Тереза Энн Фаулер

Хорошее соседство

Венди и Джону, которые всегда видят меня насквозь

Благодарности

Эта история сформировалась в моих мыслях задолго до того, как я была готова ее записать. «Хорошее соседство» заметно отличается от исторических романов, по которым меня знают читатели, и такая резкая смена жанра могла оказаться рискованной для моей карьеры. Но мои герои и их переплетенные судьбы, история их конфликтов и все, что за ней последовало, не оставили мне выбора. Написать эту книгу было необходимо, она стала своего рода митингом протеста в трудные и тревожные времена.

Кроме того, мне как белой женщине было довольно проблематично описать ситуацию с позиций двух афроамериканцев, неотъемлемой составляющей книги. Я с уважением отнеслась к своей работе, ставя целью точное воспроизведение событий, понимая, что белые писатели многое могли истолковать неправильно. Примерно в это же время я услышала речь Зэди Смит. Отвечая на вопрос, стоит ли белым авторам вообще описывать события с точки зрения темнокожих, Смит сказала, что автор, в общем-то, может писать о чем хочет. «Если ваши герои не похожи на вас, – сказала она, – нужно просто хорошо делать свою работу». Я услышала ее слова. Я провела большую работу (и в этом, и во всех других отношениях) и, усвоив все выученные уроки, написала книгу.

Листая страницы, я вижу моих друзей и соседей, своих близких знакомых, жителей моей страны и всего нашего тесно взаимосвязанного мира. Я надеюсь, что моя история расскажет читателям, как легко хорошим людям сделать неудачный выбор, не из злого умысла, а из-за привычек или убеждений, невнимательности или страха. Эта история доказывает, что порой злоба делает свое черное дело, но мы должны стать силой, которая не даст ей победить.

Я хочу выразить свою благодарность людям, чье участие, экспертные мнения, поддержка, вера в меня и дружба помогли мне написать и опубликовать эту книгу: Венди Шерман, Саре Кантин, Салли Ричардсон, Джен Эндерлин, Лизе Сенз, Джорджу Уитту, Дори Уайнтрауб, Рейчел Дайбел, Джессике Циммерман, Люси Стилле, Дженни Майер, Шериз Фишер, Трине Аллен. Особая благодарность Ольге Грлик за очередной потрясающий дизайн обложки и всей команде издательства «Сент-Мартин пресс», а также агентам по продажам и авторам, которые прочитали мою книгу очень быстро и охотно написали доброжелательные отзывы.

Что касается самых близких людей, я благодарна Шэрон Куртцман, которая все слышит и ничего не говорит. И всем собратьям-писателям, общение с которыми так обогатило мой творческий путь. Повторяю снова и снова: вы круты, и наша дружба несокрушима.

Привет сыновьям; опыт их воспитания тоже многое дал моей книге, к тому же они просто отличные парни. И, наконец, еще одному классному парню, невероятно талантливому автору Джону Кесселю[1], всегда готовому поддержать меня, что-то посоветовать, посочувствовать, подкрепить мои силы, человеку, который никогда не возражает, если я порой целый день работаю в халате, поскольку и сам так делает.

Часть первая

Глава 1

Великолепный новый дом в старом районе. На шезлонге у бассейна девушка, которая хочет побыть одна. Мы начнем нашу историю с этого момента, за несколько минут до небольшого события, изменившего все. Воскресный майский вечер, в который жители района, как обычно, искали тонкую грань, хлипкий баланс между старым и новым, нами и ними. Потом, уже после похорон, представители СМИ будут выяснять, кто виноват. Станут заставлять свидетелей говорить на камеру, на чьей они стороне.

К вашему сведению: мы ни на чьей стороне быть не хотели.

* * *

Джунипер Уитмен, девушке у бассейна, было семнадцать. Трудный возраст, без сомнений, даже если все идет как надо; а нам казалось, что у нее все как надо. Говорить, что первое впечатление обманчиво – банальность, и мы этого говорить не будем. Мы скажем: нельзя судить только по тому, что видно глазу. Мы скажем: большинство людей прячет то, что их тревожит и смущает, показывая лишь те стороны своей жизни, которые, на наш взгляд, оценят и полюбят другие. Джунипер что-то скрывала, и она не знала сама, стыдиться ей этого, злиться или принимать как должное.

Двор нового дома намного меньше, чем в прежнем доме Джунипер – тот в три акра, а этот и до полутора не дотягивал. И куда ей было идти, когда хотелось скрыться от посторонних глаз, но не разрешалось уходить со двора? Здесь почти не осталось места, не занятого домом и бассейном, места, где можно было спрятаться. Никакого личного пространства. Раньше Джунипер сидела под высокими австралийскими соснами позади двора, достаточно далеко от дома, чтобы дышать полной грудью и думать. Ей нравилось окружать себя флорой, как выражаются биологи. Ей было хорошо среди растений. Она всегда их любила.

Но тот, кто построил этот большой, сияющий белый дом, вырубил величественные деревья, в тени которых здесь прежде пряталась маленькая хижина; ее снесли безо всяких церемоний, словно штормом или ураганом. Но ни шторма, ни урагана не было. Был только хороший район посреди хорошего города Северной Каролины и покупатели, готовые тратить большие деньги. Вот так здесь появились прекрасный новый дом с маленьким, но дорогим голым двором, и бассейн, и шезлонг, и девушка, и книга.

Джунипер думала, что шуршащие звуки во дворе соседнего дома – дворе с настоящим маленьким лесом: кизил, пекан, каштан, сосна, гигантских размеров дуб, которому было больше лет, чем любому жителю районов, – издавали белки. Она их не любила. Конечно, они очаровательны, но нельзя было убедить их не попадать под колеса машины. К тому же они постоянно залезали в кормушки для птиц и съедали все семена. Джунипер положила книгу на колени и погрузилась в чтение. Роман был интересным, а она научилась с головой уходить в романы.

– Привет, – услышала она явно не беличий голос. Подняла глаза и увидела юношу, стоявшего у границы их двора, там, где еще не построили забор. В одной руке он держал грабли, другую поднял в знак приветствия. – Ты, похоже, новая соседка? Я собирался убрать листья и увидел тебя, так что решил поздороваться.

Его появление удивило Джунипер по двум причинам. Во-первых, она не думала, что здесь кто-то есть. Но даже если бы она ожидала увидеть человека, юношу, подростка примерно ее лет, то ожидала бы, что он будет, как она сама, белым. Но он, несомненно, черный, пусть даже его кожа была светло-коричневой, а волосы, закрученные спиралями – самого темного оттенка золота.

– Привет, – сказала она. – Да. Мы вчера сюда въехали – моя младшая сестра, родители и я.

– Вы приехали из другого города?

– Из этого, но из другого района.

Он широко улыбнулся.

– Здорово. Ладно, не буду тебе мешать. Просто это, ну… добро пожаловать!

– Спасибо.

Если бы этим и закончилось, если бы они ограничились знакомством – все получилось бы намного проще, причем для всех. И это еще слабо сказано.

Глава 2

Климат Северной Каролины – умеренный. Это серьезное достоинство. Зима теплая. Весна наступает рано. Да, летом бывает жарко, но осень приносит облегчение и длится долго. Дубы не сбрасывают листву до декабря, а иногда, если зима выдастся особенно мягкая, некоторые виды, например, каменный дуб с тонкими, хрупкими листьями, похожими на перья, не облетают всю зиму.

Юноша, который в тот день познакомился с Джунипер, Ксавьер Алстон-Холт, знал много о деревьях. Не то чтобы он ими интересовался; гораздо больше его занимала музыка, особенна та, что исполняется на акустических гитарах. Хотя, с другой стороны, гитары ведь делают из дерева, поэтому, когда его мать с бесчисленными подробностями рассказывала ему о разнообразных деревьях, их привычках, обитателях и вредителях (верхнюю строчку этого списка занимали жадные домовладельцы!), он обычно внимательно слушал. И в день, когда его мать стояла во дворе, снимала видео на камеру и плакала, в день, когда на рассвете пришли люди с цепными пилами и заточными дисками и продолжали свое дело до сумерек, а звон в его ушах не смолкал всю ночь, он стоял рядом с ней и обнимал ее за плечи, потому что это было все, что он мог для нее сделать. Она сделала для него так много.

Поэтому Ксавьер не удивился, и мы тоже не удивлены, что его мать не горела желанием познакомиться с новыми соседями, построившими здесь дом. Вэлери Алстон-Холт сомневалась, что сможет подружиться с людьми, потратившими деньги на то, чтобы снести старый дом и вырубить деревья. Все деревья. «У таких людей, – говорила она не раз, потому что подобные случаи бывали в Оак Нолле не редкостью, – у таких людей нет ничего святого. Они насилуют окружающую среду. Убивают ее. Деревья – это жизнь. Не только моя жизнь, – уточняла она, поскольку ее работа была связана с лесоведением и экологией, – а жизнь вообще. Они в буквальном смысле производят кислород. На каждого человека на планете должно приходиться по крайней мере семь деревьев, иначе мы все начнем задыхаться. Подумайте об этом».

Ксавьер обошел заросший деревьями двор, направился к матери, срезавшей пионы, чтобы приболевший сосед поставил их на столик у кровати. Цветочные грядки вокруг их скромного кирпичного ранчо, построенного в пятьдесят втором году и почти не реставрируемого, были для Вэлери дороже всего, не считая сына и одного-единственного дерева – огромного, высотой в восемьдесят шесть футов, старого дуба, занимавшего большую часть двора. Вам может показаться, что растение не может так много значить. Но это дерево было не только великолепным образцом своего вида, оно было свидетелем мрачных событий и верным другом. Его широкий ствол был первым, что видела Вэлери каждый раз, выглядывая из окон во двор. Он напоминал ей о временах, когда они только что сюда перебрались, в особенности о летней ночи, когда она стояла, прижавшись лбом к узловатой серо-бурой коре, и плакала, пока Ксавьер спал в своей колыбельке, слишком маленький, чтобы понимать, как жестоко их ограбил Господь.

Шесть сортов ирисов. Пионы четырех разных цветов. Азалии, флоксы, подснежники, камелии, рододендрон, клематис, жимолость, жасмин – назовите любое растение, и, если оно в принципе могло прижиться в этом штате, вы нашли бы его во дворе Вэлери Алстон-Холт. Возня с растениями была для нее терапией, как она любила говорить, возможностью сбросить стресс после общения со студентами колледжа – или, как бывало чаще, после общения с заведующим кафедрой или деканом. Ребята были по большей части прекрасные. Любопытные. Умные. Заинтересованные в политике в том смысле, в котором она одобряла – искавшие пути развития, пути, направленные на защиту естественной среды. Ее работа того стоила. Молодежь собиралась спасти мир от самого себя, а Вэлери – вдохновлять ее всеми возможными способами.

– Пора, – сказал Ксавьер.

– Что значит – пора? Ты куда-то собрался? – Вэлери положила в корзину цветы и ножницы, выпрямилась. – Я же попросила тебя убрать сухие листья.

– Я и убираю. Просто у нас новые соседи.

– А, вот ты о чем. Я знаю. Это было неотвратимо. Как смерть, – Вэлери печально улыбнулась.

– Я только что общался с одной из них, – сказал Ксавьер. – Она говорит, что приехала сюда с сестрой и родителями.

– Только четыре человека на такой огромный дом?

Ксавьер пожал плечами.

– Видимо, да.

– Сколько ей лет?

– Девчонке? Да думаю, моя ровесница, плюс-минус. Сестра – младшая. Я о ней не спросил.

Мать кивнула.

– Ну ладно. Спасибо за информацию.

– Сказать тебе, если придут родители?

– Нет. Да. Я, конечно, хочу быть хорошей соседкой.

– Ты и так хорошая.

– Спасибо, Зай.

– Я просто говорю как есть.

– Так и надо, по возможности.

Ксавьер вернулся во двор и стал расчищать листья там, где его мать задумала разместить пруд с золотыми рыбками. Осенью начиналась учеба Ксавьера в консерватории Сан-Франциско, и Вэлери сказала, что ей нужно чем-нибудь заниматься, чтобы не названивать ему каждый день и не донимать расспросами, жив ли он еще на другом краю страны. Он знал, что она шутит и каждый день звонить не станет. Даже если захочет, все равно не станет. Он понимал. Они были своеобразной семьей.

– Занимайся прудом, – сказал он, – и заведи, что ли, роман.

– Ой, кто бы говорил о романах!

Он улыбнулся ей своей знаменитой полуулыбкой, которую обожали все старушки Оак Нолла, и – мы уверены – все девчонки из его школы.

– Я слишком занят, чтобы тратить время на девушку.

– А по-моему, слишком привередлив.

– Весь в тебя, – сказал он.

Честно говоря, Ксавьер был и занят, и привередлив, но главной причиной оставалась вторая. Он пока не встретил ту, ради которой мог бы изменить своим привычкам. У него были подружки, и среди них девушки, которые стали бы с ним встречаться, прояви он к ним интерес. Но он не проявлял, поскольку достаточно хорошо себя знал, чтобы понимать – ему нужно все или ничего. Так было всегда. В прошлом году он встречался с несколькими девчонками, ради секса и чтобы не упускать возможность, но серьезных отношений не хотел. Его любовью была музыка. Но сейчас он украдкой посматривал на новую соседку, девушку у бассейна, и спрашивал себя – интересно, как ее зовут? И отвечал сам себе – какая тебе разница? Делай свое дело.

Ксавьеру исполнилось шесть, когда он впервые провел по струнам гитары – на дне рождения дочери одной из маминых коллег. Несколько взрослых принесли музыкальные инструменты – гитары, мандолины, бонго, губную гармошку – и после торта и вручения подарков расселись на пластиковых стульях посреди кирпичного, неправильной формы патио и стали играть и петь: сначала детские песни Раффи, потом Нила Янга, «Битлз» и Джеймса Тейлора. Ксавьеру нравилась музыка, но одна гитара особенно его заинтересовала. Ее вид, ее чистый, сочный звук. Он спросил у владельца гитары, преподавателя истории по имени Шон, можно ли попробовать. Шон уступил Ксавьеру место и положил гитару на его колени. Инструмент выглядел огромным в сравнении с тощим тельцем мальчика. Ксавьер вытянул шею, нагнулся, провел рукой по струнам и пропал. Спустя неделю ему дали первый урок. В десять лет он из всех разновидностей музыки предпочитал классическую; она давала ему почувствовать красоту, и ему казалось, что это чувство поможет ему пережить эмоциональный натиск окружающего мира. В этом году ему исполнилось восемнадцать, он прошел прослушивание и поступил в консерваторию Сан-Франциско.

Ксавьер сгреб листья в кучу и стал запихивать в биоразлагаемые мешки, которые Вэлери купила в магазине, где все стоило в четыре раза дороже, чем токсичные (в том или ином смысле) альтернативы того же самого. Все чистящие и моющие средства, все виды упаковки и хранения, всю одежду Вэлери покупала там. С учетом всего этого, а также дорогостоящих растений и уроков музыки для Ксавьера, неудивительно, что у Вэлери оставалось не слишком много денег на ремонт дома, но это не особенно ее беспокоило. Порой мы над ней посмеивались, как над еще одним нашим приятелем, который до того помешался на палеодиете, что не ел никаких злаковых продуктов, если злаки не были раздроблены с помощью камня. Вэлери воспринимала наши насмешки по-доброму, но мы и смеялись над ней по-доброму, потому что не могли не уважать такую сознательную и стойкую в своих убеждениях женщину.

Новая соседка по-прежнему лежала на шезлонге у сверкающей синевы бассейна и читала. Ксавьеру понравилось это зрелище (особенно девушка, хотя и бассейн был очень неплох). У него пока не получилось как следует разглядеть ее, но в целом она казалась ему симпатичной. Белая кожа. Очень длинные темные волосы. Приятное лицо. Рубашка в клетку завязана на талии узлом, рукава закатаны. Обрезанные джинсовые шорты. Босые ноги, ногти на них накрашены темным лаком – зеленым, что ли? Работая, он то и дело поглядывал на нее со странным, но приятным чувством, что она знает об этом.

– Крем от солнца, Джунипер, – сказал женский голос. Ксавьер поднял глаза и увидел, что из высоких французских дверей вышла на покрытое ковром крыльцо женщина.

Джунипер.

Волосы женщины, светлые и длинные, но не такие длинные, как у Джунипер, были стянуты в высокий хвост, из ушей свисали золотые серьги-кольца, что, по мнению Ксавьера, не особенно сочеталось с обтягивающей футболкой и теннисными шортами; и то и другое было модного покроя и расцветки, и если бы Ксавьер разбирался в спортивной моде, он узнал бы вещи из весенней коллекции Ultracor. Женщина словно сошла с обложки журнала.

Наблюдая за ней, Ксавьер думал – ухоженная; так говорили женщины, посещавшие книжный клуб его матери. Прежде чем перейти к обсуждению книги, какой бы она ни была, они вдоволь наслаждались болтовней и сплетнями. Этот термин, «ухоженная», в последнее время стал употребляться все чаще в связи с жительницами новых элитных домов. Они старались, чтобы он звучал сухо, без эмоций, но Ксавьер слышал в нем осуждение. Все эти женщины были профессионалами своего дела: кто-то преподавал в школе или колледже, как его мать, кто-то занимался медициной, социальной работой, управлял небольшим бизнесом. Ухоженными они не были.

Ксавьеру порой нравилось проводить с ними время, не ради сплетен (его они не касались), а ради закусок и салатов, которые они приносили. И вино тоже. Много вина. Ему уже исполнилось восемнадцать, он стал достаточно взрослым, чтобы умереть за свою страну, и значит, достаточно взрослым, чтобы пропустить бокал за хумусом и оливками, инжиром, фаршированным козьим сыром, салатом из чечевицы и рукколы эт сетера[2], как они любили говорить. Ксавьер не был большим любителем вина, но ни за что не отказался бы от горячего сливочного сыра, консервированных помидоров и душистой нарезанной кружочками колбасы. Он собирался купить себе мультиварку, чтобы растапливать в ней сыр, живя в общежитии.

– Джунипер, – повторила ухоженная женщина, на этот раз с раздражением.

Джунипер, тихо произнес Ксавьер, пробуя имя на вкус. Потом подумал – идиот. У тебя нет на это времени.

– Мам, ты серьезно? – удивилась Джунипер.

– Конечно. Лицо нужно мазать обязательно, руки и ноги – тоже. Лучше позаботиться о своей коже сейчас, чем потом тратить деньги на лечение ожогов. Ты же не хочешь стать похожей на бабушку Лотти? Если бы только моя мама была такой умной, как твоя!

– Ладно уж, – Джунипер взяла крем.

– Только не говори бабушке Лотти, что я так сказала.

Вслед за женщиной вышел мужчина средних лет без рубашки, золотисто-загорелый; над коралловыми с цветочным принтом шортами нависал живот, характерный для многих его ровесников. Одну дверь он оставил открытой.

– Вот это жизнь, да? – сказал мужчина. В одной руке он держал бутылку пива, в другой кувшин с чем-то розовым. Поставив кувшин на тиковый стол, он спросил: – Кто хочет поплавать?

– Я! – закричала маленькая девочка, выпрыгнув вслед за ним.

– Ты уверена, что вода теплая? – спросила женщина. – Бассейн наполнили только вчера.

Девочка, на вид лет семи, в ярко-розовом бикини и больших желтых очках от солнца, уперла руки в бока и ответила вопросом на вопрос:

– Мам, ты человек или мышь?

Ксавьер, поняв, что глазеет на них, закончил набивать листьями мешок и собирался пойти искать мать, чтобы она, если захочет, подошла познакомиться, но не успел он сделать и пары шагов, как мужчина окликнул его:

– Эй, сынок, подойди-ка сюда.

Ксавьер обернулся. Мужчина шел к нему.

– Слушай, – сказал он, – когда закончишь с этим, можешь мне кое с чем помочь? Мы только въехали, нужно выгрузить коробки, подвигать кое-какую мебель, а то жена никак не определится, что где должно стоять, ну и… – он хохотнул. – Пятьдесят баксов тебя устроит? Работы на час, не больше – мне кажется, неплохая оплата.

– Это… я просто маме помогаю, – Ксавьер указал на дом. – Ксавьер Алстон-Холт. Для друзей – Зай, – он протянул мужчине руку.

– Ах вот как, – мужчина пожал ему руку. – Брэд Уитман. Местная знаменитость. Может, видел по телевизору – «Системы климат-контроля Уитмана»?

– Вряд ли, – ответил Ксавьер. – У нас нет телевизора.

– Обо мне и в интернете пишут, и по радио говорят.

– Ага, ясно.

Брэд Уитман наклонился и похлопал Ксавьера по плечу.

– Ха, а я подумал, что пожилая леди, которая здесь живет, тебя наняла.

Ксавьер вежливо улыбнулся.

– Маме не очень понравится, что ее называют пожилой леди.

– Еще бы! Ни одна женщина такому не обрадуется.

– Ей всего сорок восемь.

– Вот как? Значит, мой риелтор сообщил мне неправильную информацию, – сказал Брэд Уитман. – Но здесь по соседству много пожилых леди, верно?

Ксавьер кивнул.

– И джентльменов тоже. Все, что вам угодно.

– Ясно, – сказал Брэд. – На этом и сойдемся.

Ксавьер кивнул.

– Так вот, я как раз думал позвать маму. Она хочет с вами познакомиться.

– Да, конечно. Тащи ее сюда, – Брэд указал на дом. – Джулия приготовила розовый лимонад. Девчонки его любят. Тебе предложу пива, если покажешь паспорт и я увижу, что тебе двадцать один.

– Пока нет, но спасибо. Мы скоро придем.

Ксавьер почти дошел до дома, когда Брэд Уитман крикнул ему вслед:

– И папашу тоже тащи, если он дома. Бутылка холодного пива и для него найдется!

Ксавьер поднял руку, давая понять, что услышал.

Привести сюда отца? Ему хотелось бы. Ему всегда так этого хотелось.

Глава 3

Прежде чем перейти к более близкому знакомству главных героев нашей истории, мы хотим рассказать чуть побольше о том, где завязалась эта трагедия. Как сказал бы наш знакомый преподаватель английского, место действия, особенно в рассказах о юге, такое же полноправно действующее лицо, неотделимое от сюжета. И наш рассказ – не исключение.

* * *

Вэлери Алстон-Холт влюбилась в Оак Нолл, впервые выйдя на его тротуар. Уроженка Мичигана, она два года как закончила учебу, двадцать месяцев как работала в институте, год как вышла замуж и семь месяцев как забеременела. Она и ее супруг, Том Алстон-Холт, молодой преподаватель истории, снимали уютную квартиру возле кампуса. Но теперь пришло время покупать дом, а этот район их коллеги любили больше всего. Все говорили, что Том и Вэл тоже должны сделать правильный выбор.

Как многие окраины американских городов, Оак Нолл построили в первые месяцы после окончания Второй мировой войны. Широкие улицы, тротуары, и – потому что это Северная Каролина, богатая деревьями и глиной, – широкие кирпичные ранчо: три спальни, одна ванная комната, маленькие, но удобные дома на просторной, заросшей деревьями территории.

Весна – лучший сезон в Оак Нолле. Белый и розовый кизил пышно цветет среди каштанов, груш, калины и камелий, а еще вишен, хурмы, остролиста и боярышника. А магнолии, эти предвестники весны, которые так рано и радостно высовывают свои розовые головы, за что их наказывают поздние морозы! Район знаменит кизиловыми деревьями, нежными, медленно растущими; им нужно двадцать лет, чтобы достигнуть размера шестилетнего клена. Вэлери повела Тома на прогулку, желая показать, как здесь красиво, как чудесно будет им и будущему ребенку! Кто-то из нас видел их в тот день; Вэлери, такая беременная, такая темнокожая, составляла настолько разительный контраст со своим высоким, светловолосым мужем, что мы не станем притворяться, будто не обратили на них внимания. Конечно же, обратили. Они выглядели настоящей экзотикой, своего рода знаменитостями в районе, который считал себя прогрессивным, но не совершил ничего, чтобы это доказать. Самое большее, что можно было сказать, – следующее: кто-то из жителей района был белым, а кто-то нет, кто-то имел солидный стабильный доход, а кто-то выполнял низкооплачиваемую работу, но мы все относились друг к другу с теплом и уважением. И, если честно, что еще мы могли?

Оак Нолл никогда, во всяком случае до недавнего времени, не считался элитным районом. Люди, зарабатывавшие серьезные деньги, жили по соседству, в Хилл-Сайде. Аристократы, политики, хирурги, основатели индустрий и владельцы торговых сетей жили в огромных особняках из камня и кирпича, сказочных домах с увитыми плющом воротами и длинными подъездными дорожками, портиками, скульптурно выстриженными кустарниками, и, конечно, высокими, как башни, дубами. Вэлери восхищалась этими особняками и их вариациями чуть поменьше, но тоже прекрасными, тоже с изумрудными садами. Да и кто не восхитился бы? Но нет, не было возможности, не в этой жизни (разве что выиграть в лотерею джекпот на несколько миллионов долларов), что она сможет назвать Хилл-Сайд своим домом. И даже будь у нее миллионы, большинство жителей Хилл-Сайда скажет, что у темнокожей женщины, которая замужем за белым мужчиной, прав здесь находиться меньше, чем у темнокожей прислуги, которая хотя бы знает свое место.

Время шло, и город рос, и люди, известные как яппи, покупали большие безвкусные особняки в новых пригородах на больших участках, где дома в шутку называли поместьями, а некоторые семьи держали гольф-кар в гараже на три, а то и четыре машины. Уитманы жили как раз в таком районе, потому что – давайте смотреть правде в глаза – можно было получить больше земли за те же деньги, а соседи жили достаточно далеко для того, чтобы совать нос в ваши дела. Компания Уитмана только набирала обороты, и, чтобы позволить себе ипотеку за дом, и «БМВ», и новый «Лексус» для Джулии, и учебу девочек в частной школе, Брэд Уитман, втайне мечтавший о Хилл-Сайде, вынужден был довольствоваться этим.

Но потом он изобрел какой-то гаджет (мы не уверены, какой именно), запатентовал и продал серьезному поставщику за два с чем-то миллиона долларов. Следовательно, теперь он мог перевезти Джулию и девочек в дом в Хилл-Сайде. В дом поменьше, увы, с садом в четыре тысячи квадратных футов, а не восемь и даже не шесть. Но Брэда и такой вариант устраивал; налог на имущество меньше, чем с крупного особняка, а адрес такой же престижный.

Так что Уитманы планировали перебраться туда, но их лучшие друзья, Джеймисоны (Джимми занимался фармацевтикой и зарабатывал очень приличные деньги), предложили Оак Нолл с его старыми жилищами и стареющим населением. Жители округа один за другим продавали свои дома и перебирались в дома престарелых. Или умирали, а их детям совершенно не хотелось возвращаться в видавшие виды старые дома с одной ванной, где они выросли, дома, где теперь пахло нафталином и средствами от геморроя, а потолок и стены были покрыты никотиновыми разводами. Так что дети забирали сувениры на память, а остальное выставляли на продажу.

В отличие от Хилл-Сайда, где дома были такими же старыми, а то и старее, хотя лучше пахли и лучше выглядели, в Оак Нолле не требовалось платить бешеные деньги за дом, а потом еще раз за его полную переделку. Дома здесь оставались настолько дешевыми, что можно было снести старый и построить новый, используя современные материалы и технологии, теплоизоляцию и энергосберегающее стекло, платить меньше налогов, меньше тратить на коммунальные услуги и ремонт, а если потом продать этот дом, то получить больший доход на инвестиции. «Оак Нолл понимает, что к чему», – сказал Брэду Джимми Джеймисон.

Он уже нашел строителей, но Брэд не собирался верить рекламе на слово, поэтому Джимми отвел его в только что построенный ими дом Марка и Лизы Вертхеймеров. Мужчины стояли в кухне с потолком в десять футов, мраморными столешницами, холодильником «Саб-зиро» и плитой «Вульф», и Брэд сказал: «Черт возьми, я точно должен построить такой дом для нас с Джулией».

Расставляя пионы в вазы на подоконниках более чем скромной кухни, Вэлери смотрела из окна, как Ксавьер беседует с новым соседом. На вид мужчина соответствовал всем ее представлениям о жильце огромного дома: белый, под пятьдесят лет, модные фирменные плавки, которые хорошо сочетались с личным бассейном и огромным грилем из нержавеющей стали посреди выложенного плиткой патио. Шлепанцы, бейсболка козырьком назад. Большой ребенок с большими деньгами.

В последнее время таких стало появляться много. С несколькими похожими мужчинами она даже ходила на свидания благодаря подруге из инженерного колледжа, у которой было много знакомых, работавших в промышленной сфере. Как правило, свидания ни к чему не обязывали: встретиться где-нибудь на часик, посмотреть, возникнет ли химия, понять, благородными ли намерениями он руководствуется, желая встречаться с темнокожей женщиной. Вэлери Алстон-Холт не была сексуально озабоченной дамочкой, готовой воплощать фантазии о белом господине и его рабыне – да, в самом деле находились мужчины, которых возбуждала эта мысль, и они не сомневались, что она возбудит и Вэлери.

Ксавьеру она ни о чем не рассказывала. Даже когда у нее наметились серьезные отношения, предпочитала держать язык за зубами. Мы имеем в виду мужчину, с которым она познакомилась на конференции в Вирджинии почти три года назад, но которого Ксавьер видел только дважды. Его звали Крис Джонсон – на наш взгляд, унылее имени не придумать. Однако человек он был интересный, преподавал в Школе лидерства и государственной политики Фрэнка Баттена Университета Вирджинии. И к тому же пел баритоном в квартете, получившем какой-то приз. Их роман сводился к регулярному общению в FaceTime и свиданиям по выходным – слава Богу, теперь Ксавьера можно было оставить одного дома.

К себе Вэлери Криса не приглашала, кроме тех двух раз, о которых мы уже сказали, и почти о нем не говорила. Как знают все родители-одиночки, встречаться с кем-то и одновременно воспитывать одного, а то и нескольких детей – то еще приключение. Вэлери не хотелось, чтобы Ксавьер нервничал из-за отношений, которые еще не факт, что сложатся. Если мальчик на чем-то зацикливался, то обычно надолго. Характер Ксавьера проявлялся с самых ранних лет: любимое одеяло, блюдо, игрушка, книга, писатель – одним летом он не читал ничего, кроме романов Брайана Джейкса о Рэдволле[3], зато уж проглотил все двадцать два. У него было всего два близких друга, и оба – с начальной школы. И, конечно, он был помешан на музыке и гитарах.

Вот вам еще пример его удивительного упорства. Мысль о том, что его могут не взять в колледж мечты, не давала Ксавьеру спокойно спать, хотя он был ничуть не менее талантлив и подготовлен, чем его конкуренты. К радости тех, кто жил поблизости и мог в спокойную погоду услышать в открытое окно его игру, Ксавьер занимался каждый день – час перед школой и два часа вечером, вернувшись домой с подработки в продуктовом магазине. Потом делал уроки. Два дня до прослушивания и день после него юноша почти не мог есть – а это говорит о многом. И хотя, приехав домой из Сан-Франциско, Ксавьер постепенно вернулся к нормальной жизни, он оставался взвинченным и напряженным до середины марта, пока не узнал о результатах прослушивания. Вот какой это был юноша. Вэлери изо всех сил старалась научить сына обращать собственную упертость на пользу себе самому. Хорошие оценки, упорный труд, положительные рекомендации учителей и босса – все это окупилось.

Но все это могло с той же легкостью обратиться и против него, даже теперь; как часто за последние несколько лет Вэлери вечерами ждала сына домой, молясь, чтобы его или его друзей не остановила полиция? Молясь, чтобы он не оказался в ситуации, в которой его поняли бы неправильно, сочли бы опасным, уличили бы в преступных намерениях? Он был высоким. Он был темнокожим. Вэлери много раз говорила сыну: «Если они тебя испугаются, они будут стрелять». Ей было противно вообще говорить об этом, противно признавать, что хорошее отношение к людям других национальностей, которое так старательно воспитывалось в ней, в ее муже и других людях, похожих на них, ничего не стоило. Почему нельзя видеть друг в друге просто людей и держаться вместе, во имя всего святого? Планета гибла, пока люди решали, кто из них больше американец и кто американец вообще.

Вэлери смотрела, как Ксавьер прощается с соседом и идет в дом.

– Они все тут, – сказал он, заходя в кухню.

– Хорошо. Дай только закончу с цветами и помою посуду.

Ксавьер перегнулся через кухонную стойку, вынул из миски яблоко и вытер футболкой. Потом еще одно. Потом сказал:

– Он думал, что ты меня наняла помочь в саду.

– Я должна удивиться?

– Еще он думал, что ты – пожилая леди. Ну, не конкретно ты. Он думал, что тут живет пожилая леди. Что так сказал его риелтор.

– Ну, ошибся, – она вытерла руки полотенцем. – Он сказал, как его зовут?

– Брэд какой-то там. Занимается системами климат-контроля. Заявил, что его крутят по телику, с таким видом, словно я должен его знать.

– А, точно-точно. Кажется, Эллен говорила, что дом покупает местная знаменитость. Она просто забыла, какая знаменитость и какой дом. Конечно, в такой сфере прилично платят.

Вэлери хотела сменить пропотевшую футболку и видавшие виды шорты на что-то поприличнее, но не стала. Пусть принимают ее такой, какая она есть. Натянула очки и шляпу, и они с Ксавьером вместе пошли к Уитманам, из лесного рая – к узким полоскам мха и земли, окружавшим патио и бассейн.

– Всем привет, – крикнула она, шагая по каменным плитам. По крайней мере, Уитманы предпочли натуральный камень, а не бетон. Камень, конечно, не очень полезен с точки зрения экологии, и Вэлери подозревала, что строители добились разрешения на проведение работ по увеличению площади участка для бассейна, патио, а возможно, и дома – иначе как бы они покрыли камнем такую большую территорию? Но натуральный камень несколько проницаемее бетона, и выглядит намного естественнее.

Куда серьезнее могли пострадать деревья. Корни таких исполинов, как старый дуб на заднем дворе дома Вэлери, простирались во все стороны и могли уходить на сотни футов от ствола. Вэлери, преподававшая рекреационное лесопользование (в числе прочих предметов), знала это лучше всех нас. Она следила за признаками стресса у дуба с того дня, как Уитманы расчистили свой участок.

Для нее дерево значило очень много. Она не могла смотреть на него, не представляя совсем маленького Ксавьера на ярко-красных парусиновых качелях, свисавших с нижних веток дуба; четырехлетнего Ксавьера, который толкался ногами в первых попытках раскачиваться на «взрослых» качелях, сменивших парусиновые; десятилетнего Зая и его дядю Кайла, строивших дом на дереве, в котором Зай и два его лучших друга, Дашон и Джордан, проводили часы напролет с комиксами и огромными запасами закусок. И дом на дереве, и качели никуда не делись: Ксавьер и его друзья время от времени навещали их, словно боялись окончательно порвать связь с детством не меньше, чем Вэлери боялась, что она порвется.

Первой на приветствие Вэлери ответила Джулия Уитман. Она поднялась с тиковой скамейки на крыльце.

– Привет, рада знакомству. Я Джулия. Давайте налью вам лимонада.

– Привет. Вэлери Алстон-Холт, – она говорила с Джулией, но направлялась к Брэду, протягивая для приветствия руку. Она знала по опыту, что лучше вести себя именно так. – Вы, я так понимаю, Брэд.

– Брэд Уитман, «Системы климат-контроля Уитмана». Рад знакомству. Спасибо, что пришли.

Вэлери пожала руку Джулии, взяла стакан с лимонадом и села рядом с Брэдом.

– Мы оба не могли дождаться, пока этот дом достроят.

– И мы тоже, – сказала Джулия, яркая, как оранжевый принт на ее шортах.

– Восемь месяцев шума и неудобств, – продолжала Вэлери, ни на что не намекая, но, в общем-то, желая намекнуть. – Воздушные компрессоры, и гвоздометы, и пилы, и штукатуры, целыми днями врубающие свою музыку…Если честно, все мои выходные, начиная с сентября, портил этот чертов шум.

– Нам очень жаль, – Джулия вздохнула.

– Ну, теперь-то все, – сказал Брэд. – Хорошо, что хорошо кончается.

– Пока никто не начнет строиться по соседству от вас, – язвительно заметила Вэлери. – Тогда сами поймете. Вы знакомы с моим сыном Ксавьером?

– Брэд знаком, – ответила Джулия. – Лимонаду?

Ксавьер сел на стул рядом с матерью.

– Нет, спасибо.

– В бассейне – Лилия, – сказала Джулия, – а это Джунипер, – она указала на старшую дочь, которая отложила книгу и направлялась к компании на крыльце.

Схватившись за край бассейна, Лилия пискнула:

– Здрасте, миссис Соседка. Простите, я не расслышала ваше имя.

– Миссис Алстон-Холт, – ответила Джулия. – Я ведь правильно поняла?

– Мисс Алстон-Холт, – поправила Вэлери. Вообще она была не против того, чтобы дети называли ее просто по имени, но многие родители считали нужным соблюдать официоз. Но, раз на то пошло, хотя бы статус указывать нужно правильно.

– Мне нравятся имена девочек, – добавила она. – Растения – моя слабость[4]. Брэд, значит, вы занимаетесь системами климат-контроля? Может, взглянете на мой компрессор? Он странно шумит.

Она взглянула на Ксавьера, и юноша с трудом сдержал смех. Он знал, что никаких проблем с компрессором у них нет, просто Вэлери решила поддеть Брэда в отместку за то, что он принял Ксавьера за садовника.

– С радостью, – ответил Брэд и поставил пиво на стол. – Сейчас только надену рубашку, обуюсь и…

– Нет, я не имела в виду – прямо сейчас! – Вэлери не ожидала, что сосед сам захочет это сделать. – В любом случае спасибо. Да он и не все время шумит. Сегодня я вроде никакого шума не слышала. Зай, ты слышал?

– Сегодня – нет, – сказал Ксавьер.

– Ну и подождет. Не стоит того, чтобы беспокоить вас в воскресенье.

– День Господень, – сказала Джунипер, сев рядом с Джулией. – Хоть мы больше и не ходим в церковь.

– Иногда ходим, – заметила Джулия.

– Бог повсюду, – заявила Лилия, – даже здесь, в бассейне.

– Именно так, моя радость, – сказал ее отец и сообщил Вэлери: – Каюсь, по субботам утром я люблю играть в гольф. И лучше в урочное время.

– Он любит каждый день играть в гольф, – отметила Джулия. – Но возможность у него есть только в выходные.

– Мы тоже не так часто посещаем церковь, – призналась Вэлери. – Особенно в это время года. Воскресным утром хорошо поработать в саду, – в этих словах тоже звучала небольшая подколка. У Уитманов и сада-то толком не было, а все, что осталось, обрабатывали профессионалы. Никаких садовых работ, только садовые работники.

– Вы, наверно, решите, что я лезу не в свое дело, – сказал Брэд, – но я просто из тех людей, кто хочет знать факты. Есть ли в вашей семье мистер Алстон-Холт?

– Нет, – ответила Вэлери. – Только мы.

– Ясно.

– Я вдова, – пояснила она.

Брэд и Джулия взглянули на нее как всегда смотрели новые знакомые, узнавшие о печальном факте: с удивлением, которое должно было означать «нам очень жаль», а потом с интересом, который из вежливости не стали озвучивать.

– Джунипер в этом году идет в выпускной класс Академии Блейкли, – сказала Джулия. – Ты тоже учишься в школе, Ксавьер?

– Через несколько недель выпускаюсь из спецшколы имени Франклина.

– Значит, ты уже почти студент. Поздравляю! – Джулия улыбнулась. – Это так здорово. Уже определился с колледжем?

– Он поступил в консерваторию Сан-Франциско, – ответила за него Вэлери. – Я очень им горжусь.

– Частичная стипендия, – добавил Ксавьер. – Я играю на гитаре.

– Ого, как Джими Хендрикс! – воскликнул Брэд.

Ксавьер покачал головой.

– Нет, на акустической гитаре. Классику. Этим мало кого впечатлишь.

Джунипер повернулась к нему.

– А правда, что в школу имени Франклина приносят оружие, а стрельбы нет только потому, что охрана его отбирает?

– Что? – удивился Ксавьер. – Где ты это услышала?

Джунипер взглянула на Брэда.

– Разве не ты говорил?

Брэд строго посмотрел на дочь. Заметив этот взгляд, Вэлери подумала, что жизнерадостный облик вечного ребенка может скрывать что-то другое, и если так и окажется, она не удивится. Судя по ее опыту, некоторые мужчины – особенно обеспеченные белые мужчины – так привыкли быть влиятельными и авторитетными, что считали вправе вести себя как угодно.

Джунипер, не считая ботанического имени, показалась Вэлери обычным подростком. Разве что слишком угрюмым, что неудивительно, поскольку родители перетащили ее в другой район всего за несколько недель до конца учебы, когда ей нужно было сдавать кучу школьных проектов. Хорошо хоть, что саму школу менять не пришлось; у частного образования свои плюсы.

– Ты что-то спутала, солнышко, – ласково сказал Брэд Джунипер, и Вэлери подумала: может, она неправильно истолковала реакцию нового соседа. Может, слишком враждебно к нему настроена, потому что по его вине вырубили деревья. Успокойся, сказала она себе, дай человеку шанс.

– Может, я говорил это о какой-то другой школе, – продолжал он. – Или не я, а твои друзья.

– Да, – ответила Джунипер, – наверное.

– Между прочим, – заметила Вэлери, – это одна из лучших государственных школ в штате.

– Еще бы, – согласился Брэд. – Достаточно взглянуть на Зая. Классическая гитарная музыка. Я не знаю, о чем речь, но раз уж он прошел прослушивание, он и впрямь хорош. Джунипер играет на пианино, но я сомневаюсь, что из этого выйдет толк.

– Ей надо больше заниматься, – мягко сказала Джулия. – Зато она хорошо бегает. На соревнованиях бежала за школьную команду.

– Класс, – одобрил Ксавьер. – Будешь делать карьеру в спорте?

– Ну нет, – ответила Джунипер. – Нет, я думаю, что буду заниматься зоологией или ботаникой. Надеюсь поступить в Вашингтонский колледж.

– С каких пор? – удивилась Джулия.

– Давно думала об этом.

– Посмотрим, – сказал Брэд. – Надеюсь, твоя мать не сойдет с ума от того, что ты будешь учиться так далеко.

– И вообще учиться в колледже, – Джулия пожала плечами. – Что тут скажешь? Она – моя малышка, и я не хочу, чтобы она так быстро взрослела.

Вэлери хотела посочувствовать Джулии, но тут человек шесть латиноамериканцев в одинаковых желтых футболках прошли мимо дома Уитманов к задней границе участка. Один из них нес лопату, другой тащил буровую установку.

– Вот они, – Брэд поднялся. – Пришли ставить забор. Они должны были это сделать еще до того, как мы достроили дом, но всю прошлую неделю шел дождь. В любом случае свидетельство о заселении у нас уже есть – я знаю человека, который занимается этими вопросами. Довольно часто бывает полезен, – он подмигнул гостям и пошел к рабочим.

– Забор, значит, ставите, – сказала Вэлери Джулии. – Конечно. Я и забыла об этом законе. Кажется, кроме вас, ни у кого в Оак Нолле нет бассейнов.

– Не волнуйтесь, – ответила Джулия, – будет симпатичный деревянный забор, а не рабица.

Вэлери беспокоил не материал забора, а тот факт, что выкапывание ям под столбы может еще больше навредить корням деревьев. И что она может сделать? Ничего. Бассейн уже установлен. Забор необходим.

Брэд вернулся на крыльцо.

– Всего за пару дней поставят, – сказал он. – Заранее прошу прощения за шум. Но так же будет лучше для всех, правда? Больше приватности.

– Конечно, – ответила Вэлери. Ей искренне хотелось, чтобы шум оказался меньшей из ее проблем. И, не считая вреда для деревьев, она всей душой ратовала за то, чтобы установить забор. Она не испытывала ни малейшего желания целыми днями смотреть из окна на этот бассейн и патио, которые сами по себе стоили не меньше, чем они с Томом заплатили за дом. И перспектива все лето видеть у бассейна молодую, красивую Джулию Уитман, может быть, в бикини, демонстрирующую свое тело в идеальной форме, когда она, Вэлери, много лет не может сбросить лишние пять кило, ее тоже не радовала.

– Помните, как писал Фрост: крепчает дружба с крепостью забора.

– Какой Фрост? – спросила Лилия.

– Роберт Фрост, – пояснила Джунипер. – Был такой поэт.

Вэлери одобрительно кивнула. Да, молодежь спасет этот мир.

И когда Уитманы и Алстон-Холты еще немного посидели в тени крытого крыльца, пообщались на разные несущественные темы и разошлись спустя двадцать минут после ухода рабочих, Брэд и Вэлери решили, что все они уже достаточно хорошо знакомы. Нам казалось, что их добрососедские отношения сложатся именно так, как мы и надеялись. Никто из нас не волновался ни за деревья, ни за детей.

Глава 4

Два дня спустя Ксавьер стоял у плиты и готовил сэндвичи с ветчиной и сыром себе на ужин.

– Как дела в школе? – мать подошла к сыну, обняла за талию. Теперь он стал сантиметров на двадцать пять выше нее, и это казалось ему странным. Он всю свою жизнь мечтал скорее стать больше, выше, старше – и вот теперь смотрел на большинство взрослых не снизу вверх, а сверху вниз. Он мог видеть макушку своей матери. Метр девяносто, на три сантиметра выше отца. Вот бы ему платили доллар, а лучше десять, каждый раз, как его спрашивали, играет ли он в баскетбол.

– К экзаменам готовимся. Тоска смертная, – он включил газ, поставил на огонь сковородку.

– Выходите на финишную прямую, – она покрепче обняла сына и выпустила. – Я вот что думаю и хочу тебя спросить: как тебе наш знаменитый новый сосед, Брэд Уитман?

– Почему ты спрашиваешь?

– Мне он кажется каким-то… мутным. Как будто он совсем не такой хороший, каким кажется.

– Да нормальный, – ответил Ксавьер. Он смазал маслом два сэндвича, положил на сковородку. – Тебе сделать? Поедим, да пойду на работу.

– Да, спасибо, – она взяла помидор, нож и разделочную доску, села за кухонный стол. – Может, я слишком впечатлительная. Мне не нравится плохо думать о людях, которых я даже не знаю. Предубеждения – это так гадко. Мне неприятно их испытывать.

– Уж прости, что напоминаю, но ты всего лишь человек, – сказал Ксавьер, готовя третий сэндвич. – К тому же ты меняешь свое мнение, когда познакомишься с человеком получше, верно?

– Я ощутила к ним неприязнь, когда они начали вырубать деревья, и это меня беспокоит. Я стараюсь всем давать шанс. Иначе чем я лучше тех, кто, ничего обо мне не зная, осуждает меня?

Ксавьер положил три сэндвича на сковородку. Они зашипели, выпуская в атмосферу липидные молекулы расплавленного масла. Запах – химия. Дыхание – химия. Переваривание пищи – химия. Рост растений, выработка растениями кислорода – все это тоже химия. Мать очень много рассказывала ему о растениях, вероятно, надеясь, что он разделит ее страсть к экологии, и Ксавьер увлекся на пару месяцев, но потом интерес сник.

Так бывало часто. Ксавьер давно понял, что интересуется массой вещей, но любит немногое. Каждый раз, когда его охватывала новая страсть, мать поддерживала его, но позволяла самому решать, насколько серьезно относиться к этому увлечению. Она говорила, что это и есть результат борьбы за равноправие. Чтобы он, сын белого мужчины и темнокожей женщины с высшим образованием, выросший в семье среднего класса, мог заниматься чем угодно. Чем угодно, подчеркивала она. Чтобы он мог быть просто ребенком, а не темнокожим ребенком. «Мы должны это помнить, Зай, говорила она, а не принимать как должное».

В то же время он понимал, что ее утверждение не вполне справедливо. Понимал, что она сама в это не особо верит. В последнее время появилось гораздо больше людей, утверждавших, что отношение к людям не должно зависеть от цвета их кожи. Но были и другие, как правило, белые и пожилые люди, которые старались держаться от него подальше или смотрели на него искоса, например, в магазине – словно он вот-вот что-то украдет или достанет пистолет. Однажды он спросил мать, почему наполовину белый все равно не белый, если наполовину черный все равно черный? Ее ответ, то есть объяснение правила об одной капле крови, прояснил ситуацию, но не устроил Ксавьера. По факту он был белым настолько же, насколько и черным.

– Ты судишь по тому, что сделали Уитманы, а не по тому, кто они сами, – сказал он. – Каждая жалоба должна оцениваться по существу, и точка.

Она сама так его учила. Мысли логично. Будь честным. Исповедуй доброту и принципиальность, как Мартин Лютер Кинг и его жена, как Джон Льюис[5].

– Да, но должна тебе сказать, Зай, подобная антипатия для меня – что-то новое. Я часто осуждала людей или события – трудно этого не делать, верно? Но не помню, чтобы я настолько что-то или кого-то презирала, – она покачала головой. – Думаю, все дело в ситуации – не могу не принимать ее близко к сердцу.

Ксавьер пристально посмотрел на Вэлери и сказал:

– Не ругай мою мамочку. Она хорошая.

Вэлери улыбнулась.

– Спасибо, солнышко. Ну а ты что думаешь?

– О чем?

– Об Уитманах.

– Ну, не считая того, что они вырубили деревья и все такое – нормальные люди. Вполне приличные соседи. Да вообще я особо о них не думал.

– Да, конечно. У тебя хватает куда более важных мыслей.

– Ага, – ответил он. Он думал – и думал слишком много – только об одной Уитман.

Джунипер.

Глава 5

В Оак-Нолле немало других домов, больших и новых, но мы особенно заинтересовались Уитманами. Их дом был самым новым, самым дорогим и выделялся деталями, типичными скорее для особняков из фильмов, из рекламы или с Хилл-Сайда. Например, медные водостоки, ландшафтное освещение, туннельный камин между гостиной и застекленной верандой. Буфетная. Циркулярный душ. А Брэд Уитман был, как он представился Ксавьеру, местной знаменитостью. Он сам снимался в рекламе своих систем климат-контроля, так что многие из нас видели его по телевизору. Слышали по радио. Более очаровательного мужчины в этом штате не было. Такой милый. Такой обходительный. В каждой рекламе он смотрел прямо в камеру и говорил: «Вы мои любимые покупатели, и это факт».

Мы часто обращались в его компанию, чтобы устанавливать, чинить или заменять вышедшие из строя нагревательно-отопительные системы. Мы были польщены – ну, многие из нас – что он выбрал своим новым домом именно наш район. Мы хотели поближе узнать его и его красивую семью, увидеть, как они живут. Нас привлекала его жена Джулия. Она выглядела такой очаровательной, такой молодой, такой счастливой.

– Какие планы на сегодня? – спросила Джулия мужа, когда он, выбравшись из постели, направился в душ.

– Как обычно, – он включил воду, стянул шелковые шорты, в которых спал. – А у тебя?

– Тоже. Ну, вечер необычный.

Вечером ее ожидала смена привычной обстановки: ее пригласили в книжный клуб Оак Нолла. Сегодня она была просто гостьей, поскольку не читала книгу месяца, исторический роман. Она предпочитала современную прозу: триллеры, женские романы, уютные британские детективы. Но соседка, Келли Ханс, сказала ей, что, если она понравится компании и обсуждение пройдет хорошо, ей самой разрешат выбрать книгу на следующий месяц, «пляжное чтение». В июне они всегда обсуждали книги для чтения на пляже и одевались в соответствующем стиле. Бывало очень весело.

– Пойду к Вэлери, новой соседке – у нее собирается книжный клуб. Ты же будешь дома, да?

– Ага, – он вошел в душ. – Будем играть с Лилией в «Змейки-лесенки».

Джулия смотрела на мужа. Он был еще красивым мужчиной, все это признавали. Золотисто-рыжие волосы, озорная улыбка, ослепительно голубые глаза. Но он набрал по меньшей мере семь килограммов с тех пор, как она впервые увидела его обнаженным. Его тело было нездорово бледным в местах, которых не касалось солнце. Волосы на макушке редели, хотя он зачесывал их так, что этого было не видно. Возраст подбирался к нему, хотя он и слышать не хотел о возрасте, и его новая машина была тому ярчайшим доказательством. Неужели мужчины никогда не взрослеют?

Она направилась к шкафу.

– Будешь омлет?

– Лучше яичницу. И пару сосисок туда брось. Спасибо.

Утра в семье Уитманов подчинялись единому распорядку. Джулия и Брэд вставали в шесть; он принимал душ, она одевалась в соответствии с видом спорта, которым собиралась заняться – теннисом, пилатесом, упражнениями у балетного станка или аэробикой; в шесть двадцать Брэда ждал на столе горячий завтрак, а Джулия будила девочек. Они вставали, и она завтракала с ними чем-нибудь легким, йогуртом или крутым яйцом, стараясь и Джунипер убедить завтракать легко; потом прибиралась в кухне, пока девочки одевались – школьная форма облегчала это занятие. Брэд уходил на работу в шесть тридцать пять, к семи Джулия и девочки уже сидели в машине. Переезд не изменил распорядка; теперь они добирались до школы столько же, сколько и раньше, только ехали в другом направлении. Но, может, стоило сегодня выехать чуть пораньше, на случай плотного движения.

Ничем не примечательный график? Да, но поэтому он так ей и нравился.

На часах уже было семь ноль пять, наступил первый понедельник Уитманов в новом доме, а Джулия все еще ждала Джунипер.

– Давай быстрее, мы опаздываем, – крикнула она, стоя в прихожей под лестницей рядом с Лилией. Пахло морилкой, свежей краской и мастикой, но Джулии это нравилось, нравился каждый идеальный, безукоризненный дюйм их дома. Полы из переработанного дуба. Шестидюймовые плинтусы. Мраморные столешницы, мраморная панель. Кладовка размером с бывшую спальню Джунипер. Полы с подогревом в ванной. Такая огромная ванна, что в ней почти можно было плавать. Их прошлый дом был большим и куда красивее, чем любое другое место, где она жила раньше, но никаких сравнений с прочностью и роскошью новой обстановки не выдерживал. Если мне это снится, не смейте меня щипать, подумала Джулия уже не в первый раз.

– Почему твоя сестра так долго возится? – спросила она Лилию.

– Подростки медленные, как старые черепахи. Ну, Джунипер хоть бегает быстро. Может, она поэтому сейчас такая медленная. Все силы на бег уходят.

Джулия улыбнулась младшей дочери, потом вновь крикнула:

– Джунипер!

– Иду!

Стук шагов убедил Джулию, что дочь действительно идет – но очень медленно. Джунипер еле-еле добрела до лестницы и сползла по лестнице вниз. Джулия понимала – это усталость, но в последние месяцы на нее наложилось что-то еще. Грусть? Раздражение? Что бы то ни было, Джулию задевало, что оно даже сейчас не отпускает Джунипер. Ведь их жизнь так прекрасна!

Но как бы она ни хотела добиться ответа от Джунипер (которая, как-никак, все же спускалась), сейчас неподходящее время. А может, и вообще не стоило беспокоить дочь. Может, нужно оставить ее в покое, чтобы все само собой рассосалось. Джулия хорошо помнила, каково быть подростком. Ее бесило, что мать постоянно цеплялась к ней из-за всякой ерунды. Ее мать и сейчас постоянно цеплялась к ней по тем же причинам.

– Почему так долго? – спросила Джулия, стараясь говорить как можно спокойнее, когда они уже сидели в машине.

– Не могла найти туфли, – ответила Джунипер.

– Все твои туфли лежат в одной коробке.

– А этих там не было.

– Я просила рабочих сложить туда всю обувь.

– Ну, значит, они сложили не всю.

– И где же нашлись твои туфли?

– В другой коробке.

– Ладно, – сказала Джулия, желая закончить разговор. – Сегодня все расставлю, и у тебя не будет больше проблем с поиском вещей.

Это пошло бы на пользу не только Джунипер, но и ей самой. Нужно было чем-то занять день и навести порядок в доме, чем быстрее, тем лучше. Бардак беспокоил Джулию гораздо сильнее, чем раньше. Как будто, если вещи стояли не на своих местах, она отползала назад.

