где сражался в водяных пещерах, где ощутил жесткую связь цивилизаций, построенных под Солнцем на воде и крови... Если бы сюда попал не Благой, а еще Евгений Кромлех, он, наверное, никогда не стал бы Кукульканом. Но сейчас он был именно им.

Марс дал ему понимание путей развития общества разумных существ. Он знал теперь, что на Земле все могло случиться совсем иначе. Если бы... Если бы не воздвигнутый больше пятисот лет назад за океаном, в незначительной провинции великой империи, крест, на котором казнили некоего смутьяна. Чудесным образом это событие, забытое почти сразу после своего свершения, перевернуло весь ход мировой истории. Крест стал знаменем, перед которым склонился весь мир, и все, что случилось после, происходило под его сенью. В том числе и завоевание Америки.

Но, может быть, если бы другое, столь же незначительное на первый взгляд, событие, случилось здесь, в свете, который еще не называется ни Новым, ни Америкой... Например, появление человека, который переломит неуклонную силу вещей – благодаря своим знаниям, невозможным здесь и сейчас у других людей... Тогда, вероятно, поток истории, наткнувшись на препятствие, изменит свое направление и родится новый мир. Хуже или лучше того, который оставил Кромлех, уходя в Мембрану – он понятия не имел. Просто мог это сделать, а если мог, значит, должен был.

По крайней мере, обязан попытаться.

Эгроссимойон преодолел свою роковую точку и там было создано великое царство – почти на всей пригодной для обитания поверхности планеты. Эта территория на древнем Марсе была гораздо меньше и компактнее, чем на Земле. То есть, расстояния там преодолевались гораздо быстрее, и, следовательно, возможно было контролировать огромное государство. А физические данные эгроси – почти трехметровый рост, сильные конечности и способность существовать в воде – облегчали дело еще больше. И еще им помогло пониженное по сравнению с Землей тяготение. Но все это не главное.

Главное – непоколебимая, в гены вживленная уверенность эгроси в том, что от их деяний зависят судьбы мира, что они сами поддерживают его существование – под присмотром великого Аделинаам. Их мир не требовал вмешательства свыше для своего спасения – его спасали сами эгроси.

Во что-то подобное верили и здесь, в Америке. Здесь не было места учению об изначальном грехопадении человечества и испорченном от этого мире. Соответственно, не было нужды и во Спасителе. Мир тут спасался человеческой кровью – кровью царя, проливаемой в ходе ритуала, кровью воинов, льющейся в битвах, кровью жертв...

Крутя над головой окровавленной секирой, Кромлех издал дикий вопль, вселяющий ужас в сердца врагов. Его войско отозвалось яростным воем. Кукульские ряды дрогнули. Сейчас побегут...

Двенадцать лет он сидел на царской «циновке ягуара» в Юукуабнале – после того, как ушел с Марса, понятия не имея, куда закинет его Мембрана. Этого не знал никто из Прохожих. Кромлех мог только предполагать, что его судьба – майя. Впрочем, у него были на то веские причины... Но попал он в Юукуабналэпохи расцвета классического периода майя. Тогда этот город еще не был великолепной и кровавой Чичен-Ицой времен упадка майяских городов – просто рядовое юкатанское поселение. Что же, он сделает так, что оно будет не рядовым – в этом его предназначение. Период, где он очутился, был для этого региона точкой бифуркации, когда история могла пойти, как угодно – следовало лишь подтолкнуть ее.

Он достаточно хорошо знал актуальную для этого времени и места политическую ситуацию. Некая ирония состояла в том, если бы не его работы по расшифровке письма майя в прошлой жизни, продолженные его многочисленными учениками и последователями, об этом бы в его время не знал никто. Но теперь ему было известно, что на далеком западе, на другом берегу Мексиканского залива, сейчас приходил в упадок великий Город богов, гегемония которого простиралась и до Юкатана. Военно-политический альянс майяских династий, зависимых от Города богов в Мексике, возглавлял царь Йашкукуля. Города, который Кукулькан сейчас собирается взять.

Но прежде воины Кукулькана присоединили множество областей, в том числе и сильное Змеиное царство – Кануль. Кромлех знал, что в покинутом им мире Кануль в конце концов победил Йашкукуль и на короткое время стал сильнейшим царством. Теперь уже не станет. И правильно – майя никогда за всю свою историю не смогли создать полноценной империи. Этому было множество причин: и характер войны, которая требовала лишь принять от побежденного царя присягу в верности, которая потом легко нарушалась. Ну, или убить вражеского царя и вместе с ним все население его царства. И слабые коммуникации – города стояли среди джунглей и гор, а все войска передвигались только пешком. Видимо, было еще много факторов, о большинстве из которых Кромлех, как и все историки его времени, просто не знал.

Но это неважно – он переборет обстоятельства, пустит историю по новому пути. Хотя сделать придется еще очень, очень много. Слишком много для одного человека. Даже для него.

«Крокодилы» продолжали упорно и настойчиво двигаться вперед, сминая противника, как комбайн спелую пшеницу. Впереди хольканы под прикрытием длинных копий крушили врагов макуауитлями, топорами-чаками и короткими ударными копьями с массивными наконечниками, созданными Кукульканом по типу зулусских иклва. Оружие это было отлито из меди, как и умбоны на щитах гвардейцев.

Новшества, которые вводил Кукулькан, порой упирались в недоразвитие материально-технической базы. Например, он так и не смог пока наладить бронзовую металлургию. Медь, серебро и золото поступали из Мексики, но даже там еще не сплавляли медь с мышьяком или оловом, получая бронзу. Сам он этого тоже не умел.

«Ничего, - думал он, наступая впереди своих солдат. – Будет все».

Остатки разбитого войска противника поспешно прятались за городскими стенами. Отставших воины Чичен-Ицы безжалостно добивали. Пленных не брали – незачем, божественный Кукулькан запретил массовые человеческие жертвоприношения. Правда, полностью искоренить их не сумел. Да и не мог – ведь жертвенной кровью спасался мир. Потому скоро, когда Йашкукуль падет, он, Кукулькан, «силой своего копья» пленит царя Вак-Чаналь-К'авииля и принесет его в жертву. Он сдерет с него кожу, оденется в нее и в таком виде исполнит перед богами ритуальный танец. Иначе никак. Таков его путь, на который он встал очень давно – в сказочном городе Ленинграде, когда камень пробил ему голову и каким-то образом включил его в систему Мембраны, уходящую в пространство и время.

А может, это случилось гораздо раньше, задолго до его рождения...

Профессор Евгений Кромлех остановился и устало оперся на свое царское оружие, рукоять которого была обтянута шкурой ягуара. Битва была выиграна, надо приступать к осаде и штурму. Воины низкого ранга из вассальных владений уже суетились, как муравьи, устанавливая осадные башни. Другие налаживали тараны и катапульты.

Вот так.

И далекий Город богов не придет на помощь своему вассалу. Еще лет тридцать назад в Исландии, о которой тут никто слыхом не слыхивал, взорвался огромный вулкан. Пепел извержения обильно вылетел в атмосферу и распространился по ней, задерживая солнечные лучи. В мире похолодало и стало меньше еды. Гораздо меньше. Это отразилось и здесь, в области майя, а для людского муравейника Города богов неурожаи стали настоящей катастрофой. Начались голод, волнения, потом – грозные восстания. В конце концов столица империи была сожжена и заброшена. Много позже ее развалины найдут ацтеки и назовут Теотиуаканом. Но, если у Кромлеха все получится, скорее всего, это будет как-то иначе.

«Мы пойдем на север, в Мексику, и на юг, в Коста-Рику, - думал Кромлех, глядя на обреченный город с шестидесятитысячным населением. – У нас будут своя медь, олово, золото. И железо. Мы выйдем к Тихому океану и поплывем до Южной Америки, в Анды – там сейчас уже делают бронзу. Мы будем торговать с ними и привезем сюда их технологии. Может, еще лам и альпаков. И точно картофель. Все это даст нам трамплин для старта. А потом – плавания на запад, до Филиппин, Индонезии, Японии, Китая. Импорт технологий, материалов и специалистов. Лошади и сталь для войска, скот и культурные растения, чтобы прокормить его. Великая империя от Калифорнии до Колумбии, а может, и больше. Но это уже для моих сыновей. И для тех, кто придет после нас, майя».

- Начинайте осаду, - бросил Кукулькан военачальникам – батабу и накому.

Заметив полный скрытой ненависти взгляд подошедшего с ними главного жреца, он жестом подозвал его к себе.

- Готовь жертвоприношение, Ахав Кан Холь, - сказал он. – В благодарность за победу царь перед войском пожертвует богам свою кровь.

***

Илона Линькова-Дельгадо. Россия. Транссибирская магистраль. 10 января 2030 года

С утра за окном купе неслась замерзшая Барабинская степь – уже много часов. Плоский мертвенный пейзаж приводил Илону в тихое бешенство, но она не могла от него оторваться. Просто, отвернись она от окна, ей пришлось бы смотреть на лица попутчиков по «Цесаревичу», а уж этого ей вовсе не хотелось. За последнее время ее страх перед людьми усилился, и она ничего не могла с этим поделать.

Страх был ее главным стимулом все последние дни – с тех пор, как она пришла в себя совершенно голая в своем кабинете. С этого момента она действовала быстро, четко, эффективно и почти машинально, словно хорошо запрограммированный робот. А за всей этой хладнокровной деятельностью скрывалась бурлящая пропасть жгучего страха.

Но он не туманил рассудок, не мешал ясному осознанию того, что ей надо бежать – быстро, далеко и как можно более тайно. Собственно, план она составила уже в беспилотном такси, которое везло ее прямо в халатике из института домой.

Она была опытной путешественницей и знала, как передвигаться по миру, в том числе и скрытно, и не традиционными способами. Дома, постояв под душем, переодевшись и перекусив – не ощущая вкуса, просто это было нужно – она постучалась к соседу и попросила разрешения воспользоваться его телефоном: «У меня терминал полетел, а мне срочно с человеком переговорить надо». Позвонила во Владимир и тихо говорила несколько минут. Потом позвонила уже в Москву, разговор был короче.

Вернувшись в свою квартиру, села за компьютер и забронировала назавтра билет на самолет до Мехико. Вбила при этом данные мексиканского паспорта сеньоры Илоны Дельгадо – двойное подданство часто бывает полезно.

Потом начала методично собираться – вещей должно быть немного. Рюкзачок получился увесистый, но компактный.

Поставила будильник на пять утра, разделась и легла. С сомнением посмотрела на так и лежащий на тумбочке блистер реланиума, но не потянулась к нему. И правильно сделала – заснула, как только выключила свет и положила голову на подушку.

Сны ее были грандиозны и ужасны. Она снова плыла по водяным переходам под Чичен-Ицой. Но тут перед ней возникало нечто пылающее багровым пламенем, которое, казалось, заполонило вселенную. Илону окатывал ледяной ужас, но что-то из центра этого пламени тянуло ее к себе с неодолимой силой. Она пыталась сопротивляться, но тщетно – пламя буквально всасывало ее в свою утробу, и, наконец, она погрузилась в океан ослепительной боли. Которая, однако, тут же прекратилась, и Илона вновь плыла по тоннелям. Но это уже была не она, и тело ее не было ее телом. Она ощущала спокойную естественную легкость – словно эта черная пропасть Шибальбы и была ее домом.

И рядом с ней плыл другой – подобный ей. Илона видела его крем глаза. Мужчина?.. Во всяком случае она ощущала его, как мужчину, украдкой любуясь, как переливается его чешуя, как грациозно извивается могучий хвост, проталкивая тело сквозь водяную толщу.

И тут же она оказывалась на улице южного города с пальмами, ярко одетыми бронзовокожими и чернокожими обитателями, домами странной архитектуры. Она ощущала свое молодое, без болезненных сигналов тело. Но от чего-то было тревожно… Вернее, ей было страшно, и этот огненный страх заставлял ее двигаться, уводя от неведомой опасности.

А мужчина так и был рядом с ней – шел бок о бок. Она краем глаза посмотрела на него и без всякого удивления, но с радостью узнала Евгения. Он в том возрасте, в котором они познакомились, одет в какую-то непривычную одежду и тоже явно встревожен.

Однако тревога Илоны не мешала ей с удовольствием смотреть на его широкие плечи, сильное тело, высокий лоб с глубокой вмятиной.

Тут сон вновь переменился. Илона была в каком-то едва освещенном помещении, и перед ней что-то таинственно поблескивало. Из темноты выступили призрачные контуры – словно окно в иной мир. Осознав, что видит старое запыленное зеркало, она подошла ближе и вгляделась в свое лицо – лицо юной Илоны Линьковой, у которой все еще было впереди. Но… Лицо это было и ее, и не ее – словно девушка, глядящая на Илону, знала что-то такое, о чем та и не подозревала.

- Кто ты? – прошептала Илона и увидела, что губы девушки шевельнулись в том же вопросе.

Слова эти надписью появились в зеркале, померцали и постепенно исчезли.

Илона вгляделась пристальнее, и тут волна ужаса – еще более острого, чем раньше – вновь захлестнула ее. Она видела, что ее отражение стало меняться жутким образом – к ней приближались страшные глаза Кэрол Таш, вернее, неведомого существа, скрывающегося в этой оболочке.

Илона и здесь пыталась сопротивляться насилию, но сделать ничего не смогла – глаза, ставшие бездонными пропастями, приблизились вплотную, и она с криком сорвалась в непроглядную бездну.

Как часто бывает во сне, смертельный ужас выбросил ее из кошмара. Но не из сновидения. Вот Илона опять вглядывается в свое молодое отражение. Страха больше нет, но осталась тянущая душу тревога – словно напоминание о больном зубе, сигналящее на краю сознания о том, что боль еще вернется.

И та вернулась – когда отражение вновь стало меняться. Впрочем, уже и не отражение – Илона обнаружила, что ее сжимает в тесных объятиях женщина, и это была не Кэрол или кто она там такая. Да и женщиной или вообще человеком назвать ЭТО было сложно: лицо мертвеца, желтовато-серое, с отвратительными лиловыми пятнами, вздутое, с одним зажмуренным, а вторым широко открытым мутным невидящим глазом. Шею монстра крепко стягивала грубая веревка, почти теряющаяся в опухшей плоти.

Сизые губы зашевелились, в них, среди желтых острых зубов, с трудом ворочался почерневший язык. Изо рта Илону обдал омерзительный смрад и изверглись слова, тут же превратившиеся в парящую перед глазами надпись символами майя:

- Добро пожаловать в Шибальбу!

Илона закричала и попыталась вырваться, но объятия покойницы сжимались все сильнее, так, что захрустели кости. Жуткое лицо стало совсем близким, огромный язык вывалился изо рта и лизнул Илонино веко.

Та с отчаянной ясностью осознала, что умирает, и умирает страшно. В голове помутилось, возник далекий гул, предшествующий небытию. Но гул не прекращался, и Илоне показалось, что он выбивается из ткани кошмара, противоречит ему.

Гул превратился в звон – далекий и приглушенный звон колокола. Илона потянулась к нему всем своим существом – ей нужна была какая-то опора, чтобы вынырнуть из ужаса, в котором она пропадала. Это сработало – лицо удавленницы стало блекнуть, ее объятия ослабли и вскоре исчезли совсем. Звон тоже затих. Илона обнаружила себя лежащей в своей постели, но не могла двинуться и сердце бешено колотилось. Но она вновь оказалась в реальности и была жива.

Она долго еще лежала в одной позе, приходя в себя, прежде чем нашла в себе силы встать и совершить утренние дела.

Позже в права вновь вступил механически-эффективный ритм. Глотая горячий кофе, вкуса которого не чувствовала, Илона заказала такси до Пушкинского аэропорта. Положила в микроволновку круассан, достала из холодильника апельсиновый сок, масло, сыр и йогурт. Позавтракала, по-прежнему не ощущая вкуса. Тщательно и тепло оделась. Рюкзачок положила в огромную спортивную сумку. Немного попарила вейпом, сидя на стуле в прихожей, пока не пришло сообщение, что машина ждет у дома.

Слежки за такси она не заметила, но это не означало, что ее не было. Наверняка была.

- Здесь стоп, - сказал она роботу, оплачивая поездку через свой терминал. – Ждать десять минут.

Она извлекла из багажника сумку и впорхнула в торговый центр. Возвращаться к такси она не собиралась, а десяти минут, в течение которых преследователи будут ждать ее вместе с роботом, ей вполне хватит. Если она поторопится.

ТЦ Илона выбрала заранее по двум причинам. Первой была та, что стоящий здесь банкомат ее банка выдавал крупные купюры. Молясь о том, чтобы он не был пуст, Илона, активировала свой счет. Банкомат пуст не был, и она сняла почти все деньги.

Засунув ворох купюр в карман джинсов, она прошла в отдел верхней одежды, схватила с вешалки первую попавшуюся куртку и закрылась в примерочной. Вывернула свой белый двусторонний пуховик черной стороной верх, отстегнула не очень функциональный большой капюшон и засунула его в сумку. Оттуда вытащила модные в прошлом сезоне оленьи пимы и натянула их вместо зимних бот на каблуках. Боты тоже положила в сумку. Капюшон заменила черной вязаной шапочкой. В завершение надела большие очки – обычно она носила линзы. Полностью преображенная, с рюкзачком, вышла из примерочной, оставив сумку с ненужными вещами – вряд ли она там долго залежится... Куртку повесила на прежнее место и вышла из отдела, где никто не обратил на нее внимания.

Спустившись на первый этаж с другой стороны комплекса, она вышла на улицу и вошла в арку, через которую попала в сеть проходных дворов – одну из немногих оставшихся в центре Москвы. Это было второе достоинство выбранного ею ТЦ.

В этот момент зазвонил одноразовый телефон. Предусмотрительная Илона всегда имела парочку таких на всякий случай и вчера дала этот номер оператору таксомоторной междугородней фирмы, услугами которой несколько раз пользовалась. Это был робот такси, ждавшего ее на выходе из проходного двора.

Через два с половиной часа она приехала во Владимир. Здесь жила Диана – институтская подруга, с которой Илона в свое время немало покуролесила, но в последние годы лишь переписывалась и иногда созванивалась. Ди работала старшим научным во Владимиро-Суздальском заповеднике, сейчас жила одна, скучала – то есть, для целей Илоны была идеальна. Ди, образ которой представлял нечто среднее между святой и певичкой из кабаре, не потеряла с возрастом вкуса к авантюрам. Всю ночь они проговорили на кухне в облаках вейпного пара, поглощая литры кофе. Илона в подробностях изложила продуманную по дороге историю, как она связалась по дурости с неким высокопоставленным ментом, который на поверку оказался вечно пьяным мужланом и вообще животным. А отвязаться от него по-хорошему невозможно, потому Илона тайно уехала из Москвы и думает пересидеть в провинции, пока он будет бушевать и искать ее по своим каналам. История Ди понравилась, и свое участие в побеге она подруге обещала твердо.

Утром они проделали классический трюк с поездом: подошли на вокзал к прибытию скоростного транссибирского «Цесаревича», на который Ди после звонка Илоны купила билет на свое имя. Илона вошла с ней в качестве провожающей, но осталась, а Ди вышла и помахала вслед отходящему составу. Во Владимире «Цесаревич» стоял всего три минуты, так что проводникам было не до контроля личности пассажиров – все прошло гладко.

…Отвернувшись наконец от зимней степи, Илона продолжала размышлять над дальнейшими шагами. Она не была на малой родине уже лет десять, но в том, что Галя, сестра, все поймет правильно и укроет, не сомневалась. Другой вопрос – насколько это укрытие будет надежным: все-таки ею, похоже, интересовались спецслужбы двух сверхдержав. Не говоря уже об этих жутких видящих… Так что, хотя Илона еще в Москве отключила свой личный терминал и старалась избегать камер слежения, полной уверенности в том, что она запутала следы, у нее быть не могло. Конечно, они уже знают, что в Мексику она не полетела. Но, может быть, еще ищут в Москве, так что какой-то люфт до того момента, когда на ее след снова нападут, у нее имелся.

В Красноярске она, по крайней мере, немного передохнет и подумает, как быть дальше. Пока же это «дальше» было для нее темным тоннелем.

Илона равнодушно взглянула на попутчиков по купе, с которыми едва перекинулась парой слов, и собиралась опять отвернуться окну, когда заметила что-то краем глаза. По неизвестной причине екнуло сердце. Резко повернув голову, она увидела в проеме дверей девушку.

Сначала ей показалось, что та открыла двери купе. Но потом Илона поняла, что за ее спиной что угодно, но только не проход вагона. Там было темно, но пространство явно было обширным.

Илона перевела взгляд на ее лицо и застыла. Она знала это лицо! Это же…

«Это же я!» - вспыхнула безумная мысль.

Да, это лицо она совсем недавно видела во сне – лицо студентки Илоны Линьковой. Но… не совсем ее – какой-то иной Илоны.

«Кто это? - ворвалась другая мысль. – Это не могу быть я!»

- Кто ты? – спросила девушка, глядя на Илону безумными глазами.

Она была одета в грязный измятый сарафан, волосы ее были растрепаны, лицо слегка запачкано.

- Кто ты? – растерянно повторила за ней Илона.

Но девушка дернулась и исчезла. Перед глазами Илоны появилась закрытая дверь купе. Сидящая напротив попутчица смотрела испуганно.

- Простите, - пробормотала Илона и легла, отвернувшись, чтобы скрыть лицо.

Пусть это будет просто галлюцинацией на почве нервного истощения. Галлюцинация – это очень хорошо и удобно. Например, не надо ломать голову над тем, почему ей так знаком голос, который в последний момент прокричал позади девушки что-то на языке, отдаленно напоминающим испанский.

Кукулькан-Кетцалькоатль. Чичен-Ица. 573 – 601 годы

Верховный жрец Ахав Кан Холь… Когда Кукулькан явился в Чичен-Ицу, тот сразу стал его главным почитателем, служителем и советником. Но великий царь-бог объявил приближенным, что его собратьям – богам – больше не нужны человеческие жертвы. Теперь им следует приносить лишь змей и собак, а ему, Кукулькану, поскольку он обитает ныне среди людей, пусть дарят только цветы и бабочек.

Среди придворных воцарилось гнетущее молчание, но все согласно склонили головы. Лишь жрец не выдержал, впервые метнув на своего бога разгневанный взгляд.

…Ночью Кукулькан бежит по темным переходам своего дворца, размахивая железной секирой. Он гонится за врагом, напавшим на него во сне и нанесшим ужасную болезненную рану в живот. Куда-то девалась вся охрана, он один здесь, во вдруг сделавшимися незнакомыми комнатах и коридорах. Он гонится долго, зажимает рану левой рукой, но кровь все равно пятнает его путь. Догоняет смутную, все время расплывающуюся фигуру и заносит оружие. Враг оборачивается. Прямо в лицо Кукулькана с бешеной злобой смотрит Ахав Кан Холь.

Царь наносит страшный удар, но жрец вдруг превращается в койота, куда-то юркает и исчезает. На Кукулькана обрушивается мрак.

Он приходит в себя много дней спустя и узнает, что был отравлен, умирал в страшных муках. Яд из лесной лианы был смертелен, все лекари разводили руками – лечения нет. Люди Чичен-Ицы рыдали в бессилии. Но неведомо откуда во дворце появился деревенский колдун ах-мен. Говорят, он ничем особенным не выделялся, был бедно, но чисто одет, часто вкрадчиво улыбался и кланялся.

Неведомым образом его допустили к умирающему царю и оставили их наедине. До сих пор ни придворные, ни начальник стражи не могут понять, как они могли согласиться на такое. Но... колдун вышел от халач-виника и сказал, что тот здоров. Придворные бросились в спальню. Кукулькан перестал стонать и метаться, его лицо расправилось, дыхание сровнялось. Он крепко и спокойно спал.

А ах-мен исчез, словно и не было. Его долго искали, но не нашли.

И еще Кукулькан узнал, что той же ночью, когда его отравили, умер Ахав Кан Холь – споткнулся в своем доме и раскроил себе череп о каменную плиту.

...Кровь царя – она может все! Она может питать богов, возрождать природу, даровать урожай – продлевать жизнь людей. И с чем сильнее боль царя, когда он отдавал свою кровь, тем большей силой она обладает.

Ему страшно, но он должен это сделать. Ему надо чем-то заместить те тысячи сердец, которые иначе будут вырваны у жертв.

Перед ним на коленях его царица. Для нее вопросов нет: она тоже знает, что делает должное, и деяние это имеет огромную важность. Ее лицо бледно и сосредоточено. Широко открывает рот и высовывает как можно дальше язык.

Кукулькан, стоящий перед ней во весь рост, обнаженный по пояс, покрытый исполненной глубокого символизма раскраской, разматывает набедренную повязку.

Народ вокруг пирамиды, на вершине которой священнодействует венценосная чета, замер. Тысячи напряженных темных лиц, блестящих, словно драгоценные камни, глаз. Они хотят видеть это.

В одну руку царь берет кокан – шип ската-хвостокола, в другую – свое мужское естество, и, не желая тянуть, резко вкалывает острейший хрящ, пробивая плоть насквозь.

Боль ослепительно-безумна.

Но все только начинается. Он передает шип царице, а сам берет толстый, сплетенный из травяных волокон шнур и старательно продевает его в рану.

Про боль можно уже не говорить – он словно родился с ней, в мире не осталось ничего, кроме великой этой боли.

Царица прокалывает шипом свой язык, откуда тоже начинает сочиться кровь. При этом в лице женщины не дрогнул ни один мускул – она уже в трансе.

Кукулькан протягивает ей набухший кровью конец шнура, который все еще в нем, и она продевает его сквозь язык, тащит дальше, усиливая кровотечение у себя и мужа, вызывая новые вспышки дикой боли.

Так они и стоят, нанизанные друг на друга кровавыми узами. Это не просто напоминает соитие – это оно и есть, но соитие не в этом мире. От физического соития родились их сыновья, но, чтобы они могли обладать надмирной силой кух, царю и царице должно соединить свою кровь в духовных сферах.

- Сыны мои, цветы шипа моего ската, да пребудет с вами кух, - шепчет Кукулькан, погружаясь в экстаз, вызванный болевым шоком и потерей крови.

Тяжелые вишневые капли падают на разложенную между царственной четой бумагу, рисуя на ней странные знаки – кровь словно сама пишет кодекс этого жестокого мира. Жрецы собирают бумагу, складывают на жаровню и поджигают. Так кровь освободит свою кух, накормит богов и унесет царя в их обиталище.

Вдыхая запах горелой крови и дурманящих трав, Кромлех видит, как из жаровни поднимается огромный Змей Видения, почему-то больше похожий на пернатую сороконожку. Или толстую мохнатую живую веревку, словно пуповина, связывающую Кукулькана с миром иным. Змей топорщит зеленые перья, раскрывает алую пасть со страшными клыками, играет тонким языком, похожим на один из языков эгроси.

Из пасти появляется человеческое лицо. Очень знакомое Кромлеху – потому что оно его собственное.

- Посмотри, - говорит ему живущий в Змее двойник, – посмотри на этот мир и людей в этом мире.

Голос его заполняет всю вселенную – как и боль Кукулькана. А может, этот голос и есть его боль...

- Ты сминаешь миры, как бумагу, но ты не Бог.

- Я знаю, - еле слышно отвечает Кукулькан.

- Ты должен слышать! - грохочет из Змея Кромлех. – Ты должен понимать! Ты должен знать!

- Что?! – кричит Кукулькан.

Но видение исчезает.

Кукулькан обнаруживает себя без сил лежащим на земле и глядящим в далекие небеса. Боль притупилась, стала почти приемлемой. Хотя теперь воспоминание о ней уже не оставит его никогда.

- Халач-виник обрел кух! – возглашает жрец. – Халач-виник принес кух в мир!

«Кух?.. - думает Кромлех. – Кто это?..»

Новый верховный жрец в упор глядит на него темными глазами. Кажется ли Кукулькану от боли и дурмана, или действительно где-то в самой глубине их затаились ненависть?..

...Царский танец – не просто танец, а космический акт. Кровь царя – кух – поддерживает жизнь вселенной, а танец – тах – придает ей динамику. Без кух и тах замрет движение звезд и планет, сезоны перестанут сменяться, остановится непрерывная чреда творящих историю событий.

Сегодня халач-виник Кукулькан танцует с посохом шукпи в честь бога Кавиля – покровителя царей, молодого бога, из-под земли поднявшегося.

«И еще ипостаси бога Марса», - думает Кромлех, выделывая в клубах дурманящего дыма курений медлительные, но сложные па танца под тягучую потустороннюю музыку. И эти движения действительно похожи на скованные водой, вкрадчивые движения танцев эгроси.

Кромлех уже не знает, где он – в юкатанской сельве или марсианских гротах. А может, в шаманском чуме в глубине Сибири... Скорее всего, он вне всех этих мест, в нигде и никогда – области богов.

Посох взлетает над его головой, колыхая роскошными перьями. Он символизирует царскую птицу кетцаль. Но Кромлех видит, что это оперенный крест.

И танцует он вокруг установленного на площадке для царского танца креста, увитого растениями, с кетцалем сверху. Это Сердце небес – лестница, по которой царь поднимается в мир богов. Ученый Кромлех понимает, что это – изображение Древа Жизни.

Но это – крест. Евгений знает, что этот символ священен во всей Америке – от Анд, до Великих озер.

Почему?

Он снова во влажных недрах Эгроссимойона, внимает речам странного эгроси.

«У нас не может быть ни противника-антагониста Бога, ни креста как символа бесконечности»...

Рептильи глаза Хеэнароо вдруг сменяются взглядом других, уже человеческих, но тоже обманчиво вкрадчивых.

«На людей креста почти не действовала магия»...

И другой взгляд вспомнился – бешеный, звериный.

«Перед тем, как уйти, вы снимите – это!»

Участившийся ритм барабанов разом смолк, царь застыл с занесенным посохом. Народ, жадно внимавший каждому движению танца, затаил дыхание.

На ветвях Мирового Древа царь вдруг увидел глядящую на него мертвым взором удавленную женщину.

Иш-Таб!

- Вон! – кричит ей на пике транса халач-виник и падает наземь.

Когда настало время наносить на тело царя новые рисунки, которые он вынес из своих видений, он велел татуировщику изобразить в середине груди крест...

...Жрецы долго терпели, копили силы, много времени прошло, прежде чем они попытались еще раз. И тогда им это почти удалось. За это время ягуары Кукулькана, из которых он создал вполне работающую тайную полицию, раскрыли немало заговоров против царя. Заговорщики гибли в муках, но никто из них так и не выдал нового главного жреца – Ахав Кан Ача. А тот выжидал, склоняясь перед царем и прославляя все его решения, как глас божий.

И снова этот был яд, но на сей раз его нанесли на кокан перед очередным царским кровопусканием. Он совершал ритуал совместно со старшим сыном – Топильцином, они должны были проколоть себе языки.

Кромлех увидел на шипе темную, напоминающую смолу, каплю, и понял все. Но остановить обряд уже не мог – ждущий царской крови народ не примет отказа от жертвы. Ни при каких обстоятельствах.

Кромлех взглянул на стоящего перед ним сына – высокого, стройного, не по-здешнему белокожего, прекрасного, как одинокий кипарис – и тихо сказал ему по-русски (это был тайный язык, знать который было положено лишь царю и его наследнику):

- Меня отравили. Когда я упаду, хватай жрецов и говори с народом. Держи власть. Смерть мою скрой.

Топильцин был уже сложившимся государем. Он коротко кивнул, и лишь в его брошенном на отца взгляде затаилось страдание.

Не дрожащей рукой Кукулькан поднес шип к далеко высунутому языку.

«Я все сделал хорошо, - подумал он. – Мне пора. Топильцин доделает остальное».

Он резко воткнул кокан и не успел ощутить боли – мир померк.

На сей раз мудрый колдун не появился. Кукулькан пришел в себя через много дней, с трудом вырываясь из паутины тяжелых навязчивых видений. По всей видимости, его организм все-таки был необыкновенным, если так долго сопротивлялся и в конце концов переборол действие яда, который доложен был убить его на месте.

Он очнулся в маленькой комнате, скрытой в недрах его дворца с нарочито запутанными коридорами и множеством тайных помещений. Правил Топильцин. Он все сделал правильно: когда отец упал, приказал ягуарам схватить Ахав Кан Ача и двух его помощников и обратился к народу. Он провозгласил, что злые силы опять покусились на его отца, но тот победил их, уйдя к своим братьям-богам. Гипноз речи прирожденного вождя был настолько силен, что народ нисколько не усомнился в его словах.

Кукулькана скрыли в глубине дворца. Топильцин был убежден, что отец умрет, и принял власть. Он слишком давно ждал этого момента, но не прикончил царя – как, несомненно, в подобном случае сделал бы без всяких угрызений совести любой другой наследник престола из Мезоамерики. Да и откуда угодно, собственно говоря. Но Топильцин был воспитан, все-таки, на несколько иных, чем прочие царевичи текущей эпохи, принципах...

Вместе с братьями он жестоко подавил мятеж, а потом лично изрубил на куски отцовской железной секирой трупы жрецов-заговорщиков. Они были скормлены псам, которых, в свою очередь, принесли в жертву ушедшему к богам Кукулькану.

А Кромлех был жив. Он уже вставал со своего ложа, делая несколько шагов по каморке. Ручная ягуарунди Аська – его любимица, которой придворные оказывали не меньшие почести, чем ему самому – ходила за ним хвостом. Ему рассказали, что она сама нашла его во дворце и многие дни, когда он пребывал между жизнью и смертью, лежала у него в изголовье, тихо урча.

Когда Кукулькан окреп окончательно, Топильцин пришел к нему.

- Отец, ты не можешь возвратиться, - без предисловий сказал суровый сорокалетний мужчина – уже старик по здешним меркам. Но полный жизни, сил, идей и – честолюбия.

Кромлех только кивнул – сын был прав.

- Я уйду... – начал он. – Далеко. В Мексику, в Город богов.

Теперь кивнул Топильцин.

- Ты уйдешь один, - он не приказывал, лишь констатировал.

- Заберу только Аську, - слегка улыбнулся Кромлех, но сразу же вновь стал серьезным. – Уйду ночью, через тайный ход, никто не должен быть рядом.

- Отец, - после короткого молчания заговорил Топильцин.

Он говорил по-русски.

- Я знаю, что у тебя есть цель. Ты с самого рождения направлял к ней меня и братьев. И мы следовали за ней, хотя до сих пор никто из нас не знает, в чем она. Я и дальше буду делать то, что ты начал. Но, может быть, ты хоть сейчас объяснишь, чего ты всю жизнь добивался?

Теперь настал черед замолчать Кукулькану.

- Сын, я... я уже не знаю, - это прозвучало глухо и почти трагично.

Топильцин вздрогнул и пристально поглядел на отца.

- Ты знаешь, - продолжал Кромлех, собираюсь с мыслями, - что я не из этого мира...

- Да, - кивнул сын, - ты пришел из Шибальбы, где боги.

Кромлех покачал головой.

- Там нет богов. И я не бог, и ты тоже не бог.

Топильцин молчал.

- Я пришел сюда, уверенный в том, что делаю. Я сделал это. Все изменилось и уже не станет так, как было. Ты этого не поймешь, прости, я не в силах это объяснить, но поверь мне, что это так. И... у меня изначально не было другого пути, я должен был это сделать. А ты и твои потомки должны будете это продолжить. Такова воля богов, если хочешь. Такова моя воля. Но я – только инструмент неба. Понимаешь?

Кромлех замолчал: ему было, что сказать еще, но нельзя, чтобы сын понял, что его божественный отец усомнился в своем предназначении. Ибо он усомнился.

Топильцин задумчиво кивнул.

- Может, и не очень понимаю, но чувствую, что это верно. И сделаю так. Тем более, что это не противоречит моим планам... Впрочем, - он остро взглянул на отца, – ты ведь сам устроил, чтобы мои планы совпадали с твоими стремлениями?..

Кукулькан положил обе руки на плечи сыну, пристально посмотрев в его бездонные голубые глаза – словно в зеркало.

- Мне надо собираться, Топильцин.

Повернувшись к своему ложу, он достал из-под него пухлый кожаный кодекс, который приказал принести из тайника, как только очнулся, и кое-что дописал там.

- Я писал это всю свою жизнь здесь. Тут все для тебя, твоих братьев и ваших детей. Ваше право, следовать этому или нет, но вы знаете, что я никогда не требовал от вас худого.

Топильцин кивнул, забирая у отца кодекс с поучениями.

- Прощай отец.

- Прощай, цветок моего шипа. Береги империю.

Поздней ночью столицу покинул бедный торговец, сутулившийся, чтобы скрыть свой высокой рост. В руке его была клетка из ветвей с ручной ягуарунди.

Странствие бога-царя продолжалось.

***

Евгений Кромлех. Восточный Ацтлан, Чикомоцток, Канария (Фортунские острова). 6 августа 1980 года (12.18.7.2.13, и 7 Бен, и 16 Шуль)

- Попали сюда вы, - насмешливо ответил Дельгадо на вопрос Кромлеха. – А я вас нашел.

«Я сплю», - подумал Евгений, читая его слова в воздухе.

Это была констатация, а не предположение – Кромлех с детства имел опыт подобных сновидений. Правда, настолько яркими и правдоподобными они бывали нечасто. И сны эти всегда обозначали что-то важное в его реальной жизни. Поэтому Евгений отнесся к текущему видению со всей серьезностью.

Еще его утешило, что страстные чувства, испытанные им только что к почти незнакомой девчонке, явно были следствием сонного морока.

- Ну так и взял бы ее, раз уж оба спите, - заметил Дельгадо, словно тоже читал его мысли, как слова.

А почему бы ему в этом иллюзорном мире не быть телепатом…

- Человеческий облик нельзя терять и во сне, - наставительно произнес Евгений, садясь на соломе.

Как всегда в таком состоянии, это произошло совершенно без участия мышц, одной силой воли.

- Да неужели, - иронически хмыкнул Дельгадо и превратился в койота.

Произошло это без всяких оборотнических спецэффектов, вроде конвульсий – он просто вдруг стал койотом. А его зеленые глаза горели звериным огнем и когда он еще выглядел человеком.

Это был именно койот, которых Евгений видел немало в Русской Атлантиде во время войны, а не африканский волк, которого можно было ожидать увидеть здесь.

Что же…

- Здравствуй, маленький койот, - сказал Кромлех.

- Вновь приветствую вас, Кромлех-цин, - вежливо ответил койот. – Здоровы ли вы и ваша спутница?

Тон его был саркастичен и сильно отличался от слегка слащавой манеры волонтера российского консульства Антонио. Однако голос, без сомнения, был тот же.

- Что тебе надо? – Кромлех отбросил местную церемонную вежливость – в таких обстоятельствах она была нелепа. И нелепо было обращаться на «вы» к койоту.

Дельгадо, похоже, тоже не особенно цеплялся за условности.

- Тебя, Евгений Кромлех, - заявил он. – Нам нужен ты.

- Нам, это кому?

Койот сел и почесал задней лапой ухо.

- Трудно объяснить, - задумчиво сказал он. – Ну, например, обществу традиционно мыслящих граждан Ацтлана что ли… Мы называем себя «людьми знания», мачицтли на науа. Здесь, в Новом мире, мы зовемся брухо. Иногда нас именуют тольтеками, что не очень правильно…

- Я понял, - кивнул Кромлех. – Древняя магия атлантов.

- «Понять» и «знать» - не одно и то же. Так же, как «смотреть» и «видеть», - важно заметил койот.

Евгений оставил это высказывание без внимания.

- Но ведь ваши практики вне закона. В Ацтлане, по крайней мере.

- Там да, - совсем по-человечески кивнул койот. – Жрецы Единого Тлокенауаке не терпят конкуренции – хотя мы с ними и не конкурируем. Но на юге, в Тауантинсуйю, и на севере наша традиция не преследуется. И здесь, в Восточном Ацтлане, тоже. Впрочем, и не одобряется…

На Евгения вдруг накатила обжигающая волна гнева.

- Иш-Таб... – с ненавистью прошипел он.

Однако зверь совсем по-человечески покачал головой.

- Мы не исповедуем примитивные культы, Кромлех-цин. Убившие твою жену, действовали помимо нас, без нашего ведома, и мы в их действиях никоим образом не участвуем.

- Кто они?

- Группа мистиков-националистов, некоторые служат в департаменте ягуаров. Что-то вроде неформального ордена.

- То есть, их опекает контрразведка Великого Ацтлана?

- Она их использует. В большей степени – сиуакоатль, который, как вам, наверное, известно, контролирует ягуаров. Но тобой интересуются и орлы – разведка, они за тобой тоже следили. Что от тебя нужно уэй-тлатоани – могу только догадываться.

- А вы... видящие тут причем? Вы тоже работаете на Великий Ацтлан?

Чем больше он спросит, тем больше будет знать. А это ему сейчас очень нужно.

- Нет, нет, - выражение сарказма странно смотрелось на звериной морде. – Великая заокеанская прародина, конечно, наш ближайший союзник, но ее тайные операции в нашей стране нами не очень приветствуются. Наше правительство предпочитает закрывать на них глаза, но участвовать в них не станет ни в коем случае. Мы тут, знаете ли, в значительной степени зависим от Европы… Так что люди из-за моря сломали нам всю игру в отношении тебя. Потому я и здесь сейчас. Поверь, для того, чтобы войти в твои сновидения, мне пришлось постараться, и это вообще не очень приятная процедура.

- Так зачем я вам?

Койот попытался изобразить на морде любезную улыбку. Смотрелось это жутковато.

- Ты – сильный видящий. В потенции, конечно. Думаю, и сам об этом догадываешься. Нам очень бы хотелось заполучить тебя в наш весьма элитарный круг.

- Ты мог бы сказать мне это обычным образом, - ответил Кромлех.

Он ни на йоту не верил Дельгадо.

- На пути силы «обычного образа» не существует, - веско заметил койот. – Мы – охотники, мы всегда охотимся. И при передаче линии знания тоже. Особенно при этом. Будущего ученика следует выследить, завлечь и схватить. Так работает магия.

- Как-то не очень впечатляюще у вас выходит, - хмыкнул Евгений.

- Уж как получается, - огрызнулся койот и превратился в фенека.

Милейший миниатюрный ушастый лис умильно смотрел на Кромлеха.

- А может быть, мне одиноко, - его негромкой мелодичный лай напоминал пение, но складывался в понятные слова. – И я уверен, что одиноко и тебе, Евгений Кромлех. И от этого тебе грустно. А сейчас стало много, много грустнее.

Привыкший анализировать себя Евгений не мог с этим не согласиться. Хотя эта отсылка к мудрой и грустной книге великого бургундца, погибшего в воздушном бою, его покоробила. Но он лишь пожал плечами.

- Если тебе грустно, я тебя приручу, - продолжал свои литературные аллюзии лис, крутясь вокруг человека.

- Зачем тебе это? – спросил Евгений.

- Потому что познать возможно только те вещи, которые приручаешь, - лис прямо смотрел на него блестящими глазками.

- Зачем тебе меня знать? – настаивал Кромлех.

Игра начинала ему надоедать.

- У нас в этом деле взаимный интерес.

Лис вновь обернулся человеком по имени Антонио – столь же внезапно и естественно, Кромлех даже не сразу отметил перемену. И то, что Дельгадо вновь обращается к нему на «вы», он тоже не заметил.

- Вы, Евгений Валентинович, несомненно, чувствуете, что ваша жизнь не полна и в значительной степени лишена смысла, - заговорил ацтланец с красноречием опытного проповедника. – А мы в силах дать вам этот смысл. Вы можете обрести весьма значительное... почти божественное могущество.

- То есть, в вашем лице я имею дело с богами? – иронически спросил Кромлех.

В глубине души его несколько задели слова Антонио. Да, ощущение бессмысленности существования не раз неожиданно сваливалось не него, подобно горной лавине. Тогда он становился мрачен и нелюдим, тогда в его жизни появлялось много пустых и полных бутылок... Ника ненавидела это его состояние, но ей хватало такта и мудрости оставлять его в такие дни в покое. Через какое-то время он сам приходил в себя.

Ника!..

- Полноте, Евгений Валентинович, - хохотнул Дельгадо. – Да нет никаких богов. И Бога тоже...

- А что есть?

- Тональ и нагваль.

Кромлех знал эти термины из области атлантического шаманизма.

- Нет, нет, - запротестовал Дельгадо. – Я говорю сейчас не об известных вам значениях этих слов: индивидуальная жизненная сила человека и его двойник-животное. Эти объяснения для профанов.

- Я знаю, что эти термины многозначны, - кивнул Кромлех. – Но что под ними подразумеваете вы?

- То, что есть... Тональ – остров, нагваль – океан.

- То есть?

- Представьте, что вы живете один на острове. Там есть пальмы с кокосами, белый песок, по которому ползают черные крабы, есть источник воды, ваша построенная собственными руками хижина, лес, где живут всякие зверушки и птицы...В общем, ваш мир, знакомый, привычный и приспособленный для жизни. Это и есть ваш тональ. Он также включает в себя и вас самих – ваше тело, разум, сознание и то, что вы называете душой. Все это вы можете осмыслить и описать словами.

Но вокруг острова – океан, и он для вас совершенно непостижим. Вы не знаете, где его начало и конец, и есть ли они вообще. Вы, конечно, можете сказать: «Океан огромный и мокрый», но это описание не океана, а вашего ощущения от него. Может быть, на самом деле он крохотный и сухой – на острове, в своем тонале, вы этого знать не можете.

Но в один прекрасный день океан – Неведомое – может вздыбиться, подняться и поглотить ваш остров. Тогда он – то есть, вы сами – перестанет существовать. А океан останется – столь же непостижимый, как и тогда, когда вы еще сидели на своем острове.

Так вот, океан – это нагваль. Тональ и нагваль – не противопоставление и не дихотомия. Это два состояния мира, принципиально различные и несопоставимые. Вы понимаете?

Дельгадо имел вид умудренного профессора перед идиотом-первокурсником.

Кромлех кивнул:

- Мне кажется, да. Но над островом в океане есть еще небо... Оно как-то входит в ваши построения?

- Не придирайтесь к метафорам, - досадливо отмел Дельгадо, – они всегда не точны. А что до понимания, то это непознаваемо в принципе. Я показал вам образ острова и образ океана, но каждый из них ложен. Пока можете считать, что тональ – это порядок, то, что можно описать словом. А нагваль – хаос, нечто неописуемое. А еще – у каждого человека есть тональ и нагваль, но не каждый способен вместить в себя это и принять. Вы способны.

Евгений пожал плечами.

- Кажется, вы только что говорили о непознаваемости...

- Знание о чем-то и познание этого чего-то – суть вещи разные, - вновь изрек давешний афоризм Дельгадо. – Однако все еще сложнее. Тональ и нагваль есть у всего – не только у человека. У животных, камней, воды, воздуха, чувств. И у всего мира. Все, что мы видим и познаем – это остров, маленький клочок земли в океане. Все остальное – непостижимый нагваль. Однако есть люди... или, скажем, разумные существа, которые способны преодолеть пропасть между миром-тоналем и миром-нагвалем.

- Видящие? – спросил Евгений.

Это его заинтересовало.

- Своеобразные видящие, - после едва заметной паузы ответил Дельгадо. – Таких очень мало. Они могут пройти сквозь нагваль, раствориться в нем, но вновь обрести бытие и создать иной тональ, иную реальность. Мы называем таких людей Прохожие. Ну как бы вам это объяснить... Вот вы изучали атлантическую этнографию и знаете, что нагваль – это якобы зооморфный дух-покровитель колдуна. Для профанов сойдет – описать нагваль можно и так. Какая разница – он же неописуем в принципе... Однако по отношению к непостижимому нагвалю мы все профаны, поскольку нам необходимы формы, чтобы их осмыслять. Даже могучие маги, которые могут входить в нагваль и которые отвергают саму идею осмысления – они все равно осмысляют свой опыт. И некоторые, например, превращаются в какое-то животное и говорят профанам, что это их нагваль. И профаны говорят: «О, это очень сильное колдунство»... А вот Прохожие сами строят мир по собственному усмотрению – хотя, возможно, не осознают этого. Они все равно в тонале, но в другом, возникшим по их воле. Профаны всего этого не видят – для них же в мире ничего не изменилось. И они понятия не имеют, что вот это и есть настоящая великая магия. Понимаете?

- Кажется, да... – задумчиво произнес Кромлех. - «Бог есть Бог, а мир есть дьявол...»

Дельгадо вопросительно посмотрел на него.

- Это из старого романа одного франко-ацтланца, «Три воина-ягуара», - объяснил Кромлех. – Слова одного его героя, тайного христианина. Хороший роман, правда, не совсем о том, о чем ты говорил.

- И что это значит? – спросил маг.

- Бог – просто Бог, потому что непостижим, - проговорил Евгений. – Но Он еще и благ. А мир постижим, но он – дьявол. То есть, не-Бог. То есть, не-благо.

- Нет-нет, - запротестовал Дельгадо, - я совсем не про это. «Плохое» и «хорошее» - ложь, Бог – ложь. Тональ, по большому счету – тоже ложь. Правда – нагваль.

- Однако и правда – это тоже ложь?.. – остро посмотрел на него Евгений.

Антонио не ответил и молчал несколько секунд. Потом яростно посмотрел Евгению в глаза.

- Ты – Прохожий, Кромлех, - негромко сказал он.

В голове Евгения вдруг раздался призрачный крик, и ему показалось, что он его уже когда-то слышал:

- Ненго! Мембрана!

Это было наваждение в сонном наваждении, и оно сразу же исчезло, да так, что полностью выветрилось из памяти Евгения. Зато он вдруг понял, что Дельгадо в кои веки говорит правду. Он, Кромлех, действительно, Прохожий. Что бы это ни значило.

- Ты хочешь сказать, - медленно спросил он, - что мир, в котором мы сейчас... наш мир... он изменен... Прохожим?..

Дельгадо пожал плечами.

- Откуда мне знать. Я же не Прохожий, а просто видящий...

- А... Прохожий сам изменяется в созданном им мире? Или остается тем, кем был?

- С какого бока посмотреть, - неопределенно проговорил маг. – Конечно, судьба Прохожего в новом мире, наверное, тоже может измениться. И внешность. И мысли. И чувства. Но ведь это всего лишь варианты одной личности – какой она могла бы стать, если бы... Это цикличность, понимаете?

Теперь плечами пожал Кромлех.

- Представьте себе бусы, - начал объяснять Антонио. – Они состоят из нити и шариков. Бусы – это целостность и индивидуальность. Но ведь и бусинка – тоже целостность и индивидуальность, каждая бусинка. А связывающая их нить – силовая линия, поток однородной энергии. Мы называем это «циклическое существо». То есть, фактически, каждый видящий – это некая множественная личность. Не только Прохожий – любой сильный маг может создать свой дубль, и другой, и третий... Но в совокупности это все равно будет единая личность. При этом каждая такая «бусина» - личность мага – способна еще создавать собственные автономные копии. Мы называем их дублями. Так что от каждой «бусины» в этом «ожерелье» могут идти еще и «подвески»...

- То есть, имя вам – легион... – заметил Кромлех.

- Имя НАМ легион, - с любезной улыбкой поправил Дельгадо.

- Я не чувствую себя «видящим», или «Прохожим», или кем вам там угодно... – упрямо набычился Кромлех.

- Однако вы им являетесь, - мягко возразил Антонио. – И знаете это. Все ваши исцеления руками, предвидение событий, странные сны – вроде этого... Мы знали о вашем существовании давно, но лишь после выхода вашего романа нам стало ясно, что вы не просто нагваль, а Прохожий.

Кромлех похолодел.

- Вы хотите сказать, что я могу сделать мир из своего романа существующим на самом деле?

- Скорее, вы сделали мир вашего романа несуществующим... – покачал головой Дельгадо.

- Но каким образом?

- Есть способы... Есть точки входа, трещины между мирами, места, где бытие истончается и дает возможность отдельным личностям просачиваться в иное.

«Ненго! Дверь! Мембрана!»

- Вы хотите, чтобы я все вернул на место? – спросил Евгений после довольно долгого молчания.

- Нет, ни в коем случае, - затряс головой Дельгадо. – Напротив – вам придется сделать это еще раз.

Все смешалось в сознании Евгения. Он слышал голоса на многих языках, даже тех, какие не звучат в этом мире, но понимал их. Он видел пейзажи, которые не могут принадлежать этому миру, этому времени, даже этой планете. Он видел грандиозные развалины под чужим небом и гомонящие города там, где теперь были мертвые развалины. Он видел Град под водой и существ, которые в нем обитали. Он видел грандиозную светящуюся разными огнями дорогу, идущую в вечность. Она часто разветвлялась на множество путей. И на каждой развилке стоял он – Евгений Кромлех. Он одновременно видел множество вариантов одного события, и для него все они были равнозначны. И он знал, что все созерцаемое им – не галлюцинации, а правда. Это было настолько невместимо в одно человеческое существо, что, если бы он не спал, то сошел бы с ума.

И еще он видел, что Дельгадо наблюдает за ним, и в его светящихся глазах была не только привычная насмешка, но и глубоко скрытый страх. Ацтланец непроизвольно потирал шею и вообще был, похоже, несколько растерян.

- Да, впечатляет... – тихо произнес он, наконец. – Не думал, что увижу такую мощь... А вы ведь еще и не умеете ею пользоваться.

- Ты говорил, что я уже делал это, - хрипло ответил Кромлех.

Последние секунды потрясли его.

- Да, - кивнул Дельгадо, - то есть, мы так предполагаем. Но даже если и так, это делал другой ты, с иными судьбой и жизненным опытом. А тебе теперешнему все это еще предстоит.

- Я не хочу! – решительно ответил Кромлех.

- Мы все не хотим подчиняться неизбежности, - кивнул Дельгадо.

Кромлех содрогнулся, увидев, что эта фраза была написана в воздухе черным и отливала сталью.

Евгений почувствовал, что ненавидит зловещее существо перед ним, ему захотелось накинуться на него и рвать голыми руками, хотя он понимал, что во сне это бессмысленно. Однако неизвестно, на что бы он решился, не подними вдруг Дельгадо беспокойно голову.

- А вот это нехорошо, - бросил он. – Вот этого нам сейчас совсем не нужно.

И исчез. А Евгений проснулся. Он сразу понял, что вновь пребывает в реальном мире, и мир этот очень враждебен. Двери сарая были снесены, видимо, взрывом, а на соломенном полу испускал удушливые клубы дыма какой-то предмет.

Вскрикнула Илона.

«Газ!» - понял Кромлех. Пистолет уже был в его руке, и он стрелял в возникшие за клубами в проеме двери смутные фигуры. Но длилось это недолго – удушающий запах заполонил все вокруг, и настал мрак.

***

Благой с Езоэевели. Эгроссимойон, около десяти миллионов земных лет назад

Паузы в речи Хеэнароо были не признаком неуверенности, а подчеркивали важность темы. Поэтому Благой молча ждал продолжения.

- Сквозь Нэон-гоо не одни люди лишь шли, – сказал, наконец, Хеэнароо. – Эгроси некоторые – мало таких, но тоже Прохожие есть.

Нечто подобное Кромлех и раньше предполагал, хотя, почему-то, это ни разу не всплыло ни в его разговорах с учеными, ни в воспринятых им книгах.

- Не любим мыслить об этом, - сказал Хеэнароо, похоже, прекрасно видевший посторонние мысли Евгения. Эгроси с детства учились вести разговор так, чтобы сохранять в тайне от собеседника не предназначенные для него мысли. Благой тоже этому учился, но слишком часто ментально «протекал», что характерно для молоди эгроси и взрослыми воспринималось со снисхождением. Впрочем, бОльшая часть его «земных» мыслей его здешним собеседникам была просто непонятна.

- Потому и о чужих не печалуемся, - продолжал эгроси. – Это у нас жизненная потребность почти.

- В вашем мироощущение, насколько я понял, сильна жажда стазиса, - заметил Кромлех.

- Так, - поморгал собеседник. – Она вечная. Вернее, вечен страх потери его. Но после Дня гнева это как мания. Сотни наших философов и теологов доказывали, что Ужас родился, когда великие древние нарушили стазис, немыслимого возжаждав.

- Чего?

- Кто знает... Может, гармонии. Запретно вкушать гармонию круга. А древние молились Яснодеве о том. Она жертв не алчет, потому не стали их приносить имперцы. Но не Яснодева хранит ведь стазис – Аделинаам, а тому кровь потребна. Вот и молот обрушил голодный владыка.

У Кромлеха вдруг появилось смутное воспоминание о чем-то здесь прочитанном... Какой-то обрывок информации, почти намек. Имя в исторических хрониках. Не имя даже...

- Безымянный?! – лишь появившись, его мысль сразу стала доступна собеседнику.

Хеэнароо вздрогнул, словно его пробил дротик из боевого ружья стражей Гротов. Впрочем, мимолетная эмоция почти сразу покинула его лицо, и он принял свой обычный спокойно-расслабленный вид.

- Безымянный тот не просто... - заметил он. – Нехорошо называть его. Со мной можно, но с прочими – зря.

Огромное количество информации о совершенно незнакомом мире не могло усвоиться и быть структурировано мозгом Кромлеха сразу. Религиозная карта марсианской истории хоть и не столь пестра и запутана, как земная, но тоже весьма разнообразна. Так что персонаж, которого в некоторых древних хрониках именовали Безымянный, Совратитель или Смутьян, оказался у Кромлеха на периферии восприятия. Наткнувшись пару раз на упоминание о нем, Евгений решил, что он связан с каким-то незначительным эпизодом истории. Но теперь понял, что дело куда более интересно, чем он себе представлял.

- Да, важно, - произнес Хеэнароо, опять восприняв мысли собеседника. – Хотя немногие сейчас мыслят его воскресение, а большинству противно это, учение его живое.

- Он Прохожий? – вскинулся Кромлех.

Хеэнароо дернул плечами в знак отрицания.

- Не думаю. Во всяком случае, Нэон-гоо не прошел. Он... Хотя это неважно – прошли другие.

Кромлех вопросительно молчал.

- На Езоэвели выход из него в едином месте, - проговорил, наконец, собеседник.

Кромлех моргнул.

- Да, на Юкатане. Только я воспринял это как вход...

Хеэнароо игнорировал замечание, спросив:

- Ты ведь изучал культуры там?

Евгений снова поморгал. Было интересно.

- Там миф о двух братьях, - продолжал эгроси. – Победили злых богов, твоим родичам дали цивилизацию.

- Да, «Пополь-Вух» называет их Хунахпу и Шбаланке, они спустились в Шибальбу, обманули тамошних богов, обыграли их в мяч и...

- Благой-дио, - прервал его Хеэнароо, - на деле боги те – они живые и есть... Только имена их... звали его иначе...

Кромлех пытался осмыслить сказанное, между тем Хеэнароо продолжал:

- Бог тот Прохожий. Из эгроси. Прошел сквозь Нэон-гоо на Езоэвель и стал человек. Потом уж люди придумали, что был еще его брат.

- Не только, - заметил Кромлех, кое-что прикинув.

Действительно, по этому поводу «Пополь-Вух» излагала довольно запутанную историю с отцом братьев-богов и их другими, злыми братьями, которые превратились в обезьян и ушли на небеса. И эти злые братья были связаны... да, с Марсом они были связаны, согласно майяской астрологии.

Евгений почти забыл о собеседнике – его мозг бешено работал, сопоставляя известные ему разрозненные факты и предположения, из которых вырисовывалась потрясающая картина...

Если среди марсиан тоже были способные проходить сквозь Мембрану, значит, они должны были появиться на Земле задолго не только до прихода людей в Америку, но и до возникновения человечества. На Земле выход был фиксирован – в отличие от Марса, где Прохожий мог возникнуть в любом месте, хоть в Гротах, хоть на поверхности. Правда, в последнем случае его через несколько минут ждала неминуемая гибель от удушья.

Получалось... Получалось, что особенное влияние пришельцы с Марса должны были оказать именно на центральноамериканские цивилизации. И кое-какие их особенности, которые Кромлех, как специалист, прекрасно знал, это подтверждали...

- Они в мяч играли, ты знаешь, - заметил пристально следивший за ним Хеэнароо. – Мяч – планета. Перебрасывают, - он причудливым изгибом тела изобразив одно из положений игрока в мяч – эта игра, конечно, в водяном варианте, была весьма распространена и в Гротах Эгроссимойона.

«Да, божественные близнецы проникли в Шибальбу... – лихорадочно думал Кромлех. – То есть, прошли сквозь Мембрану... чтобы сыграть в мяч с богами преисподней. Пришли на Марс?..»

...Священная игра в мяч. Игра планетами. Игра планет. Причудливый танец взаимно влияющих друг на друга цивилизаций. Прохожие в чуждом мире влияют на него, производя смещения – это неизбежно. А учитывая рассинхронизацию посещений, процесс этот крайне запутан и чреват самыми удивительными последствиями.

Это ведь он, Кромлех, первым среди людей прочитал иероглифические тексты, описывающие посмертную судьбу человеческой души. Майя называли ее «белый цветок». В момент смерти она испарялась и попадала в подземный водяной мир. Смерть кого-либо обозначалась фразой «вступил в воду».

Сеноты – Мембрана – Шибальба – уходящие и возвращающиеся боги...

Болон Йокте, Много Раз Приходящий, один из богов Шибальбы, бог убивающей миры катастрофы – он тоже ассоциировался с Марсом. И с красным цветом. А красный – с востоком, стороной возрождения. Или красной планетой, с которой Великий гнев сорвал кожу?..

- Кого вы звали Болон Йокте, он тоже здешний. И сюда вернулся, - подтвердил его мысли Хеэнароо.

Так вот о чем пытался ему поведать Четвертый кодекс, кто бы его ни написал – о связи Земли и Марса!..

Перед Кромлехом возникло видение некой космической гантели – двух планет, соединенных призрачным переходом. Перетекающие из одного мира в другой, минующие физические законы, существа. Перетекающие образы и идеи. Перетекающие цивилизации – сообщающиеся сосуды... Может быть, эгроси давно сгинули бы в своих Гротах, не получай они периодически культурных инъекций с Земли. А на Земле, в свою очередь, может, никогда бы не возникла цивилизация, или она была абсолютно иной – если бы не Прохожие с Марса...

Стоп!

Следивший за ним с откровенной насмешкой Хеэнароо заморгал.

- Ты понял. Не только то место. Не только то время.

Эгроси из марсианского будущего в разные земные эпохи приходили на Юкатан, но не все там оставались – а почему должны были? Они имели достаточно знаний, чтобы путешествовать по Яснодеве, которой поклонялись их предки. И делали это. Анатолия, Месопотамия, Египет, долина Инда, Китай, конечно...

- Не стали первопричиной, - передернул плечами эгроси. – Вы поднимались сами. Мы только несли вам наш стиль. Может, ускорили путь культур. Не специально, не всюду и в разной мере. Больше всего у выхода из Нэон-гоо.

Ну да, ну да... Мезоамериканские культуры подозрительно походили на цивилизацию эгроси. Масса соответствий – например, тут и там двадцатеричная система счисления, или «кинжальные» черты архитектуры, в других местах Земли гораздо реже встречающиеся. Майя и ацтеки, как и эгроси, предпочитали не «золотое сечение», а более «острые» пропорции. У тех и других это было следствием воинственных солярных культов, требовавших громадного количества жертв.

- Так, - заметил Хеэнароо. – Мы – какие есть сейчас – родились от Гнева. И гнев принесли вам.

...Все народы Мезоамерики, особенно ацтеки, считали, что, если богов не кормить жертвами, вселенная нарушит свой ход и грянет катастрофа. Механизм мироздания с их точки зрения все время требовал кровавой смазки. И тысячи жертв отдавали на теокалли свои сердца победительному Солнцу. Что-то подобное, как знал теперь Кромлех, в древности творилось и на Марсе.

- Тварь, заживо ободранная, Эгроссимойону подобна, кожу отдавшему Дню гнева... - подтвердил марсианин.

Кромлех вздрогнул, вспомнив обычай мезоамериканских жрецов и правителей танцевать в кровавой коже очередной жертвы...

Евгению стало тошно – в новом теле это ощущалось иначе, чем в человеческом, но чувство было столь же омерзительно.

- Когда вы отказались от жертв? – спросил он.

- Почему решил? – равнодушно спросил эгроси.

И правда, почему?.. Эти существа с далекой древности вырывали сердца великому множеству своих сородичей, подкармливая Аделинаам. Почему они должны были оставить это, после того, как День гнева уничтожил их великую державу?

Кромлех читал о первых постапокалиптических эпохах под поверхностью планеты, когда там непрерывно шли жестокие войны, и от спасшихся осталась лишь жалкая горстка. Тогда вода Гротов темнела от крови – и не только погибших в сражениях, но и жертв, принесенных в отчаянии, ставшем уже культурным архетипом.

Позже все стало не столь мрачно, но архетипы ведь никуда не деваются...

Хеэнароо молча наблюдал, как землянин переваривает информацию, потом все-таки вмешался.

- До сих пор агрийю жертвуют, - заметил он.

Евгений не знал, что этих милых маленьких земноводных, поразительно похожих на остроухих лисят, которых многие эгроси держали в качестве домашних любимцев, они приносили в жертву. Его затошнило снова.

- Аделинаам любит агри, - в словах эгроси отчетливо ощущался сарказм.

С домашним агри верховного бога ассоциировался один из двух марсианских спутников, который люди много позже назовут Фобос – быстро снующий по небу, меняющий фазы при каждом обращении, то есть трижды за сутки. Маленький, резвый, юркий... Кромлех знал, что его монументальное изображение есть на поверхности – в столице погибшей империи на берегу Великого Северного океана, ныне ставшего холодной, терзаемой жуткими ураганами равниной. Говорили, что развалины Аделин-виири, города Солнца, до сих пор высятся там и печально взирает в жестокие небеса колоссальное полуразрушенное лицо императора, объединившего Марс. Кромлех надеялся когда-нибудь увидеть его.

- Эгроси того держаться будут, пока не покинут мир, - вновь заговорил Хеэнароо. – Всему вопреки. Различия их вер не важны. Исполнят церемонии, совершат ритуалы, блюсти будут шестьсот шестьдесят шесть заповедей Огня. Молиться будут Единому, хоть и не видят его на вольном небе. И кормить его будут всегда.

- Но почему? – Кромлех, наконец, понял, что же все это время вызывало в нем ощущение нелогичности. – Ведь День гнева все равно состоялся... Почему же ваша вера не изменилась?

- Их вера не изменилась, - проговорил Хеэнароо, - потому что они дождались.

Кромлех отметил и тут же отодвинул в сознании изменение в речи собеседника местоимения с «мы» на «они».

- Чего?

- Того, чего ждали.

Хеэнароо как-то незаметно поднялся с софы и теперь внушительно нависал над лежащим Кромлехом.

- Эгроси родились из ила и, как и вы, миллионы лет ползли на сушу. Но вы навсегда поселились там, а те сохранили для себя и воду. Это спасло их, но это же и замедляло. Их предки без разума, и разумные предки, и нынешние – они всегда знали: им есть куда отступить. Из-за этого здесь все так медлительно. Вам от первого оббитого камня до государства потребовалось миллиона три лет. Им – десятки миллионов. Но, в отличие от Земли, Эгроссимойон стал един. Эгроси кормили глядящего на них из космической пустоты Аделинаам сердцами жертв, увлажняли его лик их кровью. Знали, что пока творится это, мир идет, как шел. Когда Смутьян призвал к иному, они его убили и продолжили ждать...

- Чего?

- Дня гнева, конечно, - эгроси вновь замолчал, предоставив Евгению пораженно глядеть на него.

- Но почему?

Вопрос был беспомощен.

- Я не знаю, - эгроси словно бы опал, стал меньше, хотя продолжал пребывать в вертикальном положении. – Может быть, суть этой веры – сладость терпения в ожидании смерти?.. Церемония замедления неизбежного. Но неважно. День гнева пришел, обетование исполнилось.

- Обетование?

- Да, были пророчества. Много. На Земле многие, как знаю, ждут Спасителя?

- Да, - напряженно ответил Кромлех, пытаясь сопоставить новую информацию.

- Так, вот: здесь он уже был. Пришел из небесной пустоты в День гнева, - заключил Хеэнароо. – Эгроси больше нечего ждать. Лишь умирать.

«Похоже на какой-то культ самоубийства», - промелькнуло у Кромлеха.

На Земле нечто подобное было в Японии. А еще... у майя, равнявших суицид с жертвоприношением или даже подвигом.

Перед Евгением вдруг явственно предстало то, что, он, казалось, начисто забыл – миг его перехода, смерти перед возрождением.

И ужасающее ощущение сжимающейся на шее петли.

«Иш-Таб приветствует тебя, воин!»

Неужели?..

- Здесь ее зовут Мать тишины, Тайишаиш, - проговорил Хеэнароо. – Прохожая-эгроси. Ушла к вам, вернулась, потом... развоплотилась.

Кромлеху встречался этот термин, но он до сих пор не понял до конца его значение. Он означал конец существования – но не смерть. Кажется, это имело отношение к представлению о судьбе души, чего у эгроси, вообще-то, в развитом виде не было.

- Она не здесь, но и здесь. Она повсюду и может явиться. Но ее нет нигде, - не слишком понятно объяснил Хеэнароо. – Ее славят гриизьи. Они думают, что это лик Яснодевы. Некоторые и здесь так думают.

Гриизьи – жители Гриизийя, большого восточного острова на поверхности, некогда соперничавшего с империей. Цивилизация хитрых купцов и жестоких пиратов с оригинальными эстетическими критериями, детально разработанным воинским кодексом и церемонией ритуального самоубийства. После Дня гнева Гриизийя, незадолго до того побежденный и присоединенный к империи, стал лишь высоким нагорьем на каменистой равнине, где до сих пор высятся руины четырехгранных пирамид – символ островного государства, в отличие от пятигранников Солнечной империи. Миллионы лет позже земляне назовут эту местность Элизий. Эгроси – потомки жителей Гриизийя и в Гротах сохранили вражду к имперцам, что до сей поры выливалось в кровавые столкновения.

«Как все это похоже на Землю!.. - горько воскликнул в душе Евгений. – И что, кроме жажды смерти, нам дали эгроси?!»

Хеэнароо иронически поиграл высунутым языком.

- Ничего они вам не давали, - возразил он. – Просто выживали – как могли и привыкли. Они не сами туда желали, их принесло. Можно вывести эгроси с Эгроссимойона...

- ...Но Эгроссимойон из эгроси – невозможно, - грустно завершил Евгений.

- Не надо грустить, эиромондже, - язык Хеэнароо снова быстро промелькнул в его пасти. – Это же сообщающиеся сосуды... Они – вам, вы – им, а в результате всего поровну. Может, смерть как раз пришла с Яснодевы?.. Или вы сами не зачарованы ею?.. И люди, и эгроси – они таинственны и страшны. Как весь этот непостижимый мир.

Кромлех где-то уже слышал подобное. В любом случае, ему нечего было на это ответить – собеседник был прав. Влечение к смерти родилось не на Марсе, и не на Земле, если уж на то пошло. А где?..

- Эгроси в древности думали, что Езоевель совершенно отдельна, недоступна и потому прекрасна. Но потом открылось Нэон-гоо, и они поняли, что там – то же. Просто другое. Что Езоэвель и Эгроссимойон – едины, хоть и по разные стороны мира.

Каждый астрономический бог у майя имел своего двойника в ином мире. Он появлялся в то время, когда его звезда или планета «умирала», достигнув горизонта, и существовал до появления ее с противоположной стороны...

«Тональ и нагваль, - вдруг вспомнил Кромлех. – И дубли...»

- Именно так, дон Эухенио.Мы все чьи-то дубли.

Жаберные щели Хеэнароо с шумом выталкивали воду – хохот. Кромлех смотрел на него с недоумением и ужасом, но эгроси вдруг исчез. Просто как-то рассосался в воде, которая несколько мгновений была более плотной и темной в том месте, где он только что был, а потом приняла обычный вид.

- Благой-дио, Благой-дио!

Кромлех почувствовал чужое прикосновение и открыл глаза. Служитель гротов познания тактично, но настойчиво постукивал кончиком хвоста по его плечу.

- Мне больно прерывать твои размышления, но гроты наши плывут на ночной покой, - сообщил он.

Благой недоуменно огляделся.

- Вы знаете... Хеэнароо? – послал он служителю мыслеобраз.

- Мое зрение не помнит такого, - ответил тот.

«Я спал?.. Да, спал. Но это был не просто сон», - подумал Благой и, вежливо разведя руками перед служителем, отправился в свою обитель. Ему хотелось поесть моллюсков с пастой из мха, поиграть со своей агри Ассьей, любуясь ее грациозными кошачьими движениями в чистой воде уютной пещерки. И он очень хотел подумать над многими важными вещами.

***

Илона Линькова. Восточный Ацтлан, Чикомоцток, Канария (Фортунские острова). 7 августа 1980 года (12.18.7.2.14, и 8 Хиш, и 17 Шуль)

Она очнулась от холода, и в ней сразу взорвалась жуткая боль. Илона застонала, но одновременно, не открывая глаза, стала нащупывать свое нынешнее место в этом мире.

Она помнила Кромлеха, стреляющего в ворвавшихся людей – очевидно, те снесли двери направленным взрывом. Весь сарай заполоняли резко пахнущие клубы дыма, а на противниках были респираторы. Илона не видела, попал ли Евгений, кажется, кто-то из нападавших упал. Она же выстрелить не успела – лишь подняла револьвер и тут же отключилась.

Теперь она точно была не в сарае, а на воздухе. Причем, он был наполнен злым холодным ветром – в такой сезон на Канарии настолько зябко бывает разве что в горах.

В горах?.. Девушка приоткрыла глаза и на нее обрушилось звездное небо. Ветер водил по ее лицу неласковой шершавой ладонью. Где-то рядом громко, но неразборчиво вещали на науа.

Голова страшно болела – от газа, конечно, а тело ныло. Похоже, после того, как она отрубилась, ее несколько раз хорошо приложили. Илона бросила мимолетный взгляд на себя. Раздета до нитки, и все волшебные разгрузки с грозным вооружением теперь в руках похитителей.

И еще она была связана.

Несмотря на тяжесть положения, агент Ласка почувствовала чуть ли не гордость за себя: ведь перед обмороком она кое-что успела предпринять. Слава Богу, пока валялась без сознания, не раскрыла широко рот...

Из-за набежавшей тучки показался клинок месяца, сияющий остро и льдисто. «С – смерть», - всплыло в голове Илоны, но она тут же забыла об этом, потому что мертвенный свет выявил ужас. Она увидела, что ее тело густо покрыто синей краской. Девушка не ощущала стянутой кожи раньше, потому что мышцы затекли.

Она прекрасно знала, что значит в Ацтлане синяя краска на обнаженном теле связанного человека.

Увидев, что она очнулась, стоящий рядом мужчина грубо поднял ее на ноги и тряхнул. Сопротивляться было бесполезно, да и на ногах гораздо удобнее осматриваться. Потому Илона стояла спокойно.

Горячая, временами захлебывающаяся речь на науа, которая в первые секунды звучала где-то на границе ее сознания, стала доходить до нее.

- ...и великий бог Уицилопочтли отвернулся от своего народа, когда тот перестал подавать ему драгоценные орлиные плоды кактуса. Он, бог, больше не в силах бороться со тьмой, потому что голоден и ослаб. Отвернулись от нас и великий Кетцалькоатль, и Тлалок, и Мишкоатль, который вывел нас из истинного Чикомоцтока на заре времен. Вот почему народ наш потерпел позорное поражение от бледнолицых в великой войне. Но если мы хотим отомстить им и победить их, мы должны накормить вновь наших богов, утолить жажду солнца дымящимся напитком. И мы сделаем это, презрев все запреты, которыми связали наш народ слуги бледнолицых.

Илона слегка повернула голову. Да, она правильно опознала голос – Чимальпопока, Дымящийся щит, тетеуктин разведки Великого Ацтлана, что соответствовало примерно подполковнику. Вероятный резидент Малиналько здесь, в Чикомоцтоке. А она-то ломала голову, почему он пришел на встречу с Кромлехом. Не ради провокации, а чтобы координировать операцию.

Операцию по похищению с последующим убийством известного российского писателя.

И не просто убийством, а – жертвоприношением...

Илона знала место, где они находились. Это была вершина Великой теокалли, площадка напротив храма. Посередине ее торчал приземистый каменный столбик – алтарь для священного обряда кормления богов человеческой плотью и кровью.

Снизу еще раздавались редкие крики последних гуляющих, но большая часть горожан и туристов уже отошла ко сну, а те, кто еще бродил по улицам, конечно же, не видели, что творится на вершине пирамиды.

Внизу, наверное, было еще тепло, даже душно, а здесь дул пронизывающий ветер. Обнаженную девушку продирало до костей, но она не обращала на это внимания – ужас открывшейся в свете переносных фонарей сцены заставил забыть такие мелочи.

...А Чимальпопока, оказывается, еще и тламакацке – жрец, по крайней мере, он имеет право приносить жертвы богам. Это не редкость в ацтланской армии, тем более, что жреческое звание обычно наследуется. Ацтланский разведчик сейчас был обряжен в традиционное одеяние аристократа: красный плащ тильматли с белой полосой, означавший особые военные заслуги, под ним туника шиколли. О его жреческом звании свидетельствовала свежевыбритая голова – осталась лишь прядь волос на макушке. Головную повязку украшали яркие перья.

Его люди щеголяли в старинных доспехах воинов-ягуаров: рубашки с длинными рукавами и облегающие штаны до щиколоток, разрисованные наподобие ягуарьей шкуры. На головах возвышались красивые, но явно неудобные шлемы в виде голов тех же самых зверюг с распахнутыми хищными пастями. Вся одежда тоже была густо украшена разноцветными, искрящимися в лунном свете и колыхающимися под ночным ветром перьями.

Зрелище было сказочно красивым и безумно страшным.

Группа ягуаров во главе с витийствующим жрецом-резидентом стояла с другого края площадки, довольно далеко от Илоны. Девушку охранял всего один воин – очевидно, ацтланцы решили, что она разоружена, раздета и надежно связана, так что в усиленных мерах безопасности нет смысла. Тупые сексисты...

Она стала делать микродвижения в кистях, разгоняя застоявшуюся кровь, с того самого момента, как очнулась. Сейчас с каждой секундой связанные руки ныли и болели все больше, но и двигались гораздо лучше. И – самое главное – она начинала ощущать, что веревка хоть очень медленно, но начинает растягиваться, а узлы слабеть.

- Боги, боги наши! – воззвал Чимальпопока. – Примите драгоценный плод, который отдает вам наш побежденный враг!

Двое ягуаров показались из-за храма. Они тащили человека. Илона вздрогнула – это мог быть только...

Но это был не Кромлех. Между двух дюжих воинов безвольно болтался голый, покрытый синей краской молодой человек, которого Илона не знала. Он явно был одурманен и плохо понимал, где находится. Хотя... Нет, наверное, понимал.

- Please, don't do it, let me go!* – услышала девушка его стон.

Кто это?..

Все он понимал, но был не в силах бороться из-за каких-то транквилизаторов, которыми его накачали. Лишь вяло пытался тормозить ногами по шершавой плите. Ягуары даже не замечали этих жалких потуг – подтащили к жертвеннику и с силой опустили его спиной на столбик, словно впечатали. Один держал жертву за ноги, второй за плечи, подскочил еще один и крепко схватил за руки. Тело выгнулось, выставив к ночному небу грудную клетку.

- Mummy, help!** – дико заорал пленник.

Мамми... Англичанин?

Илона знала, конечно, что, несмотря на внешне дружеские отношения, королевская разведка вовсю работала в обоих Ацтланах. Ацтланцы тоже густо инфильтрировали Британские острова агентами, но в неофициальном профессиональном зачете мировых разведок МИ-6 их явно обгоняло, что вызывало страшное раздражение в Малиналько. Возможно, парень работал на МИ-6 и был захвачен. А может, они только думали, что он английский шпион... Это уже было неважно.

- Mummy, help!!!

Вопль перешел в смертельный хрип, когда подошедший к распятой жертве Чимальпопока, хэкнув, с силой всадил парню под ребра листообразное лезвие ритуального ножа. Такими ножами – в уменьшенном варианте – из кремния, нефрита и обсидиана, с изящными костяными рукоятями в виде фигурок богов, были заполнены все сувенирные лавочки Чикомоцтока. Туристы, которые их охотно покупали, думали, что теперь это всего лишь сувениры...

Жрец провел ножом, расширяя надрез, и, приподняв другой рукой ребро, просунул ее в разверстую рану, откуда хлестала кровь. Рука шарила во внутренностях жертвы в поисках пульсирующего сердца. Тело бешено конвульсировало, так, что четверо дюжих ягуаров еле удерживали его. Но они крепко вцепились в конечности, ритмично завывая что-то ритуальное.

Наконец, жрец ухватил сердце и начал вырывать его выкручивающими движениями. Англичанин уже не стонал и почти не бился. Свет месяца с беспощадной ясностью осветил его лицо, и застывшей от ужаса Илоне показалось, что в его вылезших из орбит глазах застыло недоумение.

Кровавый ком с отвратительным мокрым звуком был вырван из раны.

- Мецтли-бог, - воззвал Чимальпопока, подняв к луне все еще сокращающийся и исходящий кровавым соком орган, - прими божественную пищу, и дай ее Уицилопочтли, Кетцалькоатлю, Тлалоку, Мишкоатлю и прочим собратьям твоим – богам!

Несмотря на ужас ситуации, Илона отметила отступление от неоднократно описанного ритуала: жрец предлагал жертву богу Луны, а через него – всем остальным. Ну конечно, поскольку при свете солнца такие дела сейчас творить невозможно...

Жертва обмякла, ягуары отпустили ее – больше держать было незачем. Жрец подошел к стене храма и стал густо мазать кровью страшные лики богов на барельефах.

Илоне этой экзотики уже хватало. Веревка достаточно ослабла, кажется, она уже могла освободить одну руку. Ее охранник пожирал глазами священнодействующего жреца. Пора.

Она уже начала движение, но его пришлось резко прервать. Во-первых, сверху послышался приближающийся рокот. Чимальпопока оторвался от своего жуткого занятия и встревоженно поглядел на небо.

Во-вторых, из-за угла храма ягуары вывели вторую жертву. И теперь это был Кромлех.

* Пожалуйста, не надо, оставьте меня! (Англ.)

** Мама, спаси! (Англ.)

Илона Линькова-Дельгадо. Россия. Красноярск. 15 января 2030 года

- Галька, отстань! – раздражение Илоны на сестру нарастало. – Сама верь во что хочешь, меня только в свое мракобесие не тяни!

Обычно она лишь снисходительно улыбалась на рассказы Галины о паломничествах к святым местам, дальних монастырях, чудотворных иконах и прозорливых батюшках. Но тут не выдержала. Она ведь сейчас в отчаянном положении, опасность совершенно реальна. А сестрица лезет со своими религиозными глупостями. Верунья, надо же...

- А ты во что веришь? – спокойно спросила Галина.

Внешне она была очень похожа на сестру – серые ясные глаза, острые скулы, упрямый носик, красивая аккуратная фигура. Может быть, не настолько яркая, как Илона, точно менее порывистая, более молчаливая и углубленная в себя. Да и выглядела она сейчас постарше, несмотря на то, что была младшей. Галина не рвалась из родного города в столицы, всю жизнь прожила здесь, работала в небольшой, но процветающей фирме мужа. А после его смерти ликвидировала ее – на собственную жизнь и подарки выросшим и разлетевшимся по миру детям должно было хватить с избытком – и полностью погрузилась в размеренный и умиротворяющий мир византийских распевов, отблесков на золотых ризах, долгих служб, таинственно теплящихся в полумраке свечей и благовонного марева.

Сестры всегда знали, что друг для друга они – последняя линия обороны в этой жизни. Но общались мало. А когда встречались или говорили по телефону, тема религии возникала редко. Илона даже удивилась, что Галя так упорно поднимает ее с тех пор, как она без предупреждения ввалилась к ней с вокзала и рассказала свою дикую и тревожную историю.

- Я верю в то, что меня прижали, - зло бросила Илона, паря вейпом.

Галина дело это не одобряла, однако снисходила.

- И кто же? – спросила она.

Илона неопределенно махнула рукой.

- Спецслужбы... И эти... колдуны какие-то. Откуда я знаю! – вызверилась она.

- То есть, в колдунов ты веришь? – уточнила Галя.

- Откуда я знаю, - повторила Илона, но тоном ниже.

Она действительно не знала и не понимала, пребывала в смятении. Конечно, в своей жизни Илона частенько сталкивалась с чем-то необычайным, не поддающимся тривиальным объяснениям. Да взять того же Кромлеха с его пророческими способностями и целительством. Доводилось ей наблюдать в деле и индейских дьяблеро. И вообще для антропологов магия, как говаривал ЕВК, тема особо склочная. Всегда есть опасность, что изучаемое явление захватит и увлечет самого исследователя – примеров тому была масса. Илона признавала существование паранормальных явлений. Многое из того, что древние постигли эмпирически и интуитивно, полагала она, не включается в систему наших знаний как не имеющее научного объяснения. Но как незнание законов гравитации и анатомии не спасет человека от травм при падении с высоты, так и при движении на ощупь в пространстве древних цивилизаций всегда будут встречаться опасные ловушки. При этом она была уверена, что рано или поздно всем этим фактам найдется вполне рациональное объяснение.

Однако то, что с ней случилось за последние месяцы в эту успокоительную схему никак не укладывалось. Похоже, ловушка, в которую она угодила, была очень уж страшной.

- Если бежишь от колдунов, значит, веришь в них, - заключила Галина. – И тогда почему не хочешь встречаться с батюшкой, который в этих делах понимает гораздо больше, чем ты?

- Чем он мне поможет? – вновь вспыхнула Илона. – Помолится и все мои проблемы исчезнут?..

- Помолится, конечно, - кивнула сестра. – И расскажет что-нибудь полезное.

Она отхлебнула чаю. Илона молчала.

- Тебе нужна помощь специалиста, - продолжала Галина, ставя чашку. – А кто специалист в этих вещах? Я имею в виду не разведку, понятно, с этим отдельно придется разбираться.

- Откуда я знаю, кто специалист, - раздраженно махнула рукой Илона. – Маг какой-нибудь, наверное... Чушь какая-то!

- Ну, думаю, для тебя что священник, что маг – все едино, - заметила Галя. – Илонка, - ее голос дрогнул и стало понятно, что на самом деле она очень переживает, – ты же знаешь, я тебя люблю и худа не посоветую.

Илона лишь молча махнула рукой, погасила вейп и пошла спать. Но сон ее был ужасен – как все последние месяцы. Снова навалились жуткие, сюрреалистические видения, в которых все время являлся Кромлех – то в виде огромной рептилии, то каменного, но живого изваяния, половина лица которого была ухмыляющимся черепом. И вновь на нее накатывали гигантские потусторонние волны немыслимых цветов, и вновь космические вихри увлекали ее в бесконечность небытия. В которой, тем не менее, существовало нечто...

Когда она осознала себя в реальном мире, было очень раннее утро – за окнами спальни простиралась тьма. Илона понятия не имела, сколько ей удалось поспать, но больше лежать в постели не позволяла отвратительная зудящая тревога. Она встала, осторожно оделась и тихо вышла на улицу.

Общественный транспорт, слава Богу, уже ходил. Илона заскочила в маршрутку – метро в этом городе, похоже, не построят никогда – и долго ехала, скорчившись на сидении у густо покрытого инеем окна, уткнувшись носом в воротник куртки.

Выскочила на первой попавшейся остановке, понятия не имея, где находится. Сибирский январь шершавыми лапами обхватил ее лицо, и она поспешно ворвалась в двери кафе, на ее счастье случившегося рядом. Спросила большую чашку горячего шоколада и несколько минут просто согревала об нее руки. Потом посмотрела в окно. На противоположной стороне улицы в морозном мареве за красными кирпичными стенами возвышался массивный палевый храм под зелеными куполами. Илона с удивлением поняла, что это именно тот монастырь с прозорливым батюшкой, куда посылала ее Галина.

Мысленно она пожала плечами, удивляясь психологической причуде – ну, или просто случайности – которая привела ее сюда, и хотела отхлебнуть какао. Но застыла с чашкой в руке.

Когда она заходила в кафе посетителей там не было – в такую-то рань. Даже буфетчица ушла куда-то, обслужив Илону. Только что она готова была поклясться, что сидит тут одна. Но это было не так – за столиком напротив сидела женщина. И Илона ее знала.

На нее с хищной улыбкой на скуластом лице глядела Кэрол Таш – колдунья, видящая, носительница страшной древней магической сущности!

Вход в кафе был напротив Илоны и незаметно для нее не вошел бы никто. Но Кэрол со всей очевидностью была здесь, причем не в виде призрака, а, похоже, вполне телесно. На ней была белая куртка с отороченным песцом капюшоном, который она не откинула, ее руки спокойно лежали на столике. И она продолжала молчать, просто сидела и улыбалась все более язвительно.

На Илону напала жгучая паника, но каким-то чудом она взяла себя в руки. Ей показалось, что в помещении резко потемнело, что это уже даже и не кафе, а... сарай. Знакомый сарай с устланным соломой полом. Из обстановки кафе остались лишь два столика с двумя женщинами. И они смотрели друг на друга – одна с ужасом, а вторая – с холодным вожделением.

Илона с отчаяньем понимала, что не в силах встать и бежать, даже не могла пошевелиться, двигались лишь ее глаза. Она видела светящую в окно странную луну, освещавшую грубые щелистые стены, и фигуру женщины напротив.

«Я сплю! Я сплю! - отчаянно твердила себе Илона. – Господи! Я сплю!»