До Брэда беспорядок был неизменной составляющей ее чудовищной жизни, а порядок – недосягаемой роскошью. И если она не могла его себе позволить, она просто не думала на эту тему – так и жила от зарплаты до зарплаты изо дня в день, стараясь не сойти с ума. Может быть, ей хотелось просторную, чистую квартиру в хорошем районе, квартиру, где двери спокойно закрываются, где в шкафу достаточно места, где унитаз нормально смывает и не протекает, где не трещат эти огромные отвратительные пещерные кузнечики. Если на то пошло, ей хотелось свободных выходных, чтобы постирать и развесить белье, и купить продуктов, и пропылесосить, и упаковать и выбросить мусор, и отвести дочь на детскую площадку или в кино. Да, ей много чего хотелось, чего она не могла себе позволить, поскольку работала на двух работах, чтобы только купить еду, и заплатить за аренду, детский сад и няню, но что толку было мечтать обо всем этом? Она только почувствовала бы себя еще никчемнее, чем сейчас – а она терпеть не могла это чувство.

Мы должны здесь отметить, раз уж речь зашла о прошлом Джулии, что она совсем не была никчемной, а просто невезучей. Об этом ей и самой стоило напоминать себе почаще. Одни люди рождаются в состоятельных семьях и получают все, что хотят, другие – в нищих, и всю жизнь должны вкалывать, чтобы получить хотя бы тысячную часть того, что имеют богатые. Одни женщины занимаются незащищенным сексом и не беременеют, другие залетают, даже не узнав фамилии отца ребенка. Одни беременные решают сделать аборт, чтобы не портить себе жизнь еще больше, другие считают, что ребенок станет их отдушиной в мире боли, тем самым человеком, который будет любить их несмотря ни на что.

Любит ли ее Джунипер? Джулия взглянула на старшую дочь, сидящую рядом. Наверное, этот вопрос глупый, но иногда она не могла найти ответа. Она была так счастлива, что у нее по крайней мере есть Лилия, «Лилия-идиллия», которая стала в их семье не просто солнечным лучиком, а самым настоящим солнцем. Этот ребенок родился с улыбкой на лице.

Джулия чувствовала себя виноватой в том, что детство ее дочерей прошло настолько по-разному. Но, как напомнил ей преподобный Мэтьюс в церкви Новой Надежды, когда она, недавно выйдя замуж и забеременев второй раз, поделилась с ним своими тревогами, она делала для Джунипер все лучшее, что могла. Лучшее и что могла, подчеркнул он.

– Что сказала кошка? – вдруг спросила Лилия.

– Мяу? – предположила Джулия.

– Нет, пусть Джунипер ответит. Что сказала кошка, когда попала в пустыню?

– Не знаю, – буркнула Джунипер, не отрываясь от учебника алгебры.

– «Ничего себе лоток!» – воскликнула Лилия. – Дошло?

Джулия улыбнулась дочери в зеркало заднего вида.

– А что сказал петух, когда увидел курицу-гриль?

– Я пытаюсь готовиться, – сказала Джунипер. – У меня сегодня контрольная.

– Вчера ты не готовилась, – заметила Джулия.

– Ну мам! – закричала Лилия. – Не мешай. Что сказал петух, когда увидел курицу-гриль?

– Понятия не имею. Расстроился, наверное.

– «Яйца нести некому, а она на каруселях катается!»

– Ты смешная, – Джунипер улыбнулась.

– Теперь ты расскажи.

– Я таких загадок не знаю.

– Зато я знаю целую сотню, – похвасталась Лилия.

– А тригонометрию ты знаешь?

– А может, я пойму, если ты мне объяснишь.

– Попроси меня лет через десять, – предложила Джунипер.

– Ну нет, ты уже будешь далеко. В каком-нибудь дождливом лесу там…

– Я тебе по фейстайму объясню, – пообещала Джунипер.

– Поклянись! – потребовала Лилия. – Скрестим пальцы!

Джунипер откинулась назад, и девочки скрестили пальцы.

– Клянусь, – сказала Джунипер.

Видя, как мило болтают девчонки, Джулия немного успокоилась. В последнее время у Джунипер часто менялось настроение, она стала отстраненной, даже с Лилией. Она не хотела переезжать, ее не интересовал новый дом в куда более престижном районе ближе к центру города, из которого Джулии было бы намного удобнее возить их с Лилией по разным внеклассным занятиям; бедная женщина большую часть дня проводила за рулем.

– Она такая капризная, – пожаловалась Джулия Брэду однажды вечером, после того как они показали девочкам дом, еще далекий от идеальной картинки, которую он должен был воплотить. Джунипер все внимательно осмотрела, но не сказала ни слова.

– Помягче с ней, – посоветовал Брэд. – У нее переходный возраст. Это все гормоны.

– Я просто не хочу, чтобы она так неблагодарно себя вела в ответ на все, что ты для нас сделал – все, что делаешь для нас, для нее. Ей нельзя забывать, каким все было до тебя.

* * *

Мы скажем просто: история Джулии была совсем не такой, как мы представляли. Отсюда вывод, что даже люди опытные и дружелюбно настроенные могут многое понимать не так. В прошлой жизни ее только что уволили с работы, которая должна была облегчить ей жизнь, с должности продавца-консультанта торговой сети по продаже матрасов, после того как она отказалась – четырежды – переспать со своим боссом, низкорослым, тощим, покрытым какими-то пятнами человеком, с ногтями почти такой же длины, как у нее – не то чтобы очень длинными, но все же эта черта отталкивала Джулию. Но это было не единственным, что ее отталкивало. К тому же она не собиралась смешивать работу и личную жизнь, уже усвоив на собственном опыте, как сильно такой подход усложняет дело. Ничего этого боссу она объяснять не стала. На его непристойные предложения она отвечала: «Мне кажется, лучше не надо», и «Я польщена, но это плохая идея», и еще дважды в таком же духе. Потом опоздала на работу в очень тяжелое утро после того, как девятилетняя Джунипер всю ночь промучилась с ангиной, и няня согласилась присмотреть за ней, но за сумму в два раза большую, и Джулия, измотанная, уставшая от всей этой суеты, ничего не успевала – и вот ей вручили конверт с карточкой учета рабочего времени и письмом, сухим корпоративным языком сообщавшим, что она уволена.

Проплакав в машине минут десять, Джулия высморкалась, поправила макияж и поехала в службу занятости, где ей в прошлый раз помогли найти работу. Она собиралась подать жалобу, но, приехав на место и заняв очередь, ждала, ждала, ждала и в конце концов решила, что лучше будет уйти и потратить это время на поиски чего-нибудь нового. У нее не было сил бороться с засранцем из магазина матрасов – и ради чего? Чтобы он взял ее обратно на ту же должность? Вот спасибо.

Сотрудник компании сделал пометку, что Джулию уволили за опоздания, а потом посоветовал обратиться в корпорацию «Системы климат-контроля Уитмана», в которой вчера освободилась вакансия. Джулия послушно поехала через весь город в технопарк, где располагалось низкое, квадратное здание компании. Она увидела яркие сервисные автомобили с еще смутно знакомым желто-голубым логотипом, припаркованные бок о бок с ярко-красным «БМВ». Если это машина босса, подумала она, лучше развернуться и ехать к Джунипер. Меньше всего ей нужно было, чтобы к ней начал клеиться еще один самонадеянный начальник.

Но не проверив – не узнаешь.

Машина в самом деле принадлежала боссу. Но босс оказался совсем не таким, как она представляла. Это оказался самый чудесный человек, какого ей только доводилось встречать.

Брэд Уитман нашел время, чтобы лично встретиться с ней и поблагодарить за интерес, проявленный к вакансии. После интервью принял ее на работу, не спрашивая, почему ее уволили и почему она опаздывала. Когда она уже начала работать, каждое утро здоровался с ней, интересовался настроением. Хвалил за трудолюбие. Общался с ней в перерывах, расспрашивал о ее делах, рассказывал о своих. Иногда заказывал обед для нее и других сотрудников. Часто спрашивал о Джунипер. Когда несколько месяцев спустя Джулия взяла с собой дочку на корпоративный пикник, играл с ней и другими детьми в салки, купил им по сэндвичу с мороженым, катал Джунипер на спине и очень тактично спросил Джулию, можно ли в следующие выходные пригласить ее на ужин. Очарованная его деликатностью и всем остальным, она решила изменить своему правилу и согласилась.

Через неделю, во время ужина в самом модном ресторане в деловой части города, он сказал: «Если честно, я не хочу быть твоим боссом. Я хочу быть твоим мужем», – и вручил ей кольцо с крупным бриллиантом огранки «принцесса», стоившее по меньшей мере шесть, а то и восемь тысяч долларов. Это было безумно романтично. Вечером мать Джулии по телефону советовала ей не торопиться, дать ему помучиться в ожидании ответа, посмотреть, в самом ли деле он так прекрасен, каким кажется. Но Джулия уже надела кольцо.

* * *

Припарковав машину у Академии Блейкли, Джулия сказала:

– Хорошего дня, девочки. Джунипер, удачи на контрольной. Может, после школы зайдем съедим по замороженному йогурту, прежде чем вы отправитесь бегать и танцевать?

Лилия расстегнула ремень, дотянулась до сидения Джулии и крепко обняла ее.

– Отличный план, мамочка! – воскликнула она. – Я хочу с шоколадной крошкой и вишенкой.

– Не вопрос, – сказала Джулия и посмотрела на старшую дочь. – Хорошая идея?

– Ты же знаешь, я не ем перед тем, как бегать, – сказала Джунипер и вышла из машины.

– Твоя сестра – ворчунья, – сказала Джулия Лилии.

– Папа тоже хотел ее развеселить и тоже так сказал. Не хочу быть подростком, – заявила Лилия, надевая рюкзак. – Слишком много страданий. Пропущу-ка я переходный возраст!

– Вот умница!

Джулия подождала, пока Лилия выберется из машины, и поехала домой, думая о Джунипер, о том, каким напряженным был ее тон с матерью и каким теплым – с сестрой. Здесь что-то явно не так. Нельзя пускать проблему на самотек, нужно разбираться. Она решила подождать неделю-другую, посмотреть, наладится ли ситуация, и если нет, то можно – хотя они и перестали ходить в церковь – встретиться с преподобным Мэтьюсом для семейной консультации, чтобы Джунипер не подумала, что причина встречи в ней.

Но едва Джулии пришла в голову эта мысль, она сразу же засомневалась. Брэду не нравилось, когда она вмешивала в их дела посторонних людей. Он верил в силу внутренней дисциплины, в возможность решать свои проблемы самостоятельно. Он считал, что все личное нужно держать при себе. Он ведь был публичной фигурой и, в отличие от Джулии, полностью доверявшей преподобному Мэтьюсу, считал его слишком влюбленным в собственные теории и в их распространение. «Идеальный духовник, да, – сказал он однажды, – но не все ему рассказывай о себе, обо мне или о девочках».

Может, Джунипер справится и сама, и Джулия могла бы избежать непростого разговора с Брэдом. Он был таким добрым к ней, но порой слишком упертым. Он мог наотрез отказаться признавать, что у Джунипер какие-то проблемы, что не все в идеальном порядке, что некоторые моменты выходят из-под его контроля.

К тому же Джунипер всегда была такой стойкой, такой неунывающей, думала Джулия, паркуя машину у теннисного центра. Может, она как мать слишком много беспокоится? Они переживали времена и похуже. Похуже? Ради всего святого, о чем она вообще думает? Их переезд – чудесный дар судьбы, а не проблема! Нужно расслабиться. Джунипер – нормальный подросток, а она – нормальная, но порой чересчур заботливая мать. Все будет в порядке.

Глава 6

Джунипер дождалась, пока Лилия дойдет до ворот, и они вместе вошли в здание школы.

– Что сказала мартышка на прощание старшей сестре? – спросила Джунипер, идя по коридору.

– Такую загадку я не слышала!

– «Такую загадку я не слышала!» – ответила Джунипер, и Лилли закатилась жизнерадостным смехом, сотрясающим все ее тельце. Джунипер завидовала ей. В жизни Лилии все было так понятно, так ясно и просто.

– Ты меня подловила! – Лилия улыбалась во весь рот. – Поверить не могу!

– Я долго думала. До встречи, Дюймовочка! – Джунипер смотрела вслед Лилии, пока та не скрылась за дверью класса. Две старшеклассницы, стоявшие в коридоре, увидели Джунипер и пошли ей навстречу.

– Бог ты мой, это же наша Орлеанская дева! – воскликнула девушка по имени Меган, донимавшая Джунипер все то время, пока она училась в Блейкли, но по-настоящему мучившая ее с тех пор, как три года назад стало известно, что Джунипер дала обет чистоты. – Как дела, непорочная?

– Только посмотрите на нее, – сказала вторая, Кати, всегда поддакивавшая Меган. – Она словно хочет сказать «пошли в задницу»!

– Но не скажет, потому что она така-а-а-я непорочная!

– Если бы я могла быть такой непорочной, – заявила Кати. – Хотя нет, погодите-ка… не могла бы.

– Это так глупо, – сказала Меган. – Почему ты не в Христианской академии с другими чокнутыми?

– А правда, почему? – спросила Кати.

Во имя баланса, вот почему. Когда Джулия вышла замуж за Брэда и ее жизнь круто поменялась, она решила перевести Джунипер в частную школу, чтобы оградить от влияния плохих подростков, причинившего столько вреда ей самой. При церкви Новой Надежды была школа, но Джулия решила, что светское воспитание по будним дням и духовное по воскресеньям – идеальная формула, при которой внутренний мир Джунипер будет так же сбалансирован, как рацион, который Джулия теперь могла позволить себе и детям.

Академия Блейкли считалась лучшей частной школой, по крайней мере, в этой части Северной Каролины. Лучшие дети из лучших семей. Лучшие учителя и лучшие технологии. Лучшие горячие обеды, приготовленные настоящими кулинарными божествами. Так рекламировала себя школа, и родители ее ценили. Элитное образование, подобно элитным отелям. Речь шла даже о предстоящем сборе средств на спа-салон.

Насколько могла судить Джунипер, Джулии все это нравилось. И Блейкли, и церковь Новой Надежды убеждали ее, что ее дочери растут настоящими земными ангелами. Она заботилась о том, чтобы у них были «правильные» увлечения и «правильные» друзья. Джулия не была матерью-наседкой, нет, все было еще хуже. Она была целой атмосферой, окутывающей дочерей, контролирующей их жизнь.

Джунипер не всегда относилась к матери критически. В первые годы после переезда к Брэду девочка радовалась тому, что в ее жизни теперь такой порядок. Что уж там, она была просто в восторге. Но понемногу она начала ощущать, как душит и давит эта атмосфера, в чем винила мать; с Брэдом все было иначе. Джулию интересовало только то, что видят другие: идеальный дом, идеальный ребенок как доказательство того, что все ошибки и неудачи прошлой жизни теперь исправлены и забыты, и никак не сказались на настоящем. Джунипер ненавидела этот подход, ненавидела этих девушек, жизнь которых в самом деле выглядела идеальной. Она не могла дождаться, когда покончит с прошлым и начнет строить собственную жизнь.

Девушкам она ничего не ответила.

– Видимо, она слишком чокнутая даже для Христианской Академии, – предположила Меган.

– Может быть, – поддакнула Кати. – Может, ты и права.

– Конечно, я права. Она даже не пытается быть нормальной. Даже нормальной христианкой.

– У вас все? – спросила Джунипер.

– У нас все? – спросила Кати. Меган наклонила голову.

– Думаю, да. Мне пора идти учиться быть такой же непорочной.

– И мне, – сказала Кати.

– Наверно, это занимает столько времени и сил! Вот почему Орлеанская дева не ходит на вечеринки. Ну, или ее просто не приглашают. Хорошего дня, святоша!

Девушки обошли Джунипер и направились в класс. Джунипер вполголоса пробормотала: «пошли в задницу» и побрела вслед за ними. Орлеанская дева. Меган считает, что она такая крутая. Ну и пусть считает. Пусть думает, что лучше напиваться в хлам каждые выходные. Пусть думает, что лучше раздвигать ноги по просьбе любого мальчишки, чем стоять на своем. Таких, как Меган, в конце концов ожидает аборт или нежеланный ребенок; кто знал об этом лучше Джунипер, которая сама была таким ребенком?

В невинности девушки, в чистоте – ее сила. Так всегда говорил Брэд, так всегда учила церковь, и в эту самую минуту Джунипер чувствовала, что так и есть, потому что издевательства Меган и Кати никак ее не задевали.

К тому же Джунипер уважали многие взрослые, мнение которых казалось ей важным. А Меган и Кати не знали даже, уважают ли их собственные бойфренды или просто пользуются ими за неимением лучшего.

Так она всегда говорила себе, чтобы не слишком расстраиваться. Не то чтобы она сама в это верила. Быть непорочной христианкой – вовсе не значит быть наивной.

Вовсе не значит, что у нее нет желаний и искушений, что ее не тревожат переживания, беспокоящие любую девушку ее возраста. «Чистота» не решала всех ее проблем.

А если бы решала, – думала она по дороге в кабинет английского, где они разбирали британскую классику. С британским акцентом все звучало лучше.

Лучшая подруга Джунипер, Пеппер, жестом подозвала ее к себе.

– Расскажу тебе огромную новость, – сказала она, и Джунипер улыбнулась:

– Ну давай.

Глава 7

Книжный клуб Оак Нолла собирался в доме Вэлери Алстон-Холт в третий четверг каждого месяца. На заре своего существования собрания устраивались в домах всех членов клуба поочередно, но составить распорядок было трудно, а Вэлери, с тех пор как овдовела, ощущала острую необходимость заполнить опустевший дом, так что она предложила всегда встречаться у нее, и все согласились. Это же прекрасно – оставить домашние дела и посвятить вечер подругам, и ничей муж не начнет жаловаться на гоготание (супруг Белинды), или ржание (вторая половинка Лизы), или количество бутылок, опустевших к концу вечера. К тому же женщинам нравилось слушать игру Ксавьера на гитаре, если он был дома и занимался у себя в комнате.

В тот майский вечер пришло большинство членов клуба. Остальные очень расстроились, что не смогут прийти; это была первая встреча Вэлери и Джулии на публике, и мы все желали знать, как Вэлери будет себя вести. Мы не ждали неприятностей – Вэлери не из тех, кто любит их создавать. Она была, как заметил Ксавьер, хорошей соседкой, готовой помочь заболевшей подруге или молодым родителям, организовать день рождения или поминки. Но при этом все понимали, что вырубка деревьев вызвала у нее почти физическую боль, и это оскорбление, сама того не желая, нанесла ей Джулия Уитман.

– Привет! Я не опоздала? Я шла через сад, – сказала Джулия, постучав по дверной раме. Вэлери пригласила ее войти. Две женщины у кухонного стола наполняли тарелки закусками. – Надеюсь, это не страшно?

– Для того и нужны ворота, – объяснила Вэлери, взяв у нее корзину с угощением.

Внутри корзины была баночка фуа-гра и ассорти изысканных крекеров, а также бутылка «Пино нуар», которое ей порекомендовал продавец винного бутика. Джулия не хотела отделаться чем-то дешевым, но сейчас почувствовала, что перестаралась. Дом Вэлери выглядел не то чтобы плохим; да, очень маленьким, но очаровательным и намного лучше трейлера, где росла Джулия. Что уж там, намного лучше всех мест, где она жила, пока не встретила Брэда. И все же ей показалось, что для такого дома ее корзина слишком пафосна. Фуа-гра, Господи Иисусе. Ей слишком сильно хотелось понравиться этим женщинам – а вдруг они теперь сочтут ее возомнившей о себе неизвестно что?

Пока Вэлери распаковывала корзину и ставила угощение на стол, к другим блюдам, Джулия сказала:

– Если честно, я не очень понимаю, зачем нужны ворота, но ребята, ставившие нам забор, сказали, что нам так будет удобнее заходить в дом с черного хода, на случай, если…

– На случай, если мои жимолость и пикаранта слишком разрастутся, – пошутила Вэлери.

– Я люблю жимолость, – сказала Джулия.

– Главное – не выпускать растения из-под контроля, – заметила еще одна женщина, после чего представилась: – Ты, я так понимаю, Джулия? Я Лиза Орлеан из Мимоза-корт. Келли говорит, вы только что переехали?

– Вон туда, – сказала Вэлери и указала в сторону дома Джулии ножом, которым резала сыр.

– Впечатляющий дом, – Лиза кивнула. – Я приходила на стройку. Да думаю, все приходили.

– Спасибо, – сказала Джулия. – Мне очень приятно.

– Я не приходила на стройку, – сказала Вэлери.

– Понятно, – Лиза переключилась на Джулию. – Чем занимаешься?

– В смысле?

– Ну, где работаешь?

– А, ну я… – Джулии уже давно никто не задавал таких вопросов. Ее соседки и женщины, знакомые по теннисному центру и тренажерному залу, все были домохозяйками. – Раньше я работала продавцом-консультантом, – нагло преувеличила она, – а теперь волонтер в школе дочерей.

– Здорово, – ответила Лиза, миниатюрная темнокожая женщина лет тридцати.

– А ты? – в свою очередь спросила Джулия.

– Я основатель и глава некоммерческой организации, поставляющей медикаменты и изделия медицинского назначения, как правило, в общины Центральной Америки, но мы стараемся помогать и другим странам, где случаются трагедии – ураганы, землетрясения и тому подобное. Мы сотрудничаем с Красным Крестом, «Врачами без границ» и так далее.

– Ого, – только и сказала Джулия. Некоммерческая благотворительная организация, которую основала Лиза. Это изумило и в то же время совершенно подавило Джулию.

– Если захочешь стать волонтером, дай мне знать, – предложила Лиза. – Мы с радостью примем твою помощь.

Джулия ожидала услышать в ее голосе нотки осуждения, но не услышала.

– Хорошо, – ответила она, – спасибо.

Ксавьер вошел в кухню, взял тарелку.

– Ой, здрасте, миссис Уитман.

– Привет, Ксавьер, – сказала Джулия. – Ты тоже в книжном клубе?

– Нет, – ответил он, накладывая на тарелку все, кроме фуа-гра. – Просто ворую еду.

– Он после школы ел, – пожаловалась Вэлери, – и сейчас ест, и когда доделает уроки, опять придет есть.

– В этом году нам не задают уроков, – сказал он. – Мы к экзаменам готовимся. Но это тоже требует много сил. Рад был вас видеть, – сказал он Джулии и скрылся.

– Он такой… не знаю, как сказать, – задумчиво произнесла Джулия. – Взрослый?

– Самодостаточный, – предположила Лиза.

– Да, точно. Это впечатляет. Ты прекрасно его воспитала, Вэлери.

– Спасибо, – ответила Вэлери. – Я очень ценю, что ты так считаешь.

Три женщины вошли в гостиную, где сидели еще восемь дам с тарелками на коленях и бокалами в руках, делясь последними новостями. В эту смешанную группу входили представительницы всех рас, возрастов, уровней образования, а теперь к ним присоединилась и Джулия, которая благодаря удачному замужеству была успешнее их всех. Какой безумный поворот, думала Джулия, что эти женщины думают, будто она, полжизни прожившая в расшатанном трейлере, исключенная из школы, смотрит на них свысока.

Решив проводить собрания у себя, Вэлери приобрела шесть раскладных металлических стульев, дополнив интерьер, включавший в себя длинную серую кушетку, небольшой зеленый в полоску диванчик, журнальный столик и чайный столики, высокий и узкий книжный шкаф и железную трехъярусную подставку для цветов, почти полностью закрытую пышными обитателями. Телевизора не было. Это больше всего впечатлило Джулию. В ее новом доме стояло… (ей пришлось посчитать) шесть телевизоров, и все они были «умными» устройствами, подключенными к сверхскоростному интернету. Кроме того, Брэд установил по всему дому аудиосистемы и системы безопасности, которыми мог управлять удаленно с помощью приложений на своем телефоне. Они оборудовали автоматизированное ландшафтное освещение и ирригационную систему. Брэд обожал новые технологии. Он предложил Джулии онлайн-шопинг и еду с доставкой на дом, чтобы у нее оставалось больше свободного времени для… чего? Она обожала катить тележку по супермаркету, не торопясь, изучать разнообразные продукты, супы и соусы, сорта кофе, пасты, выпечки… Если что-то и позволяло ей почувствовать себя королевой в этой новой, отремонтированной жизни, так это возможность иметь достаточно времени и денег, чтобы позволить себе покупать любую еду. Иногда она брала дешевые спагетти и ела втайне от всех, когда никого не было дома.

Келли Ханс, белая медсестра, жившая на соседней улице и пригласившая сюда Джулию, сказала:

– Девочки, это Джулия Уитман, новая жительница Оак Нолла. Она сказала мне, что любит читать, и я поняла – наш клуб для нее! Она здесь впервые, поэтому будьте милыми.

– Когда это мы бываем не милыми? – спросила Белинда Джонсон и загоготала.

– Мы помним, как в прошлом месяце вы с Эстер сцепились из-за Лолиты – была она соучастницей Гумберта или нет, – напомнила Келли.

– Ну, это был дурацкий спор.

– А где Эстер, кстати?

– Видимо, дома, точит нож на Белинду, – ответила Вэлери. – Шучу. Она мне звонила. Хэнк плохо себя чувствует. Она сказала, что хотела бы прийти, но только если ему станет получше, так что…

– Хэнк заболел? А что случилось?

– Кашель, слабость – они сейчас проходят тесты. Эстер говорит, возможно, что-то с сердцем. Ему почти восемьдесят, – пояснила она Джулии. – У него уже давно проблемы со здоровьем.

Джулия слушала, как женщины обсуждают идею навестить Эстер и Хэнка. Вот что значит быть частью общества, думала она. Все эти женщины знакомы, все заботятся друг о друге – и ей приятно просто находиться с ними в одной комнате. Хотя и жаль заболевшего Хэнка, кем бы он ни был.

В старом районе все происходило иначе. Семьи были едва знакомы, все занимались своими делами. Джулия лишь немного сблизилась с тремя женщинами, чьи дети тоже учились в Блейкли и которые тоже играли в теннис. Да, конечно, все они здоровались друг с другом, встретившись на улице, но никому бы в голову не пришло принести гостинцы заболевшему соседу. Может быть, потому что в старом районе не было пожилых людей – все были молоды. Если кто-то заболевал, он никому об этом не рассказывал. А если там и был книжный клуб, то Джулия о нем не слышала.

Понемногу женщины перешли к обсуждению книги: возникла живая дискуссия, иногда переходящая в спор, но не в ругань. Джулии было по душе, что даже такое личное занятие, как чтение, может сблизить людей. Ей нравилось слушать, как эти образованные женщины со знанием дела обсуждают прочитанное. И вместе с тем она заметила, что, хотя за разговором они то и дело подкладывали еду в свои тарелки, фуа-гра оставался нетронутым, не считая небольшого кусочка, который съела она сама. Потом, когда все разошлись и Джулия помогала Вэлери убирать посуду, она сунула баночку обратно в пакетик из вощеной бумаги и с натянутой веселостью сказала:

– Боюсь, он впечатлил вас куда меньше, чем книга.

– Не переживай. У людей разные вкусы.

– Вы считаете меня слишком пафосной, да? Скажи, я не обижусь.

– Да? – Вэлери пристально посмотрела на Джулию, желая понять, в самом ли деле она не обидится. – Ладно, я тебе скажу. Дело не в пафосе, хотя, может быть, пара человек действительно так решили. Например, Марта – та, что сидела слева на диванчике – просто ненавидит буржуазию, так что никогда тебя не полюбит, но ты не расстраивайся, потому что дело тут не в тебе. Ну а что касается остальных – причина в том, как готовят фуа-гра. Птиц насильно кормят, чтобы у них была жирная печень. Засовывают трубки им в горло. Это просто чудовищно.

Представив себе картину, Джулия пришла в ужас.

– Я… Господи, я не знала. Откуда ты… откуда вы все это знаете?

– Об этом много писали в СМИ, и мы обсуждали.

– Лучше бы ты мне не рассказывала, – Джулия вздохнула. – Брэд так любит фуа-гра.

Она опустила баночку в мусорное ведро и тут же об этом пожалела – так получилось еще хуже, чем просто съесть паштет, а если бы она принесла его домой, Брэд с удовольствием съел бы. Но тогда ей пришлось бы объяснить, почему женщины не дотронулись до угощения, и он наверняка назвал бы их страдалицами и еще как-нибудь похуже, и может, даже поднял бы эту тему на вечеринке в честь новоселья, которую они собирались закатить… так что она оставила баночку в ведре.

Вэлери вынула баночку и переложила в компостный ящик, сказав при этом:

– Незнание, конечно, избавляет от ответственности, но гусям и уткам не поможет. Хотя, возможно, не поможет и знание. Люди ведь продолжают покупать фуа-гра и многое другое, что я хотела бы запретить. Я уж молчу о пластике! Но все же я делаю все возможное, просто чтобы не стыдно было смотреть на себя в зеркало. Как бы то ни было, – добавила она, – сегодня хорошо посидели, правда? Тебе понравилось?

Джулия кивнула.

– Вы так все книги обсуждаете?

– Иногда чуть более страстно. Ты же слышала о «Лолите». Читала эту книгу?

Джулия покачала головой.

– Ну, слышала, конечно. Там про девочку, которая совратила… соблазнила…

– Не совратила и не соблазнила, – поправила Вэлери. – Ей всего двенадцать, ее похитили и принудили к сексу. Можно сказать, изнасиловали.

– Ой. Прости, я не в теме. А Эстер – та, о которой вы говорили – думает, что девочка сама виновата?

– Эстер восемьдесят один год, – сказала Вэлери, – и она очень консервативных взглядов. Она считает, что если у девушки был секс до свадьбы, даже если ее заставили, то она сама так или иначе спровоцировала мужчину. Девушка не должна одеваться определенным образом, и смотреть на мужчину, и оставаться с ним наедине, и вообще оставаться одна – ну, сама понимаешь, какими стереотипами она мыслит. Белинда очень рассердилась. И я тоже, честно говоря. Так много женщин травмированы мужчинами и к тому же еще подобным отношением! Неудивительно, что они не заявляют в полицию и вообще никому не говорят.

– Да, – Джулия кивнула. Помолчала немного, потом сказала: – Так вышло и со мной. Мне было тринадцать, это был начальник мамы. Ну, один из начальников.

Она посмотрела на Вэлери и увидела – что? Понимание? Да. Женщины могли отнестись к ней с пониманием – Джулия не знала точно, но чувствовала, что эта группа примет ее, если она приоткроет им свое прошлое. Вино развязало ей язык, о чем она ничуть не жалела. Ей хотелось, чтобы женщины ее приняли. Хотелось, чтобы у нее появилась новая подруга, именно эта подруга, Вэлери, о которой Келли сказала, что она – связующее звено. Блестящая темная кожа, глаза, в которых светились ум и живой юмор, улыбка, согревавшая всех. «Она как мать-Земля, – сказала Келли, – заботится обо всех, но ни на кого не давит». В отличие от матери Джулии, которая перегибала палку всегда и во всем.

– Моя мать мыла полы в нескольких домах, – продолжала Джулия, – и иногда брала меня с собой, чтобы я помогла. Я мыла спальню наверху, а она – кухню, и этот мужчина, он просто пришел, и запер дверь, и… – она помолчала, вспоминая ужасные, болезненные несколько минут, изменившие всю ее жизнь. – Он сказал: «Ты такая горячая. Мне нужна всего пара минут». Мне было так стыдно, я так боялась, что маму уволят, если я начну отбиваться или кричать. У нас не было денег. Мы едва могли платить за аренду паршивого трейлера, где жили.

– Мне так жаль, – Вэлери сочувственно пожала руку Джулии.

– Спасибо, – ответила Джулия и пожала плечами. – Это было очень давно.

– Сколько тебе? Тридцать…

– Четыре. Я родила Джунипер в семнадцать.

Вэлери вновь сжала ее руку, затем принялась отмывать бокалы.

– Со мной ничего такого ужасного не случалось, – сказала она, – но был один парень – мы звали его дядя Рэй – живший над нами. В Мичигане. Дядя Рэй был жутким. Любил спуститься за газетой в одном халате и, если родителей дома не было и он знал, что я одна, раздвинуть полы халата и как следует все мне продемонстрировать. Может, и моим младшим сестрам тоже. Я никому ничего не рассказывала, и мы вообще это не обсуждали. С каждой может случиться такое дерьмо, правда? Все, что мы можем – воспитать наших сыновей, если они у нас есть, порядочными людьми.

– И защитить дочерей от подобных ситуаций, – добавила Джулия. – Я стараюсь, как могу. Брэд – замечательный отец, куда строже, чем мой. И у него большое сердце. Может быть, наши правила кому-то покажутся старомодными, но девочкам они на пользу. Какое счастье, что я вышла за него замуж и мне есть с кем разделить трудности воспитания. Джунипер никогда не была трудным ребенком, но растить ее одной…

– Так Брэд – не отец Джунипер?

– Нет. Ей было десять, когда мы поженились. Лилия – от него. Но он любит Джунипер как родную дочь. Есть же на свете чудесные мужчины.

– Я когда-то была замужем за одним из них.

– Может, еще будешь.

– Ну, посмотрим. Я встречаюсь кое с кем, – призналась Вэлери. – Он ничего.

– А наш дом? – Джулия указала в его направлении. – Это все – идея Брэда. Он запатентовал одно крутое изобретение и хотел порадовать нас с девочками.

– Очень щедро.

– Это да, – Джулия решила не рассказывать о пляжном домике, который он тоже для них приобрел. Они делились самым сокровенным, и она боялась показаться хвастливой и разрушить многообещающее начало.

– Ну ладно, – сказала она, – я пойду. Лилия любит, чтобы я читала ей перед сном. Было так чудесно пообщаться с тобой. Я рада, что мы соседи.

– Придешь к нам через месяц? – спросила Вэлери, включая свет возле двери.

– Хотелось бы.

– Здорово. Уверена, мы еще и до этого увидимся – я много времени провожу в саду. Устраиваю пруд. Зай шутит, что я собираюсь заменить его на рыбу.

– Мои ворота всегда открыты, – сказала Джулия. – Услышишь, как мы плещемся в бассейне, присоединяйся.

– Может, и приду.

Пожелав Вэлери спокойной ночи, Джулия побрела через лесистый двор, остановилась, чтобы взглянуть на бесконечные ветви большого дуба. Это было впечатляющее дерево, и ей нравилось смотреть на него из окна кухни.

Она пришла домой в хорошем настроении, чуть подвыпившая и довольная тем, как прошел вечер, особенно разговором с Вэлери – разве что немного расстроилась из-за фуа-гра. Было так трудно понимать современный мир. Да, незнание избавляет от ответственности, особенно когда ты совершил нечто ужасное перед лицом прекрасно осведомленных людей, возмутившихся твоим невольным проступком, но слишком вежливых, чтобы указать тебе на это.

* * *

Еще Джулия не могла понять, насколько искренне Вэлери сказала «может, и приду», но это в любом случае хорошо – значит, Вэлери не держала на нее зла. Теперь она чуть получше узнала Джулию, и, видимо, соседка ей понравилась. Проблема была в Брэде. Это из-за него Вэлери предпочитала находиться по ту сторону забора.

Джулия была только невольной сообщницей (или мы скажем даже – совместно действующей жертвой) своего супруга с его амбициями и желаниями.

Глава 8

Нам еще предстояло узнать, почему Джунипер Уитман порой нужно было остаться наедине с собой. Но в тот вечер, спустя две недели после переезда ее семьи в Оак Нолл, мы знали только то, что знал Ксавьер Алстон-Холт: она была красивой. Она казалась очень тихой. Можно было назвать ее книжной девочкой – мы считаем это комплиментом.

Вечер, конец мая. Время, когда многие ребята отправляются смотреть на светлячков и наслаждаться птичьей какофонией, слушать, как поют на закате зяблики, овсянки, синицы и пересмешники. Для Джунипер вечер был своего рода укрытием: она могла бродить по улицам и не ощущать, что на нее все смотрят, думая: Орлеанская дева. Чокнутая. Хотя дело было даже не в том, что так считали ее одноклассники.

– Ты же не пойдешь бегать в такое время, – сказал Брэд, глядя, как она обувается, сидя на скамейке в прихожей. Он отдыхал в гостиной, «приемной», как ее называли Джулия и декоратор. Здесь были четыре больших мягких кресла, и подсвеченные картины на стенах, и ковер, подделанный под шкуру зебры. И Брэд, сидевший очень тихо, видимо наблюдая за закатом. Джунипер не заметила бы его, если бы он не заговорил.

– Да нет, просто прогуляюсь, – ответила она.

Спортивный сезон уже закончился, и она сократила тренировки с шести до четырех в неделю. Джулия возила ее в центральный парк, где она бегала по размеченным дорожкам. Ей больше нравилось в лесу, где воздух был свежее, где она бегала вдалеке от машин, вдалеке от школы, от дома, от ее жизни. Нравилось любоваться птицами и оленями, нравилось смотреть, как солнце превращает лес в пышный и зеленый сказочный мир. Нравились стволы деревьев, выстроенные вдоль дороги, как часовые – могучие, готовые всегда защитить. Нравилось разнообразие растений, названий которых она не знала, но, заметив что-то необычное, останавливалась, смотрела, делала фото, которое нормальный подросток выложил бы в Инстаграм, но Джунипер, для которой социальные сети были запрещены, сохраняла в альбом на телефоне, распечатывала и вешала у себя в комнате. Джулия часто проверяла ее телефон.

– Жду тебя к девяти, – сказал Брэд.

– Хорошо, – ответила Джунипер, поднимаясь со скамейки. – Но знаешь, мне почти восемнадцать. Нет ничего страшного, если я задержусь до темноты.

– Прости. Я имел в виду… это хороший район, но мы не всех здесь знаем. Я просто забочусь о твоей безопасности.

Он не беспокоился, когда она бегала в парке, так почему беспокоился теперь?

– Обещаю, что все будет в порядке.

– Телефон у тебя с собой?

– Да, – она вынула его из кармана, показала Брэду.

– Ну давай. Хорошей прогулки.

Джунипер закрыла за собой дверь и побрела по короткой тропинке из каменных плит к тротуару. Теплый воздух был тяжелым и влажным, небо – кобальтовым над головой и кроваво-оранжевым на горизонте. Уже показалось несколько звезд.

Она думала – что значит хороший район? По мнению ее родителей – такой, где живут похожие на них люди: белые, обеспеченные, очень заинтересованные в том, чтобы произвести правильное впечатление (как мама) или добиться правильного восприятия (как Брэд). Хотя, если говорить откровенно, население нового района было смешанным, и к тому же и Брэд, и ее мать работали как проклятые, чтобы добиться богатства. Никто не вручил им его на блюдечке; разве что женитьба Брэда на ее матери стала настоящим подарком судьбы. Жизненно необходимым подарком. Джунипер соврала бы, если бы сказала, что не была так же счастлива, как Джулия, когда их вытащили из зыбучего болота. Для десятилетней Джунипер Брэд стал героем, спасителем, самым любимым человеком в мире.

С тех пор так много изменилось, и ей не обо всем было приятно думать – но как она могла удержать под контролем свои мысли? Они не всегда ей подчинялись, и вот теперь она оказалась в этом районе, где дома расположены так близко, и вокруг постоянно люди, и Брэд сидит в темноте…

Джунипер остановилась и глубоко, с трудом вдохнула. Не думай об этом, сказала она себе, выдыхая, и продолжила путь.

Дом Уитманов был полностью достроен, и Джулия превращала его в произведение искусства, советуясь с декоратором в выборе каждого предмета мебели, каждой подушки, лампы, ковра. Все комнаты были выкрашены в соответствии со «сложной палитрой» светло-серых и светло-голубых оттенков, дополненных «брызгами цвета» – яркими картинами на стене и безумно дорогими диванными подушками. Джунипер видела счет от декоратора: девяносто четыре доллара за каждую подушку. За девяносто четыре доллара можно было спасти маленький клочок тропического леса, помочь Земле дышать чуть дольше.

Или взять собаку из местного приюта. Лилия умоляла завести собаку – «ну хотя бы маленькую, она будет спать со мной, я буду кормить ее и выгуливать, обещаю», – и Джулия, казалось, уже готова была сдаться. Но теперь появился ковер за три тысячи долларов, и идеально белая мебель в гостиной, и ковры из стопроцентной шерсти, привезенные из Новой Зеландии, во всех спальнях, так что Джунипер понимала – не будет никакой собаки, ни кошки, ни кролика, ни даже хомяка, потому что хомяков они уже проходили, когда Джунипер было десять и Джулия решила сделать ей подарок в честь своей свадьбы с Брэдом и их переезда в «стартовый дом», как выражался Брэд. Хомячиха родила шестерых детенышей и четырех из них съела, шокировав Джунипер, которая не знала, что так бывает.

Теперь Джунипер уже семнадцать, и она понимала о жизни куда больше. Все семь лет родители ограждали ее от жизни, но, несмотря на это, она знала довольно много. Может быть, недостаточно много, иначе, дойдя до угла улицы и выйдя на соседнюю, туда, где жил Ксавьер, и, увидев его с друзьями, сидевшими на багажнике машины под только что включенным фонарем, она не остановилась бы поболтать.

Более умная, осторожная Джунипер сказала бы только «привет» и пошла дальше по длинной улице до угла и назад, и вернулась бы домой более или менее в том настроении, в котором ушла. Ну, может быть, в чуть лучшем, потому что немного прогулялась. Но на этом наш сюжет начал бы близиться к концу.

Так что вместо того чтобы обвинять Джунипер в событиях, предвидеть которых она не могла, мы лучше похвалим ее за дружелюбие, за то, что она не боялась темнокожих мальчишек, как многие белые девушки, особенно на юге. Ведь даже мы нашим коллективным, пусть и неидеальным разумом не могли предугадать беду.

Когда она подошла ближе, Ксавьер помахал ей.

– Джунипер, верно? Как дела?

– Да нормально. А у тебя?

– Все отлично, – ответил он и указал на одного из своих приятелей. – Это мой друг Джозеф.

– Привет, – сказал Джозеф, внешне полная противоположность Ксавьера: невысокий, бледный, со светлыми заплетенными в дреды волосами. Джунипер, кажется, никогда не видела белого подростка с дредами.

– А это Дашон, – Ксавьер указал на второго мальчишку, куда более темнокожего, чем он сам. Волосы Дашона были такими пышными и кудрявыми, что Джунипер захотелось до них дотронуться, попробовать, насколько они пружинисты. Но, конечно, если бы она и решилась, парнишке это могло не понравиться, как ей не нравилось, когда чужие люди касались родимого пятна у нее на предплечье.

– Привет, Джунипер, – сказал Дашон. – Рад знакомству.

– Джунипер живет по соседству со мной, – Ксавьер указал в направлении ее дома. Джозеф присвистнул.

– Да, я понял, про какой вы дом. Круто вы, ребята, все там перерыли.

– Она учится в Блейкли, – добавил Ксавьер.

– В выпускном классе, да?

– Увы, еще год остался.

– Да ладно, – успокоил Ксавьер, – он пролетит, не заметишь. Мы тут хотим уже идти в дом, поиграть чуть-чуть. Я на гитаре, тут ничего удивительного, а Джозеф на саксе – альт и тенор.

– И баритон.

– И баритон, – эхом повторил Ксавьер. Молодые люди стукнулись костяшками пальцев. – Дашон – классный барабанщик. Я решил попробовать себя в джазе, просто для развлечения, и они терпят мою бездарную игру. Хочешь послушать?

Когда в жизни Джунипер встречались настолько прекрасные молодые люди? Никогда – вот ответ. Ксавьер Алстон-Холт не только красив (по мнению Джунипер, почти идеален), он талантлив и общителен, и она им восхищалась. В тот первый день, когда они с матерью пришли познакомиться, он вел себя как полноправный взрослый: спокойный, уверенный, разбирающийся во всех вопросах, вежливый, но без карикатурности. Большинство ее знакомых мальчишек вели себя со взрослыми наигранно или льстиво, будто знали, что намного умнее них, но вынужденно делали вид, что все иначе. Ксавьер же… Джунипер сказала бы, что у него есть своя позиция. И она это оценила. Не то чтобы она собиралась его оценивать, но что тут можно было поделать? Ничего. Но она и не хотела ничего с этим делать – вот что ее удивило.

– Спасибо, – ответила Джунипер, – но мне пора возвращаться. Брэд думает, что, если я приду позже девяти, на меня нападут вампиры.

– Твой брат? – спросил Дашон.

– Отчим.

– Глава «Систем климат-контроля Уитмана», – добавил Ксавьер.

– А, я его знаю, – сказал Джозеф. – Ну не то чтобы лично…

– Видел рекламу, – предположила Джунипер, и Джозеф кивнул.

– Он нормально общается с твоим настоящим отцом? – спросил Джозеф. – Мои друг из друга все дерьмо выбить готовы.

– Я не знаю своего настоящего отца. Он не… ну, мы никогда не общались, – она осеклась. – Я даже не знаю, кто он.

– Бывает, – Джозеф вздохнул, остальные кивнули, и Джунипер ощутила гордость, что нашла в себе силы поделиться с ними чем-то личным.

– Со мной такого дерьма не случится, – сказал Дашон. – У меня все под контролем.

– Спасибо за ценную информацию, – ответил Ксавьер и спросил Джунипер: – Может, позвонишь и спросишь Брэда, разрешит ли он тебе зайти к нам? У меня вампиры тебя не схватят, ну, кроме вот этого, – он в шутку пихнул Джозефа локтем. – И мама дома, если это важно.

Джунипер задумалась: может, и правда сказать Брэду, что ее пригласил в гости Ксавьер.

– Ладно, попробую, – она вынула из кармана телефон, но позвонила не Брэду, а матери.

– Привет. Я тут прошлась и встретила Ксавьера – нашего соседа, помнишь? – с друзьями, и он ненадолго пригласил меня к себе. Мисс Алстон-Холт дома.

– С какими друзьями? Мальчиками, девочками?

– Ну, мальчиками…

– Плохая идея, – отрезала Джулия. – Ты и сама знаешь. В любом случае пора домой. Уже почти девять.

– Ты серьезно? Сегодня же пятница!

– Ты знаешь правила. О таком договариваться надо заранее. Иди домой. Мы с Лилией смотрим «Холодное сердце», можешь к нам присоединиться.

– Ладно.

Джунипер убрала телефон обратно в карман и сказала ребятам:

– Извините, не могу.

– Ну, в другой раз, – предложил Ксавьер, и Джунипер вспыхнула от удовольствия.

– Они всегда такие суровые? – спросил Джозеф. Девушка пожала плечами.

– Ну, они просто обо мне заботятся…

– По телику Брэд кажется милым, – заметил Дашон.

– Он и так милый. Просто… ну, они немного старомодные. Я и не ожидала, что они согласятся, но решила попробовать.

Последние слова Джунипер произнесла, обращаясь к Ксавьеру, и за них она была вознаграждена его легкой улыбкой, которой восхищались все пожилые леди Оак Нолла. Джунипер подумала, что тоже восхищалась бы им, будь у нее такая возможность.

Глава 9

Мы не станем утверждать, будто за несколько недель поверхностного знакомства поняли, что собой представляет Брэд Уитман, несмотря на его общительность и доступную информацию о нем в интернете. Общаясь, он предпочитал сам задавать вопросы собеседникам, выслушивать их, давать почувствовать себя интересными. О себе он не рассказывал почти ничего, кроме самых общих фактов. Но в жизни он был таким же очаровательным, как и на экране телевизора.

Местные газеты и бизнес-журналы любили писать о нем, о мальчике из Северной Каролины, который сделал себя с нуля, вытянул себя, как говорит пословица, за шнурки ботинок, и основал компанию, известную каждому – теперь мы на каждом шагу видели сине-золотые служебные автомобили и фургоны. Жаркая погода означала проблемы с кондиционерами. Холодная погода означала проблемы с отоплением. Для Брэда проблему составляли только лишние деньги в банке.

Все техники, работавшие в его компании, были приличными, честными, вежливыми и все без исключения белыми людьми, потому что Брэд понимал особенности жителей Юга: очень многие из них не открыли бы дверь цветному человеку, особенно темнокожему, и неважно, каким он был бы вежливым и приличным. А Брэд не мог позволить себе терять покупателей из-за их иррациональных страхов. Он был, как все мы признали, практичным – возможно, чересчур практичным, хотя точно знать мы не могли.

Мы, конечно, пытались понять, кто он такой и что двигало им каждый день, едва он вставал с постели на сотканный вручную ковер из белоснежной шерсти альпака, подобранный декоратором в тон супружеской кровати Брэда и Джулии. Но истинное понимание (хотя слово «понимание» тут, пожалуй, слишком сильное) пришло позднее; тем летом мы почти его не видели, поскольку он был слишком занят своим бизнесом.

* * *

– Твоя компания процветает, – сказал Марк Льюис, бухгалтер и друг Брэда. Он только что представил Брэду полугодовой отчет, и «процветает» звучало слишком слабо. – Ты еще никогда не был в такой прекрасной форме.

Они сидели в кабинете Брэда в одной из штаб-квартир компании, которых у него было семь в четырех разных городах. Кабинет, маленький и опрятный, в серых тонах, выглядел почти безличным. Удобный стол. Высокий шкаф для бумаг. Старый диван – первый диван Брэда, оставшийся с тех пор, когда он жил в квартире-студии и питался разогретыми в микроволновке лазаньями и буррито, только-только начиная свой бизнес. Марк сидел на пластиковом стуле из ИКЕИ, а Брэд – за столом, в шикарном кожаном кресле от Eames Executive, может быть, самом удобном кресле в мире и, без сомнений, самом удобном в жизни Брэда.

– В прекрасной форме? – Брэд похлопал себя по животу. – Надо бы мне почаще бывать в спортзале.

– Может, теперь у тебя появится на это время, – предположил Марк. Как и Брэд, он надел дизайнерскую рубашку-поло, но натянутую совсем не так туго. – Будешь пореже бывать здесь, почаще в спортзале и на свежем воздухе. Ты вроде говорил, что хочешь купить лодку.

– Я и сейчас скажу. Обычно я что говорю, то и делаю, – заверил Брэд. – Это факт.

– О чем и речь! Ты в отличной форме, приятель. Ты уже купил пляжный домик; осталась только лодка, и можно отправляться ловить рыбу-меч.

– Может, лодку, – задумчиво сказал Брэд, – а может, и парусник.

Марк закрыл папку с файлами, убрал в портфель.

– Все лодки хороши, чтобы отправиться в плавание. Главное, выбрать подходящую. Лодка – именно то, что тебе нужно. Ну и помощник капитана, разумеется.

Брэд рассмеялся.

– Думаю, знаю, кого позову. И кстати, вы с Кэрри придете на нашу маленькую вечеринку?

– На новоселье? Само собой. И если хочешь, свяжу тебя с Эдом Левинсоном, агентом по купле-продаже лодок.

– Ты так меня убеждаешь, что мне кажется, для тебя тут какая-то выгода.

Марк покачал головой.

– Разве что удобно, когда у друга есть лодка, чтобы не покупать свою.

– Не пойму, ленивый ты или умный.

– Когда речь о лодках – и то и другое, – Марк поднялся, и Брэд вышел из кабинета вместе с ним. – Подумай об этом, и насчет остального тоже, ладно?

– Я не молодею, вот что ты хочешь сказать.

– Никто из нас не молодеет. Карпе, мать его, дием[6], пока можешь.

– Ты настоящий поэт, друг мой. Но это не повод оставлять бухгалтерию.

Когда Марк ушел, Брэд вернулся в кабинет, вытянул ноги и положил на стол, в кои-то веки пытаясь расслабиться. Представленный отчет оказался именно таким, как он и думал, и над советом – поскольку Марк всегда был разумным и давал ценные советы – стоило задуматься.

Может, пришла пора остановиться? Восемь филиалов компании «Системы климат-контроля Уитмана» работали безотказно, давно и многократно покрыв расходы и принося все больше прибыли. Доволен ли он маленьким королевством, которое построил, или хочет еще больше расширить его пределы? Растущими компаниями нужно заниматься, и это потребует времени, а время стало тем ресурсом, который он больше не мог тратить. Двадцать лет напряженной работы – да, они окупились, но теперь он жаждал новых радостей, новых впечатлений. Он не хотел, чтобы работа стала его жизнью.

Его бизнес начался даже не с нуля, а с минуса: четырех тысяч долларов долга, на которые он рассчитывал изучить предметы, вряд ли способные чем-то помочь. Философию. Психологию. Социологию. Английский. Очень общий курс естественных наук и математики. Как он собирался использовать всю ту чепуху, которой его напичкали бы на этих лекциях? Да, кое-что его интересовало, но он пришел в колледж, чтобы получить диплом в сфере электромеханики, а расписание первого курса битком набили так называемыми общеобразовательными предметами.

В середине второго семестра он вышел из аудитории во время невыносимо скучной лекции по теории композиции, пришел в деканат и отчислился. Потом записался на курсы изучения систем климат-контроля, обеспечившие его работой непосредственно в той области, которая была так же интересна, как и выгодна. Так он совершил свой самый умный поступок – о чем всегда говорил, когда заходила речь об учебе. И еще говорил, что оказался слишком умным для колледжа. Это он сказал и Джунипер вчера вечером.

– Я оказался слишком умным для колледжа, и если честно, зайка, я думаю, что ты тоже слишком умная. Нет никаких причин отправляться в Вашингтон или куда бы то ни было. Тебя там не научат ничему, что может пригодиться в будущем.

Они сидели в гостиной, Джулия в спальне читала Лилии перед сном. Брэд переключал каналы, Джунипер с ноутбуком на коленях изучала программы колледжей.

– Это зависит от моего будущего, разве нет? – спросила она.

– Конечно, конечно. Но если тебе повезет, ты свяжешь его с любящим и заботливым человеком, так что тебе вообще не придется работать. Будешь летать отдыхать в Сиэтл.

– Может быть.

– А работа… ну что ж, это просто работа. Главная радость моей жизни – заботиться о вас, девочки, чтобы ваша жизнь стала легче. Кому бы это не понравилось? Твоей маме нравится.

– Но я хочу работать, – сказала Джунипер, – даже сейчас. Мне нужно чем-то занять лето, чтобы не умереть от скуки.

– Я тебя понимаю, – ответил он, и вдруг его осенило. – Приходи работать ко мне. Нам как раз нужен кто-то, чтобы помогать с отправкой товаров.

– Работать у тебя? – удивилась Джунипер. – Не знаю, смогу ли… Ну то есть может быть. Но я хотела сначала попробовать устроиться в другие места, посмотреть, как пойдет.

– Мне нужен кто-то, чтобы однажды передать ему бразды правления, – эта мысль возникла за секунду до того, как Брэд ее озвучил. – Я могу научить тебя всему с нуля.

Она изумленно посмотрела на отчима.

– Я думала, ты согласен с преподобным Мэтьюсом, что задача женщины – быть женой и матерью. Ты же и сам так говорил.

– Ну да, но если ты так уж хочешь работать, лучшего варианта для тебя не найти. Семейный бизнес. Не вижу причин, почему бы так не поступить.

Джунипер наклонила голову, осмысливая услышанное.

– Никогда не думала, что ты такое предложишь. К тому же не факт, что я захочу там работать. Без обид.

– Я полон сюрпризов, – сказал он. – Дай старому Брэду шанс.

Она посмотрела на него, затем снова уткнулась взглядом в экран.

– Не такой ты и старый.

– Через месяц сорок семь – ну да, не такой и старый. Не слишком старый.

Конечно, он не мог допустить, чтобы возраст или что-то еще не дали ему осуществить задуманное. Он никогда не собирался такого допускать.

– Ты подумай, ладно? – сказал он. – Все, что я хочу тебе сказать – подумай. Я буду платить тебе на десять процентов больше, чем в любом другом самом лучшем месте.

– Хорошо, подумаю.

Лучшего сценария, чем работа бок о бок, он и придумать не мог. После этого разговора Брэд еще долго лежал в постели, думая, как будет обучать Джунипер, прежде чем передать ей руководство фирмой. Ей вообще не придется идти ни в какой колледж. Она будет рядом, и он сможет видеть ее каждый день. Джулии это тоже понравится. Будет как с ней – когда Брэд сидел за своим столом и смотрел в коридор, он видел ее за стойкой регистрации. Обычно она отвечала на звонки, но иногда приходили покупатели с вопросами, или, что бывало редко, с жалобами. Джулия хорошо общалась с людьми, и с ним тоже. Когда она уже после помолвки приходила на работу и опускала жалюзи, чтобы он мог немного расслабиться, он не возражал. Она знала, как высоко Брэд ценит ее таланты.