Не отрывая от нее взгляда, Кэрол поднялась от столика – будто воспарила над ним.

И тут Илона словно проснулась.

Исчез сарай, исчезла ведьма, она по-прежнему была одна в кафе за столиком с чашкой остывшего шоколада.

Разом вскочив, застегивая на ходу куртку, она выбежала наружу. Не обращая внимания на светофор, чудом не влетев под несколько машин сразу, пересекла улицу и вбежала в монастырскую калитку в красной кирпичной стене.

- Я хочу видеть отца Федора, - почти закричала она встреченной во дворе пожилой монахине. – Где отец Федор?!

Женщина в черном внимательно посмотрела на нее, кивнула и указала на двери пристройки.

- Ждите, - сказала она Илоне и исчезла.

В длинной прихожей с иконами на стенах стояли лавки, но Илона не могла сидеть – то начинала метаться, то застывала на месте, глядя в одну точку. Внутри ее воцарился полный хаос. Казалось, ее связи с реальным миром рвались одна за одной, повисали бессильными клочьями. И какие-то совсем уж хлипкие помочи держали ее над пропастью, в которой ревел водоворот вечного безумия.

- Я отец Федор, - раздался негромкий, слегка дребезжащий, но глубокий голос.

Илона резко вскинула голову.

Пред ней стоял пожилой невысокий священник в подряснике. Лицо его свидетельствовало о монголоидной примеси. Узкие глаза под высоким, изрезанным морщинами лбом и густыми бровями, пронзительно сверкнули.

- Вы спрашивали меня? – повторил он. – Я отец Федор Копенкин.

***

Евгений Кромлех. Восточный Ацтлан, Чикомоцток, Канария (Фортунские острова). 7 августа 1980 года (12.18.7.2.14, и 8 Хиш, и 17 Шуль)

Одного в сарае он точно застрелил. Может, двух – до того, как подействовал газ и Евгений вновь соскользнул в забвение. Утешение было невеликим – теперь, когда он очнулся и осознал, что его тащат куда-то вверх, а он раздет и спеленат веревками.

Было холодно и страшно. И в нем кипела безумная ненависть, которая от ужаса меньше не становилась.

Его тащили два ацтланца в парадных костюмах ягуаров. Как и говорил Дельгадо – хотя Кромлех не мог точно сказать, реальна была их встреча, или придумана им самим во сне.

Однако полученная в том сне информация, похоже, вполне качественна, а это сейчас было главным.

Он быстро догадался, где они – поднимаются по ступеням Великой теокалли. Еще три дня назад Кромлехи приезжали сюда с экскурсией. Сейчас тут было очень темно, да и обзор небольшой. Евгений лишь понимал, что вокруг него несколько человек.

Когда они оказались на площадке у храма, ситуация стала яснее – еще из-за того, что похитители включили фонари, очевидно, больше не опасаясь, что их увидят снизу. В неверном свете Евгений видел, что, кроме него, здесь еще два пленника.

Илона...

Она еще явно не пришла в себя. Ее дотащили до края платформы и бросили, как мешок. Лунный свет шарил по покрытому синей краской обнаженному телу девушки.

Евгений помнил, что она очнулась позже него, выхватила револьвер, но выстрелить в нападавших не успела. Зато, кажется, успела сделать кое-что еще...

Он не додумал мысль – его отвлек другой пленник, которого несли, вернее, волокли за плечи, позади их всех. Евгений не знал его – молодой парень, тоже голый и синий.

Кромлех прекрасно осознавал, что сейчас должно произойти – он уже видел подобное, во время войны, когда был командирован от Генштаба в союзную Команчерию. В Атлантиде за всю войну не случилось масштабных наземных боевых действий – только налеты авиации и столкновения на море. Но на границах Русской Атлантиды и Команчерии с Великим Ацтланом постоянно случались стычки, засады, налеты, с обеих сторон работали ДРГ, диверсионно-разведывательные группы. Евгений командовал одной из них и во время рейда по тылам противника в пустыне Сонора наблюдал через бинокль, как ацтланские солдаты приносят в жертву воинов чирикауа. Тогда он понял, почему команчи, апачи и прочие местные творят с ацтланскими пленниками ужасные вещи...

Все-таки концепция «драгоценной пищи для богов» накрепко сидела в сознании ацтланцев наподобие архетипа и прорывалась в экстремальных ситуациях. Для них шестеренки вселенной должны были постоянно смазываться свежей кровью – иначе жизнь остановится.

- Mummy, help... - простонал парень, которого ягуары поставили рядом с ним.

Англичанин... Ну да, их игры с Ацтланом периодически приводят к такому финалу. Еще одна жертва во имя Ее Величества. Бедняга.

- Hold on*, - бросил он парню, но тот, похоже, не понял – по всей видимости, был одурманен.

Ягуар грубо толкнул Кромлеха, чтобы тот замолчал.

- Воины Ацтлана, - голос шел из-за угла квадратного храма, где держали пленников. – Сегодня мы исправим наши пути к богам, и они подадут нам свою помощь, в которой до сих пор отказывали из-за нашей собственной лени и трусости.

Евгений узнал голос – тот самый неприятный тип, который накинулся на него в культурном центре. Понятно, что он во всем этом должен быть замешан. Новостью было лишь то, что именно он, похоже, заправляет всей этой проклятой чертовщиной.

И наверняка это он приказал убить Нику!..

Под конец горячечной речи оратор почти зашелся в крике:

- Боги, боги наши! Примите драгоценный плод, который отдает вам наш побежденный враг!

Два ягуара поволокли молодого англичанина за угол. Тот едва переставлял ноги и тихо умолял:

- Please, don't do it, let me go...

Евгений отвернулся к стене храма. Средневековые изображения божеств, вырезанные еще до принятия Восточным Ацтланом веры в Единого, парадоксальным образом были перемешаны с различной рекламной информацией для постоянно толкущихся здесь днем туристов – ацтланцы всегда отличались практичностью. Прямо перед Евгением висела афиша второго фильма победно идущей по мировым экранам космической киносаги «Войны звездных богов». На афише Итцтотек, черный прислужник галактического Папы, отрубал световым макуауитлем руку юному джедаю Койотлю, который потом оказался его сыном. Евгений с Моникой посмотрел этот фильм еще дома, в Святоалександровске. Зрелище было красивым и захватывающим, но, как и во всем ацтланском кинематографе, в глубине его ощущалось нечто кроваво-темное.

Дикий вопль жертвы из-за угла прервался хлюпающим звуком, раздался возглас жреца:

- Мецтли-бог, прими божественную пищу!

Страх и ненависть буквально скрутили Евгения, так, что его чуть не вырвало.

Сейчас они растерзают его, а потом возьмутся за Илону. Сердца женщин главным богам не предлагали, ее смерть, наверное, посвятят кому-нибудь второстепенному, вроде бога торговли Кочиметля, а с телом совершат акт ритуального каннибализма.

Пора.

На Кромлехе быстро разрезали веревки, но тут же крепко охватили с двух сторон, лишив всякой возможности сопротивляться, и поволокли к жертвеннику.

«Господи, прими душу мою», - мысленно воззвал Кромлех, уже много лет не бывавший в храме.

Зрелище на площадке было фантастически красивым и столь же чудовищным. Труп англичанина валялся у стены. Жертвенник окружали оперенные ягуары, завывающие ритуальные песнопения. Главный жрец «кормил» кровью вырванного сердца страшные лики каменных божеств.

Однако, похоже, что-то пошло не так – жрец вдруг замер и поднял лицо к ночному небу. Евгений услышал нарастающий рокот. Воины, тащившие его, тоже повернулись на звук.

Кромлех встретился глазами с Илоной, стоявшей под охраной одного ягуара у края площадки. Взгляд отчаянный и яростный. Наверное, у него сейчас был такой же. На ее синей коже вспыхивали блики от фонарей. Она была напряжена и готова к движению. Казалась архаической статуэткой танцовщицы – древней и юной, начинающей сложный экзотический танец.

Так оно и было: ее руки неожиданно оказались свободными от веревок, и, пока ее охранник таращился наверх, девушка выплюнула что-то в руку. Охранник всполошенно повернулся, но было поздно – раздался резкий щелчок, ягуар схватился за лицо, захрипел и упал. В сарае Евгений не ошибся – Илона успела спрятать во рту нечто полезное.

Но восхищаться девчонкой времени у него не было – он тоже впрягся в работу. Держащий его справа слегка ослабил хватку. Резким движением Кромлех вывернулся из его рук и с силой ударил его ребром босой ноги по голени, одновременно резко толкнув корпусом стража, держащего его слева. Атака оказалась удачной – нога ягуара хрустнула, и он со стоном упал. Повезло.

Второй рефлекторно вцепился в Евгения, но тот успел ударить его правой в висок, и воин слегка ослабил хватку. Кромлех левой попытался провести удар «рука-копье» под челюсть охранника – на сей раз не слишком удачно, тот уклонился. Они сцепились, упали и покатились.

Боковым зрением Евгений видел, что Илона великолепным прыжком ушла в темноту за краем площадки. Он мог лишь надеяться, что с ней все будет хорошо. А ему, совсем обессилевшему, приходилось туго – воин оказался здоровым и подготовленным. Мгновенный взрыв действия полностью опустошил Кромлеха, и он мог лишь трепыхаться, не давая противнику оседлать себя.

Однако диспозиция на теокалли уже изменилась коренным образом.

- Всем стоять! Полиция! – раздался с небес громовой голос.

Над храмом завис вертолет, откуда ударил мощный луч прожектора, беспощадно высветивший всю мизансцену.

- Бросить оружие, поднять руки и не сопротивляться, - вещал через громкоговоритель стальной голос.

Приказ был подкреплен высунувшимся из вертолета стволом крупнокалиберного пулемета.

Противник Евгения замер. Тот, воспользовавшись этим, перекатился под защиту теней у стены храма.

На площадке возникли бойцы в черном обмундировании и круглых шлемах с прозрачными забралами. Ягуары побросали оружие и подняли руки. Прямо перед лежащим К стоял жрец, его окровавленные пятерни тоже были воздеты к небесам. А рядом с ним валялся каменный нож, и Евгений понял, что на сегодня его работа еще не закончена.

Он дотянулся до ножа и сделал несколько змеиных движений к жрецу. Собрал все силы, с яростным криком взвился, одной рукой схватив того за прядь, запрокинув голову назад, а второй с силой провел клинком по горлу.

Острейший обсидиан, лишь раз использованный, легко вскрыл гортань, откуда с легким свистом вырвался воздух. Жрец захрипел и завалился на спину. Кровь с бульканьем покидала его тело.

- Стоять!

Кромлеха ослепил свет тактических фонарей с направленных на него компактных автоматов «Атлатль-8». Он бросил нож и поднял руки. Теперь ему было все равно.

- Не стрелять! – раздался мелодичный голос, в котором, однако, звенела сталь.

Из-за спин полицейских выступила невысокая тонкая фигурка в такой же, как и у них, черной форме и откинула забрало шлема.

- Кромлех-цин, вы – пленник уэй-тлатоани Великого Ацтлана, - глядя Евгению прямо в лицо, произнесла юная антрополог Ленмэна из Ирокезии.

*Держись

Кукулькан-Кетцалькоатль. Лукайские острова, Гуанахани. 9.8.12.5.15, и 7 Мен , и 18 Сак (13 октября 605 года)

Кукулькан тяжело рухнул на теплый песок пляжа, устало вытянув ноги. Годы, конечно, давали о себе знать, но сами по себе они удивлять его не переставали. Он ведь ждал, что, вновь обретя облик человека, попросту умрет от старости. То существо... эгроси... прожило в недрах Марса не меньше пятидесяти земных лет. Больше или меньше, он никак не мог точно подсчитать из-за рассинхронизации. Марс вообще превратился для него в нечто не бывшее, какое-то воспоминание о долгом и грандиозном сне... Но в любом случае, если прибавить его годы до того, как он прошел Мембрану, наберется гораздо больше срока, отпущенного любому человеку. Если следовать логике, он должен был переродиться на Земле ветхим старцем и вскоре умереть.

Но в Мембране логики, похоже, нет. Или она совсем другая, непостижимая. Человек Кукулькан пришел в мир майя в том же биологическом возрасте, в каком эгроси Благой покидал Эгроссимойон – на пике расцвета жизни. Объяснения этому не было, просто факт – весьма воодушевляющий, надо признать.

И он уже на Земле прожил удивительно долгую для человека этого времени – да и вообще долгую – жизнь, сохранив при этом достаточно сил в своем теле. Хотя вот спина с ногами иногда подводят – когда поработаешь физически. Как сейчас, снаряжая судно к дальнему походу.

Кукулькан покопался в плетеной из трав сумочке, лежащей рядом, выудил оттуда приспособления для добычи огня и скрученную из табачных листьев сигару. После нескольких попыток он поджег трут при помощи кремня и куска пирита (одно из первых его нововведений – иначе пришлось бы сейчас мучиться, добывая огонь трением).

Прибрежный ветерок уносил душистый дым на запад, в блистающую бесконечность океана. Кукулькан провожал взглядом легкие клубочки, пропадающие в лазурной дали. Где-то там, за тысячи километров, в Европе завершалось Великое переселение народов. Римская империя канула в лету, в зените могущества Меровинги. Время гуннов истекло, и никто еще не слыхивал о страшных драккарах с севера, а арабы всеми воспринимаются как мирные торговцы.В Мекке Мухаммед недавно женился на Хадидже, ходит с караванами в Сирию и начнет проповедовать о своем откровении только лет через пять.

Еще дальше на востоке Византия сражается с Ираном за Великий шелковой путь. Севернее два года назад надвое распался Тюркский каганат, а южнее, в Китае, через тринадцать лет в муках родится другая великая империя – Тан. Туда – если все сложится, как он задумал – должны в конце концов прибыть корабли из Майяпана, чтобы связать разделенные тысячелетия назад две части человечества. Путь туда уже начал Топильцин, а сам Кукулькан отправляется в противоположную сторону. Королевство вандалов и аланов в Северной Африке давно рухнуло, сейчас эти земли принадлежат Константинополю, но за дальностью метрополии там творится полная анархия. Однако пролив между Геркулесовых столбов ромеи пока держат прочно.

«Наверное, я туда и приплыву, - думал Кукулькан, рассеянно затягиваясь. – Если доплыву, конечно».

Во всяком случае, умений для этого у него было довольно. Даже если не учитывать, что некогда он принадлежал гидравлической цивилизации Эгроссимойона, уже на Земле, в человеческом обличии, не упускал случая совершить морской переход, сделавшись в конце концов неплохим моряком. Как в свое время и воином, правителем, дипломатом... Но предстоящее плавание было непредсказуемым. Он не знал, что с ним будет – как не знал, отправляясь в путь, и Колумб, который должен был высадиться на этот самый пляж 887 лет спустя.

Только вот уже не высадится. А если и высадится, встретит его совсем иная реальность, чем в мире ученого Евгения Кромлеха. Который за проведенные здесь четыре десятка лет сделал достаточно, чтобы история повернулась в другую сторону.

Но правильно ли это?..

Неважно. Он прожил эту жизнь так, как прожил и свершил то, что свершил.

Кукулькан бессознательно провел ладонью по покрытой татуировками и шрамами груди. В их причудливом переплетении крестообразный знак был почти не заметен. Он велел выколоть его там очень давно и лишь потом сообразил, что знак – сакральный и для майя – находится там, где должен был висеть нательный крест, когда-то надетый матерью на шею Жени Кромлеха. Который тот не снимал – сам не зная почему.

И он не знал, почему сейчас вспомнил об этом. Может быть, по ассоциации с формой мачты своей готовой к дальнему – очень дальнему – походу лодки. Мачта и парус – тоже его заслуга. Впрочем, он в свое время лишь подал идею одному лодочному мастеру из касты купцов – пполом. А тот уже сам воплощал ее – стал наращивать борта у здешних огромных долбленых пирог, ставить на них крестообразную мачту с плетеным из тростника или хлопчатобумажным парусом. Потом естественным образом постоянно сновавшие по морю по торговым делам купцы вводили другие усовершенствования. И он продолжал им подсказывать – например, конструкцию неведомого здесь балансира. Так что сейчас в распоряжении Кукулькана было вполне достойное судно, которое – при безумном везении, конечно – вполне способно было перенести его через океан. В общем-то, в его бывшем мире энтузиасты совершали такой же путь и на еще более утлых суденышках...

«Но вот зачем меня туда понесло?..»

Вряд ли он тосковал по родине – родина Евгения Кромлеха была в другом мире, который еще не существует, да, видимо, никогда и не настанет. А родина Кукулькана – в юкатанской сельве.

Он отбросил докуренную сигару, поднялся и подошел к лодке. Вроде, все в порядке: груз под тростниковой крышей в середине большой пироги был рационально распределен, чтобы не нарушить остойчивость, и надежно прикрыт настилом от воды морской и небесной. В основном, пища, конечно: маис в виде сухих лепешек, жареных зерен и муки, тапиока, бобы, сушеные овощи, корнеплоды и фрукты, арахис, мясо чарки, которое прекрасно умеют вялить на островах. В сосудах из тыкв – пресная вода, подсолнечное масло, мед.

Должно хватить – если поймает Антильское течение, не попадет в штиль и буря не потопит или не забросит неведомо куда...

Есть еще рыболовные снасти. Да и много чего. Оружие, например – уже бронзовое, хороший топор, копья и кинжалы. На том конце пути будет не лишним. И золото с серебром там точно пригодятся. Этого у него порядочно, хотя можно было и больше, но негоже набивать лодку в ущерб припасам.

В общем, местный касик жившего на этих островах народа лукайян снарядил его на совесть. Еще бы он этого не сделал: благополучие его племени зависело от фактории пполом, для которых Гуанахани был важной перевалочной базой на торговых маршрутах. Они доставляли товары, обменивали их на местные, а при необходимости помогали отбить приплывавших с юга свирепых людоедов – караибов. Сами же пполом воздавали божественные почести этому таинственному владыке Кукулькану, намеренному уплыть в неведомое.

Вот, кстати, и они.

Размышления Кромлеха прервала приближающаяся экзотическая какофония – заунывный рев раковин, шуршание мараки, скрип гуира и гулкие удары в барабаны. Со стороны построенной прямо на берегу фактории, обнесенной высоким частоколом, двигалась яркая процессия. Впереди – касик. Обычно он обитал в укрепленной деревне в глубине острова, но по такому случаю прибыл со свитой в факторию. В отличие от своих невысоких и хрупких на вид соплеменников, он был довольно внушительного телосложения. Росту ему еще прибавляла высокая тиара, искусно выполненная из перьев. Носил традиционную для островов длинную хлопчатобумажную юбку с узорами, но на торс его был накинут явно доставленный из страны майя богато украшенный разноцветными перьями плащ. Континентальное происхождение имели и его многочисленные золотые, нефритовые и яшмовые украшения. Обтянутое шкурой ягуара, увешанное кистями и перьями длинное копье с бронзовым наконечником подчеркивало его высокий статус. В Майяпане никто не позволил бы столь мелкому владетелю пользоваться ягуарьей шкурой, но на островах управляющие торговых факторий обычно закрывали на это глаза – они же не были имперскими чиновниками, а бизнес такое нарушение вполне стерпит.

Рядом с касиком шел ах пполом йок, купеческий глава, обладавший тут властью куда большей, чем местный вождь, хотя формально Гуанахани, как и прочие острова моря Таино, в империю не входил. Купец был гораздо ниже касика, полноват, одет богато и добротно, но несколько консервативно – в столице так давно уже никто не одевается. Впрочем, Кукулькан уже несколько лет не был в своей столице...

«А теперь Майяпан уже вряд ли присоединит острова», - думал Кромлех, глядя на приближающуюся процессию приплясывающих и нестройно поющих под варварскую музыку полуголых островитян.

В империи многим казалось, что она в зените могущества, но Кромлех, который знал историю будущего, понимал, что упадок близок. Причины, по каким лет двести спустя случится коллапс, деяния Кукулькана не отменили. Нехватка воды, которая в областях майя всегда была проблемой, с изменением климата на более засушливый станет катастрофической. Леса уже сейчас почти вырублены, земля истощается и скоро не сможет прокормить все прибывающее население. Голод вызовет народные мятежи и дворцовые перевороты, города будут разрушены, кровь пропитает землю. Потом придут дикие народы и поработят тех, кто остался в живых. От некогда могущественной державы уцелеет лишь несколько анклавов.

Но знал он и то, что по прошествии времени дикари примут культуру майя и сами станут высокими тольтеками – утонченными философами, астрономами и магами. На переотложенных почвах поднимутся новые леса, среди которых начнут расти города цивилизации-преемника.

В мире Кромлеха этот ренессанс тоже возглавил Кукулькан, который не был им. Может, он появится и в этом мире – какой-нибудь вождь, принявший славное имя. По крайней мере, Кромлех постарался, чтобы оно не было забыто, и чтобы его потомки пользовались почетом и поклонением. Четырех сыновей – «цветов шипа его ската» - он оставил в Чичен-Ице, и старший вполне достойно правит Майяпаном, продолжая его дело. И в Городе богов, где Кукулькан-Кетцалькоатль жил последние четыре года – ветшающем, потерявшим силу и значение, но все еще священном – он породил двоих мальчиков, которым там оказывают те же почести, что и ему.

Так что, когда с севера придут пока еще дикие мешика-ацтеки, старая династия Кетцалькоатля в их глазах останется священной. Может быть, они даже пригласят кого-то из его потомков править ими. Хотя Кукулькан мог на это только надеяться, но повлиять уже не мог никак. Он сделал то, что от него зависело, дальше должна действовать сила вещей, творящая историю.

Но нужно ли было это делать?..

Он так и не решил это для себя, но уходил с легким сердцем. Лишь воспоминания о покинутых детях и умерших женах вызывали саднящую боль в душе, что было простительной человеческой слабостью. Еще он скучал по Аське, прошедшей Мембрану для котов на третий год его жизни в Теотиуакане. У него были ягурануди и до нее, и после, но лишь ее смерть вызвала настолько глубокую печаль.

Его воспоминания прервала вдруг грянувшая тишина – все музыканты разом перестали играть. Процессия остановилась.

Кукулькан поднялся во весь свой громадный для этих мест и времени рост и молча воззрился на пришедших. По знаку касика все они рухнули на песок ниц. Кромлех глядел на обнаженные коричневые, блестящие от пота спины. Такое зрелище было ему не в новинку.

Касик и купеческий глава ползком двинулись к нему. Когда они оказались примерно в метре, остановились.

- Встаньте, - негромко велел Кукулькан.

Оба вельможи поднялись, однако по-прежнему держали лица опущенными. Остальные продолжали пребывать в той же позе.

- Великий Кукулькан, - начал касик.

Его расписанное красными полосами темное лицо, к которому обильно прилипли песчинки, исказилось от напряжения – ведь он общался с богом в ключевой момент существования этого мира.

- Позволь мне не позорить предков своих, позволь мне не опозорить тебя, говоря слова в твоем присутствии!

- Говори, - разрешил Кромлех.

- Ныне бог мой является нам, как смертный, - нараспев начал вождь, - о, Кукулькан, ясно видим тебя! Как прекрасный водяной кипарис, бог мой пускается в воды, в их блестящую гладь. Прекрасный зеленый Пернатый Змей уплывает от нас по божественным водам на змеином каноэ – на восток в центр моря. Вижу наизнатнейших, бьющих по барабанам в цветах душистых. Прощай, мой бог, от дыханья цветов захмелев, я навеки останусь на берегу.

Штиль был высоким – парень явно весьма начитан, может, даже обучался у жрецов на континенте в одной из прихрамовых школ. Туда часто брали варварских юношей – Кукулькан настаивал на этом, когда был при власти, в рамках стратегии сплочения державы. Конечно, подвигнуть жрецов на подобные перемены было сложно, но он научился достигать в этом успеха. Дорогой ценой, правда...

- Разве живем мы с корнями в почве? – в том же стиле ответил он касику. – Нет, не навсегда мы на земле – лишь ненадолго. Из нефрита будь – он искрошится, будь из золота – источится оно, будь из перьев кетцаля – обдерутся они. Ныне Пернатому Змею пора пришла в центр моря стремиться, к богам, его братьям, покинуть народ свой.

Кромлех замолк на пару секунд, держа паузу для того, чтобы сказанное намертво впечаталось в память слушателей. Затем продолжил:

- Но я, Кукулькан, страдаю! Что есть истинная реальность? Будут ли эти слова жить завтра? Существуют ли люди на самом деле? Что продолжит существование?.. Мы живем здесь, здесь пребываем, но мы одиноки, о, друзья мои!

Краем глаза Кукулькан уловил острый блеск взгляда ах пполом йока и насторожился. Мир, из которого он уходил, был еще способен на удар вдогонку. И желающих нанести его оставалось достаточно. Купеческий старшина – если он им был – сделал почти незаметный скользящий шаг по направлению к Кромлеху, и тот приготовился отразить внезапную атаку. Но ее не последовало.

- До свидания, дон Эухенио, - прошептал купец, скалясь в лицо Евгению инкрустированными нефритом и подпиленными, на манер крокодильих, зубами.

Голос его был вкрадчив, а слова зависли между ними, словно были написаны дымом сигары.

Наваждение ушло столь же неожиданно. Купец по-прежнему стоял в отдалении рядом с касиком, оба почтительно склонили головы.

Не произнеся больше ни слова, Кукулькан указал на лодку и отвернулся. Островитяне дружно столкнули судно в воду, и оно запрыгало на волнах прибоя, словно разминалось перед новым этапом бесконечной дороги.

Бог-царь вошел в воду, вступил на борт и начал поднимать парус. Поймав ветер, лодка стала резво уходить от пляжа. Островитяне созерцали действо с благоговением.

- Царь наш вступил в воду, великий бог уходит! – громовым голосом возгласил касик и его люди отозвались воплями и воем, а потом вновь грянули на своих инструментах.

В наставшем хаосе звуков никто не услышал, как ах пполом йок тихо произнес:

- И да вернется Пернатый Змей!

***

Часть третья

Остановка мира

Протоиерей Федор Копенкин. Россия. Красноярск. 15 января 2030 года

Инокиня нашла отца Федора в ризнице. Увидев выражение ее лица, батюшка понял, что она пришла сообщить об очередном одержимом. Отчитывать таких способен далеко не всякий священник. Вообще-то, в Церкви таких исчезающе мало, особенно сейчас. Вот вне ее – сколько угодно, за умеренное вознаграждение и с полной гарантией окончательной гибели прибегнувшего к подобным духовным услугам человека.

Так думал отец Федор, и у него были на то веские основания. Латинское слово «экзорцизм» он узнал только в семинарии, но смысл его интуитивно понимал с юности – с того тяжелого периода, когда настигла Федора Копенкина шаманская болезнь. Она из поколения в поколение приходила к старшему сыну из его рода, тот становился странен, мучился, говорил непонятные слова, надолго убегал один в лес или тундру. Это значит, духи хотят его и делают себе шамана – расчленяя его душу и склеивая ее так, как им угодно.

Хотя начиная с его деда Николая что-то пошло не так. Тот переболел и взялся за бубен еще при жизни своего отца, самого знаменитого шамана в их роду, носившего то же имя, что и священник. Но потом, во время странствий по миру духов, прадеда Федора постигла некая катастрофа, о которой тот не рассказывал никому. Ясно было лишь, что он получил несовместимые с жизнью травмы души и вскоре ушел в тайгу, где в одиночестве умер.

Только всем известно, что ни один шаман просто так не умирает, тем более такой сильный, как Федька Копенкин, как-то раз даже видевший схождение с небес Огненного Змея Дябдара. И впрямь, стал он являться своему сыну – и когда тот камлал, и во сне. Все что-то пытался ему объяснить, да тот никак не понимал. Однако со смерти отца стал Колька Копенкин шаманом совсем никудышным, слабым – ни болезнь вытащить из человека не мог, ни украденное найти, ни порчу на плохого человека наслать. Духи над ним смеялись, и люди тоже.

Стал Колька молчаливым и угрюмым, пил беспробудно, лишь иногда кричал диким голосом:

- Ами, ами*, ты чего от меня хочешь?!

Ами, похоже, ему-таки объяснил. Во всяком случае Колька бросил водку и тоже ушел один в тайгу. А, вернувшись через месяц – худой, грязный, израненный, но со странно спокойным взглядом – собрал в чуме во дворе отцовского дома свое шаманское облачение, фигурки духов и фамильный бубен, да все это добро и поджег. Жители Учами от такой дерзости ахнули. Говорили потом, что духи плясали в огне, а когда вещи силы сгорали, улетали на небо, подобно огненным змейкам.

Ждали, что Колька теперь совсем скоро подохнет в муках – духи святотатства над собой не прощают. Но ничего этому Копенкину не стало. Ходил трезвый, в чистой одежде и лишь ухмылялся.

- Духи мне теперь не указ, - говорил он. – Батя меня хранит.

А потом вообще исчез из поселка. «Сгинул, наконец, дурной человек», - подумали люди, но опять ошиблись. Вернулся Колька через пару месяцев, оказалось, ходил в самый Енисейск, а зачем – никому не рассказывал. Только поняли вскоре учамцы, что продолжает Колька потихоньку камлать. Ну, как камлать – просто если кто просил по старой памяти от болезни избавить или еще от какой беды, он избавлял. Только больше не колотил в бубен и перед костром не плясал. Просто клал на болящего руки, бормотал что-то, рисовал над ним в воздухе знак – и все.

Ушлые односельчане разглядели, что делает он над больным знак креста, и крест висит на шее у него. Дело удивительное: живы еще были иные старики, которых до большевиков русские попы крестили. Но после – ни-ни, «совецкая» власть не дозволяла. Кто-то вспомнил, что отец Кольки Федька тоже ведь был окрещен, только при жизни особо о том не вспоминал.

Приехал из Туры начальник и оказалось, что Колька-то и правда окрестился в Енисейске – в недавно снова открытом там храме.

Отец Федор часто пытался поставить себя на место тогдашнего настоятеля того храма – ссыльного отца Евгения, к которому неожиданно ввалился молодой тунгус из Бог знает какой тундры и стал требовать его окрестить. Рассказывая при этом дикую историю, что он, мол, шаман, но вот приходит к нему мертвый отец, тоже шаман, и требует, чтобы сын крестился. Ибо так оно, по рассказам деда, и было.

Батюшка тунгуса-таки окрестил. Видимо, почувствовал что-то, что оказалось сильнее и оккультного душка, и опасности схлопотать за излишнюю религиозную инициативу новый срок. Начальник из Туры так и не допытался от Николая, какой такой вражина смутил неокрепшую душу оленевода и вверг его в мракобесные объятия церковников. Послушав историю про являющегося умершего отца, начальник только плюнул и уехал, не забыв прихватить с собой вязанку пыжиковых шкур.

Николая оставили в покое, однако сложнее оказалось с его старшим сыном Иваном. Николай отвез его в Туру, где Ванька успешно закончил семилетку. Вскоре после того, как он вернулся в Учами, у мальчика начали проявляться признаки шаманской болезни. Тогда Николай пошел вместе с ним в Енисейск. Очень нескоро дошла до поселка весть, что там Колька Копенкин и помер, и был похоронен, а про Ваньку односельчане много позже с изумлением узнали, что его отправили аж в самый Ленинград, где тот выучился на попа.

В Учами он больше не возвращался, служил в Енисейске, потом в Красноярске, женился на русской. Родился у него сын, названный в честь деда Федором, и тоже закончил Ленинградскую семинарию – «совецкая» власть по отношению к Церкви уже не была столь сурова, да вскоре и вовсе сгинула.

Но и молодого Федора достала эта самая проклятая болезнь – духи тайги и тундры рвали его душу на куски, требуя, чтобы он камлал для них. Парень сутками лежал в постели, не реагируя на окружающее, а духи тянули его в свой безумный мир. Может, он и поддался бы им, если бы в этих видениях рядом с ним не возникал все время некий старик, при виде которого духи начинали корчиться, истончаться и исчезать. Старик говорил:

- Держись, Федя, сэвеки Христос поможет.

И мальчик знал, что этот старик – его прадед Федор.

Когда болезнь давно ушла, а Федор был уже не мальчик, многое услышал и прочитал, и сделался священником, он понял, что, как и его отец, имеет способность «запрещать бесам». Способность эта была опасной, в Церкви про нее говорить не любили, уж тем более рекламировать. Но слухи о том, что батюшка отчитывает бесноватых, распространялись, и несчастные к отцу Федору шли постоянно. В монастыре таких уже узнавали и сразу отправляли к нему.

И когда он увидел лицо ворвавшейся в монастырь немолодой женщины, сразу понял, что ему предстоит работа – тяжелая и опасная. Он не удивился – уже несколько дней ощущал, как вокруг собирается какая-то тьма, словно набрякшая грозой туча. Сегодня же это давящее ощущение вовсе стало невыносимым.

Скоро грянет.

– Я отец Федор Копенкин, - сказал он, провел женщину в полутемный притвор, усадил на лавку, сел рядом и стал слушать.

Но чем больше рассказывала пожилая ученая дама с нехристианским именем Илона, тем больше отец Федор понимал, что пришло испытание не только для нее, но и для него. Может быть, главное в его жизни. Ярко представилось ему одно из самых ярких его видений во время шаманской болезни – он о нем прочно забыл, а теперь вот вспомнил.

Это опять был прадед Федор – он стоял перед ним, словно ледяная статуя, даже длинные волосы его застыли. Подвижными были лишь глаза, а вот губы совсем не двигались, хоть Федя явственно слышал, что прадед ему говорит.

Мальчик тогда мало что понял – что-то про лютых сильных шаманов из чужих краев, хождениях между мирами, о которых живые люди, даже шаманы, понятия не имеют, злых богах, которые не боги, какой-то страшной, пожирающей души хищной птице, которая и не птица вовсе. И о русском мальчике по имени Евгений, которого обязательно надо спасти. Потому что он застрял между этими самыми опасными мирами.

С тех пор, как сказано, отец Федор и читал много, и с людьми беседовал, в том числе и с язычниками – старыми и новыми. Слышал названия «нагваль», «видящие», «Орел». А уж про нечистых духов ему и читать не надо – они, можно сказать, были его семейным делом, прости, Господи.

И рассказ Илоны, которую со всей очевидностью духи эти преследовали, как-то логично связал в его сознании все эти обрывки в целостную картину. Которая отцу Федору очень не нравилась, но что поделать – жизнь такая...

- Понятно, - вздохнул он, когда женщина замолчала, беспомощно глядя на него испуганными глазами. – Вляпалась ты, матушка...

- Во что?! – с истерической интонацией спросила Илона.

- В то самое, - ответил священник. – В колдовство. Беснование всякое.

- А вы-то откуда знаете? – несмотря на страх, в ее голосе слышался скепсис.

Ну конечно – образованная, антрополог, итить, во многом знании много печали...

- Потому что знаю бесов. И предки мои знали – они шаманами были. А прадед мой с твоим Женей знаком был.

Взгляд Илоны Максимовны стал удивленным, однако недоверие из него не исчезло. Да, Евгений кое-что рассказал ей о своей давней встрече в эвенкийской глуши. Но мало ли откуда этот поп мог о том услышать – тем более, сам, кажется, из тех краев.

- Простите, батюшка, - спросила она, - а как эта... э-э-э... чертовщина сочетается с вашим саном?

Точно, образованная. Придется срезать...

- Матушка, есть хороший анекдот про шамана и антрополога, знаете?

Илона помотала головой.

- Я его в Духовной академии слышал. Странно, что в вашем университете его не рассказывали. Сидят в чуме, в тундре шаман и этнограф из Парижа. Ученый думает: «Неужели этот сибирский дикарь полагает, что в мире духов есть такая же Нижняя Тунгуска, такая же тундра и такие же олени?» А шаман думает: «Как же мне объяснить этому парижскому дикарю, что топос сакральный и профанный различаются субстанциально, а не экзистенциально?.. Ладно, упростим: скажу ему, что в мире духов есть такая же Нижняя Тунгуска, тундра и такие же олени».

Илона рассмеялась – немного нервно, видно было, что анекдот ее слегка оконфузил. Дремучий поп неожиданно оказался не таким уж дремучим.

А отец Федор продолжал:

- Вы правы, конечно, все это не очень-то сочетается с церковным учением и практикой, и иные архиереи на это подозрительно смотрят – как ни крути, бесовщина это. Но ведь отец мой и дед в болоте этом языческом выросли – не говоря уж о прадеде и прочих предках. Дело в том, что северный человек зависит от природы настолько сильно, что не может ее не одухотворять. Если тебя, к примеру, кормит речка, ты не можешь не поверить, что она живая. В целом этот мир гармоничен, постоянен и стабилен: лето сменяется зимой, речка дает воду и рыбу, олени кушают ягель, человек же кушает рыбу и оленей. И, конечно, всем этим ведают тысячи и тысячи духов. Тут бы нам, христианам, возмутиться: «Язычество!» Однако нам должно понять: этим людям огонь, лес и речка вообще-то жизнь дают. А всякая жизнь – от Бога.

- И духи от Бога? – остро взглянула на него Илона.

Почувствовав себя в знакомой теме, она отодвинула гнетущий страх на край сознания.

- Да, - кивнул отец Федор, - христиане же тоже верят в духов – то есть в ангелов. Мы даже общаться с ними пытаемся – молитвой, свечами перед иконами и так далее. Но ведь мы, на самом деле, не «Силам Небесным свечку ставим». И мои соплеменники должны понять, что, когда бросают еду в Тунгуску, они не «речку кормят». Разница между Ангелом-хранителем и духом, живущим в речке, в принципе, невелика – оба созданы одним Богом и одного Бога хвалят. Так что христианству с самобытными культурами конкурировать не надо. Напротив, хорошо бы их еще зафиксировать и сохранить – но вывести на иной уровень.

- Куда же? – поинтересовалась Илона.

- Туда, где Конечная Причина бытия, - ответил священник.

- Я не понимаю, - призналась женщина.

- К Богу, - пояснил отец Федор. – Дело в том, что «гармоничный» мир традиционного человека на самом деле не гармоничен и не стабилен. Где-то выловили всю рыбу, где-то газовые скважины пробурили, воду отравили, где-то еще беда какая... Ничто уже не возвращается на круги своя, «райский» мир заперт. И христианство честно говорит: в первозданный мир мы больше не вернемся. Но вот к Богу – пожалуйста, Он ведь специально для этого человеком стал. Так что, Господь с ним, с язычеством, просто надо сделать основой мировоззрения традиционного человека христианство. Поэтому Иннокентий, святитель Сибири и Америки, и не беспокоился по поводу двоеверия своих новообращенных. Он ведь знал, что они Христа ради душу свою наизнанку вывернули... Как мой дед. Как мой прадед...

- То есть, вы хотите сказать, что все... духи – это все ангелы что ли? – по-прежнему скептически спросила Илона.

- Отнюдь не все – многие бесы. То есть, ангелы, конечно, но от Бога оторвавшиеся еще в начале времен.

- А... Таш? – севшим голосом спросила Илона.

Ей было очень страшно произносить это имя.

- Да, это демон сильный, - помрачнел священник. – Я с таким еще и дела-то никогда не имел. Трудно, очень трудно... Однако Бог сильнее.

На лице женщины явственно читалось, что она не очень-то этому верит. Батюшка не удивился.

- Я понимаю, - кивнул он, - вы с ней столкнулись, ужаснулись и думаете, что ничего сильнее в мире нет. Но, поверьте, их власть ограничена. Во всяком случае, тут, в храме Божием, вы точно в безопасности – сюда ей хода нет.

- Что же мне теперь, всю жизнь тут сидеть? – враждебно бросила Илона.

- Это уж вам решать. Вы ведь сами сюда пришли. Это и есть свобода воли.

Женщина промолчала.

- Вы вот что, - вновь заговорил священник. – Посидите пока здесь, подумайте. Скоро литургия начнется. Вы ведь крещены?.. Да, вижу, что крещены. Имя какое в крещение получили?

- Елена, - в голосе Илоны словно бы проскользнуло удивление, что, оказывается, у нее есть другое имя, а она об этом и не помнила.

- Ну вот, – закончил священник. – Если исповедаться надумаете, зайдите в правый придел в начале литургии, я там буду.

Илона посмотрела на него с недоумением.

- А разве то, что я сейчас вам рассказала, это не исповедь?

- Нет, - покачал головой священник. – На исповеди вы признаетесь Богу в том, в чем перед Ним провинились. А сейчас вы просто просили меня – такого же человека, как вы, о помощи. Но мне будет трудно ее вам оказать, если вы не покаетесь в грехах. Ну, просто... вот так это работает, и все тут. И еще – если пойдете на службу, наденьте, пожалуйста, это.

Он сунул что-то ей руку и ушел.

Илона посмотрела на ладонь. Там был маленький серебряный крестик на простом шнурке.

*Отец (Эвенк.)

Евгений Кромлех. Великий Ацтлан, Теночтитлан. 11 августа 1980 года (12.18.7.2.18, и 12 Эцнаб, и 1 Йакшин)

Кромлех не знал, сколько времени он провел в этом месте – абсолютно темной пустой клетушке с обитыми мягким материалом полом и потолком. Много часов... Вряд ли дней – голоден не был, хотя его в последний раз кормили еще в самолете над Атлантикой.

В Чикомоцтоке он со своими пленителями спустился с пирамиды, и его, по всей видимости, вырубили уколом наркотика в шею. Очнулся он уже в небольшом самолете – сидел, прикованный к креслу, в его задней части. Спереди сидело несколько ацтланцев.

Очевидно, самолет летел в Мешику – Ленмэна же сказала, что он пленник самого императора. Вообще-то, работа могиканки из Ирокезии на уэй-тлатоани была чем-то новым и странным. Но чего только в этом мире не бывает... У Кромлеха сейчас имелись другие, более насущные, предметы для размышления.

Происходящее представлялась каким-то абсурдом, словно он попал в мир одного из романов Хармса. За каким таким лешим Ацтлан организовал всю эту операцию, грандиозность которой открылась лишь сейчас?.. Это ведь была не просто вышедшая из-под контроля провокация против неугодного иностранного писателя. Страшно представить степень давления, которому Теночтитлан подверг Беладвалид, чтобы очень осторожное после поражения правительство Восточного Ацтлана позволило бы союзнику так безобразничать на своей территории.

У Кромлеха ныло все тело – староват он уже был для войны, да и отяжелел за годы спокойной и размеренной писательской жизни. Но боль физическая была ничем по сравнению с разрывавшей его душу мукой, стоило ему вспомнить Нику.

Он пытался не думать о ней, но тогда его мысли переключались на Илону, и он понимал, что беспокойство за эту ни с того, ни с сего ворвавшуюся в его жизнь девчонку, мучает его не меньше, чем боль от потери жены.

За время полета с ним никто не разговаривал, только пару раз угрюмые квадратные стражи в одинаковых черных костюмах выводили его в туалет, один раз покормили – он даже не разобрал, чем, но съел все. И несколько раз давали воду. В последний стакан, очевидно, опять чего-то подсыпали – он не помнил ни посадки, ни того, как очутился в этой камере.

В темноту ворвался сноп света – кто-то открыл дверь. Ослепленный Кромлех не мог видеть, кто. Его подняли и повели по длинным безликим коридорам. Разумеется, и тут его конвоирами были молчаливые ацтланцы. Он по-прежнему был голым, покрытым осыпающейся синей краской и грязью. Его привели в роскошную ванную комнату, сняли наручники и толкнули в душ.

- Мыться, бриться, - буркнул один из конвоиров.

Пока он приводил себя в порядок, те стояли и наблюдали.

Ему дали новую одежду – стянутые на щиколотках штаны и рубашку, белые и просторные. Еще почему-то заставили повязать красный шейный платок, но оставили босым. Наручники обратно не надели.

Потом привели в другую комнату, посадили за столик и принесли еды. Только сейчас Евгений почувствовал, что очень голоден. Еда была вкусной. Густой кукурузный суп с индейкой, тако со свининой и приправленная чили и лимоном рыба тут же исчезли в его желудке. Все это он запил пульке.

Едва он закончил трапезу, охранник нетерпеливо потряс его за плечо. Теперь они шли коридорами столь же длинными и запутанными, но гораздо богаче убранными. Под ногами стелились мягкие пестрые ковры, на стенах висели картины и старинное оружие атлантов. В воздухе вился аромат благовонных курений.

Конвоиры – они, кстати, тоже были босы – завели его в просторную полукруглую комнату с высоким сводчатым потолком, мягко освещенную скрытыми светильниками, и поставили в ее середине. Сами молча стояли позади. Похоже было, что они готовы так простоять вечно.

Весь последний час Кромлех пытался расслабиться и привести себя в состояние готовности ко всему. Похоже, это, наконец, получилось.

У противоположной стены колыхнулась тяжелая портьера, и в зале появились два человека. Первый был довольно высокий ацтланец, в неброской, но явно дорогой одежде. Его широкое лицо было невозмутимо. Второго Кромлех разглядел плохо – словно что-то все время мешало охватить его облик одним взглядом. Евгений лишь понял, что тот был пониже первого. Человек был закутан в длинный плащ, стилизованный под традиционный тильматли. Его лицо скрывала маска в виде черепа.

Он остановился у стены, а второй энергичным шагом приблизился к Кромлеху и его стражам.

- Можете нас оставить, - повелительно сказал он им на науа.

Низко поклонившись, охранники удалились.

- Приветствую вас в моем дворце, Кромлех-цин, - человек смотрел в лицо Евгению острым взглядом непроницаемо черных миндалевидных глаз.

- Здравствуйте, ваше величество, - поклонился Кромлех.

Он, конечно, узнал Монтесуму VII, уэй-тлатоани Великого Ацтлана.

- Следовало понять, что вы сразу догадаетесь, - усмехнулся тот.

Кромлех промолчал.

Повелитель Ацтлана посмотрел на него серьезно.

- Кромлех-цин, заверяю вас, что я не имею ни малейшего отношения к трагической гибели вашей жены. Для меня самого это стало страшным ударом. Вас... пригласили бы ко мне иным способом, и без Моники-цин. Однако вмешались эти фанатики.

- Ягуары со своим офицером... – проговорил Кромлех, глядя перед собой.

Император кивнул.

- Да, их преступление – моя вина. Мне стыдно. Примите мои извинения. И соболезнования.

В устах уэй-талтоани такие слова, обращенные к пленнику, значили очень много. Кроме того, Кромлех понимал, что император не вполне контролирует ягуаров. Поэтому он молча склонил голову, чтобы монарх решил, что он принял извинение.

- Ваше величество, зачем я вам нужен? – спросил он.

Монтесума оживился и знаком пригласил Евгения на стоящую у стены задрапированную богатой тканью скамейку-икпалли. Помедлив секунду, Кромлех сел, скрестив ноги, рядом с императором, удивляясь чести, которую тот ему оказывает, нарушая этим все церемониалы двора Теночтитлана.

Человек в маске черепа так и скрывался в тенях.

- Может быть, вы, как многие, считаете меня тираном, но поверьте, у меня были крайне веские основания желать личной встречи с вами, - начал император. – Малиналько пришлось очень долго и тщательно работать, чтобы организовать ваш выезд на территорию хотя бы Восточного Ацтлана.

Кромлех в душе хмыкнул: да, надо думать, ацтланская разведка из кожи вон вылезла. Вероятно, и дело с Чиламом не просто так возникло.

Господи, каким же дураком он был!..

- Я сразу перейду к делу, - проговорил уэй-тлатоани, словно проник в состояние Кромлеха. – В вашем романе... очень талантливом романе, примите мои поздравления… так вот, там есть описание оружия невероятной силы, которое великие державы придуманного вами мира намерены применить друг против друга.

- Да, – кивнул страшно удивленный Кромлех, - ядерное оружие. Но ведь это, как вы и сказали, моя выдумка... фантастика...

- Не совсем, - проговорил после мимолетной паузы Монтесума. – Работы над созданием такого оружия действительно велись.

- Да, в Пруссии до войны. И во время нее. Но ведь они закончились неудачей...

Уэй-тлатоани молчал, и до Кромлеха дошла жуткая истина.

- Неудачи не было, - выдохнул он, едва не вскочив, но обуздал себя и остался на месте.

Император кивнул.

- После поражения Пруссии работавшие над проектом «Отец богов» ученые одни бежали в Восточный Ацтлан, а оттуда к нам, а других захватила ваша армия...

- И работы в тайне продолжались... – глухо проговорил Евгений. – Как далеко они зашли?

- Позвольте мне пока оставить ваш вопрос без ответа, - с изысканной вежливостью произнес Монтесума, и Кромлех понял, что оружие у Великого Ацтлана есть.

Очевидно было, что Евгений стал обладателем страшной тайны и живым его отсюда никто не выпустит. Впервые за последнее время ему стало по-настоящему страшно, но отнюдь не за себя...

Внезапно его озарило яркое воспоминание. Года полтора назад в Варшаве, где представлял роман, он долго говорит с польским профессором... Как же его фамилия?.. Да, Ягельский. Они беседуют за стопкой «Пана Тадеуша» о «Человеке с кошкой», поляк восхищается, задает умные вопросы и все время незаметно подводит к теме ядерного оружия. Как же давно вокруг него шли эти игры, а он и не замечал... Штабс-ротмистр Кромлех, вы – штафирка!

Уэй-тлатоани внимательно следил за ним.

- Вижу, для вас это потрясение, - заметил он, наконец. – Хотя вы почти точно описали – если сделать скидку на реалии вашего романа – процесс создания этого оружия. Про что знать не могли. Кромлех-цин, позвольте вам сказать: вы очень необычный человек... Но оставим это пока. У меня к вам есть еще один вопрос.

Евгений отодвинул на время свои эмоции и вновь напрягся.

– Несколько лет назад наша археологическая экспедиция работала в Египте, - продолжил Монтесума.

Несмотря на то, что Египет получил независимость еще лет тридцать назад, ацтланцы до сих пор чувствовали себя там, как дома.

- Раскопки велись на месте заброшенного древнего христианского монастыря на Синае.

Кромлех понял, что речь идет о монастыре Святой Екатерины.

- Там было много чего обнаружено, но нас сейчас интересует скелет, найденный на монастырском кладбище. Вы представляете себе, что такое кладбище в древнем христианском монастыре?

- Монахов не оставляют в могилах навсегда, - Евгений не понимал, к чему клонит Монтесума, но был заинтересован.

- Да, - кивнул император, - я тоже изучил этот вопрос. На кладбище монастыря было семь могил. Умершего монаха помещали в одну из них на несколько лет, потом извлекали и складывали кости в общий оссуарий. Но...

Монтесума прервался, возможно, вспоминая все обстоятельства этого, видимо, очень важного для него дела.

- Эта экспедиция, - продолжил он, - случайно нашла еще одну могилу – восьмую. Она явно использовалась лишь однажды и была в стороне от прочих. Собственно, даже не на кладбище, а за его стеной. Будто монахи то ли считали, что этот человек не достоин покоиться с остальной братией, то ли просто не знали, что делать с его телом...

- И кто же там был? – спросил Кромлех.

- Монах. Найдены остатки рясы, четки. И еще кое-что...

Монарх опять замолчал, и Кромлех с удивлением понял, что тот никак не решается сказать что-то.

- Там был футляр, - после паузы Монтесума заговорил значительно быстрее. – С пергаментом... Рукопись, довольно сильно поврежденная. Но мы ее прочитали – насколько это было возможно.

Странно, но теперь Евгению почему-то не хотелось слушать продолжение. Вместо этого – поскольку уэй-тлатоани опять замолк – он спросил:

- Какое время захоронения?

- Первая половина седьмого века по христианскому летоисчислению, - император словно обрадовался, что можно потянуть с продолжением. – Расцвет монастыря...

- И расцвет майя... – почему-то добавил Кромлех.

Монтесума удивленно вскинулся.

- Странно, что вы это сказали.

- Почему?

- Потому что содержание рукописи, предположительно, касается и древних майя.

Кромлех похолодел – опять непонятно почему.

- И еще... очевидно, там упомянуто ваше имя, – тихо закончил император.

Перевод рукописи, найденной при раскопках развалин монастыря Святой Екатерины экспедицией Императорского музея человеческих культур в Теночтитлане 9 ноября 1977 года (12.18.4.6.12, и 7 Эб, и 10 Сак)

Жил один старец именем Евгений, и пришел он на гору Синай. Неведомо откуда он явился и какой была его жизнь в миру. Не был он похож ни на ромея, ни на франка, ни на мавританца, ни на перса, хоть и говорил их языками. Был он мужем великим и богоугодным, постился по целым неделям, так что иные почитали его бесплотным. Трудился день и ночь по заповеди Христа, не принимая за то никакого воздаяния.

Когда прожил он в монастыре много лет, братия, видя его благочестие и ревность, и что даровал ему Бог дар исцеления, хотела поставить его игуменом. Но старец отвечал им:

- Оставьте меня, отцы, оплакивать мои грехи. Я вовсе не таков, чтобы заботиться о душах других.

Случилось так, что старец Евгений занемог... [повреждение рукописи] тяжко страдал. Но чем больше болезнь одолевала его, тем больше он радовался тому, говоря:

- Чем более страждет внешний человек, тем более возрастает в силе внутренний.

- Почему ты хочешь страдать? – спросил его инок Иоанн из бывших воинов-драконариев.

– Я – столь великий грешник, – отвечал тот, – какого не было еще от Адама до сего дня...

– Правда, отче, что мы все – грешники, – возразил Иоанн. – Кто без греха, кроме одного Бога?

– Поверь мне, брат, – отвечал старец, – ни в Писании, ни в Предании, ни между людьми я не нашел грешника, подобного мне, и греха, который я совершил. Если ты полагаешь, что я наговариваю сам на себя, выслушай о моем грехе и помолись обо мне.

- Так расскажи мне всю правду о себе, - просил инок, и старец стал рассказывать.

- Меня зовут Петринокикло [Каменный круг]. Я пришел из будущих времен.

Инок не понял старца, однако зная, что чудеса Божии велики... [повреждение рукописи]

- Я попал в неведомую здесь страну за Океаном, и меня называли там Ферото Фиди [Пернатый Змей]. Я стал правителем живущих там язычников, строивших великие города в глухом лесу. Но попал я в эту страну не сразу, а... [повреждение рукописи] звезды Ареса... [Марса?]

[Обширное повреждение рукописи].

...поведал старец, что поплыл он по Океану на восток, подвергался бурям и многим другим опасностям, но Бог его хранил и через много дней он приблизился к острову Макар [Мадейра?].

Там он увидел корабль одного купца-карфагенянина, плывшего по Морю Тьмы к Пурпурным островам. Но Бог посредством бури отнес его к острову Макара.

Он взял Евгения на свой корабль, и, поскольку у того было при себе много серебра и золота... [повреждение рукописи] Несмотря на то, что купец был еретиком – последователем Доната, он честно доставил Евгения со всем его имуществом в... [повреждение рукописи]

...однажды встретились ему мавры и хотели его умертвить. Обнажив мечи, они бросились к Евгению, чтобы нанести смертельный удар... [повреждение рукописи] топор и поверг их наземь... [повреждение рукописи]

...они сбились с пути и начали блуждать. Вода у них вся вышла, и жажда их сильно истомила... [повреждение рукописи]

...из Александрии отправился в Рим, оттуда в Константинополь, а оттуда в земли скифов... [повреждение рукописи]

...один из варваров настиг его и уже поднял копье, чтобы поразить. Но Евгений... [повреждение рукописи]

...ему было видение огромного змея, который сползал с горы. Змей был так велик, что при своих движениях представлял вид как бы свода, и Евгений прошел невредимо под этим сводом. Он понял, что диавол хотел... [повреждение рукописи]

...явилась ему Пресвятая Богородица и, вразумляя его... [повреждение рукописи]

...И сказал ему авва отшельник Варнава:

- Грех твой в том, что ты изменил природный ход событий, Богом положенный этому миру... [повреждение рукописи]

...ушел в пустынь и много лет жил в пещере... [повреждение рукописи]

...Приобщившись из рук блаженного аввы, он прославил Бога... [повреждение рукописи]

...как исправить содеянное... [повреждение рукописи]

- Господи Христе, Боже наш, благоволивший ради нас воистину воплотиться от Госпожи нашей Пресвятой Богородицы и Приснодевы Марии, Сам укажи нам истину!

Сказав это, старец Евгений отошел в мир иной.

Инок Иоанн был в крайнем изумлении и думал, не диавольское ли наваждение то, что он услышал. Придя к игумену и пав к его ногам, он повторил ему рассказ почившего старца.

Игумен молился всю ночь, а наутро велел похоронить старца Евгения за стеной монастырского кладбища, в стороне от могил братии, но усердно молиться за усопшего, предоставив дальнейшее воле Божией.

Я, смиренный Иоанн, сам слышал рассказ старца Евгения, прозванного Петринокикло, и, записав, скрыл в его могиле, дабы избежать соблазнов.

***

Илона Линькова. Русская Атлантида, Рославль. 11 августа 1980 года (12.18.7.2.18, и 12 Эцнаб, и 1 Йакшин)

Административным центром заморских владений Российской Империи был Новоархангельск на далеком севере, но Рославль, выросший из маленькой деревянной крепостицы, окружала романтическая слава.

Илона никогда не была в южной столице Русской Атлантиды и теперь с любопытством смотрела в окно несущейся по улицам машины. Конечно, после Москвы и Святоалександровска этот город выглядел довольно компактным. Но зато он обладал множеством примет совсем иной, чем в метрополии, жизни, и особым укладом. А еще нес многочисленные следы прошедшей войны.

Над сожженным бомбежками некогда деревянным центром, который до сих пор активно отстраивался, возвышался величественный, построенный еще в прошлом веке и недавно отреставрированный после войны, Свято-Троицкий собор. Перед ним стояла несколько лет назад возведенная монументальная композиция Победы – русский солдат, ирокез, сиу и команчи устремляли штыки в поднимающегося из волн разъяренного дракона, в чьем изображении сочетались черты традиционного искусства Ацтлана и Японии. Союзников осеняли крестом святитель Иннокентий и преподобный Герман. При своей массивности и угловатой брутальности, памятник, изваянный модным московским скульптором, впечатлял. Особенно, похоже, коренных атлантов: вокруг толпились, щелкая фотоаппаратами, туристы из всех стран обоих континентов. Даже Ацтлана. Некоторые возлагали к памятнику цветы и разноцветные перья – кто-то к фигурам солдат, кто-то – Змея...

Справа грохотал порт, дальше от центра по окрестным холмам сверкал небоскребами новый город, в архитектуре которого сплелись русские и атлантические мотивы. В толпе часто мелькали русские лица, но еще больше тут было разнообразных типов атлантов и азиатов. Судя по всему, и религиозная картина была весьма пестрой: Илона замечала множество православных церквей и часовен, чуть меньше храмов Единого, типи Великого Духа, буддийских и даосских пагод. Промелькнуло даже модерновое здание «церкви обновленцев» Иосифа Джугашвили. В евразийской части империи такие можно было увидеть редко.

Черная «Волга» остановилась напротив массивного здания в стиле анасази.

- Выходи, - пригласил Илону полковник Столяров.

В пути от аэропорта, куда они прилетели спецрейсом из Новоархангельска, она вспоминала ту страшную ночь в Чикомоцтоке, когда они с Кромлехом, обнаженные и разрисованные жертвенной краской, стояли на вершине теокалли. Илона вновь чувствовала во рту замаскированный под губную помаду мини-пистолет «Поцелуй смерти», снабженный 4,5 миллиметровым патроном с отравленной пулей.

Она видела Кромлеха, в неверном свете похожего на яростного плененного демона. Девушка поняла, что Евгений не сломлен и готов сражаться. Она тоже.

Сверху раздался нарастающий звук вертолета, ягуары задрали голову. Илона освободилась от уже ослабленной веревки и выплюнула в ладонь помаду, тут же повернув предохранитель. Охранник начал поворачиваться к ней, но она была быстрее – направила тюбик к нему и резко нажала на основание.

Негромкий выстрел потерялся в реве с неба. Ягуар, которому пуля попала в глаз, умер до того, как упал. Но еще раньше Илона с места совершила отчаянный прыжок через бордюр верхней площадки теокалли, укрывшись там.

Она боялась высунуть голову, но слышала все: звуки схватки, крики: «Полиция!» И финальную фразу, произнесенную мелодичным, но очень твердым женским голосом: «Кромлех-цин, вы – пленник уэй-тлатоани Великого Ацтлана». Илона слегка приподняла голову и взглянула в лицо говорившей. Несмотря на темноту, она узнала скво, задававшую Кромлеху вопросы на встрече, а потом говорившую с ним на улице.

Следуя коротким приказаниям женщины, полицейские (если они были полицейскими) уводили пленников с пирамиды и уносили трупы. К удивлению Илоны, ее они не заметили – по всей видимости, очень торопились. Не увидели даже с заливавшего светом всю площадку перед храмом вертолета. Он, впрочем, быстро улетел. На пирамиде воцарилась тишина и тьма, слегка разбавленная лунным светом. Лишь злобно подвывал холодный ветер.

Илона была совсем без сил. Всхлипывая и постанывая от холода, осторожно ступая израненными ногами, она стала спускаться. Город внизу затих – даже его экзальтированные обитатели устали и пресытились праздником.

Девушке предстояло пройти в таком жутком виде до консульства через весь город. Но сейчас это волновало ее меньше всего. А больше всего – судьба Евгения. И следом –неизбежная перспектива в конце концов предстать для доклада перед полковником Столяровым. Если, конечно, ее не убьют по пути – сделать это сейчас было довольно просто.

Однако когда у подножья пирамиды из ниоткуда перед ней возникли две темные фигуры, у девушки сработали рефлексы – она попыталась провести прием. Впрочем, эта жалкая попытка была тут же пресечена. Илона услыхала знакомый голос:

- Отставить, подпоручик Линькова!

С рыданиями девушка бросилась на грудь своего начальника.

- Никола-ай Алексееви-ич, я все провалила, - подвывала она, орошая слезами широкую грудь полковника, глядящего ее по плечам и голове.

- Не плачь, девочка, - бормотал он, - ничего ты не провалила. Ты отлично справилась. Все хорошо, все, как нужно...

Теперь Илона молча следовала за полковником по запутанным коридорам здания главного управления ГРУ на юге Русской Атлантиды. Ее не покидала тяжелая обида на шефа. Да, она и правда блестяще исполнила свое задание – потому что ее провал изначально планировался «Стекляшкой».

- Нам нужно было, чтобы Кромлех был похищен и доставлен в Великий Ацтлан, - сурово объяснял ей Столяров в своем московском кабинете. – Противник был бы удивлен, не прикрывай мы его на Фортунах. Поэтому практикант в виде агента прикрытия был идеальным вариантом: мы так и должны были поступить, если бы не знали, что против Кромлеха готовится операция.

«Практикант-девушка, еще лучше», - горько подумала Илона.

- Но они же хотели нас убить! – воскликнула она, прожигая взглядом Столярова.

Тот помрачнел еще больше.

- Никто не мог предположить, что командир группы противника окажется настолько отмороженным, что наплюет на приказы и решит устроить ритуал вместо того, чтобы переправить Кромлеха в Ацтлан. Как только мы это узнали, я тут же организовал операцию по спасению. Поверь, это было непросто...

- А я?.. – вырвалось у девушки.

- А вы, подпоручик, давали присягу! – рявкнул шеф. – Девочка, такова наша работа, - помолчав, устало добавил он. – Я не прошу у тебя прощения, но мне жаль.

Илона молчала.

Молча они дошли до обитых кожей бизона дверей с латунной табличкой: «Генерал Таманцев». Илона в душе ахнула. Евгений Таманцев! Со времен войны – глава всей российской разведки в Атлантиде. Личность легендарная, овеянная славой сотен невероятных операций. Союзники прозвали его Таящийся Медведь – за свирепость и сверхчеловеческую хитрость.

Внешне он и производил такое впечатление. Лет ему было уже немало – в блестящей, цвета вранова крыла, шевелюре обильно пробивалась седина. Но он по-прежнему возвышался над собеседником, как старая секвойя, двигался гибко и стремительно, сверкал черными глазами из-под густых бровей на смуглом лице с орлиным носом.

- Знакомьтесь, - быстро проговорил он.

В его речи звучал неистребимый южнорусский акцент.

- Представитель союзников.

Илона повернулась к вставшей из-за стола женщине, и ее рука дернулась к пистолету.

Это была она – та самая скво из Чикомоцтока, захватившая Евгения!

Но жесткий голос генерала заставил Илону застыть на месте.

- Ленмэна Хингахгок, младший сагамор разведки Ирокезской Конфедерации.

Благой с Езоэевели. Эгроссимойон, около десяти миллионов земных лет назад

Пыль, песок, камень, камень, камень – и ничего кроме... Много суток минуло с тех пор, как Благой и еще двенадцать эгроси вышли из глубокого колодца на склоне великой горы в районе экватора – одной из четырех великих гор планеты. А до того несколько суток поднимались они от Гротов – где по системе лифтов, где собственными конечностями. На половине пути пришлось надевать скафандры из легкого, но прочного сплава – дальше была разреженная атмосфера Эгроссимойона, жестокая стужа, смертельно низкое давление, ни капли воды и убийственная радиация аделинаам. Эгроси были приспособлены к этим условиям гораздо лучше людей, но даже они могли прожить на поверхности без скафандра лишь несколько минут – потом умирали от удушья и декомпрессии, не успев испытать все прелести жесткого излучения.

Ничто живое не могло долго существовать здесь, разве что пара-тройка видов особо жизнестойких микробов. Но для эгроси – даже по прошествии миллионов лет со Дня гнева – это по-прежнему был их родной мир, на сухой и пыльный костяк которого они взирали с нежностью и болью.

Барахтаясь в похожем на песок сухом снегу, они долго спускались с мертвого древнего вулкана, справа все время видя соседний – застилающую горизонт громадную гору. А потом увидели еще две, а в самой дали за ними громоздился умопомрачительный массив четвертой – самой великой. Кромлех раньше не видел подобных, да и не было никогда таких на Земле. Не очень подкованный в астрономии, он, тем не менее, знал, что нет таких и во всей Солнечной системе.

Когда-то это было священное место всех эгроси, алтарь Эгроссимойона, место жреческих городов и великих храмов. Издревле здесь возносились молитвы Аделинаам, сюда перед коронацией совершали пешее паломничество все императоры, чтобы вымолить себе достойное правление и вечную память в веках. Большинство из них было уже забыто... Теперь здесь царил тот же угрюмый хаос, что и на всей планете-могильнике, лишь кое-где торчали осыпавшиеся руины монастырей и храмов – словно осколки зубов в челюсти черепа.

Марс, к удивлению Кромлеха, не был красными. Вернее, был, но не только: красновато-коричневато-киноварных оттенков более чем достаточно, но вместе с ними были и желтовато-охристые, и пурпурные, и лиловые, даже зеленые и голубые породы, перемешанные самым прихотливым образом. Причудливая пестрота здешнего мира несколько примиряла душу с его мертвящей сущностью.

Монотонному пути среди скал не было конца. Низкая гравитация и сильные нижние конечности давали эгроси возможность передвигаться очень быстро – мощными низкими прыжками. Но и для них спуск был великим испытанием, а привыкший к ласковой водяной среде Гротов Благой ужасно мучился, неуклюже подпрыгивал, спотыкался, останавливался отдышаться. Впрочем, его спутники чувствовали себя немногим лучше – они тоже впервые вышли под открытое небо своей планеты.

- Держись, Благой-дио, - возникла в его мозгу ободряющая мысль одной из его спутниц – юной, не больше шестидесяти, Леэнмиин.

Евгений послал ей мысленную улыбку – девушка нравилась ему своей нечастой среди эгроси непосредственностью. Прочие его товарищи по паломничеству этим качеством страдали в очень малой степени. Да хадж и не предусматривал ни малейшего легкомыслия. Хотя бы раз за жизнь – а лучше несколько раз – всякий верующий в Аделинаам и в благости ниспосланный им День гнева обязан совершить тяжелое паломничество из Гротов в Аделин-виири, древнюю столицу павшей империи, чтобы вознести там свои молитвы в ходе печального и изощренного ритуала.

Много лет минуло с беседы в гротах познания с таинственным эгроси, которого Кромлех сейчас склонен был считать призраком, созданным его собственной психикой, чтобы осмыслить непостижимые людским сознанием категории. Тогда Евгений еще не был полноценным эгроси, а гораздо больше – человеком. И дело не в том, что общество Гротов отвергало его – совсем нет: эти существа, похоже, не обращали внимания на то, что он инопланетянин. Он мог бы спокойной жить здесь, предаваясь лишь познанию. Но Евгений сам хотел утвердить себя в этом мире. Поэтому он записался в корпус стражей Гротов и ушел сражаться с «молодью Тайишаиш» – потомками храбрых и жестоких пиратов острова Гриизийя.

Пока паломники молча с натугой тащились по скалам, в памяти Благого вставали военные картины.

...«Варисс!» – вспыхнуло в его мозгу резкое предупреждение командира.

Благой быстро натянул защитную маску, прижался ко дну грота, отключил дыхание и плотно сжал жабры.

Варисс – отравляющее вещество, которое выпустили враги, засевшие в атакованном его боевой группой укреплении, пойдет в основном по верхним слоям воды. А вот близ дна есть хороший шанс остаться в живых. Выше – почти нет.

Изжелта-лиловые маслянистые космы варисса распространялись неторопливо, но неуклонно. Это было жуткое оружие, запрещенное общим советом Гротов много веков назад, но все равно периодически используемое в здешних скоротечных и жестоких войнах.

Главное – выдержать, не поддаться безумному жжению. Кожа потом восстановится, но если отрава попадет на внутренности, они превратятся в отвратительное желе. И тогда – мучительная смерть. Эгроси могли не дышать очень долго – дольше, чем варисс сохранял в воде свои ядовитые свойства. Но от него плавилась их кожа и это причиняло такую невыносимую боль, что жабры рефлекторно раскрывались. Тогда яд попадал в организм, выжигая его изнутри.

Благой видел, что двое или трое его товарищей уже безжизненно болтаются в воде. Перед этим его мозг терзали их отчаянные, исполненные жуткой мукой предсмертные сигналы.

«Смерть-и-свет Аделинаам!» - вырвалась у Благого полумольба-полупроклятье, и он, пружинисто извиваясь могучим хвостом и помогая перепончатыми руками, рванул через зараженные слои к позициям противника.

Боль была ослепительно-безумной, но он каким-то образом смог отделить ее от себя и потому выдержал.

Враги тоже прижимались ко дну, чтобы не попасть под собственный яд – варисс мог повернуть, куда угодно. Поэтому по Благому никто не выстрелил – иначе легко убили бы его в упор. Вместо этого в упор стал стрелять он – когда проскользнул во вражеский дот. Несколько мертвых солдат противника оторвались ото дна и стали всплывать. Другие, не обращая уже внимания на опасность ожогов, бросились на него.

Одного он успел ужалить в лицо под защитным забралом, выбросив длинный жесткий боевой язык. Противник мысленно дико закричал, ослабел и разжал захват. Но второй гриизьи ударил Евгения в бок коротким трезубом, проломив кирасу и нанеся обширную рану, а третий нацелился раскроить ему шлем и голову широкой полулунной секирой без древка, которую сжимали обеими руками и били сверху вниз.

Благой терял сознание, когда увидел солдат эгроси, бросившихся за ним в атаку и убивающих гриизьи. Потом настало небытие.

Подвиг Благого-дио был прославлен краткой воинской церемонией. На восстановление после страшных ранений ушло около двух лет...

Но и после того, как он вернулся в но-Аделин, подземную столицу – уже как герой войны, – он не ощутил себя истинным эгроси. Внутри его продолжал жить все тот же Женька Кромлех – любопытный, упорный, внимательный, открытый всем чудесам мира. И ему не было места в этом странном мире.

Но ведь зачем-то он сюда попал?.. И ведь он читал послание из прошлого себе от самого себя. Из земного прошлого, из совершенно конкретного места и времени.

Значит, он должен был вернуться на Землю и продолжить свой путь. Хотя бы для того, чтобы узнать, имеет ли все это какой-либо смысл, в отношении чего Кромлеха посещали серьезные сомнения...

Насколько он выяснил, каждый Прохожий открывал портал в Нэон-гоо сам и в любом месте. Но было совершенно непонятно, как они это делают. И другие эгроси избегали разговаривать на эту тему, особенно члены касты жрецов-ученых – вежливо, но твердо давали понять, что не хотят говорить об этом.

- Аделинаам коснется тебя если – постигнешь. Не коснется – нет, - говорили они.

Оставалось одно – спросить у других Прохожих...

Первое время он думал, что их сейчас нет на Эгроссимойоне, однако постепенно до него дошло, что термин «развоплощение» означает вовсе не смерть, а переход в некую иную форму существования. Судя по всему, прочие эгроси пребывали в полной уверенности, что эти существа жили и действовали сейчас, причем могли существовать как в Гротах, так и на поверхности. Особенно в развалинах древней столицы.

Относились к ним вовсе не как к богам, а просто как к неким могущественным личностям. Причем они могли проявляться в жизни Гротов, а могли просто вести параллельное существование, не вмешиваясь в дела эгроси. Даже гриизьи – Евгений разговаривал с пленными – воспринимали Тайишаиш не как богиню, а как своего военачальника, некоторые уверенно рассказывали истории о встречах с ней.

Более того: похоже, и от него, Благого, ожидалось, что рано или поздно он тоже развоплотится, присоединившись к этой странной компании.

В любом случае больше всего историй о встречах с этими существами приходило от паломников в Аделин-виири. Значит, решил Евгений, ему нужно туда.

...Спустившись в предгорья, они обрели транспорт. Здесь располагалась «впадина отдыха» - небольшой оазис для паломников, существование которого поддерживалось орденом Ириасси. Труд ириасис был опасен и тяжек – они снабжали такие оазисы водой, кислородом и припасами, сохраняли машины в рабочем состоянии. За это в Гротах они вели роскошную жизнь на налоги, собираемые в их пользу со всего подземного населения. Им платили все, вне зависимости от принадлежности к враждующим народам и группам. А члены ордена для всех были неприкосновенны. Правда, и жили они вдвое меньше, чем прочие эгроси – если не гибли еще раньше от всевозможных ужасов поверхности.

«Впадина отдыха» представляла собой древнее углубление от удара небольшого по местным меркам метеорита, почти со всех сторон окруженное скалами. Дно было выровнено, в нем выкопали жилые помещения, склады для припасов и гаражи. В последних стояли машины – огромные платформы с вместительными кабинами, поставленные на некое подобие гусениц. Шли они крайне медленно, борясь с пересеченными путями планеты, но позволяли загрузить себя количеством продовольствия, воды и кислорода, достаточным для пути туда и обратно.

Вдобавок на них было оборудовано что-то вроде пассажирских мест – заполненные обогащенной кислородом водой баки, в которых выбившиеся из сил паломники могли отдохнуть несколько часов, по очереди восстанавливая силы. В общем, без этих машин дойти на развалин древней столицы не удалось бы никому.

Отдых был сладостен, но короток, и группа продолжила движение. Теперь путь лежал по грандиозной системе каньонов, следу какой-то всепланетной катастрофы незапамятных времен, произошедшей задолго до Дня гнева. Во влажные имперские эпохи тут был глубоко врезавшийся в материк океанский залив с высокими крутыми берегами. Это была южная граница империи и «край мира», за которым тянулись бесплодные земли юга, где обитали странные существа.

Но сейчас это стало куда более удобной дорогой к их цели, чем путь по нагорью. Среди безумного разноцветья стен гигантского разлома, вздымающихся к желтоватым от вечной пыли небесам, движение шло тяжело, но неуклонно. И здесь, в глубине каньонов, было немного теплее и сохранялось более приемлемое для эгроси атмосферное давление. Паломники бежали вровень с ходом машин, иногда помогая им преодолеть особенно замысловатые каменные ловушки. Периодически кто-то из путников забирался в капсулу с водой и погружался в тяжелое оцепенение. Прыгающий бег эгроси был ровен и неуклонен – так миллионы лет назад маршировали когорты закованных в сталь воинов империи, завоевывая все новые пространства. Злой ветер пытался порвать знамена, искрились под огненным взором Аделинаам наконечники тысяч пик, устремленных в небо, величественно плыли над войском влекомые вымершими гигантами-дриизисс дальнобойные катапульты, в прах обращающие стены вражьих городов...

Человек, живший в глубине рептилоидного тела Благого, испуганно сжался, раздавленный грандиозностью окружающего пейзажа. Но потрясены были и его спутники. Путь проходил в почти полном молчании, лишь изредка паломники перебрасывались ментальными сигналами. С каждым прыжком они все более погружаясь в мистические переживания. Эта нарастающая экзальтация создавала вокруг группы ощутимую ауру, в которой невозможно было различить каждое отдельное существо. В этом отношении все тринадцать стали единым целым, совершающим некое деяние невероятной важности. И Кромлех ничем не отличался от них – было уже неважно, эгроси он или человек, путь к Аделин-виири встроил его в свою мелодию.

Мистицизм сопровождал всю жизнь эгроси. Не такой, как на Земле – рассказы о чудесах, смутные предчувствия, яркие вспышки экзальтации у отдельных духовидцев. На Эгроссимойоне духовные проявления были неотъемлемой частью общественной и личной жизни. Очевидно, это коренилось в телепатическом способе общения. Сперва Кромлеха это поражало, но потом он привык и уже не мыслил существования без частого проникновения души за грань этого мира. И сейчас присоединиться к медитативной ауре для него было все равно, что влить свой голос в строевую песню марширующего отряда.

Но аура эта была тревожно жесткой, с тонами страха, ярости, гнева. Настоящий ментальный гимн ушедшей империи – сверкающей под лучами безжалостного светила в оскаленной пустоте вселенной, жадной до завоеваний и крови, лютой от нависшей угрозы смерти. Еще в глубокой древности эгроси осознали истинные масштабы космоса и себя по сравнению с ним. Потому в своем архетипическом представлении они ощущал себя не венцом природы и центром мироздания, но малозаметными существами перед ужасным ликом космического великана. Отсюда страх и отчаяние, переходящие в жестокость и равнодушие, возведенные в достоинство высоких религиозных принципов.

Кромлеху было некомфортно в этом колючем эгрегоре, но он вынужден был испытывать те же переживания, что и его спутники. Чтобы защититься, он вызвал в память другую ауру, в которую влился некогда в Гротах, и душой потянулся к ней.

Было это на второй год его службы в войсках. Очередная война с гриизьи шла с переменным успехом. Вообще, война в Гротах сильно отличалась от войн на поверхности. Здесь невозможны были действия больших войсковых масс, масштабные маневры. Почти не применялось оружие массового поражения, поскольку могло нанести одинаковый урон обеим сторонам. Варисс был исключением, так как очень быстро терял в воде ядовитые свойства.

Так что все сводилось к столкновениям небольших групп воинов с легким вооружением, что часто заканчивалось рукопашной. Постоянно шла борьба за опорные пункты, которые одна сторона удерживала, а вторая пыталась захватить. В одном из таких укреплений часть Благого оказалась запертой и отрезанной от основных сил аделин-эгроси.

Ситуация была печальной – через несколько часов гриизьи атакуют превосходящими силами, и все защитники крепости будут уничтожены. После того, как массовые жертвоприношения в Гротах отошли в прошлое, пленных брали редко.

Перед боем каждый эгроси по-своему переживал скорый конец своего существования. Лишь немногие предавались радостям жизни: наслаждались икрой и пастой из планктона, или втягивали через жабры имеющую легкий наркотический эффект жидкость. Большая же часть солдат расслабленно плавала в разнообразных причудливых позах, отдавшись внутренним переживаниям.

Человек решил бы, что тут царит безмолвие. Но подключенный к телепатическому полю эгроси Кромлех воспринимал все это, как непрерывный галдеж и цветовой хаос. Многие общались с далекими родными, прощались с ними, экспрессивно произносили последние слова. Другие погрузились в глубокую медитацию, и до Благого доносились обрывки их видений – картины космоса или далекого прошлого планеты. Большая группа во главе с боевым жрецом собралась на службу Аделинаам. Там телепатически воспроизводили длинный заунывный хорал Вечному светилу, перемежающийся древним ритуальным восклицанием: «Слушай голос Огня!»

Кое-кто даже обращался к развоплощенным Прохожим. Это были не молитвы, а именно просьбы о вмешательстве. Говорили, иногда они и на самом деле помогают, но Кромлех с этим еще ни разу не столкнулся. Его же самого – хотя вся часть знала, кто с ними служит – никто о помощи не просил. Очевидно, от еще не развоплощенного таковой изойти никак не могло.

И тут до Евгения донеслось нечто странное и одновременно удивительно знакомое.

- Вы – соль вод сих. Но чем осолить соль воды, коли покинет сила ее? Нужды отныне нет в ней, и извергнут эгроси ее в мутный канал. Так и свет, который в вас – свет эгроси, чтобы видели его. А если станет свет темным, не увидят. Так – ибо свет темный извергнуть надлежит во тьму-пустоту.

Небольшая группа солдат собралась вокруг старого ветерана, покрытого причудливой сетью черных узоров и боевыми шрамами. Он мысленно произносил эти слова, очевидно, цитируя какую-то книгу, которую знал наизусть. В руке он держал короткое трезубое копье, обычное оружие солдат Гротов. Однако это было богато украшено драгоценными камнями и раковинами.

Евгений почувствовал вдруг, что его душу охватывают тепло и уверенность. Ему почему-то захотелось влиться в ментальное облако этой группы солдат и утвердиться в нем.

Но он знал, что не может – это были последователи Безымянного. Давно прошли времена гонений на них, разве что среди гриизьи это учение было официально запрещено, однако даже некоторые из них ему следовали. Во всех остальных Гротах мысли, за которые тысячелетия назад убивали, теперь думать разрешалось. Однако и сейчас секта Безымянного имела лишь небольшое число последователей, а мыслящие это учение остальными эгроси воспринимались с некой брезгливой жалостливостью. О них не принято было говорить, словно они страдали постыдной неизлечимой болезнью. И вообще не принято было говорить про Безымянного и его мысли.

Сама же секта оставалась узким кругом посвященных, вступить в который стороннему было крайне тяжело. Обычно принадлежность к ней была семейной. Поэтому Евгений мог сейчас лишь ловить сигналы, пробивающиеся сквозь телепатический гомон.

- Так – свет ваш увидят эгроси сквозь добро ваше творимое. Так услышит вас Отец Вселенной. Но если свет ваш гаснет, то погрузитесь в мрак изначальный. Так – свет, став тьмой, тьмы темнее!

Ветеран воздел копье, собравшиеся вокруг солдаты склонились и принялись совершать причудливые жесты, похоже, имитируя пронзание самих себя.

- Копье, светлое кровью Сына, убитого и воскресшего, - возгласил ветеран, который, видимо, был чем-то вроде жреца.

Потом он продолжил мыслить из древней книги:

- Тесны-извилисты тоннели, ими же ко Всеотцу плывем. Мало плывущих, доплывших меньше намного. А не ищите тоннелей иных – ложь. Так! Проходящих оттуда лживых бойтесь – не делить вам вод их!

Это прозвучало грозно, и Благой слегка вздрогнул. Он не сознавал, что его рука прикасается к груди в том месте, где на Земле у него висел крест.

- Всеотцом, и Сыном Его, и Силой Его! Яснодева, утеши нас! Так, – завершил жрец, и его паства вновь принялась совершать свои ритуальные движения.

Их общая аура вспыхнула мягким золотистым светом, и Евгений на мгновение погрузился в великий покой. Но это ощущение быстро ушло.

Тремя часами спустя в тыл осаждающим гриизьи ударили пробившиеся на помощь своим сквозь заваленные древние тоннели и толщи породы аделин-эгроси. Они разгромили противника и спасли защитников крепости. И больше Благой никогда не видел службы Безымянному.

...Очнувшись от видений прошлого, Евгений осознал, что шествие паломников остановилось, и аура их общей молитвы развеялась. Его спутники смотрели на него, не подавая никаких сигналов, ничем не выражая осуждения. Но он вновь ощутил себя излишним здесь.

***

Илона (Елена) Линькова-Дельгадо. Россия. Красноярск. 15 января 2030 года

Она ошеломленно смотрела в спину удаляющегося священника, не в силах не только встать и уйти, как ей очень хотелось вначале их разговора, но и просто пошевелиться. Ее состояние вернее всего передавало слово «оглушение».

«Елена, я Елена», - неслышно повторяла она, не осознавая этого.

«Илона, встряхнись!» - приказ пришел словно со стороны, она вздрогнула и стала воспринимать происходящее более адекватно.

Собственно, такая реакция была непонятной – ничего для нее нового поп не сказал. Она, слава Богу, антрополог и этнограф, и такие речи слышала от множества людей в самых разных вариациях. Обычное религиозное мракобесие, которое надлежит разобрать и обработать с научной точки зрения, а потом использовать при написании статьи.

Что касается ее собственной ситуации с этими... «видящими» (имя Таш она по-прежнему не в силах была произнести даже мысленно), похоже, у нее действительно случилось временное помутнение рассудка на почве нервного срыва. И поэтому следует немедленно подняться, ехать к Галине и думать, каким образом оградить себя от внимания спецслужб. А вся магия побоку – вместе с этим метисом-попом.

Придя к столь здравому выводу и убедившись, что ее обычный рационализм вернулся, она уже собиралась претворить свои намерения в жизнь. Но почему-то осталась сидеть на неудобной деревянной скамье.

Ей снова стало страшно, показалась, что ее мысли не совсем ее. Да что там – что за нее сейчас думает кто-то другой, холодно-враждебный.

«Вот так начинается шизофрения», - подумала она, но с удивлением поняла, что перспектива сойти с ума ее вовсе не пугает.

А вот что пугало – до головокружения, тошноты и темноты в глазах – необходимость покинуть храм, пройти через монастырскую калитку и оказаться на улице.

«Успокойся, - уговаривала она себя. – Ну хорошо, посиди пока здесь, если не хочешь идти. Спешить тебе некуда».

Но на месте тоже не сиделось – периодически врывались пугающие «чужие» мысли.

Сверху донесся колокольный перезвон, а из храма раздалась приглушенная скороговорка псаломщика. Начиналась служба. Илона встала и нерешительно пошла на звуки.

«Да в конце концов, - подумала она, – постою на службе, успокоюсь и пойду».

Подумав еще немного, она неловко надела крестик. И вошла в храм.

Несмотря на будний день, людей там было много.

- Иордане реко, стани, подыми, взыграя, креститися грядуща Влады-ыку, - пел хор.

Илона Максимовна довольно редко бывала на православных службах, но, в общем, их атмосфера ей, скорее, нравилась.

- Христос явися, всю тварь хотя обнови-ити...

Она тихо встала в последнем ряду прихожан. Мерное пение, загадочные лики на иконах, отблески теплящихся свечей на золотых ризах и сладковатый запах ладана успокаивали ее.

- ...Спасти бо приидох Адама первозданнаго.

«Дура! Погляди на себя! Стоишь, как идиотка, и всякую хрень слушаешь! А ну марш на улицу! Делать тебе тут нечего!»

Злые, истеричные мысли взрывались в ее голове, словно петарды, оставляя длинный зловонный след. Пение вдруг стало фальшивым, образа, казалось, издевательски кривились, а вместо ладанного благоухания Илона ощутила тошнотворный смрад.

Злоба буквально накатывала на нее волнами, с макушки до пят, заставляя все тело конвульсивно содрогаться.

«Бежать! Бежать отсюда скорее!» - вспыхнуло в ней.

Но она осталась на месте – снова сработал врожденный скепсис. В самом деле, резкое изменение ее состояния могло иметь множество причин – быть симптомом душевной болезни, или... аллергии на ладан, скажем. Или... Или это и правда шло откуда-то извне.

Как ни странно, от этих рассуждений сотрясающая ее злоба отпустила.

«Зачем мне уходить – на улице было страшно, а тут я успокоилась», - сказала она самой себе или еще кому-то, и осталась.

- Спасай нас молитвами твоими, Серафи-име, преподобне отче наш, - пел теперь хор.

А если она остается, логично будет продолжить то, что уже начала.

Что он там сказал? Правый придел...

Не то чтобы она всерьез собиралась на исповедь, но в ее характере было заложено стремление испытать все до конца, чтобы составить потом об этом обоснованное мнение. Она пришла туда, куда пришла, ей тут сказали то, что сказали. И, раз уж она это дело начала, надо было его сначала закончить, то есть, совершить все положенные в этом месте действия, а потом уже признать, что сделала глупость, пойдя на поводу у суеверной сестрицы.

Так Илона успокаивала себя логичными рассуждениями, протискиваясь сквозь стоящих людей к темному правому приделу.

Там оказалось всего несколько человек, видимо, не любивших тесной толпы в середине храма. У аналоя стоял отец Федор, теперь поверх подрясника на нем была длинная епитрахиль. Он сделал Илоне приглашающий жест.

Ее ноги вдруг сделались ватными. Она очень, очень не хотела туда идти! И зачем ей туда идти? Заниматься душевным эксгибиционизмом? Стыдно и гадко!

Священник смотрел на нее с пониманием, ждал.

«Беги! Еще не поздно!» - вновь ворвалась мысль.

Ворвалась и... разбилась о непрошибаемое Илонино упрямство. Она решила пройти через этот обряд, и она это сделает! Боясь передумать, сделала пару быстрых шагов и оказалась перед батюшкой.

- Встаньте на колени, - тихо сказал тот.

- Что? – вскинулась женщина.

- Так надо.

«Надо», - эхом отозвалось в ней.

Сама не веря в то, что делает, опустилась на колени и голову ее покрыла епитрахиль.

- Кайтесь во грехах, Елена, - раздался голос отца Федора.