В своей жене он ценил все. Они встретились, когда он уже до смерти устал от свиданий и знакомств в клубах и барах. Все эти женщины слишком сильно старались. Ему нравились их попытки произвести впечатление: искусно уложенные волосы, длинные накрашенные ногти, короткие платья и высокие каблуки, щедрый макияж и накладные ресницы – почему бы и нет? Он брал все, что они ему предлагали, но этим женщинам чего-то недоставало, хотя, пока он не встретил Джулию, он не понимал, чего именно. Потом понял. За впечатляющей внешностью Джулии (хотя, ввиду нехватки возможностей, совсем не такой ухоженной, как теперь) скрывалось упорство и стойкость, и кое-что еще: искренняя потребность в нем. Правда, их интимная жизнь в последнее время стала унылым супружеским долгом. Джулия так много времени проводила с девочками – пианино, бег, танцы, футбол, классные мероприятия; особенно это касалось Лилии. Она была образцовой матерью, дочери – ее жизнью. Она могла быть мягкой, но если дело касалось дочерей, становилась непреклонной. Решение стать членами церкви Новой Надежды на сто процентов принадлежало ей. Он согласился – церковная скамья, на которой он теперь протирал штаны по воскресеньям, его публичному имиджу не вредила, и он верил, что «сообщество веры и любви» может быть полезным Джунипер, когда она войдет в переходный возраст. Джулия была за все благодарна Богу и Брэду. Джунипер молилась на отчима.

Их сексуальная активность пошла на спад, еще когда Джулия была на позднем сроке беременности. Он понимал, что с круглым и тугим, как баскетбольный мяч, животом она не чувствует себя привлекательной. Понимал, что в первые месяцы после рождения Лилии тело Джулии все еще ей не принадлежало, а подчинялось уже не растущему плоду, а голодному грудному ребенку. Все это снижало и его влечение к жене.

Но дело было в том, что интерес и внимание, которые она проявляла к нему в начале совместной жизни, так и не вернулись. Она ничего не говорила и никогда не отказывала Брэду в сексе, но он видел разницу. Он ощущал ее отстраненность от процесса, ее вялость. И, если честно, все это разочаровало его в ней. Ему нравилось чувствовать себя желанным, нравилось чувствовать, что она хочет близости так же сильно, как и он, радуется каждой выпавшей возможности. Джулия не радовалась.

Если он слишком сильно об этом задумывался, ему начинало казаться, что она никогда и не ценила его самого по себе, что он стал лишь средством для достижения ее целей. Ему были неприятны эти мысли; они не только принижали Джулию, но и давали ему понять, что он совсем не такой лакомый кусочек, как ему всегда казалось. Давали понять, что его можно одурачить.

Ему нужно было почувствовать себя полным сил. Полным сексапильности. Ему, как и всем нам, не хватало уверенности.

Множество мужчин на месте Брэда не стали бы долго думать. Стриптиз-клуб, молодая коллега по работе, красивая бездетная жена соседа – если есть желание изменить, возможностей хватит. Большинству таких мужчин достаточно секса без обязательств, без привязанностей. Но Брэд Уитман был не таков. Ему не требовались проститутки и несерьезные интрижки, он нуждался в абсолютной преданности, любви, какую и сам жаждал дарить. Он не был таким, как большинство мужчин, и никогда не смог бы таким стать.

Брэду Уитману нужно все или ничего. В этом плане они с Ксавьером Алстон-Холтом были похожи.

Глава 10

На комоде в новой спальне Уитманов, среди семейных снимков стояла одна странная и порой вызывающая споры фотография. На ней был Брэд Уитман в темно-синем смокинге, стоявший за спиной Джунипер в длинном белом платье с открытыми плечами, но очень простого покроя. Непрозрачное органди, ни оборок, ни рюш, ни кружев. Скромное. Рука Брэда – на талии Джунипер. Его глаза закрыты, ее – тоже. За ними – высокая каминная доска, украшенная белыми цветами и белыми лентами.

– Это Бал Непорочности, да? – спросила Шейла Джеймисон, жена Джимми, друга семьи Уитманов, построившего дом на соседней улице. Разговор об этом зашел на вечеринке в честь новоселья Уитманов, когда Джеймисоны вдоволь налюбовались прихожей, искусно обшитой светлыми и темными кленовыми досками. – Кажется, я раньше не видела эту фотографию.

– Она стояла у нас на комоде в старом доме.

– Интересное фото, – сказал Джимми.

– Интересный был вечер, – ответил Брэд.

Те из нас, кто тоже пришел на вечеринку – потому что Уитманы пригласили весь квартал – и слышал этот разговор, заметили, как Брэд запнулся и сделал акцент на слове «интересный».

– Что, – спросил Джимми, пихнув его локтем, – ты настолько верующий?

– Это хорошая практика, без сомнений. Думаю, такой же бал ждет и Лилию, когда она подрастет, – Брэд склонился к ним и продолжал чуть тише: – Правда, мне понадобилось выпить, чтобы с серьезным лицом выдержать всю церемонию; она довольно специфическая. Фото сделано, когда я уже прилично поднабрался.

– Значит, ребята из церкви Новой Надежды не против алкоголя?

– Официально он запрещен, но у нас хорошие отношения с преподобным Мэтьюсом, и он смотрел сквозь пальцы на мою фляжку. Я, конечно, старался не светиться.

Белинда, наша любительница гоготать, все это услышала. Приблизившись к беседующим, она спросила:

– Мне показалось, вы обсуждаете Бал Непорочности?

– Я восхищалась фото, – объяснила Шейла. – Оно с Бала.

Внимательно изучив фотографию, Белинда спросила:

– Я так понимаю, это бал для отцов и дочерей?

– Верно.

Белинду, жившую по другую сторону улицы от Уитманов, тянуло к Брэду. Ей хотелось слышать его, видеть, как он говорит, смотреть в его чересчур голубые глаза.

– Расскажи мне, – попросила она.

– С удовольствием, – ответил Брэд. – Бал представляет собой церемонию, где отцы обещают защищать и поддерживать дочерей, а дочери обещают хранить девственность до свадьбы.

– Сколько ей тут лет? – спросила Белинда, указав на фото.

– Кажется, четырнадцать, – Брэд задумался, потом добавил: – Да, три года назад.

– Лилии сейчас сколько, семь? – спросил Джимми. – Еще нескоро. Хотя, может, лучше озаботиться этим вопросом пораньше.

– Я бы с рождения озаботилась, – Белинда вздохнула. – Я воспитала совершенно неуправляемую дочь. По счастью, она взялась за ум. Теперь стоматолог в Атланте.

– Джулия считает, что Лилии это не понадобится, – сказал Брэд. – Разное воспитание, сами понимаете.

– Мы тобой восхищаемся, Брэд, – проворковала Шейла. – Воспитывать девочку-подростка в наши дни так тяжело.

– Угу, – сказал Джимми, – вот поэтому у нас мальчишки.

– И ты добровольно взял это на себя, – Шейла сжала локоть Брэда. – Ты изменил жизнь Джулии – и Джунипер тоже.

Брэд улыбнулся.

– Джулия иногда в шутку называет меня спасателем. До того, как мы встретились, ей приходилось очень непросто.

– Теперь у тебя прекрасная семья, – сказала Шейла. Джейми похлопал Брэда по спине.

– Ты все еще можешь обзавестись сыном. Попробуй все возможности.

– Как вариант, – ответил Брэд, хотя по его тону было понятно, что никакой сын ему не нужен. – А что касается воспитания девочек, да, это трудно. Но я люблю трудности, и вы это знаете. Бал Непорочности, как нам с Джулией показалось, может немного облегчить переходный возраст Джунипер – для нее и для нас.

Джунипер в комнате не было, но когда Белинда перешла в соседнюю комнату и рассказала нам об этом разговоре, мы задумались – интересно, считала ли сама девушка, что ритуальная церемония, где она вверила свою невинность приемному отцу, облегчит ей жизнь?

Никто из нас не знал, как над ней издеваются в школе; это, конечно, был минус. Были ли плюсы, которых мы не понимали? Может, и в самом деле проще справиться со своей сексуальностью, не давая ей раскрыться до брака, когда бы ни настало его время? Кто-то задавался вопросом, почему такая церемония не проводится для молодых людей. Кто-то пытался найти ответ на вопрос, почему секс вообще расценивается как нечто порочное и что вообще значит порочный и непорочный? Почему девушка должна стремиться к чистоте, тогда как юноши могут вести себя как захотят? И где была Джунипер, когда Брэд начал рассказывать, как гордится собой, что всегда был благочестивым, не употреблял алкоголь, ни с кем не встречался, пока не закончил школу? Мы видели ее – в скромном зеленом платье и туфлях на низких каблуках, совсем не похожих на жуткие шпильки девушек на фото в соцсетях, где они стараются походить на ресторанных певиц или кого похуже. Джунипер была одета куда приличнее всех этих девиц, но не менее привлекательно и более сообразно возрасту. Что бы мы ни думали об обетах непорочности, в откровенно непристойных нарядах и обуви мы видели тщетные попытки подавить бьющую через край сексуальность.

Джунипер же сидела в дальнем уголке сада, вдалеке от света фонарей над патио, вдалеке от огней бассейна, от камер наблюдения, от восхищенных восклицаний гостей о том, как прекрасен этот идеальный дом, какое удовольствие, какое счастье в таком жить. Какие изумительные столешницы! Какой роскошный ковер! Вдалеке от любопытной младшей сестры, которая, собрав вокруг себя человек шесть других детей и вытащив из шкафа всех своих Барби, разыгрывала сцену бала из «Красавицы и Чудовища». Были и подростки: старший сын Джеймисонов, ровесник Джунипер, и его четырнадцатилетний брат. Она оставила их в гостиной развлекаться с игровой приставкой.

Джунипер была рада вечеринке и собиралась вернуться туда раньше, чем кто-нибудь заметит ее отсутствие. Но сейчас она сидела на диванной подушке, лежавшей на траве, и тихо беседовала с Ксавьером Алстон-Холтом. Они держались за руки.

Через несколько минут они целовались в первый (но она надеялась, что не в последний) раз.

Глава 11

Вот что потом по этому поводу говорил Ксавьер.

– Такого больше не повторится, – заявил он Дашону, лежа на полу спальни и выложив все, что случилось на вечеринке несколько дней назад. – Это была ошибка.

– Ты слишком к себе суров, – сказал Дашон.

Он сидел за столом Ксавьера и рисовал. Дашон был неплохим барабанщиком, но подлинной его страстью стало искусство графики. Он уже не только определился с колледжем, но знал, как будет выглядеть его выпускная работа – фотообои для городской стены в центре города – хотя до выпускного нужно было еще дожить. Как и Ксавьер, он отличался амбициозностью. Друзья были молодыми людьми с большими планами. Но в то же время – просто молодыми людьми.

– Уже почти каникулы, бро, самое время расслабиться. Ну целовались, бывает. Что ж теперь, жениться на ней?

Спальня Ксавьера по-прежнему выглядела почти как в его детстве. Стены остались такого же бледно-голубого цвета, в какой их выкрасили родители первым делом после того, как перебрались сюда через неделю после выхода Вэлери в декрет. Керамическую лампу на прикроватном столике подарил новорожденному Ксавьеру отец Вэлери, который был не всегда милым с дочерью, но с внуком – само очарование, пока Альцгеймер не сделал свое черное дело; теперь он лежал в специальном заведении в Лансинге и больше не узнавал никого из родственников. Плетеный ковер, на котором лежал Ксавьер, Вэлери и Том притащили домой с ярмарки; они пришли туда, держась за руки, Том нес маленького Ксавьера в слинге на груди, и кто-то бросал на них недружелюбные взгляды, а кто-то улыбался. Ксавьер не помнил этот день, но помнил рассказы матери: как он лежал в слинге, как его мать заметила ковер, как беженка из Камбоджи, которая его сплела, увидела Ксавьера и сказала, что этого мальчишку ждет большое будущее. Он собирался взять ковер с собой, постелить на пол в комнате общежития.

На полках стояли книги Тома: Джеймс Болдуин, Уильям Дюбуа, Джеймс Уэлдон Джонсон, Анжела Дэвис. Они помогали Тому понять, каково быть темнокожим в Америке. Вэлери сохранила их для Ксавьера. Он читал фрагменты книг, но не для того, чтобы разбираться в теме, а скорее чтобы понять, каково было быть Томом.

Глядя на фигурки таких же старых деревянных птиц, висевших на окне, он сказал Дашону:

– Если я больше не увижусь с Джунипер, она решит, что я просто плейбой.

– Так повидайся с ней.

Ксавьер поднялся с пола.

– Я же тебе сказал – это была ошибка. И к тому же ей нельзя ни с кем встречаться. Родители заставили ее принять этот нелепый обет непорочности.

– Ну так не встречайся с ней, – Дашон пожал плечами. – Встречайся с кем-нибудь другим. Я знаю штук пять девчонок, которые будут рады, только скажи.

– Не хочу я ни с кем встречаться. Ну то есть хочу, но какой в этом смысл?

– Вот почему ты до сих пор девственник.

– Я не девственник.

– Но ведешь себя именно так.

– Потому что не пытаюсь залезть на любую девчонку?

– В любом случае, – сказал Дашон, – вряд ли ее папаша…

– Отчим.

– Ну отчим. Вряд ли он будет рад, если на его девственную белую собственность кто-то посягнет. К тому же ты черный, если ты не заметил. Вот он-то заметил точно.

– Я наполовину белый.

– Ты сам знаешь, что это не обсуждается.

– Какая разница? Сейчас двадцать первый век. Даже белые девушки могут встречаться с кем хотят. Ей почти восемнадцать, и…

– Эта белая девушка? Мечтать не вредно.

– Я не собираюсь мечтать. Я нравлюсь ее отчиму.

Дашон искоса посмотрел на него.

– Да ну? Это лишь потому, что ты слишком похож на белого. Классическая гитара и… что еще? Не жаришь гриль. Не носишь полуспущенные штаны. Учишься на одни пятерки, – Дашон повернулся и посмотрел на него. – Чувак, да ты белый!

– Угу, значит, черный – обязательно карикатурный отморозок?

– Ну наверное, – Дашон вновь переключился на рисование. – Не я же придумал эти правила.

Ксавьер заглянул ему через плечо, увидел набросок прыгающей пантеры. Сказал: «Очень неплохо». Взял со стола хрустальный снежный шар, встряхнул, встал у окна, стал смотреть, как кружатся хлопья.

– Джунипер… я не знаю. Я понимаю, не надо лезть, но… Мне так нравится ее имя. Мое тоже редкое, но ты когда-нибудь слышал о таком, как у нее?

Дашон покачал головой и начал рисовать медведя, балансирующего на шаре.

– Что оно означает? Какое-то дерево?

– Кустарник, – Ксавьер снова встряхнул шар. – Помнишь, она сказала, что не знает, кто ее отец?

– Ну да – так в чем дело? Ее мать тоже не знает, или это какая-то тайна? Типа он преступник. Или один из Людей Икс.

– Она сказала, что ее имя связано с отцом – вернее, с отсутствием отца.

Ксавьер и Джунипер сидели в темноте, в самом дальнем углу сада, прислонившись спинами к новому забору. Его мать была в доме, с остальными гостями. Он тоже побывал там, и, немного поев, пообщавшись с Джунипер и соседями, сказал Вэлери, что идет домой – что он и сделал, но они с Джунипер вновь встретились у ворот.

Он знал, что не стоило предлагать ей идти в тихое безлюдное место. Но все уже случилось, и он не хотел сопротивляться. Она была стеснительной и в то же время прямолинейной, ему нравилось говорить с ней, и он просто хотел побыть рядом еще немного.

Она была умной, он сразу это понял. И такой красивой. Высокий лоб, широкие глаза, волевой нос, легкая полуулыбка, как у Моны Лизы. Он изучал ее лицо, пока они говорили, стоя на идеальной кухне Уитманов. У нее была изящная шея. Платье цвета лайма подчеркивало глаза, и они казались такими же яркими.

Она принесла из дома пару подушек и положила на траву. Здесь их не мог увидеть никто, кроме жителей соседнего дома, если бы они вышли на прогулку. Но это было маловероятно. Розе и Лайлу Мортонам, которых Ксавьер знал всю свою жизнь, было за восемьдесят, и в такое время, в девять вечера, они уже спали, невзирая на вечеринку. Роза рано вставала, чтобы к шести часам успеть в гериатрический центр, где она играла в маджонг и занималась аквааэробикой. Лайл тоже просыпался рано, чтобы успеть обойти весь Оак Нолл, пока солнце не поднялось слишком высоко. Лет десять назад он победил меланому и больше не хотел рисковать.

Молодые люди сидели на подушках, так близко, что его левое колено и рука почти касались ее правого колена и руки. Луна высоко встала над домом и бросала свет на лицо Джунипер. Тени от ее ресниц напоминали кресты, и Ксавьеру это нравилось. Ему нравилось, что ее волосы заплетены в косички, нравился исходивший от нее запах мыла и легкий мускусный аромат тела, земной, приятный, соблазнительный. Он хотел знать о ней все. Ее любимый цвет – зеленый? Она умеет играть на музыкальных инструментах? Так ли она довольна своей жизнью, как кажется? Давно ли женаты Брэд и Джулия? Брэд относится к ней так же, как к Лилии? Что она любит есть, смотреть, читать, делать? Вопросы о ней распирали его мозг, не оставляя места вопросам самому себе.

Нужно было выбрать один, и Ксавьер сказал:

– Ты совсем не знаешь, кто твой настоящий отец?

– Нет.

– Тебе ничего о нем не говорили? – Его мать рассказала ему тысячи историй о Томе.

– Нет, никогда, – ответила Джунипер. – Мама сказала только, что о нем и говорить не стоит. Думать о нем – только зря тратить время.

– Но ты же думаешь? Разве можно об этом не думать?

– Иногда я задаюсь вопросом, похожа ли я на него, но… – она пожала плечами.

Ксавьер чувствовал тепло ее тела. Наверное, и она ощущала его тепло тоже.

– Так Брэд тебя удочерил?

Джунипер покачала головой.

– Мама поменяла мне фамилию, чтобы все было как положено, и все.

– Тебя это устраивает? Что ты не его законная дочь?

– Мне кажется, когда они поженились, я была слишком взрослой, чтобы воспринимать его как родного отца. Я помню, что мама спрашивала меня, хочу ли я, чтобы Брэд меня удочерил, а я ответила, что он никак не может быть моим папой. Они не стали настаивать.

– Разумно, – сказал Ксавьер. – Теперь я спрошу…

– Полегче, – Джунипер рассмеялась. – Тебе тоже придется ответить на мои вопросы.

– Это мне не так интересно.

– Твои проблемы. Ладно, начну с чего-нибудь простого. Я хочу знать, почему у тебя не черные волосы. Или это очень глупый вопрос?

– Мой папа был белым, вот почему. Моя очередь. Почему у тебя такое необычное имя?

Она вновь рассмеялась.

– Нет уж, отвечай как полагается. Твой папа был белым, так. Но… у Обамы, например, белая мать, а волосы обычные, черные.

– Бывает по-разному, – объяснил Ксавьер. – Мы же не предсказуемая смесь родительских генов. Их не кладут, как ингредиенты в пирог, чтобы на выходе каждый раз получалось одно и то же.

– Понимаю. Но мне нравятся разные пироги. И нравятся твои волосы.

– Многие белые люди пытались меня убедить, что они крашеные. Я даже больше не спорю. Так, теперь ты отвечаешь. Имя.

– Ладно, – сказала она, – но следующий вопрос мой.

Он кивнул, радуясь этой игре, этому моменту, близости Джунипер, от которой его кровь кипела.

– Мое имя означает «можжевельник». Можжевельники – самые стойкие из местных растений, и мама решила, что, поскольку она совсем молодая, бедная и вырастит меня в одиночку, мне понадобится стойкость, а значит, нужно имя, которое будет меня вдохновлять.

– Мне оно нравится.

– И мне. Только люди постоянно его путают. Зовут меня то Дженнифер, то Джупитер. Есть такой город.

– А меня часто называют Завьером. Да еще говорят, что надо терпеть, потому что так всем проще.

– Ксавьер круче. Необычнее, – сказала она. – Ну а теперь ты расскажи о своем отце.

– Это грустная история. Тебе не понравится. – Это был не прием флирта, рассчитанный на то, чтобы его упрашивали. Ксавьеру в самом деле не хотелось говорить.

– Когда его не стало?

– Когда я был совсем маленьким.

Она сжала его руку.

– Очень сочувствую.

– Спасибо.

Все то время, что они сидели рядом, Ксавьер умирал от желания к ней прикоснуться, и случилось маленькое чудо – его ладонь оказалась в ее маленькой, теплой, сухой ладошке. Прикосновение к ее коже электрическим разрядом отдалось в его животе.

Идиот, сказал он себе, склонившись и приблизив лицо к ее лицу, ожидая знака остановиться. Но она придвинулась ближе, и он прижался губами к ее губам. Какой нежный поцелуй… Может быть, ее первый, подумал он. Мысль об этом была приятна – пожалуй, приятнее, чем следовало бы.

– Целовать ее было глупо, – сказал он Дашону. Взяв старую гитару – первую, купленную на собственные деньги, – он сел на кровать, провел рукой по струнам. – Мне сейчас не нужны отношения, я же в августе уеду.

– Ну так не заводи их, – посоветовал Дашон.

– Сказать ей об этом? Или все само рассосется? – Он сыграл гамму в до-мажор, потом в фа-мажор. – Может, я слишком много думаю об этом. Может, мы могли бы какое-то время встречаться, если, конечно, она захочет. Если только ее родители не слишком разозлятся, что она нарушила какой-то там обет. Я же не готов жениться.

Дашон пристально посмотрел на него.

– Ты все лето таким будешь?

Ксавьер поставил гитару на место и рухнул на кровать.

– Просто пристрели меня, – сказал он.

Глава 12

– То, что я вижу, мне не нравится, – сказала Вэлери Алстон-Холт, беседуя с Эллен Дэвис, главой товарищества собственников жилья и своей хорошей подругой на протяжении почти двадцати лет. Они стояли на заднем дворе дома Вэлери и смотрели на ее любимый дуб.

Был во всех отношениях прекрасный день. Не слишком жаркий. Не слишком влажный. Вэлери и Ксавьер встали рано, взяли веревки и колышки, чтобы решить, где лучше разместить пруд. Но сначала Вэлери, верная своим привычкам, поднесла к глазам бинокль и пристально рассмотрела ветви любимого дерева. Увидев то, что увидела, она почувствовала себя так, будто узнала об опасной болезни близкого друга: слабой, несчастной, рассерженной, беспомощной. Она позвонила Эллен, чтобы та ее успокоила.

Вэлери любила дуб, потому что для нее он был связан с Ксавьером; но мы все его любили. Его диаметр достигал почти шести футов. Дерево пережило столько ледяных дождей, ураганов и засух, оно видело так много горя – не только трагедию Вэлери.

Почти век назад небольшой клан бывших рабов поселился здесь, на земле, официально принадлежавшей, но не нужной какому-то белому человеку. Только что освобожденные негры, как они сами себя называли, строили небольшие, в две комнаты, бревенчатые хижины на каменных фундаментах – их вы и сейчас можете видеть возле городских парков и велосипедных дорожек. Эти люди, конечно, знали, что такое настоящее горе, и рассказывали свои истории старому дубу, когда он был лишь крошечным желудевым побегом, устремленным в небо.

Одна из этих историй рассказывала о молодой женщине, почти девочке, чей хозяин кое-как справился с Тринадцатой поправкой, платя бывшим рабам гроши, чтобы они остались следить за его домом и работать на его земле. По тем временам он считался старым человеком, ему было лет шестьдесят, и он сумел защитить от янки свой дом и свой хлопок. Плевать он хотел на войну, он был полон решимости стоять на своем – и это касалось не только хлопка. Он обратил внимание на эту девушку, прачку, и оставил ее в покое, лишь когда она забеременела. Ее отец, разозлившись, что его дочь обрюхатил человек, больше не имевший на это права, убедил других работников уйти от хозяина и поискать счастья в другом месте.

И эти «проклятые неблагодарные перебежчики» отправились пешком через весь штат в Кентукки, где, как считала одна из женщин, у нее были родственники. Дорога не представляла труда для рабочих людей, привыкших целый день проводить на ногах. Но молодой женщине на восьмом месяце беременности идти было тяжело. Она и без того отличалась слабым здоровьем – вот почему ей позволили стирать белье, а не работать в поле. А теперь к тому же ребенок рос в ее животе и тянул ее вниз. До Кентукки она никак не дошла бы.

Она потеряла сознание на маленькой лужайке перед юным деревцем, которое впоследствии стало любимым дубом Вэлери. Три дня она не могла встать, а на четвертый родила крупного, крикливого мальчика, который забрал ее жизнь, появившись на свет. Он прожил совсем немного, и его похоронили рядом с матерью, в нескольких шагах от дерева, под которым родился.

Эта грустная история получила трогательное продолжение. Такие легенды, как правило, рассказывает самый пожилой член сообщества. В нашем случае это была Эстер, и в ее интерпретации мать и сын стали добрыми ду́хами, защищавшими дерево и землю вокруг него. Мы не нашли объяснений, почему эта защита ему не помогла.

Голос Вэлери дрожал. С трудом сдержав слезы, она пробормотала:

– Все слишком плохо. Именно этого я и боялась.

Дерево стояло примерно в тридцати футах от ее дома и накрывало своей тенью дом и сад. Другие, более молодые деревья росли чуть дальше, большей частью по краям участка, где больше солнечного света. Старый дуб стал причиной, по которой Том и Вэлери выбрали именно этот дом, хотя он был меньше и дороже другого, выставленного на продажу в то же время.

– Видишь эти ветки? – Вэлери указала пальцем. – С них осыпаются листья, и плотность листвы составляет примерно тридцать процентов того, что было прошлым летом. Тридцать процентов. И здесь тоже все плохо, – она указала на другие ветки. – Процентов семьдесят.

– Может быть, оно еще выздоровеет, – предположила Эллен. Она была оптимисткой – вот почему мы обрадовались, когда она возглавила наше товарищество. Мы ценили ее позитивный подход к решению любых проблем, ее терпеливость. Нам нравилось, что нами руководит темнокожая женщина. Она являла собой живое воплощение перемен, наших представлений о том, каким должен быть идеальный Оак Нолл: дружелюбным и толерантным.

– Выздоровеет? – Вэлери покачала головой. – Хотелось бы верить, но… Сдается мне, это признаки скорой гибели. Не только веток – всего дерева, – ее глаза вновь наполнились слезами. – Черт бы побрал этих соседей. Я сразу все поняла, еще когда они начали строить дом – а тут еще бассейн…Слишком сильный удар по корневой системе.

– Почему ты думаешь, что причина в этом, а не, скажем, в болезни? – спросила Эллен. Вэлери повернулась к ней.

– Семь лет учебы, вот почему. Кандидатская степень, вот почему. Огромный личный опыт, вот почему. Ты всерьез задаешь мне этот вопрос?

– Ясно, – сказала Эллен. – Прости, я лишь…

– Нельзя было давать им разрешение на постройку. Все понимают, какой ущерб она может нанести деревьям, поэтому никто здесь не строил такие дома. Они всегда были маленькими и недорогими. Их строили, чтобы не повредить корни. Осторожно. А эти думают только о деньгах. Во всем ищут выгоду!

– Да, я понимаю, но…

– Я засужу этих бессердечных сукиных детей, – сказала Вэлери. – Строительную фирму, установщиков бассейна и…

– Полегче, – осадила ее Эллен. – Может, для начала срежешь эти ветки и посмотришь, поможет ли? Зачем создавать лишние неприятности?

Вэлери села на траву, прислонилась спиной к дереву. Подняла голову, посмотрела вверх. Две голубые сойки прыгали с ветки на ветку и скрипели, как динозавры. Брачный ритуал? Борьба за территорию? Синицы пищали и свистели, летая к кормушке и обратно.

– Я бы очень хотела, чтобы ты оказалась права, – хрипло прошептала Вэлери. – Очень. Но ты ошибаешься.

Эллен помолчала какое-то время, потом как можно мягче ответила:

– Вэлери, ну чего ты? Это всего лишь дерево. Никто же не умирает.

– Хочешь сказать, я слишком остро реагирую, – сказала Вэлери. – Хочешь сказать, я ненормальная.

– Никто не считает тебя ненормальной. Просто… не надо так сильно переживать. Это прекрасное дерево, может быть, даже историческое, но, как я уже сказала, это только дерево.

– Оно… оно – часть моей жизни и жизни Зая. Оно – наш друг, Эл. Да, не все считают растения своими друзьями. Но у многих из нас есть кошки или собаки, о которых мы заботимся, как о детях, и потерять их – все равно что лишиться члена семьи. Для меня друзья – мои деревья, особенно это, – Вэлери прижала ладони к толстым корням. – К тому же нужно отстаивать свои принципы. Я эколог. Если я не буду бороться за окружающую среду, кто тогда будет? Ты должна встать на мою сторону, Эллен, иначе мы глазом моргнуть не успеем, как в Оак Нолле не останется ни одного дерева.

– Да, конечно. Но… может, ты сначала поговоришь с Уитманами? Постараешься им объяснить?

– Объяснить что? Как мне поможет этот разговор? Дереву уже нанесли вред, и ничего нельзя исправить. Они могут сказать, что им очень жаль, но мне не нужны ни их извинения, ни извинения их строителей. Я хочу вообще изменить эту политику и практику.

– Обычно мы добивались всего мирным путем, – сказала Эллен. – В жизни и без того столько конфликтов. Я устала, Вэл.

Вэлери поднялась с травы.

– А кто не устал? Пойдем в дом, восстановим наши силы с помощью чудесного сырного пименто. И холодного пива, если хочешь.

– Заметь, не я это предложила, – ответила Эллен.

– За это ты меня и любишь, да?

Прежде чем подавать иск, Вэлери решила подождать, понаблюдать за деревом, выяснить, точно ли нет признаков болезни. Ей очень хотелось ошибиться. Хотя бы чтобы ее предположение оказалось менее ужасным, чем правда. Она согласна была на все, лишь бы не испытывать неприязни к Уитманам. Она хотела жить со всеми в мире, быть для всех чудесной соседкой (это наши, не ее слова). Хотела понять, смогут ли они с Джулией Уитман стать подругами. Но дерево жило своей жизнью, все быстрее теряя листья, всем своим видом бросая Вэлери вызов, проверяя на прочность ее чувства. «Не закрывай глаза на эту ситуацию, Вэл, – словно говорило оно. – Заступись за меня – иначе чего стоит вся твоя борьба?» В конце концов она решила обратиться к адвокату, белому мужчине по имени Уилсон Эверли.

Лично Вэлери, пожалуй, предпочла бы темнокожего, но она считала стратегически важным сделать правильный выбор. Эверли ведь не только белый, он – уроженец Юга, и его семья жила в этом штате с времен Гражданской войны. Многочисленная семья, все члены которой были яростными борцами за экологию. Эверли был почетным членом многочисленных организаций по охране природы и адвокатом, работавшим в солидной фирме. Лучшего варианта Вэлери и представить не могла.

Уилсон Эверли, выглядевший столь же безукоризненно, как и его репутация, встретил ее в коридоре фирмы и провел в свой кабинет. В майским день Эверли надел легкий жемчужно-серый костюм и накрахмаленную белую рубашку с воротником на косточках; никаких пуговиц! Его узкий галстук, яблочно-зеленый с фиолетовыми полосками, был единственным намеком, что он не только благопристойный джентльмен с юга. Мы прячемся у всех на виду, часто говорил Том, тоже южанин, о таких мужчинах, как он сам и Эверли, от которых ожидалось, что они станут стереотипными консервативными христианами, соблюдающими все традиции Юга. Эллен, в свою очередь, сказала бы – хорошо, когда тебя принимают за кого-то положительного, потому что, когда ее, эмигрантку с Гаити, считали афроамериканкой (и считали часто), ничего хорошего за этим не следовало.

– Садитесь, пожалуйста, – сказал Эверли. – Могу я вам что-то предложить? Чаю со льдом? Воды?

Его акцент звучал в точности так, как акцент бесчисленных плантаторов из далекого прошлого, который у множества темнокожих ассоциировался с угнетением и жестокостью, пусть даже на подсознательном уровне.

Вэлери вспомнила, как она волновалась, переезжая из Мичигана на юг, хотя ей очень хотелось преподавать в колледже и жить в штате, где снег – редкое удовольствие. Разум говорил ей, что на юге очень много белых людей, которые не размахивают флагом Конфедерации и даже стыдятся своего прошлого. Но подсознательно она ожидала, что каждый белый человек будет пытаться унизить ее, едва ему представится возможность. Она сказала об этом Тому в их первую встречу, после собрания молодых преподавателей, и ожидала, что он станет оправдывать себя, свой штат и жителей юга, как другие белые. Ожидала, что он скажет: «Ты слишком утрируешь. Расизм навсегда остался в прошлом». Но он очень искренне ответил: «Мне жаль. Все это ужасно. Я восхищаюсь тобой за то, что ты решилась сюда приехать». Потом он рассказал ей, что высоко ценит У.Э.Б. Дюбуа, и они сменили тему разговора.

– Я хочу узнать обо всем, что произошло с вами и этим прекрасным деревом, – сказал Эверли.

– Спасибо за понимание. Только оно уже не прекрасное. Как я вам рассказала по телефону, его корневая система разрушена. Дерево умирает.

– И виновато в этом строительство дома, – Эверли проверил свои записи, – позади вашего.

– Да, но, если говорить точнее, тот факт, что дом, бассейн и патио занимают слишком много места. Я смотрела разрешение на строительство: застройщик не получил отказ, хотя дерево такого размера находится менее чем в семидесяти пяти футах от места постройки. И я хочу выяснить, в чем дело: то ли инспектор выдал разрешение, не посетив участок, то ли выписал его, несмотря на наличие дерева.

Эверли кивнул.

– Возможна и та, и другая причина. Мне приходилось сталкиваться с обеими.

– Застройщик знал, какой разрушительный эффект это произведет – раньше при постройке домов они принимали каждое дерево во внимание. Абсолютно каждое дерево. Поэтому ни одно из них не погибло, и никто из жильцов не обращался к компании с жалобой. А этим важны только деньги. У Лаверны Майклс, которая жила на этом участке с шестьдесят первого года, росли два старых кизиловых дерева, и все приходили каждую весну на них смотреть. И знаете, что там теперь? Самшит! Самшит… как в диснеевских мультиках! От него же нет никакой тени!

– Нет, – Эверли кивнул, как обычно кивают более пожилые мужчины. – Никакой тени нет. Значит, вы считаете, что владелец дома был осведомлен, что такое строительство здесь запрещено. И почему вы так решили?

– Он сам сказал, – она вспомнила разговор с Брэдом Уитманом в день знакомства, когда рабочие пришли устанавливать забор. – Он сказал, у него есть знакомый, который занимается такими вопросами, и подмигнул. На правила им наплевать. Им безразлично, как повлияют их поступки на окружающую среду. Правила существуют для неудачников, трусов и нищих!

– Я понимаю, как вы расстроены, мисс Алстон-Холт. Но я считаю, правильнее сейчас сосредоточиться на плане действий, а не наших эмоциях. Поймите меня правильно, я полностью разделяю вашу точку зрения. Но я давно понял, что чем меньше внимания уделяю эмоциям, тем эффективнее работаю и лучше сплю.

– Я не могу хорошо спать, зная, что рано или поздно в мой сад придут рабочие с пилами, чтобы… – голос Вэлери стал хриплым, она немного помолчала, чтобы справиться с собой, напомнить себе – надо оставаться сосредоточенной, бороться не за возмездие, а за справедливость. Она верила в справедливость. Одной справедливости было бы достаточно.

– Удаление дерева, – добавила она, – обойдется мне в несколько тысяч долларов. Это очень некстати, потому что осенью мой сын идет в колледж, и хотя он будет получать частичную стипендию, ее все равно недостаточно, чтобы покрыть все расходы. Кое-что у меня есть, – она в тысячный раз пожалела, что Том не успел застраховать свою жизнь (они оба собирались это сделать, но руки так и не дошли). – Но дело даже не в этом. Почему я вообще должна платить? Расходы должна понести не я.

– Понимаю, – сказал Эверли. – Это может стоить пять, семь тысяч, в зависимости от того, понадобится ли подъемный кран, и так далее. И кроме того, придется приводить в порядок ваш участок после того, как уберут пень и выкорчуют корни.

Вэлери вздрогнула.

– Господи, мне даже слышать об этом противно.

– Надеюсь, вам не нужно объяснять, что удаление дерева такого размера влияет на всю экосистему поблизости. Следовательно, понадобятся расходы и на ее восстановление.

– Да, – ответила Вэлери. – Мой задний двор придется восстанавливать. Это… я… – она прокашлялась, вытерла глаза. – Простите. Я не могу взять себя в руки.

– Мы это обсудим, – сказал Эверли. – Моральный ущерб, который нанесла и еще нанесет эта ситуация.

– Вы же сказали, что я должна сбросить эмоции со счетов.

– Да, я так и сказал. И вы не должны обращать на них внимания, принимая решения и планируя действия. Но не стоит отрицать тот факт, что вы подвергаетесь стрессу. Думаю, этот пункт мы также должны включить в запрос на возмещение ущерба. Нужно дать этим людям на своей шкуре почувствовать последствия их действий. Во имя справедливости и во избежание подобных эксцессов в дальнейшем. Я намерен начать иск о возмещении убытков с пятисот тысяч долларов, а там как пойдет.

Вэлери моргнула, потом еще раз. Подалась вперед.

– Простите, я правильно вас поняла? Пятьсот тысяч долларов? – Если бы сумму назначала сама Вэлери, она назвала бы десять тысяч. Максимум пятнадцать.

– Это большая сумма, да, – согласился Эверли. – Она и должна быть большой, чтобы выглядеть внушительно. Думаю, что четыреста тысяч вам должна заплатить фирма-застройщик, а еще сто – мистер Уитман. Плюс, конечно же, возмещение ваших расходов, в том числе на мои услуги. Если я начну копать – простите за неуместный каламбур – и выясню, что весь город по своей воле замешан в этом деле, мы включим в иск еще несколько пунктов.

– Я… – начала Вэлери. Ей хотелось возразить, сказать, что, хотя она очень расстроена из-за гибели дерева, требовать компенсацию в полмиллиона долларов – абсурд.

Но потом она подумала, что, если они выиграют дело, она без проблем оплатит все расходы Ксавьера, на которые не хватит стипендии. Им не придется занимать ни пенни. Она погасит остаток по ипотеке. Она сможет сделать пожертвования в Национальную ассоциацию содействия прогрессу цветного населения, и в Американский союз защиты гражданских свобод, и в Южный центр правовой защиты бедных, и во всевозможные организации, цель которых – борьба за экологию.

– Ого, – сказала она. – Если нам действительно все удастся, выиграет множество людей.

– Делать сложнее, чем говорить. Но мы продумаем план и будем действовать в соответствии с ним, и я не сомневаюсь, что вы выйдете из этой битвы с куда лучшими результатами, чем сейчас.

– Это все, чего я хочу. Если мы сможем остановить этих бесчувственных мерзавцев… Простите, я должна держать гнев под контролем. Я попробую еще раз. Если мы попросим – нет, потребуем – изменить свое поведение к лучшему, это пойдет на пользу всем.

– Верно, – ответил Эверли.

Мы уже говорили: ни один человек из тех, кто знал Вэлери до перемен в Оак Нолле, не мог и подумать, что она способна создавать неприятности. Никто не считал ее характер трудным. Совсем наоборот. Она всегда готова была поддержать, всегда уважала чужую точку зрения. Она готова была уделить другому время, помочь советом. Она не очень любила готовить, но на нее всегда можно было положиться в организации поминок или дня рождения и точно знать, что все пройдет без проблем.

Мы знали ее как пламенного борца за экологию, за то, благодаря чему Оак Нолл оставался замечательным местом. Товарищество собственников жилья приняло ее предложение подавать заявление каждый раз, когда кто-то из жильцов собирался удалить дерево со стволом толще четырех дюймов в диаметре; это было все, что мы могли регулировать. Некоторые деревья просто нужно было срубить – Вэлери это понимала. Селективная разумная выбраковка шла на пользу не только деревьям, но и жильцам, и животным. Опоссумы, лисы, еноты, белки, олени, бурундуки, ящерицы, ястребы, все певчие птицы и все пять разновидностей дятлов, в том числе желтобрюхий сосун и желтошляпочный – все эти существа жили с нами в мире, по крайней мере, до того, как началась массовая застройка; теперь желтошляпочного дятла можно было увидеть в лучшем случае раз в год. И мы даже не рискнем задумываться о пагубных последствиях для менее заметных нам форм жизни: о насекомых, о здоровье почвы, о сложных соотношениях углекислого газа и оксигенации, о которых мы можем говорить только в самых общих терминах.

Никто из нас не сомневался, что поддерживать баланс экосистемы в Оак Нолле и следить, чтобы его визуальный облик оставался без изменений – тяжелый и достойный уважения труд. Мы радовались, что такой человек, как Вэлери, готов был работать на благо сообщества и понимал, что значит это благо. Не было ни дня в период с февраля по ноябрь, когда кто-нибудь из нас не звонил Вэлери или не останавливал ее на улице с вопросом касательно посадки или подрезки, удобрения газона или уничтожения сорняков так, чтобы это не повредило жукам, птицам и животным. И, если честно, порой мы делали это, чтобы ее поддержать, особенно в первый год после гибели Тома. В общем, Вэлери походила на черепаху – крепкий панцирь, нежное нутро, спокойный приятный характер.

Однако мы не соглашались с ней в том, что стоило вовлекать Уитманов в судебный процесс. Кроме экологического баланса, мы ценили и баланс социальный. А как судебный процесс мог повлиять на ее зарождавшуюся дружбу с Джулией Уитман? И как бы себя чувствовали мы, желавшие дружбы и с Уитманами, и с Вэлери? А дети, дружба которых, как мы думали (если мы вообще об этом думали) развивалась сама по себе? Может быть, стоило согласиться на менее вызывающий, менее спорный, менее финансово затруднительный вариант, даже если, как заметил кое-кто из нас, Брэд Уитман в любом случае не обеднел бы?

Мы думали: будь Том жив, наблюдай он за происходящим, стал бы он переубеждать Вэлери? По крайней мере, предупредил бы ее о том, чем может быть чревата борьба с Брэдом Уитманом? Те из нас, кто лучше знал Тома, утверждали – ни в коем случае.

Он любил Вэлери за ее нежность и вместе с тем непримиримость.

Глава 13

Сцена, разыгравшаяся в семье Уитманов за ужином в тот вечер, когда Джунипер решилась попросить о машине, нам понравилась. Потому что не меньше, чем стоять на тротуаре и смотреть на их идеальный дом, на теплое сияние дорогих светильников внутри и отражение умирающего западного солнца в медных желобах снаружи по вечерам, когда сверчки начинают петь в кустах самшита, не меньше, чем мечтать о такой же прекрасной жизни, как у Уитманов, даже не одобряя размеры их дома и то, благодаря чему он так возвышался над нашими, нам нравилось размышлять о том, как они общаются, когда за ними никто не наблюдает. Мы мечтали узнать, так ли безупречна их семейная жизнь, как их дом.

Неисчерпаемым источником драм могла стать, к примеру, Джунипер, потому что ей было семнадцать и не терпелось повзрослеть, как многим в этом возрасте. Мог стать надвигающийся визит матери Джулии, о котором она рассказала Келли Ханс и еще двум женщинам у почтовых ящиков прошлым вечером, когда у Келли выдался перерыв между сменами в больнице. Но у ее матери, Лотти Корбетт, выдались трудности с финансами и здоровьем, и поездку к дочери ей пришлось отложить. Ну и, наконец, Брэд Уитман еще не знал, что против него выдвигают иск – а уже одно это способно было вызвать настоящую бурю и натиск.

Но в тот вечер темой спора стала машина и даже, если точнее, работа.

* * *

Ужин близился к концу, и, пока девчонки мыли посуду, Джулия принесла пирог с клубникой и ревенем.

– Кто хочет шарик мороженого? – спросила она.

– Я! – закричала Лилия, высоко подняв руку.

– Членам Клуба Чистых Тарелок – всегда пожалуйста, – сказала Джулия.

– И я съем немного, – попросила Джунипер.

– Только если полшарика, – Джулия помнила, что в возрасте Джунипер сильно набрала вес – следствие фастфудной диеты. Печенье, кексы, шоколадные батончики, содовая… она ела все, на что могла раскрутить какого-нибудь мальчишку из школы, и все, что могла сунуть в сумку или карман, когда внимание продавца было занято чем-то другим. Обе привычки приводили к похожим проблемам: мальчишки взамен ожидали определенных услуг, а продавцы, поймав ее на горячем, шантажировали, требуя тех же услуг. Это было ужасное время, но воспоминания о нем не тревожили Джулию. Они давали ей сил держать планку, когда девочки протестовали против слишком строгих правил.

– Я пробегаю тридцать миль в неделю, – возмутилась Джунипер, – почему мне нельзя целый шарик?

– Звучит разумно, – отметил Брэд и посмотрел на жену, словно говоря: «Расслабься». Джулия поколебалась, потом кивнула. Он был прав. Она снова перегибала палку.

Взяв у Джулии тарелку, Джунипер вдруг сказала:

– Вот что… я хотела спросить, может, вы, ребята, поможете мне купить машину? Я потом вам отдам.

– Машину? Зачем? – удивилась Джулия.

Большинство подростков – во всяком случае, учеников Академии Блейкли – не рвались водить. Обычно их привозили в школу родители или такси; мысль о собственном автомобиле никому из них не приходила в голову. Правда, Джулия и Брэд настояли, чтобы Джунипер сдала на права, чтобы при необходимости она могла без проблем сесть за руль. Однако они считали, что без видимой причины этого делать не стоит, а сама Джунипер не настаивала, и все было хорошо.

– Для работы, – ответила она. – Мне предложили работу в продуктовом магазине, и я не хочу, чтобы вы постоянно возили меня туда-обратно.

– Ты устроилась на работу? – удивилась Джулия.

– И зачем ты это сделала? – спросил Брэд.

– Я же тебе говорила, что собираюсь, – ответила Джунипер.

– Было такое? А мне почему не сказала? – возмутилась Джулия.

– Мы же, кажется, договорились, что ты будешь работать у меня, – заметил Брэд.

– Нет, – Джунипер нахмурилась. – Я сказала – может быть.

– Когда это было? – Джулия только что узнала обо всем этом.

– Недели две назад, кажется. Я сказала Брэду, что хочу устроиться на работу, чтобы не скучать все лето.

– А я ответил, что ты можешь поработать у меня диспетчером. Я бы разместил вакансию на сайте, если бы знал, что ты не воспримешь мое предложение всерьез.

Вид у Джунипер сделался несчастным.

– Я ведь честно сказала – может быть. Я еще не решила, чем точно хочу заниматься.

– Дай мне, пожалуйста, пирога с мороженым, – Лилия посмотрела на Джулию, и та вернулась к своему занятию – нарезать и раскладывать.

– Заниматься? – Брэд посмотрел на Джунипер. – Что ты имеешь в виду – это лето или всю твою дальнейшую жизнь?

– Джунипер идет в колледж, она мне сказала, – заявила Лилия.

– Может быть, – ответила Джулия. – Наверное, стоит идти в колледж, если она всерьез намерена делать карьеру, но для женщины есть и другие прекрасные варианты, да?

– Да! – воскликнула Лилия. – Вот я выйду замуж за папу, и он построит мне такой же дом, как этот, только оранжевый.

– Нельзя выходить замуж за пап, – сказала Джунипер как можно мягче, но личико Лилии все равно сморщилось.

– А почему?

– Зайка, папа женат на маме, – объяснила Джулия. – Тебе придется выйти замуж за кого-то другого.

– За кого?

– За кого-то, кого ты встретишь, когда подрастешь.

– Но… но я же уже знаю папу, и он любит меня, а я люблю его.

– Так и есть, моя радость, – сказал Брэд. – Но Джунипер и мама правы. Когда ты подрастешь, ты встретишь того, в кого влюбишься без памяти, и он построит тебе твой собственный большой и красивый дом, а я буду ходить к вам в гости. Как тебе такой вариант?

– Ужасно, – проворчала Лилия, ковыряя ложкой пирог. – Я его даже не знаю. Это же глупо. Столько глупых правил!

– Так ты уже согласилась на эту работу или нет? – спросил Брэд у Джунипер.

– Нет пока, но… я могу работать и там и там. Что скажете?

– Ну не знаю, – задумалась Джулия. – Тебе столько нужно прочитать за лето, плюс пианино…

– Пианино я хочу бросить.

– И я, – заявила Лилия. – А когда бабушка приезжает?

– Мы забираем ее в четверг, – ответила Джулия. – И пианино ты не бросишь.

– А Джунипер?

– Джунипер уже взрослая и может решать сама.

Брэд потер подбородок.

– Ладно, – сказал он. – Куплю тебе машину – отдавать мне ничего не надо – и можешь устраиваться в свой продуктовый, но мне ты будешь нужна три раза в неделю на четыре часа. Договорились?

Джунипер просияла.

– Договорились.

Брэд протянул ей руку, и она ее пожала.

– У тебя будет машина? – спросила Лилия. Джунипер удивленно и радостно ответила:

– Надеюсь.

– Завтра после школы поедем на авторынок, – сказал Брэд.

– Завтра после школы она идет бегать, – Джулия чувствовала, что теряет контроль.

– Вот и нет, – ответила Джунипер. – Завтра прекрасно подойдет.

– А я тоже иду с вами? – спросила Лилия. – Я тоже хочу выбирать машину для Джунипер!

– У тебя урок танцев, – сказала Джулия.

– Наш с тобой день – послезавтра, хорошо? – предложил Брэд.

– Ну ладно, – Лилия занялась пирогом. Джунипер крепко обняла Брэда.

– Это так здорово! Спасибо!

Он поцеловал ее в лоб.

– Ну вот, солнышко. Теперь никто не скажет, что Брэд Уитман не заботится обо всех своих девочках.

* * *

Чуть позже, когда Лилия уже лежала в кровати, а Джунипер в гостиной говорила с кем-то по телефону, возможно, обсуждая подарок, который ей вот-вот должна была преподнести судьба в лице Брэда, Джулия с мужем сидели у бассейна. Этот вечер был не таким жарким, как в разгар лета. По вечерам Джулии особенно нравилось любоваться бассейном; подсвеченный, он манил к себе, как те бассейны, что она раньше видела только по телевизору, в домах миллионеров Майами, Лос-Анджелеса и Гавайев. Теперь и они с Брэдом стали миллионерами – по крайней мере, Брэд, а она уже заодно. Конечно, они не были настоящими богачами, владеющими особняками и апартаментами по всему миру, личными яхтами и тому подобным. Но Джулия этого никогда не хотела. Она хотела в точности того, что имела теперь: идеальный дом, идеальную безопасность, идеального (во всяком случае, близкого к идеалу) мужа, способного обеспечить ей и ее дочерям идеальную жизнь.

Она села на стул справа от Брэда.

– Я удивилась, когда ты сказал, что хочешь взять Джунипер на работу.

– Я собирался тебе рассказать, но забыл. Прости.

– А машина? Это слишком роскошный подарок.

Брэд смотрел на бассейн. Бледный свет бросал отблески на его лицо, рубашку, на дом. Рядом на столе стояла бутылка пива местного производства, предоставленная ему бесплатно в обмен на рекламу производителя – иногда он так делал по чьей-либо просьбе. Вот почему те товары, которые он соглашался порекомендовать, сразу же приобретали популярность. Что он будет есть, пить, носить, держать в руках в своей следующей рекламе? Для производителей товаров это стало чуть не соревнованием. Брэд не возражал, потому что товары доставались ему просто так. Джулия же приходила в восторг оттого, что Брэд стал такой знаменитостью. Он всегда был вежлив с людьми, которые его узнавали и хотели с ним пообщаться. Если тебя показывают по телевизору, ты в любом случае звезда, даже если твоя компания производит системы климат-контроля. Он был большой рыбой в маленьком пруду; это устраивало и его, и Джулию.

– Ей пора обзавестись колесами, разве нет?

– Может быть, но мне это не нравится. Новый повод для беспокойства.

– Мы установим в машине датчик, – пообещал Брэд. – Сейчас существует множество технологий, позволяющих отследить, как она водит и куда ездит. Молодежь сразу же начинает контролировать себя.

– Ну ладно, хорошо, – как мать, Джулия была всей душой за эту идею, но если бы ее мать следила, куда она ходит в семнадцать лет, то сочла бы себя оскорбленной. – Джунипер тоже меня удивила. Вот уж не думала, что она захочет отправлять товары.

– Посмотрим, как пойдет. Может быть, она быстро остынет. Расставлять продукты на полках магазина ей точно не понравится. Но когда она попадет в мою компанию и начнет понимать, что к чему, я потихоньку начну готовить ее к управлению, и уж это ей точно придется по вкусу.

– К управлению? Она же вроде бы собиралась поступать в колледж.

– Я не вижу в этом смысла. А ты?

– Если она хочет строить карьеру…

– Это я ей и предлагаю.

– Очень мило с твоей стороны, – тактично сказала Джулия. – Но может быть, у нее другие интересы.

Брэд повернулся и посмотрел на нее.

– Новая песня? Почему-то три года назад, когда ты заставила ее дать обет чистоты, ты пела по-другому.

– Ты против других вариантов, помимо замужества и материнства? Я просто реалистка. Обет чистоты ей был необходим, но будет ли она за него держаться, когда ей исполнится восемнадцать и больше?

– Я хочу понять, за что держишься ты.

– Я?

– Ты подаешь ей противоречивые идеи. Храни невинность до брака, но не рвись в брак слишком рано. Сперва закончи колледж и сделай карьеру. Но не поступай в колледж, если он слишком далеко от дома. Или вообще просто удачно выйди замуж, и пусть обо всем думает муж. Неудивительно, что она запуталась и теперь такая мрачная. Я же предлагаю реальный, конкретный, четкий план ее будущего.

Задетая словами мужа, Джулия спросила:

– Надеюсь, ты не сказал ей, что не стоит слишком цепляться за обет?

– Нет, я напомнил ей, что надо быть серьезной, что в невинности – сила девушки.

Сила, которой Джулия не обладала – не могла ею обладать с того дня, когда ее растлили. Изнасиловали. Это слово звучало грубо, но точно. Ей уже не имело смысла хранить себя в чистоте; ее лишили непорочности, мудрости, силы – всего того, что, как она надеялась, благодаря программе церкви Новой Надежды и их с Брэдом методов воспитания будет у ее дочерей.

– Ты же понимаешь, что, если работа в компании ей подойдет, она начнет больше времени проводить дома или, во всяком случае, рядом с тобой?

– Это мне нравится.

– Я знал, что тебе понравится. Вот видишь? Я всегда забочусь обо всех своих девочках.

Глотнув пива, Джулия задумалась – действительно ли идеи, которые она подавала Джунипер, так уж противоречивы? Да, она учила дочь серьезно относиться к обету невинности. Она хотела, чтобы девушка ценила себя больше, чем она, Джулия; чтобы сама распоряжалась своей судьбой.

Кроме того, Джулия искренне верила, что, даже с учетом всех недостатков, заниматься ребенком двадцать четыре часа в сутки – значительно лучше, чем разрываться между работой и ребенком, будучи замужем за человеком, считающим, что возня с детьми и работа по дому – не его дело. Она сказала Джунипер, что не знает ни одной работающей женщины (вообще ни одной женщины), чей партнер разделял бы с ней домашний труд.

Но в то же время она понимала – Джунипер, умная и любознательная, захочет поработать, хотя бы какое-то время, и Джулия не собиралась ее переубеждать, хотя боялась, что дочь станет учиться слишком далеко.

Виновна.

– Да, ты совершенно прав, – признала она. – Меня мотает туда-сюда, но это лишь потому, что я так ее люблю. Главное, чтобы она была счастлива. Если тебе кажется, что управлять бизнесом – то, чего она хочет, тогда пожалуйста, я всей душой «за». К тому же будет больше шансов, что она не выйдет замуж за кого-нибудь из другого штата.

– Это верно, – сказал Брэд.

Джулия смотрела, как свет покрывает рябью поверхность бассейна. Даже сейчас, сидя здесь, она чувствовала, как все движется. Она не останавливалась ни на миг, неустанно работая, чтобы наладить свою жизнь, их жизни… Если она не была за рулем и не занималась волонтерской деятельностью в Блейкли, она боролась за фигуру, или планировала обеды и ужины, или общалась с декоратором, или занималась бесконечными мелкими вопросами, или решала проблемы матери, часами общаясь по телефону с врачами, медицинскими работниками и самой Лотти. Где была та легкость, которой она ожидала, выходя замуж? Она почти пропустила первые девять лет жизни Джунипер, и, хотя сейчас у нее появилось гораздо больше возможностей для общения с обеими дочерьми, она часто чувствовала себя лошадью на привязи, которая тянется к морковке, висящей слишком высоко – и эту морковку повесила она сама. А ее девочки росли и с каждым днем удалялись от нее все заметнее.

– Я бы так хотела остановить время, – пробормотала она. – Это очень глупо, что я хочу держать ее, точнее, их обеих, при себе как можно дольше?

– Учитывая, как ты росла? Нет, нисколько.

– Я боюсь стать безумной матерью, которая не дает детям жить нормальной жизнью.

– Нет уж, в свою собственную мать ты никак не превратишься, уверяю тебя.

– Уф-ф-ф. Лотти. Вот жизнь начнется, когда она приедет сюда! Я бы так хотела, чтобы она жила у Мейбл, пока не придет новый трейлер.

Мать Джулии недавно устроила пожар, в результате которого сгорел ее трейлер, а сама она оказалась в больнице; лучшая подруга Лотти, Мейбл, не возражала, чтобы Лотти пожила у нее, но лишь до следующей недели, потому что Мейбл предстояла замена коленного сустава, и она сама нуждалась в уходе. Она собиралась перебраться к сыну в Питтсборо, а Лотти – сюда.

– Да, – сказал Брэд, – но можно кое-что придумать. Ты говорила, твоя новая подруга Вэлери, – он указал на дом Алтер-Холтов, – собирается выкопать пруд?

– Верно.

– По всей видимости, она не откажет бедной больной старушке, которая хочет ей помочь, даже если потом эта старушка доставит ей кучу хлопот.

Джулия улыбнулась. Она не сомневалась, что Брэд шутит.

Глава 14

– Ну как, готова к шопингу? – спросил Брэд, встретив Джунипер у школы после уроков, как и обещал.

– Думаю, да.

– «Думаю, да», – он передразнил ее неуверенный тон и изобразил постное лицо. – Если нет, тебе придется откачивать ветер из моих парусов.

Она пристегнула ремень.

– Прости. Конечно же, я готова. Просто это так странно… ну, машина…

– Ты же сама просила машину, – съехав с обочины, он приветственно помахал завучу школы, дежурившему на парковке.

– А если я попрошу жирафа? – Джунипер изо всех сил старалась быть жизнерадостной. Ей не хотелось, чтобы Брэд пожалел о своем поспешном решении и передумал.

– Тогда нам придется расширить сад. Будет непросто. Но для машины место есть.

– Ну что ж, тогда пока хватит и машины.

– Пока, да?

Она улыбнулась и кивнула.

– Ага. Я нашла сайт, где можно купить какую угодно древесную лягушку. Мне больше всех нравится красноглазая, но клоун и тигроногая тоже ничего.

– Твоя мама о них другого мнения, – со смехом заметил Брэд.

– Я знаю. Вот я никого и не купила. Пока.

Эта дружеская перепалка с Брэдом нравилась Джунипер куда больше, чем она ожидала. Она напомнила ей старые добрые времена, дала надежду, что тревоги, мучившие ее, скоро уйдут прочь, и все наладится. Ей не хотелось постоянно думать о Брэде. Куда больше ей хотелось вспоминать Ксавьера.

Касаться Ксавьера.

Целовать Ксавьера.

Она велела себе собраться с мыслями. Сосредоточиться на покупке машины.

Джунипер не представилось много возможностей водить машину Брэда, его игрушку, как он сам ее называл, изящный и блестящий черный кабриолет Maserati GranTurismo с восьмицилиндровым двигателем объемом 4,7 литров и ценником на 160 тысяч долларов, который Брэд наклеил на приборную доску. Такую машину она не стала бы просить, даже если бы выиграла карт-бланш, даже если бы Брэд получил за свое изобретение не два миллиона, а десять или сто. Роскошь действовала Джунипер на нервы. Одно неверное движение машины или человека внутри машины, – и вот вам пятно, или вмятина, или царапина, и нужно платить целое состояние, чтобы их убрать. К тому же такое авто совсем не в ее стиле. Она любила простые, надежные вещи.

Брэду нравилось по вечерам, когда дорожное движение ослабевало, выезжать на кабриолете на межштатную магистраль и «открывать» его. Джунипер предпочла бы джип, чтобы уехать в горы, катить по тропе со скоростью, скажем, десять миль в час, пока не найдет идеальное место для пикника или красивый водопад. Она могла бы взять с собой Ксавьера – не сейчас, но, может быть, в один счастливый день. Ночь, одеяло, звезды. И еще кое-что…

Пока ей не разрешалось ездить на машине куда-либо, кроме как на работу и обратно; так сказали родители. Второе правило заключалось в том, что она сама будет оплачивать бензин. И еще: никаких мальчиков в машине (хотя это и так очевидно). Лучше вообще никаких пассажиров. Все это ее устраивало; самое главное, что ей согласились купить машину, чтобы ездить на работу, где ее будет ждать лучший коллега в мире, Ксавьер. Эту деталь своего плана она сообщила только Пеппер, которая передала новости Ксавьеру, но пока не получила ответа.

Черт, опять. Похоже, о чем бы она ни думала, мысли приводили ее к Ксавьеру. «Сосредоточься, детка», – сказала она себе и улыбнулась. Какая приятная проблема.

По дороге Брэд спросил:

– Как дела в школе?

– Да повторяем пройденное, и все. Тоска, – она не стала говорить, что Меган пошла за ней в туалет и донимала рассказами о вечеринке у одноклассницы на прошлых выходных – самой крутой вечеринке в мире. Никаких родителей, сколько угодно алкоголя, и наркоты, и танцев, «которые тебе не разрешают танцевать». Наконец Джунипер ответила: «Завидуешь, что я получила отлично за тест по английскому?» Меган нахмурилась и сказала: «Тратишь время непонятно на что».

– Не терпится поскорее покончить с этим, да? – спросил Брэд. Джунипер кивнула.

– Ага.

– Помню это чувство.

– И еще целый унылый год впереди. Не понимаю, почему нельзя сдать все экзамены экстерном и получить аттестат.

– Разве нельзя?

– Не знаю, – честно призналась она. – Ни разу не слышала, чтобы кто-то так делал.

– Ну, солнышко, вот тебе первый урок взрослой жизни: если хочешь чего-то, спроси. Это просто. Когда я говорю «спроси», я имею в виду, буквально произнеси слова «а можно мне то-то?» – и тебе это, скорее всего, дадут. Вот сегодня получишь наглядное подтверждение, – он улыбнулся ей. – Ты спросила – ты получила. Но я имею в виду жизнь в целом. Узнай, как получить желаемое, и получи.

Джунипер задумалась о его словах. Они полностью противоречили тому, что говорил преподобный Мэттьюс в Церкви Новой Надежды. Когда мать водила ее в воскресную школу и церковь, она слышала от Мэттьюса и большинства взрослых, знакомых ей по школе, только библейские указания для женщин: быть послушной, в будущем подчиняться мужу, главным своим долгом понимать материнство и домашние дела. Женщина должна быть скромной и незначительной, не иметь целей и амбиций, уважать лишь цели и амбиции мужа.

Как прекрасно видела Джунипер, ее мать без проблем приняла эту модель и вела себя соответствующе. Когда их семья начала реже посещать церковь, Джунипер стала слышать все меньше подобных догм, но и противоречий им тоже не встречала. И вот теперь уже Джулия думает, что колледж и карьера – вполне достойный вариант, а Брэд предлагает работу в его компании. Значит… они изменили своим принципам? Или никогда особенно за них не держались?

Джунипер этого не знала, не знали и мы. Возможно, выбирая роль покорной жены, Джулия мыслила прагматично. Она ведь перебивалась всевозможными подработками, пока не засела дома с одиннадцатилетним ребенком, так почему же ей было не предпочесть второй вариант, переняв систему ценностей, позволившую ей заниматься только Джунипер и домом? В Церковь Новой Надежды она пришла по совету коллеги, Синди из бухгалтерии. Джулии нравилась атмосфера церкви, ощущение заботы и поддержки, концепция обновления и очищения (через крещение, да, а почему бы и нет?). Тот факт, что Брэд одобрил ее начинания, воодушевлял ее еще сильнее. Подозреваем, что Иисус имел к этому мало отношения.

А те, кто знал Брэда до знакомства с Джулией, понимали, что он никогда не придерживался таких строгих религиозных убеждений. Джунипер тоже начинала это понимать. Она пока никого не осуждала, только сомневалась.

– Так значит… если я правда могу пораньше уйти из школы, вы с мамой не будете против? – спросила Джунипер.

– В декабре тебе исполнится восемнадцать. Это твоя жизнь и твой выбор.

– Хорошо, – она видела, как открываются двери там, где раньше стояли глухие стены. – Я подумаю об этом.

– Но тут какое дело, – добавил Брэд. – Ты можешь, конечно, сдать экзамены экстерном и покончить со школой – ничего хорошего там нет, это правда. Но я не советовал бы тебе сразу поступать в колледж, если ты собираешься. Я буду с тобой честен, Джунипер, и скажу как есть: я вообще не хочу, чтобы ты шла в колледж. Просто трата времени и денег. Дай мне подумать год, прежде чем определишься с выбором. Поработаешь у меня диспетчером, а потом я покажу тебе все входы и выходы, и ты сама решишь, чего хочешь.

– Хорошо, – вновь сказала она, понимая, что в таких обстоятельствах не может ответить ничего другого. – Но я пока даже не знаю, разрешат ли мне сдать досрочно.

– Да, конечно. Но в любом случае…

«В любом случае, – подумала она, – я не стану работать в «Системах климат-контроля Уитмана».

Брэд подъехал к парковке возле авторынка.

– Ну что, инструктаж? Первое: не бери ничего с пробегом больше тридцати тысяч миль. Второе: большие пикапы даже не рассматривай – расход бензина у них дерьмовый, прости за мой французский, а тебе вряд ли захочется тратить лишние деньги. Третье: совсем маленькую машинку тоже не бери, я беспокоюсь о твоей безопасности. И четвертое: давай сойдемся на сорока тысячах.

– Ты же сказал, тридцати.

– Я о долларах.

Здесь нужно отметить: хотя Джунипер жила в доме, стоившем, согласно налоговой отчетности, 1,7 миллионов долларов, хотя она приехала сюда в машине, за которую Брэд выложил больше, чем старожилы Оак Нолла за свои дома, хотя она давно привыкла носить только трендовые дизайнерские вещи и спать в собственной спальне, озвученная сумма совершенно ошарашила ее. На миг она застыла, пораженно раскрыв рот.

– И, как я обещал твоей маме, мы установим монитор, чтобы знать, что ты ответственно водишь машину, и быть рядом, если тебе понадобится помощь.

– Да, конечно, – с готовностью ответила Джунипер, поскольку даже не надеялась, что сможет одурачить родителей.

Брэд кивнул и повел ее к так называемому шведскому столу. Из бесконечных рядов блестящих, сверкающих машин с хорошим расходом бензина, высокими рейтингами безопасности и ценниками меньше сорока тысяч Джунипер выбрала три машины, а уже из них – трехлетний белый Land Rover Range Rover Evoque с пробегом в двадцать две тысячи миль. Брэд выписал продавщице чек на сумму чуть больше тридцати тысяч и после того, как машину помыли, заправили и приготовили документы, вручил Джунипер ключ и сказал:

– Ну вот, зайка, теперь она твоя.

Джунипер сфотографировала машину, отправила фото Пеппер и обвила руками шею Брэда, как делала всегда в минуты радости, и он, несомненно, ожидал, что она сделает это и теперь.

– Спасибо. Спасибо тебе огромное!

– Пожалуйста. Но только не расстраивай меня, слышишь?

При этом Брэд посмотрел на Джунипер так, что все ее тревоги мгновенно возвратились.

Глава 15

Смягчающие обстоятельства, если они нам известны, сильно влияют на наше восприятие событий или человека. Нам нравилась Джунипер, насколько мы тогда могли о ней судить. Но, конечно, нам нелегко было видеть девочку ее возраста в роскошном автомобиле, который большинство из нас просто не могли себе позволить.

Однако, будь нам в то время известна хотя бы история о том, как прошел третий день рождения Джунипер, мы смогли бы сдержаться и не закатить глаза при виде машины, на которой она вернулась домой. Мы не шептались бы о том, как избалована эта девчонка. Мы восхищались бы этим блестящим белым символом статуса безо всякой зависти – ну хорошо, с меньшей завистью, – потому что знали бы, через что ей пришлось пройти в самом раннем детстве. И к тому же, приняв подарок Брэда, она поступила точно так же, как поступили бы мы в таких обстоятельствах.

(И наше отношение к поступкам ее родителей в прошлом и настоящем, кстати, стало бы совсем другим.)

А случилось в тот день вот что.

Джулия и Джунипер жили в восточной части Северной Каролины, где выросла Джулия. Ее мать жила в трейлере, о котором мы уже говорили, а восемнадцатилетняя Джулия, сытая по горло общением с Лотти, снимала собственное жилье – комнату над парикмахерской в городе, который можно назвать городом лишь с огромным преувеличением; по сути, это был перекресток, и посреди него желтел дорожный знак. По углам перекрестка стояли несколько коммерческих зданий, а между ними сбились в кучу длиной в несколько миль лачуги, трейлеры и небольшие фермы.

Третий день рождения Джунипер начался не очень приятно. Отопительный котел заклинило, в квартире стало невозможно душно, несмотря на открытое всю ночь окно, ни мать, ни дочь не выспались и теперь, потные и злые, готовились к новому дню; Лотти отвлекала Джулию болтовней по телефону, пока та пыталась накормить Джунипер, поесть сама и собраться.

Не забывайте, что Джулия, которой через две недели исполнялось двадцать, была матерью-одиночкой, не получившей даже среднего образования, и взрослая жизнь не готовила ей ничего лучше условий, в которых прошло ее детство.

Она говорила с матерью по телефону – по проводному телефону, потому что мобильный она не могла себе позволить, вынужденная платить за аренду комнаты и машину (под 24 %), а также за услуги няни, приглядывавшей за Джунипер, пока Джулия работала. Она не могла оставить ее с Лотти, которая по-прежнему зарабатывала уборкой домов состоятельных жителей ближайшего крупного города. Даже за стационарный телефон приходилось платить больше, чем Джулия могла себе позволить, но как можно обойтись без телефона?

Тем утром у Лотти возникли проблемы с соседской собакой, и она позвонила Джулии, чтобы рассказать об этом. Послушав минуту, Джулия сказала:

– Мам, у меня сейчас нет времени. Я должна отвезти Джунипер к няне и ехать на работу. Скажи Барни, чтобы привязал собаку, или ты вызовешь полицию. Это несложно.

– У меня нет номера местной полиции. Как с ними связаться?

– Поищи в телефонном справочнике. Я-то уж точно не знаю.

– Думаешь, у меня есть справочник? Их больше не выдают жильцам, если вообще печатают.

– Ну так пойди в библиотеку и посмотри.

– Я не хочу, чтобы вечером, когда ты привезешь ко мне Джунипер, тут бегала эта собака.

– Ладно, тогда ты приезжай к нам вечером. Мы будем печь кексы.

– Ты что, не кормишь ребенка полноценной едой?

– Кормлю, – сказала Джулия, хотя под полноценной едой подразумевался в лучшем случае хот-дог. – Короче, хочешь – приезжай, не хочешь – не приезжай. Мне пора идти, мам.

Не дожидаясь ответа, Джулия повесила трубку и повернулась к Джунипер, сидевшей за карточным столом и евшей арахисовое масло прямо из банки.

– Ну что, именинница, давай надевать пальто.

– И сапожки, – потребовала Джунипер, слезая со стула.

– Но ведь дождя нет.

– Сапожки! – вскричала девочка, метнувшись к дивану, на котором они спали; под ним стояла вся их обувь, пластиковые коробки с носками и бельем и игрушки, все – из секонд-хенда возле библиотеки, куда Джулия посоветовала обратиться Лотти, через дорогу от места работы Джулии.

– Ладно, – сказала Джулия, – сапожки так сапожки. Только быстро!

Они уже стояли у двери, когда зазвонил телефон. Джулия не хотела отвечать, но это мог быть менеджер столовой, где она работала, желавший сообщить, что с водопроводом проблемы, или, например, сегодня объявили санитарный день, и можно взять выходной. Так что она сняла трубку, и это снова оказалась Лотти. Ее машина не заводилась, и она хотела, чтобы Джулия ее подвезла.

– Ты же понимаешь, я не могу дойти до библиотеки, потому что эта собака ходит тут и рычит на меня. Я все равно что в тюрьме.

– Так и ходит?

– Да.

– Но ты же нормально дошла до машины?

– Чуть не умерев от страха! Только не говори, что я должна просить Шей – ничего общего не хочу иметь с этим отребьем.

– Я не могу, мам. Я опаздываю.

– Патти поймет.

– Патти меня уволит! Я не могу потерять работу.

– Мне все равно она не нравится. Эти мужчины, которые пялятся на тебя, как… ну, как на кусок мяса. Пусть увольняет. Вернешься домой.

– Нет.

– Но ведь это хороший вариант?

– Нет. Ладно, собирайся – но обратно домой доедешь сама, слышишь?

– Как…

– Мне все равно. Это твои проблемы.

Джунипер помнила, как ее тащили к двери, вниз по лестнице, в машину. Она вся вспотела. Машина насквозь пропиталась затхлым дымом сигарет предыдущего владельца – а может, и владельцев. Она была старше Джулии и повидала достаточно примеров нездорового и опасного поведения.

Высадив Лотти у библиотеки, Джулия рванула на небезопасной скорости к дому няни, маленькой развалине у дороги примерно в четырех милях от города. Вокруг квадратного дома блекло-зеленого цвета с крытой рубероидом крышей был установлен забор из проволочной сетки, чтобы загонять собак и детей, за которыми смотрела няня. На тот момент Джунипер была единственной ее подопечной.

– Карен, мы тут, – крикнула Джулия, таща за собой Джунипер по деревянным ступенькам. Дверь дома была открыта, но ответа не последовало. Джулия втолкнула Джунипер в дом.

– Да где она? Карен!

В доме – во всех четырех комнатах – не было никого, не считая старого пса Карен, Дуфуса, который лежал перед телевизором и помахал им хвостом, но встать не удосужился. По телевизору шла кулинарная часть утреннего ток-шоу.

Джулия застыла посреди гостиной, задумалась. Потом опустилась на корточки и сказала:

– Маме надо идти, Джуни. Сиди на диванчике и никуда не уходи, ничего не трогай, ладно? Карен скоро придет.

– Не хочу!

– Зайка, маме нужно на работу, а то она не сможет купить тебе новую игрушку.

– Не уходи, – попросила Джунипер. Джулия подняла ее на руки, коснулась носом носика девочки.

– Карен придет через минуту. Будь хорошей девочкой, присмотри за Дуфусом, ладно? За ним надо приглядывать, – она усадила Джунипер на диван. – Я приду за тобой после обеда, и мы будем готовить праздничные кексы. Ура-а-а!

– Ура, – пробормотала Джунипер безо всякого выражения, будто отвечая на вопрос.

Джулия ушла. Какое-то время Джунипер сидела там, куда ее посадила мать, вытянув ноги в сапожках с Дорой-следопытом[7]. Она очень боялась испачкать ими ткань дивана. Она не снимала курточку, хотя ей по-прежнему было жарко, и смотрела кулинарное шоу. Люди на экране готовили ру[8], и она решила, что речь идет о кенгуренке из «Винни-пуха», поэтому внимательно наблюдала за происходящим, ожидая, когда из кастрюли появится маленький друг медвежонка.

Когда стало ясно, что Ру не вышло, Джунипер едва не расплакалась. Они же обещали, что получится Ру! Все сегодня было не так.

Дуфус уснул. Карен по-прежнему не приходила. Джунипер хотела переключить канал, но ей велели ничего не трогать, а ей не хотелось, чтобы Карен обнаружила, что она не послушалась.

Можете себе представить эту девочку на голубом клетчатом диване? Светло-русые хвостики, розовые сапожки в цветах, вытянутые над потертым плетеным ковром, рыжевато-коричневым, очень модным в семидесятые? Ярко-зеленая курточка с маленьким кровавым пятном на воротнике, вероятно, оттого, что у прошлого ее владельца пошла кровь из носа, но кто знает, как было дело? Ярко-красные щеки, полные слез глаза. Леггинсы в радужную полоску, заправленные в сапожки, розовая пышная юбочка.

В ожидании Карен она натянула ткань юбочки на колени, потом отпустила. Проделала так три или четыре раза. Потерла нос. Убила паука, укусившего ее за шею. Маленький животик заурчал, напоминая, что пора обедать. Она надеялась, что Карен не забыла про ее день рождения. Может, ее угостят мармеладными червячками?

И еще ей нужно было в туалет.

Только последнее придало ей решимости наконец подняться с места. Девочка понимала, что уж лучше встать с дивана, чем описаться, иначе Карен разозлится куда больше.

Ванная была маленькой, темной, влажной пещерой. Джунипер боялась туда ходить даже под присмотром. Сегодня она казалась зловещей: кто-то прятался за занавеской, ожидая Джунипер, чтобы выпрыгнуть и схватить ее. Вся дрожа, малышка вошла в ванную.

Чтобы включить свет, ей пришлось выдвинуть из-под раковины стул и забраться на него. Ее маленькое сердечко бешено колотилось, как у птички. Джунипер потянула переключатель вверх, свет вспыхнул с громким, пугающим щелчком и тут же погас. Девочка разрыдалась и намочила штанишки.

А Карен все не приходила.

Пулей выбежав из ванной, Джунипер застыла посреди гостиной, не зная, что делать дальше. Мокрые холодные леггинсы липли к коже, по лицу струились слезы. Она поняла – никто не придет. Она навсегда останется тут одна с Дуфусом, навсегда, и не будет ни праздничного обеда, ни кексов, ни подарка от бабушки. Никто не переоденет ее в сухую одежду. Никто не включит ей фильм, не прочитает сказку перед сном.

Ей было три года; она еще не могла бы сформулировать, что такое любовь, но чувствовала: любовь – это когда кто-то обнимает тебя, и ты обнимаешь его в ответ, крепко-крепко. И теперь у нее никого такого нет.

Сколько времени Джунипер провела здесь, уверенная, что о ней забыли и никогда не вспомнят? Сложно сказать. Карен потом объяснила Джулии, что была у отца, больного склерозом, и утром ему требовалась помощь. Вернувшись домой, она увидела Джунипер, сидевшую на стуле голой попой и евшую хлеб из пакета. Ее сапожки, перевернутые, стояли в раковине.

Ни Карен, ни Джулию эта ситуация не расстроила. Ничего страшного ведь не случилось. Ну да, с Джунипер вышла небольшая неприятность, пока она ждала, но в остальном она справилась просто отлично! Какая умная девочка! С днем рождения.

Глава 16

Последний день Ксавьера в школе.

– Я такое пропускать не собирался, – сказал Джозеф, белый парень с дредами, игравший на саксе, по поводу «Последнего звонка», назначенного в семь двадцать. Выглядел он всклокоченным, будто всю ночь не спал или десять минут назад выпрыгнул из кровати и помчался через весь город к школе, чтобы успеть вовремя.

– А я собирался, – пробормотал Ксавьер, сидевший позади Джозефа.

Зал был полон на две трети; многие их одноклассники решили не приходить. Ничего нового им уже не сказали бы, только вручили бы награды. Отсюда следовало, что не явились те, кто никаких наград не ждал. Джозефу должны были вручить одну, за участие в музыкальной группе. Ксавьеру – три: за участие в музыкальной группе, за гражданскую сознательность и за успехи в области гуманитарных наук. Средний балл его аттестата составлял 4,2.

«Ботаник», – говорил о нем дядя Кайл со смесью восхищения и чего-то напоминающего неприязнь: Вэлери смогла выйти за пределы рабочего класса, а он, увы, не сумел. Всю свою жизнь Кайл проработал в автомастерской и жил от зарплаты до зарплаты, как и их отец. Сын Кайла с горем пополам закончил школу три года назад, и теперь его арестовали за покупку наркотиков. «Ты, что ли, хочешь стать новым чернокожим президентом?» – спросил как-то Кайл Ксавьера по телефону, и тот ответил: «Нет, конечно, кому такое понравится». Он восхищался Обамой, но не имел ни малейшего желания чувствовать себя мишенью и иметь дело с ненавистью, какую неизбежно вызывает любой политик. Ему хватало оценок учителей музыки, жюри на соревнованиях и – в будущем – критиков.

Но он опасался, что нежелание заниматься политикой делает его слабым человеком. Его отец был не только преподавателем, но и активистом, выступал перед студентами, организациями, даже в Конгрессе по вопросам расовой дискриминации. В одном из видео, выложенных на ютубе, он обращался к своей аудитории с такими словами: «Зачем я это делаю? Ну, во-первых, потому что белые мужчины лучше слушают других белых мужчин. И потому, что белые мужчины чувствуют свою ответственность за то, что совершили их предки. Тот, кто хочет справедливости ради себя самого – а это, я уверен, все мы, – должен заботиться о справедливости для всех. Понимаете?»

Ксавьер понимал. Он снова и снова пересматривал это и другие видео с отцом. Конечно, он все понимал, но боялся находиться в центре внимания, потому что это могло помешать его роману с гитарой. Только не теперь, когда он только-только готовился начать карьеру, связанную с музыкой, заниматься ею все время, жить ею, дни напролет проводить в студиях, вечера – на сцене, вращаться в кругах ценителей искусств. Какой тогда смысл во всей проделанной работе, если такой парень, как он – ну то есть не белый – предпочтет агитировать, а не воплощать?

Нет, он не хотел, чтобы в его жизни было что-то, кроме музыки.

Только Джунипер. Джунипер, думал он, сможет сосуществовать с музыкой. Думая о ней, он чувствовал то же, что во время игры на гитаре (плюс сексуальное влечение).

Понял бы его Том, думал Ксавьер? Гордился бы сыном?

– Ты псих, – сказал Джозеф. – Уверен, ты и сегодня встал в шесть, чтобы позаниматься.

– В пять тридцать.

– Ну я и говорю, псих.

Ксавьер мог бы ответить, что, если бы Джозеф больше репетировал, он мог бы тоже поступить в музыкальный колледж в другом штате, в новом, интересном мире, в котором каждый дорожный знак, каждая улица и торговый центр, каждая церковь, каждый большой дом и большой дуб не знакомы тебе, как собственное лицо в зеркале. Он мог бы сказать, что, просыпаясь рано, чувствуешь (хотя это могло быть неправдой) контроль над своей жизнью, над частью той силы, что правит миром. И к тому же Ксавьеру не нравилось спать допоздна. Не нравилось, как он себя чувствовал, проснувшись, скажем, в девять – словно полдня прошли зря, а он ничего не сделал, потерял время, которого не вернуть.

Его мать тоже вставала рано, и по утрам они сидели в кухне, смотрели, как светлеет небо, пили кофе и общались обо всем, что придет на ум. В последнее время темой все чаще становился старый дуб, то, сколько он протянет, и то, как Вэлери боится неизбежной гибели дерева.

Но в это утро они говорили о прощании со школой навсегда, и мама сказала: «Я слишком часто это говорю, но сегодня мне особенно хочется, чтобы твой отец был рядом».

«Мне тоже», – ответил Ксавьер, хотя, пока не услышал слова матери, вообще не вспоминал об отце.

Он старался думать о Томе не слишком часто – зачем бередить рану? Куда важнее сейчас сосредоточиться на настоящем, на том, чтобы добиться как можно большего. Терял ли он когда-нибудь над собой контроль? Конечно (см. Джунипер Уитман). Но с годами становилось легче, потому что он все ближе и ближе подбирался к своей цели.

Он хотел бы, чтобы папа был рядом. Но папы рядом не было. «Жизнь – та еще сука, – сказал ему дядя Кайл. – Если ты еще этого не понял, скоро поймешь. Мамы не могут всю жизнь защищать своих бесценных ангелочков».

Ксавьер понимал. По-своему.

Но ничего этого говорить Джозефу он не стал. Он сказал:

– Я встал на рассвете и увидел в саду четырех оленей. А ты что увидел, когда поднял свою ленивую задницу?

– Всех этих придурков – но ненадолго!

Школьники в последний раз собрались в зале. Мистер Хопкинс, преподававший английский, включая полный курс, посвященный Ф. Скотту Фицджеральду и его жене Зельде, не стал, как обычно, успокаивать класс, разбушевавшийся во время поздравлений. Зато он принес большой пакет с батончиками и маффинами и всех угощал.

Взяв апельсиново-клюквенный маффин, Ксавьер сказал «спасибо», и мистер Хопкинс – темнокожий мужчина, вынуждены добавить мы, потому что ни один белый учитель не сделал бы этого по ряду причин – наклонился и взъерошил волосы Ксавьера. Джозеф взял батончик. Ему мистер Хопкинс волосы не взъерошил.

– Подхалим, – сказал Джозеф Ксавьеру.

– Я тоже тебя люблю, бро.

– Да, кстати. Сегодня у Марко вечеринка. Мы должны туда пойти.

– Может быть, но утром мне на работу.

– И что это значит?

– Это значит, – сказал Ксавьер, разрывая упаковку маффина, – что я туда пойти не могу.

– Чувак, ну чо будет, если ты прогуляешь свою работу?

– Выйдет то, – ответил Ксавьер, – что я не смогу заплатить за учебу.

– Далан? Тебе не дадут стипендию?

– Дадут, но частичную.

– Твою мать. Учился бы тут.

Можно подумать, Ксавьер не рассматривал такой вариант. И Дашон, и троечник Джозеф поступили в местные колледжи, последний – поскольку выбрал своей специальностью связи с общественностью и к тому же его мать работала в приемной комиссии. Ксавьер любил Джозефа как брата, несмотря на его лень; Джозеф, для которого саксофон был, можно сказать, пятой конечностью, понимал и разделял страсть Ксавьера, ту страсть, что двигала музыкантами с времен костяных флейт и кожаных барабанов.

– А где? – спросил Ксавьер. – Тут никто не преподает классическую гитару.

– Ну и ладно. Не ишачить же на этот чертов колледж. Сняли бы квартиру, веселились бы сколько захотим.

– Ты будешь жить не в квартире, а в общежитии.

– Черт с ним. Зато ты будешь рядом. Клево же, когда он рядом? – спросил Джозеф у Андреа, девушки, сидевшей слева, и толкнул своей ногой ее ногу.

– Убери от меня свои лапы, – сказала она.

– Клево, если Зай останется тут, и мы будем тусить все вместе?

– Я не против, – Андреа улыбнулась Ксавьеру.

– Но этого не случится, – ответил Ксавьер.

Он не улыбнулся в ответ, даже не посмотрел на нее. Андреа была одной из двух девушек, с которыми он переспал этой осенью, и с тех пор она то и дело писала ему в надежде на продолжение. Он знал – от него ждут, что он будет прыгать на каждую доступную девчонку. Какой нормальный парень его возраста не обрадовался бы? Секс без обязательств, без ожиданий – на этом построена современная культура общения. Но, хотя это нравилось Андреа и всем его друзьям, Ксавьеру такой формат не подходил.

Ему, конечно, хотелось секса. Он был рад, он был ей благодарен. Но в то же время он чувствовал себя донельзя глупо, оказавшись в постели с голой девушкой, которую почти не знал и которую не хотел узнать получше. Были несколько минут физического желания, потом освобождение, а потом, когда они одевались, Андреа сказала: «Через двадцать минут я должна встретиться с друзьями. Увидимся в школе, хорошо?» И он ответил – хорошо, и она оставила его одного в спальне, наедине с лампой, мобильником и использованным презервативом, который он завернул в бумагу и выбросил в помойное ведро. Он ощущал странную пустоту. Нет, ему не хотелось большего от Андреа, ему просто хотелось… чего-то большего. Может быть, близости. Эмоций. Так ли глупо и старомодно – думать, что секс непременно связан с любовью?

Он попробовал с другой девушкой, просто из любопытства. Понять, таким же станет результат или иным. Эта девушка, Рэйчел, была не такой резкой, как Андреа, но все же секс не стал ничем иным, кроме как стыковкой частей тела. Было хорошо и в то же время плохо. Больше повторять опыт он не стал.

– Идешь сегодня к Марко? – спросила Андреа.

– Мы идем, – ответил за него Джозеф. Зазвенел последний звонок.

– Увидимся, – сказала Андреа.

– Увидитесь, – Джозеф подтолкнул Ксавьера локтем, глядя, как она уходит. Ксавьер закинул сумку через плечо и поднялся.

– Вот сами и увидитесь.

– Ты меня динамишь?

– Если вечеринка будет…

– Классная. Много чего будет, – пообещал Джозеф. Они вышли в коридор и влились в толпу выпускников. – Ты из-за той девчонки, что ли?

– Какой девчонки?

– Ну, этой твоей соседки из Блейкли. Дашон мне все рассказал.

– Что? Нет, дело не в этом. И… ее зовут Джунипер.

Глава 17

– Ну вот что, – сказала Вэлери в тот вечер Ксавьеру, когда они вместе шли от университета, где она работала, к парковке. – Я не хотела ничего об этом говорить, пока не знала всех деталей, но теперь я их знаю, и вот слушай: я обратилась к юристу и подала иск на фирму-застройщика и на Брэда Уитмана за то, что они убили наше дерево.

– Ты на такое способна? – изумился Ксавьер, тащивший, как и Вэлери, лоток с рассадой.

– Вполне. Гражданский иск, не уголовный. В тюрьму никого не посадят. Взыскание будет финансовым. Может быть, оно отучит этих людей от вредоносных методов строительства.

– Ты сказала – на Брэда, – заметил Ксавьер. – Как насчет его жены?

– Она ни при чем. Мы утверждаем, что Брэд и фирма-застройщик приняли неправильное решение.

– А они в курсе? Я имею в виду, Уитманы? – Ксавьер заволновался.

– Пока нет. Первый шаг – повестка, она придет им заказным письмом после того, как мой юрист решит все бумажные вопросы – думаю, через пару недель. Ты знаешь, что значит судебное уведомление? Вот это оно. Иногда его присылает лично судья, но здесь не тот случай.

Ксавьер остановился.

– Не понимаю, почему все зашло настолько далеко.

Вэлери изумленно посмотрела на сына.

– Ты серьезно? Ты что, не знаешь меня вот уже восемнадцать лет и семь недель? Ты в пять лет не торчал на моих лекциях, чтобы не ходить в детский сад? Мы должны бороться за правду, иначе ничего никогда не изменится.

– Ты говорила, что хочешь стать хорошей соседкой.

– Здесь нет ничего личного.

Ксавьер ухмыльнулся.

– Думаешь, Брэд Уитман не сочтет это личным оскорблением?

– Не понимаю, почему ты так волнуешься – тебя даже не будет здесь, когда мы станем улаживать вопрос. Это может занять месяцев шесть, а то и больше.

– Улаживать вопрос? – теперь он не на шутку встревожился. – Мама, это судебный процесс. Если бы ты хотела уладить вопрос, ты просто пошла бы и поговорила с ним.

– Да что ты говоришь? Попросила бы заплатить сто тысяч долларов и больше так не делать? И еще связаться с застройщиком и попросить заплатить еще четыреста?

– Что? Пятьсот тысяч долларов? Такую сумму ты хочешь получить?

– Ну да, – согласилась она, – звучит сурово. Но мой адвокат все рассчитал, и, когда объяснил свою логику, я согласилась. Или тебе напомнить, что колледж, который ты выбрал, стоит семьдесят тысяч долларов в год?

– Подожди-ка… ты сама убедила меня выбрать колледж мечты, а теперь обвиняешь?

– Я не это имела в виду.

– И к тому же моя стипендия…

– Покрывает половину расходов, я знаю. Но если что-то пойдет не так или им не понравится твой аттестат…

– Понравится.

– Надеюсь. Но всякое бывает. Может быть, выпадет очень трудный семестр, и… Я лишь хочу сказать, что не согласилась бы на это только из-за денег, но деньги могут радикально изменить следующие четыре года твоей жизни. Только подумай, насколько больше времени ты сможешь уделить музыке, если тебе не придется совмещать учебу с работой. Ты гарантированно получишь диплом, и никто из нас не влезет в долги. Можешь даже пойти в магистратуру.

Ксавьер молчал, и вид у него был печальный. Вэлери не могла не заметить – он о чем-то напряженно думает.

– В чем дело? – спросила она. – Что тебя так расстроило?

– Так, ничего, – он продолжил путь, и она тоже. – Все хорошо. Может, так даже лучше, если Уитманы станут нашими врагами.

– Врагами? Не драматизируй. Не станем мы никакими врагами. Когда Брэд Уитман поймет, какой вред причинила его выходка…

– То что? Позовет тебя на барбекю? Скажет – да, мой косяк, вот тебе чек, и давай забудем о плохом? – Ксавьер передразнил Брэда.

– Нет, но когда все всплывет…

– То есть ты им не скажешь?

– Так дела не делаются, – сказала Вэлери. Честно говоря, она просто не хотела открыто поговорить с Брэдом, не сомневаясь, что он очарует ее и убедит изменить решение, чего ей не хотелось. И к тому же она боялась оскорбить Джулию, пытаясь все объяснить. Пусть лучше, решила она, ситуация все скажет сама за себя. – Так вот, когда все всплывет, уверена, и он, и я будем вести себя как цивилизованные люди, и этого достаточно. У меня большой опыт общения с людьми, которые чувствуют только презрение ко мне, к моим решениям, к волнующим меня проблемам. Неважно, как ко мне начнет относиться Брэд Уитман. Важно, что я поступлю правильно.

– Я думал, вы с Джулией подружитесь.

– У меня хватает подруг, – сухо ответила Вэлери.

Они дошли до машины, молча загрузили рассаду. Молча поехали домой. Ксавьер сразу же закрылся в своей комнате, и Вэлери услышала, как он играет на гитаре, судя по звуку, «Хосе Марин Пласуэло», которую он сам купил за шесть тысяч долларов. Он играл произведение, над которым работал уже долгое время, «Астурия», испанскую мелодию восемнадцатого века, сложную и проникновенную, наполненную меланхолией и вместе с тем страстью. Очень подходившую под этот период жизни Ксавьера, подумала Вэлери. И очень подходившую его характеру. Слушая, она чувствовала гордость за сына, и страх, и грусть.

Через несколько недель он вырвется из-под ее крыла, отправится в большой мир. Когда он успел стать таким высоким, таким взрослым, таким далеким от мальчика, которого она могла усадить на колени, обнять и сказать, что все будет хорошо? В такие минуты она и сама в это верила. Но что хорошего, если она целые дни не будет ни видеть его, ни слышать?

О, проклятие материнства!

Позднее, когда Ксавьер собирался на вечеринку к своему приятелю Марко, Вэлери наконец поняла.

– Помнишь, мы говорили… – сказала она. – Что ты имел в виду, когда сказал, что лучше, если Уитманы станут нашими врагами? Почему так лучше?

– Да так, ерунда.

Она уперла руки в бока.

– Попробуй-ка еще раз.

– Ерунда. Мне нравится Джунипер, только и всего. Я думал… ну, не знаю. Я думал, может, мы там, ну, сходим куда-нибудь, если ее родители разрешат.

– Ты что, хочешь встречаться с Джунипер Уитман? Но она же… Разве ты не видел фото с Бала Непорочности у них на каминной полке? Ксавьер Алстон-Холт, ты и двух секунд не должен думать об этой девушке.

– Но на фото ей четырнадцать. Она уже не ведется на это дерьмо.

– Это ее позиция. Она так воспитана. Ты думаешь, можно взять и сбросить свои убеждения, как старую толстовку?

– Ты ее не знаешь. Но это все равно неважно. Не имеет смысла начинать тут с кем-то отношения.

– Тем более с ней.

– Она классная.

– Не сомневаюсь. Мне тоже она нравится. Но… как тебе сказать? Она очень, очень белая.

Ксавьер закатил глаза.

– Серьезно? Вот и все, что ты о ней знаешь? Всем уже на это наплевать.

– Кому-то да. А кому-то нет. Вспомни, что случилось с твоим папой.

– Это было давно. Теперь все изменилось.

Она покачала головой.

– Не так уж сильно, как тебе кажется. Наш мир интегрирован лишь частично. Представь, что есть такие пузыри, внутри которых расизм ощущается не так сильно. Ты сейчас внутри этого пузыря, вот и не видишь – а может, не видишь из-за меня, думая, что если я прожила всю свою жизнь как в «Шоу Косби»[9] и моя расовая принадлежность не имеет значения, то весь мир живет точно так же, – она положила ладонь ему на лоб. – Серьезно, Зай, лучше тебе не встречаться с белыми.

– Что за лицемерный бред, мам? Ты вышла замуж за белого!

И смотри, к чему это нас привело, подумала она. К чему это привело его. Но вслух не сказала.

– Ладно, может, я перегнула палку. Но связываться с Джунипер – связываться с ее семьей, особенно Брэдом? Обет невинности, Зай, ну ты чего? Такие люди особенно заботятся о чистоте своих дочерей, своего генофонда. Сорок, пятьдесят лет назад тебя линчевали бы за один взгляд на нее. Сейчас, может, темнокожих и не вешают, но отношение к ним никуда не делось.

– Какая разница, – сказал Ксавьер.

– Ты мне говоришь – какая разница? – Вэлери изумленно покачала головой. – Да, видимо, тебе очень нравится эта девушка.

– Даже если и так, то что? Ты своим судебным иском все испортишь, – он открыл дверь и ушел, сказав, что вернется к двенадцати. Вэлери застыла в прихожей, пораженная. Полчаса назад она чувствовала, что осталось совсем мало времени до его отъезда в колледж. Теперь ей казалось, что это должно произойти как можно скорее.

Глава 18

И вот теперь мы добрались до поворотного пункта нашей истории. Вот о чем нам следует помнить: в историях, которые нравятся нам больше всего, всегда есть злодей.

Если бы мы спросили Вэлери Алстон-Холт, кто здесь больше всего годится в злодеи, она назвала бы Брэда Уитмана. Она, пожалуй, добавила бы, что он не типичный злодей из фильма, в черной шляпе и с черным сердцем, не эгоист и не психопат. Если кто-то и представлял себе шкалу, по которой можно оценить степень злодейства, так это Вэлери. Но она, безусловно, назвала бы Брэда источником всех ее неприятностей и не сказать, что была бы неправа.

А кого назвал бы злодеем Брэд Уитман? В данный момент, когда ему вот-вот предстоит получить иск на сотни тысяч долларов, ответ кажется вам очевидным. Но очевидное – не всегда правильное.

Кого назвали бы мы? Назвали бы мы вообще кого-то? Или сказали бы что-то вроде: ну, такова жизнь, – словно ничего нельзя было изменить?

Часть вторая

Глава 19

В пятый день работы Джунипер в продуктовом магазине, в жаркий июньский день спустя неделю после начала каникул они с Ксавьером стояли на парковке между ее новенькой машиной и его старой двенадцатилетней серебряной «Хондой» – краска на ее капоте, крыше и боках отслоилась и держалась только на сосновой смоле, потому что Ксавьер всегда парковал ее под соснами. Контраст между автомобилями просто поражал. Но молодым людям было наплевать.

Сегодня им выпал выходной, потому что грузовик с продуктами сломался, не сумев довезти то, что они должны были расставить на полках. Так что они были свободны от обязанностей и надзора.

У них впервые с того разговора в углу сада Уитманов выдалась возможность вновь пообщаться наедине. На обоих была униформа сотрудников магазина – штаны цвета хаки и зеленая рубашка. Волосы Джунипер заплела в две французские косички – мать сказала, что с ними вид у нее аккуратный и строгий. И классный. Джунипер терпеть не могла слово «классный», и мать в последнее время раздражала ее все больше; Джулия без конца повторяла, как удивительно, что дочери достался этот «лендровер», и девушка ощущала себя все более виноватой. Мы не думаем, что такова была цель Джулии, но тем не менее ее слова производили именно такой эффект.

Джулия пребывала в шоке. Кто-то из нас считал причиной ее шока то, что ее машина, хотя и стоила в два раза дороже, чем «лендровер», была того же года выпуска – а разве она не заслужила машину современнее, чем у дочери? Но это утверждение не имело под собой оснований. Кому-то хотелось оправдать Джулию. По их мнению, она была шокирована потому, что машина слишком сильно превосходила понятную потребность девушки в свободе передвижения, и она боялась избаловать дочь. Но как бы то ни было, Джунипер, еще утром сердитую на мать, сейчас все это нисколько не волновало, потому что… Зай.

Он был гораздо круче, чем «классный» – он был непосредственный. Джунипер нравилось это слово, потому что оно звучало как антоним «посредственного», хотя и означало несколько другое. Она смотрела, как Ксавьер работает. Он расставлял товары в рядах с четвертого по седьмой, а она – во втором и третьем, и она использовала любую возможность пройти мимо него. Он работал изо всех сил, что совсем не удивляло ни Джунипер, ни нас – как еще старшеклассник может купить себе гитару за шесть тысяч долларов, кроме как работая без выходных?

Да, Джунипер восхищалась Ксавьером. Она думала, что все началось просто замечательно, но в последние несколько недель, когда они оба по уши погрузились в учебу, замерло. И вот наконец случилось то, о чем она так долго мечтала: им дали выходной, и он спросил: «У тебя есть минутка? Я хотел поговорить…» – и она сказала: «Да, я тоже». И они вышли из магазина вместе.

Она слышала, как сердце колотится в барабанных перепонках, как в тот вечер, когда он ее поцеловал, и ей было так же тепло и приятно – словно ее бессознательное «я» уже точно знало то, в чем пока сомневался рассудок: у них с Ксавьером в самом деле что-то намечается. Так подсказывали реакции ее тела, и они давали ей надежду.

– Я давно хотел тебе сказать, – начал Ксавьер, – как мне стыдно за тот вечер, ну ты помнишь, когда у вас отмечали новоселье.

– Что? Почему?

– Я прошу у тебя прощения, – он крутил в руках телефон.

– Нет, не стоит! – воскликнула Джунипер. – Ты не сделал ничего плохого.

– Рад, что ты так считаешь, но… Я понимаю, ты сказала, что тебе нельзя ни с кем встречаться и все такое, и о чем я вообще думал, когда заставил тебя нарушить правило?

– Ты меня не заставил. Я и сама понимаю, что делаю.

– Да, конечно… я не то хотел сказать. Конечно же, ты… Господи, я не знаю, как сформулировать. Так и знал, что испорчу все еще хуже, и ты подумаешь, что я засранец…

– Вовсе я так не думаю!

– Я хотел сделать это еще раньше, но поскольку у меня нет твоего номера…

Джунипер молчала и ждала. Что он хотел сделать еще раньше? Извиниться? Или дело было в другом? Потому что он вел себя так, словно хотел большего.

Ксавьер прислонился к своей машине, спрятал телефон и руки в карманы.

– Может, это было не так уж и неправильно, но очень глупо – я имею в виду, с моей стороны. Ты мне нравишься. Очень. Было бы здорово, если бы мы могли общаться, ну и… сама понимаешь… встречаться. Если бы ты хотела и могла. Но мы только все испортим, потому что я все равно уезжаю в августе. Ты же это понимаешь, да?

Пока он говорил, Джунипер смотрела на него. Теперь же она опустила глаза и пожала плечами.

– Да, конечно.

– Это было бы слишком тяжело для меня. Но мы могли бы дружить. Раз тебе все равно запрещено вступать в отношения…

– Ну, такой вариант мы просто не рассматривали, – она вновь взглянула на Ксавьера, – но, думаю, если мы… если я захочу с кем-то встречаться, то просто поговорю с родителями на эту тему. Мне кажется, они в последнее время ослабили гайки. Но ты правильно сказал, что, раз уезжаешь, лучше ничего такого не начинать. Мне кажется, звучит очень разумно.

Он смотрел на Джунипер не отрываясь.

– Да, – ответил он наконец, – но, может быть, в то же время глупо.

Ее пульс участился.

– Почему глупо?

– Ну, может, я все неправильно понял. Я просто думаю – наверное, глупо не дать нам шанс?

– Глупо не дать нам возможность проявить себя взрослыми разумными людьми?

– Да. Именно.

Повисла неловкая пауза. Оба, улыбаясь, разглядывали свои ботинки, а потом Ксавьер сказал:

– Эта машина… она очень милая.

– Ну не знаю. Ну то есть, конечно, да, но я ее вроде как стесняюсь.

– Вот еще. Считай, что тебе повезло.

– Просто… я так обрадовалась, что смогу выбрать любую машину, какую захочу…

– Еще бы. Я бы тоже обрадовался.

– Но теперь мне кажется, надо было взять что-то типа «короллы».

– Чего? Нет уж, бери что можешь взять.

Или, как сказал Брэд, узнай, как получить желаемое, и получи.

Джунипер посмотрела Ксавьеру прямо в глаза:

– Может, сходим выпьем по молочному коктейлю и посмотрим, как у нас получается быть взрослыми и разумными? Никто не ждет меня домой еще часа два.

– Давай, – ответил он.

Бедный Ксавьер! Он только что сделал первый шаг по канату, туго натянутому над пропастью, и еще об этом не знал.

Когда они добрались до кафе и встали в конец очереди, Джунипер казалась сама себе дерзкой и вместе с тем робкой. Дерзкая и робкая – два эти состояния в последнее время стали ей ближе других.

Дерзкими были все ее чувства к Ксавьеру. Робость она ощущала, работая с Брэдом (лишь первую неделю, то есть три смены) и видя его энтузиазм, особенно когда он познакомил ее со всем коллективом, дав им понять, что «Системы климат-контроля Уитмана» скоро станут семейным бизнесом. Все, что касалось Брэда, действовало ей на нервы – и по очень понятной причине, которой мы коснемся позже.

В кафе, куда они пришли, готовили лучшие в городе молочные коктейли. Джунипер заказала мятный с шоколадной крошкой, Ксавьер – шоколадный с арахисовой пастой.

– Назовем это полу-свиданием, – предложила Джунипер, когда они, взяв свои заказы, сели за столик у окна.

– Полу-свиданием?

– Ну, знаешь, бывают анти-свидания, на которые приходят люди, не желающие встречаться. Почему бы не придумать полу-свидание, чтобы решить, стоит нам встречаться или нет?

Ксавьер рассмеялся.

– Как скажешь.

– Так и скажу. Итак: два факта о тебе, которых я не знаю?

– Хмм… – он задумался и вновь рассмеялся. – Я и сам не знаю. Этот вариант сойдет?

– Ну хочешь, я первая начну.

– А если я спрошу что-то, что уже знаю, но хочу узнать побольше?

– Годится.

– Мне интересно… вот этот обет невинности – я читал о нем, и он показался мне довольно странным. Я хочу спросить: ты сама захотела его принять, или тебя заставили, или…

Этот вопрос задали бы многие из нас на месте Ксавьера.

– Сама захотела, – ответила Джунипер. – Сейчас это кажется странным, да? Но тогда мне правда хотелось.

Чего ей не хотелось, так это вообще становиться членом церкви Новой Надежды. Тогда ей было девять, и Джулия, только что устроившись в компанию «Системы климат-контроля Уитмана», горела желанием начать новую жизнь и хваталась за все, что попадалось под руку. Благодаря четкому графику «пять-два» выходные оставались совершенно свободными, и можно было занять их каким угодно семейным времяпровождением. Джунипер привыкла по выходным сидеть перед телевизором, пока Джулия на работе, и теперь ей не хотелось по утрам в воскресенье надевать лучшую одежду и тащиться в странное место, к странным людям, которые могли быть с ней грубы. Но Джулия напирала на то, что Иисус или Бог (Джунипер не очень понимала, чье именно вмешательство помогло Джулии; может, обоих, а может, оба были едины) вошел в их жизнь, и Брэд взял ее на работу. А что может стать лучшей благодарностью, чем сделать молитву частью регулярного графика? Джунипер убеждений Джулии не разделяла. Ужас. Телевизор выключился, Иисус включился. Но что делать – пришлось любить Иисуса.

И она Его полюбила. Церковь оказалась огромной, чистой, полной света. Звучала музыка и пение. Люди были спокойны, никуда не торопились и, казалось, всегда улыбались. Добро пожаловать! – говорили они каждый раз при виде нее. – Мы так рады, что вы здесь, с нами, чтобы вознести хвалу за этот прекрасный день, подарок Господа нашего. Все были вежливы. Все жизнерадостны. На организованных при церкви кружках детей учили всевозможному рукоделию и музыке. Никто не дулся, не злился. Дети не дрались, не кричали на взрослых, не обзывались, не предлагали ей наркотики. Это было место – первое место, куда она попала, – где царила спокойная и миролюбивая атмосфера.

Мы так рады, что ты здесь.

В церкви ее все любили. И вскоре она поняла, что Господь тоже ее любит.

Церковь Новой Надежды учила, что все девочки достойны любви Господа, восхищения Иисуса, уважения каждого мужчины, который встретится им на пути, когда они станут старше и начнут принимать ухаживания молодых (и не очень молодых) людей. Любовь, восхищение, уважение – кто этого не хочет?

Но чтобы их получить, говорили они, девушка должна обладать качествами, которые их вызывают. Скромностью. Послушанием. Целомудрием.

Они говорили (и мы согласимся), что на молодых женщин оказывается очень сильное давление, чтобы лишить их любви, восхищения и уважения, которых они достойны. Еще они говорили (и в этом мы уже не очень уверены), что каждая девочка должна полагаться на отца, который будет оберегать ее в самые опасные годы, в тот период, когда она физически созреет и станет привлекательной для мужчин, но пока будет не готова выйти из-под отцовской опеки.

Ксавьер – не единственный, кому обет невинности показался странным. Другие называли его отвратительным, извращенным, неправильным, вредоносным, достойным порицания. Но эти люди и не были юными девушками, посещавшими церковь Новой Надежды. Мы просто хотим показать ситуацию Джунипер с разных сторон.

– Мы с мамой, – сказала она Ксавьеру, – жили в очень тяжелых условиях, пока она не встретила Брэда, и все так сильно изменилось, просто чудо какое-то – так она говорит. Поэтому она решила, что мы теперь будем ходить в церковь. Еще она хотела, чтобы мы с Лилией получили лучшее воспитание, чем она в детстве. Они с Брэдом стали членами церкви, и обет невинности помог мне бороться с нездоровым давлением, которое оказывалось на меня со всех сторон. И если честно, я думаю, что он сработал.

– Мне кажется, ты классная, – ответил Ксавьер. – Ну да, все это довольно странно, но…

– Я не то чтобы верю в это сейчас.

– Но как бы то ни было, ты получила отличное воспитание.

– Да, пожалуй, – в этот момент Джунипер казалось, что так оно и есть.

– И значит, ты собираешься хранить невинность до брака?

Он спросил скорее из любопытства, чем из личной выгоды. Но щеки Джунипер все равно вспыхнули.

– Ну, я пока не собираюсь выходить замуж или… в общем, этот вопрос я решу по мере необходимости.

Ксавьер кивнул.

– Каждый сам решает, какой вариант ему подходит.

– Единых правил для всех нет.

– Верно.

– Даже вот сегодня мне захотелось коктейль с шоколадной крошкой.

– А мне – с арахисовым маслом.

– А завтра я, может, захочу… горячий пончик с кремом.

– А я – жареную картошку с сыром.

– Картошку? На десерт?

– Ну да, а почему бы и нет?

– Действительно, – Джунипер широко улыбнулась ему, – почему бы и нет?

Они допили коктейли в хорошем настроении, радуясь, какие они взрослые и разумные. Может, стоит продолжать полу-свидания, решили они. Может, из этого выйдет что-нибудь хорошее.

Когда они шли к машинам, Джунипер сказала:

– Пусть сегодняшний день останется между нами, хорошо? Пока я не поговорю с родителями.

– Да, само собой.

– Молчи как рыба, пока я не дам отмашку.

– Не вопрос.

Молодые люди дошли до машин, вновь встали между ними, повернувшись друг к другу. Убедившись, что за ними никто не наблюдает, Джунипер коснулась руки Ксавьера.

– Мне нравятся твои мозоли, – сказала она, касаясь кончиков его пальцев. Она заметила их еще на вечеринке. Кожа загрубела от гитарных струн. – Видно, что ты крутой парень.

– Если хочешь крутого парня, лучше тебе поискать в другом месте.

– Нет, ты крутой. Совсем как я. Потому что мы пережили то, с чем большинство подростков не имело дела и не будет иметь.

Легкий, но нежный поцелуй. Неохотное, но светлое прощание.

Слова Джунипер о борьбе с нездоровым давлением значили больше, чем казалось на первый взгляд. Вот уже пять месяцев она скрывала тайну, и никто, даже человек, с которым тайна была связана, не знал, что она все знает. Это была неприятная, беспокоящая тайна, и мы уверены, что вы согласились бы с этим, узнав подробности.

Но если ее слова слышали Мойры, богини судьбы, то они наверняка смеялись и качали головами, словно говоря: «Ты еще ничего не знаешь».

Глава 20

Среди старожилов Оак Нолла есть семья антропологов-культурологов; впоследствии мы обратимся к ним за помощью в решении довольно мрачного вопроса, потому что нам понадобится контекст. Как и смягчающие обстоятельства, контекст играет важную роль, когда мы хотим понять, как и почему человеческие существа ведут себя определенным образом.