Она словно оказалась совсем одна в глубочайшей темной яме, где не было видно ни зги. Тупо молчала, не зная, что говорить. Священник терпеливо ждал.

И тут ее словно прорвало. Рассказ полился, словно бы помимо ее воли. Она говорила обо всем плохом и стыдном, что случилось с ней с самого детства. Было совершенно непонятно, каким образом она все это запомнила, но вот же...

Отец Федор слушал, ничем не высказывая своего отношения.

Илона замолчала так же внезапно, как заговорила.

- Господь и Бог наш, Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти чадо Елену... – услыхала она над собой.

Епитрахиль была снята с ее головы, и она поднялась на ноги, с изумлением глядя на священника.

Тот, однако, был спокоен, словно ничего особенного не произошло, словно на его глазах не перевернулся мир, в котором эта женщина провела семьдесят три года.

- Ели-пили сегодня что-нибудь? – спросил он.

- Да, какао сейчас в кафе... – растерянно ответила Илона. – Ой, нет, не успела...

Страшное лицо Таш вновь возникло в ее сознании, но как-то нечетко, словно издалека.

- Хорошо, – кивнул священник. – Можете причаститься. А после службы подождите меня там, где мы разговаривали.

И ушел. А Илона осталась среди молящейся толпы. Служба захватила и понесла ее. Это отдаленно напоминало плавание под водой, когда ни одно движение не случайно, когда, для того, чтобы существовать здесь, ты должен встроиться в среду. Но если уж встроился, тебе открываются волшебные красоты.

Она крестилась и кланялась вместе со всеми, и даже подтягивала тропари. И не думала о том, что выглядит смешно и нелепо. Эта язвительно-скептичная часть ее личности никуда не исчезла, но как бы лишилась права голоса на время.

Она заняла очередь к причастию и получила его. Чувства, которые при этом испытала, были многообразны, ярки и незнакомы. Илона решила, что подумает над ними после. А пока ей стало совсем спокойно и тихо.

После литургии вышла в притвор. Отец Федор, одетый поверх подрясника в полушубок, уже ожидал ее.

- Телу во здравие, душе во спасение, - сказал он ей.

Не зная, что ответить, она просто склонила голову.

- Илона Максимовна, - начал священник. – Пожалуйста, выслушайте меня спокойно, хорошо подумайте и решайте.

От такого вступления ей стало тревожно. Это было неприятно – не хотелось покидать благостное чувство защищенности и покоя. Но она кивнула и приготовилась слушать.

- Этот... эта сущность, которая к вам привязалась, она очень сильная, - говорил отец Федор. – Я много лет занимаюсь экзорцизмом, но, поверьте, ни я, ни другой священник, который проводит отчитки, с таким не сталкивался. Вдобавок тут есть вещи, которые я сам до конца не понимаю. Да еще связанные с моей собственной семейной историей. Поэтому я вижу два выхода.

Он на мгновение замолк. Женщина напряженно ожидала.

- Вы могли бы остаться здесь, в монастыре, - он снова замолк, а Илона посмотрела на него изумленно.

- Поймите, - снова заговорил священник, - она от вас не отстанет просто так. Сейчас вы приняли Святые Дары и находитесь в храме Божием, и она до вас не доберется. Но там...

Он кивнул на монастырскую стену, за которой шумел город.

- Как только вы выйдете туда, она объявится – так или иначе. И вам будет трудно противостоять ей. Но можно устроить так, что с этого момента вы больше не выйдете наружу.

- То есть, стану монашкой? – угрюмо спросила Илона.

- Это долгий процесс, но в конце концов да, - кивнул отец Федор.

Удивительно, но Илона Максимовна Линькова-Дельгадо, доктор исторических наук, профессор, несколько минут всерьез обдумывала это предложение. И далеко не сразу отрицательно покачала головой.

- Я так и думал. – заметил священник, – И мне, честно говоря, пока трудно представить вас в апостольнике.

- А другой способ?

- Он гораздо более... опасен, - медленно ответил отец Федор. – И для вас, и для меня. Причем я рискую еще и быть извергнутым из своего сана, поскольку то, что я намерен делать, не слишком ему пристало.

- Что же это?

- Как бы вам это сказать... В общем, бой с бесом лицом к лицу. Как делали это мои предки-шаманы. Но призывая на помощь не иных бесов, а Бога.

Это заинтересовало Илону гораздо больше...

- Как это произойдет? – спросила она.

- Я объясню, - кивнул священник. – Мы с вами прямо сейчас пойдем на Караульную гору, к часовне.

За свою жизнь Илона всего раза два или три была у часовни Параскевы Пятницы, всей стране известной по изображению на рублевых банкнотах. Но, конечно, множество раз видела ее, парящую над городом. Зачем надо было подниматься на крутую заснеженную сопку в такой мороз, она понятия не имела, но кивнула.

- Когда-то эта гора называлась Кум-Тигей и для местных народов была священной, - продолжил отец Федор. – Считалась хранителем этого места. Она и сейчас для Красноярска – своеобразная «точка сборки», духовной, конечно. Но священной она была задолго до качинцев и енисейских кыргызов, которые жили здесь перед приходом русских. На самом деле там пирамида, сложенная неким очень древним и культурным народом.

- Правда? – вскинула на него взгляд Илона, в которой проснулся ученый скепсис.

Отец Федор пожал плечами.

- Понимаю ваше недоверие, но вы же знаете, что пирамиды есть не только в Египте... или в Мексике. Просто там они лучше видны и более известны...

Это была правда – древние пирамидальные строения разбросаны по всему миру, есть даже под водой.

- И речь не о всей сопке, только ее вершине, где когда-то была построена пирамида, - продолжал священник. – Сейчас на ней стоит часовня.

- И что же? – Илона по-прежнему не понимала, как все это относится к ней.

- Я же вам сказал – это было... да и сейчас есть место силы. Точка, где наш мир соприкасается с иными мирами. Перекресток между ними. Раньше им полностью владели духи, а шаманы приходили туда общаться с ними. Сейчас там стоит храм Божий. Но ваш демон, несомненно, придет туда за вами. Я буду ему противостоять, и одолею его – с помощью Божией.

- А я?

- Вы должны быть там.

- И чем все это закончится?

- Кто знает, - снова пожал плечами батюшка. – Я надеюсь, бес навсегда уйдет в свои области и больше не будет преследовать вас. Но…

- Что? – в ней снова вовсю бушевала тревога.

- Я... – начал священник, - я пытаюсь смотреть на вас духовным зрением – как на всякого, кто приходит ко мне, чтобы избавиться от внутренних врагов. Но вы... очень сильно отличаетесь от всех них.

- Чем же?

- Я вижу вашу душу раздробленной... на много-много кусочков. Они тянутся друг к другу, но разбросаны по многим мирам. Может быть, то, что я хочу сделать, поможет вам собрать эти кусочки в единую личность, обрести цельность и... истинный мир.

- Я не понимаю, - прошептала Илона словно самой себе. – Но я пойду.

- Тогда откладывать не стоит.

- Подождите, - остановила она батюшку. – А как же Женя?.. Что значит этот скелет, кодекс и... вообще все?

- Мне кажется, то, что я говорил сейчас про вас, касается и его... – ответил отец Федор. – Он в руке Божией. Как и все мы.

Когда они вдвоем вышли из монастырской калитки, перед ними стояла Таш.

На мгновение Илону окатила волна жути – как в детстве, когда мама читала ей страшную сказку. Образ Таш вполне соответствовал этому ощущению. Она была невероятно красива, невероятно страшна и просто невероятна – то ли Снежная королева, то ли Белая колдунья. Высокая, как сосна, сияла под январским солнцем, словно покрытая изморозью ель. Полупрозрачная, но не призрачная – было очевидно, что она вполне присутствует в этом мире и может действовать в нем. Неподвижно возвышалась эта фигура, напоминающая шедевральную древнюю статую. Но сверкающие глаза на совершенно белом лице и змеиная улыбка на кровавых губах свидетельствовали, что монстр этот жив какой-то извращенной жизнью и очень опасен.

А люди не замечали, что их посетил демон. Они сновали вокруг нее, спешили по своим делам, хотя то место, где стояла Таш, обходили.

- Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии-и Его, - тихо запел отец Федор, и, подняв крест, пошел.

Илона двинулась за ним. Но куда бы они не поворачивали, всякий раз видели перед собой холодно усмехающуюся Таш, перемещающуюся непонятным образом.

- Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога...

Странно, но мерзлячке Илоне совсем не было холодно на двадцатипятиградусной стуже, при режущем лицо хиусе. Они шли по пустынным из-за мороза улицам, то резко уходящим вниз, то круто поднимающимся, и Таш следовала перед ними.

Путь был долгим – Илона так и не задалась вопросом, почему они не сели в автобус, а проделали весь путь пешком, по крутому склону горы. Она этого просто не заметила и даже не устала, хотя возраст и болячки должны были заставить ее без сил свалиться где-нибудь на середине.

- Радуйся, пречестный и животворящий Кресте Господень, прогоня-яй бесы силою на тебе пропятаго Господа наше-его Иисуса Христа...

Илона старалась не смотреть на чудовищную фигуру Таш, но та все равно притягивала ее взгляд. Она словно бы плыла над городом, была такой же константой, как и часовня, которая тоже все время находилась в поле их зрения.

«Почему не нападает?» - думала Илона.

Наверное, дело было в молитве, которую непрестанно читал священник. Но, кажется, с приближением к вершине горы это все меньше отпугивало ведьму. Ее фигура становилась ближе, вырастала, нависая и подавляя. Отец Федор словно бы и не замечал этого, но Илоне становилось жутче и жутче.

В какой-то момент, на последнем этапе пути, когда часовня уже была почти на одном уровне с ними, Илоне показалось, что сейчас видящая их атакует. Аура инфернальной агрессии налетела, словно режущий порыв ветра, заставляя застыть в венах кровь. Таш громоздилась прямо перед ними, запирая дальнейший путь. Дорога к часовне, она сама, заснеженные деревья и скамейки проступали сквозь полупрозрачную фигуру ведьмы неясными пятнами.

Однако отец Федор продолжал идти вперед, будто не видел опасность. Сейчас они приблизятся к Таш вплотную и тогда... Тело Илоны напряглось в предчувствии схватки, его сотряс выброс адреналина. Хотя совершенно непонятно было, как сражаться с таким чудовищем.

Но делать этого не пришлось – рядом с Таш возникла другая фигура, тоже напоминающая огромную статую в морозном сиянии. Это был мужчина с монголоидным лицом и длинными волосами, замерзшими вокруг его головы, словно бриллиантовая корона. Он вытянул руку и отодвинул Таш с их пути. А та подчинилась.

Путь был свободен, ледяной мужчина исчез, и Илона с отцом Федором, который продолжал молиться, подошли к часовне. Возвышающаяся из снегов, с зеленой шатровой крышей и золотой маковкой, она напоминала карандаш, которым кто-то намеревался написать на ясном зимнем небе некий текст.

«Пожалуй, - подумала Илона, глядя на пригорок на вершине сопки, где стояла часовня, - это и правда что-то искусственное. Возможно, курган. Или оплывшая пирамида...»

Удивительным было то, что тут не было ни души. Конечно, вряд ли в такой мороз здесь нашлось бы много гуляющих, но хоть кто-то... Например, караул у сигнальной пушки, отмечающей выстрелом каждый полдень. Хотя солдаты, возможно, прятались от стужи в своей караулке.

Город отсюда тоже выглядел безлюдным, словно из него мгновенно исчезли все жители. Лишь сверкали покрытые инеем крыши, да нависали над ними мрачные заснеженные сопки.

Они поднялись по проложенной на пригорке лестнице. Священник достал ключи и отрыл двери часовни.

- Тут сейчас никого нет? – спросила Илона.

- Я позвонил матушке-свечнице и попросил уйти, чтобы помолиться одному. Они знают, что я делаю такие вещи, и всегда не просто так, - ответил батюшка и вошел внутрь.

Илона прошла было за ним, но застыла на пороге.

Она помнила, что помещение тут совсем маленькое, не больше кухоньки в панельном доме – в нем могло поместиться одновременно всего несколько молящихся. Но теперь она вошла в громадный храм с величественными светлыми образами по стенам и огромным распятием вдали.

- Она больше внутри, чем снаружи! – изумленно вырвалось у Илоны.

- Вам показалось, - коротко ответил батюшка.

Он троекратно, с глубокими поклонами, перекрестился, снял полушубок, повесил его на стоящую за столиком с церковным скарбом вешалку и подошел к распятию.

Илона продолжала стоять на пороге, не веря своим глазам.

Здесь горело множество свечей, и теплились все лампады. Отец Федор встал в центре часовни и погрузился в молитву.

Неожиданно свет за окнами померк. Илона вздрогнула и выглянула за двери. На улице царила ночь – хотя только что была середина солнечного дня. Женщина с изумлением видела звездное небо, причем совсем не то, которое можно было увидеть здесь в это время. Ей бросился в глаза очень яркий Марс – пронзительно-красная точка.

- ...Господа нашего Иисуса Христа, во ад сшедшаго, - молился батюшка.

Звезды исчезли. Больше не было ничего – густая тьма, которая, казалось, сейчас раздавит и поглотит их. Илона судорожно оглянулась. В часовне по-прежнему мерцали огни и раздавались молитвы отца Федора.

Она вновь повернулась к улице и чуть не закричала от ужаса – на часовню со всех сторон надвигалась стена пламени. Илона ощутила невыносимый жар и удушающий запах дыма. Однажды ей довелось проскакивать на машине участок дороги, по обеим сторонам которого бушевал лесной пожар. Но то, что она видела сейчас, было ужаснее в сотни раз.

- ...И поправшаго силу диаволю.

Когда Илона уже готова была окунуться в огонь, он вдруг исчез. Вокруг по-прежнему простиралась ледяная тьма. Однако в ней появились просветы. Они расширялись, и вскоре Илона увидела перед собой неведомым образом возникшую равнину. Бесплодную, но не безлюдную. Со всех сторон часовню окружало огромное войско. Илона видела свирепых индейских воинов, в перьях, боевой раскраске, потрясающих копьями и макуауитлями. Были тут и нечеловеческие существа – страшные огромные рептилоиды с могучими хвостами и какими-то совсем уже жуткими предметами в длинных лапах. Над войсками реяли яркие знамена, грохотала дикая боевая музыка на неведомых инструментах.

Раздалась зычная команда, и армия со страшным ревом пошла в атаку. Совершенно очевидно было, что сейчас она попросту сметет часовню вместе с двумя людьми.

- ...И даровавшаго нам тебе Крест Свой Честный на прогнание всякаго супостата.

Илона уже видела перекошенные лица людей и страшные оскаленные лики чудовищ, выпустивших из пастей хлыстообразные заостренные языки. Ее обдал смрад множества потных тел и еще какой-то странный запах. Но, когда оружие уже было занесено над ее головой, картина сменилась вновь.

Теперь это было нечто невообразимое. Словно куски, выдранные из плоти разных миров, сброшенные в одну кучу. Она видела фрагменты чужих небес, ни на кого не похожих существ, какие-то сцены явно из земного прошлого, и, кажется, будущего. Но больше было неземных картин, которые она просто не понимала. А некоторые фрагменты и вообще не поддавались ни малейшему определению – словно куски абстрактных полотен. И все это, будто в калейдоскопе, пребывало в постоянном движении, одни фрагменты мгновенно вставали на место других, и так бесконечно.

По всей видимости, именно так должен выглядеть первозданный хаос.

У Илоны закружилась голова. Из всего того, что она видела сегодня, представшее перед ней теперь зрелище было самым диким и жутким.

Но тут из вопиющего смешения выкристаллизовалось нечто очень знакомое. Илона сначала и не поняла, что это. Очевидно, ее мозг, ошеломленный представшим перед ним визуальным безумием, отказывался давать определение чему-либо.

А ведь это был Женя.

Перед ней на фоне вавилонского смешения миров висело лицо Кромлеха. Оно было скорбно и задумчиво, глаза закрыты. Вернее, один глаз – вместо другой половины лица был оголенный череп – как на его жутком памятнике у сенота.

- Женя! – закричала Илона.

Хаос исчез, исчезла голова Кромлеха. До самого горизонта простерлась песчаная пустыня – лишь какие-то белесые обломанные скалы торчали вдали. Надо всем этим нависали красноватые, явно неземные, небеса.

А вдалеке – но ближе скал – стоял обычный, земной такой, сарай. Дощатые стены на солидном фундаменте из валунов, крытая соломой крыша... Илона Максимовна никогда не видала его снаружи, но поняла, что этот именно тот сарай, куда ее в состоянии измененного сознания увлекла когда-то Кэрол Таш.

И еще она поняла, что ей надо идти туда.

- Зачем?

Отец Федор стоял рядом.

- Я должна, - тихо и упрямо ответила Илона.

Священник кивнул с пониманием.

- За други своя... – произнес он как бы про себя.

Илона сделал шаг из часовни. Еще один. И еще.

- Не заблудись, Елена!

Голос отца Федора донесся словно издалека. Илона обернулась, но часовни позади уже не было – лишь пустыня под чужими небесами. Цепочка ее следов начиналась ниоткуда.

Она опять повернулась к сараю и увидела, что стоит уже вплотную к нему. Толкнула двери. Они открылись со скрипом, но легко.

***

Илона Линькова. Русская Атлантида, Рославль. 11 августа 1980 года (12.18.7.2.18, и 12 Эцнаб, и 1 Йакшин)

В знак приветствия Ленмэна сделала замысловатый жест, обозначающий ее принадлежность к народу могикан.

Повинуясь приказу, Илона вслед за старшими по званию села к роскошному столу из красного дуба, прожигая атлантку взглядом.

- Докладывайте, полковник, - приказал Таманцев.

- Евгений Владимирович, - заговорил Столяров. – Разрешите ввести в курс дела младших офицеров – они не обладают полнотой картины.

- Всей полнотой картины и я не обладаю, слишком уж серьезное дело, - хмыкнул генерал. – Если бы не чрезвычайные обстоятельства, - обратился он уже к обеим девушкам, - вас бы тут вообще не было. Так что внимательно слушайте то, что вам положено знать.

- Примерно год назад смежники арестовали в Варшаве агента Малиналько – польского профессора Якуба Ягельского, - начал Столяров. – Вы знаете, как в контрразведке умеют работать с клиентом... В общем, довольно быстро он пошел на сотрудничество. Из анализа его показаний стало ясно, что Ацтлан подозревает у Российской Империи наличие оружия сокрушительной мощи, которое способно коренным образом изменить баланс сил на планете. И, как ни странно, они сделали такой вывод из романа твоего подопечного Кромлеха...

Столяров повернулся к Илоне.

- Николай Алексеевич, я не понимаю, - растерянно отозвалась девушка.

- Мы тоже плохо понимаем, - признался Таманцев.

- У Кромлеха не могло быть такой информации ни в коем случае. Но, очевидно, разведка Ацтлана полагает, что он получил ее неким... темным путем. Ну, знаешь, все их видящие, нагвали и прочая атлантическая чертовщина.

Илона заметила, что при этих словах Ленмэна мимолетно усмехнулась, но сейчас ее это не интересовало.

- Вы хотите сказать, - тихо произнесла она, внутренне похолодев, – что такое оружие у нас действительно...

Столяров и Таманцев промолчали, и это было красноречивее любых слов.

- Беда в том, - продолжил полковник, - что, судя опять же по анализу информации Ягельского, ученые Великого Ацтлана или уже создали бомбу, или очень к тому близки. Мы знали, что они реализуют собственные разработки в этой области, но не думали, что они зашли настолько далеко.

- Это очень беспокоит прочие атлантические правительства, - добавил генерал. – Даже Иллинойс и Богота, державшие во время войны нейтралитет, сейчас готовы войти в антиацтланское соглашение. А в этой операции мы работаем совместно с разведкой Ирокезии.

- Но ведь она... – Илона недоуменно кивнула на Лэнмену.

- Наши союзники полагают, что дело пойдет лучше, если они внушат ацтланцам, что находятся на их стороне, – Таманцев слегка поморщился. – На деле же разведка Ирокезии, как и Команчерии, и Лакоты, работает сейчас в одной упряжке с нами. Великий Ацтлан хочет полностью вытеснить нас отсюда, вообще закрыть вопрос о российских владениях в Атлантиде. Но прочие здешние государства совсем не хотят оставаться наедине с ацтланцами, которые, согласно доктрине Шокойцина, считают все остальные народы Атлантиды своими потенциальными рабами.

Илона вспомнила некоторые последние политические события: явное охлаждение отношений России с Ирокезией, резкие заявления ее правительства о нежелательности присутствия бледнолицых на священной земле предков, дипломатическое сближение ирокезов с ацтланцами... В принципе, ничего удивительного в этом не было: внешняя политика Ирокезии всегда отличалась изощренным коварством, а их разведка – потрясающим нахальством.

- Может быть, младший сагамор объяснит ситуацию подробнее, - Таманцев кивнул на Ленмэну.

- Хуг, - отозвалась та традиционным междометием. – В пределах моей компетенции, конечно, великий вождь.

Она слегка помолчала, собираясь с мыслями, и заговорила – сухо и бесстрастно перечисляя факты.

- О том, что у ацтланцев появилось оружие, которым можно уничтожить всю землю, атетшентс стали говорить около двух лет назад.

Таманцев, услышав об ирокезских ясновидцах, скептически передернул плечами, но Ленмэна не обратила на это внимания.

- Собрание наших вождей издало вампум с предписанием тщательно изучить это предупреждение Великого Духа.

«Собрание вождей» - Ротиянер – обозначало правительство Союза Хауденосони, который лишь во внешнем мире именовали Ирокезия (то же самое, кстати, касалось и Команчерии, «внутри» именовавшейся Страна Нумуну). Но, несмотря на всю эту словесную экзотику, государственные ведомства народов Северной Атлантиды работали четко и эффективно – во всяком случае, в том, что касалось дел военных.

- Меня включили в группу, потому что моя семья всегда обладала оренда, - продолжала скво.

Илона понимала, что дело не только во владении Ленмэной мистической силой (хотя и в этом тоже). Ее фамилия принадлежала знаменитому воинскому роду, дававшему Ирокезии блестящих офицеров в течение всей ее истории.

- Мне следовало выйти на резидента Малиналько в Манахатте и дать себя завербовать, - излагала Ленмэна. – Это было не очень сложно – Ацтлан постоянно стремится вербовать у нас агентуру. Тогда мы узнали, что там интересуются Евгением Кромлехом – у меня просили информацию про его связи с гражданами нашего Союза, которые могли появиться у него во время войны.

- Примерно тогда Ягельский вышел на Кромлеха в Варшаве, - опять вмешался Таманцев.

- К этому времени, - говорила Ленмэна, словно ее и не прерывали, - мое руководство уже официально, хоть и в тайне, заключило союз с ацтланской разведкой.

Таманцев кивнул.

- Я получила задание выдвинуться в Восточный Ацтлан, на Фортуны, куда должен был прибыть Кромлех с лекцией о своем романе, и войти с ним в контакт, - рассказывала скво. – Мне было приказано работать с людьми из Малиналько – там были и орлы, и ягуары. Другой частью моего задания была координация действий с российской разведкой...

- Там уже была и моя группа, - сказал Столяров, не глядя на Илону. – Еще нам приходилось работать против британской агентуры – она неожиданно проявилась на последнем этапе операции. Одного из них захватили ягуары. Присутствие в этом деле Английского королевства стало для нас сюрпризом. Хотя не очень большим – они суют свой нос во все.

Илону передернуло от сознания того, что, пока она наслаждалась «отдыхом» на Фортунах, вокруг нее творилась вся эта шпионская свистопляска.

- У меня состоялся контакт с Кромлехом, - ровно говорила Ленмэна. – Я знала, что после лекции группа орлов должна была его похитить и переправить через океан на самолете. Моя задача заключалась в прикрытии этой операции.

- Если бы все случилось так, как мы задумывали, - опять заговорил Столяров, - его бы отправили в Ацтлан, оставив его жену на Фортунах. Мы бы не вмешивались.

Илона не стала спрашивать, как родная контора намерена была поступить с ней самой: она же давала присягу, как ей напомнил шеф... Теперь девушка понимала, что ее шансы остаться в живых при любом раскладе были невысоки.

Она со стыдом вспомнила свои тогдашние рассуждения о том, что российская разведка после войны слишком расслабилась. Только сейчас она осознала всю глубину своей наивности перед лицом мрачной и титанической тайной борьбы государств, о которой большинство людей не подозревает.

Ленмэна слегка потупилась.

- Я допустила оплошность, - сказала она после некоторой заминки, но столь же бесстрастно. – Чтобы не вызывать у противника подозрений, я после встречи оставила Кромлехов без присмотра. Мне было известно, что за ними следят не только орлы, с которыми я была в контакте, но и ягуары – группа тетеуктина Чимальпопока. Орлы не планировали захват до следующего вечера, когда должен был быть готов самолет. Операция осложнялись тем, что правительство Восточного Ацтлана, несмотря на союзнические отношения с Великим Ацтланом, таких вещей крайне не одобряет. Кроме того, как выяснилось, никакой координации между группами ацтланской разведки не было. Орлы понятия не имели, что Чимальпопока хочет принести Кромлеха в жертву.

Илона в очередной раз содрогнулась, между тем Ленмэна продолжала:

- Я тоже не предвидела, что у тетеуктина будут собственные планы и поддержка в виде местной банды пачукос.

- Они входили в секту Иш-Таб, - добавил Столяров. – После принесения Кромлеха в жертву они все покончили бы самоубийством. Так что ничего не боялись.

- Как только я узнала, что жена Кромлеха убита, а сам он скрывается в городе, я сообщила об этом орлам. При поддержке высокого чина полиции Чикомоцтока они получили в свое распоряжение полицейское снаряжение, вертолет и разрешение на действия в городе. Поиски были масштабными, хоть и секретными. Тем не менее, мы почти опоздали: агент ингизов уже был принесен в жертву, очередь была за Кромлехом.

Ленмэна повернулась к Илоне, на которую не взглянула на протяжении всего своего доклада.

- Я видела, как ты спряталась на теокалли, но приказала тебя не трогать. Я знала, что тебя ожидают твои люди. Ты храбрый воин. И он тоже...

При последней фразе лицо краснокожей девушки слегка смягчилось, на нем промелькнуло нечто совсем неуставное. Мечтательная нежность?..

В Илоне немедленно поднялась кислотная волна злости. Подпоручик Линькова уверяла себя, что это чисто профессиональное соперничество. А не просто ревность...

Впрочем, младший сагамор Хингахгок сразу же вновь стала бесстрастно докладывающим агентом.

- После нейтрализации группы Чимальпопока я обездвижила Кромлеха с помощью наркотика и передала его на самолет. Хуг, я все сказала.

Ленмэна села, молча глядя перед собой.

После короткого молчания заговорил Таманцев.

- Следует констатировать, что операция, несмотря на многочисленные накладки, своей цели достигла. По нашей агентурной информации, Кромлех сейчас находится в Теночтитлане и допрашивается лично уэй-тлатоани. Мы могли только надеяться на такую удачу. Теперь наша цель проста...

Илона, потрясенная всем услышанным, с удивлением подняла на него глаза. Она была уверена, что Евгением пожертвовали ради подтверждения теории, что это проклятое оружие у Великого Ацтлана есть. Теперь разведкам союзников оставалось лишь наблюдать и ловить крохи информации от своих агентов в стане противника. А Кромлех списан. Может быть, потом факт его похищения и ликвидации будет как-то использован в дипломатической игре. Но и только. Тогда о какой же еще цели говорит генерал?..

Но Таманцев веско продолжил:

- Теперь мы должны провести операцию по освобождению Евгения Кромлеха и его эксфильтрации. И сделают это здесь присутствующие.

...К вечеру Илона вышла на улицу. Ее разместили в маленькой семейной гостинице, содержавшейся парой отставников из «Стекляшки» - милейшими старичками. Илона подозревала, что эти доброжелательные и тихие люди прошли за свою жизнь огонь и воды, да и сейчас при случае могут дать фору многим молодым.

В номере ей не сиделось – донимали тяжелые мысли, сверлила тревога. На прохладном, пахнущем морем воздухе стало чуть легче. Илона не отличалась от многочисленных снующих по вечерним улицам туристов. Сев на скамейку в аллейке причудливо постриженных деревьев, между фонтаном и клумбой роскошных цветов, подпоручик Линькова пыталась привести свой дух в порядок. Она была настолько погружена в свои мысли, что едва замечала группу азартно кричащих атлантов, играющих в палочки нескольким скамейками дальше.

Она знала, что, когда операция начнется, ее подавленность растворится бесследно – останется лишь стремление сделать все наилучшим образом. Но эта операция была не то что необычной – невероятной. И отчаянной. Илона понимала, что, скорее всего, их всех отправляют на смерть.

«Миссия невыполнима», - горько усмехнулась она.

Конечно, группу забрасывали в Ацтлан не от хорошей жизни. Илона понимала, что Таманцев и Столяров многого не рассказали, но по кое-каким намекам шефа догадывалась, что дела были очень плохи. Речь шла не о том, что когда-то может начаться война, способная уничтожить большую часть человечества. Эта война, похоже, могла грянуть в любую минуту...

Подошедший патруль разогнал группу игроков, которые разбежались, осыпая хмурых полицейских изощренными ругательствами на языках своих племен. Илона машинально отметила инцидент, но ее тревожные мысли не прервались.

То, что две сверхдержавы стали одновременно обладателями этого адского оружия, повергло обе стороны в шок. И паника диктовала одно – атаковать, пока противник не опомнился.

Неожиданно фигура писателя Кромлеха получила огромное значение – Ацтлан не ударит, пока не извлечет из него всю информацию. Но и союзники должны были хотя бы попытаться забрать у противника эту подкинутую им наживку, теперь наверняка обладавшую ценнейшими сведениями.

Во всем этом было лишь одно светлое пятно – Евгений пока жив.

Что касается ее роли в этой истории, она понимала, что Столяров попал в ловушку логики тайной войны. Илоной пожертвовали на Фортунах, но она выжила. Значит, достаточно подготовлена для более серьезной акции. И, конечно же, ее надо было включить в диверсионную группу, идущую на спасение Кромлеха. Ибо чем меньше людей, даже секретных агентов, посвящены в это дело, тем безопаснее.

В глубине души она знала, что на месте Столярова поступила бы точно так же. Но утешало это мало.

Столяров, впрочем, сам отправлялся вместе с группой – он ее возглавлял.

Однако все эти соображения отступали перед перспективой спасения человека, которого она знала всего несколько часов, но ставшего уже для нее настолько важным. Сейчас, перед броском в бой и, скорее всего, смертью, девушка могла себе в этом признаться.

Ужасно было, что она никому не могла рассказать о том, куда идет и зачем – даже сестре. Галю просто уведомят, что она пала при защите Империи, и, быть может, передадут награду, которую она все равно никому не сможет показать.

Неподалеку раздался благовест. Илона подняла голову, увидела купола православного храма и сотворила крестное знамение. Сейчас начнется служба, и девушка поняла, что ее место там.

Пока один батюшка служил всенощную, второй в темном левом приделе исповедовал народ. Конечно же, Илона не могла присоединиться к очереди кающихся. Она обязательно исповедуется и примет Причастие перед операцией, но лишь у капеллана ГРУ – даже священнику, если он посторонний, нельзя было слышать ее исповедь.

Девушка слушала пение, молилась, крестилась и постепенно ее тоска и тревога уходили. Все равно будет то, что будет, а она исполнит свой долг. И спасет Евгения.

Если Бог даст.

- Как вас зовут? – раздался над ней старчески дребезжащий голос.

Илона, вырванная из потока мыслей, перемешанных с молитвами, удивленно вскинула голову.

Закончивший исповедь священник стоял рядом с ней.

- Назовите ваше имя, - еще раз попросил он.

- Елена, - она почему-то назвала свое крестильное имя.

Батюшка был совсем ветхим, с морщинистой коричневой кожей и жидкой седой бородой. Азиат или, возможно, инуит с севера. Удивительным это не было – среди прихожан виднелись не только славяне и атланты, но и китайцы, японцы, корейцы, жители великоокеанских островов, даже малайцы и индусы. Это же Русская Атлантида...

Со сплошь состоящего из острых углов, словно портрет, написанный кубистом, лица на Илону смотрели пронзительные узкие черные глаза – пристально, но как-то отрешенно.

- Ничего не бойтесь, - с истинным убеждением сказал вдруг батюшка. – Я буду молиться.

Ошеломленная Илона склонила голову под благословение, а когда подняла ее, старый священник уже скрылся в ризнице. Все произошло так быстро, что девушка была не уверена, что это не галлюцинация, вызванная страшным душевным напряжением.

Всенощную служили два батюшки, но того, который подошел к ней, она так и не увидела.

Выходя после службы, Илона прочитала на доске в притворе: «Храм во имя Святого Преподобного Германа Аляскинского. Настоятель – отец Федор Копенкин».

Евгений Кромлех. Великий Ацтлан, Теночтитлан. 18 августа 1980 года (12.18.7.3.5, и 6 Чик-чан, и 8 Йакшин)

Кромлех не знал, сколько времени провел в тюрьме дворца уэй-тлатоани. Несколько дней, неделю, может, две – часов и календаря у него не было. Хотя тюрьмой эту большую комнату с удобствами назвать было трудно – несмотря на отсутствие окон.

Его хорошо кормили, убирались в комнате, давали книги, раз в день выводили на прогулку в небольшой атриум на одной из крыш этого грандиозного причудливого здания, почти города, насчитывающего много веков и неоднократно перестаивавшегося. Каждое утро приходила служительница жрецов-медиков, тиситль, и уводила его в сопровождении стражи на всесторонние медицинские обследования, которые продолжались обычно пару часов.

И тиситль, и стражи ограничивались короткими словами и не отвечали на его вопросы. В комнате не было телевизора, а газет ему не давали, так что Евгений понятия не имел о последних событиях. Даже не знал, возмутило ли информационное пространство известие о таинственном похищении всемирно известного писателя и убийстве его жены, и предпринимает ли что-нибудь Российская Империя для его поисков.

Но когда он попросил печатную машинку и бумагу, совершенно не рассчитывая, что просьбу исполнят, к его великому удивлению их доставили уже к вечеру. Кромлех понял надежду уэй-тлатоани на то, что он напишет нечто важное. Однако, помимо уже им рассказанного, ничего больше он поведать не мог. Поэтому взялся за давно сложившийся в уме рассказ из мира «Человека с кошкой». В начале XVII века посольство народа тупинамба из Южной Атлантиды, которая в том мире называется Америкой, прибывает во Францию. Один юноша из посольства остается там и становится приближенным короля.

Для мира его романа эта ситуация была весьма экзотичной, а для реального мира, где Франция исчезла в XV веке, раздавленная Восточным Ацтланом, британскими владениями на континенте и Бургундией – просто невероятна. Евгению доставляло удовольствие и заглушало изматывающую его острую тревогу придумывать реалии никогда не бывшего мира, переиначивать исторические события, на выходе получая нечто удивительно связное и логичное. Впрочем, теперь его это еще и слегка пугало. С тех пор как он почти уверился, что его придуманный мир существовал – или существует – на самом деле.

Впрочем, когда он несколько дней назад прочитал рукопись неведомого инока Иоанна, перевод которой дал ему уэй-тлатоани, интерес его был довольно умерен.

- Поверьте, это не фальшивка, сфабрикованная моими людьми, чтобы воздействовать на вас, - произнес Монтесума, угадав первую мысль Кромлеха.

- Значит, просто интересное совпадение имен и обстоятельств, - пожал тот плечами.

Император покачал головой.

- Вы сами в это верите? – спросил он.

- Бывали в моей жизни совпадения и похлеще...

- Тогда пойдемте, - пригласил император и поднялся.

Кромлех последовал за ним в соседний зал, вход в который был скрыт роскошной драпировкой. Охранники и человек в маске неотступно следовали позади.

Комната представляла собой нечто вроде лаборатории. Или операционной. Во всяком случае, она была залита беспощадным светом люминесцентных ламп и обставлена утилитарной мебелью.

Монтесума подошел к столу, на котором лежал некий длинный, прикрытый белой тканью предмет.

- Я люблю и поощряю археологические изыскания, - заметил он. – Знание о прошлом – величайшее сокровище, которое следует накапливать. Однако данный объект я изъял их научного оборота – до выяснения всех обстоятельств... Конечно, его тщательно исследуют – но только проверенные эксперты, не ставящие научный поиск выше государственных интересов.

С этими словами он осторожно поднял покрывало.

Кромлех увидел разложенные на столе под прозрачной стеклянной крышкой части скелета. С первого взгляда было ясно, что при жизни человек был довольно высок и большеголов.

- Скелет, обнаруженный археологами на Синае, - представил кости Монтесума.

Евгений вздрогнул, увидев на древнем черепе внушительную вмятину – такую же, как у него самого. Хотя остов был как остов – сразу видно, что старый, и принадлежал взрослому мужчине. Ну, жил человек в тяжелые времена, когда схлопотать такое украшение на лбу можно было запросто.

Кромлех вопросительно взглянул на императора.

- Теперь сюда, - сказал Монтесума, подходя к другому столу и снимая ткань с предмета поменьше, который оказался гипсовым скульптурным портретом.

- Облик погребенного монаха VII века, реконструированный по методу вашего академика Герасимова, - прокомментировал император.

Вот это Кромлеха и вправду потрясло. Ошибки быть не могло – Евгений видел эти черты каждый раз, когда смотрел в зеркало. Сказать на это он ничего не мог – лишь пытался каким-то образом встроить только что увиденное в реальность.

- Ну и напоследок, - опять заговорил Монтесума. – Не так давно один наш ученый-генетик открыл метод идентификации личности по ДНК. Вы же знаете, что это такое?

Кромлех кивнул.

– Она еще не полностью обкатана, но вполне работает – был бы генетический материал, - продолжал монарх. – В данном случае он есть – в останках монаха сохранилось довольно много ДНК. А вашу орлы добыли еще несколько лет назад. Вы уже догадываетесь, что показали тесты?..

Евгений молчал – догадался, конечно, но не желал верить. Однако Монтесума безжалостно закончил:

- Образцы идентичны. Этот человек... Я даже не знаю, как сказать... Короче, это ваш собственный скелет. Ну, или вашего однояйцевого близнеца, что столь же невероятно.

Кромлеху казалось, что он внезапно попал в безвоздушное пространство, выброшен в глубокий космос и плавает в вакууме – не дыша, не мысля, но невозможным образом оставаясь в сознании. С момента встречи с уэй-тлатоани он продумывал план самоубийственной атаки на него. Евгений не сомневался, что справится с ним голыми руками – надо только дождаться удобного момента и применить один жестокой захват, которым за пару секунд сломает императору шею. Охранники ничего не успеют сделать. Конечно, и сам Кромлех будет убит, но он понимал, что живым его все равно не отпустят.

И удобный момент настал именно сейчас – они стояли с уэй-тлатоани бок о бок, а охрана и странный человек в маске – на достаточном отдалении. Но Евгений был не в силах шевельнуть ни одним мускулом, словно был отравлен парализующим ядом.

- Я знаю, что вы хотите убить меня, - тихо произнес Монтесума. – Конечно, я имею то же намерение в отношении вас, хоть и не испытываю к вам ненависти, исключительно уважение. На моем месте любой правитель – и ваша царица, и королева Британии, и президент Единой Европы, и все остальные – уже бы вас ликвидировали. Ради спасения своего государства и своего народа. Потому что вы представляете собой неразрешимую загадку, а это смертельно опасно по определению. Однако народы моего континента, мой народ мыслят несколько иначе. Я вижу сейчас не опасный и необъяснимый прецедент, который следует как можно быстрее пресечь и забыть о нем. Я вижу игры космических сил, правящих этим миром... волю богов, если хотите, и не могу игнорировать ее. Так что ни я, ни вы сейчас не можем убить друг друга, потому что нас связывает некий долг.

- Мы должны понять, что это за чертовщина, - глухо произнес Кромлех, глядя на скелет.

Император кивнул.

- Вас необходимо тщательно обследовать. Эти останки свидетельствуют, что при жизни человек перенес многие травмы и серьезные интоксикации. Мы должны выяснить, чем ваше тело отличается от... вашего тела из прошлого. А потом... потом я приму решение.

Евгений осознавал, что Монтесума не оставил ему никакого выхода – даже самоубийства. Он безропотно отдаст свое тело для исследований – чтобы разгадать эту безумную загадку. И еще он понял, что те же самые чувства испытывал и уэй-тлатоани – помимо долга разгадать волю богов и желания обезопасить свою державу и трон, его, как и Кромлеха, пожирала жажда личного познания тайн вселенной. Евгений явственно чувствовал обволакивающую останки ауру – след сил, начало которых лежало не в этом мире, и жаждал постигнуть их... Еще он подумал, что при других обстоятельствах они могли бы подружиться с владыкой Великого Ацтлана, потому что, в сущности, очень похожи... Но таких обстоятельств сейчас не существовало, да и не предвиделось.

- И вот еще что, - медленно произнес Монтесума. – Судя по генетической экспертизе, этот… человек, - он кивнул на кости, - он… мой предок. Ученые утверждают, что это –основатель правящей династии Великого Ацтлана.

Кромлех молча и пристально посмотрел на уэй-тлатоани, поклонился ему и позволил страже увести себя.

Дописав эпизод рассказа, где юный людоед спасает на охоте короля Людовика XIII, Евгений упорно подавлял в себе мысль, что творит этим новую историческую реальность. Так недалеко было признать за собой божественные способности...

Нечто подобное говорил ему Дельгадо в том сне – не сне в сарае. Сначала Евгений был склонен думать, что стал жертвой галлюцинации, вызванной нервным напряжением и неведомым наркотиком, которым его отравили. И вот теперь все эти успокоительные соображения оказались разрушены древним скелетом.

Устав ломать голову над этой инкарнацией Кота Шредингера, Кромлех вытащил из машинки последний напечатанный лист, положил его сверху на стопку написанных за сегодня, и, не раздеваясь, растянулся на низкой лежанке. Ночью охранник заберет стопку, но утром все будет возвращено – очевидно, после копирования.

Однако сон не шел – его мозг продолжал попытки выстроить логическое объяснение парадокса. Пусть даже и невероятное. Факт тождества его тела и тела умершего без малого четырнадцать веков назад человека ставил его перед обескураживающим выводом: его творчество основывалось не на фантазии, а на призрачных воспоминаниях, оставшихся от его иной личности – человека, на чьи кости он смотрел...

Но как такое может быть?!

- Циклическая личность, - раздался над ним смутно знакомый голос.

Кромлех открыл глаза и увидел в темноте смутный силуэт. Охранник? Но почему он не слышал, как тот зашел? И почему он говорит по-русски?..

Родной язык Евгений опознал и визуально: слова пришельца возникли перед ним в воздухе. История повторялась.

Это был сон, но Кромлех уже знал, что сны такого рода весьма опасны. Поэтому он собрался и сел на своем ложе.

- Что это значит? – спросил он неясную фигуру.

Излишне говорить, что его слова тоже повисли в воздухе.

- Человеческие существа, связанные потоком однородной энергии, - голос пришельца был обманчиво мягок и вкрадчив, и где-то Евгений его уже слышал. – Вроде энергетических гроздей. Или бус. Речь не о реинкарнации, а единой личности, разбросанной во времени и пространстве.

Говорящий незаметно приблизился, и Евгений понял, что это тот самый человек в маске черепа, который сопровождал уэй-тлатоани.

- Кто вы? – спросил Кромлех.

- Сиуакоатль, - ответил тот.

Всесильный «серый кардинал» Великого Ацтлана, верховный жрец, «тень тлатоани», практически, вице-король. И истинный глава ягуаров...

«Ника!»

- Вижу, вы намереваетесь убить меня, - раздался из-под маски язвительный голос. – Не стоит, Кромлех-цин. Во-первых, тогда вы не узнаете, что будет в этой истории дальше. А во-вторых, неужели вам не стыдно убивать старого знакомого?

Ночной визитер снял маску и Евгений оцепенел, узнав лицо Антонио Дельгадо.

***

Илона Линькова. Великий Ацтлан, Старая столица (Чичен-Ица). 20 сентября 1980 года (12.18.7.4.18, и 13 Эцнаб, и 1 Чен)

В Великом Ацтлане не любили название Чичен-Ица, обычно именуя этот древний город Старой столицей. В отличие от вторгшихся в Майяпан в темные века тольтеков, поначалу разрушавших майяские города, убивавших их жителей и сжигавших рукописи, чтобы истребить память об империи майя, ацтеки напрямую выводили свою правящую династию от самого Кукулькана-Кетцалькоатля. Соответственно, Майяпан в официальной историографии значился предтечей Ацтлана. Но там до сей поры предпочитали не заострять внимание на том, что создал древнюю империю отнюдь не народ науа. Да и этноним ица не располагал особенно афишировать старинное название города – это майяское племя особенно долго и упорно сопротивлялось ацтекам.