Всем нам известно, что люди – сложные создания. Даже самый простой из нас не так уж прост. Мы все сформированы теми, кто нас воспитал, и где нас воспитали, и как. Сколько у нас родителей – двое? Один? Ни одного? Выросли ли мы в роскоши, или, может, в нищете, или в обычной семье среднего класса? Хорошо ли о нас заботились? Любили ли нас? Были ли мы застенчивыми, жадными, злыми, нелепыми, дружелюбными, популярными, травмированными (эмоционально, интеллектуально, физически?). Какие наши черты стали следствием способностей и интересов? Джунипер тянуло к природе, она любила лягушек, жуков, цветы. В этом плане она походила на Вэлери. Ксавьер любил музыку, какую мог извлечь из гитары, и обладал не только талантом к ней, но и склонностью всецело отдаваться тому, что его притягивало. У всех есть что-то. И это «что-то» неизбежно влияет на то, чего мы хотим, что делаем, кто мы.

И еще влияет странная, непредсказуемая сила, которую мы зовем влечением.

И даже еще загадочнее: любовью.

* * *

Тайна Джунипер, часть первая:

Когда это произошло, Джулия и Лилия гостили у Лотти. Дело происходило зимой, в начале января, и Джунипер не захотела ехать с матерью и сестрой в жалкий трейлер с провисшими полами и изъеденными жучком шкафами. Не потому что Джунипер не сочувствовала Лотти, которой диагностировали ХОБЛ[10] в целом и эмфизему в частности и она училась справляться с кислородным баллоном так, чтобы не поджечь трейлер (что вскоре и случилось). А потому что не могла находиться здесь больше минуты; когда она бывала у Лотти, все воспоминания детства – жаркие, холодные, голодные, страшные, одинокие – вновь возвращались.

Снаружи все выглядело совсем иначе; на улице оживали воспоминания о том, как она бродила по глинистой земле, где росли сосны и стоял трейлер, как пробиралась сквозь полевые цветы и сорняки, чтобы открыть для себя великие чудеса того, что ей казалось дикой природой. Жуки, бабочки, жабы и древесные лягушки, блестящие кусочки пирита были ее сокровищами; она собирала их и хранила в банке от «Принглс».

Но теперь ей семнадцать, и стояла зима, и когда Джулия спросила, хочет ли Джунипер поехать к Лотти на день или два, девушка отказалась. Сказала, что ей нужно успеть многое прочитать до понедельника, пока не началась учеба, и она останется дома с Брэдом.

А теперь давайте вернемся – за контекстом – в день Бала Непорочности.

Церемонии и балу предшествовала репетиция. В зале церкви стояли, построившись парами, пятнадцать отцов и пятнадцать дочерей лицом друг к другу, правые ладони девочек – в левых ладонях отцов, свободные руки сжимают страницы со словами клятвы.

Джунипер смотрела в лицо Брэда, когда настала его очередь читать вслух слова: «Я обязуюсь перед Богом оберегать и защищать мою дочь, вести чистую жизнь как мужчина, отец и муж, быть порядочным и сильным, ведя дочь в будущее, где она встретит того, кто достоин занять мое место».

Она смотрела на Брэда, чувствуя любовь и благодарность. Но внезапно ее пронзила мысль, одновременно лестная и стыдная – ей показалось, что в его лице мелькнуло что-то напоминавшее о другой любви, не той, которую чувствовала к нему она.

И если… Он ведь не был ее отцом. Не был кровным родственником. Они знали друг друга всего несколько лет. Теоретически в этом нет ничего ужасного.

А если она дала ему зеленый свет – пусть даже сама не зная об этом? Она молилась на Брэда, он был ее героем, но это могло показаться ему чем-то другим… чем-то связанным с желанием.

Если он чувствует к ней влечение? Что тогда?

Джунипер ничего никому не сказала. Может быть, она ошиблась. Что она могла понимать в мужчинах и… в том, что, по ее мнению, увидела в глазах отчима? Это ведь могла быть всего-навсего гордость за нее, радость и одобрение, верно?

Но в следующий вечер, на балу, Джунипер пристально вглядывалась в лицо Брэда. Он улыбался ей, когда они произносили клятвы; с гордостью смотрел на нее, когда они, взявшись за руки, вошли в зал; восхищенно любовался ею во время вальса. Как отец. Ничего больше. Она расслабилась, позволила себе наслаждаться моментом, наполняясь уверенностью, что Господь соединил их как покровителя и подопечную, в точности как других отцов и дочерей. Его впечатляла ее преданность и послушание, он любил Джунипер как дочь, а она его – как отца. Он должен был помочь ей стать самой лучшей женщиной, какая только может из нее получиться.

* * *

Эти мысли объясняют блаженное выражение лица Джунипер на фотографии. Но почему таким же блаженным выглядело лицо Брэда?

* * *

Тайна Джунипер, часть вторая:

Итак, январь, Джулия и Лилия уехали к Лотти. Джунипер взяла на себя роль повара. Вернувшись с работы домой – мы имеем в виду прошлый дом, не особняк в Оак Нолле, – Брэд почувствовал запах лука, чеснока и жареной говядины. Джунипер в фартуке стояла у плиты. Ее волосы были наспех стянуты узлом, в ушах – наушники. Она подпевала песне, которую он не знал, чуть слышно, будто не замечая, что поет. Радостная, увлеченная.

В кастрюле что-то варилось, и она это помешивала, и все увиденное задело в Брэде какую-то струну, прошло сквозь его тело, как сильный удар церковного колокола, который эхом отдается в животе всех, кто его слышит. Она была такой милой. Она не должна была готовить – они могли бы заказать суши, которые не любили ни Джулия, ни Лилия. Но нет, она решила поиграть в хозяйку, и Брэду это понравилось.

Она уже накрыла стол. Увидев, что он вошел, достала из холодильника бутылку пива и налила в любимый стакан Брэда из толстого стекла. Она спросила, как прошел его день. Пока они ели удивительно вкусную говядину – вкуснее даже, чем готовила Джулия, – она рассказывала ему о книге, которую читала. Она была такой жизнерадостной. Такой забавной.

Заботливой. Очаровательной. Брэд не сомневался: Джунипер изо всех сил старалась ему угодить.

После ужина он побрел в свою комнату, сбитый с толку ее поведением. Что она задумала? Задумала ли она что-то? И хочет ли он, чтобы она это задумала?

Нет.

И… да.

Почему бы не признать? Его тянуло к приемной дочери, прости его Господи, уже довольно долго – вот почему ему приходилось делать над собой усилие, как в юности, когда он не давал всей этой ерунде затуманить ему мозг, повлиять на его поступки. Он скрывал свои чувства за демонстрацией слишком сильной отцовской любви и гордости, как на той фотографии. Ему и без того было о чем думать – о бизнесе, о проектах. У него росла родная дочь, свет в окне. Все, что он мог себе позволить – иногда наблюдать за Джунипер и оценивать то, что видит – это не сильно отличалось от просмотра порно (вдумайтесь: мужчина может чувствовать желание даже к женщине, которую никогда не встречал). Порой Брэд думал о ней в тишине душевой кабины, удовлетворяя свое желание, никому не причиняя вреда. Что страшного, если он в такие минуты представлял себе Джунипер? Никто не безгрешен, и если так, то и проблемы нет никакой.

Но… что, если она тоже его хочет?

Нет.

Нет. Ради всего святого, она же его дочь, совсем как Лилия, и он должен относиться к ней как отец. Он вообще должен выбросить из головы неуместные мысли…

Но они никому не причиняли зла.

Прекрати, Уитман, сказал он себе.

Посидел в комнате, посмотрел фильм.

Пошел в кабинет, где стоял мини-бар, налил себе скотча.

Посмотрел местные новости, потом новости спорта. Подумал о том, чтобы принять душ.

Налил еще на два пальца скотча.

Позвонила Джулия; он сказал ей, что все в порядке, что Джунипер наверху читает книгу, что да, он напомнит ей вовремя лечь спать. Выпил ли он? Ну да, немного. А почему она спрашивает? Речь нечеткая? Ну, он устал. Скоро в постель.

Когда он шел наверх, дом был очень тих. Дверь в комнату Джунипер оказалась открытой, горел свет. Она уснула с книгой. Он стоял в коридоре и вспоминал, какой милой она бывала во сне, когда маленькой часто засыпала то в машине, то в самолете, то на пляже после того, как целое утро носилась в волнах. Теперь он почти не видел ее спящей.

Он вошел в комнату, чтобы выключить свет. Она лежала на спине, такая красивая. Всегда такая красивая. Умная, чудесная девочка. Она была послушной, как учила церковь, к удивлению и Брэда, и Джулии, в юности совершивших немало ошибок. Но с Джунипер все иначе – ребенок, спасенный из нищеты, она всегда мечтала радовать других, угождать им, чтобы ее хвалили, чтобы любили. Брэд склонился над ее постелью, чтобы поцеловать девушку в лоб. Но поцелуй, почти против его воли, пришелся в губы.

Джунипер напряглась, и Брэд в панике отпрянул в сторону, но она не проснулась.

Какое-то время он смотрел на нее, пытаясь понять, как быть дальше.

Ее губы… Такие мягкие, такие девственные… Юное, упругое тело…

Господи, какое искушение! Оно было противно и вместе с тем приятно.

Она испугается, но обрадуется, конечно, обрадуется. Он чувствовал. Он знал.

Но…

Нет, к черту, подумал он и вышел из комнаты.

Это будет неправильно, это уже неправильно, об этом нельзя даже думать.

Но…

Он хочет ее, и может ее получить, он не сомневался. Но при других обстоятельствах.

Которых никогда не возникнет. Он этого не допустит, даже если она сама бросится в его объятия. Он не такой человек. У него жена и дочь.

Но, Господи, как же больно сознавать, что в его власти получить ее, если он готов принять то, что она предлагает.

И убивала мысль, что не все желаемое можно заполучить. Есть нечто недоступное даже ему.

Глава 21

Тайна Джунипер, часть третья:

Джунипер не спала.

Глава 22

Крис Джонсон, претендент на сердце Вэлери, сидел напротив нее за столиком в ресторане и хмурился. Его суровое выражение лица ей не понравилось. Она ехала сюда три часа не ради того, чтобы увидеть это.

– Я так понимаю, ты со мной не согласен, – сказала она.

– Тебе и не нужно мое согласие – но нет, я ничего не имею против того, чтобы подать в суд на застройщика. А вот то, что касается хозяина дома, меня беспокоит. Ты слишком усложнила ситуацию, потребовав привлечь его к закону.

Вэлери покачала головой.

– Не думаю. У меня достаточно доказательств его вины. Даже если дойдет до суда, что, по мнению моего адвоката, маловероятно. Ему совершенно ни к чему портить свою репутацию.

– Если бы ты сначала посоветовалась со мной… – начал Крис.

– Вот только не надо меня обвинять, – оборвала Вэлери. – Я обратилась к очень квалифицированному юристу, чтобы он направлял меня в области, досконально ему известной.

– Ну что ж ты такая колючка? Я и не собирался ни в чем тебя обвинять. Я только хотел сказать – лучше бы ты посоветовалась со мной, и тогда бы я мог с самого начала тебя поддержать.

– Вот как? Тогда извини. Просто… такой сильный стресс, и я… – она тяжело сглотнула. – Ладно, давай не будем об этом, – она стала изучать меню.

– Тебе не нужно пытаться справиться со всем в одиночку, Вэл. Я знаю, ты сильная и умная, но, сама понимаешь, разделить с кем-то свою ношу будет полезно и отношениям, и самому человеку, которому и так предстоит пережить тяжелое событие.

– Ты имеешь в виду отъезд Зая?

– Да. Я недавно через это прошел; кто поможет тебе справиться лучше меня?

Двадцатишестилетняя дочь Криса, Талия, в конце июня готовилась выйти замуж и покинуть родное гнездышко. Одной из причин, по которой Крис и Вэлери так сблизились, стало то, что они оба воспитывали детей в одиночку. «И он – темнокожий, – отметила мать Вэлери, когда та рассказала ей о Крисе. – Значит, ты усвоила урок».

«Это случайно», – ответила Вэлери, и пожилая женщина только хмыкнула.

– Конечно, ты вырастил Талию, – согласилась Вэлери, – но я не понимаю, как ты можешь помочь мне с деревом.

– Ничем конкретным, пожалуй, не могу, но так что же? – он потянулся к ней через стол, сжал ее руку. – Я с тобой.

Вэлери глубоко вдохнула и выдохнула, подняла плечи почти к ушам и расслабила, еще раз вдохнула и сказала:

– Я выбрала коктейль.

Крис сжал и выпустил ее руку.

– Я хочу… Трудно каждый раз ездить так далеко.

– Мы уже об этом говорили.

К столику подошел официант, Крис и Вэлери заказали напитки, а потом Крис сказал:

– Давай поговорим еще раз.

– И придем к тем же выводам. Может, бросим монетку, пусть судьба решит, кто из нас должен бросить работу и коллег, с которыми связан двадцатью годами? Или сойдемся на том, что у нас и так все хорошо?

– Не хорошо, – заметил Крис, – а кое-как.

Не сказать, чтобы он был неправ. Между ними возникло сильное притяжение, которое оба ощутили при первой же встрече и ощущали до сих пор, даже в разлуке. Более того, они разделяли одни и те же убеждения – оба были идеалистами, активистами, амбициозными и опытными педагогами. Все указывало, что они созданы друг для друга – кроме географии.

Они много говорили на эту тему, и проблема заключалась в том, что Вэлери отказывалась даже рассматривать возможность переезда, хотя и понимала, что причина неубедительна. Виргинский университет был неплох, и она не возражала против преподавания там. Центральная Виргиния ей нравилась – летом там бывало прохладнее, чем в ее родном штате. Но ответ, почему она так не хочет уезжать, звучал просто: дом, друзья и растения. Она глубоко пустила корни. Можно было даже подумать, что все это она ценила больше Криса. Нет, не больше. Но тем не менее.

Хотя, с другой стороны, Ксавьер отправлялся в колледж. Старый дуб умирал.

Может, и ей пора было перелистнуть новую страницу?

– Да, есть еще кое-что, о чем я тебе не сказала. Ксавьеру нравится девочка, с отцом которой я сужусь.

– Это, хм… плохо. Ты знала? До того, как подала иск?

– Он не говорил мне ни слова – может, молчал бы и дальше, если бы не разозлился на меня из-за этого иска и я не выяснила бы почему.

– Да, иск сильно усложнит ему задачу.

– Усложнил бы, если бы она без того не была невыполнимой. Девочке нельзя ходить на свидания.

– С ним?

– Ни с кем. В четырнадцать ее заставили дать обет хранить невинность до брака, что само по себе откровенное насилие. Но если бы она и могла с кем-то встречаться, то уж никак не с темнокожим мальчишкой. Брэд бы явно не обрадовался. Джулия, ее мать, хорошо к нам относится, но, думаю, это только сейчас, пока она не знает об иске. Я понимаю, что надо было дать Брэду шанс, но…

– Но дело касается твоего дерева.

– Именно.

– А ты – не считая дерева – была бы не против их встреч?

– Честно? Мягко говоря, я не в восторге от этой идеи. Девушка мне нравится. Я вообще рада, когда люди решают быть вместе, вне зависимости от цвета их кожи, пола, класса и чего бы то ни было. Но ты сам понимаешь, проблема расизма становится все уродливее и извращеннее, – продолжала она, намазав булочку маслом. – Я сказала Ксавьеру, что эта девушка слишком белая.

– Да уж.

– Я понимаю, Том был белым, и я лицемерю… Но дело не только в этом. Ее родители поощряют сексуальное невежество дочери. Образование и контроль над рождаемостью для таких людей не меняют ничего – уже доказано.

– Но дело здесь не в безопасном сексе, – заметил Крис. – Дело в невинности.

– Да, само собой. Невинность играет ту же роль, что белая кожа. Я уже молчу о бесправии их женщин, которых надо выдать замуж, и пусть босые и беременные стоят у плиты. Давайте вообще вернемся в Средние века, – голос Вэлери становился все громче, – в старые добрые времена, когда люди доживали до тридцати и суды Линча считались в порядке вещей. И что, я должна радоваться, если Ксавьер свяжется с подобными людьми? Уж прости, но я в ужасе.

– Ты хочешь защитить Зая, только и всего, – Крис улыбнулся.

– Это моя главная задача. Точнее, была главной.

– И ты отлично справилась.

– Да что ты говоришь? После нашего разговора он умотал на какую-то вечеринку и с тех пор не проводит со мной больше трех минут. Будто хочет меня наказать.

– Может, так и есть.

– Он сказал, что не станет за ней бегать, но разозлился, когда я с ним согласилась.

– Но он же сказал, что не станет.

– Думаешь, он сказал мне правду?

– А ты как думаешь? Я же совсем его не знаю.

– Мне кажется… он хотел бы, чтобы его слова были правдой. Но у меня предчувствие, что он всерьез увлекся, – она вздохнула. – Черт. Девчонка мне нравится. Вчера заглянула, пока я работала в саду, и мы прекрасно пообщались.

Вэлери переворачивала компост, когда случайно услышала разговор Джунипер с подружкой, которая в основном и говорила. Судя по обрывку разговора, они подозревали у их общей знакомой то ли булимию, то ли анорексию, но, не спросив, понять было нельзя – а как это спросить? Ясно было одно: Хайли слишком, слишком отощала, кожа да кости, да? – и подруга Джунипер считала нужным вмешаться.

Обсуждая этот вопрос, девчонки бросали друг другу надувной мячик. Вэлери слышала мягкие удары по пластику (способному не разлагаться сотни лет), смотрела, как мяч летает туда-сюда через бассейн. Она с любопытством слушала их болтовню, как часто слушала болтовню студентов в коридоре. Сколько этим девчонкам – семнадцать? И никто из них даже не предположил, что нужно посоветоваться со взрослыми. Ничего удивительного – Вэлери помнила себя в этом возрасте, помнила свое разочарование во взрослых. Они только создавали проблемы, а не решали. И разве эти мысли не были справедливы? Были.

Перелетев через изгородь, мяч приземлился в саду Вэлери, и минуту спустя Джунипер вошла в ее сад, подруга вслед за ней. Обе девушки красовались в бикини до того откровенных, что взрослая Вэлери едва не покраснела, но семнадцатилетняя Вэлери с радостью бы в таком прошлась.

Юность! Хотела бы Вэлери ее вернуть? Искушение было сильным. Вновь вспомнить начало ее романа – с живой природой, конечно, с которой ни один мальчишка не мог сравниться; роман с природой был навсегда.

Она помнила день, когда это случилось. Ей было десять, она сидела с семьей в церкви и ожидала, когда начнутся похороны бабушки. Пока взрослые шептались, Вэлери с любопытством рассматривала обстановку. Верхняя часть гроба была откинута, тело бабушки видно до пояса. Нижняя была завалена цветами персика, лаванды, кремовыми розами. Бабушка обожала эти цветы, особенно лаванду, которая, как она считала, подходила к ее волосам.

Еще она любила преувеличивать. Судя по ее рассказам, вся ее жизнь до переезда из Бофорта, что в Северной Каролине, в Мичиган, стала сплошной чередой Великих Депрессий и испытаний, которые не снились даже Иову.

Так вот: букеты, и две урны с теми же цветами на пьедесталах, и три пышные цветочные композиции на подставках. Вэлери обернулась и увидела, что первые четыре ряда скамей усыпаны лепестками. Цветы и похороны: какая между ними связь? Она еще не скоро пришла к выводу, что задача цветов – заглушить запах смерти, ее неприглядность. В то утро ей казалось, что цветы и растения нужны, чтобы улучшить всем настроение. Вот почему их всегда посылают больным. Цветы и растения утешают и радуют – почему?

За этим вопросом последовали другие. Что стоит за взаимоотношениями людей и флоры? Одних и других растений? Растений и животных, растений и насекомых, растений и атмосферы? Почему одно семечко становится цветком, другое – кустарником, третье – деревом?

Вот оно, это чувство: любопытство, радостное волнение, любовь. Любовь была корнем всего (простите за невольный каламбур). Любовь в юности казалась такой легкой…

– Здравствуйте, миссис Алстон-Холт, – сказала Джунипер. – Простите, от нас улетел мячик.

– Ничего страшного, – ответила Вэлери, – с мячиками такое бывает.

– Здрасте, – сказала подруга. – Я Пеппер. А вы, видимо, мама Зая.

– Она самая. Рада знакомству, Пеппер. Хорошо проводите лето, девочки?

– Пока ничего, – заявила Пеппер. – Жду не дождусь, когда поселюсь в пляжном домике Джунипер. Ее родители такие милые! Они разрешили мне там пожить. Гадость какая – торчать тут все лето, а мои предки вечно вкалывают, у них свой ресторан. Я там тоже вкалываю, но меньше их, то есть меньше них. Обожаю пляжи. Вы тоже?

Вэлери с интересом смотрела на Пеппер и радовалась, что ее собственный ребенок работает не на такой бешеной скорости. Эта девочка явно могла заболтать кого угодно. Она казалась полной противоположностью спокойной, наблюдательной Джунипер.

– Да, я люблю пляжи, – ответила она, – но, наверное, по другой причине, чем вы. Я люблю бродить по заросшим берегам. Одна из моих специальностей – экология, но я не эксперт по части прибрежной растительности, так что мне всегда интересно узнать что-нибудь новое. К тому же моя бабушка жила у воды, в Бофорте. Она рассказывала мне множество легенд.

– Я тоже хочу изучать экологию, – призналась Джунипер. – И ботанику, и, может, зоологию.

– Грандиозные планы, – отметила Вэлери. – Удачи!

– Вы не думаете, что это слишком много?

– Я всегда говорю студентам: ваши границы определяете только вы сами. И вы не можете принять стопроцентно верное решение, пока не попробуете.

– А я хочу заниматься дизайном одежды, – заявила Пеппер.

– Мне бы пригодилась помощь дизайнера, – заметила Вэлери, обведя рукой свою выцветшую футболку с Принсом и обрезанные спортивные штаны.

– Думаю, для этого случая, – Джунипер указала на компостную кучу, – ваш стиль подобран идеально.

У девушки явно было развито чувство юмора, и Вэлери это оценила. И сферу интересов Джунипер, конечно, тоже. И ей понравился возникший затем разговор о том, как и зачем нужно компостировать землю и какие лучше подходят материалы. Джунипер была любознательной, умной, общительной, открытой – и ни она, ни Вэлери ни слова не сказали о Ксавьере.

Но все это не означало, что Вэлери стала мягче воспринимать симпатию Ксавьера к Джунипер.

– Я понимаю, почему она ему нравится, – сказала она Крису. – Я просто не хочу, чтобы она ему нравилась.

– Как сказал классик, «любовь душой, а не глазами смотрит, и оттого крылатый Купидон представлен нам слепым и безрассудным»[11]. Это касается и меня.

– Да, к сожалению. А может, к счастью. Почему все должно быть так сложно?

– Нет, не должно, – сказал Крис. – Может, все-таки бросим монетку?

Она удивленно посмотрела на него. Судя по всему, он говорил всерьез.

– Ты точно готов?

Они смотрели друг на друга. Крис шевелил бровями. Вэлери рассмеялась и сказала:

– А мне, пожалуй, нужен еще один коктейль.

* * *

Крис назвал Вэлери колючкой, и мы вынуждены согласиться, что в последнее время это определение идеально ей подходило. Она и сама согласилась бы с нами, и ей не нравилось такой быть. Она надеялась, что судебный процесс пройдет как можно быстрее, и все более-менее вернется к нормальной жизни. Стоит еще раз вспомнить то, о чем она говорила Ксавьеру: она понимала, что Уитманы не станут ее друзьями, и готова была с этим смириться. Она не возмущалась, когда некоторые считали ее слишком уж увлеченной своими проблемами. Вполне вероятно, и Розе Паркс попадались люди, желавшие, чтобы она просто оставила их в покое. Несомненно, и кто-то из друзей преподобного доктора Кинга говорил ему, что он может зайти слишком далеко. Не то чтобы Вэлери считала борьбу за защиту окружающей среды равносильной борьбе за гражданские права, и не то чтобы она приравнивала себя к настоящим активистам. Но она считала своим долгом делать все, что могла – так уж она была устроена.

Давайте вернемся в те времена, когда Вэлери только что покинула дом, поступив с полной стипендией в Университет штата Мичиган. Популярный в шестидесятые хит Нины Симон: «Быть молодым, одаренным и черным» вдохновлял эту маленькую неугомонную восемнадцатилетнюю девчонку с прической в стиле Джанет Джексон, вечно в футболках на размер больше, мешковатых джинсах и сапогах до колен, полную уверенности в том, что она сможет покорить мир. Последние четыре года она провела, уткнувшись носом в книги, зарабатывая оценки, способные вытащить ее из старого дома, где жил «дядя Рэй», теперь уже со своей мамашей, и, наверное, вспоминал старые добрые времена, когда мог демонстрировать Вэлери свои гениталии, и ожидал, пока мамаши не станет и он снова сможет взяться за старое – по соседству поселились новые девчонки.

Учеба для Вэлери была тем же, чем для большинства из нас является еда. Она давала девушке силы и энергию. Давала смысл. Родись она лет десять-двадцать назад, ее энергия могла бы направиться на борьбу за гражданские права. Но сейчас она считала, что в проблемах экологии ее вклад нужнее. Тогда она была не колючей, а дерзкой. Не в смысле – стервозной, такой она не была никогда. В смысле – смелой, яркой, амбициозной.

Выходные и каникулы, любую свободную минуту она посвящала волонтерству. Она присоединялась к тем, кто убирал мусор и полол сорняки, работал в общественном саду и организовывал походы в образовательных целях, подсчитывал поголовье птиц и оленей, брал пробы воды из ручьев и рек и составлял диаграммы, писал обращения в организации, которые могли передать их политикам (в те дни проблема климатических изменений стояла еще не так остро).

Поступление в колледж взволновало ее не меньше, чем обрадовало. Вдруг она не справится? Вдруг среди белых профессоров и белых студентов ей будет плохо? Вдруг она окажется глупее всех и тем самым покажет, что темнокожие девушки не заслуживают полной стипендии, не заслуживают счастья?

Но она справилась. Степень бакалавра в области лесной промышленности. Докторская степень в области сельского хозяйства и в области экологии. Закончив учебу, она была полна надежд и уверена в себе, как только могла быть уверена темнокожая женщина в Америке, а может, и в мире. Несколько солидных университетов и несколько молодых, но престижных прислали ей предложения о приеме на работу. Из пяти штатов она выбрала тот, где ей больше всего нравился климат и биологическое разнообразие: Северную Каролину, штат, отличавшийся невероятным изобилием всевозможных растений и животных благодаря пестроте экосистем. Аппалаччи на одном конце, морские лиманы – на другом, а между ними – холмы и реки, леса и равнины, охраняемые парковые зоны и длинные ряды ферм. Хлопок. Арахис. Табак. Жабы. Лошади. Клубника! Вэлери обожала клубнику. Северная Каролина была домом, о котором она всегда мечтала, зная его по рассказам бабушки. А совсем немного времени спустя судьба подарила ей мужчину, о котором она всегда мечтала, хотя даже не знала, каким он должен быть, пока не встретила Тома Холта.

Том был старше Вэлери на восемь лет; ей было плевать.

Том был с юга, был белым; Вэлери было плевать (ее семье – нет, но ей было плевать и на это).

В юности Том увлекался коммунизмом – как утопией, всегда подчеркивал он, защищая себя от подозрений в симпатии к Сталину или Мао Цзэдуну, давно умершим тиранам. Вэлери было плевать. Нет, ей даже казалось, что специфические черты его характера делают его еще интереснее. Он был умным, свободомыслящим, увлеченным молодым профессором, и важнее всего на свете считал социальную справедливость. Том хотел бороться за справедливость, как Вэлери – за окружающую среду, и разве это было плохо?

Что еще сказать о Томе? Красивый. Рост метр девяносто. Блондин. Фиалковые глаза. Мишель, коллега Вэлери, дразнила его Кеном. Том, улыбаясь, отвечал: «Моей Барби очень повезло».

Мы могли бы отступить от темы и рассказать вам, как семья Тома привыкала к Вэлери. Могли бы рассказать, что семья Вэлери – особенно мать – переживала те же чувства. Обе семьи не были удивлены – молодым виднее. Но почему они решили взять на себя риск межрасового брака со всеми вытекающими проблемами, особенно явными на юге, когда существует столько причин этого не делать? Что ж, сказали бы Вэлери и Том, даже если им придется нелегко, ответ на все вопросы будет один: любовь.

Но углубляться во все эти детали – значит, рассказывать вам о том, что вы и сами можете себе представить, поэтому мы лучше расскажем, что случилось с Томом.

Глава 23

Избегая визитов домой в Джексон, штат Миссисипи в течение года с лишним после рождения Ксавьера, Том Алстон-Холт наконец согласился отпраздновать с матерью и родственниками День Благодарения и взять с собой жену и сына, уже начавшего ходить. Они прибыли в аэропорт, только что получивший имя Джексона-Медгара Уайли Эверса – громкое название, призванное обмануть ожидания туристов.

Аэропорт это довольно небольшой, хотя и крошечным его не назовешь. Но мы хотим подчеркнуть: один из важнейших аэропортов Миссисипи носит имя темнокожего борца за гражданские права, тогда как над самим штатом развевается флаг, значительную часть которого занимает флаг Конфедерации. Вот вам краткое описание южной дихотомии.

Как большинство семейных ужинов, этот стал в некоторых отношениях приятным, в других – настоящей пыткой. Еда была изумительной, тут без претензий. И маленький Ксавьер, общительный, с радостью идущий на руки ко всем незнакомцам, чудесный мальчик с нежной светло-коричневой кожей и буйными золотистыми кудряшками вызвал восхищение всех молодых женщин, которые, как и Том, отбросили предрассудки.

Вэлери тоже чувствовала себя неплохо. С кем-то из членов семьи Тома она уже встречалась на свадьбе, так что они воспринимали ее не как что-то экзотическое (словно кто-то из поколения родителей Тома когда-либо разговаривал с темнокожей женщиной, которая его не обслуживала в том или ином смысле). Никто не комментировал цвет ее кожи или волос. Некоторые, впрочем, задавали вопросы, которые можно было расценить как оскорбление, например: был ли ее отец наемным рабочим? Пела ли она в церковном хоре? Не раздражают ли ее собственные волосы? Вэлери отвечала вежливо и тактично, как ее учили.

В общем, для Ксавьера и Вэлери все прошло хорошо. В отличие от Тома, отчасти потому, что он прекрасно понимал, что спрятано за этим слащавым поведением, какое родственники демонстрировали и на свадьбе. Но в основном оттого, что в пятницу утром после завтрака, когда Вэлери наверху меняла Ксавьеру подгузник и собирала его в дорогу, на Тома напустился его двоюродный дед Брукс.

Том, Брукс и мать Тома пили в столовой кофе. Брукс, такой же высокий, как Том, но на сорок лет старше и сорок футов тяжелее, сперва говорил об отце и дедушке Тома, своем старшем брате, о том, как много поэтизма в том, что оба погибли в один день за любимой работой: опылением посевов с воздуха. Брукс обожал эту историю (вероятно, потому что благодаря ей стал старшим в семье) и всегда ностальгировал по этому поводу, неважно, была у него благодарная аудитория или нет. Но в этот раз, хотя ничто не предвещало беды, кроме того простого факта, что Том сидел рядом с ним, он вдруг сменил тему и сказал:

– Послушай, сынок, я, конечно, понимаю, что уже ничего не исправить – во всяком случае, легально – но ты сделал отвратительную вещь. Если бы мой сын притащил сюда этого ребенка и эту бабу, я бы их и на порог не пустил.

– Брукс! – воскликнула мать Тома. – Хватит! Я тебя просила не начинать!

– Я старался молчать, как ты и просила, но человек не может терпеть, когда творится такое.

– Ты уже высказался перед свадьбой, – напомнил Том, – и, как видишь, твои слова не очень на меня повлияли.

– Это уж точно. Ты, испорченный тупица, сделал по-своему и женился на девчонке, которую должен был в лучшем случае трахнуть, а теперь еще, заделав этого ублюдка, опозорил нашу фамилию. Холт-Алстон? Омерзительно, – он сплюнул на пол.

– Брукс, прекрати! – вскричала миссис Холт, возмущенная больше словом «трахнуть», чем плевком.

– Омерзителен тут только ты, – Том указал на Брукса. – Такие вот сукины дети и расисты – главная проблема штата и страны.

– Слушай сюда, – Брукс поднялся из-за стола, подошел к Тому и, нависнув над ним, стал тыкать пальцем ему в лицо. – Проблема этой страны – когда такие сопляки, как ты, не уважают таких людей, как я, которые понимают волю Бога и следуют ей, что и тебе бы не мешало.

Том оттолкнул руку Брукса.

– Сядь, старина, – сказал он спокойно. – Все это тебя не касается. Я уеду через полчаса, и можешь продолжать свои ксенофобские разглагольствования, но сейчас, хотя бы из уважения к моей матери, закрой свой поганый рот.

– Закрыть рот? – взревел Брукс, вновь тыча пальцем в лицо Тома. – Ты бы лучше…

Том поднялся.

– Я бы лучше что?

– Томми, – тихо попросила мать, – не надо вестись на его провокации.

Глаза Брукса сузились от злости. Он прошипел:

– Ты никогда не был членом этой семьи. Если бы я не боялся оклеветать твою мать, я сказал бы, что ты родился от заезжего… коммуниста, – он снова сплюнул. – Такого же спесивого любителя черномазых, социалиста паршивого, как ты.

– Социолога, – поправил Том, – и убери руки от моего лица.

– Хватит! – закричала миссис Холт.

Мужчины смотрели друг на друга. Том повернулся, кипя от гнева, не желая больше находиться рядом с этим сукиным сыном. Таких людей победить невозможно, и Том жалел, что позволил Бруксу довести себя до бешенства. На пути к выходу он споткнулся о стул, потерял равновесие и упал, ударившись о шкаф с посудой. Брукс расхохотался. Сверху посыпались тарелки и чашки, разбиваясь об пол.

На шум прибежала Вэлери с Ксавьером на руках. Том поднимался с пола, но очень медленно, прижав руку к голове. Миссис Холт стояла рядом.

– Все нормально? – спросила Вэлери Тома. – Что произошло?

– Твой источник доходов споткнулся о свои светлые идеалы, – сказал Брукс, вернулся на свое место и сел. Вэлери не удостоила его вниманием.

– Прости, мама, – сказал Том, – я заплачу за разбитую посуду.

– Не беспокойся об этом.

– Ты ушибся? – спросила Вэлери.

– Со мной все хорошо. Не считая того, что этот ушлепок – мой родственник.

– Прошу вас, прекратите! – воскликнула миссис Холт. – Вы делаете только хуже!

Том кивнул.

– Прости. Помочь тебе убраться?

– Не надо, а то опоздаете на самолет. Мы сами справимся.

– Ну ладно, – Том повернулся к Вэлери и Ксавьеру, – вы готовы? Тащи его в машину, а я понесу багаж.

Пока Том был наверху, Вэлери попрощалась с миссис Холт, Бруксу не сказала ни слова. Ксавьер, притихший, испуганный, позволил бабушке еще раз его обнять.

– Приезжайте к нам на Рождество, – с трудом выдавила Вэлери, жалея о том, что не может добавить: «потому что ни я, ни мой сын в этом доме больше не появимся». Во всяком случае, пока жив Брукс.

По пути в аэропорт Том говорил очень мало. Вэлери это не удивляло. Она услышала достаточно, чтобы понять: сейчас Том кипит от возмущения и прокручивает в голове разговор с Бруксом, жалея, что не смог вовремя найти более достойных ответов.

Пролетая над Атлантой, Том, перегнувшись через спящего Ксавьера, спросил Вэлери:

– У тебя есть парацетамол?

– Думаю, да, а что? Голова болит?

Он кивнул.

– Я ударился о шкаф с посудой.

Порывшись в кошельке, она нашла таблетки.

– Лучше бы вам двоим не провоцировать друг друга.

– Лучше бы Бруксу никогда не вылезать из своей норы.

– Золотые слова, – сказала Вэлери. – У тебя шишка?

Том пощупал ушибленное место.

– Угу. С гусиное яйцо величиной.

– Сказал бы мне раньше, я бы приложила лед. Или, может, попросить стюардессу принести лед? У них же есть аптечки…

– Все нормально.

В аэропорту Атланты Том попросил еще одну таблетку.

– Не проходит?

– Не-а.

– Нельзя принимать их так часто.

– Ну, две – не смертельная доза.

– Думаю, нет, – Вэлери дала ему еще.

Пересадочного рейса он ждал, закрыв глаза, прижавшись головой к спинке кресла. Вэлери гуляла с Ксавьером неподалеку. Она думала о предстоящей работе: экзаменах, которые нужно было принимать и оценивать, работах, которые нужно было читать и оценивать, оценках, о которых надо было отчитываться. Она думала о Ксавьере и о его питании, о Ксавьере и его начинавшемся насморке, о Ксавьере и обо всем, что лежало в их чемоданах. Она думала о том, какой засранец Брукс, и о том, как ей теперь реагировать на приглашения миссис Холт в гости. В общем, она почти не думала о Томе, которому было немного нехорошо, но в целом он не подавал поводов для беспокойства.

Посреди полета он сказал:

– У меня, наверное, сотрясение. Ты помнишь симптомы?

– Голова болит? – она судорожно пыталась вспомнить все, что об этом слышала. – Мысли разбегаются? В глазах мутится?

– Да, вижу все довольно мутно.

– Повернись, – велела Вэлери, – дай посмотреть тебе в глаза.

Он повернулся, она перегнулась через Ксавьера, вгляделась в лицо мужа.

– Хм. Твой зрачок – правый – расширен. Только правый.

Том закрыл рукой левый глаз.

– Ага. В правом и мутится. Вот блин. Завтра с утра схожу проверюсь.

– Думаешь, стоит ждать до утра?

– Я же не собираюсь торчать всю ночь в приемном отделении со всякими придурками, которых угораздило разболеться в праздники, а не в рабочие дни, как все нормальные люди. От них еще и воняет.

– Ну, пахнешь ты и сам не лучше, – занервничав, Вэлери пыталась шутить. – Так что…

– Ладно, посмотрим, как пойдет, – сказал Том. – Хоть бы голова прошла и нормально заработала.

– Если верить Бруксу, это никак невозможно, – Вэлери улыбнулась, крепко сжала его руку. Том улыбнулся в ответ и снова закрыл глаза.

Наверное, вы уже поняли, к чему шло дело. Но нет, Том не умер в полете. Не умер дома или в приемном покое. На следующее утро он сходил к врачу, тот диагностировал сотрясение, прописал обезболивающие и велел побольше отдыхать. Но голова никак не реагировала на таблетки, боль становилась все сильнее, и когда Вэлери предложила Тому вызвать «скорую», он не стал возражать. Более того: он сам велел ей набрать 911.

Но в короткий период между тем, когда парамедики увезли Тома в больницу и тем, когда Вэлери, попросив Эллен присмотреть за Ксавьером, приехала к мужу, он потерял сознание.

Анализы, сканирование, экстренная, нетипичная, но не выходящая из ряда вон, операция по удалению эпидуральной гематомы, вызванной мозговым кровотечением… и, когда солнце поднималось над деревьями, окружавшими парковку у больницы, и сияло сквозь матовое стекло, слова: «Это все, что мы могли сделать, миссис Холт. Отправляйтесь домой, отдохните немного».

А потом – долгий день, полный ожидания результатов и разговоров с родственниками, краткое посещение палаты, где этот замечательный человек, чудесный отец, идеальный муж лежал в кровати, окруженный трубками и мониторами, и сознание его витало в далеком мире, куда Вэлери не могла добраться. «Когда он придет в себя?» – спрашивала она врачей, и медсестер тоже – они могли знать не меньше, чем врачи, или даже больше. Но все отвечали одно и то же: «Травмы мозга непредсказуемы. Нам остается только ждать».

Следующим утром, в одиннадцать сорок пять, когда Вэлери нервно мерила шагами дом, а Ксавьер в своей кроватке наслаждался счастливым сном неведения, зазвонил телефон.

Том ушел. Ушел глупо, нелепо. Ушел навсегда.

Глава 24

Мы вынуждены признать, что большую часть ДНК Джулия унаследовала от отца, который ушел к двоюродной сестре Лотти, когда Джулии исполнилось четырнадцать. Потому что ее мать, Лотти Корбетт, никогда не выглядела симпатичной, а в старости стала настолько уродливой, насколько вообще может быть человек, неважно, мужского или женского пола. Те из нас, кто смотрел «Властелина колец», сравнивали ее с Горлумом. Низкорослая, почти лысая, она пугала нас выпученными глазами, торчащими ушами и желтыми остатками зубов. По крайней мере, в отличие от Горлума она ходила одетой, и на том спасибо.

Симпатичная внешность Джулии не была ее заслугой; так и уродливость Лотти не была ее виной. Просто плохое стечение обстоятельств, плохое сочетание генов. Несколько событий, изуродовавших ее еще больше, тоже не были ее виной: да, она не пользовалась солнцезащитным кремом, все детство работая на табачных плантациях, поэтому ее кожа покрылась пятнами и морщинами. Да, у нее не было денег, чтобы хорошо питаться, и времени, чтобы заниматься спортом, поэтому ее тело стало неровной глыбой хлипких комков.

Ее виной – во всяком случае, она могла этого избежать – была болезнь легких. Она выкуривала по две пачки в день лет с четырнадцати-пятнадцати, примерно в то же время, как начала работать в баре подпольной винной лавки, которой владел ее будущий свекор. Ей казалось, что с сигаретой она выглядит взрослее. Во всяком случае, она взрослее себя чувствовала. К тому же все вокруг курили; табак растили и сушили прямо через дорогу, ради всего святого!

И теперь эта старая, больная женщина переселилась к Уитманам вместе со своим кислородным баллоном, трубкой, маской, халатами и сигаретами. «Какой смысл бросать сейчас?» – удивилась она, но пообещала придерживаться данного Джулии обещания не курить в доме и любом закрытом помещении.

С сигаретой в одной руке и банкой кока-колы в другой Лотти лежала на солнышке у бассейна и смотрела, как Лилия и Джунипер плавают наперегонки от одного его бортика до другого. Джунипер, будучи намного старше и более опытной пловчихой, усложнила себе задачу, плавая дельфином, то есть держа руки крепко прижатыми к бокам во время плавания, и к тому же давала Лилии фору.

Наконец гонка закончилась, Джунипер выбралась из бассейна и стала вытираться. Лилия подплыла к тому краю бассейна, у которого в шезлонге отдыхала Лотти.

– Бабушка, а ты умеешь плавать? Давай наперегонки?

– Когда-то могла, – сказала Лотти, – но, конечно, не с этим, – она указала на трубку, лежавшую рядом на столике. Джулия строго-настрого запретила ей вдыхать кислород и курить одновременно, учитывая, что она именно так и сожгла свой трейлер.

– Ты умираешь?

– Более-менее, – уклончиво ответила Лотти.

– Скорее более или менее?

– Все умирают, – сказала Лотти. – Просто у одних это занимает больше времени, чем у других.

– Ты знаешь, сколько осталось тебе?

– Как решил Господь.

– А дедушка уже в раю, да? – спросила Лилия. – Хотела бы я с ним встретиться.

– Вряд ли его туда пустят, – Лотти вздохнула и спросила Джунипер, сидевшую у бассейна с тетрадкой и ручкой в руках: – Что ты там пишешь? Сейчас же каникулы.

– Да так, ничего, – ответила Джунипер. Лилия выбралась из бассейна, присела на край шезлонга Лотти.

– Ты будешь жить с нами, пока более-менее умираешь?

Лотти фыркнула от смеха и тут же закашлялась. Лилия ждала, ковыряя размокшую болячку на ноге. Наконец Лотти ответила:

– Ваш папа предложил заказать мне новый трейлер, а ваша мама наконец ему разрешила. Если бы она разрешила ему сразу, я бы тут не сидела.

– Ты бы уже умерла?

– Нет. Жила бы себе в новом трейлере, и он бы не сгорел, потому что я поставила бы себе пожаростойкое вот это вот все, что сейчас делают. Мне повезло, что я сама не сгорела – если б сгорела, в этом была бы виновата ваша мать, и не думай, что я не сказала этого ей в лицо. Она ведет себя так, будто сама заработала все эти деньги.

Пока Лотти ворчала, Джунипер встала и направилась в дом.

– Эй, ты куда? Принеси старой Лотти еще кока-колы, а?

– Попроси Лилию, – сказала Джунипер. – Я еду в парк.

– Но мамы нет дома.

– Я теперь сама вожу машину, – ответила Джунипер и ушла в дом.

– Ну? – Лотти посмотрела на младшую внучку.

– А мне взять можно? – спросила Лилия. – Мама не разрешает.

– Тем лучше, – сказала Лотти, – тащи две банки.

Глава 25

Собираясь ехать на урок музыки, Ксавьер сидел в машине – включил зажигание, пристегнул ремень, поставил Санела Реджича[12] и вдруг заметил записку под дворником со стороны водительского места.

Он расстегнул ремень, открыл дверь, достал записку и прочитал:

Сегодня мне хочется кукурузного хлеба с черникой. А тебе? Встречаемся на нашем углу в 9.30. Поделюсь с тобой или тащи картошку с сыром.

– Наконец-то, – сказал Ксавьер. Он так давно не получал новостей от Джунипер, и это молчание убивало. – Но, черт возьми, ненавижу кукурузный хлеб… – он улыбнулся.

В девять тридцать он приехал, и она уже ждала его. Небо потемнело до глубокого фиолетового оттенка, стрекотали сверчки, древесные лягушки громко пели во дворе, за забором. Воздух казался сладким от запаха гардений.

Ксавьер не принес с собой еды; он слишком нервничал, чтобы есть. Джунипер занимала все его мысли с их полу-свидания. Он искал в Интернете ее фото, желая увидеть хоть что-то, пусть даже крошечное, на что направить свои чувства, пока он ждал. Но не нашел почти ничего. Лишь одно фото в газете, двумя годами раньше, на котором она с другими детьми церкви Новой Надежды раздавала еду пострадавшим от урагана.

Но теперь перед ним стояла Джунипер, настоящая Джунипер, в шортах и футболке, со стянутыми в хвост волосами, и она улыбалась ему с радостью и облегчением.

– Ты нашел записку, – сказала она вместо приветствия.

– Примитивные технологии. Мне это нравится, – он сжимал и разжимал пальцы. Он был взволнован. Счастлив. Испуган. – Мой учитель музыки – большой фанат примитивных технологий. В жизни не возьмет в руки электрогитары. Я их тоже не люблю. Но в том, чтобы повернуть назад, есть свои плюсы, да? Это, ну, полезно для души.

– Повернуть назад? – она вопросительно посмотрела на него.

– Глупости. Не бери в голову, – он чувствовал себя глупо и стыдился того, что нервничал. Девушки не любят нервных. Мужчина должен быть спокоен и сдержан, должен держать эмоции под контролем.

– Нет, расскажи, – попросила Джунипер и посмотрела на него, и на секунду ему показалось, что ее взгляд намекает на поцелуй. Ему хотелось ее поцеловать. Его сердце колотилось. Какое безумие. Он никогда не ощущал таких чувств к девушке, такого волнения, такой робости. Почему сегодня все гораздо сложнее, чем в тот первый вечер?

Он неуверенно посмотрел на нее и спросил:

– Присядем?

– Давай.

Он не поцеловал ее. А, наверное, нужно было?

Они сели на траву друг напротив друга. Она сказала:

– Прости, но я уже съела хлеб. Мне так стыдно…

– Да я терпеть его не могу, так что…

– Да? Ну тогда здорово!

– Хорошо, что это была не…

– Картошка с сыром, – закончила она, и оба рассмеялись. Его пульс чуть замедлился.

– Но я хочу знать, – продолжала Джунипер, – что для тебя значит повернуть назад?

– Чуть… снизить уровень ментального шума. Мы живем в мире высоких технологий, верно? Ноутбуки, компьютерные игры, бесконечные потоки информации. Наши экраны и наушники – будто провода, соединяющие нас с жизнью. Но классическая гитара – просто дерево и струны, и этого достаточно, чтобы сердца людей сжались от боли, или наполнились счастьем, или успокоились… Каждая гитара может рассказать историю. Ее техника так проста, но эффект – такой сильный. И апгрейда она не требует, – он улыбнулся.

– С книгами тоже так, – заметила Джунипер. – Бумага и чернила, только и всего, но, когда я была маленькой, книги дарили мне надежду. Мне казалось, что у меня есть друзья. Казалось, однажды со мной случится что-то хорошее.

– И случилось, – Ксавьер указал на бассейн и дом.

– При чем тут это? Вот что мне нравится, – она обвела рукой их обоих.

– И мне.

Она смотрела на него, закусив нижнюю губу, потом тихо спросила:

– Ты… ты хочешь меня поцеловать?

Он придвинулся ближе, положил руки ей на плечи. Она обняла его за талию. Они любовались друг другом в вечерних сумерках. Она пахла как цветы. Ее руки жгли его кожу через футболку. Он взглянул на ее рот, закрыл глаза и прижался губами к ее губам. Его сердце вновь подпрыгнуло, что отозвалось во всем теле.

Оторвавшись от его губ, она спросила:

– Я все правильно делаю? Я раньше не…

– Ты прекрасна, – сказал он.

– Нет, ты прекрасен.

– Ты чудесно пахнешь.

– Нет, ты.

Это становилось игрой.

– Мне нравится твой голос, – сказал он.

– Да? А мне твой. И еще твои сережки.

Он коснулся рукой двух маленьких сережек в правом ухе.

– Джозеф говорит, я должен носить бриллианты. Представь, что это они.

– Бриллианты примитивны, – сказала Джунипер и поцеловала его в ухо, – но не так примитивны, как металлические серьги, – и в подбородок, – а это, – и в губы, – еще примитивнее.

– Я же говорил – в том, чтобы повернуть назад, есть свои плюсы.

Простейшее из удовольствий – целоваться в темноте под звездами.

Глава 26

Один из все еще правдивых (но надолго ли?) фактов о побережье Северной Каролины заключается в том, что оно относительно слабо развито в плане туризма. Если вы решите здесь отдохнуть – неважно, на Аутер-Бэнкс, или чуть подальше, в Топсейл-Бич, или в Райтсвилл-Бич, или на острове Болд-Хед, где все сверкает и блестит, а машин почти нет, – у вас будет очень ограниченный выбор отелей. Но к вашим услугам площадки для кемпинга, и дома, сдаваемые в аренду, и длинные полосы пляжей. Или можете поступить как Брэд Уитман и купить себе пляжный дом.

В Атлантике все еще можно встретить множество диких животных: куликов, крачек, цапель, акул, дельфинов, а на пляжах Шеклфорд-Бэнкса – даже диких лошадей. Плоских морских ежей. Морских черепах. В период миграции – китов. Брэда нельзя было назвать любителем активного отдыха, но ему нравилось проводить время на открытом воздухе – и особенно на пляже – так, как это делает большинство из нас: в небольших дозах, с большим количеством солнцезащитного крема и средства от насекомых.

Поскольку Брэд сделал себя сам, то, едва обзавелся деньгами, обеспечил семью всем самым лучшим, в том числе пляжным домиком с кедровыми стенами, железной крышей и видом на океан. Три этажа, площадка с перилами на крыше. Пять спален, четыре ванные комнаты, лифт. Веранда на каждом этаже. Летний душ и площадка для чистки рыбы. Джакузи на шесть человек. Стереодинамики на основной веранде, работавшие в любую погоду, подключенные беспроводной сетью к ультрасовременной аудиосистеме, установленной внутри дома. Газовый гриль – само собой. Устойчивая к любым атмосферным условиям мебель, в том числе обеденный стол на восемь человек. Этот домик был настолько прекрасен, насколько может быть прекрасен дом за три миллиона, и Брэду он достался почти даром: предыдущий владелец утонул, простите за каламбур, в долгах, признал себя банкротом, и банк отобрал у него собственность. Умный человек может, и, по мнению Брэда, должен видеть в неудаче другого собственную удачу, и, в конце концов, кто-то ведь должен был получить этот домик, так почему бы и не он? Такова жизнь.

Приобретя «Мазерати» и новый дом, он решил вложить деньги и сюда, воспользовавшись низкими процентными ставками по ипотеке и большую часть непредвиденной прибыли инвестировав в фонды, платившие в три, четыре, двенадцать, однажды даже двадцать раз больше, чем он тратил. Каждый раз, когда ему удавалось приобрести нечто дорогостоящее для личного пользования или «Системы климат-контроля Уитмана», он чувствовал, что совершает нечто важное. Он, бывший никем и ничем, тощим ребенком, жившим в палатке времен Второй мировой войны, когда его отец не мог найти работу и снять нормальный дом, ребенок, воспитанный тяжелыми обстоятельствами, парень, которому пришлось бросить колледж (и к лучшему, как он всегда подчеркивал), теперь без проблем мог пойти в банк с чеком и выйти с договором на покупку «Мазерати», маленького особняка, пляжного домика. Может, теперь стоило прислушаться к совету бухгалтера и купить себе лодку – нет, лучше яхту. Но он уже не хотел ничего, за что просто мог выписать чек; это могло бы порадовать старого Брэда. Новый Брэд был счастлив, используя деньги других людей.

Но сегодня он не думал ни о деньгах, ни о прибыли. Он не думал даже о яхтах, хотя, лежа на пляже, видел, как мимо проплывают чужие, очень симпатичные. Но куда симпатичнее было зрелище, которым он наслаждался, сидя на широкой веранде: Джунипер.

Джунипер в купальнике и джинсовых шортах.

«Я просто смотрю, – сказал он себе. – Я же никак не могу не видеть ее или еще какую-нибудь красивую полуобнаженную девушку – это пляж, черт возьми!»

Такова была логика Брэда.

Джунипер играла во фрисби с Пеппер, которую на самом деле звали Пенни. Пеппер ее прозвали в честь энергетика «Доктор Пеппер», потому что энергии в ней, как мы уже убедились, было хоть отбавляй. Очень утомительной энергии, заметили бы многие; девочка провела здесь всего сорок восемь часов, а Брэд уже до смерти устал от ее постоянного трепа. Она болтала и болтала обо всем: о школе, тренировках по бегу, которые начинались в июле, маминой сломанной ноге, французском ресторане родителей, брате, подцепившем в летнем лагере вшей… Утром Брэд отправил девчонок в пекарню за булочками с корицей и «медвежьими лапками»[13], скорее ради того, чтобы отдохнуть от Пеппер, посидеть на веранде и спокойно выпить кофе.

Но Джулии Пеппер нравилась. Она сказала:

– Пеппер такая энергичная – вот чего не хватает Джунипер.

Брэд смотрел на Джунипер из-под солнечных очков, любовался ее стройными руками и ногами, грацией ее движений, с которой она запускала и ловила диск.

– Мне кажется, с Джунипер все в порядке, – ответил он. – На работе я приглядываю за ней и вижу, что она очень даже энергичная.

Это было не совсем правдой. Работала она старательно, хорошо ладила с коллегами, но, когда они с Брэдом оставались наедине, вдруг становилась напряженной, осторожной. Словно боялась что-нибудь не так сказать или сделать. Расстроить его.

– Она почти не разговаривает со мной, – пожаловалась Джулия.

– Просто нужно дать ей больше свободы, вот и все.

– Когда это ты научился так понимать девочек-подростков?

– А кто сказал, что я их понимаю? Может, мне просто легче, потому что я вижу в ней личность, а не ребенка.

– Потому что она не твоя родная дочь?

Он пожал плечами.

– Может быть.

– Что ж, тогда посмотрим, что ты скажешь, когда подрастет Лилия, – Джулия поднялась и пошла в дом, где Лотти «приводила себя в порядок», а Лилия играла на айфоне. Брэд подумал, что Джулии нужно стать помягче в отношении не только Джунипер, но и его самого. Это очень помогло бы ему удержать рассудок в нормальном состоянии. Но теперь, когда Лотти рядом, Джулия стала еще жестче и не подавала ему ни малейшего намека на вялую супружескую близость. Он решил не давить, подождать и посмотреть, сколько еще продлится этот период засухи.

Лотти наконец вышла на веранду, со своим баллоном, разумеется. Она нацепила яркие кюлоты и неоново-розовую футболку с открытыми плечами, которые, несомненно, смотрелись бы очень модно на танцполе восьмидесятых. Большую часть денег, выдаваемых Брэдом на личные расходы, она тратила на онлайн-аналоги дешевых магазинов Флориды.

– Ох, хорошо быть молодым, – сказала Лотти, указывая на девчонок на пляже.

– Мне кажется, молодость – состояние души, – ответил Брэд.

– Тебе легко говорить.

Брэд помог ей сесть на стул.

– Удобно? Что вам принести?