Но для всех майя город по-прежнему оставался Чичен-Ицой, столицей Пернатого Змея, Величайшего, Который Вернется. Вообще, весь этот регион оставался непреходящей головной болью любого правительства в Теночтитлане. Майя, разделенные на разные, часто враждующие кланы, помнящие древние, уходящие еще во времена до пришествия Кукулькана, распри между городами-государствами, по отношению к империи науа дружно испытывали неприязнь, переходящую в открытую враждебность. В этом, кстати, была и причина повального диссидентства в среде ацтланской творческой элиты, в которой этнических майя было более чем достаточно.

В населенных ими восточных провинциях Великого Ацтлана постоянно возникали заговоры и антиправительственные движения. Они жестко подавлялись Теночтитланом, но вновь и вновь возрождались, а в джунглях вечно тлели очаги партизанской войны. Несмотря на то, что Чан Балам, столица повстанцев, был еще в начале века взят и сровнен с землей, а три Говорящих креста показательно сожжены, их культ жил. Теперь, по словам крусоб, волшебные кресты могли появиться и начать пророчествовать в любом месте.

На вечной крамоле майя, проистекавшей из их исторической памяти о прошлом величии, не раз играла разведка Российской Империи. Сыграла и в этот раз.

ДРГ Столярова скрывалась на северо-западе города в бедных кварталах, где жили потомки рабов – самый взрывоопасный контингент Ацтлана, гремучая расовая смесь атлантов и свезенных из-за океана для работ на плантациях белых и черных невольников. Здесь царили лидеры банд и жрецы странных синкретических культов. В этом лабиринте узких улочек, застроенных убогими хижинами и разрушающимися многоквартирниками, никто не обращал внимания на нескольких людей, поселившихся в небольшом домике на отшибе. Мало ли что им надо, контрабандисты, наверное... Если живут там, значит, им позволили местные авторитеты, а простым обывателям соваться в это не нужно – если они не хотят быть найденными с перерезанным горлом.

Авторитеты и правда были в курсе и тоже думали, что имеют дело с контрабандистами. Парочка самых влиятельных, по крайней мере – связь с ними осуществлялЧан Кочуа.Здешний криминалитет имел давние тесные деловые отношения с мятежными крусоб, все поставки оружия и снаряжения в сельву шли через такие окраинные районы юкатанских городов. Конечно, скрывать там заброшенную через Кубу ДРГ из Русской Атлантиды было безумно рискованно. Но именно такой была вся эта операция.

Они безвылазно сидели в этой хижине уже четвертый день, скрытно зайдя в город через леса, которых на Юкатане оставалось еще порядком. Люди Чана к тому времени уже доставили сюда довольно продовольствия, чтобы прокормить несколько дней трех мужчин и двух женщин. Теперь те маялись бездельем в тревожном ожидании.

Выходить на улицу дозволялось лишь ночью. Мужчины целыми днями уныло резались в карты, а Илона с Ленмэной ссорились. Однако и это развлечение было урезано: когда они опасно повысили друг на друга голос, а Ленмэна даже положила руку на томагавк, Столяров так сверкнул на дам глазами, что те сразу осеклись и разошлись по разным углам, продолжая лишь перебрасываться яростными взорами. На задании полковник был вовсе не мягок и снисходителен, и ради поддержания дисциплины в группе не остановился бы ни перед чем.

Первое время Илона не очень понимала, из-за чего это она так обозлилась на могиканку. Началось это еще в кабинете Таманцева, продолжаясь и в Рославле, и в секретном тренировочном лагере на Кубе, куда перебросили их группу, и теперь здесь. Сначала девушке казалось, что ее просто достали ехидные фразы краснокожей, бросаемые по ее адресу. А еще – неприкрытое восхищение, с которым она упоминала о Кромлехе.

Как выяснилось, молодой русский офицер оставил по себе на Атлантическом фронте яркие воспоминания. Во всяком случае, у тех, кто имел отношение к армии и разведке. Атлантам вообще свойственно пристальное внимание к личности, они обычно знали не только своих самых выдающихся воинов, но и воинов противника. У них до сих пор сохранялись песни, прославляющие подвиги героев. Пелись они и о Великом Змее, как они называли Кромлеха.

Во всяком случае, когда Ленмэна вспоминала объект операции, глаза ее загорались. Не было сомнения, что она по уши влюблена и ревновала его к Илоне. А для той состояние могиканской девушки было очевидным – потому что она и сама ревновала... В какой-то момент она призналась себе самой в том, что влюбилась в немолодого писателя... может, не с первого взгляда, но точно с той трагической сцены на черном пляже в лунном свете, когда она видела смерть и убивала сама.

Впрочем, соперницам хватало ума приструнить свои чувства. Они слегка выплеснулись лишь в эти дни ожидания. Дело в том, что Илоне отводилась вполне определенная роль: она установит контакт с объектом, когда спасатели до него доберутся. Кромлех, конечно, герой войны и человек подготовленный, но это было давно. А теперь он в плену у ацтланцев, известных своим умением ломать психику. И кто знает, что ему придет в голову и как он поведет себя, когда увидит прорвавшуюся к нему с боем ДРГ... Так что здесь Илона должна была пригодиться. Что очень не нравилось Ленмэне, которая не упускала случая отпустить по этому поводу колючее замечание. На язык она, как и всякая скво, была весьма остра.

Второй ролью Илоны в группе была связь с большой землей. И, соответственно, ей весь тяжелый путь сквозь сельву пришлось тащить на себе рацию. В группе, как и положено, каждый имел свою специальность. Столяров, помимо того, что был ее командиром, взял на себя обязанности подрывника и заботу о запасах взрывчатки. Поручик Михаил Тюкалов нес РПГ и выстрелы к нему. Хотя, вообще-то, был чемпионом по боевому самбо и отменным ножевиком. А фельдфебель Константин Лелекай – снайпером. Очень хорошим снайпером – очевидно, сказывались гены предков, воинственных охотников-чукчей. Смешливый Мишка Тюкалов, грубовато ухлестывавший за Илоной еще на Кубе, как-то шепнул ей, что на чукотском означает Костина фамилия. Девушка густо покраснела, но хихикнула – перевод был весьма неприличен. Однако Константин всегда оставался невозмутимо вежливым, даже если ему прозрачно намекали на проклятие его фамилии.

Снайпером была и Ленмэна. А еще на нее возлагались контакты с местными – поскольку знала несколько языков разных народов континента, в том числе бывшие здесь в ходу науа, киче и юкатека. Хотя, конечно, все видели по ее внешности, что она с севера, но в Ацтлане было полно выходцев из Северной Атлантиды.

Но главное, все члены группы – кроме, разве что, Илоны – были проверенными и жесткими бойцами, привычными к крови. Своей и чужой. Потому что их план включал в себя тяжелые бои и обильное кровопролитие.

Да что там, он был попросту самоубийственен. По всей видимости, командование не видело других вариантов. Или его поджимало время. Информация, которой мог располагать Кромлех, была бесценна в дни, когда мир оказался на грани самой страшной в истории войны.

Так что лучше бы этот план сработал. Даже если большая часть группы не вернется с задания.

Но случиться это могло, только если не подведет Чан Кочуа. Илона, конечно, знала это имя, вокруг которого было наворочено множество мифов, но впервые увидела носящего его человека лишь в тренировочном лагере на небольшом острове в подбрюшье Кубы, довольно близко к Юкатану. Он назывался островом Сосен и принадлежал кубинским вооруженным силам. Говорили, что это тот самый остров, который описан в знаменитом романе шотландца Стивенсона. Илоне, конечно, это было сейчас глубоко безразлично – может быть, потом дома она откроет зачитанную в детстве книгу и сравнит описание острова сокровищ и свои воспоминания. Если вернется домой... И если захочет это вспоминать.

На острове ее дни были наполнены тяжелыми тренировками. Стрельбы, занятия по рукопашке – их вел Тюкалов, марш-броски с полной выкладкой по лесу, болотам и небольшим здешним горам, отработка штурма укрепленного объекта и эксфильтрации освобожденного пленника. Бойцы группы, кроме Столярова, были посвящены в план операции лишь в общих чертах. Больше они узнали, когда в лагере объявился Чан.

- Добрый путь, товарищи! – возгласил он, вваливаясь в барак, где жила группа и приветствуя их вскинутым кулаком.

- Господа, это Чан Кочуа, наш союзник, - представил его командир.

Илона тысячу раз видела знаменитую фотографию Чана – горящие из-под лихо заломленного берета и густых бровей слегка раскосые глаза. А все остальное закрыто черной маской с дырой для рта, откуда торчит вечная сигара. Без маски это был типичный, мало чем примечательный метис в мятой полувоенной форме с мачете на поясе. Блестящая смуглая кожа, жидкие бородка с усами, давно не стриженая грязноватая шевелюра. Сигара, впрочем, была, и дымил он ею истово. Когда же подошел ближе, Илона поняла, что от него прилично воняет – не только табачным дымом. Похоже, в последний раз он мылся в незапамятные времена.

- Мы будем работать с его людьми, - сообщил Столяров.

Несмотря на преследования социалистов в Российской Империи, за границей имперская разведка вела игры с враждебными Ацтлану левыми движениями. Как на Кубе, где потомки белых и черных рабов два десятка лет назад после долгой партизанской войны свергли правительство ставленника Великого Ацлана, превратившего страну в экономический аппендикс могучего западного соседа. Из-за этого остров до сей поры пребывал в условиях жесткой блокады со стороны материка, получая поддержку от России и ее североатлантических союзников.

Что касается Чан Кочуа, он впервые широко засветился во время кубинской революции. Все мировые СМИ гадали, кем был этот таинственный, всегда скрытый под маской, соратник вождя повстанцев Фиделя Кастро. Инкогнито – но не лицо – открылось много лет спустя. Как и сам Фидель, и его предшественник Эрнан Кортес, провозгласивший независимость Кубы от Ацтлана, Чан был потомком невольников, привезенных с Пиренеев. Однако лишь с материнской стороны, по отцу же его предками были майя-крусоб, адепты культа Говорящих крестов, почти сто лет воевавшие с армией уэй-тлатоани. Отец Чана, потомок местной династии халач-виников, политический и религиозный вождь крусоб, сорок пять лет назад формально закончил войну, подписав мирный договор с Теночтитланом. Но неподконтрольная ему территория в джунглях Юкатана до сих пор фактически имела место.

В последние десятилетия националисты-крусоб прониклись, как и кубинские революционеры, идеями марксизма, причудливо присовокупив его к своим культам духов предков и лесных демонов. При этом считали себя христианами – более в пику официальной идеологии Ацтлана, христианство запрещающей.

После возвращения с Кубы Чан занял ключевую роль в верхушке крусоб – стал тата нохоч сул, «отцом шпионажа», главой разведки и дипломатии. Он разорвал договор с правительством, и война возобновилась, хотя обе стороны пока лишь проводили мелкие операции. Зато Чан прекрасно освоил информационное оружие, постоянно давая интервью журналистам со всего мира. Его маска с сигарой то и дело мелькали на полосах газет по всему миру.

Однако он и впрямь был толковым партизаном, проведшим десятки дерзких операций. И, как выяснилось, давним тайным союзником России.

- За нами находимся вы, - произнес он странное старинное присловье крусоб, сел и стал отчаянно дымить сигарой.

Далее пошло вполне деловое обсуждение подробностей операции.

Крусоб готовили общее восстание майя уже больше года. Сначала оно было назначено на 1 ноября – День мертвых. Но российская разведка настояла на том, что начинать нужно раньше – 23 сентября по европейскому календарю, в День схождения Пернатого Змея. Сначала Илона не поняла, причем тут Юкатан – она думала, что работать предстоит в Теночтитлане. Но Столяров объяснил:

- Объект перевели в Чичен-Ицу, его содержат во Дворце Кукулькана.

Илона вздрогнула – это было первым известием о том, что Евгений жив. Все мировые СМИ наперебой сообщали о таинственном исчезновении на Фортунах знаменитого русского писателя, но мало кто предполагал, что он похищен ацтланцами. А имперская разведка получала от своей агентуры лишь самые скудные обрывки информации.

- Наш агент в Теночтитлане не смог выяснить подробностей, - продолжал Столяров. – Известно только, что это был личный приказ Монтесумы.

Группа тайно высадится с рыбацкого судна на пустынном западном побережье Юакатана, совершит марш через сельву, частично пешком, а частично на предоставленном крусоб транспорте, и спрячется в городе. В день икс их в автофургоне доставят вместе со всем снаряжением в центр Старой столицы, где к этому времени уже соберется экзальтированная толпа майя и туристов со всего мира, собравшихся смотреть на схождение Змея с пирамиды Кукулькана. В толпе будет множество агентов крусоб, которые, после сигнала к выступлению, поведут толпу на ацтланских солдат.

В возникшей кровавой суматохе группа атакует старинный дворец, где держат пленника, вызволит его и снова отступит в джунгли.

- К сожалению, наша агентура и люди крусоб в Чичен-Ице не смогли точно узнать, где именно во дворце находится объект, - добавил Столяров. – Придется выяснять по ходу дела.

«Слишком много придется делать по ходу дела», - тревожно подумала Илона, видевшая в плане огромные прорехи. Она не сомневалась, что видели их и другие члены группы, не говоря уж о Столярове. Но все промолчали. Лишь Чан пафосно заявил:

- Чтобы добиться многого, мы должны потерять все.

Как уже поняла Илона, он был склонен к резонерству и лозунгам не только перед журналистами.

- Вы гарантируете массовое выступление ваших людей в нужный момент? – повернулся к нему Столяров.

- Нечего беспокоиться, - со скрытым высокомерием бросил крусоб. – Мы сделаем то, что должны. Вы делайте свое. Я мечтал об этом дне, еще когда был жив отец. Я свой день не упущу.

Он выпустил очередное кольцо сигарного дыма и заключил:

- Ваш Великий Лев сказал: «Пассионарии стремятся изменить окружающее и способны на это». Майя – пассионарии!

«Кажется, Лев Николаевич сказал это не про майя», - подумала Илона, и вдруг вспомнила, что Кромлех знаком и даже, говорят, дружит со знаменитым ученым-этнологом, известным куда больше своих родителей-поэтов.

Впрочем, что-то в словах Чана о майя было. Илона вдруг вспомнила потрясший ее случай, когда они в сопровождении отряда крусоб шли по сумеречным юкатанским лесам. Вдруг перед ними возникла стена огня. Но не успели все они броситься от нее в ужасе, она оформилась в три призрачных пылающих креста.

И раздался голос – голос ниоткуда.

Бойцы ДРГ рефлекторно залегли, выставив оружие в сторону видения. Но крусоб во главе с Чаном упали на колени и внимали голосу, произносившему слова на местном диалекте, который Илона почти не понимала.

Кресты исчезли через несколько секунд так же внезапно, как появились. Как ни в чем не бывало, майя поднялись с колен и позвали союзников продолжать путь.

- Что это было? – тихо спросила Илона Столярова на привале.

Тот пожал плечами.

- Кто его знает... То ли фокус, то ли гипноз. Но этим они уже больше ста лет ведут за собой людей. Так что пусть будет.

- А что сказал голос?

- «Делайте, что должны и не ждите радости», - ответил командир.

***

Евгений Кромлех. Великий Ацтлан, Старая столица (Чичен-Ица). 23 сентября 1980 года (12.18.7.5.1, и 3 Имиш, и 4 Чен)

Евгений очень устал и желал, чтобы все поскорее закончилось. Уже больше месяца он сидел в старинном дворце владык Чичен-Ицы, куда его отправили на следующую ночь после встречи с сиуакоатлем. Тогда ему велели собираться, затолкали в машину, доставили на аэродром и посадили в самолет, в котором из пассажиров опять были только он да охрана. Два часа лета над Мешиканским заливом, потом вновь недальний путь на машине в сопровождении молчаливых вооруженных ацтланцев – и с тех пор он не покидал этого громоздкого, мрачного, цвета запекшейся крови здания.

Собственно, помимо того, что его держали взаперти, не выпуская даже на площадку перед верхним покоем дворца – в котором в стародавние времена и обитал халач-виник – обращались с ним отменно. Купали, умащали благовонными маслами, наряжали в роскошные традиционные одежды ацтланского вельможи, которые меняли каждый день, кормили великолепными блюдами, поили утонченными напитками, а по вечерам устраивали для него концерты национальный музыки и танца.

Правда, вскоре он заметил, что впадает тут в какое-то странное, полусонное – полувосторженное состояние, и заподозрил, что ему подмешивают наркотики. После нескольких дней экспериментов, он понял, что зелье, скорее всего, содержится в бальче – чем-то вроде крепкой медовухи, довольно отвратительной на вкус. С тех пор он стал лишь делать вид, что пьет ее, незаметно выливая чашу, и его психологическое состояние вновь пришло в норму. И вообще старался потреблять как можно меньше хмельных напитков, больше налегая на разные виды какао.

Еще он, к большому неудовольствию хозяев-тюремщиков, упорно отказывался проводить каждую ночь с новой «женой». Это были совсем молоденькие представительницы всех народов Великого Ацтлана – тоже изящно наряженные, умащенные благовониями и украшенные драгоценностями. Не то, что Кромлех был настолько уж морально устойчив или решительно постановил хранить верность покойной Монике. На самом деле в иные минуты он подумывал плюнуть на все и провести свои последние дни в гедонических наслаждениях. Однако быстро брал себя в руки. Алкоголь, наркотики, секс – все это расслабляло душу и тело, а он хотел в день икс быть в хорошей форме. Он ведь знал, каков будет финал всей этой роскошной жизни...

И ему необходимо было ясное мышление, чтобы думать над тем, что он узнал у сиуакоатля – Дельгадо.

Кроме того, девушкам наверняка велели шпионить за ним. А еще он в глубине души понимал, что, даже если он будет близок с ними, представляться ему станет лишь одна женщина. Илона...

Так Дельгадо занимал его мысли, а Илона – чувства, и тюремщики с неохотой перестали водить к нему нарядных и благоухающих женщин.

От напряженных раздумий Кромлех отвлекался, дописывая рассказ про бразильского каннибала и королевского пажа Пирауаву. Ему позволили взять с собой из Теночтитлана незаконченную рукопись и пишущую машинку. Но когда он поставил последнюю точку, все это унесли и больше не возвращали. Евгений иногда задавался вопросом, в каких тайных ацтланских архивах сгинет его последнее произведение.

Дельгадо объяснил ему ситуацию: никто не собирался отпускать его живым, вопрос был лишь в способе его уничтожения. Однако у сиуакоатля имелись свои планы, а его мнение было весьма весомо.

- Но как вы можете быть вторым человеком в империи? Вы же из Восточного Ацтлана... – спросил его в ту ночь Евгений, приходя в себя от неожиданного появления гостя.

С чудесами за последнее время он сжился. Даже уже не обращал внимания на парящие в воздухе слова – понимал, что находится в особом состоянии, не сне и не реальности.

Дельгадо рассмеялся – сухо и иронично.

- Кромлех-цин, вы, я думаю, уже поняли, что могущество видящих велико. Да, наше учение запрещено тут, но при этом пронизывает все общество, от самых низов до, как видите, самого верха. Что до меня, то, поскольку лицезреть лицо сиуакоатля запрещено богами, у меня есть значительная свобода действий. Уэй-тлатоани иной раз подозревает неладное, но он такой же раб традиций, как и прочие – все, кроме нас. Кроме того, как я говорил вам в прошлую нашу встречу, я способен с помощью собственных дублей быть во многих местах одновременно.

Евгений вспомнил инфернальный сарай, пробивающийся сквозь щели лунный свет, запах соломы и этот насмешливый голос.

- Постой, - сказал он, - во время той встречи ты сказал, что сиуакоатль тут не причем...

Антонио протестующе выставил ладони.

- Ну-ну, дон Эухенио, я же говорил, что охочусь за вами. А каждый охотник – лжец.

- И негодяй, - добавил Кромлех, тяжело глядя на собеседника.

- У нас нет времени на выяснение отношений, - холодно произнес Дельгадо. – Да, вы тяжелая дичь, Кромлех-цин, вас все время надо было подталкивать в нужном направлении, и то вы постоянно совершаете какие-то неожиданные пируэты. Вроде союза с той девчонкой... Или могиканкой. Вот, кстати, человек, распорядившийся своим нагвалем наихудшим образом...

Кромлех понятия не имел, о чем он говорит. Он прикидывал возможности атаковать и убить стоящего перед ним. Но тот явно был начеку.

- Не пытайтесь, дон Эухенио, - сказал он, слегка отступая. – Вы уже не застанете меня врасплох, как во время нашего объяснения в сельве. Я тогда понятия не имел, что вы способны непроизвольно выделить нагваль – даже очень сильным магам требуется немалая практика, чтобы овладеть этим искусством. Признаюсь, тогда вы меня прикончили, но, поскольку вы сразу прикончили и тот мир, ничего фатального не произошло – просто я оказался здесь.

Кромлех заинтересовался, на время отложив мысли о нападении.

- О чем это вы?

- Сам не знаю, - пожал плечами Дельгадо. – Странное ощущение – я, вроде бы, ясно помню, и в то же время знаю, что этого никогда со мной не происходило. Род дежавю. Это случается, когда воспоминания личностей твоего циклического существа переходят от «бусины» к «бусине». Или когда воспринимаешь опыт, полученный дублем. Короче, я просто знаю, что мы с вами уже встречались в ином мире. Может, и в других тоже...

Да и Кромлех откуда-то знал это. Перед ним возникло видение грандиозных сверкающих бус в космической пустоте на фоне мерцающих галактик. Только каждая бусина была не человеческой личностью, а... планетой. Цивилизацией.

«Сообщающиеся сосуды», - возникли в его голове слова, и они не были человеческими – это был образ совсем иного строя мышления.

Евгений вздрогнул и с усилием прогнал видение. Ни к чему это сейчас. Он подумает над этим потом. Если будет жив.

- Так что вам на самом деле от меня нужно? – спросил он хмуро.

- Ровно то самое, о чем я говорил в прошлую встречу, - охотно ответил Антонио. – Вашу личность. Всю...

- То есть?

Дельгадо на мгновение задумался и снова заговорил:

- Несомненно, вы именно тот, кем мы вас считали – Прохожий, о котором мне говорил еще мой благодетель, великий маг-мачицтли из народа яки. Несомненно также, что вам уже как минимум один раз удалось внести кардинальные изменения в то, что невидящие называют «реальность». Вероятно, этот мир гораздо больше устраивает нас, чем тот, который вы разрушили. Но также несомненно, что и эта реальность далеко не полностью отвечает нашим запросам. Поэтому план наших действий был очевиден: найти вас, добыть вас, пробудить ваш нагваль. И, наконец, отправить снова сквозь трещину между мирами.

«Мембрана! Ненго! Нэон-гоо!»

Кромлех вновь подавил в себе метафизические воспоминания.

- Мне неясно, как вы собираетесь исполнить все эти пункты, – враждебно заметил он.

Дельгадо златозубо разулыбался.

- Они почти все уже выполнены – кроме последнего. Но и за ним, я вас уверяю, дело не станет.

- Что это значит?

- Ну, вы, мне кажется, вполне освоились в нашей парадигме, она вас больше не пугает и не удивляет. И вы явно открыты для общения с вашими иными личностями.

- Предположим. Только как вы заставите меня снова проделать тот же фокус с изменением реальности? Я ведь и сам понятия не имею, как это делается. Да и не желаю –уж меня-то этот мир вполне устраивает…

- Нет – нет, дон Эухенио, - Антонио покачал пальцем. – Он вас вовсе не устраивает, и вы сами это прекрасно знаете. Но и в противном случае вы бы проделали это вновь. Потому что у вас просто нет иного выхода.

Кромлех вопросительно воззрился на него.

- Видите ли, - любезно пояснил Дельгадо. – Вы не выйдете отсюда живым.

- Подумаешь, бином Ньютона, - с мрачной иронией по-русски бросил Евгений.

Он давно уже свыкся с мыслью о скорой смерти. Что ему было терять в этом мире? Сын мертв, жена тоже... Единственное родное существо – кошка Аська в Святоалександровске, но бедная зверюга очень стара.

И еще Илона – мимолетное восхитительное видение, словно райская птаха, мелькнувшее в конце его жизни и на мгновение расцветившее ее предчувствием нового счастья.

Но где она теперь?..

- Однако смерть ваша должна пойти на пользу Великому Ацтлану, - продолжил сиуакоатль, пропустив мимо ушей реплику собеседника. – Мы обсуждали вашу участь на тайном совете. Большинство согласились с уэй-тлатоани, что вас следует принести в жертву. Традиционным способом, что, как вы знаете, означает вырезание сердца на теокалли с соблюдением всех обрядов во славу богов. Разногласие было лишь в том, сделать это негласно или демонстративно, на глазах всего мира, провозгласив тем самым возвращение нашего старого, могучего и обильного кровопролитием Великого Ацтлана, намеренного взять реванш за поражение в Великой войне.

Кромлех похолодел, хотя сказанное не слишком его удивило – нечто подобное он и предполагал.

- Делайте, что хотите, - бросил он.

- Но, в конце концов, совет согласился со мной, - продолжал Дельгадо. – Я настоял на жертвоприношении более, надеюсь, гуманным способом. Вас утопят.

- Спасибо, - саркастически поклонился Евгений.

- Не стоит благодарности, - отвесил ответный поклон Антонио. – Для меня как государственного деятеля Великого Ацтлана это целесообразно политически, поскольку, надеюсь, порадует наших беспокойных подданных на Юкатане. Но сиуакоатль, как и уэй-тлатоани – всего лишь мелкий тиран, эту напасть вам преодолеть легко. А вот меня, как видящего, будет обойти труднее. Мне, магу, нужно это жертвоприношение, потому что оно означает решение главной проблемы... В общем, вас отправят в Чичен-Ицу и, в день сошествия Кукулькана, бросят в Священный сенот в жертву майяскому богу дождя Чаку, с которым, как известно, ассоциируется и Кукулькан.

Сердце Кромлеха сжалось каким-то грандиозным предчувствием, которое вызвала не перспектива утопления, а эти имена и названия. Но он все же спросил:

- И как это вам поможет?

- В том сеноте – трещина между мирами, - неожиданно сухо пояснил Дельгадо. – Не спрашивайте, откуда я это знаю. Я не знаю. Но она там.

Ответить Кромлеху было нечего – откуда-то он и сам знал это. Потому промолчал. Продолжал говорить Дельгадо.

- Я не знаю, каким образом вы пройдете через трещину. Несомненно, этот акт для всех прочих людей, даже для большинства видящих, означает смерть. Однако вы Прохожий, следовательно, в полной мере обладаете тем, что мы, маги, называем «третье внимание» - способность существа осознавать себя и после смерти. Так вы вызываете в себе «огонь изнутри» - энергетический пожар, в котором ваша личность горит, не сгорая. Через это вы избегнете Орла...

- Орла? – переспросил Кромлех.

- Так – за неимением более адекватного определения – мы называем неведомую силу, стоящую по ту сторону бытия и правящую судьбой всех существ. После смерти любого из них Орел его поедает – в переносном смысле конечно. Так он питается, надо полагать... Но небольшое число людей способно от этого освободиться. Вы уже один раз по крайней мере сделали это. Что удивительно – для успеха необходима длительная подготовка, которой у вас не было.

- Хорошо, предположим, - кивнул Евгений. – А что дальше?

- А дальше – то, что вы уже проделали: очевидно, вы окажетесь в далеком прошлом и измените реальность.

- Но, по вашим словам, я это уже делал, - возразил Кромлех. – Зачем же повторять?

- Потому что мир цикличен, - проговорил Дельгадо. – Вечно цикличен. Пойти по пути воина – значит, вступить на бесконечный замкнутый путь, попасть в некую космическую петлю. И вы, и я вынуждены следовать предначертанному.

Кромлеху вновь стало тоскливо.

- А если я не смогу?.. – тихо спросил он. – И этот ваш... Орел сожрет меня?

- Значит, так тому и быть, - кивнул Дельгадо. – Воин никогда не ждет результата от своих действий. Для него победа и поражение – одно и то же. Так же, как жизнь и смерть.

Евгений опять промолчал, почувствовав в этих словах свинцовую истину.

Антонио вновь заговорил – более легкомысленным тоном, за которым, однако, ощущалась напряжение. Даже его слова, возникающие в воздухе, словно подернулись красноватым и слегка вибрировали.

- Видите ли, нас совсем не устраивают многие реалии этого мира. В частности, некоторые крупные политические образования в Евразии. Или проникновение Российской Империи в Атлантиду. Но это все мелочи, которые я вспомнил лишь в своей ипостаси сиуакоатля. Более существенно другое.

Он сделал шаг к Евгению и ткнул его пальцем в грудь, в висящий на ней крест.

- Это я настоял, чтобы вам его оставили, - произнес он холодно. – Поскольку вы сами должны снять его. Даже не физически...

Кромлех пожал плечами.

- Я крещен в ортодоксальной Церкви, и, хотя давно не был в храме, крест снимать не намерен.

Крест был надет на него в Успенском соборе Енисейска уже полвека назад, а висящий рядом образок Богородицы был от покойной матери. Евгению в жизни не приходило в голову снимать это, хотя христианином он был более номинальным.

Дельгадо поморщился.

- Я же сказал – не физически... Не думаю, что физически он сохранится у вас... по ту сторону. Видите ли, это курьезное учение нам мешает. Есть мнение – и оно обосновано многими нашими историками – что Ацтлан не смог завоевать весь мир именно благодаря противодействию христианства. Но лишь видящие точно знают, почему христианство оказалось сильнее. Ацтланцы превосходили всех своих противников по воинскому искусству и вооружению, но их жрецы и маги не смогли преодолеть в Европе то, что тамошние видящие называют эгрегор. У христиан он неожиданно оказался непрошибаем. Так что наступление Атлантиды захлебнулось именно в Европе.

Кромлех и правда встречал подобные рассуждения в ацтланских книгах по истории и философии, но объяснение с точки зрения магии встречал впервые.

- А зачем вам нужен весь мир? – поинтересовался он.

- Всем нужен весь мир, - неприятно хохотнул Дельгадо. – Видящие, как и прочие живые существа, имеют инстинкт размножения, правда, проявляется он у них по большей части в духовных формах. Мы желаем и стремимся ввести свой нагваль в как можно большее количество людей. А мир, политически покоренный Атлантидой, для этого подходит более всего. Я не знаю, каким был мир, пока Кромлех Первый не изменил его. Возможно, таким, как в вашем романе, тогда я бы не хотел в нем жить.

«А я? – подумал Кромлех. – Если я написал эту вещь, значит, душа моя стремилась туда. Хотя меня в том, придуманным мною, мире очень многое коробит и ужасает. Или роман – просто эхо воспоминаний моего первого варианта?.. И будет ли помнить Кромлех Третий то, что переживает сейчас Кромлех Второй?..»

Похоже, он уже внутренне полностью согласился выполнить волю видящих. А какой у него был выбор? В конце концов, это и есть его путь...

Кажется, Дельгадо догадывался, о чем думает собеседник, а может и знал это. Во всяком случае, он довольно улыбнулся и заговорил:

- Я не знаю, сколько циклов придется пройти вам, изменяя реальность, но надеюсь, что в конце концов это приведет к полному исчезновению христианства. Ну или, по крайней мере, сведению его до незначительной малоизвестной секты. Поверьте, друг мой, это цель, к которой стоит стремиться...

Его глаза неожиданно блеснули зеленым, как у ягуара.

- Вы хотите сказать, что я обречен вечно странствовать по петле? – слегка растерянно спросил Кромлех. – Это какая-то дурная игра...

- Нет, нет, - наставительно поднял палец маг. – Вы – воин, а значит, способны остановить мир.

- Что?

- Мы называем это еще «блокировкой первого внимания», - пояснил Антонио. – Это когда видящий достигает такого состояния, что способен остановить непрерывный поток внутренних чувственных интерпретаций окружающей реальности. Прекращает внутреннюю болтовню, как говорил мой благодетель. Он был простой человек, хоть и великий маг... В общем, остановка мира – важный этап на пути воина, который получает через это способность созерцать чистую энергию. Но вы не просто воин, вы – Прохожий. Поэтому, остановив ваш внутренний монолог, вы одновременно остановите и поток событий так называемого реального мира, в котором вы плывете, несмотря на то, что сами его в какой-то мере созидаете.

- И что тогда? – спросил заинтересовавшийся Кромлех.

- Понятия не имею, - пожал плечами Дельгадо. – Возможно, станете величайшим магом в истории человечества. Образно говоря, огромной драгоценной подвеской, завершающей ожерелье вашей циклической личности. Не знаю. Важно, что это будет мир магии и мир для магов. Которые, быть может, совместно даже смогут преодолеть смерть и заставить Орла сдохнуть от голода... Посмотрим.

Евгений не знал, что ответить.

- Не печальтесь об этом мире, который вы оставляете, дон Эухенио, - оскалился ему в лицо Дельгадо. – Скоро он все равно погибнет.

И сам пропал, оставив в воздухе лишь последнюю фразу, которая постепенно тоже рассосалась. Тогда Кромлех проснулся на тюремном ложе.

Теперь, лишенный возможности писать, он перебирал в памяти узлы этой беседы, словно бусины четок, пытаясь нащупать ускользающий смысл.

Он делал это и тем утром, когда за тяжелыми дверями в неурочное время раздался топот стражников.

Несколько мрачных ягуаров в парадных доспехах ввалились в комнату.

- Кромлех-цин, - обратился к нему их предводитель. – Вам пора. Пернатый Змей ждет.

Проект рескрипта уэй-тлатоани Великого Ацтлана Монтесумы VII о начале войны с Российской Империей. Обнародован не был. В документе имеются рукописные замечания самого уэй-тлатоани, предназначенные, очевидно, для сиуакоатля. Даны курсивом

«Так сказал сын Солнца и Земли, величайший из людей, великий правитель Монтесума-цин Седьмой, уэй-тлатоани и глава воинов Великого Ацтлана.

Во имя Уицилопочтли, Кетцалькоатля, Тескатлипока, Тлалока, Мишкоатля и всех наших богов, слитых в Едином Тлокенауаке [прекрасная формулировка!] обращаюсь к тебе с Трона Орла и Ягуара, о народ Ацтлана! Искра, вылетевшая из божественного огня и посеянная в нашей груди, ныне воспылает перед тобой.

Пришло время тебе сбросить тяжкое бремя и омыться от позора поражения. Пришло время Пернатому Змею расправить крылья [меньше концентрации на Пернатом Змее, ни к чему].

Уже тридцать пять лет минуло с тех пор, как коварные враги обрушились на нас с севера и юга [во имя Единого, убери всякие намеки на Тауантинсуйу! Инки должны сохранить нейтралитет, по крайней мере, сначала. Потом мы с ними разделаемся. Исключи вообще упоминания о сторонах света], победив нас не своим умением и доблестью, а числом и жестокостью. Наш предшественник вынужден был подписать позорный мир [в отношении моего отца смягчи, но не слишком, хотя он и был поставлен в безвыходное положение]. Враги надругались над нашей страной, нашей общиной, нашим укладом, нашей верой, над нашим божественным правителем. Заморские варвары в союзе с северными предателями и южными завистниками [убрать северных и южных!]долгое время безнаказанно глумились над нашим домом.

Это время мрака миновало!

Единый Тлокенауаке в своей ипостаси великого бога Уицилопочтли проявил снисхождение и милость к мешика и всем прочим народам нашей обильной державы. Его благоволением мы обрели чудесное оружие, способное смести наших врагов с лица земли, погрузив их страны в очищающее пламя. Таким образом, наш народ снова избран сражаться на стороне благих богов против богов хаоса, восстановив изначальную гармонию мира.

Сегодня я, божественный уэй-тлатоани сказал: «Да будет!» и ударил древком копья о пол Дома войны. Стаи бомбардировщиков уже поднялись с наших аэродромов, и в настоящий момент города Российской Империи в Атлантиде и Евразии, а также города их нечестивых союзников обращаются в прах вместе со всеми своими жителями. Нет больше Москвы, Святоалександровска, Киева, Новоархангельска, Рославля, Тексаса, Манахатты, и других, чьи названия олицетворяют для нас вечного врага. Одновременно наши танковые клинья вторглись в пределы Русской Атлантиды и Команчерии.

В Европе наше наступление поддержано армией нашего младшего брата и верного союзника – Восточного Ацтлана.

Во ознаменование начала этой очистительной войны мы, осененные божественным внушением, решили возродить древний обычай наших предков, который враги веками заставляли нас забыть. Сегодня на великой теокалли Уицилопочтли в нашей столице Теночтитлане, над гробницами наших божественных предков, впервые за долгие годы совершится цветочная смерть. Вражеский воин и колдун Евгений Кромлех отдаст свой драгоценный орлиный плод кактуса и соком его утолит, наконец, жажду солнца. О, поистине, это долгожданное событие возвеселит богов, даровавших нам непобедимое оружие, и исправит вращение вселенной!

[Ты убедил Совет вместо жертвоприношения в Теночтитлане провести водную церемонию в Священном сеноте Старой столицы. Пусть будет так. Исправь текст в том смысле, что возвращение к древнейшему обычаю столицы Майяпана сплотит народы нашей державы перед лицом врага. Ну, ты сам знаешь, как это подать...]

Несомненно, что довольные насыщенные боги даруют нам победу и мир будет принадлежать Ацтлану, а боги ложные растают в ослепительном сиянии Единого.

Так сказали мы, Монтесума Седьмой, сын богов, уэй-тлатоани и глава воинов Великого Ацтлана.

Скажи, я правильно поступаю?.. Я обязан успокоить дух отца, который завещал мне сделать это. Но во что нам встанет победа? И что случится с миром после войны?

О боги, боги мои!..

У русских есть Бомба, в этом нет сомнения. Проект «Сварог». Малиналько узнало о нем совсем недавно, когда ничего уже невозможно было остановить. Вопрос в том, как много у них уже зарядов. Бомбардировщиков дальнего действия у них вполне достаточно... И меня беспокоят слухи о ракетных носителях, которые можно запустить с кораблей и субмарин. Хотя, наверное, это дезинформация. Наши инженеры далеки пока до такого, хотя работают, ты же знаешь.

Мне куда тяжелее начинать войну, чем отцу – тогда мы были в союзе с Пруссией и Японией, а Иллинойс и Богота держали нейтралитет. Теперь немцы и японцы останутся в стороне, а иллинои и муиски будут помогать врагам.

Инки… При отце они подло напали, когда мы терпели поражение, и отторгли наши земли на южном континенте. Чего еще ждать от грязных южан... Мы всегда воевали с ними. Но сейчас они не должны так поступить – на победителей не нападают. А мы обязательно победим – сразу и полностью.

И ведь мы не знаем, работают ли инки над Бомбой...

Слишком много неизвестных... Но придется начинать с этим – иначе опоздаем и атакуют нас.

И я, как и говорил тебе, оставил бы пока Кромлеха в живых. Мы ведь до сих пор окончательно так и не поняли, кто он. Или ты понял, но не сказал мне?.. Я знаю, что ты многое скрываешь от меня. Да и как иначе, если я никогда не видел тебя без маски... Я даже не знаю, один ты человек или несколько.

А я для тебя всего лишь мелкий тиран. Я знаю это, удивлен?..

Мне бы хотелось еще поговорить с Кромлехом, он интересует меня. Мне претит убивать его, но мы скоро убьем так много людей, что одна смерть уже не будет иметь значения.

Или будет?..

О боги, боги мои!..

Перепиши рескрипт и пришли мне на подпись, а оригинал с моими правками уничтожь».

***

Благой с Езоэевели. Эгроссимойон, около десяти миллионов земных лет назад

Больше периода минуло, пока паломники не вышли из великих ущелий на обширное плоскогорье. Некогда это были прибрежные земли Великого Северного океана – сердце Солнечной империи. До сей поры здесь часто встречались руины разрушенных поселений, из песка торчали какие-то странные артефакты, окаменевшие пни, остовы животных и – кости эгроси. Здесь почти не шли процессы разложения, энтропия была медлительной. Как будто, сразу уничтожив все живое на поверхности планеты, вселенная успокоилась и теперь лишь угрюмо созерцала нетленные мощи погибшей цивилизации.

Обитатели Гротов не любили ходить тут. Их угнетала мертвая аура, пропитавшая тут все. Словно нескончаемый вой миллионов живых существ, корчащихся в вечной муке – так они воспринимали ментальный фон этого места.

Поэтому отряд свернул налево и пошел по ровной, покрытой слоем песка равнине, на которой изредка встречались огромные круглые выбоины от метеоритов. До Дня гнева она была неглубоким океанским заливом. Землю и Марс объединяла еще и гидравлическая сущность их цивилизаций – они всегда тянулись к запасам воды, означавшим жизнь и процветание, и именно из необходимости их освоения рождались государства, венцом которых на Марсе стала Огненная империя. Однако и в те времена земноводные эгроси значительную часть жизни проводили в воде прудов, рек, каналов, а в Гротах они в ней жили практически все время. Поэтому отношение к воде у них было куда более трепетным, чем у землян, - благоговейно мистическим.

Сейчас, когда паломники шли по дну бывшего моря, по подернутому изморозью песку, зная, что под толщей отложений покоится древняя вода, ставшая твердым, как алмаз, льдом, их состояние приблизилось к восторженно-просветленному. Они неслись по равнине, не отрывая глаз от почвы под ногами, словно надеясь разглядеть под песком и камнями блеск драгоценной субстанции.

Но ни разу ни один не посмотрел вверх – чтобы увидеть звезды и юркие спутники планеты, и далекую Яснодеву со своей служанкой. Благой понимал, что это есть страх – страх перед открытыми небесами, навечно поселившийся в этих существах со Дня гнева. Эгроси больше не хотели видеть небо, оно смертельно пугало их. На поверхности планеты, на самых высоких вершинах, были установлены несколько телескопов, которые обслуживались теми же смертниками-ириасис. Но мало кто, кроме нескольких чиновников и ученых, назначенных Советом Гротов, интересовался данными, которые эти телескопы поставляют. И уж тем более никому, кроме разве что нескольких безумцев, не приходила в головы идея космического полета – несмотря на то, что Гроты имели возможность сделать это. Эгроссимойон более не интересовался космосом.

- Смотри, - позвучал в голове Кромлеха призыв Леэнмиин. – Аделин-виири!

Евгений взглянул туда, куда указывала самка, и замер. Вдали равнина резко переходила в возвышенный район столовых гор, и это само по себе притягивало привыкший к ровной поверхности взор. Но громоздящиеся на горизонте глыбы имели неожиданно правильные формы. Даже геометрические слои пород великого каньона не производили такого впечатления. И через несколько секунд стало ясно, что перед ними древние руины, состоящие из громадных каменных блоков.

Кромлех знал, что они вышли к руинам великого древнего мегаполиса – столицы империи и самого большого ее порта. Но он не был готов к тому, что эти развалины будут настолько циклопическими! Это было удивительно прямолинейно расположенное скопление массивных пирамидальных зданий с вкраплениями нескольких меньших пирамид и еще меньших – но тоже огромных по земным меркам – конусообразных построек. Храмы, дворцы, бассейны, укрепления и жилые дома – простершийся на много километров город, рассеченный на сектора прямыми улицами и каналами. И надо всем этим незримо витал девиз канувшей в вечность империи: «Слушай голос Огня!»

Постройки, ставшие руинами миллионы лет назад, все равно решительно отличались от окружающих высоких холмов. Евгений смутно помнил, что года за четыре до того, как он покинул Землю и свое время, мировые СМИ взахлеб сообщали, что американский космический аппарат сфотографировал на Марсе нечто похожее на рукотворные объекты. Кромлех, погруженный в мир древних майя, тогда не обратил на это особенного внимания. Но теперь эти «объекты» были перед ним.

В благоговейном молчании путники вступили в мертвый Аделин-виири.

Евгению он очень сильно напоминал развалины древних мексиканских городов, только увеличенные в четыре-пять раз. И еще здесь не было буйных зарослей вокруг – лишь камень, песок и остовы погибших деревьев. В имперскую эпоху Аделин-виири славился своими садами и парками...

Оставив машины на границе развалин, паломники шли мимо разрушенных зданий, пересекая полузасыпанные каналы, в которых некогда плескалась прохладная вода. В этом городе, словно в Венеции, они во многом заменяли улицы, из конца в конец мегаполиса по ним сновали толпы эгроси. Некоторые почти не вылезали оттуда, отдыхали, удобно устроившись на самом дне, просыпались и вновь принимались за дела. Теперь в песке паломники иногда натыкались на их тоскливо взирающие провалами глазниц черепа.

На Земле Кромлех, как истинный гуманитарий, не очень-то воспринимал точные науки. Но мозг эгроси был в несколько раз крупнее человеческого и оснащен куда большим количеством синапсов. Поэтому теперь Благой не просто знал, что все пропорции этого огромного города тщательно вычислены. Он еще и явственно видел в уме воображаемые линии, соединяющие рукотворные постройки и природные объекты – скалы, холмы и метеоритные кратеры, изящно вписанные древнейшими архитекторами в общую изощренную концепцию. Линии эти сплетались в сложную сетку, иллюстрирующую представление древних эгроси о своей планете с ее периодами и об окружающем космосе.

Это была вполне зримая космогоническая модель Марса и его места в Солнечной системе до Дня гнева. И еще – обсерватория и святилище солнечного культа, в центре которого находился конечный путь их паломничества, великий лик Аади-Иаасси, Объединителя, Сына Аделинаам.

Кромлеха, как историка, поражало, насколько хорошо эгроси помнили свое прошлое – несмотря на гигантскую даже по их меркам толщу веков и то, что в Гротах совершенно не развита была археология поверхности. Доставлять оттуда любые предметы считалось кощунством, а те немногие, кто этим занимался, презирались всеми. Но все равно в Гротах прекрасно знали о том, что происходило десятки миллионов лет назад. Любой головастик-школьник мог в подробностях рассказать о долгой, трагической и славной жизни первого императора, воссевшего на алмазный трон в Аделин-виири, о его удачах, трагедиях и жестокости, завоевательных походах, победе над королевством Гриизийя, возведенном в память павших огромном мемориальном комплексе на месте последней, самой ужасной битвы. И об еще более величественном памятнике во славу великого властителя в самой столице, который начал строиться при его жизни, и возводился несколькими поколениями правителей после, пока не приобрел вид совершенный. А вскоре пришел День гнева.

Остались эти развалины, сохранявшие древнюю гармонию – то ли планетарные часы, то ли секстант. Тени от культовых зданий и обработанных скал и холмов в разные дни года падали на строения, символизирующие многочисленные праздники. На Земле похожие функции выполнял Стоунхендж, однако древнебританский каменный круг по сравнению с этим городом был словно дачный домик перед Зимним дворцом.

Пройдя центр города, паломники вышли на огромное поле, бывшее в древности плац-парадом для толп эгросимооа, собиравшихся здесь во время ежегодных общеимперских торжеств – летнего и зимнего солнцестояний, Нового года, Дня Владыки. Слева виднелся массивный угрюмый замок, в древности защищавший город от врагов с моря, справа – высокий холм, на вершине которого древние изваяли один из спутников Эгроссимойона, который они представляли в виде проказливого агри. А дальше возвышалась великая пирамида. Она была в несколько раз выше пирамиды Хуфу и куда более вытянута, напоминая нацеленный в небо каменный кинжал. И еще отличалась от земных пирамид тем, что была пятигранна. На фоне марсианского пейзажа и мертвенного неба это производило впечатление воплощенной в реальности картины Кирико.

Благой знал, что четырехгранные пирамиды на планете тоже были – например, на том же острове Гриизийя. Но пятигранники были чисто имперским атрибутом. И тот, который они сейчас созерцали, называвшийся Палец Эгроссимойона, был величайшим. В древности он служил главным гномоном – «стрелкой» солнечных часов. В момент зимнего солнцестояния его огромная тень ложилась на Лик, и тот медленно выходил из нее, зримо являя народу рождение в пустоте нового Аделинаам, слившегося с образом отца Солнечной империи.

Конечно, за прошедшие сотни тысячелетий положение планеты и ее окружения настолько изменилось, что часы «сломались» и точность движения теней была нарушена. Но по-прежнему суровый Аади-Иаасси, половина лица которого была изображена в виде лишенного плоти черепа, взирал на отца своего Аделинаам, источая вечную мысль-мольбу: «Боже мой! Боже мой! Для чего наказал нас?»

Паломники в развевающихся от пронизывающего ветра ярких праздничных одеждах и высоких ритуальных тиарах поверх доспехов-скафандров остановились. Отсюда Лик представлялся им широким плоским курганом. Лицо императора во всем его великолепии можно было увидеть, лишь поднявшись над ним. «На Земле его потом тоже увидят», - вспомнил вдруг Кромлех те самые сенсационные фото со спутника, хотя «лицо Марса» тогда был официально объявлено обманом зрения, парейдолией.

Но и стоящие на равнине наблюдатели, созерцая прихотливо изрезанный гребень кургана, видели в нем четкий профиль эгроси, хоть и сильно обгрызенный временем. «Из полустертых черт сквозит надменный пламень, / Желанье заставлять весь мир себе служить», - вспыхнули в памяти Евгения странно, но удивительно верно прозвучавшие сейчас земные строчки. Его спутники, выражавшие свое благоговейное изумление обычными у эгроси экспансивными жестами, уловили мысль Благого и замерли, осознав ее точное соответствие моменту.

И тут Кромлех услышал позади звук... Или это был не звук, и сработал не слух, а какое-то иное чувство, побудившее его резко развернуться.

Это был... сарай. Из всего странного и чудесного, что Благой видел сегодня, это зрелище потрясло его больше всего – обычный земной сарай на каменном основании из больших валунов и дощатыми стенами со щелями. На вид довольно старый сарай, и... знакомый, очень знакомый, но Евгений не успел понять, почему. И из приоткрывшейся его двери кто-то явно собирался выйти...

Впрочем, видение тут же исчезло и Благой понял, что просто пережил мгновенную галлюцинацию. «Сначала Шелли, теперь это... Земля зовет», - подумал он, широко зевая от пережитого изумления. Но тут его спутники приступили к последнему этапу паломничества, и Евгений отправился за ними, вновь влившись в общую ауру мысленного псалма владыке Аделинаам, сыну его Аади-Иаасси и духам этого места.

Последнее, похоже, не было мистической абстракцией – уже некоторое время Благой ощущал в общей молитве некое постороннее вмешательство, с каждым шагом к Лику Императора становившееся все более настойчивым. Словно навязчивый шепот в голове психически нездорового человека – сначала невнятный, но скоро обретающий непреклонность приказа.

«Ты пришел... Иди, иди сюда... Иди к нам, будь с нами... Мы ждем...»

Откуда-то Кромлех понимал, что этот приказной шепот адресован именно ему. Понимали это и его спутники, и, кажется, даже знали, что так и дОлжно.

Евгению стало жутко, он попытался не слышать шепот, но не в состоянии был вырваться из общей ауры.

Так паломники подошли к кургану и стали подниматься на него по едва заметной тропинке, кое-где оснащенной стершимися ступенями. Их путь лежал в самый центр Лика – во впадину, обозначавшую рот государя. Это был храм без крыши, под которым пребывал в несокрушимом покое выдолбленный из цельного алмазного метеорита саркофаг Аади-Иаасси с его мумией и всеми сокровищами. Будь это на Земле, гробницу разграбили бы еще десятки миллионов лет назад. Но на Эгроссимойоне такое было немыслимо.

«Иди... иди, - продолжали шептать бесплотные голоса. – Ты пришел... Ты наш... Мы будем вместе...»

Эгрегор группы стал настолько плотным и сильным, что паломники один за другим теряли свою самость, растворяясь в нем. Но Кромлех еще держался – несмотря на все более настойчивый шепот, и на то, что безмолвная молитва стала приобретать жестокие, агрессивные тона. Евгений с ужасом осознавал, к чему идет дело, но не имел воли, никак не мог противостоять тому, что должно было случиться.

Они спустились в пасть храма. Это было длинное помещение, мини-каньон с крутыми стенами. Неяркий свет марсианского дня едва проникал сюда, однако в его свете было видно, что храм почти пуст. Лишь со стен смотрели скорбные лики богов, а в центре, там, где у живого эгроси находится основание двух языков – коммуникативного и боевого – возвышался короткий раздвоенный столбик. Для культуры эгроси это был откровенно фаллический символ.

Все так же пребывая в тисках общего моления, они окружили столбик – Кромлех понимал, что это жертвенник. И он, с ужасом зевая, увидел, что Леэнмиин сбросила одежды и стала расстегивать застежки скафандра.

С Леэнмиин – единственной из группы – у Евгения установилось что-то вроде дружеских отношений. На привалах они часто ментально болтали о всякой всячине. И все это время она знала, куда идет и чем закончится для нее хадж – жертвенным камнем... «Почему?!» - пытался спросить ее Благой, но теперь ее душа жила только внутри эгрегора, и он не смог пробиться к ней. А она даже не повернула головы в его сторону.

В который раз Кромлех подумал, что никогда не поймет внутренний мир этих существ.

- Аделинаам-бог, Аделинаам – яркий взор, свет ослепительный Аделинаам, благой наш убийца, возьми кровь, возьми плоть, возьми жизнь! – пульсировала в жутком помещении немая молитва.

Евгений одновременно воспринимал и ее, и со всех сторон обволакивающий шепот неведомых тварей, обитающих в этом месте:

- Пришел к нам, пришел Благой, будь с нами, развоплотись, придет другой, здесь покой, останься здесь, смерти нет, жизнь – не жизнь, смерть – не смерть, не бойся, с нами соединись...

Уже совсем раздетая Леэнмиин, натужно пытаясь набрать воздуха в легкие, приблизилась к жертвеннику и опустила спину на его развилку. Четверо паломников крепко ухватили ее за руки, задние лапы и голову, и надавили вниз, заставив тело девушки выгнуться дугой.

Пожилой жрец, возглавлявший группу, обеими руками занес полулунную секиру и с силой опустил массивное лезвие, сразу разрубив жертве грудную клетку. Она бешено забила хвостом, остававшимся свободным.

Не обращая на это внимания, жрец отбросил нож-секиру, погрузил обе руки в грудь, раздвигая обломки костей и рассеченную плоть, нащупал сердце и с силой вырвал, вызвав фонтанчик крови.

Жуткий телепатический вопль убитой бесследно канул в недрах общей молитвы.

- Леэнмиин! – мысленно закричал Кромлех.

Но ее уже не было нигде.

Жрец воздел сочащееся сердце к темнеющим небесам, а затем торжественно пошел вдоль стен, под непрерывную безмолвную молитву обмазывая свежей кровью скорбные лица богов.

И время словно бы прервалось. Евгений вдруг вырвался из молитвенного эгрегора чужим богам и увидел, что все паломники замерли на своих местах. Жрец застыл в нелепой позе с сердцем в руках. Капли крови застыли, подобно рубинам, и зависли в воздухе.

Но сам Евгений при этом вполне мог двигаться и думать.

Пока он размышлял над этим странным эффектом, на периферии его зрения что-то зашевелилось. Он взглянул туда и тоже застыл – от ужаса. Окровавленная, лишенная сердца Леэнмиин пыталась подняться с жертвенника.

Труп сначала просто сильно раскачивался в каменной ложбинке, потом, неуклюже переваливаясь с боку на бок, освободился, и покойница встала на ноги. В середине ее груди зияла страшная сочащаяся пещера.

«А ведь я хотел ее», - посетила Благого совершенно неуместная в этих обстоятельствах мысль. Но он глядел на изувеченное тело юной девушки, и понимал, что так оно и есть...

Труп между тем стал неверными шагами приближаться к Кромлеху, который по-прежнему не в силах был пошевелиться. И все вокруг оставалось застывшим – двигалось лишь мертвое тело.

- Тайишаиш приветствует тебя, воин, - произнесла жуткая кукла, подойдя к Евгению вплотную.

Он понимал, что это именно кукла – уже не Леэнмиин, а кадавр, движимый чужой потусторонней силой.

Труп механически открывал рот, в котором вяло шевелился язык. Не было ни малейшей попытки ментального контакта, а когда его попытался осуществить Благой, то отпрянул, наткнувшись на ледяную тьму.

Слова демона, разумеется, тут же возникли в воздухе.

- Хочешь ли ты умереть до рождения? – продолжало речь чудовище. – Тогда твой путь окончится здесь, среди нас – братьев и сестер.

- Среди кого? – угрюмо вопросил Кромлех, оправившись от ужаса и уразумев, что в очередной раз нечаянно переступил грань реальности.

- Ты знаешь, - ответила Леэнмиин.

Вернее, Тайишаиш... или Иш-Таб... или кто она там такая...

Голос ее был скрипуч, а из ужасной раны на груди при каждом издаваемом ею звуке выступала кровь.

- Это – мы, - продолжал вещать труп. – Такие же, как ты – кого подверженные разрушению называют Прохожими. Нас почитали там и тут. Но нам нет больше дела до тех, кто здесь, и кто там – пусть сами копошатся в своей призрачной жизни. А нам покойно здесь – где мы вечно мыслим без тел. Наш путь окончен. Ты останешься с нами.

В словах Тайишаиш Кромлех ощутил какую-то неодолимую весомость, ему захотелось поверить ей и устало улыбнувшись, предаться вечному отдыху. Он даже поднял руку к застежке скафандра. Но тут ему в голову пришла одна мысль.

- Но ведь вы приходите в Гроты, к живым?

- Так, - кивнула Тайишаиш.

- И это ведь ты придешь на Землю, и тебя будут звать там Иш-Таб?

Демоница сделала неопределенный жест.

- Может быть. Когда-нибудь. А, может, это уже было. Какая разница.

- Получается, это еще не конец?

Тайишаиш неожиданно сухо рассмеялась. Этот человеческий смех, вылетающий из пасти мертвой эгроси, был предельно сюрреалистичен.

- Однако за то время, которое мы не встречались, вы стали куда менее опрометчивы, Благой-дио, - отсмеявшись, ехидно произнесла она.

Впрочем, уже не она – вместо мертвой Леэнмиин перед Кромлехом возник... Хеэнароо. Он был без скафандра, но, в отличие от предыдущей собеседницы, передавал речь прямо в мозг Кромлеха. Что не мешало его словам тоже плавать в воздухе.

- Ты прав, - продолжал он, ухмыляясь. – Статус развоплощенного не избавляет от скучных дел мира сего. И это значит, что вам пора возвращаться в тональ, дон Эухенио.

Евгений вздрогнул.

- Кто ты? Кто вы все? – глухо вопросил он.

- Ты знаешь, - совсем по-человечески ухмыльнулся Хеэнароо. – Мы с тобой уже говорили об этом. Или еще будем... Циклическое существо – четки... возможно, ожерелье. Бусин много, но они – одно.

- И эти? - Кромлех неопределенно покивал головой в сторону. – Развоплощенные...

- Ну да, ожерелье, - после некоторого молчания задумчиво произнес Хеэнароо. – С подвесками. Они очень красивы, дороги и выглядят солидно. Но функциональна в ожерелье лишь нить с бусинами, а подвески – для красоты. Так вот те, кто витает на поверхности этой планеты – именно подвески единого ожерелья. А вот рядовым бусинам еще предстоит работа. Короче, у вас еще будет время отдохнуть среди этих красивых скал в бестелесном виде. Но сейчас вам надо продолжить свой путь.

- На Землю? – спросил Кромлех, хотя и сам уже понял, что его жизнь на Марсе подходит к концу.

Хеэнароо поморгал третьим веком.

– В Чичен-Ице заждались своего Пернатого Змея, - подтвердил он. – Теперь вы достаточно подготовлены для полезной работы на вашей малой родине.

Эгроси иронически поиграл перед Кромлехом коммуникативным языком.

- Вы думаете сейчас, как же пройдете сквозь Нэон-гоо, не будучи в Гротах? Вы разве не поняли, что подземные воды для этого не нужны. Более того, теперь вам не нужна и старушка Иш-Таб в качестве психопомпа. Вы вполне можете сделать все сами – здесь и теперь.

Кромлех понял, что это правда. А поняв – сделал.

В непроглядной тьме перед ним возникла пронзительная багровая точка. Он потянулся к ней всем существом и канул в ослепительную вечность пылающей пучины первоначального хаоса.

***

Илона Линькова. Великий Ацтлан, Старая столица (Чичен-Ица). 23 сентября 1980 года (12.18.7.5.1, и 3 Имиш, и 4 Чен)

Площадь перед пирамидой Кукулькана была полна народа. Из фургона Илона видела плотную толпу в самых разных одеждах, сгрудившуюся на небольшом, в общем-то, пятачке между похожей на построенное войско колоннадой древнего рынка у храма Воинов, священным ристалищем игры в мяч и мрачным мавзолеем Топильцина – строителя пирамиды. Здесь было множество туристов со всего мира, особенно обеих Атлантид. Но больше всего было местных. Они выделялись не только национальной одеждой, пестрыми тюрбанами женщин и поясами мужчин, но и напряженным видом. Они не переговаривались между собой и не держали наготове фотокамеры. Для них схождение Пернатого Змея было не праздным зрелищем, а священнодействием.

Толпу от пирамиды оттесняло оцепление ацтланских солдат. На платформе перед верхним храмом суетились жрецы и их помощники, совершающие последние обряды до начала мистического события. Бойцы группы Столярова напряженно наблюдали за ними из неприметного, припаркованного в одном из боковых переулков продуктового фургона. Таких тут было много – оборотистые майяские торговцы не упускали случая поднять прибыль во время великого праздника.

Фургон, разрешение на торговлю и место для парковки обеспечил, конечно, Чан. Илоне казалось, что она различает людей крусоб – уверенно передвигающихся в толпе крепких молодых парней. Кочуа тоже был где-то там – замаскированный под местного крестьянина, а может, туриста. Но главная ударная сила мятежа была рассредоточена по таким же фургонам, внутренним дворикам окрестных домов и другим укромным местам – мобильные, хорошо вооруженные отряды подготовленных бойцов.

План пришлось срочно переверстывать накануне – во время очередного сеанса радиосвязи с центром передали информацию, что объект с утра доставят на площадь перед пирамидой. Цели этого российский агент в Чичен-Ице не выяснил, но атаковать дворец до восстания – самоубийственное безумие, а отбить Кромлеха на пути до площади было невозможно: на это небольшое расстояние он будет доставлен подземными переходами, за века пронизавшими весь центр Старой столицы.

Так что оставался единственный вариант – напасть на конвой Кромлеха в момент начала мятежа, когда внимание ацтланцев будет отвлечено.

Те, однако, похоже, тоже что-то почуяли – среди толпы мелькали суконные физиономии тайных агентов ягуаров, по периметру площади слонялись многочисленные полицейские патрули. Некоторые проверяли стоящие в переулках фургоны, но от того, в котором пряталась группа, агенты крусоб полицейское внимание пока благополучно отводили.

Напряжение возрастало. В фургоне сидели Столяров, Илона и Тюкалов. Согласно плану «А» последний должен был вынести выстрелом РПГ вход во дворец, после того, как группа ворвется сквозь пролом в ограде, проделанный взрывчаткой Столярова. Теперь они должны будут действовать среди кровавого хаоса, который тут скоро возникнет. Роли Лелекая и Ленмэны не изменились – они прикрывали группу снайперским огнем и уже заняли выбранные накануне позиции на крышах двух высоток вблизи площади. Связь с фургоном держали по рации.

Час приближался, и народ все более волновался – словно море перед бурей. Тучи не закрывали палящего солнца, значит, схождение Змея предстанет во всем великолепии. Но все на площади, даже не посвященные в дальнейшие события, чувствовали, что скоро произойдет нечто гораздо более сенсационное, чем величественное, но неуклонно являющееся два раза в год зрелище.

В шестом часу вечера жрецы замерли. До Схождения оставалось несколько минут – на балюстрадах пирамиды уже начиналась игра солнечного света. Из храма на площадку вышли несколько человек – снизу они выглядели насекомыми, забравшимися на голову великана. Илона навела на них бинокль и едва удержалась от вскрика. Впереди был главный жрец Единого, а за ним... Кромлех, придерживаемый двумя офицерами-ягуарами в архаичных парадных одеждах. Девушка сразу узнала его, хотя он был гол и покрыт синей краской. Жертва! Так вот в чем дело!..

- Вижу объект, - раздался по рации глухой голос Ленмэны, в котором ощущалось страшное напряжение.

- Что будем делать, Первый? – Тюкалов был заместителем Столярова, поэтому и задал мучивший сейчас всех вопрос.

Никто из них понятия не имел, когда будет подан сигнал к восстанию – на вопрос Столярова Чан неопределенно пожал плечами и сказал непонятно:

- Они сами знают, когда появиться...

Сейчас было очевидным, что «они» не появятся до начала жертвоприношения. А значит, группе надо было начинать действовать, не дожидаясь крусоб, надеясь, что они подтянутся до тех пор, пока вся ДРГ не будет перебита.

- Начинаем, - бросил Столяров. – Рысь работает по ягуарам на пирамиде, Ворон ее прикрывает, Волк и Ласка со мной.

Все члены группы имели «звериные» позывные, лишь Столяров был Первым.

- Есть, - раздалось одновременно в фургоне и с обеих снайперских позиций.

- По моей команде, - произнес командир.

Тюкалов зарядил гранатомет, Илона поправила за спиной сумку с запасными выстрелами к нему и поудобнее ухватила автомат.

А главный жрец между тем начал речь, разнесенную громкоговорителями по всей площади, и при первых его словах Столяров приказал:

- Отставить!

- Народ Великого Ацтлана, - заговорил служитель Единого, явно будучи в восторге от нежданно выпавшей ему великой роли. – Мы собрались здесь, чтобы приветствовать Пернатого Змея, который, как делает в этот день уже сотни лет, сойдет сейчас со своей пирамиды. Но сегодня бог сделает это в самый знаменательный для нашей страны час. Очень скоро по национальному телевидению и всем радиостанциям будет зачитан рескрипт божественного уэй-тлатоани о начале новой войны с нашим старым и заклятым врагом – Российской Империей, долгие годы унижавший наш гордый народ. Войны, несомненно, победоносной, поскольку Единый даровал нам чудесное оружие, которое в одночасье сметет все их города и армии.

На площади раздался рев ликования, смешанный с воплями ужаса.

- Идиоты!.. Идиот, он все-таки решился на это, - простонал Столяров.

- Что же будет, Николай Алексеевич?.. - растерянно спросила забывшая про устав Илона.

Столяров устало пожал плечами:

- Они наверняка уже бомбят наши города и вторглись на территории в Атлантиде... – надтреснутым голосом проговорил он. – Таков был их план, который мы перехватили, но надеялись, что они его побоятся реализовать. Но эти люди – безумцы!.. На суше их разгромят – мы и команчи тайно сосредоточили на границе три танковые армии и много других войск. Две наши эскадры обстреляют их города с Атлантики и Великого океана. Они же так и не узнали, что у нас уже есть ракеты... Волны бомбардировщиков из Сибири, Ирокезии и Русской Атлантиды... Удары с европейских баз по Восточному Ацтлану... А главное – на них нападет Тауантинсуйу, и у инков тоже есть бомба. Это катастрофа.

Его лицо стало серым.

Илона знала, что все это правда, которую в кои-то веки не удержал в себе ее командир. Девушка всегда подозревала, что, несмотря на свой не очень высокий чин, Столяров был посвящен во многие стратегические тайны империи. А его откровенный рассказ свидетельствует, что...

- А мы... – начал Столяров, но замолчал.

Между тем жрец продолжал:

- В ознаменование этого наш император, сын богов, величайший из людей и глава всех ацтланских воинов милостиво разрешил начать эту войну жертвоприношением нашего врага – вражеского воина, писца и колдуна Евгения Кромлеха. Сейчас он будет торжественно доставлен к Священному сеноту и низвергнут туда в жертву богам народа майя – Чаку и Кукулькану. Да станет его жизнь вкусна для них!

- Отставить атаку, - услышав это, повторил Столяров по рации. – Ждем крусоб по главному плану.

Илона поняла, что Первый решил продолжить обессмысленную началом войны операцию. А что ему еще оставалось делать?.. Ее же это вполне устраивало – без Евгения она отсюда все равно не уйдет.

Ягуары вытолкнули Кромлеха вперед, чтобы народ посмотрел на него. Площадь взревела еще больше, и тут же появился солнечный Змей. Это был оптический эффект теней северо-западного угла строения, возможный лишь в этот день и час. Семь треугольников света, образованные ступенями, нарисовали изгибы огромной извивающейся змеи от верхней платформы до основания пирамиды, где лестница заканчивалась двумя скульптурными головами Пернатого Змея с оскаленными пастями. Иллюзия гигантского ползущего пресмыкающегося была настолько полной, что Илона на мгновение ощутила прилив ужаса. А толпа внизу просто впала в амок.

Но, похоже, это касалось не всех – кто-то усердно работал.

- Открыть фургон! – раздался снаружи резкий приказ на науа.

Посмотрев в щель, Илона увидела полицейского, которому охранявший фургон крусоб, переодетый в торговца, безуспешно пытался что-то втолковать.

- Пропустить! – рявкнул, наконец, служитель порядка, оттолкнул фальшивого торговца и сам потянулся к ручке двери.

- Волк! – бросил Столяров Тюкалову.

Тот отложил гранатомет и подвинулся поближе к выходу.

Полицейский просунул голову в форменном берете внутрь, но рассмотреть ничего не успел – пока он хлопал глазами после яркого солнца, его шея была взята в могучий захват. Раздался громкий щелчок, потонувший в реве снаружи, тело полицейского задергалось, но тут же обмякло, и Тюкалов втащил труп в фургон.

Столяров даже не повернул на это голову, напряженно глядя в бинокль на пирамиду. Туда же смотрела и Илона. Зрелище было потрясающим: синий Кромлех в сопровождении жрецов медленно шел по длинной лестнице. Было полное впечатление, что его спускает на себе Пернатый Змей.

- Кукулькан вступает в воду! – дурными голосами завывали жрецы, а за ними и вся толпа.

У основания пирамиды жертву ожидала охрана из ацтланских солдат и оркестр, уже грянувший экзотическую музыку.

За краской, покрывающей лицо Евгения, Илона не видела его выражения, но почему-то была уверена, что оно спокойно и отрешенно.

Лишь сейчас она разглядела, что прямо за Кромлехом идет некий человек в длинном черном одеянии и маске черепа. Он появился словно ниоткуда.

«Это еще кто? – мелькнула у девушки мысль. – Какой-то жрец?..»

Но она тут же забыла об этом, потому что случилось нечто куда более грандиозное, чем все происходившее до сих пор.

Воздух перед пирамидой словно бы заволновался, пошел рябью, и вдруг – вспыхнул ослепительным пламенем. Которое вскоре оформилось в три огромных огненных креста. И оттуда раздался громовой голос, подобный которому Илона уже слышала во время перехода через джунгли. Только теперь она почти полностью поняла фразы, произнесенные на сей раз на киче:

- Времена свершились! Великая жертва! Сбор урожая! Жатва мертвецов! Смерть! Смерть!

Без сомнений, «они», как и говорил Чан Кочуа, появились самым очевидным образом.

На площади творилось нечто невообразимое. Большая часть людей, особенно туристы, с воплями ужаса пыталась спастись бегством. Солдаты в оцеплении были растеряны, но пока стояли не местах. И оказалось, что крусоб тут было гораздо больше, чем думала Илона – над головами безумствующей толпы вырос целый лес в ярости воздетых мачете. Инсургенты из переулков рванулись на помощь соратникам.

Кресты исчезли и призрачное пламя погасло, а повстанцы бросились на солдат, попутно рубя всех, кто попадался под руку – полицейских, туристов, торговцев, даже мирных крестьян-майя, понятия не имевших о готовящемся бунте. Солдаты открыли, наконец, огонь, и в центре Старой столицы установился кровавый хаос, которого, собственно, и добивался Чан Кочуа.

Илона знала, что под прикрытием бессмысленной массовой резни отряды спецназа крусоб захватывают сейчас ключевые городские узлы, атакуют полицейские участки и военные объекты. Это уже началось – со всех концов города раздавались выстрелы и взрывы.

Девушке показалось, что она видит мелькающего в толпе Чана в берете и с дымящейся сигарой в зубах, размахивающего окровавленным мачете. Это было в его духе – он всегда хотел лететь на гребне великой волны...

Но сейчас их выход.

- Работаем! – заорал Столяров, и группа вырвалась из фургона.

Солдаты оттянулись к пирамиде, залегли и отстреливались. Музыканты и жрецы разбежались в разные стороны, но ягуары сгрудились вокруг Кромлеха и человека в черном, и отступали, огрызаясь автоматными очередями.

С небес раздался рокот, и над площадью завис военный вертолет, откуда толпу стали без разбора поливать пулеметным огнем. Повстанцы пытались укрыться, беспорядочно стреляя вверх.

- Волк, сделай! – приказал Столяров.

Тюкалов вскинул РПГ на плечо, присел и стал водить прицелом, примериваясь к траектории движения воздушной машины. Раздался выстрел, и рядом с вертолетом расцвело огненное облачко в ореоле дыма. Когда он рассеялся, стало видно, что вертолет, заваливаясь на один бок, улетает в сторону, быстро приближаясь к земле. Он упал где-то в северо-западных кварталах, где еще недавно скрывалась ДРГ. Оттуда раздался отдаленный взрыв. Поручик спокойно извлек из заплечной сумки новую гранату.

Но пока он заряжал, из-за угла возник полицейский с «Атлатлем». Столяров и Илона одновременно вскинули свое оружие, Тюкалов пытался уйти от очереди нырком в сторону, однако это было бесполезно. Было бы... Голова не успевшего нажать на курок полицейского словно взорвалась, выплеснув куски раздробленного мозга, тело дернулось и во весь рост растянулось на древней пыльной мостовой, заливая ее темной кровью.

- Вы там поосторожнее, - раздался в наушниках голос Кости. – Еле попал – вас дом перекрывает.

Голос чукчи был спокоен, словно он лежал сейчас на удобном диване, рассеянно глядя в телевизор.

Столяров осторожно высунулся из-за угла, но тут же прянул назад – пуля выщербила стену над его головой. Теперь площадь простреливалась со всех сторон и сверху – с высоток, на которых засели снайперы противоборствующих сторон. Десятки окровавленных тел валялись там, несколько раненых пытались уползти из-под огня.

Илону вдруг потрясла мысль, что такое же, только гораздо хуже, в эти минуты уже творится по всему миру.

А Пернатый Змей все продолжал величественный спуск со своей пирамиды.

Группы повстанцев и солдат рассредоточились по укрытиям и вели ожесточенную перестрелку.

- Кто видит объект? – спросил Столяров снайперов по рации.

- Я, - ответила Ленмэна. – Они на рынке.

- Я тоже вижу, - отозвался Лелекай.

Действительно, ягуары укрепилась среди колоннады на противоположной от группы стороне площади, пройти которую насквозь сейчас было невозможно.

- Они должны идти к Священному сеноту – принести жертву, - произнес Столяров.

Это действительно было вполне в ацтланском духе – мир может лететь в тартарары, но обещанная богам жертва обязана быть принесена.

- Обходим слева, - решил командир. – Ворон, спускайся и жди нас у стадиона. Рысь ведет наблюдение. Остальные за мной.

Илона поняла, что Столяров намерен перехватить Кромлеха на Священной дороге, ведущей к сеноту. Идея была логичной: дорога окаймлялась зарослями парка – кусочком первозданной сельвы, сохраненном в центре города. Там было удобно атаковать из засады.

Но туда еще надо было попасть. Путь группы через узкие переулки напоминал заплыв по огненному озеру. Несколько раз они попадали под обстрел и палили в ответ, не разбирая, повстанцы их противники или ацтланцы.

Наконец они прорвались к громаде стадиона, построенного лет сто назад вокруг древнего священного ристалища. Илона на бегу вдруг вспомнила сатирический рассказ Кромлеха, действие которого происходит на этом стадионе, но мысль тут же канула бесследно.

Лелекай уже был на месте – лежал среди декоративных кустов, окаймлявших арену. Здесь движение группы застопорилось – дальше шел серьезный бой. Группа повстанцев засела на стадионе, откуда ее пытались выбить солдаты при поддержке танка. Он перегородил улицу, которая вела к парку, и методично посылал в сторону противника снаряд за снарядом. Со стадиона отвечали стрельбой из автоматов.

Не дожидаясь приказа, Тюкалов поднял РПГ, выстрелил, взял у Илоны новый заряд и выпустил еще гранату. Группа поддержала его автоматным огнем.

Танк загорелся и начал отползать в переулок, солдаты потянулись следом, некоторые были ранены.

- Вперед! – взревел Столяров.

Ведя беспорядочный огонь, группа стремглав проскочила улицу и ворвалась в «зеленку».

Здесь, среди зарослей, было поспокойнее, даже звуки городских боев звучали приглушенно. Кое-где лежали мертвые и раненые, а в густом кустарнике прятались до смерти перепуганные мирные обыватели и туристы.

Вдоль старинных дорожек стояли статуи богов и героев Майяпана и Ацтлана, перед ними лежали приношения – груды цветов и птичьих перьев, теплились огоньки свечей в красных стеклянных подсвечниках. Казалось, эти древние титаны, жрецы и воины равнодушно внимают звукам катастрофы – одной из многих, которые за века обрушивались на этот город. Такие мелочи их уже давно не занимали.

Парк был искусно спланирован, создавая полное впечатление, что сельва обступает их со всех сторон. Словно здесь жило запечатанное в сердце современного мегаполиса давнее прошлое Юкатана.

И это подтвердилось самым безумным образом: за поворотом одной из тропинок дорогу им преградила глухо рычащая черная пантера – огромный ягуар с искрящимися глазами.

Рефлексы бойцов сработали мгновенно – по зверю ударили из трех автоматов. В этом свинцово-огненном шквале не могло уцелеть ни одно живое существо, и отряд не останавливаясь двинулся дальше.

Но за следующим поворотом сидела и рычала та же самая свирепая кошка. Или ее близнец – времени выяснять не было, и автоматы застрекотали снова.

Илона подумала, что ягуары вырвались из зоопарка, который был поблизости. Очевидно, клетки были открыты во время беспорядков. Хотя все это очень странно...

Кошка появилась снова. Целая и невредимая.

- Что за чертовщина! – сквозь зубы произнес Столяров.

Бойцы остановились, глядя на невероятное видение. Это был крупный, угольно-черный ягуар. И, судя по всему, он явно готовился к смертельному прыжку.

- Командир, стрелять? – не очень уверенно спросил Тюкалов. – Щас же кинется...

- Стойте, - раздался голос Кости Лелекая. – Бесполезно – это энэныльын... Колдун по-вашему.

Тюкалов коротко матюгнулся.

- Святой воды-то не взяли... Давай я его из РПГ!

- Стой, - повторил чукча. – Я сам. Я умею – у меня дед энэныльын был... Вы дальше идите.

Не отрывая взгляда от безжалостных глаз зверя, он завел заунывную горловую мелодию.

- Командир?..

Тюкалов с сомнением взглянул на Столярова.

- Пошли, - решил тот. – Времени нет. Пусть Ворон разбирается. Мы через «зеленку» срежем.

Михаил и Илона нырнули за командиром в заросли. Перед этим девушка бросила взгляд на Лелекая. Не прерывая тихого пения, он приближался к напрягшемуся ягуару. Винтовку чукча оставил на земле и извлек длинный старинный нож в окладе из мамонтовой кости – он всегда торчал над его левым плечом, вызывая насмешки Тюкалова над «катаной хрЕновой».

- Он знает, что мы здесь, - на бегу бросил Столяров.

- Кто? – задыхаясь, спросила продирающаяся сквозь заросли Илона.

- Сиуакоатль. Ты же видела его на пирамиде...

Илоне казалось, что они попали внутрь какого-то мрачного фэнтезийного романа. И конец его добрым не будет...

Заросли раздались, и они выскочили на мощеную желтыми сланцевыми плитами Священную дорогу. Обычно здесь было полно паломников и любопытных туристов, однако теперь царила зловещая пустота. Лишь в нескольких метрах впереди лежало тело.

- Готов, - сказал наклонившийся над ним Тюкалов.

Мертвец был ягуаром – видимо, раненый воин истек кровью по дороге к сеноту.

- Они уже там! – крикнул Столяров. – Быстрее.

Когда-то Священный сенот был открыт, но после установления власти Ацтлана его окружили массивной каменной оградой с изображениями божеств и чугунными воротами, сейчас наглухо запертыми.

Неподалеку стоял памятник Кукулькану – не богу-змею, а историческому герою. Он был изваян по всем канонам – с секирой в руках, в высоком вычурном, увенчанным свернувшейся змеей, головном уборе из перьев царской птицы кетцаль, с почти европейскими чертами лица и окладистой бородой. Правда, скульптор, видимо, был из центральной Мешики – по тамошней традиции одна половина лица героя представляла собой оголенный череп. У ног Кукулькана пристроилась его легендарная ягуарунди.

- Они там, - убежденно сказал Столяров, кивнув на ворота. – Миша, давай.

Тюкалов вынес ворота с одного выстрела, осуществив свою главную функцию в группе. Все трое кинулись к открывшемуся в дыму и ошметках ворот проходу. Но не дошли – со стены ударил пулемет.

Илону не задело, но оба бежавших впереди мужчины подскочили и рухнули. Столяров, впрочем, тут же поднялся и стал помогать Илоне тащить тело поручика в укрытие. Ближайшим был памятник Пернатому Змею.

Там стало понятно, что Мишке уже не помочь – пуля попала в лоб. Затылка у него больше не было, лицо, выражавшее беспредельное удивление, лишь чуть тронуто кровью.

Слезы беззвучно катились из глаз Илоны, но она резко обернулась на короткий стон и увидела, что со Столяровым тоже все было плохо. Пуля со смещенным центром вошла под низ бронежилета. Полковник, бледный, словно уже был мертв, сидел, прислонившись к постаменту, и обеими руками пытался зажать хлещущую из живота кровь.

- Отставить, подпоручик, - прохрипел он, когда Илона дернулась к аптечке. – Я убит. Ты же не надеялась, что хоть кто-то из нас выживет?..

- Николай Алексеевич...

- Отставить, - повторил Столяров. – Мы все равно уже час как покойники. Все.

Илона ошеломленно замолчала.

Полковник тихо рассмеялся. Похоже, это вызвало волну боли – он скривился, но продолжил говорить.

- Я же сказал – им ответят ракетами. А на них боеголовки. Те самые. А под Чичен-Ицой – военный аэродром. И он точно – цель...

- Но это же далеко, город не заденет... – растерянно проговорила девушка.

Столяров криво усмехнулся.

- Ты не понимаешь, что это за Бомба... Тут не останется никого живого. А если и останутся, то позавидуют мертвым.

Девушка не знала, что сказать.

- Лона... ты все же... попытайся закончить это дело, - Столяров слабо кивнул в сторону сенота.

На него снова накатило, он закрыл глаза, из-под стиснутых зубов вырвался стон. Дернул рукой, пытаясь сотворить крестное знамение, но не донес до лба – умер. Илона перекрестилась за него и сотворила краткую заупокойную молитву.

Слезы высохли на ее лице. Она четко и спокойно зарядила РПГ и высунулась из укрытия, пытаясь определить, где находится пулеметная точка.

Пули выбили перед ней султанчики пыли, она опять укрылась.

- Хуг, - рядом возникла и залегла Ленмэна.

Ее лицо и одежда были запятнаны кровью, окровавлен был и висящий на поясе старинный томагавк, покрытый магическими изображениями.

- Костя? – спросила Илона.

- Колдун убил его, - отозвалась могиканка. – Мы с тобой вдвоем.

Она быстро оценила ситуацию и бросила Илоне на чистом русском, лишь с небольшим гортанным акцентом:

- Работай, подруга. Я прикрою.

Издав пронзительный боевой клич, могиканка кошачьим прыжком покинула укрытие и, приземлившись, тут же открыла огонь в сторону пулемета. Попасть она, конечно, никак не рассчитывала, все время перекатывалась, уворачивалась от ответного огня, сама выпуская пулю за пулей.

Илона в это время, приладив гранатомет на каменную спину кукулькановой кошки, тщательно целилась – заряд был последним.

Громкий хлопок. Огненный шар уходит в сторону противника. Пламя, дым. Пулемет замолк.

- Пошли! – крикнула Ленмэна, кажется, не раненая. – Мы еще можем успеть...

Илона кинулась за ней, и обе мгновенно ворвались через разбитые ворота. Никто по ним не стрелял.

Внутри, на замощенном грубым булыжником дворе, не было ни души. Похоже, оставшиеся в живых ягуары скрылись через калитку на противоположной стороне. Служители святого места, надо думать, покинули его еще раньше.

Сюда почти не доносились звуки боя, неподвижная нефритовая вода в колодце таинственно поблескивала, над ней склоняли кроны древние деревья.

На мостовой лежало несколько трупов. Девушки с тревогой воззрились на них, боясь увидеть свой «объект».

Ленмэна вдруг замерла, прислушиваясь. И тут Илона уловила движение у каменной платформы, откуда в сенот сбрасывали приношения богам. Там вповалку лежало несколько тел. Одно из них зашевелилось и приподнялось. Радость вспыхнула в Илоне, когда она узнала Евгения. Тот был по-прежнему раздет, но синяя краска почти сошла с его тела, смешалась с грязью и кровью.

Не помня себя, девушка подскочила к нему и разрыдалась, спрятав лицо на его груди. Евгений обнял ее и гладил по спине.

- Ну... ну, Кошка Лона, перестань, все хорошо, - приговаривал он тихо.

- Ты не ранен? – спросила Илона, оторвавшись от него.

Кромлех покачал головой.

- Я нет. А вон тот мертв.

Он кивнул на труп ягуара со свернутой шеей.

- Они меня развязали, когда собирались сбрасывать. Я схватил одного за горло, а пока они меня от него отрывали, пришли вы...

Раздался жуткий пронзительный клич Ленмэны.

Илона с Кромлехом увидели фантастическую картину: огромный черный ягуар сидел на стене и щерился, готовясь к прыжку.

Вернее, он уже прыгал, а навстречу ему кувыркался в воздухе томагавк. Они встретились в полете, и оружие вонзилось в плечо зверя. Но он продолжал движение и упал на могиканку, сбив ее с ног, после чего откатился к краю колодца и остался лежать неподвижно.

Горло Ленмэны было разорвано когтями, оттуда хлестала кровь и раздавалось сипение. Подскочившая Илона пыталась зажать рану, но кровь продолжала литься. Ленмэна с трудом подняла руку и положила на ладони Илоны. Сип стал оформляться в невнятные и непонятные слова:

- Там... я отдам тебе... свою одежду.

Бронзовое лицо могиканки посерело, глаза закатились, тело бессильно опало.

- Глупая девка, - раздалось от колодца. – На что только потратила нагваль... Такой красивый нагваль...

Резко развернувшись от тела могиканки, Илона увидела, что там, где только что лежал раненый зверь, стоял мужчина в длинной черной мантии с очень знакомым лицом.

«Сиуакоатль...» - вспомнила Илона слова Столярова.

Но откуда она его знает?..

«Дельгадо!»

Колдун, кряхтя, пытался левой рукой извлечь застрявший в ключице топорик. Правая его рука висела плетью.

- Вещи силы... – сердито приговаривал он. – Какая дикость! Кто сейчас использует вещи силы... А что до ее нагваля...

Похоже, он собирался закатить долгую глумливую речь, но на сей раз у него это не вышло – Илона молча всадила ему пулю в лоб. Тело сиуакоатля плюхнулось в сенот.

- Вот и все, – произнесла девушка, положив автомат и снимая бронежилет.

- Не думаю... – рассеянно отозвался глядящий вверх Кромлех.

На небе возникли несколько ярких точек. Они плавно теряли высоту, оставляя за собой пушистые светящиеся хвосты, и очень походили на каких-то гадов.

- Это... – начала девушка.

- Я знаю, что это, - прервал ее Кромлех. – Я же сам это придумал...

Его лицо стало замкнутым и угрюмым.

- Праведен гнев Твой, – прошептал он.

Девушка с ужасом смотрела в небо.

Кромлех повернулся к ней.

- Пойдем, Кошка Лона, - сказало он ласково и протянул руку. – Мне больше не нравится этот мир. Может быть, другой окажется лучше.

Илона смотрела с недоумением.

- Поверь мне, - настаивал он. – Мы пройдем вместе, я знаю это.

Она еще раз посмотрела на приближающуюся к ним смерть, на его руку и взяла ее.

Зеленые воды раскрыли им свои объятия.

Из «Жития Благих наших, Копье воздевших». Эгроссимойон, около трех миллионов земных лет назад

«Много, много минуло циклов. Много раз воды Грота Сокрытого сменились.

Было так: Прохожий с Езоэевели именем Благой в Гротах явился. Был, как они – мимохожим, чужим в образе эгросимооа, повинен развоплотиться на поверхности под взором Аделинаам.

Была юная самка именем Леэнмиин. Тайишаиш-демон, Мать Тишины, покарала ее ауру [перевод условен, понятие обозначает совокупность ментальных проявлений эгроси] проклятием истинной [перевод условен, понятие приблизительно обозначает платоническое чувство без намерения воспроизводства] любви к Прохожему именем Благой. До сей поры это немыслимое смешение [значение неясно], смерть дарующее, ибо запретна радость к Езоэевели. Совет Гротов милостиво и печально просил Леэнмиин умереть, ибо тревожно эгроси умертвить Прохожего, та с радостью к тому склонилась.

Исполнен был хадж в Аделин-виири, Благой пошел и Леэнмиин. Благой был не учен и чужд, но аура его втекала в общую молитву, и та приняла ее. Он не знал, зачем шла Леэнмиин, прелюбодейка.

Когда в Пасти Аади-Иаасси, как велят язычникам их боги – суть демоны, она заместила своей его жизнь, подарив его ауру эгросимооа, Благой открыл Нэон-гоо, уйдя. Знамение исполнилось.