– Я, пожалуй, съела бы «Читоса».

– На завтрак?

– И на обед, и на ужин, – ответила Лотти. – И тостов, если у вас еще остались. Джулия пытается ограничить меня в фаст-фуде, но какой смысл?

– Верно. Хорошо, переоденусь и принесу вам вкусной еды, чтобы вы могли сидеть тут и наслаждаться.

– Хороший мальчик. Может, ты не знаешь, но, когда вы с Джулией только начали встречаться, я волновалась, что все завертелось так быстро. Но теперь я тебе скажу, потому что знаю, что мы с тобой похожи – ты все правильно сделал.

– Спасибо, Лотти. Никуда не уходите, я вернусь через минуту, – он пошел в дом. Джулия как раз закончила намазывать Лилию солнцезащитным кремом.

– Готова? – спросил Брэд у дочери. – Дай мне пару минут, и мы попробуем поймать акулу, а то и двух.

Лилия подняла с пола сеть.

– Жду не дождусь!

– Хочешь помочь папе? Бабушка просила принести ей «Читос».

– И кока-колу?

– Давай наполним колой кулер, – предложил Брэд Джулии. – Так ей будет проще.

– И нам тоже.

Уитманы каждое лето приезжали на пляж на неделю-две с тех пор, как поженились. Когда они жили втроем, то снимали квартиру в большом доме, иногда по соседству селился брат Брэда, Джефф, с женой и сыном. Но потом появились Лилия и второй ребенок Джеффа, и Брэд нашел пляжный дом, способный вместить всех. Оказалось, ему нравятся хаос и неразбериха, когда вся семья живет вместе, дети вертятся под ногами, взрослые спокойны и расслаблены, все вымазаны в песке, лица и плечи – красные от солнца, животы набиты крабами, креветками и лобстерами, приготовленными на костре.

Тем летом Джефф собирался приехать на пару дней, но только с детьми. Жена ушла после Рождества, обнаружив его в баре с женщиной, сидевшей у него на коленях. Джефф – идиот, думал Брэд, и всегда был идиотом. Никакого понятия о дисциплине. Все делал не подумав, даже не прикинув, какие у этого поступка могут быть последствия.

– А вот и сеть, – сказал Брэд Лилии. – Что ж, вперед, навстречу волнам!

Они помчались на пляж, где уставшие Джунипер и Пеппер лежали на ярких пляжных полотенцах.

– Давай с нами! – позвала Лилия, подбегая к воде. – Мы будем ловить акулу, и нам нужна твоя помощь. Акулы же большие!

Пеппер села и спросила:

– Вы правда собираетесь ловить акулу?

– Если она захочет, она поймает, – ответил Брэд. – Давайте в воду, девочки! Только посмотрите на эти волны! – Вода была спокойной, как никогда. – Это же ванна!

– Попозже, – пробормотала Джунипер, не открывая глаз.

Когда Лилия вконец измучилась, но так и не поймала ни акулы, ни кого-нибудь другого, она отложила сеть и попросила Брэда покрутить ее. Он снова и снова сжимал ее ножку, когда она, вскарабкавшись ему на руки, считала до трех, а потом высоко подбрасывал ее в сальто, и она шлепалась в волны, каждый раз визжа.

Наконец Лилия заявила, что хватит.

– Ну, кто следующий? Пеппер? – спросил Брэд.

– Только не я! Мне всегда вода попадает в нос.

– Джунипер? Давай, Джуни, тебе всегда так это нравилось!

– Но я уже большая.

– С прошлого лета ты не так уж выросла. Или ты хочешь сказать, что я тебя не удержу, потому что уже старый? Ах так? Думаешь, старый Брэд никуда не годится?

– Может, она хочет сказать, что слишком толстая, – предположила Пеппер.

– Вот спасибо, – буркнула Джунипер.

– Ничего вам не будет, девчонки, только промокнете насквозь. Ну, не обижай меня, Джунипер! Давай, испытай мою мощь! Уверен, что справлюсь.

– Хорошо, секундочку, – Джунипер закинула руку за спину, чтобы покрепче затянуть лямки купального бюстгальтера.

Брэд любовался ее гладким животом, туго натянутой кожей над ребрами. Маленькой, но идеальной грудью. Его тело моментально отреагировало; к счастью, он стоял в воде по пояс, и девушки не увидели, как напрягся его член, туго облепленный мокрыми плавками. На мгновение ему показалось, что ему вновь шестнадцать, и он надеется, что вон та девчонка сжалится над ним и поможет «взорваться и сдуться» – так его знакомые парни описывали оргазм, и это описание было довольно точным. Но в шестнадцать он, тощий, прыщавый, и мечтать не мог, что красивая девушка захочет посмотреть на него, не то что прикоснуться к нему.

Когда Джунипер поднялась и положила руки ему на плечи, когда она поставила ногу на его переплетенные руки, когда, посмотрев ему в лицо, сказала: «Раз, два…», он на миг забылся фантазией о пустом пляже, где только он и она, где он толкает ее на ярко-зеленое пляжное полотенце и срывает этот крошечный кусочек ткани…

– Три!

Вверх, вниз, бултых! Джунипер расхохоталась.

– Еще раз? – спросил Брэд. Откинув мокрые волосы с лица, она кивнула.

На этот раз, когда она положила руки ему на плечи, он обнял ее за талию – на секунду, просто чтобы поддержать ее. Она уже поднимала ногу, готовясь встать ему на руки. Коленом, а может, голенью, она случайно задела его пах, и он с трудом сдержал стон. Он выпустил ее талию, сплел пальцы, ловя ее ногу. На этот раз, считая, она не смотрела ему в лицо. Может, она слишком смутилась. Хорошая девочка, подумал он.

Когда Джунипер убежала к девчонкам, Брэд печально посмотрел туда, где Лилия и Пеппер пытались поймать сетью карпа. Когда он впервые увидел Джуни, ей было не намного больше лет, чем сейчас Лилии. Ему стало стыдно оттого, что он вновь позволил своему либидо взять верх над разумом. Но что делать, если он так ее хотел?

«Держи себя в руках, – велел он себе. – Она – твоя приемная дочь. Ты, мать твою, не король. Ты не можешь иметь все, что пожелаешь».

Но он чувствовал, что ему не придется на нее давить. Она тоже его хотела. Он понимал – Джунипер точно так же борется со своим желанием.

Глава 27

Сколько раз Брэд пытался загнать шар в восемнадцать лунок под нависшими тучами, слушая вдалеке раскаты грома? Гольф, лето, юг; непогода неизбежна. Он начинал игру как можно раньше, чтобы успеть до дождя, поскольку штормы чаще случались ближе к вечеру. Однако к июлю кругооборот воздушных потоков нарушался по вине ночных гроз, и небо, все утро затянутое плотными кучево-дождевыми облаками, хмурилось и в любой момент грозило отправить игроков по домам.

Вот каким было положение Брэда в эту субботу. Позднее утро, шестнадцатый фервей[14]. Гром. Первые крупные капли. Пока Тони Эванс, окружной прокурор и в тот день единственный партнер Брэда, готовился к удару, Брэд запрокинул голову и посмотрел в небо.

– Думаю, нам повезет, – сказал он.

– Если только мне, – ответил Тони, – потому что ты отстаешь на четыре удара.

Тони, невысокий, крепко сбитый южанин, любитель кентуккского бурбона и кубинских сигар, никогда не обратил бы внимания на молодого Брэда, но теперь, когда он стал успешным человеком, изо всех сил набивался ему в друзья. Такая дружба укрепляла его шансы вновь стать прокурором округа на следующих выборах. Брэд же, в свою очередь, благодаря ему получил возможность общаться с другими влиятельными мужчинами, которые вращались в тех же кругах, что и Тони Эванс. Таков порядок вещей – во всяком случае, если ты белый и влиятельный, как оба этих человека.

Брэд лишь однажды проиграл Тони в гольф, и то отстав всего на один удар. Сегодня же он промазывал и промазывал, не мог справиться с простейшими паттами…[15] Он и работать стал хуже, медленнее принимать решения. Черт, вчера он провел пять минут у шкафа, выбирая между синей и черной рубашкой. Почему? Его внимание было рассеяно. Каждый раз, когда он видел Джунипер, его охватывало желание – не только сексуальное, но желание полностью обладать ей. Он чувствовал себя наркоманом в притоне, окруженным всеми видами наркотиков, но не имеющим ни цента. Он думал о ней целыми днями. И, ненавидя себя за слабость, мечтал, как сбежит с ней из дома и как они начнут новую жизнь в каком-нибудь экзотическом месте; он любил свои фантазии, в которых был молодым, сильным, сексуально активным, и его желала красивая женщина. Возможно, таким он мог бы стать в юности, если бы избавился от прыщей, накачал мышцы, нашел способ быстро получить много денег.

Брэд понимал, что должен испытывать такие чувства к Джулии, а не к ее дочери. Но что он мог поделать? Ему оставалось лишь держать себя под контролем, раз он не мог контролировать собственные мысли. Но как же они его отвлекали!

Гром прогремел уже совсем близко. Мужчины менее упертые, чем Брэд и Тони, уже покинули бы поле. Играй они, как обычно, вчетвером, двое других, руководители страховых агентств, достигшие успеха больше благодаря связям, чем личным качествам, давно бы испугались. Пара капель – и они уже начинали нервничать. Слабый дождик – их и след простыл.

Брэд стоял у гольфкара и смотрел, как Тони встает в позу и замахивается драйвером[16].

Вспышка и удар раздались одновременно. В следующую секунду Брэд уже лежал на земле, моргая, зажимая руками уши.

– Святая матерь Божья, – услышал он тихий голос Тони. Повернув голову, увидел, что его друг стоит на стартовой площадке. Тони уронил клюшку, метнулся к Брэду.

– Ты в порядке?

Брэду казалось, что он слышит голос Тони издалека или сквозь несколько подушек, которыми зажаты его уши. В барабанных перепонках пульсировало.

– Господи, совсем рядом! – Тони указал на дымившуюся верхушку сосны в двадцати ярдах от них. Брэд сел, потер уши ладонями, потряс головой. Ничего не помогало.

– Я что, оглох? – теперь уже собственный голос показался ему далеким.

– У меня тоже в ушах звенит. Все будет в порядке. Подожди немного, – слова Тони звучали увереннее, чем интонация.

Брэд поднялся, сел в гольфкар.

– Думаю, на сегодня хватит.

Понемногу слух вернулся, и еще примерно час Брэд и Тони провели в клубе, делясь впечатлениями с другими любителями гольфа. Они шутили. Они смеялись. Они пили. И в мозгу Брэда крутилась, петляла мысль – даже не мысль, а предчувствие, ощущение, знамение.

Этот удар молнии был зна́ком. Всю жизнь Брэда Господь испытывал его, проверял на прочность, тестировал, как он сам – системы климат-контроля в те далекие времена, когда вынужден был работать руками. Порой хватало одного только теста. Системы сбоили. Работали неисправно, совершали действия, противоположные тем, что от них требовались.

Брэд начал сомневаться в правильности своих поступков, особенно в том, что касалось Джунипер, а сомневаться было совсем не в его духе. Он сбился с пути. И вот к чему это привело: его едва не ударило молнией. Едва, но это многое значило.

Кто-то решил бы, что Иисус призывает его к себе. Брэд не чувствовал себя ближе к Иисусу, чем раньше. Молния просто перезапустила его, вот и все, вернула его к нормальной работе. В этом он не сомневался; он понял, что должен вести себя как полагается. Он осознал, по-настоящему осознал, что они с Джунипер никогда не будут вместе. И даже если она мечтает о нем – наверняка эта чудесная девушка мечтала о нем! – он должен вернуть ее на путь истинный. Может, им обоим просто нужно было утолить жажду – всего один раз! – чтобы их системы заработали как положено, и они смогли бы преодолеть свои чувства. Таков был, по его мнению, деликатный и разумный подход с учетом всех обстоятельств.

Глава 28

Давайте ненадолго вспомним тот вечер, когда Брэд и Джунипер остались дома одни. Вечер, когда Джунипер приготовила на ужин жареную говядину. Вечер, когда Брэд вошел в ее спальню и поцело- вал ее.

Без Джулии Джунипер захотелось попробовать себя в ее роли, в роли идеальной жены, которую ей так активно навязывали пасторы церкви Новой Надежды, хотя к тому времени Уитманы перестали регулярно посещать церковь. Их интерес сник в прошлом году, может быть, потому что Брэд заработал столько денег, что смог себе позволить членство в элитном гольф-клубе, куда раньше не имел доступа. В этом клубе были потрясающие курсы игры в гольф – лучшие в штате! – и по-настоящему жесткие соревнования. Пока Тони Эванс не включил Брэда в компанию, игравшую по субботам, ему больше всего подходило утро воскресенья, когда более страстно верующие джентльмены посещали церковь.

Отъезд Джулии стал шансом для Джунипер. Она могла сама творить, сама приготовить полноценное блюдо без надзора и советов матери, почувствовать себя настоящей хозяйкой своего небольшого королевства. Все равно что снять дополнительные колеса с велосипеда и ехать свободно, как взрослая.

Пока Брэд был на работе, Джунипер составила меню с учетом того, что нашла в холодильнике. Жаркое из говяжьей лопатки, вне всякого сомнения, Джулия собиралась приготовить по возвращении; Джунипер решила немного опередить события. Вооружившись кулинарной книгой, она принялась нарезать грибы, шинковать лук и чеснок, отмерять масло и красное вино.

Готовя, она представляла себе, как удивится и обрадуется Брэд, придя домой. Он будет впечатлен, будет гордиться ее инициативностью! Он увидит, что она уже совсем взрослая и, может быть, ослабит свои строгие правила насчет вечеринок. Такие девчонки, как Меган и Кати, конечно, никогда не изменят своего мнения о ней, но другие подростки увидят, что она нормальная.

Она хотела, чтобы Брэд восхищался ею. Но не хотела будить спящего волка, даже не знала, что он вообще существует.

Потом, задремав за книгой, она сквозь сон услышала, как Брэд вошел в ее комнату. Даже невинная девушка чувствует, когда ситуация, в которой она оказалась, приобретает далеко не невинный поворот. Не зная, что может случиться дальше, и не представляя, как себя вести, она зажмурилась и сделала вид, что спит.

Поцелуй испугал ее.

* * *

Если бы Джунипер знала о том, что творилось в голове Брэда, она испугалась бы еще больше. Если бы он знал, что творится в ее голове – знал, что она старается его задобрить, чтобы удрать к темнокожему мальчишке, которого он принял за наемного рабочего, – кто знает, как все могло бы выйти? Мы можем только рассказать вам, как все вышло в итоге.

Еще одно утро в компании «Системы климат-контроля Уитмана».

Работа не напрягала Джунипер. Даже казалась скучноватой, когда не звонили телефоны, а они часто молчали до девяти утра. Разве что две-три ранние пташки жаловались на привередливые кондиционеры. Днем жара становилась сильнее, а компрессоры и вентиляторы не справлялись, и начинались звонки.

Джунипер сидела за столом и писала хайку для Ксавьера.

Закат: гитара

Грустную песню поет.

Девушке светло.

Вернувшись с отдыха, Джунипер окунулась в работу: три раза в неделю сидела у Брэда, отвечала на звонки и связывала клиентов с нужными рабочими. Это ей удавалось без проблем. Она внимательно слушала, четко записывала, отвечала на вопросы, какие могла, сверялась с графиком рабочих. Но, находясь рядом с Брэдом, она чувствовала не только его присутствие, но и его интерес. Она постоянно вспоминала, как они оказались рядом в воде. Его руки на ее талии. Его… возбуждение.

В дверь постучал Брэд, тут же открыл ее и просунул голову.

– Как дела? Принести тебе кофе?

– Нет, спасибо. Все очень вяло.

– Вот кофе как раз и поможет!

– Да нет же, я имею в виду звонки!

– Ну, скоро пойдет поживее. Чем думаешь заняться после работы? Джейсон собирался к часу приехать на мойку натереть воском машину; ты свою хочешь?

Джунипер покачала головой.

– Мы с Пеппер днем собираемся на ярмарку поп-арта в городском парке.

– Поп-арта?

– Да. Там всегда продают классные вещи: серьги, браслеты, одежду, ну и все такое прочее.

Он вынул из кармана кошелек, дал ей пятьдесят долларов.

– Купи себе что-нибудь классное.

– Что ты, не стоило.

– Таков порядок вещей, – он закрыл дверь.

– Спасибо! – крикнула она.

Поцелуй был в январе – больше пяти месяцев назад. Сначала она решила, что никому не скажет. Ни при каких обстоятельствах. Это выглядело бы излишне бурной реакцией – подумаешь, всего лишь поцелуй! – и ей не хотелось провоцировать скандал.

Но потом она подумала: может, ее мать должна знать правду о своем муже?

Или она раздувает проблему на ровном месте? Ну правда, один только быстрый поцелуй. От Брэда пахло бурбоном. Он перебрал с алкоголем, вот и все. Минутная слабость, не что-то криминальное. Она могла просто выбросить этот эпизод из головы и жить как раньше.

Ничего плохого не случилось.

А вдруг это не минутная слабость, а что-то другое? Вдруг, если она никому не скажет, Брэд со временем переключится на Лилию?

Нет, это глупость; какое отношение его влечение к Джунипер имеет к инцесту?

Эти мысли совершенно ее запутали. Обсудить их с матерью было бы естественным, будь они близки (и, конечно, если бы на месте Брэда оказался кто-то другой). Но опыт подсказывал Джунипер, что Джулия – последний человек, который станет защищать ее интересы. Учитывая, как она предана Брэду (или лучше сказать – обязана?), Джулия запросто могла обвинить во всем дочь.

Встретив Ксавьера, Джунипер впервые в жизни поняла, что значит сексуальное влечение. Как трудно держать под контролем желание касаться кого-то, желание, чтобы он касался тебя. Как оно огнем обжигает низ живота.

Она могла простить Брэда, потому что церковь Новой Надежды учила ее, что мужчины хуже справляются со своими страстями, чем женщины. Брэд был всего лишь мужчиной. Спящая в соседней комнате пустого дома юная девушка влекла его, как огонь – мотылька. Покажите мужчине девушку в бикини, и он будет вести себя ничуть не лучше, чем ее озабоченный одноклассник. Конечно, было бы здорово, если бы отчим не воспринимал ее в таком ключе, но, может, она хотела слишком многого?

И все же это отвратительно.

Она не стала рассказывать ничего даже Пеппер. Зачем портить веселый отдых такими неприятными подробностями? Потом приехал дядя Джефф с детьми, и держаться подальше от Брэда стало проще. Теперь оставалось лишь держаться от него подальше до декабря, а потом у них с Пеппер был план.

Они все обсудили, лежа на пляже. Они обе досрочно сдадут экзамены и покончат с Блейкли, а в декабре уедут из дома и станут вместе снимать квартиру; денег, заработанных за лето и подаренных им на дни рождения и другие праздники, должно хватить. Потом Джунипер постарается поступить в колледж в Сан-Франциско или где-нибудь поблизости – в какой угодно, – а Пеппер останется здесь, продолжит работать в ресторане родителей и откроет свой филиал, а может, бакалею, заодно торгующую футболками, фартуками и полотенцами с логотипами фамильного бренда; дизайн она придумает сама.

Джунипер планировала в ближайшее время поговорить с родителями о Ксавьере. Она решила внять совету Брэда и просто попросить того, чего хочет. А может, лучше пока держать Брэда в неведении и поговорить с матерью? Она убедит Джулию, что встречаться с Ксавьером – не такая уж плохая идея, а потом Джулия убедит в этом Брэда.

Ей казалось, такой вариант лучше всего. Оставалось лишь выждать…

Пока Джунипер размышляла, приехал почтовый курьер. Джунипер увидела его в окно, смотревшее, как и окно Брэда, на вход.

Бренда, секретарша, которую нанял Брэд, когда Джулия стала его женой, взяла почту. Курьер что-то сказал ей, она встала и пошла к кабинету Брэда.

– Письмо с уведомлением, – сказала она, – вас просят расписаться.

Брэд поднялся, вышел в вестибюль, расписался за получение толстого конверта. Вернувшись в кабинет, закрыл дверь, так что Джунипер, которая говорила по телефону с женщиной, чей вентилятор не работал, не слышала его слов:

– Вэлери Алстон… Что? Она, мать ее, издевается?

И несколько минут спустя, вчитавшись в детали:

– Невероятно, мать вашу! Из-за сраного дерева!

Глава 29

Ксавьер сидел в машине, припарковавшись в тени высокой магнолии, и ждал Джунипер. Уже двенадцать двадцать пять, а они договорились встретиться в парке ровно в полдень.

Общаться вне работы было трудно. Ни сообщений, ни звонков, кроме как в перерыв, когда она брала телефон у Пеппер. Ни социальных сетей. Они обменивались записками, подкладывая их под дворник – не особенно информативно, но Ксавьеру нравилась непривычность ситуации. Он любил романтику. Любил получать маленькие клочки бумаги, исписанные ее почерком. Она писала аккуратно, тонким пером; мелкие буквы походили на птичьи следы. Ее записки всегда были теплыми, порой забавными. Самую новую Ксавьер складывал в квадратик и носил на руке, прижатую циферблатом наручных часов.

Середина июля означала жару, влажность и внезапные грозы. Ксавьер опустил стекла машины. Он чувствовал аромат мимозы, волшебных розовых пушистых паутинок, окруженных нежными листьями, которые прозвали ушными раковинами. На закате цветы закрывались.

Вдалеке грохотал гром. В детстве, года в три, Ксавьер считал, что гром ворчит – воображение рисовало великана по имени Гром, который топочет где-то в лесу. Великану Грому не нравилось, что небо затянули тучи, что вот-вот начнется или уже начался дождь; он любил играть на улице.

Пятеро маленьких латиноамериканцев гоняли и пинали футбольный мяч, а их матери сидели рядом на одеяле. Из портативного магнитофона играла музыка. Вокруг одеяла были расставлены пластиковые контейнеры с едой. Ксавьер с жадностью смотрел на них. Он был голоден. Джунипер предложила принести еду; она сказала, что в автокафе, которое каждый день приезжает в индустриальный парк, просто невероятные эмпанады[17], и она хочет, чтобы он их попробовал.

На другой стороне парка стояли два ряда тележек под балдахинами – ярмарка поп-арта была в разгаре. Ксавьер подумал, не пройтись ли там после свидания, может, купить что-нибудь для Джунипер. Если она, конечно, придет.

Два тридцать пять.

– Где она? – вслух спросил самого себя Ксавьер, и сам себе ответил: – Может, передумала?

Вряд ли. С чего бы?

Он продолжил разговор уже про себя.

Если она не пришла, твое предчувствие тебя подвело.

Может, это оттого, что я слишком люблю эмпанады, пошутил он, чтобы снизить ощущение тревоги. Она придет. Между нами химия.

Химия? Ты чего, бро? Так уже никто не говорит.

Ретро всегда в моде.

Химия. Она не знает времени, она решает все. Если она есть, это самое прекрасное, что может случиться. Если ее нет, ничего не выйдет.

Ну, еще сочинение об этом напиши, ботаник.

Сам такой.

* * *

Размышления Ксавьера о химии заслуживают отдельного рассмотрения (хотя, может, для сочинения и не годятся), особенно в отношении его самого и Джунипер.

Два человека внезапно чувствуют сильное притяжение друг к другу. Мы называем это притяжение химией, но какова его природа? Какова биология сексуального влечения, та же она, что и биология романтической любви, и как называлось то, что испытывали друг к другу наши герои? Может, находясь рядом, и даже острее – находясь в разлуке, они ощущали то и другое, а может, ничего подобного и не было, просто глупое детское увлечение?

Пожилым, как многим из нас, людям свойственно обесценивать чувства молодых, какими бы сильными ни были эти чувства. Они думают – это всего лишь гормональная буря. Мы помним, каково быть молодыми. Мы знаем, что такое желание и голод. Но вспомните, как желание дважды привело Ксавьера к интимной близости. И вспомните, какой была его реакция. Он не хотел продолжать общение с теми двумя девушками. Не хотел, чтобы они писали ему сообщения, чтобы вновь предлагали секс. Если бы кто-то из них оставил записку под дворником его машины, он не стал бы складывать ее в крошечный квадратик и прятать под циферблатом наручных часов, чтобы она касалась его кожи, и чувства, скрытые за ее словами, проникали в его тело, и он становился ближе к адресату.

Почему?

Химия. Вот ответ на вопрос. Мы считаем, что химия не равна половому влечению, хотя она естественным образом его порождает.

Мы согласимся с тем, что, когда двух людей тянет друг к другу, между ними возникают искры. Они не видны глазу, но мы именно так их воспринимаем. Так, может, химия любви сродни электричеству?

Электрохимический процесс – реакция, при которой электроны перемещаются между электродами в электролите. Это уже, по сути, физика, а, не считая бывшего жителя Оак Нолла Джека Мартиндейла, который устроился на работу в НАСА, никто из нас особенно не разбирается в науке. Мы только знаем, что некая сила, столь же реальная, как и те, которые могут быть обнаружены и измерены наукой, объединяет людей, даже когда они рационально понимают, что такое взаимодействие не в их очевидных интересах. Они беспомощны перед этой силой. Да, конечно, они могут ей сопротивляться, но не могут перестать чувствовать ее притяжение.

Достоевский сказал: «Что есть ад? Страдание о том, что нельзя уже более любить»[18]. Страдание о том, что нельзя, будучи отвергнутым, запретить себе это чувство. Те из нас, кому отказали в любви – настоящей любви, не мимолетной страсти, не воображаемому увлечению, которое в большинстве случаев безответно, – то есть побывавшие в аду, понимают, что Достоевский прав.

Шелест шин по гравию прервал размышления. Это была она, в своем блестящем белом «лендровере». Ксавьер вышел из машины и подошел к Джунипер, сияя улыбкой, пока не заметил выражения ее лица.

– Все хорошо? – спросил он, когда Джунипер открыла дверь машины и протянула ему тяжелый, божественно пахнущий бумажный пакет с едой.

– Со мной – да. А вот о Брэде этого не скажешь.

Ксавьер нахмурился.

– Что с ним? Надеюсь, не заболел и не попал в аварию?

Джунипер вышла из машины, закрыла за собой дверь.

– Ты знал, что твоя мама подала на него в суд?

– А, – ответил Ксавьер, – ты об этом.

– Так, значит, ты знал.

Он кивнул.

– Я сказал ей, что это глупо.

Джунипер молчала.

– Я должен был тебе рассказать, я знаю. Я просто… я боялся, что ты разозлишься на меня… ну, не на меня лично, а на мою маму, и я буду ассоциироваться у тебя с ней. Может, теперь так и получилось.

Джунипер молчала целую минуту, самую долгую минуту в его жизни. Подняла с земли опавший цветок магнолии, стала обрывать лепестки.

– Я… Это не твоя вина, – наконец ответила она. – И может, на твоем месте я бы тоже боялась тебе рассказать. Так что…

Ксавьер выдохнул.

– Что сказал Брэд?

– Что твоя мама… не буду повторять, ладно?

– Сумасшедшая? – он надеялся, что это слово станет самым неприятным.

Джунипер покачала головой.

– Скажи.

– Корыстная сука.

Ксавьер присвистнул.

– Да уж, жестко.

Он указал на скамейку, и они направились к ней. Вновь раздались раскаты грома – к счастью, вдалеке.

– Что еще он сказал?

– Что подобное поведение типично для таких, как она, и… нет, не хочу я говорить!

– Мне нужно знать.

– Ну, он начал высказывать свои догадки, что она наверняка спала с белыми мужчинами, чтобы пробиться наверх, что пыталась окрутить твоего отца, но он ее бросил. Брэд… не верит, что твой отец погиб.

– Что за чушь, – пробормотал Ксавьер. – Господи Иисусе! Кто угодно может найти в интернете информацию, что он погиб.

– Он просто сукин сын. Даже будь это правдой, его собственная жена спала с кем угодно, чтобы пробиться наверх. Наверное, нельзя так говорить о своей матери, но она сама мне это рассказала. И пробилась, выйдя за него замуж.

Ксавьера поразили и слова Джунипер, и их неожиданная горячность.

– Я понимаю, что он в бешенстве, но это…

– Не нужно его оправдывать, – сказала Джунипер. – Пока он разражался тирадами, я думала о Шекспире, Гомере, Еврипиде – в прошлом семестре мы обсуждали их на английском. Всех этих персонажей, которые показывали свою истинную натуру лишь в тяжелых обстоятельствах, – она придвинулась ближе к Ксавьеру. – Мне так… грустно. Я считала Брэда замечательным.

– Думаю, он просто хорошо умеет представить себя замечательным.

– Да. И это уже не в первый раз… – она не договорила.

– Не в первый раз – что?

– Ничего. Не бери в голову. Есть хочешь?

– Да! Умираю от голода.

– Прости. Я не могла уйти с работы, пока он вопил.

Ксавьер открыл пакет, в котором оказались эмпанады с говядиной, курицей и сыром, а еще две бутылки апельсиновой содовой воды. Какое-то время они молча ели, лишь однажды Ксавьер сказал:

– Понимаю, почему эти эмпанады нравятся тебе больше других.

– Правда?

Доев, Джунипер скомкала обертку и сказала:

– Знаешь… я собиралась поговорить с мамой, чтобы она разрешила нам встречаться. А теперь…

– Об этом и речи быть не может, – закончил Ксавьер.

– Угу. Врать и изворачиваться было бы… Я просто хочу сказать, что… ну… В общем, я пойму, если ты не захочешь связываться со всем этим… и… со мной…

Быстро проглотив все, что жевал, Ксавьер сказал:

– Нет. Хочу. Пошли они все в задницу. Их проблемы не имеют к нам отношения.

Джунипер немного расслабилась.

– Это хорошо. Я тоже так думаю.

Они смотрели, как дети играют в футбол. Ксавьер крепко сжал руку Джунипер. Даже эта легкая физическая близость придала ему сил.

– Я так тебе завидую, что ты закончил школу, – тихо сказала она. – Мне бы очень хотелось уехать из дома и никогда не возвращаться. Ну, конечно, я буду скучать по сестре. Но все равно.

В этот момент Ксавьер понял, что не хочет быть ни в одном месте, где нет Джунипер.

– Мама думает, что Брэд посчитает нужным заплатить и все уладить как можно скорее. Усвоит свой урок и все такое. Ты в это веришь?

– Ха. Нет, конечно. Ему плевать на это дерево, да и вообще на любое дерево.

– А для мамы оно очень важно.

– Он всерьез думает, что она просто намерена развести его на деньги. Я слышала, как он говорил по телефону с юристом. Сказал ему, что будет играть даже очень грязно, если понадобится, и что она пожалеет. Велел искать на нее компромат.

– Пусть ищут – все равно ничего не найдут.

– Я верю, – сказала Джунипер. – Хватит об этом, ладно? Расскажи мне лучше про Сан-Франциско.

Ксавьеру не хотелось думать о предстоящей разлуке, но он был рад сменить тему.

– Ну… он очень разный. Там столько всего происходит. Столько людей со всего мира. Жизнь там дорогая. Но удивительная и прекрасная. Например, район под названием Кастро – единственный, где можно не скрывать, что ты гей. Там невероятные холмы. И нет запрета на марихуану – ею пахнет всюду. И с одного края – залив, а с другого – океан; ты со всех сторон окружен водой. А с китайской едой, которую там продают, ничего не сравнится.

– Мне кажется, ты уже влюбился в это место.

– Может быть. Но, если честно, в последнее время я почти о нем не думаю. Мне нравится жить здесь и сейчас, – он придвинулся ближе, их бедра и колени соприкоснулись.

– Но нам придется столкнуться с реальностью, – сказала Джунипер.

Ксавьер легонько толкнул ее локтем.

– Весь кайф обломала! Где тут кнопка, чтобы поставить реальность на паузу?

– Я быстро перемотаю вперед, – пообещала она, и ее лицо вновь помрачнело. – Брэду я, конечно, не скажу, но я на стороне твоей мамы. Дерево просто потрясающее! И оно умирает оттого, что мы построили тут дом. Это меня убивает. Не хочу больше здесь жить! И никогда не хотела!

– Но есть и плюсы. Например, мы встретились.

– Тоже верно.

– Потому что эти эмпанады…

Она улыбнулась.

– Я знаю! Кафешкой заправляют два аргентинца.

– Может, забить на колледж и устроиться к ним на работу?

– Кстати, я люблю готовить! Мы можем открыть собственное автокафе.

– И на чем мы будем специализироваться? Я прекрасно растапливаю сыр.

– Да? Но, боюсь, этот рынок уже занят.

– Тогда, может, креативные чипсы начос?[19]

– А вот это мне нравится. Всех сортов. Соленые. Сладкие.

– Сладкие начос?

– Ну а что? Из маисовых лепешек. С корицей, сахаром, мороженым…

– Будем ездить по всей стране!

– Отправимся в Мексику!

– Северную Америку!

– Всегда мечтала увидеть Мачу Пикчу!

– Родители могут сколько угодно беситься, а нам плевать. Будем сидеть на крыше автокафе, любоваться природой, есть жареную картошку.

– С чипсами начос?

– Можно и с ними. И картофель фри, и сыр, и соусы. Много-много соусов!

– А ты будешь петь мне серенады – и нашим покупателям тоже.

– Может, ты сначала закончишь школу?

– Прежде чем есть жареную картошку?

Ксавьер рассмеялся.

– Я планирую сдать экзамены досрочно, – призналась Джунипер. – Поговорю с администрацией Блейкли.

– Да? – Ксавьер с любопытством посмотрел на нее. – А потом что?

– А потом… думаю, съезжу в Сан-Франциско, присмотрюсь.

– А как же наше автокафе? – спросил он с шутливой серьезностью. Мысль, что Джунипер переедет в Сан-Франциско, казалась слишком прекрасной, чтобы ее озвучивать.

– Нет, я правда об этом думала. Там хорошие колледжи. Попробую куда-нибудь поступить. У меня отличный аттестат.

Восхитительный план Джунипер разворачивался в блестящее будущее, в котором у них двоих могли быть нормальные отношения – нет, все, что происходило между ними, не могло уместиться в таком скучном слове, как «нормальный». Потрясающие, невероятные отношения. Он не мог перестать думать о ней, лежа в кровати и зная, что и она в своей кровати в двухстах футах отсюда думает о нем. Он не мог запретить себе предаваться этим мыслям.

И он был счастлив, что не стал себе этого запрещать. Когда их блестящее будущее наступит, они будут бесконечно далеко отсюда, все равно что в другой стране. В Сан-Франциско он сможет целовать ее, не скрываясь, о чем всегда мечтал.

– Мне нравится твой план, – сказал он, – если только ты серьезно.

– Я очень серьезно. И, знаешь, если ничего не получится, мы же можем быть отличными друзьями, да?

– Конечно. Но, как говорит мама, ожидай успеха.

– Отличный совет.

– Она может перегибать палку… но хотел бы я обладать такой силой воли, как она. И как отец.

– Ты ей обладаешь. Иначе тебе не удалось бы сочетать отличную учебу с игрой на гитаре.

– Да, пожалуй. Но вот споры и конфликты – не мое.

– И не мое, – сказала Джунипер, – я люблю, когда все само собой налаживается. Люби соседа, как самого себя.

– Да уж, в суде будет не до любви. Даже если это справедливый суд.

– Твоя мама не должна становиться святой, только чтобы не обидеть моих родителей.

– Звучит забавно, – заметил Ксавьер. – Ты такая милая.

– Да?

– Да.

– И ты тоже, – она улыбнулась ему.

Люби соседа.

Глава 30

Вечером, за ужином, Джулия наблюдала за Брэдом. Днем, когда он ей позвонил, он был вне себя от гнева, но сейчас, казалось, вернулся в привычное жизнерадостное расположение духа. Ни слова об этом – возможно, потому что рядом были Лотти и девочки. Никаких едких замечаний о вымогателях, сумасшедших защитниках окружающей среды, неприятных женщинах. Может, он сумел пересилить свое удивление и гнев и стал спокойнее воспринимать происходящее. Может, он говорил все эти мерзости в состоянии аффекта. Да, наверное, дело в этом, думала Джулия. Раньше он никогда себя так не вел.

Ее собственная реакция тоже была довольно неприятной, признала она с недовольством, хотя никто не мог бы ее уличить. Она чувствовала, что Вэлери, такая открытая, такая искренняя, ее предала. Положив трубку после разговора с Брэдом, Джулия ушла в ванную и включила душ, чтобы Лотти к ней не лезла. Потом села на пол и, глядя в окно на умирающий дуб, который, казалось, выглядел как обычно, задумалась, какую игру может вести Вэлери.

Понемногу она пришла к выводу, что никакой игры могло и не быть – судя по тому, что она видела и слышала, Вэлери просто действовала исходя из своих обстоятельств, а она переоценила ее, нарисовала какую-то нелепую, не имеющую ничего общего с реальностью ситуацию, в которой Вэлери Алстон-Холт и любая другая жительница Оак Нолла могла стать ее подругой. К разочарованию Джулии примешивалось чувство жалости к себе; она так старалась стать той, кем, как ей казалось, она должна была стать, и вот куда это ее привело.

– Потрясающие тефтели, – сказал Брэд, взяв с колен салфетку и положив ее на стол. – Лилия, спасибо, что помогла маме приготовить ужин. Ты умничка!

– Бабушка говорит, что можно купить тефтели в банке, – заявила Лилия, – так быстрее и дешевле.

– Бабушка права, – признала Джулия, – но они невкусные, так что я их не покупаю.

– А мне нравятся, – сказала Джунипер.

– Где ты их пробовала? – Лилия пораженно уставилась на сестру. – В магазине, где ты работаешь?

– Мама их покупала, когда мне было столько лет, сколько сейчас тебе.

– Так нечестно! – возмутилась Лилия.

– И сухие завтраки тоже. Самые дешевые, но вкусные.

– Да ну, Джунипер? Что ты такое говоришь? – возмутилась Джулия.

– Она говорит правду, – вмешалась Лотти. – Очень хорошая черта.

– Врать плохо, – заметила Лилия.

– Можно пойти погулять? – спросила Джунипер.

– Можно, – ответила Джулия, – только сначала убери со стола.

Брэд смотрел на них, но, насколько понимала Джулия, его мысли витали где-то далеко. В последнее время такое случалось часто. Она его не винила; теперь, когда с ними жила Лотти, жизнь в доме стала непреходящей катастрофой, и если бы Джулия могла себе позволить, она тоже переключила бы мысли на что-нибудь другое.

– Ты права, врать плохо, – сказала она Лилии. – Так вот, расскажу тебе, почему Джунипер в детстве ела то, что тебе я не разрешаю: я сама тогда не знала, что таким нельзя кормить детей. Иногда даже взрослые могут поступать неправильно.

– Как это ты не знала? Разве бабушка тебе не сказала?

– Бабушка сама любит фастфуд, – ответила Лотти.

– Но ты от него болеешь, – Лилия глубокомысленно кивнула, будто ей только что открылась великая истина. – И от сигарет тоже.

Джулия порадовалась, что Лилия сама отвечает на свои вопросы. Пока бабушка и внучка обсуждали проблемы со здоровьем, Брэд сказал Джулии:

– Пойду поплаваю.

– Давай, – ответила она. – Хочешь пива?

Он бросил в стакан несколько кубиков льда.

– Предпочту бурбон с колой. Спасибо.

– Может, я составлю тебе компанию.

– Хорошо-хорошо, – пробормотал Брэд, уже выходя из кухни.

В последний раз Джулия видела мужа по-настоящему нервничающим, когда он ожидал, пока запатентуют его изобретение. Тогда он, как и теперь, прятал свою тревогу за напускной жизнерадостностью.

Джулия разбавила колой бурбон, отнесла Брэду. К тому времени как она прибралась в кухне, усадила Лотти перед телевизором в гостевой комнате, поднялась наверх, натянула купальник и спустилась к бассейну, Брэд уже успел поплавать и теперь сидел на крыльце, завернувшись в полотенце и глядя на – или лучше будет сказать, сверля взглядом – дерево Вэлери.

– Мне очень жаль, что так получилось, – сказала Джулия. – Виноват только застройщик, не мы.

– Деревья все время умирают. И что теперь? Каждый раз подавать сраные иски? – он произнес эти слова достаточно громко, чтобы могли услышать соседи, открывшие окна или гулявшие возле домов.

– Зайчик…

– Что?

– Потише, пожалуйста. Ты же не хочешь, чтобы об этом узнали соседи?

– Они все равно узнают. Мы найдем способ, как убедить ее отказаться от иска.

Джулии не понравилась интонация, с которой он произнес слово «убедить».

– И как же? – спросила она с легким любопытством, заходя в воду. Как же прекрасно иметь собственный бассейн! Она никак не могла привыкнуть к этому чуду, к тому, что ее жизнь стала настолько впечатляющей.

– Юристы знают, как делаются такие дела. Мне совершенно нет необходимости в это вмешиваться. Они без меня все устроят. Я не собираюсь платить сто тысяч шантажистке, которая запросто могла сама отравить дерево.

– Ты хочешь, чтобы эксперты оценили ущерб, да? Ей нужно будет доказывать необходимость выплаты именно такой суммы?

– До этого не дойдет, если у нее есть хоть немного здравого смысла.

Джулия легла на надувной матрас, плававший в бассейне, посмотрела на дерево.

– Ну, дуб и впрямь исключительный. Я понимаю, почему она так расстроена.

– Только не говори мне, что ты на ее стороне.

– Нет! Я такого не говорила! Мне… просто нравится дерево, вот и все.

– Не хватало мне только предательства собственной жены.

– Брэд…

– Ты вышла за меня только из-за денег, да?

– Что?

– Ты слышала вопрос.

– Откуда такие мысли? Если на то пошло, у тебя тогда и денег было не так много.

– Уверен, черт возьми, что намного больше, чем у тебя.

Джулия медленно доплыла до ступеней, вышла из бассейна. Прежде чем ответить, завернулась в полотенце и села рядом с Брэдом.

– Я вышла за тебя, потому что полюбила.

– Деньги тут вообще ни при чем, да? Врать плохо.

Иногда врать необходимо.

– Я никогда о них не думала, – ответила Джулия. Ложь. Конечно, она о них думала – этого он и добивался. Шикарные рестораны. Поездки в его «БМВ». Выходные на пляже, где они останавливались в роскошных домах у самого побережья. А кольцо! Он демонстрировал свои деньги, как павлин – пышный хвост, чтобы самки выделили его из числа остальных ухажеров.

– Никогда не замечала, как вас, женщин, учат выбирать мужчину побогаче и хвататься за него? А мужчин учат, что рвать задницу на работе, чтобы обеспечить жену и детей – их прямая обязанность? Все ложится на мужчину. И что он за это получает? Мир, полный женщин, уверенных, что они имеют полное право захапать все деньги, которые достаются мужчинам с таким трудом. Вот Вэлери не смогла найти мужа, который вытащил бы ее из дерьма, поэтому вцепилась в меня.

Джулия не сразу решила, на какую из его фраз стоит ответить в первую очередь.

– Ты всегда говорил девочкам, что их главная цель – успешный муж… – начала она.

– Это была моя ошибка.

– И твои слова о Вэлери… это неправда. Она любит свой дом. Он чудесный.

– Кто-то видел ее якобы мужа, прежде чем он якобы умер? – спросил Брэд.

– Да. Почему ты вообще задаешь этот вопрос? Вэлери – неплохой человек. Да, она слишком настырная, но… Хочу сказать, зайчик… не пойми меня неправильно… я знаю, что ты злишься и все такое… но ты ведешь себя неразумно.

– Хорошо, вот тебе разумное поведение, – сказал Брэд. – Эта женщина хочет вытащить сто тысяч долларов, которые я заработал, у меня из кармана. Четыреста тысяч она хочет вытащить из кармана Кевина – который тоже рвал свою задницу, чтобы получить все то, что он имеет. Никаким деревом тут и не пахнет, отвечаю. Она хочет сграбастать деньги и купить себе что-нибудь эдакое. Блестящий кадиллак. Большой телевизор. Серьги с бриллиантами. Морской вояж… Что вы там, дамочки, хотите получить без усилий?

– Хватит говорить мерзости, – вспылила Джулия. – Мне это слышать неприятно. Я соглашалась на любую работу, чтобы встать на ноги…

– Но в итоге предпочла лечь на спину, – перебил Брэд. – Может, пример дочери тебе что-нибудь докажет? Джунипер вообще ни в чем не нуждается, но трудится на двух работах.

Джулия поднялась на ноги, вне себя от злости.

– Ты пьяный, что ли? Извинись сейчас же! Это была твоя идея, чтобы я ушла с работы!

– Я сказал: можешь уйти, если хочешь.

– А потом родилась Лилия…

– Которая уже ходит в школу.

– Я буду рада вновь выйти на работу!

Еще одна ложь. Радоваться тут было нечему. Но если нужно, она готова.

– Тогда что тебя останавливает?

– Ты не хотел, чтобы я работала! Я не понимаю, откуда у тебя все эти мысли, Брэд. Я правда не понимаю!

– Это все твоя новая подруга, – Брэд указал на дом Вэлери.

– Я уже жалею, что мы купили этот дом, – прошипела Джулия.

– Можем его продать. Только скажи.

Сев на корточки напротив Брэда, Джулия заглянула ему в глаза.

– Ты этого не хочешь. Давай прекратим ругаться! Так только хуже. Скажи мне честно: ты злишься, потому что думаешь, что она хочет использовать тебя в своих интересах?

Брэд посмотрел на жену, пожал плечами.

– Некоторые правила легко нарушаются. В этом случае все очевидно.

– Тогда почему бы не уступить? Заплати, не знаю, половину, и покончим со всем этим.

– Заплатить пятьдесят тысяч за нечего делать? Ты смеешься, что ли? Я никогда не отступал до последнего – хоть это ты можешь понять? Мы дадим ей шанс все отменить, а если она им не воспользуется – ее проблемы. Хорошо, что у нас понимающий адвокат, которому насрать на дерево какой-то черномазой.

Глава 31

Это воскресное утро застало Вэлери в саду, за разбивкой клумб для ирисов. Честно сказать, она рановато решила их высаживать; ирисы предпочитают сухую жару конца лета. Но так вышло. Она уже посадила лилии, осоку и мускари. Грядки прополола. Розы подкормила. Она не могла просто сидеть дома в такое чудесное утро, когда так свежо и дует приятный ветерок. Ирисы так ирисы.

Большинство соседей еще спали; во всяком случае, были дома. Никаких машин. Никаких пробегающих мимо спортсменов. Несколько минут назад мимо дома Вэлери прошла Эллен со своим лабрадудлем Притзи, но остановилась лишь ненадолго; она уже знала радостные новости. Два бокала коктейля и подброшенная монетка (да, они все же решились), и Вэлери увидела свое будущее в совершенно новом свете.

Хотя их с Крисом отношения были довольно серьезными, она считала себя холостячкой. И в общем-то, решила еще немного побыть таковой, пока Крис станет обживаться здесь – то есть в этом городе, не в этом доме. Но если спустя полгода их соседство приведет к тому, на что они надеялись, ее – и его – семейный статус изменится. Так они договорились.

Может, изменится и ее адрес.

Разделяя лопатой корневище ириса, Вэлери пыталась представить себе такое развитие событий. Покинуть дом и Оак Нолл, где она прожила больше восемнадцати лет. Поселиться в новом доме с новым мужем. Два темнокожих преподавателя с примерно одинаковыми зарплатами – это нормально. Нигде и никогда она уже не будет чувствовать себя как в тот день в Оак Нолле, когда привезла Тома посмотреть окрестности.

Ей не хотелось переезжать, но представить Криса в доме Тома, в постели Тома было просто немыслимо.

Да, все это было уже очень давно, и она не собиралась до конца своих дней скорбеть о покойном муже. Том стал, как бы ни ужасно это признавать, больше воспоминанием, чем человеком. Она уже не чувствовала его присутствия, как в первые несколько лет после его смерти. Не думала о нем каждый день. Все следы понемногу исчезли; осталось лишь несколько предметов в комнате Ксавьера, которые она разрешила ему оставить как есть. И все же Тома здесь не было.

Она предлагала Ксавьеру освежить комнату – например, избавиться от ночника. Зачем тринадцатилетнему парню ночник? Но он хотел этот ночник. И карусель. И плетеный ковер. И цвет стен считал замечательным – зачем перекрашивать? Он оклеил их постерами и концертными программами, с неохотой согласился купить новые одеяла и простыни, но в целом комната выглядела точно так же, как в тот день, когда Вэлери, Ксавьер и Том вернулись домой, отпраздновав День Благодарения, а потом мужа увезла «скорая», и назад он уже не вернулся.

Вэлери печально рассмеялась, выругала себя за все эти мысли. Как она могла подумать, что Тома здесь нет, когда он всегда рядом? Стоит только открыть маленькую дверцу в голове – и вот его, виноватого и слегка испуганного, уносят парамедики.

Как больно, что прошлое нельзя вернуть и невозможно оставить позади. Надо двигаться вперед, сказала себе Вэлери и силой вызвала в памяти лицо Криса.

Ирисы были разделены и готовы к высадке у будущего пруда, и тут Вэлери задумалась: может, заняться прудом попозже, когда выкорчуют старый дуб и она более ясно представит себе, что делать с садом и своей жизнью? Может, весной? Вряд ли до этого что-нибудь случится.

Зазвонил телефон. Крис. Сунув в уши наушники, она ответила.

– Эй, ты чего так рано встал?

– Решил изменить свои привычки, чтобы они совпадали с твоими.

– Тебе не кажется, что ты торопишь события? Ты пока даже не переехал.

– Мама говорит, что я слишком нетерпелив. Никогда не мог уснуть, пока не наступит Рождество.

– Приму к сведению.

Минуту или две они поговорили об иске.

– На этой неделе мы оповестили и застройщика, и Брэда Уитмана. Реакция была такой, как мы и представляли: адвокаты обоих позвонили моему и заявили, что иск очень специфический, и что я должна как следует подумать и отозвать его, если я разумная женщина. Уроды. Теперь мы ждем их официального ответа. У них есть тридцать дней.

– Напрямую они не действовали? – спросил Крис.

– Ты имеешь в виду, не бегает ли Брэд, весь взмыленный, вокруг моего дома? Нет. Я не слышала ничего ни от Брэда, ни от его жены. Но давай не будем об этом, – сказала она. – Давай лучше о нас. Я рада, что ты умеешь достойно проигрывать.

– Проигрывать? О чем ты? Я выиграл!

– Льстец несчастный!

– Что на тебе сейчас надето?

Вэлери рассмеялась.

– Как ты думаешь? Я в саду, сажаю цветы.

– У меня тоже есть цветы, детка, – заявил Крис с преувеличенной страстностью.

– Не хочешь посмотреть на мои?

– Это приглашение?

Вэлери засомневалась. Стоило ли сейчас приглашать его к себе? Она еще не сообщила Ксавьеру о предстоящем переезде Криса и планах, которые за ним последуют. Но зачем тянуть?

– Да, – решительно сказала она.

– Хорошо! Только почищу зубы – и примчусь.

– Постараюсь принять душ, пока ты едешь. Ты же не хочешь видеть потную…

– Вэл, – перебил Крис.

– Что?

– Я хочу видеть тебя любой. Всегда. Каждый день. Привыкай.

– Хорошо, – сказала она хрипло. – Будь осторожен за рулем. Обед ждет.

Положив трубку, она вынула из ушей наушники, убрала под футболку. Солнце пересекло горизонт и пробивалось сквозь густую листву, вместе с ветром создавая калейдоскоп тени и света.

Отсюда она видела правую половину старого дуба, его редеющую крону. Неопытный глаз не увидел бы, что дуб умирает. Вэлери понимала – он может прожить лето и даже два, но листья будут редеть все сильнее, а ветви и ствол становиться все уязвимее для омелы, уже паразитирующей на нем, для галлов, гнили и червей. Она сомневалась, что выдержит, когда его будут рубить, но еще больнее было наблюдать за его медленным угасанием. Ей вспомнились редкие визиты домой, в Мичиган, где так же медленно угасал отец.

Несправедливо было бы сказать, что она любила старый дуб больше, чем отца – ведь это очень разные вещи, и чувства к отцу были сложными, перемешанными со злостью и болью. Почему он ничего не сказал дяде Рэю? Он и не думал скрывать свое поведение. Рэй с ее отцом сидели за кухонным столом, болтали, пили пиво и кричали ей: «Эй, Вэл, поди сюда, малышка, посиди на коленях у старины Рэя!» – и хохотали, когда Вэлери проходила мимо и Рэй тянулся к ней, стараясь ухватить за какую-нибудь часть тела; иногда ему удавалось.

Вы могли бы спросить, почему она ни с кем не говорила об этом – если не с отцом, так, может, с матерью, с учителем, с другом? Здесь все тоже было сложно.

Пора забыть об этом, сказала она себе. Пара кардиналов с криками носилась над канавой у двери, объявляя эту территорию своей. Возле угла дома в этой же канаве копался вьюрок, вытаскивая куски мусора. Надо сказать Ксавьеру, чтобы почистил, решила Вэлери.

Отряхнув с ладоней землю, она подошла к двери.

– Зай, ты занят?

Ответа не было.

Разувшись, она прошла по коридору в поисках сына. В ванной оказалось пусто. И в спальнях. И в гостиной, и на кухне. Ксавьера нигде не было видно.

– Куда запропастился этот мальчишка? – спросила она, и тут же, случайно взглянув на окно, получила ответ. В самом конце сада, между новым забором и старым кустом рододендрона, стояли юноша и девушка, очевидно, опьяненные любовью, крепко обвив руками друг друга.

– Ну, Зай, – Вэлери вздохнула. – Действительно? Какого черта? Именно теперь?

* * *

Что бы сделали вы на месте Вэлери? Этот вопрос мы часто задавали друг другу и самим себе. Метнулись бы вы в сад и разорвали объятия пары? Эта мысль пришла ей в голову. Пусть Ксавьеру уже восемнадцать, но он по-прежнему ее сын и она несет за него ответственность. Она видела очень много причин, по которым им с Джунипер не стоило развивать отношения, и очень мало – по которым стоило. Но прежде чем принимать решение, она всегда анализировала все данные и старалась прийти к самым правильным, самым обдуманным выводам.

Любовь – не такая уж трудная наука. Большинство родителей знают, как тяжело переубедить ребенка, если он уже отдал кому-то свое сердце. Нельзя вести его в приют для животных, если вы не намерены забрать домой питомца. Нельзя покупать ему набор для изготовления витражей, а потом заявлять, что в доме нет окна, в котором можно выставить готовый проект – каким бы уродливым он ни оказался. Нельзя, застав фактически взрослого сына в объятиях девушки, которая его обожает, врываться к ним, смущать и стыдить их – а если вы считаете, что можно, значит, ваше сердце куда тверже, чем у Вэлери, во всяком случае, когда речь идет о Ксавьере.

С ним никогда не бывало легко в том плане, в котором она всегда хотела. Да, конечно, в свои четыре месяца он спокойно спал всю ночь, и он полюбил овощи так же сильно, как и она, и всегда предпочитал книги видеоиграм, и отлично учился, и занимался музыкой, и вместо того, чтобы жаловаться, работал на низкооплачиваемых работах, копя на колледж. Но, как вы уже поняли, он мертвой хваткой вцеплялся в то, на чем зациклился.

Вэлери смотрела на них и думала, что через несколько часов приедет Крис. Что они расскажут Ксавьеру об их плане и о том, что она может второй раз выйти замуж. Что потом, поздно вечером, они с Крисом уйдут в ее спальню и закроют за собой дверь. Если она захочет вновь попытаться отговорить Ксавьера встречаться с Джунипер лишь потому, что их роман может (хотя кто знает?) привести к различным неприятностям, ей придется сказать сыну, что ее право на счастье обоснованнее, чем его, что она ему не доверяет.

Он стал взрослым. Как бы ни было трудно не «включать мамочку», она должна позволить ему делать собственный выбор, совершать ошибки, запутываться, влюбляться, терять деньги, оставаться голодным, опаздывать на автобус, переживать предательство друга, и разбитое сердце, и все, что ему готовит жизнь. Вэлери смотрела на них, на сияющее лицо Джунипер, не сводившей глаз с Ксавьера. Вэлери хотелось, чтобы девушка (или юноша, если так суждено) смотрела на ее сына именно так. Никто из нас не может быть уверен в своем будущем. Может, Джунипер – мимолетное увлечение. А может, человек, который изменит всю его жизнь. Оба варианта возможны, но существует и третий. Кто она такая, чтобы вмешиваться в вопросы, которые должно решить его сердце? Вэлери знала: ее сердце в руках сына, но быть родителем – значит, понимать, что его сердце может принадлежать кому-то другому.

Глава 32

Новая реклама «Систем климат-контроля Уитмана» снималась в доме Брэда. Многие из нас в тот день были на работе, но нашлись и те, кто стоял напротив дома и наблюдал, как операторы тащат кучу оборудования, хотя, как учила нас реклама, все то же самое можно снять и на смартфон. Как выяснилось, не совсем.

У тротуара во дворе Уитманов установили квадратный переносной навес, занявший большую часть тротуара – под ним съемочная группа могла спрятаться от солнца в перерывах между съемками. День был ясный и жаркий, небо – того оттенка, какой жители Северной Каролины называют каролинским голубым, хотя на самом деле он такой же голубой, как и везде; к тому же сочетание слов «каролинский» и «голубой» изначально не имело отношения к небу[20].

В состав съемочной группы входили оператор, рабочий-постановщик, директор, он же продюсер, стилист и визажист, а также еще три человека, суть работы которых мы не поняли. У них были микрофоны, и осветительные приборы, и кабели, и разные странные коробки, в которых лежало черт знает что.

Мы не знали, что за продукт должен рекламировать Брэд Уитман; ни этого продукта, ни Брэда нигде поблизости не было видно. Чтобы развлечься, мы решили делать ставки. Особенной популярностью пользовались вода, настоянная на чем-нибудь модном, и ледяной чай. Многие считали, что Брэд собирается рекламировать уличный ларек с едой, открывшийся в нескольких кварталах отсюда, на углу между Оак Ноллом и Хилл-Сайдом; на прошлой неделе еду из этого ларька дважды привозили в дом Уитманов. Может, ее заказывала Лотти, может, нет.

Решение Брэда снять здесь рекламу было продиктовано практическими соображениями. Во-первых, не нужно платить за использование помещения. Во-вторых, где еще можно найти такой прекрасный пример того, в каких шикарных домах устанавливают «Системы климат-контроля Уитмана»? Этой рекламой Брэд намеревался подчеркнуть прекрасные отношения своей компании с ведущими строительными фирмами, чтобы расширить этот сегмент бизнеса (ведь устанавливать новые системы значительно выгоднее, чем ремонтировать старые), и, конечно, лишний раз ткнуть пальцем в глаз Вэлери Алстон-Холт.

Гостиная их прекрасно оборудованного дома временно стала гардеробной. Брэд и Джунипер сидели на высоких стульях, а визажист и ее ассистент наносили последние штрихи на их лица. Как мы узнали несколько позже, эта реклама демонстрировала не конкретный продукт. Она демонстрировала конкретного человека – Джунипер. Новую сотрудницу и будущую владелицу «Систем климат-контроля Уитмана». Вот что собирался сообщить Брэд.

Пришло время представить ее публике, показать будущим клиентам ее лицо, дать ей возможность почувствовать себя знаменитостью, о чем, по его мнению, мечтали все молодые женщины.

– Готова стать звездой? – спросил он Джунипер. Джулия, Лилия и Лотти разглядывали ее.

– Я хочу стать звездой, – заявила Лилия.

– Медвежоночек мой, ты и так звезда.

– Но по телевизору покажут только Джунипер. А меня когда?

– Может, в следующий раз, – пообещала Джулия.

– Конечно, – заверил Брэд. Он намеревался показать публике и свою обожаемую маленькую девочку – с несколько другой целью, но тем не менее.

Марина, визажист, обычно готовившая Брэда к съемкам, еще раз прошлась по его лицу напудренной кисточкой, сняла с его плеч пелерину, защищавшую одежду.

– Вот и все, – сказала она.

Брэд поднялся, посмотрел на Джунипер. Они оба надели рубашки-поло королевского синего цвета с логотипом компании. Покрой был самым простым, но цвет девушке шел. Брюки они надели тоже одинаковые, белые, льняные, хотя ее были чуть приталены и слегка подчеркивали бедра, чтобы реклама понравилась всем клиентам-мужчинам, но вместе с тем скромными, чтобы не возмутить женщин. Неплохо для начала, подумал Брэд. Но что по-настоящему впечатляло, так это прическа и макияж Джунипер.

Брэд стремился найти баланс между сексапильностью и скромностью, поэтому макияж выглядел легким, но выгодно подчеркивавшим все черты девушки – большие умные глаза, полные, но не вызывающе пухлые губы. Она казалась не намного старше своих лет, но гораздо серьезнее.

Волосы, длинные и пышные, накрутили – «Легкая победа», – сказала по этому поводу Марина. Джулия говорила Брэду, что есть салоны, где занимаются только этим. Косметические процедуры всегда казались Брэду загадкой, но эта ему понравилась. По мнению Брэда, теперь Джунипер выглядела готовой.

– Готова? – спросил он, протягивая руку Джунипер. Она сжала его ладонь, поднялась со стула.

– Я чувствую себя так странно со всем этим макияжем. Можно посмотреть в зеркало?

– Лучше не надо, – заявила Лотти, сидевшая так, чтобы рассмотреть все как можно лучше.

– Почему? – встревожилась Джунипер.

– Ты прекрасна, – заверила ее Марина.

– Да, – сказала Джулия. – Но… мне кажется, бабушка права. Ты слишком смутишься, а это лишнее. Просто будь собой.

Джунипер посмотрела на Лилию, пораженно глазевшую на сестру.

– Что такое? Скажи.

– Хочешь взять мою тиару?

Джунипер улыбнулась:

– Может быть, попозже, когда закончу с этим. Поиграем в принцесс?

Лилия кивнула:

– Ты будешь принцессой, а я звездой.

– Отлично. Поищи в шкафу что-нибудь особенно красивое, а я приду чуть позже.

Директор, он же продюсер, Эван, вошел в комнату.

– Мы готовы, ждем вас на крыльце.

Они решили снять три небольшие сцены и склеить в минутный ролик. В первой сцене были заняты и Брэд, и Джунипер; во второй – Брэд и кондиционеры (временно отключенные), в третьей – Джунипер, которая сидела у бассейна, закатав брюки и свесив ноги в воду, а голос Брэда за кадром сообщал клиентам, какая прекрасная жизнь их ждет, если они выберут системы климат-контроля Уитмана.

– Хорошо, – сказал он Эвану, – за работу.

Если вам интересно, сопротивлялась ли Джунипер чему-нибудь: плану Брэда снять ее в рекламе, позиционированию ее как будущей владелицы фирмы или роли гламурной дивы у бассейна – мы ответим: нет. У нее были свои намерения.

Когда съемки закончились, Джулия пригласила съемочную группу и всех соседей, три часа торчавших на жаре и наблюдавших за съемками, к себе в кухню, где на великолепном столе из каррарского мрамора их ждали: салат с креветками; изысканные мясные закуски и сыры; нарезанные ананасы, манго и киви; хлеб из частной мини-пекарни; салат из арбуза, сыра фета и мяты, заправленный бальзамическим уксусом; бутылки газированной воды, простой и с фруктовыми вкусами. Лотти (кто бы сомневался) настояла, что нужно добавить ко всему этому картофельные и кукурузные чипсы, и была горячо поддержана Лилией (тоже кто бы сомневался).

Брэда все это нисколько не интересовало. Он не чувствовал голода, хотя держал в руке блюдо с едой. Он стоял у двери, выходившей на заднее крыльцо, и наблюдал, как Джунипер снимает видео, на котором Лилия марширует в маминых туфлях на высоких каблуках. Он думал о том, каким станет его следующий шаг. Он должен был сам обо всем позаботиться. Этот опыт, единственный в его и ее жизни, должен был стать незабываемым, бережно хранимым; должен был стать их тайной. Ему нравилась мысль о том, что он станет ее первым мужчиной, главным героем ее особенной истории, о которой она не расскажет никому.

И нам захотелось узнать: как такой человек, как Брэд, стал таким человеком, как Брэд – настолько уверенным в собственной правоте и авторитете, что никогда не утруждал себя лишними раздумьями? Может, вопрос слишком сложный. Мы нашли лишь те ответы, которые смогли найти, заглянув ненадолго во времена его юности. И вот что мы выяснили.

Брэд и его младший брат Джефф со своими родителями жили от зарплаты до зарплаты в крошечном городке в горах Аппалачи, на границе Северной Каролины и Теннесси, в нескольких милях от Пиджен-Фордж. Ходит много слухов о нищете и некультурности жителей Аппалачей, но эти слухи донельзя раздуты, поэтому верить стоит не всему. Да, семья Уитманов была бедной, но они не были беззубыми или необразованными. Никто из них не играл на банджо или еще каком-нибудь струнном инструменте. Никто не пропагандировал библейские учения. Не увлекался наркотиками.

Отец Брэда был – и остался – механиком. Когда Брэд был маленьким, Рик Уитман устроился в крошечный парк развлечений под названием «Золотой перекресток», который стал «Серебряным городом», а потом, когда Брэд уже учился в старших классах – Долливудом. Последнее название он получил в честь Долли Партон, значительно расширившей и улучшившей парк.

Когда в Долливуде появился аквапарк, Рик Уитман стал заниматься исключительно водяными горками. Это развлечение – сезонное, поэтому осенью и зимой у Рика появлялась куча свободного времени. Механики, у которых есть куча свободного времени, обычно занимаются тем, что разбирают, чинят и конструируют. Рику Уитману больше всего нравилось последнее. У него было двое сыновей, которых требовалось чем-то занять, чтобы они не влипли в неприятности, пока их мать, Кэти, целыми днями продавала автомобильные шины. Поэтому он всегда конструировал что-нибудь грандиозное, требовавшее много времени, усилий и помощи мальчишек: ветряную мельницу, не только моловшую зерно, но и вырабатывавшую электроэнергию; переносные сетевые солнечные коллекторы, которые можно было брать с собой, когда семья переезжала (это случалось слишком часто – каждый раз, когда они не могли больше платить за аренду); «Шевроле-G506» 1942 года из запчастей, которые они с мальчишками собрали в течение года.

Так Брэд научился планировать. Как только ему приходила в голову идея – неважно, какого рода, – он тут же начинал строить план. Каким будет первый шаг? Что потом? А дальше? Впервые эта блок-схема «от идеи к цели» сработала в плане оценок, позволивших поступить в электротехнический колледж. В начале первого семестра он решил дотерпеть учебу до конца, какой бы скучной она ни казалась, вернуться домой и вместе с отцом открыть фирму. Они будут воплощать в жизнь собственные проекты, о которых раньше могли только мечтать: аудио— и видеосистемы, системы безопасности для дома и офиса; уникальные машины наподобие мельницы, которую построил отец; конвейеры, накопительные системы… Мало ли возможностей для талантливых, работящих людей? А если его брату больше нравится пить, кадрить девчонок и готовить молочные коктейли в ларьке «Долливуда», чем он и зарабатывал на жизнь, – что ж, это его выбор.

Мы восхищаемся тружениками. Восхищаемся упорством, с которым они, начав с нуля, достигают невероятных результатов. Отец Брэда был трудолюбивым, но не таким амбициозным, как его старший сын. Когда Брэд приехал домой после первого (и единственного, как потом оказалось) года обучения, его переполняли идеи и планы – но в ответ он услышал от отца: «Ты знаешь, будь я тридцатью годами моложе и люби всю эту суету и возню, я бы, конечно, согласился. Спасибо, сынок. Но это не по мне. Я доволен тем, что делаю, и тем, что у меня есть».

Брэд расстроился. Рассердился. Он так много вложил в этот план. После каникул он вернулся в колледж, но душа уже не лежала к учебе. Брэд не смог вытерпеть ту идиотскую скучнейшую лекцию по теории композиции. Пришло время двигаться вперед. Строить новый план.

Мы не знали, не могли знать, на что вообще способен Брэд. Мы все безоговорочно, в унисон согласимся, что если бы знали, как работает разум Брэда, то вмешались бы и по меньшей мере предупредили Джулию. Мы смотрели бы на ситуацию совсем иначе.

Но теперь у нас нет выбора; можем только произнести какую-нибудь банальность вроде «задним умом все крепки» или «что сделано, то сделано» и продолжить наш рассказ, чтобы он, как мы надеемся, помог предотвратить другие трагедии.

Глава 33

– Я пойду побегаю в парке, – сказала Джунипер матери, спускаясь по лестнице. Она оделась подходяще для бега и жаркой погоды: спортивный бюстгальтер, впитывающие пот майка и шорты, кроссовки. Для того, что она действительно собиралась сегодня сделать, такой наряд совсем не годился. Удивительно, как то, что существует в нашем воображении, порой не совпадает с реальностью.

Но она не взяла с собой кое-что важное: телефон. Она сказала:

– Кажется, я забыла телефон на работе; может, Брэд посмотрит, там ли он? Уверена, он выпал из сумки и валяется под столом.

– Как ты пойдешь в парк без телефона? – крикнула Джулия то ли из ванной, судя по звуку, то ли из комнаты Лилии. – Возьми бабушкин.

– Все будет нормально. Там полно людей!

Это была неправда: людей там мало. Но сегодня там точно был как минимум один человек, самый главный.

– Бери, я не против, – крикнула Лотти из своей комнаты в конце коридора, где стояла Джунипер.

– Ладно, хорошо, – сказала Джунипер, – возьму бабушкин.

– И приходи к ужину.

Джунипер прошла в комнату Лотти, взяла телефон.

– Не приду – сегодня работаю в магазине допоздна. Я уже говорила. Прямо из парка и пойду на работу.

– А как же душ? После бега?

Джунипер уже стояла у двери. Стараясь, чтобы ее тон не казался слишком нетерпеливым, ответила:

– Не успею, да. Ну, вытрусь полотенцем. На работе все равно вспотею.

– Ну ладно, – ответила Джулия, и Джунипер пулей метнулась в гараж, пока мать не придумала еще какую-нибудь причину удержать ее дома.

Руки Джунипер чуть заметно дрожали, пока она заводила машину. Она не собиралась бегать, и ее смена в продуктовом магазине начиналась только завтра в семь утра. А сегодня она решила встретиться с Ксавьером в маленькой хижине в лесу, куда, насколько она знала, редко кто-то приходил. Сегодня была его очередь приносить еду, и он сказал, что позаботится и об остальном. Все, что требуется от нее, – прийти.

И постараться расслабиться.

Она совершенно точно этого хотела, несмотря на нудный голос в ее голове, убеждавший ее, что она нарушит клятву, данную Господу и родителям, разрушит любовь к будущему мужу, незапятнанную, чистую, и воспоминания о прошлом опыте будут неизбежно вторгаться в ее супружеские отношения. Но этот голос звучал издалека, из другого времени, когда она сама была другой. «А если мой будущий муж – Зай?» – отвечала она голосу.

Она что, всерьез решила выйти за него замуж?

Может быть. Когда-нибудь. Спешить все равно не нужно.

А если они расстанутся, думала она, что тогда? Неужели, если у них будет секс (конечно, будет, она так решила, и отступать не собиралась), она осквернит себя и предаст Господа? Неужели она испортит все, не сохранив себя для брака? Раньше она верила этому без вопросов. Теперь это казалось пропагандой – причем действенной, до сих пор дававшей о себе знать, как бы Джунипер ее ни отрицала.

Ха, думала она, моя мать ничего не испортила. У нее даже был ребенок от другого мужчины, когда она встретила Того Самого. В том, действительно ли Брэд – Тот Самый мужчина Джулии, Джунипер, несмотря на весь свой скептицизм, считала себя не вправе сомневаться.

Вот какой вопрос она обдумала как могла детально: в церкви Новой Надежды ее учили, что секс до брака – не просто плохая идея, это грех. Но есть ли разница в глазах Бога между сексом с тем, кого любишь, до свадьбы и сексом с тем, кого любишь, – после нее? Почему, если она приняла решение в здравом уме, приняла его сердцем, оно греховно? Бог же видит ее сердце.

И другой вопрос: почему церковь вообще рассматривает секс как товар, как единственный ресурс, который верующая молодая женщина вручает своему супругу? На собраниях для молодежи, которые она посещала, никто не говорил ни слова о том, что добрачный секс оскверняет мужчину. Юноши могут поддаться похоти, говорили на собраниях. Могут сделать неправильный выбор. Но никто и никогда не считал, что это отменяет их ценность в глазах будущей жены.

Как не раз говорила Пеппер, «это абсолютно патриархальное общество, и я не хочу, чтобы ты была его частью». Джунипер уже тогда соглашалась со словами подруги, но по-настоящему поняла их только теперь, когда Брэд начал вести себя так, словно она – его собственность, еще один объект его похоти.

Когда Ксавьер предложил пойти дальше бесконечных объятий и поцелуев, сделать то, чего так сильно хотят их тела, она согласилась. И вот этот момент настал. Как говорила Пеппер, «это надо пережить, а потом все будет хорошо, вот увидишь. Серьезно: это надо пережить. Первый раз может стать неприятным, но без первого не будет второго».

Пеппер была опытной.

Приехав на парковку, Джунипер увидела, что Ксавьер уже стоит у своей машины. Она опустила окно.

– Прости, что заставила ждать. Опять.

Он покачал головой.

– Нет, это я приехал пораньше.

– Поедешь со мной или следом?

– Следом. У меня все нужное в багажнике.

Он наклонился и поцеловал Джунипер. Потом посмотрел на нее самым чарующим взглядом и сказал:

– Я на тебя не давлю, сама знаешь.

Ее желудок сжала легкая судорога.

– Да, конечно.

– Хорошо.

Ксавьер сел в свою машину, и Джунипер поехала к небольшой площадке, где обычно парковалась, и вниз, по маленькой дороге, которая обрывалась неподалеку от хижины. Сегодня у них была возможность, и она собиралась ее использовать.

Пеппер произнесла свою сакраментальную фразу «это надо пережить» в тот день, когда сообщила, что у нее «огромная новость». Она как раз заключалась в том, что они с ее бойфрендом Майклом «сделали это», и было неловко и не особенно приятно, но с тех пор они повторили еще четырежды, с гораздо лучшим результатом. Пеппер сказала, что презервативы не так уж и ужасны, просто странно пахнут, и Майкл говорит, что это все равно что носить лабораторные перчатки – бо́льшая часть ощущений остается, но не все. «Не волнуйся, – заверила она Джунипер, – он целиком и полностью за безопасность. Уверена, и Зай тоже».

Пеппер любила Майкла. Пеппер занималась с ним сексом. Пеппер не считала, что осквернила этим себя или прогневала Господа. Она не забеременела. Не подхватила болезнь. Она была рада, что это произошло, и собиралась продолжать. У Джунипер все тоже могло сложиться так же просто. Могло. Она хотела, чтобы все сложилось. Все должно было сложиться.

А если первый опыт получится не таким, как, скажем, в «Пятидесяти оттенках серого», который они смотрели с Пеппер, а неловким, болезненным и вообще неприятным, она – думала Джунипер – будет радоваться уже тому, что это случилось в таком прекрасном лесу, в такой великолепный день и с таким удивительным юношей, как Ксавьер Алстон-Холт.

Подъехав к хижине, Ксавьер достал из багажника сложенное одеяло, гитару в тканевом чехле и рюкзак, в котором лежал их обед.

– Самое простое, – сказал он, – сыр, салями, хлеб, помидоры и… вот, – он вынул бумажный пакет, в котором лежала бутылка. – Белое вино. Нам не обязательно пить. Я просто подумал, что оно…

– Поможет нам расслабиться. Точнее, мне, – она знала, что он уже не девственник. Он рассказал ей о двух своих девушках, о том, как был рад испытать новый опыт, но почувствовал странную пустоту. Сегодня он знал, что все получится иначе.

– Не только тебе, – ответил Ксавьер.

– Да? В общем, это с твоей стороны очень разумно.

– И противозаконно.

– Да ну? – удивилась она. – Уверена, что копы сюда не полезут.

– Нет, но смотритель парка может. Мне кажется, сюда нельзя приносить алкоголь.

– Мы просто спрячем бутылку, и все.

Они пошли в хижину – маленький домик из бревен, выкрашенных коричневой краской. Внутри было холодно и темно. В уголке трещал сверчок. Джунипер внесла гитару и аккуратно поставила на дощатый пол. Ксавьер положил рядом одеяло и рюкзак.

– Тут мило.

– Думаю, люди приносят сюда раскладушки, спальные мешки и примусы. Я хотела бы пойти в поход. Может, подняться на Аппалачскую тропу. Отправиться на восток – я имею в виду настоящий Восток. Скалистые горы. Великий Каньон. Сион. Альпы…

– Чтобы попасть в Альпы, тебе придется уйти о-о-очень далеко на восток.

– Думаю, моя машина довезет меня хоть на другой берег Тихого Океана, – невозмутимо заявила Джунипер.

– Да ну?

– Вполне может.

Ксавьер вынул пробку, отхлебнул вина и рассмеялся.

– Изумительно.

– Дай сюда, – Джунипер отняла у него бутылку. – Вино надо пить ма-аленькими глоточками, вот так, – она сделала несколько крошечных глотков, глядя на Ксавьера сквозь стекло бутылки.

– Буду знать, – сказал он. Джунипер вытерла губы.

– До чего мерзкий вкус!

– Я знаю.

– Сыграешь мне? – попросила она, и он охотно подчинился.

Песня, которую он выбрал, была нежной и чувственной, ей показалось, испанской. Она звучала по-испански. Что-то экзотичное, теплое. Он держал гитару как возлюбленную в объятиях. Вот оно, поняла Джунипер. Вот что она в нем полюбила. Его нежность, его самообладание, его ум. Его большое сердце. Эту песню смог бы сыграть лишь человек, у кого сердце вдвое больше обыкновенного.

– Ух ты, – сказала она, когда он доиграл.

– Да? – он улыбнулся своей замечательной улыбкой.

– Ты станешь суперзвездой, – заверила она. – Слушай, тут есть тропа, которая ведет вниз к реке. До нее недалеко, может, всего миля. Я подумала – ты не хочешь немного прогуляться, прежде чем мы сядем есть?

– Да, давай.

– И это возьмем, – она подняла бутылку.

– Хорошо. Только подожди, я зачехлю гитару.

– Я так понимаю, она очень дорогая.

– Я год на нее копил.

– У меня никогда не было своих денег, – задумчиво сказала Джунипер. – Сначала я была из тех детей, кого в школе кормят бесплатно. А потом мама вышла замуж за Брэда, и мне стали покупать все, что я захочу. Не то чтобы я просила слишком много – я ведь уже привыкла обходиться без денег. Когда я попросила машину, имея в виду что-нибудь вроде твоей… и что я верну им деньги… – она смотрела, как он застегивает чехол. – В общем, я просто восхищаюсь твоей дисциплиной. Надеюсь, у меня она тоже есть.

Идя по извилистой тропе, по корням и камням, Джунипер сказала:

– Смотри внимательнее, нам могут встретиться олени. И лису я видела. А больших дятлов знаешь?

– Желтошляпочных, – сказал Ксавьер.

– Именно, – ей понравилось, что он знает такие тонкости. – Они здесь.

– Одна пара прилетала к нам в сад, когда район еще не был так застроен. Теперь их не увидишь. Виной тому экологический ущерб, конечно, но они к тому же очень застенчивые птицы. Пилы, гвоздометы и грузовики им не по душе.

Джунипер кивнула.

– В детстве я много времени проводила в деревне. Я не знала названий большинства птиц, лягушек и жуков, поэтому придумывала свои.

– Например?

– Ну, не очень оригинальные. Кардиналы были «красненькими», голубые сойки – «скрипунами». Хотя вот это неплохо: больших голубых цапель я звала топ-моделями за длинные ноги.

– Мне нравится.

Дойдя до берега реки, они спустились к валунам, сели на один из них и стали смотреть на бегущую воду. Какое-то время оба молчали и сидели рядом, соприкасаясь руками. Вино пошло легче; Джунипер чувствовала, как понемногу начинает расслабляться.

Ксавьер откинулся назад, закинул руки за голову. Закрыл глаза.

– Надо бывать тут почаще. Это же прекрасно, да? Сбежать от всего?

Джунипер смотрела на него. Каким же он был красивым. Каким идеально сложенным. Это первое, что пришло ей в голову, когда она увидела его. А теперь еще острее ощущала красоту юноши, уже давно привыкнув к его экзотичности, которая больше не бросалась в глаза, воспринимаясь лишь как одна черта из многих, делавших Ксавьера таким, какой он есть.

– О чем ты думаешь?

– Если честно, – пробормотал он, не открывая глаз, – вспоминаю, как мы с мамой летали в Лансинг, в гости к бабушке и дедушке. Я смотрел на птиц и вспомнил. Сколько мне тогда было, лет шесть? Мой первый полет на самолете с тех пор, как погиб папа – тот я не помню. Мы гуляли в общественном саду с бабушкой Джинни, маминой мамой. Они жили в районе под названием Фабьюлос-Эйкрс. Бабушка Джинни до сих пор там живет. Такое пышное название – Фабьюлос-Эйкрс. Можно подумать, там одни голливудские особняки, хотя на самом деле там нет ничего, кроме старых полуразвалившихся домов. Сад был огорожен, там растили помидоры, цуккини и все такое прочее. И вот мы с мамой и бабушкой Джинни вышли на прополку. Я немного поработал, не обращая на них внимания, а они болтали, болтали и болтали. Мне было совсем неинтересно, о чем они болтают, мне просто нравилось, как звучат их голоса: бабушкин – высокий, приятный, мамин – ниже, солиднее. Потом мне надоело рвать сорняки, и я уселся под грушами, наблюдал за бабочками, пчелами, прыгавшими вокруг воробьями и вьюрками. День был солнечный, нежаркий. Я увидел краснокрылого дрозда. Гусеница влезла мне на ботинок, и я смотрел, как она пытается понять, что за странное существо застряло на ее пути к новому сочному стеблю или еще чему-нибудь. Я как раз перед этой поездкой начал учиться играть на гитаре и думал, что могу написать песню гусеницы и сыграть. Наконец мама с бабушкой наобщались и подошли ко мне. Мама сказала: «Бедный мой мальчик, тебе так скучно было тут торчать!» – и мы пошли в дом, вымылись и все такое. Но я не скучал. Это был самый лучший день, понимаешь? Мне и сейчас так кажется.

Я люблю его, подумала Джунипер, но вслух не сказала. Слишком рано? Слишком резко? Кто знает, когда можно произнести эти слова? Каждый шаг кажется рискованным, будто идешь по узкой тропе у обрыва, прижавшись спиной к скале, чтобы не было так страшно.

Они еще немного постояли у реки, болтая, обнимаясь и целуясь, а потом Джунипер сказала:

– Хочу есть.

– И я, – они пошли назад, и Ксавьер сказал: – Готовься, ты будешь впечатлена моим угощением! – и тут же расхохотался.

– Что?

– Я только теперь понял, как это звучит, учитывая наш план и…

– А-а-а, – Джунипер тоже засмеялась и покраснела. – Самодовольный тип!

Они вернулись в хижину, расстелили одеяло, сели. Ксавьер достал кусочек прозрачного пластика.

– Портативный стол из магазина «все по доллару»!

– Мама купила стол из дерева и мрамора. Весит, наверное, фунтов двадцать. Роскошный! Но не портативный.

– Зато стоит, наверное, больше бакса.

– Может быть, даже два.

Ксавьер разложил на «столе» хлеб и помидоры, развернул сыр и салями.

– Мне дали скидку как сотруднику магазина. Думаю, это лучшее, что у нас нашлось, – он вынул из рюкзака складной нож, открыл, показал ей. – Дядя Кайл подарил мне его как будущему студенту. Уж не знаю, что, по его мнению, представляет собой Сан-Франциско, но сомневаюсь, что буду часто пользоваться этим ножом – разве что питаться только салями и сыром, – он принялся резать.

– Я… поговорила с руководством школы, – сказала Джунипер. – Я могу закончить ее досрочно.

Ксавьер остановился.

– Правда?

Она кивнула.

– Да. Все предметы я могу сдать после первого семестра. Я закончу школу в декабре! Это так здорово – всего полгода, и я уеду отсюда, уеду из этого дома, все будет позади! Правда, я еще не решила вопрос денег. Надеюсь, мама одолжит мне немного.

– Я могу тебе помогать.

– Тебе и без меня будет куда их потратить.

– Ну, если моя мама выиграет суд…

– Давай надеяться, – сказала Джунипер.

Очень скоро они съели весь сыр и помидоры, бо́льшую часть хлеба и колбасы. Джунипер запила еду оставшимся вином. Ей стало легко, голова почти закружилась – неудивительно, что алкоголь называют эликсиром храбрости.

Осмелев, она убрала остатки еды в рюкзак Ксавьера, сдвинула в угол все ненужное. Легла на одеяло, притянула Ксавьера к себе.

– Я больше не волнуюсь, – сказала она. – А ты?

– А я волнуюсь.

Джунипер поцеловала Ксавьера, посмотрела ему в глаза.

– Я так рада, что мы это делаем.

– И я.

Глава 34

Мы уже рассказали, что Брэд был оппортунистом – и в большинстве случаев это шло ему на пользу. Он считал, что никогда не продвинулся бы так далеко, если, видя возможность действовать и, вероятно, добиться желаемого, вместо этого дрогнул бы. С какой стати он не стал бы использовать тот день и ту возможность? Примерно в то время, когда ребята спустились к реке, произошло следующее.

* * *

– Прости, что беспокою тебя на работе, – сказала Джулия, когда Брэд ответил на ее звонок.

– Ничего страшного, собрание только что закончилось. Что такое?

– Джунипер думает, что утром оставила на работе телефон. Поищешь?

– Не вопрос, повиси пока.

Брэд вышел из зала заседаний и прошел в диспетчерскую, где место Джунипер заняла другая его помощница, Гейл.

– Посмотри, пожалуйста, тут нигде не завалялся телефон Джунипер? Она думает, он выпал у нее из сумки – может, он под столом?

Гейл обвела глазами поверхность стола, отодвинула стул, увидела мобильный на полу и протянула Брэду.

– Вот он.

– Отлично, спасибо, – и Джулии, – нашелся.

– Слава богу. Она пошла бегать в парк, и я дала ей мамин телефон на всякий случай. Подростки думают, что им все нипочем.

– Не могу ее винить. Мы тоже такими были. Да, – внезапно Брэду пришла идея, – какие сегодня планы на ужин?

– Лилия идет на праздник в пиццерию, так что будем только ты, я и мама. Если ты не против, разогрею остатки вчерашнего.

– Ну тогда, если не возражаешь, поужинаю с Джимми. Если он, конечно, свободен.

– Конечно. Вы все веселитесь, – сухо процедила Джулия.

Видимо, не хочет оставаться наедине с Лотти, подумал он.

– Хорошо, спасибо. Увидимся.

Он положил трубку и открыл приложение на телефоне Джунипер, показавшее ему, где конкретно в данный момент находится ее «лендровер».

Глава 35

У каждой сто́ящей истории есть кульминация, и вот мы к ней подобрались. Ни один из нас не был готов к тому, какой поворот может принять дело. Мы отвлеклись на иск Вэлери. Мы спорили, что с ним произойдет дальше и можно ли что-то поделать. Наши мнения разделились (но не так, как мы говорили в начале нашего рассказа. Это еще впереди).

Была ли любовь Джунипер и Ксавьера настоящей? Скептики, которых среди нас было достаточно, только фыркали. Романтики, которых тоже хватало, утверждали, что да, безусловно, какие тут могут быть сомнения? Достаточно посмотреть на них, таких серьезных, таких вдумчивых, построивших такой прекрасный план. Таких ответственных, таких заинтересованных в счастье друг друга. Но можно ли с уверенностью утверждать, настоящая ли это любовь, пока она не выдержит проверку временем?

Важно то, что и Джунипер, и Ксавьер всем сердцем верили: их любовь – настоящая.

Важно то, что Брэд верил: его любовь к Джунипер, какой бы она ни была неуместной и неправомерной, – настоящая, и что Джунипер, если он ее поддержит, вскоре признается, что чувствует к нему то же самое.

Часть третья

Глава 36

Выйдя из офиса, Брэд направился в городской парк. Вернуть Джунипер телефон, – решил он, – хорошая идея. Не то чтобы он был ей так уж нужен. В крайнем случае сошел бы и мобильник Лотти. Но Джунипер обрадовалась бы, получив свой. Была бы благодарна Брэду. Подумала бы: какой он заботливый! Да, конечно. Он всегда старался ей угодить, порадовать ее, оказать услугу, о которой она, такая тактичная, не решалась попросить.

Она будет скользкой от пота, уставшей, жизнерадостной.

Он хотел всего лишь посмотреть на нее. Поговорить, не опасаясь, что вмешается Лилия, что Лотти отпустит язвительный комментарий, что Джулия будет наблюдать за ними с завистью и ревностью. Он решил, что сегодня не коснется Джунипер.

Ведя машину по дорогам парка, Брэд любовался яркой зеленью. Любовался деревьями, напоминавшими о временах, когда он был маленьким и жил в лесистой местности.

Брэд наслаждался ощущением близости Джунипер, мыслью о том, как она удивится и обрадуется, увидев его. Может, она уже закончила бегать. Может, она уже отдыхает в машине, мокрая, распаренная, вытянув свои прекрасные ноги…

Машину, припаркованную рядом с «лендровером», он не узнал. Он даже не задумался, чья это может быть машина. Мало ли людей приезжает в парк погулять, побегать, покататься на горных велосипедах? Они ловят рыбу. Медитируют. И все такое прочее.

Джунипер в машине не было. Брэд решил, что подождет ее.

Он не сразу увидел хижину, спрятанную за густыми деревьями. Сперва он посидел на бампере машины, почитал Твиттер, проверил почту и результаты сегодняшнего бейсбола – и внезапно его внимание привлек звук. Брэд поднял глаза, заметил хижину и по дорожке прошел к ней.

Дверь не была закрыта на задвижку. Брэд толкнул ее и услышал вскрик.

Джунипер лежала на полу, и ее лицо, повернутое к Брэду, перекосилось от ужаса.

А на ней лежал голый соседский мальчишка.

Все случилось одновременно: Брэд бросается к ним, они шарахаются в разные стороны, Брэд хватает Ксавьера за волосы, все кричат, Джунипер плачет, свернувшись в клубок, Брэд рычит: «Убирайся отсюда, ублюдок малолетний, или я тебя убью!» и отталкивает Ксавьера прочь, Ксавьер рвется обратно и с силой бьет Брэда, Брэд шатается, тянется к Ксавьеру и сжимает рукой его шею, крича: «Вот как ты хочешь умереть?», сжимает все туже и наконец отпускает, Ксавьер хватает одежду, рюкзак и убегает.

Джунипер плачет и плачет, уже рыдает, накрывшись одеялом.

На пол падает нож.

Брэд слышит, как заводится «Хонда», слышит скрежет гравия под колесами…

– Все хорошо, – Брэд сел на корточки рядом с Джунипер.

– Ничего уже не будет хорошо, – прошептала она.

* * *

Джунипер еще ничего не знала – и уже знала все.

* * *

Брэд видел, как она дрожит под одеялом. Он хотел сжать ее в объятиях, исправить невозможное.

Невинная. Сломанная.

– Расскажи мне, что случилось, – попросил Брэд. – Он силой тебя сюда затащил?

– Что? Нет. Все было не так.

– Почему ты не позвонила мне? Не вызвала полицию?

– Полицию? Мы с ним друзья…

Брэд опустил глаза, постарался говорить тише.

– Значит, вы друзья. Так.

– Ну то есть… мы больше, чем друзья.

– Вы с ним встречаетесь? – он не мог больше сдерживать крик. – Я…

Брэд поднялся, поправил бейсболку – и вновь увидел нож, лежавший на полу рядом с Джунипер.

– Джуни, скажи мне правду: это было добровольно?

Она кивнула.

– Правда? Он знал, что ты дала обет невинности?

Она вновь кивнула.

– Сегодня это было в первый раз?

– Да.

Брэд обвел глазами хижину.

– Он, ну… вы предохранялись?

– Да.

Брэд задумался, потом пробормотал:

– Значит, он заставил тебя предать твою веру, даже зная о том, что ты дала обет. Надавил на тебя, и ты не смогла отказать.

– Нет, это было мое решение. Я могла сказать, что не хочу. Но не сказала.

– Он тебя запугал?

– Нет.

– Конечно, это страшно. Здоровенный черный детина. Любая девушка испугается.

– Нет. Все нормально, слышишь? Я просто хочу домой.

Брэд достал телефон, сделал несколько кадров. Джунипер, жалкая, заплаканная, завернутая в одеяло. Раскладной нож.

Она закрыла лицо рукой.

– Что ты делаешь?

– Фиксирую факты. На тот случай, если этот сукин сын будет дальше тебя преследовать.

– Ты же никому не покажешь?

– Не волнуйся. Я не позволю, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Сейчас я уйду, и ты оденешься, хорошо?

Пока он ждал, его воспаленный мозг пытался осмыслить все увиденное. Так, значит, она лишилась невинности, может, намеренно, может, нет. Как бы то ни было, ясно одно: его фантазия о том, что он станет ее первым мужчиной, разрушена. Как ужасно – и для нее, и для него. Они могли бы разделить нечто важное. Нечто, что бывает только раз в жизни. Прекрасный опыт, еще прекраснее оттого, что он стал бы их неповторимой тайной. А этот мальчишка – никто. Она его забудет. Но это не значит, что его забудет Брэд. Черта с два. Он уже понял, как обратит ситуацию себе на пользу, если правильно сделает ставки.

Все дело в нужных рычагах. Рычаги и связи. Зная высокопоставленных людей, можно добиться чего угодно.

Этот мальчишка отобрал то, что предназначалось Брэду, а мать мальчишки тоже пытается его ограбить. Теперь они заплатят оба.

* * *

В машине Ксавьер натянул трусы и, так и оставшись полуголым, проехал где-то с полмили, и лишь припарковавшись в безлюдном местечке для пикника, оделся. Выражение «его кровь кипела» полностью отражало то, как он себя чувствовал, просовывая руки в рукава футболки, ноги – в шорты. Казалось, из его ушей валит дым, он вот-вот взорвется.

Сжимая телефон в руке, он тяжело дышал, пытаясь решить: звонить копам или нет?

А если он позвонит, что он им скажет?

Мы с моей девушкой занимались сексом, когда вломился ее отчим, и мы подрались. Я боюсь, что он опасен. Она может быть в опасности.

Но правда ли он думал, что Джунипер может грозить опасность? Нет. Он лишь хотел, чтобы так решила полиция и поступила с Брэдом так же, как Брэд поступил с ним.

Если бы он вызвал копов и копы бы приехали, что бы они обнаружили? Правильно. Они обнаружили бы Брэда Уитмана, главу компании «Системы климат-контроля Уитмана», богатого белого человека, защищающего свою приемную дочь. Они спросили бы: Что случилось, сэр? Вы защищали вашу дочь, девственницу, давшую обет невинности? Как, ее растлил темнокожий парень? И вы его не убили? Какая похвальная сдержанность! Отличная работа, сэр! Мы вручим вам медаль.

И, конечно, они захотели бы поговорить с Ксавьером, взять у него показания. Он на вас напал? Ну а чего вы ожидали? Белый человек защищает свою дочь. Ну хорошо, приемную дочь. Вы еще легко отделались. У него мог быть при себе нож. Или веревка.

Ксавьер положил телефон на сиденье, прижался лбом к рулю. Вытянул руки, крепко сжал приборную панель.

Что теперь? Что теперь? Он хотел дождаться Джунипер. Хотел позвонить ей, услышать ее голос, успокоить ее и себя. Но это было невозможно. Он знал – пока она не сбежит от Брэда Уитмана, этот сукин сын станет держать ее взаперти. Ксавьер уже видел, как все будет. Он заставит ее уволиться из магазина, не позволит оставаться одной дома, никогда не разрешит куда-то ехать без него.

Всего шесть недель – и он уедет в Сан-Франциско, даже не сможет увидеть ее перед отъездом. И еще шесть месяцев, прежде чем она закончит школу – и то лишь при условии, что Джунипер сможет осуществить свой план. Наверняка ее родители свяжутся с администрацией Блейкли, потребуют запретить ей сдать экзамены досрочно. Они не позволят ей иметь собственное мнение. Не позволят принимать собственные решения. Упаси Господь.

Глаза Ксавьера внезапно наполнились слезами, и он расплакался, как плакал только в детстве – громко, захлебываясь рыданиями. Он чувствовал себя очень глупо, и в то же время ему становилось чуть легче.

Езжай домой, велел он себе. Ему захотелось скорее взять в руки гитару и рассказать о своем горе ей, верной подруге и спутнице, как он делал всегда. Могла ли она помочь ему сегодня? Он сомневался. Но что еще он мог сделать?

Он завел «Хонду» и выехал из парка, куда спустя всего сорок секунд въехала патрульная машина.

Глава 37

– Хорошо, мисс Уитман. Может быть, вы просто сядете и мы быстро все обсудим? У нас всего несколько вопросов – нам нужно лишь, чтобы вы уточнили слова мистера Уитмана.

Джунипер, почти силой усаженная за стол для пикника возле хижины, пока Брэд на парковке давал полицейским показания, чувствовала, как к глазам подступают горячие слезы. Она хотела сбежать отсюда. Хотела найти Ксавьера. Теперь он, наверное, возненавидит ее за то, что она во все это его втянула. Он не собирался вступать в романтические отношения ни с ней, ни с кем, и это было разумно – зачем она так старалась изменить его решение? Она влюбилась в него, вот зачем, и с каждым днем влюблялась все сильнее, а теперь он думает, что лучше бы никогда ее не встречал – спасибо Брэду. Пережитое унижение было для нее невыносимо. Для него, конечно, тоже.

– Ладно, – сказала она копу, – давайте.

– Мистер Уитман утверждает, что, когда приехал сюда, собираясь вернуть ваш мобильный телефон, забытый на работе, вы лежали в хижине на полу, тот человек прижимал вас к полу, и вы оба были без одежды. Все верно?

Насмерть перепуганная, она, не отрываясь, смотрела на свои кроссовки. Рвануть отсюда прочь. Убежать. Убежать, как газель, в лес, по тропам. Найдут ли они ее? Найдут.

– Да, – ответила она.

– Когда тот человек увидел мистера Уитмана, он поднялся и бросился на него, и между ними завязалась драка.

Джунипер бросила быстрый взгляд на Брэда.

– Ксавьер, – сказала она. – Его зовут Ксавьер.

– Мы понимаем. Он напал на мистера Уитмана, и они подрались. Все так?

– Он не… Мне показалось, это Брэд на него напал. Но все произошло одновременно…

– Мы понимаем, что вы были в шоке.

– Да.

– Он оттолкнул мистера Уитмана, и мистер Уитман попытался защитить себя и вас…

– Я сидела на полу. Я не участвовала в драке.

– Вы чувствовали себя в опасности?

– Брэд сильно разозлился, но я не думаю, что он представлял угрозу для меня.

– А тот человек? Он тоже разозлился?

– Почему вы называете его «тот человек»? Его зовут Ксавьер.

– Так проще, вот и все.

– Это было ужасно, понимаете? – собственный голос показался ей писком.

– Мы можем подождать, если вам нужно прийти в себя.

– Что? Нет, давайте побыстрее с этим покончим.

– Хорошо. В хижине была бутылка вина. Вы пили?

– Я немного выпила, да.

– До сегодняшнего дня вы употребляли алкоголь?

– Почти нет.

– А тот человек тоже пил?

– Немного.

– Кто принес вино?

Джунипер помолчала, потом ответила:

– Он.

– Это была его идея?

Она кивнула. Офицер сделал пометку в блокноте.

– Значит, имело место быть вагинальное проникновение?

Джунипер вспыхнула и залилась краской, почувствовала, как горят уши.

– Да.

– С презервативом?

Она кивнула.

– Тот человек спрашивал о вашем согласии?

– Что вы…

– Он…

– Я могла отказаться, но не отказалась, – ей хотелось особенно подчеркнуть этот факт. – Это не было изнасилованием.

– Сколько вы на тот момент выпили?

– Я не помню. Я сильно нервничала, так что…

– И были напуганы, так?

– Ну… я ведь была девственницей. Да, немного.

– Мистер Уитман говорит, что тот человек хотел с вами встречаться. Это правда?

– Да, мы встречаемся. Послушайте, со мной все в порядке. Честное слово. Неприятный эпизод, да, но все нормально.

Офицер записал еще что-то, потом спросил:

– Вы сами ничего не хотите нам сказать?

– Нет. Я просто хочу домой.

– Я понимаю. Но с учетом всего, что произошло, – офицер указал на Брэда, – мы вынуждены показать вас врачу и удостовериться, что вам не причинили вреда.

– Не причинили, – отрезала Джунипер. Брэд положил руку ей на плечо.

– Зайка, мы должны их слушать. Они знают, что делают.

– Много времени это не займет, – сказал офицер. – Вашего папу мы тоже осмотрим.

– Он мне не папа, – буркнула она и неохотно поплелась к машине, чтобы под конвоем поехать в больницу и доказать – все, что здесь произошло, лишь недоразумение, нелепая ситуация, слишком бурная реакция. Она все им объяснит, а потом постарается уладить отношения с Ксавьером.

Как выяснилось позже, она ошибалась.

* * *

В больнице ее отвели в смотровой кабинет и велели ждать, пока не придет медсестра.

– Можно мне в туалет?

– Пока нельзя. Ей надо будет взять кое-какие образцы.

– Но…

– Это недолго.

– Можно позвонить маме?

– Сразу после осмотра.

Оставшись одна, Джунипер опустилась в кресло у стены, невидящим взглядом смотрела на схему кровеносной системы человека, на пластиковую коробку с использованными иглами, на маленькую раковину, на поднос из нержавеющей стали, пробирки и стекла.

Она не должна была здесь находиться. Этот день не должен был стать таким. Наверное, она совершила глупость, решив, будто ничто не может помешать ей отдаться своим чувствам, собственному желанию, и забыла обо всем, чему ее учили, во что она когда-то верила. Преподобный Мэтьюс учил ее, как и других девочек. Он говорил им, насколько соблазнительными могут стать эти чувства. Она от всего отреклась, нашла разумные, как ей показалось, доводы, и вот куда ее это привело.

А может, во всем был виноват Брэд.

Джунипер обняла себя за плечи. В смотровом кабинете было холодно. Куда делась медсестра?

Легче всего, конечно, обвинить Брэда, который все испортил, слишком остро отреагировал… но, учитывая все, что она о нем знала, как еще он мог отреагировать? Она должна была рассказать матери о том поцелуе. Должна была вести себя совсем иначе.

Во всем виновата она одна.

Секундная стрелка настенных часов громко тикала. Холодный воздух проникал через вентиляционное отверстие. Сердце колотилось в ушах. Где сейчас Ксавьер?

Наконец вошла добрая белая женщина средних лет. Мягко, будто говорила с испуганной лошадью, представилась, села на стул рядом с Джунипер.

– Плохой день, да, солнышко?

Джунипер, не выдержав, расплакалась.

– Тихо-тихо, – проговорила медсестра, которую звали мисс Шеридан, и положила ладонь на спину Джунипер. – Теперь все хорошо. Мы о тебе позаботимся.

– Это я виновата.

– Нет, ты ни в чем не виновата.

– Я не должна была соглашаться…

– Но согласилась ли ты?

Джунипер подняла глаза.

– Что вы имеете в виду?

– Судя по показаниям, вся эта ситуация была подстроена так, чтобы принудить тебя к сексу, хотя ты сопротивлялась и вообще дала обет невинности.

– Что? Я такого не говорила. Он не заставлял меня…

– Ты так думаешь, но все читается между строк. Это «свидание» было его идеей, верно?

– Я…

Джунипер попыталась вспомнить, его ли это была идея. Да. Но что здесь такого?

– Он принес все нужное, – продолжала миссис Шеридан, – чтобы устроить маленькую романтическую прелюдию.

– Да, но я же согласилась.

– Принес алкоголь и заставил тебя выпить.

– Я хотела немного выпить. Я сильно нервничала.

– Он и это предвидел. Алкоголь и наркотики – орудие преступников такого рода. Вспомни Билла Косби[21] и женщин, которым казалось, что они хотят быть с ним, но все было иначе. Такие мужчины шаг за шагом очаровывают жертву, а потом получают все, что им нужно.

Джунипер нахмурилась.

– Не думаю, что Ксавьер такой.

– Вот почему этот способ срабатывает: ты не видишь правды. Уверена, он очень умный мальчик, да?

– Да, – неохотно буркнула Джунипер. Эта женщина вела себя так же властно, как полицейские. Рядом с ней Джунипер лишалась остатков уверенности в себе, в своем понимании происходящего, в их с Ксавьером отношениях. – Самый умный в классе.

– Понимаю. Такие умные мальчики, как он, ищут невинных девочек, как ты, которыми легко манипулировать, и насилуют.

– Насилуют? – Джунипер встряхнула головой. – Я же вам объяснила, не было никакого изнасилования! Я могла отказаться!

– Ты уверена, что твой отказ его остановил бы?

– Я… – Джунипер запнулась. – Да. Думаю, да.

– Расскажи мне о ноже.

– Нож был нужен, чтобы резать еду!

– Еду, которую он специально выбрал такую, чтобы у него была причина взять нож. Он очень хитрый, но поверь мне, я и не таких видела. Эти приемы не новы.

Приемы.

Мисс Шеридан, должно быть, увидела выражение лица Джунипер. Сомнение. Недоверие. Смущение.

– Послушай, солнышко, никто не хочет думать, что его могут одурачить. Само собой, ты не хочешь верить. Две трети жертв изнасилования не считают себя жертвами. Но те из нас, кому ясно, как мыслят такие люди, видят их насквозь. Его поведение хорошо просчитано. Ты ни в чем не виновата. Ты – жертва. Я понимаю, – продолжала она, – сегодняшний день был неприятным, но хорошо, что этот мальчик больше не воспользуется твоей неопытностью. Давай теперь заполним несколько бланков, осмотрим тебя и отпустим.

Осмотр стал новым унижением. После того, как Джунипер сдала на анализ мочу и кровь, она вернулась в смотровой кабинет, и уже другая медсестра оглядела Джунипер, обнаженную, обмотанную тонкой бумагой, с головы до ног, взяла вагинальный, оральный и анальный мазки, сфотографировала ее, абсолютно голую, спереди и сзади. Джунипер подумала, что это гораздо больше похоже на изнасилование.

Во время всех этих унизительных процедур Джунипер вспоминала слова мисс Шеридан, рассматривала уже сквозь их призму поведение Ксавьера до сегодняшнего дня, особенно сам этот день. Мог ли он все это время ее дурачить? Могла ли она быть такой глупой, такой наивной? Видел ли он в ней ту же, кого видели Меган и Кати – Орлеанскую деву, принцессу? Безумную религиозную фанатичку? Вы посмотрите на эту святую невинность – ее обвел вокруг пальца первый же мальчишка.

Вдруг это правда?

Взрослые считали, что это правда, а что знала она? Она знала Ксавьера.

Верно?

Глава 38

Вэлери сидела в гостиной с книгой в руке. Ксавьер, очень грустный и не пожелавший объяснить, что с ним происходит, играл в своей комнате на гитаре. Что бы то ни было, думала Вэлери, это наверняка связано с Джунипер Уитман. Так что она удержала язык за зубами, напомнив себе, что нельзя вмешиваться в жизнь сына, нужно позволить ему действовать, и чувствовать, и быть. Относиться к нему с таким же уважением, с каким она относилась к своим студентам, даже первокурсникам, отчаянно нуждавшимся в гигиенических процедурах. Может, их отказ от ежедневного душа был формой самовыражения вдали от дома?

Стук в дверь ее удивил, но не так сильно, как те, кого она увидела, открыв дверь: двух офицеров полиции в униформе, напряженных и серьезных, сжимавших в руках служебные револьверы. Во двор въезжала вторая машина.

Удивиться было чему – и в то же время нечему.

Если вы темнокожий и живете в Штатах, вы день за днем проживаете с осознанием того, что можете увидеть эту сцену. Вам даже не придется совершать ничего нелегального, нарушать никаких правил. Вы можете просто разглядывать платья в элитном бутике. Можете наслаждаться солнечным днем у бассейна по соседству или жарить хот-доги на берегу озера. Может, вы темнокожий пожарный и проводите инспекцию зданий. Или один из двух темнокожих ребят, ожидающих друга в кофейне. Или женщина, играющая с подругами в гольф. Или мужчина, снявший дом или съехавший из дома, где прожил много лет. Или темнокожий студент, поступивший – с ума сойти! – в Йель! – и уснувший на диванчике в общежитии. Может, вы темнокожий мальчишка, играющий со страйкболом или пневматическим пистолетом, как многие ваши белые ровесники. И внезапно вы видите патрульные машины с горящими мигалками. Вы не сделали ничего плохого, но к вам пришел один, или двое, или пятеро, или двенадцать мужчин, таких же, как те, что стояли на крыльце дома Вэлери Алстон-Холт, и ваше сердце готово выпрыгнуть из груди в попытке освободиться, сбежать к чертовой матери, пока какой-нибудь сорвиголова не дернулся и не направил на вас пистолет.

Иногда они стреляют. Иногда оставляют вас истекать кровью и умирать.

Крепко сжав дверную ручку, Вэлери спросила:

– Чем могу помочь, офицеры?

– Нам нужен Ксавьер Алстон-Холт.

– Зачем?

– Ксавьер Алстон-Холт здесь?

Нет. Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет.

– Я могу узнать, что произошло?

Офицер показал ей ордер на арест.

– У нас есть основания полагать, что он причастен к уголовному преступлению. Он дома или нет?

– Да, – выдавила из себя Вэлери. Может, они просто хотели допросить его, вот и все. – Хотите войти в дом?

Офицер, который говорил с ней, кивнул другому, подавая знак обойти дом и проверить все выходы. Еще два офицера ожидали у патрульной машины.

– Нет. Позовите его. Я подожду здесь.

Идя к комнате Ксавьера и стуча в дверь, Вэлери чувствовала, как капли пота собираются под мышками, стекают по спине, по лбу, по рукам.

Что он сделал? Сделал ли что-то?

Был ли в доме аварийный выход?

Для Вэлери не имело значения, что совершил Ксавьер. Она прожила на свете сорок восемь лет, и почти половину из них – на юге. Что бы ни произошло, последствия будут гораздо хуже, чем если бы его мать была белой.

Аварийный выход. Почему она его не построила? Потому что это предполагало бы, что может случиться страшное, а она наивно верила, что не случится, не с ним, не с ними.

Музыка оборвалась.

– Да, что такое? – спросил Ксавьер.

Вот каким видела его Вэлери в этот момент: ему одиннадцать лет, он закончил пятый класс, и учитель музыки организовал ему сольный концерт. Он растет и растет, кажется, он только и делает, что ест, и все равно тощий, ее бронзовый сверчок, и кудряшки падают ему на лоб, когда он, склонившись над «Эпифоном» (он так гордился этой гитарой, купленной на деньги от стрижки соседских лужаек), начинает играть.

Ее голос задрожал.

– За тобой пришли полицейские. Что все это значит?

Времени объяснять не было. Ксавьер вслед за ней вышел из комнаты, сказав: «Там кое-какая хрень с Брэдом Уитманом», и она ответила: «Я свяжусь с адвокатом, ты только не волнуйся, только не волнуйся, ты понимаешь, ты слышишь меня?» – и на него надели наручники. Его повели к патрульной машине. Его посадили в машину. Его увезли.

Глава 39

Примерно часом раньше Джунипер вернулась домой, сразу же ушла наверх, закрылась в своей спальне и, когда Джулия постучала в дверь, ответила: «Я не хочу ни с кем говорить, оставьте меня в покое».

Вслед за ней приехал Брэд. Он говорил по телефону, ушел в свою комнату, буркнув: «потом» – и резко захлопнул за собой дверь. Джулия слишком плохо слышала, чтобы понять, о чем он говорит или хотя бы с кем.

Она вернулась в гостевую комнату, где они с Лотти смотрели фильм «Частный детектив Магнум» с Томом Селлеком. Мужчина мечты Лотти. Дом ее мечты. Они с Джулией ели сырные палочки из пакета.

– Что случилось? – спросила Лотти.

– Понятия не имею, но, по-моему, у Джунипер какие-то проблемы. Никто не хочет со мной говорить. Брэд разговаривает по телефону.

– Разве Джунипер сегодня не собиралась работать допоздна?

– Собиралась, – а Брэд собирался поужинать с Джимми. – Может быть, Брэд уличил ее в чем-то? Почему она такая злая?

– Эта девочка врет? – удивилась Лотти. – Не верю.

Джулия посмотрела на нее.

– Мам, ну ты-то откуда знаешь?

– Хочешь сказать, я не поняла ее за пару недель? Нет уж. Я знаю людей. Чтобы понять их, мне не нужно жить с ними несколько лет. Думаю, тут дело в мальчишке. У нее разбито сердце или что-нибудь в этом роде.

– Она не общается ни с какими мальчишками.

– Ну а теперь ты неправа.

– Ты только что сказала – она не станет врать. Если у нее появился мальчик, значит, она врет.