Но он сразу появился там вновь и была с ним иная Прохожая, самка эгроси телом. Были они без скафандров и стали умирать. Благой надел свой скафандр, оставленный в Пасти, и Прохожую одел в скафандр Леэнмиин.

«О! – думала Прохожая. – Она отдала мне свою одежду!»

Они были годами юны, дети Езоэевели, чужие, но Отец Всевышний даровал им волю и мудрость.

Во дни празднования печали конца цикла хадж возвратился в Гроты и там все ждали кары, мысля: новый День гнева близ. Ибо не бывало доселе – чтобы дважды воплощенный явился, и двое телом эгроси с Езоэевели сочетались.

Ибо Благой присовокупил Прохожую к себе, и именовали ее Благой, он же звал ее Лоона Агрийю. Головастики их не мерли, а потомство желало жизни [очевидно, в семье Благих не было обычного для Гротов падежа молоди и стремления к суициду]. Вскоре Грот Сокрытый вмещал многое множество телом эгроси, в которых жила Езоэевель.

Благие сделались велики и возглавили церемонии. Они явили лик свой Совету Гротов и магистры показали им ладони [формальный ритуал возведения в императорское достоинство]. Они сражались с сего не желающими эгроси, они сражались с гриизийя, они сражались с демонами поверхности.

Когда гриизийя побеждали Благих, Непорочная Яснодева во сне подала им Копье. Воздев его, они победили.

Отныне вера Сына именовалась в Гротах благой, и на краткие циклы, милостью Всеотца, настало время жизни. Гроты едины стали и вера Прободенного ширилась.

Но развоплощенные демоны ждали, и, попущением Всеотца, умерла Благая на поверхности, в граде Яснодевы.

Благого печаль поглотила. Он помыслил: «Она больше не станет плыть рядом. Зачем Ты покинул меня?»

По окончании праздника траура Благой совершил церемонию плача по Езоэевели, именем Всеотца, и Сына, и Силы Их, так, зачав новый цикл Аделинаам.

После чего, помыслив: «Лоона Агрийю», открыл Нэон-гоо.

Более не было такого, ибо мир остановился.

Да пребудет в покое до самой смерти Эгроссимойон и Грот наш, в утробе его сокрытый!

Ныне, когда остаток эгросимооа склонился к концу, помяните Непорочную Яснодеву и Благих наших, Копье воздевших, с нами плывших. Ибо встретят они вас в Водах Небесных, где Сын Прободенный Суд вершит. Так».

***

Кукулькан. Юкатан. Юукуабнал (Чичен-Ица). 9.8.11.6.10, и 13 Ок, и 18 Кех (2 ноября 604 года)

«Пишу я, владыка-жрец Кукулькан, тебе...»

Евгений отложил кисть и задумался, как передать свое имя символами майяского письма. И тут же понял, что придумывать не надо. Когда-то очень давно... вернее, много веков тому вперед... в ином мире, когда он не был еще ни Благим, ни Кукульканом, а лишь молодым отставным штабс-ротмистром Кромлехом, после войны безуспешно рассылавшим рукописи своего первого романа по издательствам, его познакомили с великим человеком. Правда, с большой буквы этот эпитет тогда к нему еще не применяли, но никто не сомневался, что Лев Гумилев, рожденный в семье известнейших поэтов, - великий ученый.

Кромлеха представили ему в Святоалександровске на одном из литературных салонов. Холодноватый и аристократичный Лев, тяжело сходившийся с людьми, принятый при дворе, отягощенный многочисленными учеными званиями и, словно рождественская елка, сияющий наградами, неожиданно принял участие в начинающем литераторе. Может быть, сказалось схожее фронтовое прошлое – оба воевали в Восточной Пруссии. Они подружились – собственно, это мать Льва и выдала позже Кромлеху путевку в большую литературу. Встречались, выпивали, обменивались воспоминаниями о войне, беседовали на темы истории и словесности.

В последней Лев, в силу семейной принадлежности, тоже был большим знатоком. Как-то они, после того, как почали вторую бутылку, затеяли семантическую игру, которой баловались еще ольмеки – выбирали современное русское слово или имя и пытались передать его различными древними идеограммами. В тот раз они использовали письменность майя, и Лев блестяще переложил на нее имя и фамилию Кромлеха.

Кукулькан улыбнулся воспоминаниям, снова взялся за кисть и продолжил писать на выделанной оленьей шкуре: «...Знатного рода мужчина, его семья зовется священный каменный круг. Я – это ты...»

И снова задумался. А так ли это? Он пишет письмо самому себе, который родится через четырнадцать веков. Но кто он, тот грядущий Кромлех?.. Ведь он будет жить в совершенно ином, незнакомом мире. Может быть, похожем на мир «Человека с кошкой», а может, и нет. Никто ведь не гарантировал, что роман пришел к Кромлеху из «истинной» реальности. Да и какая из «реальностей» истинна?..

По большому счету Евгений даже не знал наверняка, родится ли он в новом варианте мира, который возникнет после его здешней жизни. И даже будет ли тот мир иным. Он мог лишь надеяться, что его «преемник», его альтер эго, «бусина» его циклической личности, или как там еще, получит это письмо и последует его совету.

Но поскольку он понятия не имел, каковы будут реалии жизни Кромлеха Третьего (или Первого?.. Или какого?..), писать следует крайне осторожно и обтекаемо.

«...Придешь через изнанку мира, сквозь великую перепонку перехода, туда, где рот колодца колдунов воды», - продолжил он.

Пока ещеэтот город (да просто поселок среди густой сельвы)носил название Юукуабнал. Из истории своего мира Кромлех знал, что Чичен-Ицой он стал называться после того, как живущее тут племя под предводительством великого царя Кукулькана начало завоевание Юкатана. Впрочем, название это употреблялось и теперь – так местное поселение называли паломники из других городов, которые приходили, чтобы сбросить в Священный сенот жертвы для бога Чака. То есть, не город назвали по имени народа, а народ по имени местной святыни. Так что пусть будет «рот колодца колдунов воды»...

Евгений обвел взглядом скопление одноэтажных домов из адобы с крытыми соломой крышами, сгрудившихся вокруг нескольких каменных зданий. Каменным был и его дворец, в верхних покоях которого он сейчас писал в одиночестве. Конечно, это не то внушительное здание в Старой столице, где в будущем, которого не настанет, ацтланцы держали в плену писателя Евгения Кромлеха. Пока оно гораздо меньше, но сейчас и это было архитектурным достижением.

«Ты уйдешь к Болон Йокте, где нагваль...» - вывел он и поднял глаза к темному вечернему небу за открытой дверью его покоев, сразу разыскав яркую красную звездочку. Марс... А Болон Йокте, Много-Раз-Приходящий-Приносящий-Несчастья – бог его. Хотя сейчас это анахронизм. Болон Йокте пока еще бог войны у тольтеков, живущих далеко к западу. В мире, откуда ушел Кромлех, они сокрушили ослабший Майяпан и долго правили в Чичен-Ице – пока, в свою очередь, сюда не пришли мешика-ацтеки. Тольтеки принесли на Юкатан своих богов, в том числе и Болон Йокте. Однако к тому времени, когда (если!) рукопись будет найдена, такие нюансы уже не будут иметь значения. Главное, чтобы его понял преемник.

Болон Йокте... Кромлех-Благой, хорошо знал, кто это. Для него имена здешних богов теперь не были лишь вычурными словами...

Кукулькан отхлебнул из чаши царский напиток из бобов какао – жуткую гадость, но улучшать его вкус в соответствии с рецептом будущего он не рисковал. Главное – ничего не менять, пусть все идет, как шло.

Красная звезда беспокоила его – словно пронзительный сигнал тревоги. Нахлынули воспоминания. Кромлех отставил чашу, поднялся с пола, оставив рукопись и письменные принадлежности на низком столике, и вышел на крышу дворца. Его приветствовал стражник, для которого такие вечерние одинокие променады халач-виника были делом обычным.

«Новый я не может знать, что попадет через Мембрану на Эгроссимойон, - Кромлех продолжал обдумывать уже множество раз им передуманное. – Я ведь сам считал, что сразу приду в прошлое Чичен-Ицы – это было самым логичным».

Марс оказался трикстером, нежданно выскакивающим и ломающим все планы. Его не принимали в расчет даже видящие, хотя части их циклической личности, как убедился Кромлех, забрались и туда. Но после многих лет, проведенных в образе эгроси, в прошлом Красной планеты, он понимал, что логика Мембраны на самом деле была безупречна. И то, что она не коррелировала с обычной человеческой логикой – беда последней. Мембрана – не транспортное средство для путешествий по пространству-времени, а проход в иные слои существования. Разрыв Шибальбы – черная дорога преисподней, где смерть переходит в жизнь и наоборот. Путь в нагваль... А Марс – нагваль Земли, его космическое альтер эго. Эгроссимойон, старший брат Езоэевели, которая может повторить его судьбу...

Конечно, тот Кромлех, который родится (если!) века спустя, даже не будет подозревать об этом. Но сущность Прохожего станет непрестанно тревожить его, побуждать к поискам невозможного. И его надо предупредить из глубин прошлого.

Есть ли в этом смысл? Кукулькан не знал – не мог знать. Но он должен был попытаться.

Новый Кромлех все равно пройдет сквозь Мембрану – просто потому что он Кромлех. И пусть он сделает все, чтобы порвать грозящую задушить мир магическую петлю вечного круговращения своей личности в мирах и эпохах. А сделать это можно было лишь через акт, который сами видящие называли «остановка мира», трактуя это как внутренний процесс становления мага. Однако то, что пытался сейчас делать Кукулькан, было попыткой остановки мира в самом прямом смысле. Он должен прекратить хаотические и нарастающие с каждым разом изменения, вызываемые явлением в прошлом новых Кромлехов. Его собственная жизнь может тиражироваться в истории бесконечно, но если он откажется от изменений, мир, вероятно, в начале затормозится, а потом история пойдет установленным чередом. По крайней мере, Евгений надеялся на это.

«Мир – это священный сосуд, которым нельзя манипулировать. Если же кто хочет манипулировать им, уничтожит его. Если кто хочет присвоить его, потеряет его». Так говорил одиннадцатью веками назад от сего времени и пятнадцатью тысячами километрами к западу отсюда мудрец Лао-цзы, предложивший концепцию у-вэй, благого недеяния.

Каковое Кромлех теперь пытался применить. Появившись из сенота в образе эгроси, он, конечно, был объявлен Пернатым Змеем и стал царем здешнего народа. Но жить старался незаметно. Громкое имя Кукулькана должно потухнуть, стать именем незначительного царька племени ица, затеряться в мутных водах истории. Он делал ровно то, что делал любой правитель небольшого города майя: танцевал перед богами, пировал, женился, порождал детей, воевал с соседними городами – с переменным успехом. Никаких технических нововведений, никаких дальних походов, никакой неуместной инициативы и стратегических наставлений сыновьям. Разве что запретил человеческие жертвы – насколько это было возможно.

Следующий Кромлех – если он не хочет играть на стороне сил, от которых Евгений отрекся – должен делать то же самое.

И следующий... И – сколько их придет еще?..

Неважно – делай, что должно, и будь, что будет.

Приближался кризис цивилизаций Центральной Атлантиды. На коллапс, экологический и социальный, наложится вторжение пассионарных (привет сыну писцов Льву, породившему этот термин) мешиканских народов. Рухнет далекая империя Теотиуакана, которая не успеет дотянуть свои щупальца до этих краев. Мезоатлантида, по выражению современных Кромлеху политологов, «балканизируется» - будет запущен процесс дробления и распада. Голод станет причиной восстаний и гражданских войн, и Майяпан никогда не обретет статуса империи. Скорее всего, майя вообще не создадут единого государства.

«Может быть, тогда развитие атлантических народов застопорится, а пережившая средневековый кризис без вторжения из-за океана Европа, как в моем романе, сама завоюет Атлантиду... Америку», - думал Евгений.

Мир его романа, конечно, мало чем лучше того, в котором он жил. Но, возможно, таков и был естественный ход истории. Здесь и сейчас Кромлех мог лишь предполагать это, но опирался на знание путей становления и упадка цивилизаций, и не только земных... Он ведь, в конце концов, был владыкой Гротов, пытаясь, преодолев «силу вещей», отдалить конец мира эгроси...

И был не один.

Кошка Лона! Лоона Агрийю!

Боль охватила его душу, он поспешно вернулся в покой, опустился на колени перед письменным столиком и написал: «Ты будешь один. Я не был один. Я плавал в воде. Она плыла со мной...»

А может, тот, другой Кромлех, уже встретится с ней к тому времени, когда прочитает это?..

Единственное, в чем он был уверен – что они встретятся. Потому что маршруты человеческих душ нерушимы, как законы движения космических тел.

Евгений на минуту вновь задумался, какое семантическое обозначение применить для имени Лоны. Вдруг он ощутил рядом чье-то теплое присутствие, и о его ногу потерлось маленькое существо. Раздалось довольное мурлыканье. Его ягуарунди Аська соскучилась по хозяину и нашла его в привычном месте.

Кромлех погладил кошку, усмехнулся и уверенно вывел: «Ягуарунди-женщина, ее зовут Женский грот».

Кошка Лона... Впервые он назвал ее так здесь, в Чичен-Ице, перед тем, как они прошли Нэон-гоо – века и вселенные отделяли его от того дня. Она доверяла ему полностью, ничего не зная о Мембране и Прохожих. А он мог лишь надеяться, что они выживут – оба. И понял, что не ошибся, лишь когда они прорвались через перетасовавшие клетки их тел потоки космических энергий и оказались в пасти Аади-Иаасси – на смертоносной поверхности Марса.

Он не мог знать, что возник там почти сразу после того, как его предшественник покинул Эгроссимойон. Однако, видимо, «бусины» его личности какими-то неведомыми путями обменивались информацией – задыхаясь, он уверенно оделся в валяющийся тут же скафандр Кромлеха Первого, не запутавшись в функциях нового тела. И он одел Илону в лежащий тут же скафандр самки, принесенной в жертву. Конечно, все происходящее было для него глобальным потрясением, но он отодвинул его на край сознания, понимая, что сейчас его обязанность – выжить и спасти девушку.

«Она отдала мне свою одежду...» - возникла в его сознании чужая мысль, и Евгений понял, что это первая мысль Илоны в теле эгроси. И еще понял, что стоящие вокруг странные существа, одним из которых он теперь стал, слышат и слушают их.

Кукулькан опять отложил кисть и поднял глаза к Марсу. Теперь он наверняка совсем уж безжизненен. Когда он уходил оттуда, цивилизация умирала – она не протянула бы миллионы лет. Теперь Гроты замерзли, все живущее там погибло. Лишь Аади-Иаасси, словно вечный часовой, с наполовину мертвым ликом предстоял пред взирающим на него Аделинаам, да застыла рядом с хозяином шаловливая агри. Как и вся планета, и ее народ, они стали лишь космическими символами, предостережением и уроком для иных разумных существ.

«Хорошо бы нового меня занесло в другие эпохи Эгроссимойона, - подумал Кромлех. – Может, даже до Дня гнева. Интересно, кем бы я был?.. И что бы тогда случилось?..»

Мысль была бесплодна, и он отставил ее – надо было закончить кодекс. Он называл свое письмо именно так, как назовут рукописи майя ученые будущего. Таких кодексов было очень мало: их жгли безжалостные тольтеки и уничтожали условия тропического леса, потому каждый ценился на вес золота. Но его личная история, тесно переплетенная с историей человечества, словно вокруг точек сборки, группировалась вокруг трех рукописей. «Поучения Кукулькана», дошедшие в списках лишь потому, что тольтеки воздавали ему божественные почести. Кодекс безымянного синайского монаха, описавшего конец истории Кукулькана. И роман «Человек с кошкой».

Получается, он пишет сейчас четвертый кодекс?..

Только вот мир не вертится вокруг его великолепной личности – Евгений понял это будучи в шкуре Благого. Да, наверное, интуитивно понимал гораздо раньше.

Звезды и планеты расплывались перед его глазами, исчезали. На их месте являлось гигантское Лицо, перед которым лик Аади-Иаасси, да даже и огненный образ Аделинаам были лишь незначительными пятнышками.

Кукулькан положил руку на обнаженную грудь, где был вытатуирован крест. Если есть во вселенной инструмент, способный остановить мир, восстановив нормальное течение бытия, то это он. Удивительно, что Кромлех осознал это в мире, где вместо креста – прямая, а священный символ той же по сути религии – трезубое Копье...

Он так и не узнал, воспринимали ли его эгроси как отдельную от предшественника личность, или как единую, или им было все равно. Это не столь важно. Он быстро понял, что Кромлех Первый ушел отсюда в момент кризиса общества Гротов. Все это очень напоминало ситуацию в Риме времен Цезаря – только вот Цезаря тут не было. Стремление к власти было не в чести у эгроси – особенно после Дня гнева. Но при этом они понимали ее необходимость. А предшественник просто не знал, что паломничество и жертва в развалинах Аделин-виири были частью его инициации – с тем, что он может возглавить Гроты и спасти эгроси от надвигающейся катастрофы.

Не в характере эгроси было рассказывать такое, да и даже внятно оформлять эту мысль телепатически. Их фаталистичный взгляд на мир предполагал, что сбудется то, чему суждено.

Сбылся второй Благой в паре с Благой, и Гроты приняли их. Не без борьбы – оппозиция имелась и там. Едва разобравшись в ситуации, Кромлех включился в поток здешних событий. Зачем – он и сам не очень хорошо понимал. Может быть, его терзала жалость к жизни и культуре разумных существ – ведь он пришел сюда из погибающего в огне мира...

Надо думать, примерно то же самое испытывала и его Благая. Ей, конечно, было гораздо тяжелее, чем ему – он хотя бы частично подготовился к подобным метаморфозам. Но ее сущность Прохожей – а она, конечно, была ею – помогла ей встроиться в чуждый мир и принять свое предназначение в нем.

Хотя, может быть, это просто была любовь...

Но, пожалуй, главное, что побуждало их здесь к действию – осознание присутствия грозного противника. Кромлех столкнулся с таинственным Хеэнароо и опознал в нем старого знакомого – часть циклического существа, членом которого был и земной Дельгадо. А в целом они являлись воплощением того, что сами называли Орлом – призрачной сущности, лицедействующей пустоты, пожирающей души. Она была везде – и нигде.

Кромлех не боялся видящих – они не смогли одолеть его на Земле, и на Марсе у них не получится. Они были для него лишь... да, мелким тираном, чья непреложная власть на поверку иллюзорна. Таковым, собственно, был и сам Орел, оформляющий эти образы пустоты в подобия существ-марионеток.

Хеэнароо и его дубли, хоть и старались, никак не могли нарушить путь Благих. Но были еще и развоплощенные – «подвески на бусах». Прохожие, игравшие роль богов на Земле, а на Марсе ставшие бестелесными скитающимися сущностями, служили печальным примером того, что может случиться с заплутавшими на магических дорогах смертными. Они были жутки, но безобидны – Благой пару раз столкнулся с тем же Болон Йокте (здесь его звали, конечно, иначе, но его имя не имело больше никакого значения), и не испытал ничего, кроме жалости и страха впасть в такое же состояние. Этот «приносящий несчастье» теперь сам был воплощенным несчастьем...

Они были не живыми и не мертвыми, и их неопределенный статус означал, что на реальность они не могли оказать никакого влияния. Но положение менялось, если за ними начинали следовать живые существа. Тогда они становились сильны и обретали власть вмешиваться в ход реальных событий. Эти были опасны.

Такой была Мать Тишины – Тайишаиш, Прохожая, в области майя именуемая Иш-Таб. Женщина-петля, побуждавшая людей убивать себя и переносившая их души в мир иной, а на эгроси насылавшая еще и трагическую любовь, равную по их понятиям суициду. Благой подозревал, что людям она была известна не только на Юкатане, и носила иные имена, но он не желал разбираться в этом...

Кукулькан совсем оставил писать – обхватив голову руками, полностью погрузился в воспоминания о своей жизни на Марсе.

Война с гриизьи была тяжелой и долгой. Вообще-то, аделин-эгроси воевали с ними все эпохи в Гротах. Это было лишь продолжением старого соперничества на поверхности, конец которому положил Аади-Иаасси. Но война, начавшаяся после того, как Благие стали владыками Гротов, по своему ожесточению и масштабу стала исключительной. Можно было подумать, что гриизьи воспринимают ее, как последнюю.

А может, так воспринимали ее не они, а толкавшая их в бой Тайишаиш. Парадоксальным образом она соединилась в умах гриизьи с образом Езоэевели, но уже не как Мать Утешения, а дарующая смерть Мать Тишины. Евгений никогда не видел такой воли к самоуничтожению – даже во время войны, когда население целых японских городков, при известии о позорной капитуляции своей страны, как один человек бросалось со скал в море. А гриизьи просто сражались так, словно уже прошли через смерть, и в этом была их великая сила.

Но зачем все это было нужно самой Тайишаиш, Кромлех понимал плохо. Скорее всего, ей наоборот необходимо было подтверждение своего бытия – нежить пыталась зацепиться за реальность. Евгению было на это наплевать: он не испытывал к ней ничего, помимо жгучей ненависти. Первым, что всплыло в его памяти, когда он осознал тождество Тайишаиш и Иш-Таб, было вздутое синюшное лицо его удавленного сына...

«Юра, Юра!..»

Даже сейчас Кромлех, человек, заканчивающий уже третью на своей памяти жизнь, породивший в разных мирах многих детей, видевший их взросление и зрелость, и кого-то из них хоронивший, застонал от застарелой боли.

«Господи, сделай так, чтобы он был жив, когда я вернусь!»

Илона поняла первой. На Земле она была серьезно верующей – как и многие молодые люди из послевоенного поколения, и став эгроси, страдала из-за отлученности от своей веры. Она никогда не говорила это мужу, но он видел и так.

- Здесь есть спасение! – радостно сообщила она ему однажды.

И Кромлех, на Земле вспоминавший о Боге лишь в самые тяжелые моменты, ее понял. Дело было не только в том, что он знал об интересе своего предшественника к учению Безымянного. Снова это был фактор телепатии: он же видел здешние ментальные общности – спокойно-обреченные эгрегоры соотечественников или яростный, но отчаянно алчущий смерти эгрегор гриизьи. Были и другие – общество Гротов древнее и сложное. Но ни в одном не было любви и надежды – кроме как у тех эгроси, которые славили древнего проповедника, убитого копьем.

Внутри обоих Благих жили люди и христиане, они могли понять, что все это значит и какую силу может иметь это учение... Но все эти расчеты, во многом исходившие из конкретной обстановки – аделин-эгроси проигрывали войну на уничтожение – были бы ничем. Если бы не...

Даже сейчас Кукулькану было трудно вспоминать тот сон – настолько он был ярок и... истинен. Да и сон ли это был... Женщина – он так и не понял, эгроси то была или человек – вся словно облаченная в аделинаам, протянула ему трезубое копье Гротов, говоря:

- Побеждай им.

Он взял его и победил.

Да, война продолжалась еще множество циклов – почти всю его долгую жизнь на Эгроссимойоне. Но с той поры как Благие привели Гроты под Копье Сына, гриизьи только отступали и умирали. И вместе с ними неуклонно слабела и теряла связи с реальным миром Тайишаиш. Пока окончательно не ушла из Гротов, присоединившись к бестелесным духам поверхности.

По крайней мере, Благие думали так.

«Илона, Кошка Лона...»

И эта боль тоже никогда не покинет сердце Евгения, кем и где бы он ни был.

Владыки Гротов отмечали победу, как велела древняя, старше Дня гнева, традиция – паломничеством. Древние императоры шли к великим западным пикам, чтобы, преодолев смертельные опасности, вознести там молитвы Аделинаам. Благих ждал еще более тяжелый путь по поверхности на восток, дальше даже развалин Аделин-виири – в район невысоких гор у большого океанского залива, где совершилась последняя великая битва Солнечной Империи с царством Гриизийя.

По велению Аади-Иаасси здесь в память о павших с обеих сторон обтесали плоскую скалу – так, что явилось лицо Скорбящей Матери. Лик Яснодевы был ужасающе прекрасен и поразительно человечен – мастера эгроси чудом угадали его во времена, когда по Земле еще бегали динозавры. Он до сих пор с великой грустью смотрит прямо в огненное лицо Аделинаам.

Благие тоже поминали здесь погибших – во имя Всеотца, и Сына, и Силы Их, так. Во время литургии лицо Илоны сияло радостью – Евгений видел это и через забрало скафандра. Побежденная Иш-Таб на несколько мгновений сумела войти в одного из паломников и тот пронзил сердце Благой ритуальным копьем. Она умерла сразу.

Лоона Агрийю!

Умер и убийца, а Иш-Таб бессильно развеялась по поверхности.

Было начало нового цикла Аделинаам. Владыка Гротов Благой, первосвященник Прободенного, совершил древнюю церемонию плача по Езоэевели, теперь входившую составной частью в литургию Копья, и объявил пастве обновление мира. А потом прошел сквозь Мембрану на Землю, в юкатанский поселок Юукуабнал.

Где он намерен был остаться до своей очередной смерти.

«Иш-Таб забрала ее. О, моя жена. Я плачу», - написал он в письме самому себе, и слезы действительно покатились из его глаз.

В этой истории он понимал очень многое – насколько это было возможно его человеческому разуму. Но так и не мог понять роль Илоны. Ведь без нее все было бы гораздо проще. Или наоборот?.. Но в любом случае она была важнейшей главой его кодекса. Возможно, ключевой. Быть может, без нее у него здесь ничего толком и не получится – как не получилось у предшественника на Марсе. Какой же царь без силы, «тепла своей души», которая тут зовется кух?..

Вообще-то, новый Благой подозревал, что его предшественник так незаметно провел свою жизнь среди эгроси лишь потому, что был один. И неизвестно, как бы повернулись судьбы Марса и Земли, будь рядом с ним Кошка Лона. Или если бы та юная эгроси, отдавшая себя в жертву вместо него, отказалась бы следовать древним законам и традициям...

Однако очередная история Кромлеха-Благого-Кукулькана заканчивалась так, как заканчивалась. Старшему сыну, который похоронит его и воздвигнет над его телом пирамиду – не такую большую, конечно, как будущая пирамида Кукулькана – он написал текст, который должны будут высечь на стене его гробницы. И лишь там должно остаться его имя – он приказал больше не писать его нигде. Хотя то, что эту надпись когда-то прочитает Лона, снова было не более чем надеждой.

Но как же жить без надежды?..

Он вновь рефлекторно положил руку на изображение креста на груди. Это знак, который видящие хотели вытравить из истории Атлантиды, а в перспективе – и всего мира. Со своей точки зрения они были совершенно правы. Их учение и образ жизни предполагали в конечном итоге упрощение мира, перевод его из объемности в плоскость, из сферы в круг. А крест был для них непобедимым трикстером, разрушающим эти законченные фигуры, распространяющимся во все стороны до бесконечности, придающим миру многомерность.

Что делает с разумными существами и цивилизациями двухмерное сознание, он видел на Эгроссимойоне. Но и туда пришел символ, возвещающий о том, что Круг может быть нарушен – Копье с тремя жалами.

- Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь, - перекрестился Евгений, потому что был сейчас на Земле.

Человек, вручивший свою душу бесконечности, всегда будет сильнее того, которого влечет накатанным путем от жизни к смерти, после которой душа его канет в утробе какого-нибудь Орла. И жизнь – тональ, бесконечно сильнее небытия – нагваля.

«Перечеркни круг крестом! – написал он себе. – Не бойся Орла!»

Вот почему видящие и цивилизации, среди которых они возникли, так и не сумели одолеть культуры, сформировавшиеся под сенью Креста. Просто потому что сложность сильнее простоты, а жизнь сильнее смерти. На первый взгляд это выглядит парадоксом, но это так. Дело ведь не в людях, которые везде люди. Наверное, завоевавшие Америку испанцы из «Человека с кошкой» ничуть не лучше и добрее, чем фанатичные мешика и лютые караибы, завоевавшие пол-Европы и большой кусок Африки в реальном мире.

Он, конечно, не мог стать сейчас проповедником христианства в древней Атлантиде – это вызвало бы непредсказуемые парадоксы. Пусть все идет, как шло. Но он может постараться сделать нечто противоположное тому, что хотели от него видящие – сохранить на этом континенте сакральность Креста. Сейчас этот знак священен в дремучих лесах, прериях и речных долинах северного континента, в горах и сельве южного, и здесь, на перешейке между ними.

Здесь он символизировал Древо жизни и одновременно триединого бога плодородия. Каждый раз исполняя свой царский танец перед крестообразным столбом и с жезлом-крестом в руке, Кукулькан чувствовал, что и впрямь стоит на страже жизни. Крест сохранялся даже в мире, из которого он ушел – Кромлех помнил голос огненных крестов на площади Чичен-Ицы. Но, видимо, в том мире они были лишь отражением, бессильным защитить его.

В мире, который имеет лишь горизонтальное членение – без вертикального, легко забыть о бесконечности и отдаться сладостному умиранию.

- Мир восхитительно сложен, - прошептал Кукулькан, не отрывая взгляда от звездного неба.

В этот момент он ощущал целостность всей своей многосоставной личности, и понимал, что она обладает единой душой. Как обладают единой жизненной силой и связанные Мембраной цивилизации. «Это ведь не только Земля и Марс!» – пронзила его ослепительная догадка. Грандиозная гирлянда разноцветных пульсирующих огней сияла в космосе. Они были бесконечно разнообразны, но связаны «прочной нитью времени» и взаимопроникающи. В том числе и для разумных существ, которые в этом – маленьком отрезке гирлянды именовались Прохожими.

И за всем этим стоял грандиозный непостижимый замысел. Это был великий роман, без сомнения, имеющий Автора, который одновременно видел все его сюжетные линии, все включенные в него миры и времена, всех его персонажей. Он видел сразу всех Кромлехов, и Благих, и Илон в каждое мгновение их жизней, видел их связанные личности, их скитания во времени, пространстве и в собственных душах. Он видел все.

Это и был Кодекс, написанный Богом. Четвертый, он же единственный.

Кукулькан закончил письмо, аккуратно сложил его, завернул в кусок материи и вложил в деревянный футляр, пропитанный раствором, отпугивающим насекомых. Футляр он вставил в заранее высеченную для него каменную капсулу. Он замурует ее в стене примыкающего к его дворцу небольшого изящного храма для царских обрядов. У Кромлеха были основания полагать, что здание сохранится до его нового рождения.

Закончив свой труд, он встал и опять вышел на крышу. Из темного покоя вслед ему таинственно сверкали глаза ягуарунди. Вечерний ветерок колыхал перья птицы кетцаль в высокой прическе Кукулькана. Он вытянулся во весь рост, простер руки к небесному Образу и что было силы закричал по-русски:

- Это я, Кромлех! Ты видишь меня?!

Стражник, благоговея перед царским священнодействием, выронил копье и рухнул на колени, спрятав лицо.

***

Эпилог

Илона (Елена) Линькова. Нигде, никогда

- Ты дура!

Таш стояла к Илоне спиной. Теперь она уже не была живой ледяной статуей – просто нагая фигуристая дама.

- Ты все портишь, - злобно, с истеричными нотками говорила она.

Кэрол сейчас совсем не напоминала могущественную колдунью – просто сварливая женщина, ссорящаяся с неприятельницей.

- Я тебе и не обещала, что буду хорошей девочкой, - рассеянно отозвалась Илона, озираясь.

Интерьер сарая не претерпел никаких изменений – по-прежнему стены зияли щелями, на полу в беспорядке валялась солома, в глубине возвышался дощатый помост с самодельной кроватью.

Илона чувствовала себя свободно, словно во сне. На каком-то высшем уровне сознания она ясно понимала, что навсегда покинула свой мир. За спиной остались заснеженный Красноярск, слякотная гомонящая Москва, жаркая Мексика. И все проблемы, которые она там так и не решила. Теперь будет что-то иное. Лучше или хуже, она не знала. Но была совершенно спокойна. Отныне и навсегда она будет спокойна, потому что, раз уж попала сюда, есть и некая высшая сила, которая ее привела. И эта Сила позаботится о ней в дальнейшем.

- Ты можешь, наконец, объяснить мне, что это за место? – спросила она Таш, словно они были старыми знакомыми, встретившимися во время шопинга.

- Я же говорила – перекресток между мирами, - ворчливо отозвалась Кэрол. – Попасть сюда трудно, а покинуть так и вообще маловероятно. Прошлый раз тебе крупно повезло.

Илона промолчала.

- Мы с самого начала подозревали, что с тобой будут проблемы, - тем же тоном продолжала Таш. – Поэтому Карлито и женил на тебе своего дубля, поэтому мы подставили тебя ЦРУ. Но мы и подумать не могли, что ты сумеешь все поломать...

Кажется, ей было все равно, слушает ее Илона или нет.

- Уничтожить тебя было нельзя – ты уже встроена в конфигурацию жизни дона Эухенио, никак не убрать, иначе непредсказуемые эффекты. Но во всех мирах, во всех вариантах реальности, когда ты появляешься рядом с ним, что-то идет немного иначе, чем надо, и в результате все рушится...

Таш замолкла, не отвечала ей и Илона – отвечать-то было нечего, ей все эти речи казались темным лесом, хотя она понимала, что за ними стоит нечто очень важное. Для нее и Жени.

- Беда в том, - вновь начала Таш, - что части нашего существа не могут общаться напрямую, и нет единого центра воли. Поэтому мы что-то знаем, о чем-то только догадываемся, а остальное вообще во мраке. Мы, например, знаем, что нам нужны путешествия Кромлеха – они совмещают время тоналя и нагваля. Нам это удобно. А если ты этому мешаешь, и от тебя нельзя избавиться, значит, надо привязать твою личность к нашей. И легче всего это было сделать, заставив тебя выдать нечто сокровенное, что составляет часть твоей личности. Перевод кодекса, например. Нам, конечно, любопытно было бы узнать, что там написано, но прежде всего мы хотели включить тебя в наш эгрегор. Но снова что-то пошло не так...

- Ты аномалия! – вдруг яростно прокричала Кэрол, развернувшись с грацией пантеры.

Ее высокие груди подрагивали, кожа покрылась румянцем, глаза метали молнии. Она была почти прекрасна и, безусловно, страшна.

- Ты – трикстер, как и вот это, - она обвиняюще уставила палец на выбившийся из-под распахнутой куртки Илоны крестик.

- Мы не безумцы, мы самые рациональные существа во всех мирах, - продолжала она тоном ниже. – Но мы не можем понять, каким образом это нелепое учение все время препятствует нам. Наверное, это какая-то шутка Орла, и мы принимаем ее и смеемся над ней вместе с ним.

Илона пожала плечами.

- Так в чем проблема? – спросила она.

Весь этот спектакль ее впечатлил мало – за последнее время она видела и испытала множество гораздо более удивительных вещей. Однако за движениями Таш следила внимательно – верить ведьме было глупо.

Демоница расхохоталась так жутко, что слегка проняло и Илону. Потом подняла руку к лицу, словно ей вдруг стало стыдно. Но нет – она просто... взяла и отворила свое лицо, словно маленькую дверцу. Оно тут же лишилось мимики, застыло и стало безучастно глядеть вбок.

А из дыры на месте ее лица дохнуло жаром и дымом. Сначала Илона подумала, что там мрак и пустота. Но потом разглядела движущиеся, мелькающие пятна, оттуда раздалось приглушенное хихиканье и непонятное бормотание.

Таш закрыла лицо, которое вновь обрело способность к мимике – теперь оно выражало насмешку.

- Ты над нами не шути, - зловеще посоветовала она. – Шутники тут мы – не ты.

- Все-таки думаешь меня убить? – поинтересовалась Илона.

Она понятия не имела, что будет делать, если ведьма бросится на нее, но не сомневалась, что как-нибудь отобьется.

И Таш атаковала – с диким нечеловеческим воплем, от которого, казалось, сарай должен немедленно рухнуть.

Однако не рухнул.

Таш остановилась почти вплотную к Илоне – так, что та ощутила запах разгоряченного тела. Но дальше не двинулась – словно наткнулась на невидимую, но непреодолимую преграду.

- Я тебя уже убила, - прошипела колдунья прямо в лицо Илоны. – Один раз точно. А больше не надо – ты останешься здесь навсегда.

Она отскочила назад и снова расхохоталась.

- Я же сразу сказала, что ты дура, - глумливо заговорила она. – Не надо было сюда приходить. И падре твой дурак, раз тебя опустил. Теперь вечно будешь сидеть в этой развалине. А если и выйдешь – сразу сдохнешь. Так что я тебя сейчас покину.

Она снова сделал жуткое движение рукой, открыв лицо. Из смутной темной дыры вновь раздалось деловитое бормотание на неведомом языке. Одновременно тело Таш начало терять свою плотность, превращаться в род темного газа с довольно тяжелым запахом. Процесс начался с ног. Вскоре газ, в который они превратились, клубясь, стал втягиваться в дыру лица, словно там заработал мощный насос.

Потом исчезли низ живота, торс, плечи; втянулись в бормочущую пустоту остатки шеи, уши и волосы. Наконец перед висящей в воздухе дырой осталось лишь лицо. Оно не стало газообразным – бессильно упало на солому и осталось лежать там. А дыра стремительно схопнулась и исчезла.

Илона следила за метаморфозой с умеренным интересом. Когда процесс завершился, она пошевелила носком ноги валяющуюся на полу пустоглазую маску, сделанную, похоже, из какого-то пластика. Но поднимать ее не стала.

Оставшись одна, Илона осмотрелась внимательнее. Она не сомневалась, что сможет покинуть это странное место.

Ее внимание привлекли щели в стенах – за ними явно что-то происходило. Илона приникла к одной и увидела... себя. А рядом был Женя. Они были молоды и, похоже, счастливы, целовались в каком-то парке с экзотическими деревьями и странными статуями.

А что вон в той щели? Там тоже была она сама – совсем молоденькая, слушающая в заполненной аудитории лекцию великого профессора Кромлеха. Илоне было забавно смотреть на свое лицо – безнадежно влюбленное, хотя девочка явно еще не осознала этого.

Улыбнувшись, Илона приникла к другой щели и сразу поняла, что видит Мексику. Это был День мертвых. Тысячи дрожащих огоньков, словно созвездия, высвечивали золотисто-черные сомбреро, белые пятна мужских рубашек, цветные ленты в косах пожилых индианок, кружево пестрых женских блузок... Действо, как и положено в этот день, происходило на кладбище – кресты и надгробия, усыпанные плотным ковром желтых лепестков, убранные венками и букетами из бархатцев-сэмпасучиль, заставленные едой, напитками, фотографиями, игрушками и сувенирами.

И вновь здесь были они с Женей. Илона поняла это, несмотря на то, что на них, как и на многих гуляющих, были традиционные для этого дня маски черепов. У Жени, впрочем, маска оставляла открытой половину лица с его знаменитой вмятиной во лбу. Он подносил к губам стопку с мескалем, а Илона ему что-то, смеясь, говорила.

Ей не хотелось дальше смотреть на это зловещее веселье, поэтому она подошла к другой щели. Там она была одна – с горестным выражением лица стояла у сенота, в который канул Кромлех, и глядела на его памятник с кошкой на руках и лицом, которое тоже было наполовину черепом.

Она поспешила подойти к другому отверстию, и за ним они снова были вместе – но в явно экстремальных обстоятельствах. Похоже, шла война: сполохи взрывов в ночи, огненные ниточки трассеров. Они плечом к плечу лежали в каком-то окопчике и стреляли из автоматов во мрак.

Илона отпрянула и перешла на другое место. Кромлех – не Кромлех, и она – не она, спорили в каком-то пыльном скучном кабинете, оба в старомодной непритязательной одежде... ЕВК был уже довольно пожилым и каким-то... на себя не похожим. И без вмятины на голове. Увиденное ей не понравилось.

А вот здесь... Сначала она не понимала, что именно видит. Хотя, кажется, эти существа – огромные, с гребнистыми головами и мощными хвостами – ей знакомы. Огромная их толпа собралась в некоем грандиозном городе на огромной площади. Их тут были десятки тысяч, и все они смотрели в одну точку – на балкон огромного здания, где виднелись две маленькие фигурки.

И это тоже были она и Женя – в образе этих рептилоидов. Кромлех в высоком, похожем на тиару, головном уборе, простер к толпе свои ящеричьи лапы, и она взвыла от восторга.

В голове Илоны возникла фраза на неведомом языке… Или это даже не были слова, а лишь обрывок какой-то нечеловеческой мысли. Но она прекрасно поняла смысл: «Слушай голос Огня!»

Интересно... А здесь они с Кромлехом бок о бок, в виде тех же существ, вместе плывут под водой – без всяких аквалангов, сильно и легко, и Илона понимала, что им здесь хорошо и комфортно. Кажется, когда-то она уже видела это…

Следующая картина казалась еще более странной, хотя куда уж дальше. При этом откуда-то Илона знала и эту мизансцену. В огромном, футуристического вида зале пара явно занималась некими спортивными упражнениями. Речь, похоже, шла… точно, о фехтовании. Однако не на мечах и шпагах: в руках учитель и ученица сжимали короткие металлические трубки, испускавшие удивительные лучи ослепительного синего и зеленого цветов. Свет непостижимым образом держал форму клинка. Учителем был Евгений – молодой, с не изуродованной головой, в непривычной одежде, но это был он. А ученица… несомненно, юная женщина, но… не человеческого рода. С кирпично-красной, покрытой белыми разводами кожей и венчающими голову большими полосатыми отростками, это тоже была она – Илона.

…И вот эту пеструю, но приглушенных оттенков равнину под странно выглядящим солнцем она, кажется, тоже видела. Да, точно, и эти горы на горизонте, и более близкую пирамиду вытянутых пропорций. Только в первый раз Илона не поняла, что это пятигранник.

Знакомы ей были и стоящие спиной к ней существа – это была группа тех же самых двуногих рептилий. Только их одежды, как она поняла сейчас, были надеты поверх скафандров.

Женя был среди них – она точно знала это.

Илона отпрянула от щели и задумалась. Рядом с Кромлехом здесь ее не было. Откуда-то она понимала, что ее вообще не было в этом мире.

Но... Таш сказала: «Во всех вариантах реальности, когда ты появляешься рядом с ним, что-то идет немного иначе». Что значили эти слова для магов, Илона знать не хотела. Но для нее это означало, что она должна прийти к нему туда, где ее нет рядом с ним. И тогда обязательно что-то изменится, может быть, в лучшую сторону. Может, от этого и весь мир станет лучше... исправится?

А еще... еще она вспомнила надпись из пирамиды – ту, перевод которой уничтожила, но помнила наизусть: «Я хочу, чтобы ты встретила меня и прошла сквозь великую перепонку к Болон Йокте»...

- Дай мне ума решить, - прошептала она.

А когда снова посмотрела на щель, увидела, что та находится прямо в двери, закрытой лишь на легкую деревянную щеколду. Удивительно, что она не заметила этого сразу.

Илона подняла щеколду. С легким скрипом дверь приоткрылась, в сарай ворвались незнакомые запахи и звуки. Кажется, они предвещали опасность.

Все равно!

Она решительно вышла наружу и без удивления увидела, как растет и изменяется ее тело. Клочья человеческой одежды нелепо повисли на нем.

Тут же ее охватило удушье, голова словно взорвалась болью. Но вместе с тем все ее тело ликовало от давно забытого чувства юности и силы. И еще она обрела нечто совершенно незнакомое и потрясающее – причастность к мыслям и эмоциям этих существ. Эгроси...

Она ощущала их, а они ощутили ее. Женя... Благой, да... резко повернулся, увидел, и в нее ворвалась его радость от узнавания: «Кошка Лона!»

И еще одна эмоция привлекла ее. Женская особь... Молодая. Влюблена. Поняла, что происходит и не хочет этого. Ничего, разберемся.

Дышать было уже почти невозможно, лицо будто распирало изнутри так, что глаза полезли из орбит, а лютый мороз постепенно подавлял в ее теле даже могучую жизнь эгроси. Илона бессильно свалилась на холодный песок.

«В машину! Скорей! – поймала она мысли Евгения. – Бак, скафандр!»

Он схватил ее в охапку и понесся куда-то огромными скачками.

«Да, теперь точно все изменится», - подумала Илона и потеряла сознание.

СПб, 2018 – 2019

Благодарю Сергея Геннадьевича Кривенкова, чьим трудом «Марс. Комплекс в Кидонии» я пользовался при описании древней империи Эгроссимойона. Благодарю также инокиню Евгению (Сеньчукову), пресс-секретаря Якутской епархии, за статью, которую я использовал в речи отца Федора. Огромная благодарность Надежде Омелко за тщательную вычитку текста. Отдельно благодарю моих добрых друзей: Александра Путятина, мысли которого отражены в рассуждениях некоторых героев, а особенно –Татьяну Алексееву-Минасян, чей вклад в создание этого романа неоценим.

П.В.

Content

Четвертый кодекс

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***