– Не рассказывать – не значит врать.

– Я думаю, все это бред, но считай как хочешь.

– Ну а ты как считаешь?

– Я уже сказала – уверена, она врет. Но не насчет мальчишки. Я бы заметила, если бы моя собственная дочь с кем-то таскалась. Мне кажется, она отправилась кататься на этой своей новой машине.

– Ты так подозрительна, потому что вспоминаешь себя в ее возрасте, когда ты слова не могла сказать, чтобы не соврать. Но она – не ты. Она нисколько на тебя не похожа.

– Да, тут ты права. Она слишком вежлива, чтобы сказать своей матери «Отвяжись, от тебя никакого толка».

Они ждали, уставившись в телевизор, но Джулия уже не видела фильма. Она видела дочь в тот день, когда она, Джулия, слишком поздно приехала забрать ее с продленки, потому что решила ненадолго пойти выпить с посетителем киоска «Горячие орехи», где она тогда работала. «Ненадолго» растянулось надолго, и как-то внезапно наступили семь часов, и она рванула через весь город к школе Джунипер, виноватая, виноватая. В школе осталась только Джунипер, только она и очень недружелюбный подросток, которому поручили за ней смотреть. Джунипер, восьмилетняя, обиженная, злая, тихая.

«Прости меня, зайка. У мамочки были проблемы с машиной».

Ты слова не могла сказать, чтобы не соврать.

Джулия услышала шаги Брэда по лестнице. Минуту спустя он уже входил в гостевую комнату.

– Итак, дамы, – он закрыл за собой дверь, – я понимаю, вы хотите знать, в чем дело. Спасибо за терпение.

– Как будто у нас был выбор, – буркнула Лотти.

– Думаю, не было, – он натянуто улыбнулся. – Я должен был уладить кое-какие моменты, чтобы помочь нашей девочке. То, что я вам расскажу, вас неприятно удивит и расстроит, поэтому в первую очередь я должен пояснить, что с Джунипер все будет хорошо. Как видите, она без проблем вернулась домой, и все, что с ней случилось, со временем забудется.

В голове Джулии завертелись судорожные мысли. Она пыталась соотнести слова Брэда со своим предположением.

– Она попала в катастрофу?

– Нет, ничего такого, – ответил Брэд.

– Кто-то причинил ей вред, – предположила Лотти.

– Очень проницательно, Лотти.

Пожилая женщина повернулась к дочери.

– Ну? Что я тебе говорила?

– Здесь замешан мальчик?

– Да, – сказал Брэд. – Расскажу вам предысторию, уж потерпите. Как выяснилось, наш сосед, Ксавьер, прицепился к Джуни и решил, будто она станет с ним встречаться. Она не так много мне рассказала, но я сложил два и два.

– И что? – спросила Джулия. Брэд поднял руку.

– Я же сказал – потерпите. Мы все знаем, какая она милая девочка. Она пыталась от него отделаться, но, видимо, слишком мягко. Ей же не хотелось, чтобы он счел ее грубой или ненормальной – ну знаете, как девчонки любят заморачиваться. И она сделала вид, что согласна с ним встречаться. Это случилось, видимо, совсем недавно. – Брэд помолчал, глубоко вдохнул, сложил ладони и продолжал: – Так вот, сегодня она пошла в парк побегать, тут явился этот тип и предложил устроить пикник и повеселиться. Она согласилась. Он принес вино, она побоялась отказаться, чтобы его не разозлить. Они пошли в хижину. Он устроил целую сцену соблазнения, притащил одеяло, еду. И – только, пожалуйста, не волнуйтесь – взял с собой огромный нож и положил его совсем рядом, так что она поняла: если она не сделает то, чего он хочет, он ее пырнет. Он мог ее убить!

– Господь всемогущий! – воскликнула Лотти, озвучив мысли Джулии, которая не могла вымолвить ни слова.

– Она до сих пор перепугана. Полиция уже допросила ее, и она пока не признала его вины – она его боится – но все ясно.

– Как ты все это узнал? – спросила Джулия.

– Вот сейчас и собирался рассказать. Когда ты позвонила и попросила поискать ее телефон, я подумал – отвезу его ей по дороге к Джимми. Думал, она обрадуется – подростки же вечно носятся со своими телефонами. И набрел на них. Приди я на пять минут раньше…

– Он… – прошептала Джулия. Брэд кивнул.

– Она подчинилась, покорная, как ягненок – ну разумеется, нож лежал совсем рядом. Она говорит, что могла бы отказаться, но не отказалась. Господи, ну разумеется! Нам нужно дать ей понять, что мы ни в чем ее не виним.

Джулия поднялась и направилась к комнате дочери.

– Оставь ее в покое, – Брэд схватил жену за руку. – Хотя бы ненадолго. Она пережила страшное, и теперь ей нужно хоть немного зализать раны.

– Ей нужна мать, – сказала Джулия, хотя помнила, что не искала сочувствия Лотти, когда изнасиловали ее саму. Это было другое. Она хотела защитить Лотти – верно? Или просто стыдилась рассказать?

– Мне кажется, она так не думает, – сказал Брэд.

– Ты понятия не имеешь, что пережил этот ребенок!

– Она уже не ребенок. Уж это я знаю.

– Замолчите вы оба, – крикнула Лотти. – Я пытаюсь понять, что произошло. Ты застал их… в процессе?

– Да. Много чего было – если сядешь и послушаешь, Джулия, то поймешь, почему я прошу вас помолчать.

Джулия напряглась.

– Я открыл дверь и увидел их, и как только этот мальчишка заметил меня, сразу же на меня набросился. Слава богу, он не сообразил схватиться за нож – видимо, я слишком сильно его напугал. Так вот, он полез в драку, но я с ним быстро разобрался. Сказал, что убью его – и, честное слово, убью, если он еще будет тут ошиваться. Но потом я взял себя в руки и набрал 911. Потом ее обследовал врач. Она… как бы сказать поделикатнее… ее органы не повреждены, и нет риска беременности. Ей сказали, что нужно вести себя разумно, учитывая все обстоятельства. Лучше остаться в живых и добиться справедливости, чем ни то ни другое.

Джулия была перепугана и в то же время взбешена.

– Почему ты мне не позвонил?

– Ты ничем не могла помочь, так зачем все усложнять еще больше? Я понимал, что ты не скоро ее увидишь.

– Мне нужно с ней поговорить.

– И поговоришь, только потерпи минуту. И полицейский, и медсестра сказали мне, что многие жертвы отказываются признать, что были изнасилованы. Некоторые боятся, что ситуация повторится. Некоторым кажется, что виноваты они сами. Некоторые отрицают преступление, потому что им неприятно считать себя жертвой. Некоторые не считают это за изнасилование. Мы не можем сказать, что по этому поводу думает Джуни. Она лишь повторяет: «Это не изнасилование, я сама хотела», и может быть, сначала так оно и было. Но поверьте мне: я ее видел. Она была до смерти напугана. Она дрожала и плакала. Я никогда ее такой не видел. Все, кто говорил с ней, подтвердили, что ей нанесли психологическую травму. – Брэд повернулся к Джулии. – Поэтому вот что нам нужно сделать: после того как поговоришь с ней, собери все самое нужное и поезжайте с девочками к маме с папой – они будут только рады, если вы поживете у них три-четыре недели. И я только что общался с Тони…

– Это кто? – спросила Лотти.

– Прокурор округа и мой друг. Я попросил его как можно скорее решить этот вопрос. Мальчишку арестуют сегодня же.

– Слава богу! – сказала Лотти. – Хорошо, когда торжествует справедливость.

– Еще бы, – ответил Брэд. – Так вот, как я уже говорил, сначала будет довольно… муторно, особенно когда разлетятся новости, и я хочу, чтобы вы находились подальше отсюда.

Голова Джулии кружилась от волнения, гнева и беспокойства за Джунипер. Но она была готова действовать.

– Ты заберешь Лилию из пиццерии?

– Да, – ответил Брэд, – и постарайтесь выехать до рассвета.

– Так рано?

Он кивнул.

– Я не знаю точно, но боюсь, что к девяти утра новости уже разлетятся. Прежде чем вы зададите этот вопрос – нет, они не знают имени Джунипер и не узнают, потому что она несовершеннолетняя. О нападении на меня тоже пока говорить не станем. Никто из представителей СМИ пока не получит подробностей. Расскажут только о мальчишке.

– Хорошо хоть так, – сказала Джулия. – По крайней мере все анонимно. Джунипер и так пережила слишком многое, – помолчав немного, она добавила: – И почему я сразу не поняла, что от этого мальчишки можно ждать неприятностей? Мне же с первой минуты показалось, что он какой-то… чересчур положительный. Черт бы его побрал.

Она ни на секунду не задумалась, правильно ли Брэд обрисовал ситуацию. Было намного проще обвинить темнокожего мальчишку.

* * *

Джулии было донельзя противно. Ее дочь дала обет – и, насколько знала Джулия, относилась к нему всерьез, – а теперь полюбуйтесь, что этот гнусный, испорченный тип с ней сделал.

Лотти тоже на сто процентов поверила Брэду. И когда детали этой истории начали понемногу распространяться от человека к человеку, из дома в дом, среди нас тоже нашлись те, кто посчитал его интерпретацию верной.

Но Джунипер все это не убедило. Она не знала о плане немедленно взять Ксавьера под арест и надеялась, что, когда его будут допрашивать, он сможет доказать, что он именно тот, кем его считала Джунипер. Без телефона, без компьютера она никак не могла с ним связаться, поэтому сделала что смогла: написала ему записку. Когда Лилия вернулась домой с вечеринки, Джунипер попросила ее выбежать через черный ход на задний двор, пробежать ворота и умирающее дерево и сунуть записку в пластиковом пакете под дворник машины Ксавьера или куда-нибудь еще, куда она сможет дотянуться.

Поклянись, что никому не расскажешь, велела она Лилии.

Клянусь.

Джунипер была невыносима мысль, что Ксавьер теперь ненавидит ее за то, что она не заступилась за него, не остановила Брэда, не попыталась связаться с ним, как только освободилась. Но она верила – Ксавьер увидит записку утром или, может быть, чуть позже. Когда вновь сядет в машину.

На следующее утро, в восемь пятнадцать, во двор Вэлери Алстон-Холт въехали три грузовика с репортерами. Припарковавшись у обочины тротуара, они, затаив дыхание, готовились писать о случившемся, ожидая, пока Вэлери (якобы) ответит на звонок, пока с кем-то (якобы) переговорит, и спрашивая друг друга, как мог Ксавьер Алстон-Холт, темнокожий юноша, мать которого подала иск на их любимую местную знаменитость, владельца компании «Системы климат-контроля Уитмана», перспективного и успешного владельца огромного особняка, изнасиловать несовершеннолетнюю белую девушку, когда все, что они о нем выяснили, показывало его как положительного молодого человека, хорошего ученика, талантливого музыканта с большим будущим. Возможно, были и другие чудовищные преступления с его стороны, которые ему все это время удавалось скрывать?

Как бы то ни было, они с облегчением обсуждали, что теперь Ксавьер какое-то время проведет под арестом. Значит, родителям юных (белых) девушек не стоит бояться, по крайней мере, пока.

Дверь дома открылась. Вэлери вышла.

Подошла к машине.

Села и уехала.

Мисс Алстон-Холт отказалась говорить с репортерами, сообщала первая же статья. Ее молчание заполнялось чужими домыслами, в которых фигурировали такие слова, как «недружелюбная», «надменная», «не идущая на контакт», потому что, как все мы знаем, СМИ – чудовище, всегда голодное до свежего мяса.

И вот сегодняшний выпуск самого популярного новостного канала:

Последние утренние новости: местный темнокожий мужчина обвинен в изнасиловании несовершеннолетней белой девушки…

Вот и все.

Глава 40

И, если уж говорить о ненасытных чудовищах: система уголовного правосудия должна быть эффективной (в определенном смысле), а не гуманной. Когда вас забирают, вас официально считают невиновным и в то же время с вами обращаются так, словно вы и есть тот массовый убийца, за которым копы охотились в течение нескольких месяцев. Никакого зрительного контакта. Никаких разговоров. Помещение для допроса – такое же пустое и холодное, как глаза тех, кто вас допрашивает. И когда мы говорим «процесс», мы имеем в виду, что по окончании этого процесса вы чувствуете себя коровой, которая чудом вырвалась со скотобойни.

Фото в профиль и анфас. Снятие отпечатков пальцев. Мазок на ДНК.

Конфискация всей одежды и аксессуаров. Осмотр всего тела, включая отверстия.

Оранжевый комбинезон, если вам повезет – вашего размера.

После этого – допрос. Вопросы, много вопросов. Человек, готовый сотрудничать, очень хочет на них ответить, высказать свою точку зрения, указать на ошибки, которые совершились и совершаются. Человек, готовый сотрудничать, когда слышит: «Хорошо, сынок. Почему бы тебе не рассказать нам все?» – отчаянно пытается прояснить ситуацию.

Ксавьер, дрожащий от ярости, с трудом заставил себя вежливо ответить на минимальный список вопросов. Назвал свое имя, рассказал о состоянии здоровья, о том, что больше ничего не собирается говорить без адвоката. Ответом ему стали ухмылки и насмешливые замечания о том, что всем было бы намного лучше, если бы он оказался разговорчивее: «К чему такая мрачность, сынок, если у тебя чистая совесть?»

А потом, если вы арестованы по подозрению в уголовном преступлении, как в случае Ксавьера, вы попадаете в безликую, холодную, не столь стерильную, как вам хотелось бы, камеру предварительного заключения, камеру, слишком маленькую для стольких коек, занятых испуганными или недружелюбными мужчинами, пахнущими страхом, и злобой, и газами – последствие тюремной пищи, когда желудок и без того бунтует.

Здесь вы ожидаете обвинения – обычно два дня, в случае Ксавьера – три. Три дня в молчании, переживаниях и попытках понять, как то, что произошло в хижине, привело его сюда.

Три ночи без сна. Один недолгий, мучительный звонок матери, пытавшейся убедить его, что она найдет кого-нибудь, кто сможет помочь. Ее напряженный, измученный голос. Его воспоминания о ее советах. Он всегда им следовал, не считая этого лета. Не считая Джунипер.

Господи Иисусе, как он мог с этим справиться? Он не мог.

* * *

Мы все видели достаточно фильмов о полицейских, чтобы почувствовать, каково это – жизнь в клетке. А если вы читали хоть один роман Джона Гришэма или Джоди Пиколт, считайте, что вы побывали в суде. Эта история – не детектив. Не триллер. Что это – поучительный рассказ? Мы думаем, что да. Но надеялись, что нет.

Спустя девять часов за решеткой толстый тип, похожий на скинхеда, бочком подошел к койке Ксавьера и сказал: «Какой у нас тут хорошенький нигга! Йо-оу! Скоро ты попадешь в большой дом, и там-то уж с тобой развлекутся!»

Нигга. Хорошенький. Развлекутся.

Ксавьер дотерпел, пока все уйдут завтракать, прежде чем его вырвало в унитаз из нержавеющей стали, от вида и запаха которого вырвало еще раз.

Спустя шестьдесят три часа за решеткой его выдернули из камеры, отвели в комнату, где стояло два стула и стол, и сказали – жди тут.

– Кого ждать? Адвоката? – спросил он охранника.

Ответа не последовало. Почему? Неужели было так трудно или неправильно проявить хоть немного гуманности? Или, проводя каждый день среди безымянных, безликих людей в оранжевых комбинезонах, среди запуганных, злых, запуганных и злых людей, утрачиваешь остатки человечности? Или для службы в таких местах специально отбираются автоматы, не испытывающие никаких чувств, чтобы, если какой-нибудь заключенный утратит над собой контроль, они могли быстро отреагировать проявлением грубой силы, не задумываясь, отчего этот человек сломался? Ксавьер пробыл среди этих сердитых и запуганных мужчин только шестьдесят один час, плюс-минус; он был одним из них; теперь, думая обо всем этом, он понимал: человек, чувствующий хоть что-нибудь, будь то охранник или заключенный, не сможет долго здесь находиться.

Охранник может, по крайней мере, уволиться.

Дверь открылась, и вошел щеголеватый молодой человек в темно-синем костюме, аккуратно постриженный под машинку. Поставив чемодан на стол, он занял стул напротив Ксавьера.

– Карл Харрингтон, – сказал он, протягивая руку. – Ваша мать обратилась ко мне, чтобы я защищал ваши права.

Ксавьер пожал ему руку. Темнокожий адвокат темнокожего подсудимого. Это был, наверное, осознанный выбор. Вэлери должна была понимать, что делает, думал Ксавьер. А может быть, Харрингтон стал единственным, кого она могла себе позволить. Или единственным, кто согласился.

Сколько ему было, чуть за тридцать? Вряд ли у него большой опыт. Но какая разница? Ксавьер надеялся, что никакой. Ведь это простое дело, да? Прояснить ситуацию, выбраться отсюда, вот и все.

– У меня было немного времени посмотреть полицейский отчет, – сказал Харрингтон, – и я не стану подслащать пилюлю. Случай очень серьезный.

Твою мать.

– Я могу рассказать вам, что случилось, – ответил Ксавьер. – Я ее не насиловал.

– Даже если так, из показаний очевидца ясно другое.

Даже если?

– Вы мне не верите? – едва не вскричал Ксавьер. – Тогда уходите отсюда и скажите моей матери, что…

– Тихо, тихо. Полегче. Держите себя в руках. Я лишь говорю, что свидетель – Брэд Уитман, который в глазах общества имеет большой вес. Люди любят его. Доверяют ему. Когда он смотрит в камеру и говорит: «Вы мои любимые покупатели, и это факт», это весьма паршивый приемчик, но он работает.

– Сейчас он, во всяком случае, врет. Он… не знаю, он, наверное, думает, что, раз Джунипер дала этот чертов обет невинности, значит, я ее заставил. Но я ее не заставлял! Она… мы… – Ксавьер прижал ладони к лицу, несколько раз вдохнул. – Мы встречались. Мы собирались заняться сексом, вы понимаете?

Заняться сексом. Эти слова были такими же холодными и безликими, как комната, где сейчас сидел Ксавьер. Они не собирались заняться сексом, они хотели заняться любовью, хотя никто из них не говорил этих слов. Им не требовались слова. Они оба знали – это следующий шаг, кульминация их чувств, их взаимного желания. После работы они стояли на парковке, где их никто не мог увидеть, обнимались и целовались, и их тела молили о большем, и он сказал: «Может, нам пора зайти немного дальше?» И она ответила: «Да, я давно думала, может, мы, ну, пойдем в ту хижину в парке?» И он сказал: «Я принесу все нужное, и защиту тоже». И она покраснела и ответила: «Да, хорошо».

– Они допросили и девушку, – Харрингтон прервал его мысли.

Неужели она изменила свое мнение?

– Она заявила, что… Сейчас, тут точно записано. Она сказала: это не изнасилование, я могла его остановить, но не стала.

– Именно. Тогда почему я здесь?

– Вещественные доказательства. Свидетельство очевидца. Обвинение в нападении. Уитман сделал несколько фотографий очень испуганной девушки, возле которой лежал большой нож.

– Вы смеетесь, что ли? Она испугалась, потому что к нам ворвался Уитман! Мы… я резал салями и сыр! Чем я должен был их резать, ножом для масла?

– Я понимаю, как вы расстроены, но скажу прямо. Окружной прокурор завел на вас дело. Самый простой выход – и самый дешевый, если речь о моей оплате, но я все равно скажу – это попытаться добиться меньшего срока. Думаю, нам следует признать вас виновным в изнасиловании второй степени тяжести. Без отягчающих обстоятельств. Это сильно смягчит срок.

– Стоп, стоп, – воскликнул Ксавьер, – выход? Какой выход, если меня посадят? Я невиновен, ясно? Вообще ни в чем. С чего мне признавать себя виновным?

Харрингтон подался вперед, крепко сжал кончики пальцев.

– Вы темнокожий мужчина, который обвиняется в изнасиловании несовершеннолетней белой девушки. Если вы доведете дело до суда присяжных, то предстанете перед двенадцатью незнакомцами, которые в прямом смысле станут вас судить, пока обвиняющая сторона будет надрывать задницу, желая доказать, что вы угрожали ножом этой белой девушке, чтобы она согласилась вступить с вами в связь. Среди присяжных будут женщины. Будут белые люди. Белые отцы несовершеннолетних девушек, если обвиняющая сторона таких найдет, – он вновь откинулся на стул. – Вы хотите, чтобы ваша судьба оказалась в их руках?

– Джунипер не собирается меня обвинять. Господи Иисусе! Не могу поверить, что я сижу здесь и веду этот разговор.

– Ладно, – сказал Харрингтон, – давайте согласимся, что все это одно большое глупое недоразумение, как мне заявила ваша мать. Секс был добровольным. Назначение ножа вы тоже можете объяснить…

– Все так. И я ее не насиловал.

– Хорошо, но позвольте мне выступить адвокатом дьявола. Мисс Уитман не должна давать показания. Будь я окружным прокурором, я бы даже не допустил ее в зал суда.

– Предполагаемая жертва не должна давать показания? Что за бред! Спросите ее, и она скажет правду.

– Обвиняющая сторона ответит на это, что мисс Уитман вас боится или что на ее ментальное состояние повлияла травма, поэтому нельзя верить ее словам. Они выкрутятся, уж поверьте мне.

Ксавьер пытался осмыслить всю эту безумную ситуацию.

– Тогда… – сказал он наконец, – тогда, если они думают, что она не должна участвовать в деле о ее же собственном изнасиловании – хотя это не изнасилование…

– Ладно. Скажите мне, что, на ваш взгляд, произошло? Как ваше романтическое свидание переросло в уголовный процесс? Расскажите мне вашу теорию.

– Все дело в ее отчиме. Он злится, что моя мама с ним судится, и считает, что я растлил его идеальную непорочную девочку.

– Поверьте мне, именно это он скажет и в суде.

– А я скажу, как было на самом деле. А Джунипер подтвердит. И моя мама тоже. Она знает, что мы с Джунипер встречаемся. Не знаю, как Уитману сойдет с рук все это дерьмо, когда люди поймут, что он творит.

– Даже если вы встречаетесь, это ничего не изменит. Позвольте мне объяснить более конкретно: если вы пойдете в суд, а присяжным больше понравится солидный мистер Уитман и его версия, чем большой черный вы и ваша версия – а так оно и будет, – вас ожидает тюремное заключение на двадцать пять лет. Двадцать пять лет, друг мой. Может, вдвое больше. Может, пожизненное, если Тони Эванс убедит судью, что вы собирались убить мисс Уитман и вас вовремя остановили. Я хотел бы верить, что этого не произойдет. Тем не менее риск очень высок. Судьи имеют большую свободу действий при вынесении приговора. Если мы поступим так, как я сказал, мы сможем добиться для вас, скажем, девяти лет срока с условно-досрочным освобождением. Ну да, и вы попадете в реестр сексуальных преступников. Этого избежать нельзя, уж простите.

Ксавьеру показалось, что его голова сейчас взорвется.

– Нет, можно, черт возьми! Я невиновен, и я могу это доказать!

Харрингтон был спокоен, как Ганди.

– Как? Как вы собираетесь это доказать?

– Это уже ваша забота. Вы эксперт. Я предоставил вам факты, вы защищаете меня в суде. Мы ведь за это вам платим!

– И я буду за вас бороться всеми способами, если вы согласитесь следовать моему плану, – сказал Харрингтон. – Послушайте, я не могу винить вас за ваш наивный гнев. На вашем месте я сказал бы то же самое. Но адвокаты, увы, не волшебники из телевизора.

– Мне и не нужно волшебство. Просто представление моих интересов. Просто возможность доказать, что все не так, как говорит Уитман.

– Представление ваших интересов в этом случае – помочь вам сориентироваться и найти лучший выход. Я не хочу, чтобы вы просидели в тюрьме до пятидесяти лет, а то и дольше.

Ксавьер наклонился вперед, прижался лбом к столу, который издалека казался серым, но при ближайшем рассмотрении оказался крапчатым. Словно в крупицах песка. Вдох… выдох… вдох… выдох… А потом, по-прежнему не поднимая головы, Ксавьер тихо сказал:

– Я прямо сейчас должен принять решение?

– Нет. Вас привлекут к суду и, я надеюсь, выпустят под залог, а потом мы еще раз все обсудим.

– Хорошо.

Харрингтон положил ладонь на спину Ксавьера.

– Я понимаю, вам тяжело, но постарайтесь бороться не за справедливость, а за свободу. Сколько ребят погибло потому, что хотели быть правыми там, где нужно было быть умными…

– Да, – ответил Ксавьер, уткнувшись в стол. – Сколько стоит выйти под залог?

– Посмотрим, что скажет юрист.

* * *

Еще немного бюрократии и шуршания бумаг, и Ксавьер в кандалах на запястьях и лодыжках предстал перед судом. Из толпы равнодушных лиц выхватил одно – лицо матери. Украдкой посмотрел на нее, но не смог удержать взгляд, потому что иначе потерял бы остатки контроля. У него еще осталась какая-то гордость.

Судьей оказалась белая женщина средних лет с синими сережками в форме рыб. Адвокаты представились. Зачитали обвинение: изнасилование первой степени тяжести, похищение, нападение.

Похищение? Ксавьер с тревогой посмотрел на Харрингтона. Какого черта?

Он не понимал, о чем они говорят.

– Мистер Харрингтон, что признает ваш подзащитный?

– Подсудимый не признает себя виновным.

– Принято. Рассмотрение ходатайства обвиняемого об освобождении под залог…

Долгий обмен репликами. Со стороны казалось, это так же просто, как заказать гамбургер. Кетчуп? Да, спасибо, а вот огурцов не надо. Лук. Горчицу. Сыр добавляем?

– Очень хорошо, – наконец сказала судья. – Я назначаю сто пятьдесят тысяч по обвинению в изнасиловании, семьдесят пять – в похищении, двадцать пять – в нападении. Размер залога составляет двести пятьдесят тысяч долларов.

Ксавьер вновь посмотрел на Харрингтона. Харрингтон на него не смотрел.

Охранники вывели его из зала суда. Харрингтон нагнал их в коридоре, сказал:

– Дайте нам минутку.

Сумма залога в четверть миллиона выглядела безумной, но первый вопрос Ксавьера был другим:

– Что это за бред насчет похищения?

– Судя по всему, окружной прокурор прочитал ваше дело повнимательнее и решил, что улик может быть недостаточно, поэтому добавил еще кое-что. Его стратегия направлена на повышение ставок, привлечение максимального внимания со стороны СМИ. Он намерен выставить вас опасным преступником, – Харрингтон с отвращением мотнул головой. – Он всерьез взялся за дело.

В ушах Ксавьера зазвенело, кровь прилила к голове, к лицу. Всерьез взялся за дело.

– И… двести пятьдесят тысяч? Где я, черт возьми, их возьму? – Ему негде было их взять. Ему придется гнить тут, пока не вынесут приговор. А может, еще дольше. Может, всю жизнь.

– Вам не придется платить всю сумму, – сказал Харрингтон. – Большую часть заплатит ваш поручитель под залог. Вы – только десять процентов.

– Двадцать пять тысяч, – сказала Вэлери, подойдя к ним.

– Именно.

– Но после суда нам их вернут, да?

Адвокат покачал головой.

– Нет. Их вернули бы, если бы вы сами заплатили всю сумму. Хотя бы большую часть. Если же вам нужен поручитель, то десять процентов – его гонорар.

– Значит, – пробормотала Вэлери, – если у меня есть четверть миллиона в свободном доступе, я ничего не теряю. Но если я вхожу в девяносто девять процентов людей, у которых ее нет, я теряю двадцать пять тысяч. Очень справедливо!

– Мне жаль, – Харрингтон повернулся к Ксавьеру. – Теперь, с учетом обстоятельств, я вновь задам вам вопрос: вы уже подумали о том, чтобы признать свою вину? Пока от вас этого не требуется. Я еще переговорю с окружным прокурором.

– Нет, – Ксавьер повернулся к матери. – Я скопил тысяч пять. Если поможешь с остальным, я потом тебе отдам.

– Я займусь этим вопросом.

– Прости, что втянул тебя в это все, мама, – его голос дрогнул. – Не могу дождаться, когда выйду отсюда.

– Я знаю, солнышко, – сказала Вэлери. – Я тоже.

Охранники уже тащили его обратно в камеру.

– Скоро поговорим, – крикнул ему вслед Харрингтон.

Глава 41

Эстер, вызвавшая столько гнева, когда книжный клуб обсуждал «Лолиту», предсказуемо заявила на новом собрании клуба – в доме Эллен, без Вэлери:

– Не надо ей было идти с ним в лес. Ни с кем не надо ходить в лес, где может случиться неизвестно что.

Белинда предсказуемо ответила:

– Лучше бы это знал Ксавьер.

– Вы же не хотите сказать, что он в самом деле ее изнасиловал? – возмутилась Эллен.

– Но если это так? – спросила Келли.

– Никого не хочу обидеть, – сказала Эллен, – но, может, вы все это говорите, потому что вы – белые, а он – нет?

– Ты защищаешь его, потому что Вэлери – твоя близкая подруга, – ответила Келли. – Лично я считаю, что он ее изнасиловал, потому что она дала обет невинности и относилась к нему всерьез. Вы все это помните. Все слышали разговор на вечеринке в честь новоселья. Я видела там Ксавьера. Видела, каким взглядом он смотрел на Джунипер – как ястреб на кролика.

– Прекрати, – сказала Эллен. – Я знаю Ксавьера с рождения. Очевидно же, что Джунипер сама соблазнила его и подставила в отместку за то, что Вэлери судится с Брэдом.

– Это я и говорю, – заявила Белинда. – Ему надо было подумать, прежде чем связываться с ней.

– Хэнку было видение, – сказала Эстер.

– Что? – изумилась Белинда. – Видение?

– Умирающие люди видят то, чего не видим мы. Он сказал, что видит свежую могилу.

– Чью?

– Я спросила его – это твоя могила? Но он сказал, что нет.

– Это ни о чем не говорит, Эстер, – сказала Эллен. – Наверняка совсем никак не связано с Ксавьером.

– Хэнк говорит, связано.

– Что конкретно он говорит?

– Говорит – ничего этого не случилось бы, если бы Том не погиб такой смертью. Тогда Ксавьер не ненавидел бы белых.

– Господи Иисусе! – воскликнула Эллен. – Ксавьер не ненавидит белых!

– Может, это могила Тома, – предположила Белинда, – и он пытается связаться с нами через Хэнка.

Эстер, привыкшая, чтобы последнее слово оставалось за ней, неважно, согласны мы с ним или нет, сказала:

– Может, хватит об этом спорить, и давайте лучше обсуждать книгу?

Глава 42

– Так вот, – сказал Карл Харрингтон, прежде чем Ксавьера выпустили под залог, – объясняю, как быть дальше. Не покидайте границы штата. Не вздумайте не явиться на следующее заседание суда, иначе вас вернут за решетку, несмотря на залог. Не нарушайте законов – даже штраф за неправильную парковку может всерьез осложнить ваше положение. И ни при каких обстоятельствах не пытайтесь встретиться с Брэдом Уитманом или его приемной дочерью. Держитесь от их собственности на расстоянии не меньше пятидесяти футов.

– Это невозможно. Они живут в соседнем дворе.

– Вы меня поняли, – подчеркнул Харрингтон. – Не облажайтесь. Я поговорю с прокурором, постараюсь его прощупать. Потом обсудим.

Разговоры, разговоры. Слишком много разговоров, думал Ксавьер, переодеваясь, – и никаких действий, никакого решения проблемы. Что значит для них все это? Работу. Только работу, больше ничего. Его жизнь укладывается в их график с девяти до пяти.

Натянув те же футболку и шорты, что были на нем в парке в тот злополучный день, Ксавьер вышел из здания тюрьмы, сел в машину Вэлери. Когда они отъехали, спросил:

– Где ты взяла деньги?

– Не волнуйся об этом. Главное, что ты на свободе.

Свобода. Свежий воздух. Солнечный свет. Влажность. Листья. Машины. Макдоналдс. Автомойка. Магазин велосипедов. Кофейня. Детская площадка. Парк. Кафе. Книжный магазин.

– Ты взяла мои сбережения, да?

– Я не хотела, но…

– И свои потратила.

– Мне плевать. Ты для меня важнее денег.

– Сколько запросил Харрингтон?

– Мне пришлось выписать ему чек на десять тысяч.

– Значит… все это уже обошлось нам в тридцать пять. Господи. Защитят ли меня десять тысяч?

Она не ответила.

– Мам?

– Наверное, нет. Но я уже говорила – мне плевать на деньги. Я взяла в долг, так что все нормально.

– Да уж. Нормально.

– Харрингтон – хороший адвокат.

– Куда уж лучше. Он хочет, чтобы я признал себя виновным. Это я и без адвоката могу.

– Он рассматривает все варианты, только и всего.

Ксавьер почувствовал, как к глазам опять подступают слезы.

– Я не могу в тюрьму, мама!

– Тебя не посадят, – сказала она, но Ксавьер знал – она не верит в эти слова точно так же, как и он сам.

Несколько часов они ехали молча. Потом Ксавьер сказал:

– Позвоню, спрошу, нельзя ли мне еще немного поработать.

– Пожалуйста, не переживай из-за денег. Я виновата в этом не меньше, чем ты.

– Чем я? То есть ты считаешь, что я насильник?

– Нет… нет! Я имела в виду – очевидно же, что Брэд Уитман хочет отомстить мне за тот иск.

– И поэтому решил упечь меня за решетку?

– Я недооценила его ум. Верный способ вонзить в меня нож – причинить боль тебе…

Она заплакала, и Ксавьер тоже тихо заплакал – это были слезы ярости, гнева и печали. Из этих чувств росла еще более сильная жажда справедливости. И Ксавьер снова в нее поверил.

* * *

Тем же вечером Ксавьеру позвонил управляющий магазином и сказал:

– Послушайте, я понимаю, ситуация сложная, но нельзя, чтобы машины репортеров занимали место на парковке и отпугивали покупателей. И, если честно… мы должны проявлять осторожность, когда речь идет о безопасности наших сотрудниц. Не то чтобы мы во все это верили, но… Вы нас понимаете. Мы надеемся, что вопрос разрешится в вашу пользу. Удачи.

* * *

Два дня спустя на почту пришло письмо:

«Уважаемый мистер Алстон-Холт,

в связи с недавними событиями мы, к сожалению, вынуждены отменить наше предложение о зачислении и финансовой помощи на предстоящий учебный год. Мы желаем вам всего наилучшего».

* * *

К грузовикам с местными репортерами добавились новые, из других районов.

Глава 43

Теперь, когда Джулия, Лотти и девочки уехали, Брэд Уитман каждый вечер после захода солнца сидел на крыльце, скользил взглядом по бассейну, по изгороди, по умирающему дубу и довольно улыбался. Он улыбался тому, что Вэлери Алстон-Холт тряслась над своим драгоценным сыном и жалела, что связалась со старым Брэдом – в этом он не сомневался. Тому, что Ксавьер Алстон-Холт усвоил урок, понял, кто он такой и где его место в мире. Тому, что Джунипер, сидя в доме его родителей на западе, благодарила свою счастливую звезду за то, что Брэд примчался вовремя и избавил ее от этого ублюдка аферистки, неспособной обеспечить себе порядочного мужа.

Нет, наверное, нет, Джунипер не благодарила свою счастливую звезду. Он понимал. Просто ему хотелось, чтобы это было так. Но он знал – она страдает и мучается оттого, что ее настолько легко обвели вокруг пальца. Брэд искренне так считал, даже осознавая в глубине души, что мальчишка ее не насиловал. Даже, наверное, не слишком сильно на нее давил – просто уболтал, как любой другой мальчишка любую другую девчонку. Девушки, женщины – они иногда хотят, чтобы их подтолкнули, убедили. Заставили совершить то, чего они хотят и сами – он понял, что Джунипер именно этого ждала от него. Решив, что он недоступен, она расстроилась и переключилась на соседского мальчишку. Или она таким образом хотела обратить на себя внимание Брэда. Сложно сказать.

Он немного винил и себя. Почему он не присмотрелся к ней, зная – каким же иногда он был дураком! – что ее переменчивые настроения связаны с ним? Откровенно говоря, он считал, что они действительно связаны с ним, пока они не переехали и этот скользкий тип ее не приманил. Как он понял, что Ксавьер – скользкий тип? Темнокожие музыканты с легкостью цепляют девчонок на крючок, как и темнокожие спортсмены – это всем известно. Может быть, это у женщин в крови. Он так завидовал цветным в те времена, когда ни одна девушка не желала на него смотреть. А теперь завидовал Ксавьеру – за то, что юный, за то, что заманил Джунипер в эту хижину.

И да – хотя Ксавьер сорвал часть плана Брэда, связанную с Джунипер, он в то же время оказал ему услугу. Предоставил возможность приструнить Вэлери, вынудить ее сдаться, отозвать иск – такую отличную возможность Брэд уж точно никогда бы не упустил. Теперь все детали заняли свое место, и план ожидал воплощения в жизнь. Конечно, Джунипер он потерял, но по крайней мере ему осталась надежда, что, когда все уладится, он станет для нее героем. Все, что ему осталось – нажать на курок.

Но для большего удовольствия он решил дать мальчишке и его мамаше еще немного побарахтаться, прежде чем их утопить.

Глава 44

Ксавьер вернулся домой, но молчал, и Вэлери молчала, и жители Оак Нолла неохотно шли на контакт, не желая высказываться ни за, ни против одной из сторон, поэтому репортеры на время взяли передышку. Впереди ожидал судебный процесс, и они собирались кружить над ним, как стервятники, которыми они и были, в надежде обнаружить труп.

А пока все притихло. Хорошие ребята и не подозревали, какой шум поднялся в менее известных СМИ, темных глубинах, куда любят погрузиться те, кому свойственны предрассудки, раздражительный характер и повышенная бдительность. Планы строились. Люди собирали сплетни, желая выяснить, получил ли насильник то, что ему причиталось, поскольку не могли знать наверняка, правильное ли решение вынесет закон.

* * *

Безвылазно проторчав дома целую неделю, Ксавьер наконец решился выйти на улицу поздно вечером, не зная, куда идти. Можно было бы смотаться к Дашону, сделать вид, что он еще может жить нормальной жизнью; и Дашон, и Джозеф убеждали его «выбраться из норы». От Харрингтона не было никаких известий о том, согласился ли окружной прокурор пойти на сделку. Не то чтобы Ксавьер хотел заключить эту сделку; ему просто нужно было понять, что и как. Тишина беспокоила его. Неужели он пал так низко в глазах окружного прокурора, что тот и думать не стал бы ни о каком компромиссе? Вэлери говорила, что колеса закона медленно вращаются в тишине. В конце концов, судьба Ксавьера никого не интересовала, кроме него.

В конце концов окружной прокурор и Харрингтон займутся этим вопросом.

В конце концов.

В конце концов он станет жалким ничтожеством, все друзья которого разъехались по колледжам, пока он сидит тут и ожидает судебного процесса – этот процесс необходим, иначе Ксавьеру не стоило и надеяться очистить свое имя.

В конце концов – это значит спустя несколько месяцев, или год, или два. Он читал о процессах, длившихся целую вечность. Процессах, куда были втянуты темнокожие молодые люди, не пожелавшие признать свою вину. Он не собирался входить в их число.

Может быть, думал он, Харрингтон придумает что-нибудь такое, что удовлетворит и его, и окружного прокурора. Скажем, обвинение в правонарушении за драку с Уитманом, приговор к общественным работам и требование держаться подальше от Джунипер (с этим он мог справиться без проблем, потому что, не получая новостей ни от нее, ни от Пеппер, понял, что все кончено). Если можно найти разумный вариант, Харрингтон его найдет. Он неглуп.

А если нет – ну, значит, будет судебный процесс. Он предстанет перед судьей, скажет речь в свое оправдание. Он не просто какой-то черномазый головорез и бандит. Он наполовину белый (не то чтобы это имело значение). Состоит в Национальном Обществе Чести. Играет в группе и оркестре. Поступил в престижный колледж. Не привлекался. У него внешность порядочного человека! Они должны все это учесть. Верно?

Вряд ли. Но возможно.

Но очень маловероятно. Он читал статистику. Темнокожие мужчины (а если ты, мальчик-мулат, не совсем белый, значит, ты целиком и полностью черный) куда чаще получают несправедливые обвинения и бо́льшие сроки, чем белые. Разделите эту статистику на Север и Юг, и цифры станут еще мрачнее. Люди могут целый день обсуждать причины и выводы; числа, однако, не лгут. Харрингтон тоже не лгал: если Ксавьер предстанет перед судом, ему крышка.

Все эти мысли вертелись в его голове, пока он шел по подъездной дорожке к тротуару, у края которого стояла его машина. Он не обратил внимания на звук вращавшегося большого мотора, стук колес о тротуар. Только когда пикап, издававший эти звуки, уже подъезжал сзади, Ксавьер заметил его и повернул голову, чтобы посмотреть – не из беспокойства, а просто чтобы убедиться, что он сможет открыть дверцу своей машины, пока грузовик проезжает.

В кузове пикапа сидел белый человек, перегнувшись через борт с каким-то длинным предметом в руках – шестом? У Ксавьера не было времени рассмотреть, времени отреагировать. Мужчина крикнул: «На тебе, маньяк черномазый!» – и, подъехав ближе к Ксавьеру, с силой ударил его – слава богу, не по голове, как потом сказала Вэлери, а по руке, которой парень закрылся, защищаясь. Он резко рухнул на свою машину, и пикап тут же умчался. Сквозь пелену боли Ксавьеру показалось, будто он слышит крик и смех.

Он рассказал об этом полиции, прежде чем позволить Вэлери вызвать «скорую». Копы выслушали его заявление безо всякого сочувствия, сказав, что они будут искать серый грузовик, но таких много, и ему стоило бы запомнить номер, а еще лучше – вообще не выходить из дома, чтобы не нарываться на новые неприятности. Вэлери ответила, что это бред, обычно тут такого не происходит, черт возьми, это хороший район. Ксавьер почти ничего не слышал; его левая рука, которую он держал в миске с ледяной водой, распухла так сильно, что потеряла форму. Теперь это была надувная рука, картонная рука, рука с неживыми, бессильными пальцами. Ксавьер испытывал такой шок, что не мог плакать.

В человеческой руке восемнадцать костей. Семь костей руки Ксавьера были раздроблены, сухожилия вывихнуты и в трех местах порваны. Врач «скорой помощи», темнокожий мужчина, сумевший, в отличие от Ксавьера, не сломать себе жизнь, сказал: «Тебе повезло, друг мой, могло быть намного хуже». Белый хирург-ортопед, которому не мешало бы вести себя помягче с пациентами, пробормотал: «Профессиональный гитарист? Хм-м. Не знаю, кем ты считаешь хирургов, но чудес мы не совершаем».

Глава 45

Но, может, удача наконец повернулась лицом к Ксавьеру?

Спустя пару дней Уилсон Эверли сказал Вэлери по телефону:

– Вам лучше сесть, чтобы не упасть.

Она стояла в кухне, смотрела в окно на дерево.

– Что такое?

– Я только что говорил с адвокатом Уитмана. Они хотят предложить вам снять обвинения с вашего сына, если вы отзовете иск.

– Подождите, что? – Вэлери едва не подпрыгнула. – Я отзову иск, и Зай свободен?

– Они так сказали. Очевидно, это попытка вас шантажировать…

– Соглашайтесь.

– Я понимаю ваше рвение. Но Уитман не может сам снять обвинения. Такой властью обладает только окружной прокурор.

– Тогда что вы хотите мне сказать? Думаете, это уловка? Я отзываю иск, но Заю все равно грозит тюрьма?

– Нет… нет, я скорее предположу, что Брэд Уитман уже обсудил этот вопрос с прокурором, поэтому так уверен, что может обратить ситуацию себе на пользу. Может, в этом и состоял его план. Если так, мы можем дальше пытаться…

– Судиться с ним, пока мучают Зая? – она сжимала телефон так крепко, что казалось, он вот-вот расколется надвое. – Нет. Мне плевать, если это шантаж.

Соглашайтесь.

– Мисс Алстон-Холт, сказать такое – значит оскорбить меня как уважающего себя адвоката…

– Я сказала – мне плевать! Со всем этим мы разберемся после того, как освободят Ксавьера.

– Хорошо, – сказал Эверли, – я понимаю, и не хочу препятствовать тому исходу дела, какой вы считаете лучшим для себя. Условно можно согласиться и продолжить судиться уже после того, как я каким-то образом получу подтверждение по уголовному делу. Но мне все это не нравится. Это похоже на какую-то закулисную шпионскую сделку.

Вэлери согнулась пополам, с трудом сдерживая слезы.

– Да какая разница? Просто сделайте это. Пусть этот кошмар наконец закончится.

– Хорошо, мэм. И передайте вашему сыну мои слова поддержки. Я и представить не могу, через что ему приходится проходить.

– Спасибо вам, – хрипло пробормотала Вэлери, почти не в силах говорить.

Положив трубку и собравшись с силами, она вошла в комнату Ксавьера. Он лежал на кровати, рядом выстроились в ряд гитары. Левую руку Ксавьера сдавливала иммобилизующая шина в ожидании операции, которая, как сказали врачи, могла восстановить чувствительность руки не более чем на сорок процентов. Вэлери изо всех сил старалась успокоить Ксавьера, убедить его, что врачи не всегда правы, что потом, со временем и благодаря терапии, рука восстановится полностью. Она сама в это не верила, но ей нужно было, чтобы поверил он – хотя бы на время.

Его наушники лежали рядом на кровати, телефон – на полу. Он уронил его случайно или бросил намеренно? Вэлери не стала спрашивать. Она ни о чем его не спрашивала с того происшествия, надеясь, что время, обезболивающие и ее доброта помогут ему пережить самое страшное. При мысли, что сейчас она сообщит ему новости, у нее едва не закружилась голова.

– Мне сейчас был странный звонок, – сказала она и как можно мягче рассказала ему все то, что узнала от Эверли. – Действительно многообещающее предложение. А заодно доказательство того, до чего мерзкий тип Брэд Уитман. Заварил всю эту кашу, доставил нам столько неприятностей, а теперь хочет стать нашим спасителем.

– Плевать, – пробормотал Ксавьер. – Все уже сломано.

Он имел в виду свою учебу, работу, репутацию, руку, карьеру. И, конечно, отношения с Джунипер. С Джунипер, которая даже не попыталась увидеть его, связаться с ним, что-то прояснить.

– Ты неправ, – сказала Вэлери. – Ты не в тюрьме. И уже туда не попадешь.

– И в колледж тоже. Никогда не получу профессию. Может, даже не найду новую работу.

– Солнышко, обвинения снимут!

– И досье тоже очистят?

– Мы можем повлиять и на это.

– И на сводки новостей, да? И на то, что все соседи смотрят на меня с ужасом или как на кусок дерьма? И на то, что меня пытаются убить?

Она с трудом сдерживала слезы, слыша эти слова. Но ей необходимо было держать себя в руках, верить в лучшее, оставаться для сына примером.

– Пройдет немного времени, и все наладится.

Он повернулся лицом к стене.

– Сколько времени? – пробормотал он бесцветным голосом. – И что мне делать все это время?

– Ну хватит, Зай. Теперь все станет лучше.

– Это поможет дереву? Нет. Поможет мне вновь играть на гитаре? Нет. Поможет вернуть Джунипер? – он наконец произнес эти слова вслух. – Нет, не поможет.

– Почему ты вообще хочешь ее… – начала было Вэлери, но вовремя остановилась. – Прости меня. Все это глупо и неправильно, и я знаю, как тебе больно. Ты принял пилюлю?

Он покачал головой.

– Принесу тебе пилюлю и яблочный сок. Для начала.

Он повернулся к ней лицом.

– Да, спасибо. Ты права – мне нужно собраться. Это ведь хорошая новость.

– Все, что хорошо для тебя, хорошо и для меня. Дерево я могу посадить и новое, верно? А ты – мой единственный сын.

– Да, – сказал Ксавьер, садясь. Она уже шла к двери. – Ты не могла бы дать мне телефон? Я позвоню Харрингтону, расскажу ему новости.

Не в силах сдержать облегченной улыбки, Вэлери подняла телефон с пола и подала ему.

– Думаю, мистер Эверли сам с ним свяжется, но уверена, он будет рад услышать их от тебя лично.

Брэд ехал на «Мазерати» домой после работы. Лил сильный дождь. Наконец-то ему удалось дозвониться до своего приятеля.

– Тони, привет. Ты знаешь, как высоко я ценю то, что ты вменил этому насильнику такой серьезный срок. Я сам не мог действовать решительно, я был в таком шоке…

– Рад помочь другу, когда могу, – ответил Тони.

– Спасибо. Теперь мне нужно от тебя вот что. Я сейчас решаю вопрос с деревом его мамаши, намерен наконец прекратить эту возню. А ты, пожалуйста, сними обвинения с мальчишки. Мне кажется, он уже усвоил урок.

– Снять обвинения, говоришь?

– Ну да. Что уж так над ним издеваться. Это ведь не изнасилование в строгом смысле слова. Конечно, сначала я был в бешенстве. Но Джунипер понемногу приходит в себя. Они с мамой уехали погостить к моим родителям. Все хорошо. Мальчишку мы припугнули, были и более серьезные последствия – ну и хватит с него.

Дождь стекал по капоту машины, по боковым стеклам. Дворники скользили взад-вперед по полированному стеклу. Брэд, владелец «Мазерати», был хозяином фирмы, хозяином своей вселенной. Не хозяином – королем.

– Мальчишка нанес тебе оскорбление, – сказал Тони. – Он угрожал Джунипер жутким ножом, напоил ее, затащил в темную хижину. Пусть или сознается, или соглашается предстать перед судом.

Брэд, по-прежнему уверенный в своем плане, сказал:

– Ну-ка сними на минуту свою судейскую шляпу и подумай вот над чем. Если ты сейчас его отпустишь, ты сэкономишь наши с Кевином деньги – полмиллиона долларов, не считая судебных издержек.

Повисла тишина. Брэд посмотрел на экран телефона, решив, что звонок прервался, но нет. Наконец Тони сказал:

– И как я, интересно, снова стану окружным прокурором?

Брэд переключил поворотник и спросил:

– В смысле – как? Ты был отличным прокурором и мог уболтать кого угодно. Избиратели от тебя без ума.

– Это да. Но ты подумай: я обвиняю темнокожего мужчину в похищении и изнасиловании несовершеннолетней белой девушки, верующей девственницы. Все видят в этом мужчине угрозу для других белых девушек. И тут я его отпускаю и открываю себе портал в ад.

– Нет же, послушай! Скажешь, что свидетель ошибся, что это был не тот мальчишка, он тут вообще ни при чем и ты не станешь удерживать невинного человека. Все темнокожие тебя полюбят. Я сам признаю, что ошибся.

– Но ты же не ошибся? Ты не хочешь сказать мне, что решил все отменить? Потому что если ты это скажешь…

– Господи, да нет же, я не собираюсь это говорить – но если я не хочу больше никаких наказаний для него, ты…

– Ты мне нравишься, Брэд, – сказал Тони. – Ты честно играешь в гольф. Ты внес большой вклад в мою поддержку. Мне с тобой весело. Ты вообще прекрасный парень. Но это не значит, что ты можешь использовать мой кабинет, чтобы играть в шахматы с этой женщиной или с кем там еще. Я понятно говорю? Я не твоя пешка.

– О боже, да ну нет, конечно же. Я просто подумал, что, раз мы друзья…

– Полицейские принесли мне твою жалобу. Я ее рассмотрел – быстро, как ты и просил – и на основании полученной информации выдвинул обвинения. Я искренне верю, что эти обвинения справедливы, и я получу большую поддержку от правильных людей, если не стану их снимать. Тебе придется разобраться со своим иском как-нибудь по-другому.

– Да, хорошо, ладно, – сказал Брэд. – Я все понял. Спасибо.

Положив трубку, он свернул за угол, вновь вырулил на шоссе, чтобы еще немного прокатиться, прийти в себя и подумать, есть ли еще какой-нибудь способ содрать шкуру с этой проклятой кошки. Черт бы побрал Тони! Ничего, решил Брэд, посмотрим, как он теперь справится без моей поддержки. Никто еще не выставлял дураком старину Брэда Уитмана.

Глава 46

Плохие новости Ксавьеру сообщил Карл Харрингтон.

Ксавьер сидел за кухонным столом, просматривал список колледжей, куда можно было бы подать документы, и переписывался с Вэлери о планах на выходные. Их с Крисом пригласили на свадьбу его дочери в Чикаго, и она выбирала наряд, но сомневалась.

Все это глупо. Надо просто отказаться, и все.

Вот как раз отказаться – глупо, – медленно напечатал он указательным пальцем. – Все со мной нормально.

Бесят эти платья.

Бери любое, и все.

Уверен, что справишься с шиной?

Ну, не буду мыться, пока ты не приедешь.

Он, конечно, шутил. Он мог справиться с шиной. Он мог справиться с чем угодно, потому что весь этот кошмар закончился. Нет, его будущее далеко не выглядело радужным; все лучшие перспективы он уже потерял. Но он увидел крошечный просвет там, где раньше зияла тьма.

И тут зазвонил телефон.

Мы хотим на этом закончить наш рассказ. Мы хотим закричать: «Не бери трубку, Ксавьер! – как многие кричат, когда смотрят фильмы ужасов. – Не пытайся выяснить, что за шум в подвале – ничего хорошего не выйдет. Беги!»

Но они всегда идут на шум. Всегда отвечают на звонки. Словно все заранее предрешено. Люди не могут пойти против своей природы. Если бы могли, то не попадали бы в неприятности, верно?

(Нет, неверно.)

– Да, Карл, – сказал Ксавьер, – что случилось?

– У меня нет времени встретиться с тобой лично, уж прости, что я по телефону, но не могу молчать: я навел справки, и Уитман не стал снимать обвинений. Я не знаю, врал ли он с самого начала, или что-то недоговорил, или окружной прокурор передумал. Я не смог добиться четкого ответа. Но это неважно. Мы вернулись туда, откуда пришли.

Сердце Ксавьера замерло, окаменело, рухнуло вниз.

– Как он вообще мог предлагать такое, пока не…

– Не думай об этом. Делай то, что должен делать, – признавай свою вину или соглашайся на суд, потому что, если мы идем в суд, я уже сейчас начинаю готовиться.

Нет.

Ксавьер падал в колодец. Черный. Жуткий. Глубокий. Холодный. Стены смыкались вокруг него, сжимали, сдавливали, не давая дышать.

– Ты меня слышишь?

Признаться? Нет. Нет. Если вы признаете себя виновным, будучи невиновным, вы теряете все, что для вас важно. Гордость. Честь. Вы добровольно отдаете свою свободу. Просто отказываетесь от нее, словно она ничего для вас не значит, словно вы согласны, чтобы вас заковали в цепи, как опасное животное. Согласны жить за стальной решеткой бок о бок с людьми, которых вы не знаете и не хотите знать. Согласны до конца жизни таскать за собой судимость, если вас вообще выпустят на свободу. Признавая вину, которой нет, вы словно говорите: нате, возьмите мое самоуважение, мне оно все равно не нужно. Признавая вину, вы позволяете злу выиграть битву.

Нет.

Суд? Темнокожим никогда не удается выиграть суд. Это будет бессмысленная, жалкая борьба, превращенная в фарс. Недели без сна, выматывающая тошнота, надежда и страх, сжимающие его желудок (и желудок его матери), пока окружной прокурор в своих пресс-конференциях говорит о «таких мальчиках, как Ксавьер», о том, что «изнасилования на свиданиях приняли характер национальной угрозы». Тысячи и тысячи долларов, потраченных на то, чтобы он сидел в зале суда, где его будут исследовать под микроскопом, будут говорить ложь и плевать на правду, будут заживо разрывать его на части на потеху богатым белым людям, которые несколько десятилетий назад с удовольствием смотрели бы, как он качается в петле.

Нет.

– Ксавьер? – вновь позвал Карл Харрингтон.

– Да. Да, я все слышал.

– Во вторник я подаю отчет. Ты должен принять решение до утра понедельника.

Губы Ксавьера двигались с трудом.

– Я понял.

– Мне пора бежать. Можешь позвонить Эверли? Мне очень жаль, что так вышло, друг.

– Разберемся, – Ксавьер сбросил звонок.

* * *

Мы заявляем о праве каждого из нас быть человеком, быть личностью, иметь все права, данные человеку, быть уважаемыми, как любое человеческое существо в этом обществе, на этой земле, в этот день, и мы намерены получить это право любыми необходимыми средствами, – сказал Малкольм Икс[22].

Ксавьер закрыл книгу, поставил обратно на полку. Подошел к компьютеру, открыл закладку на странице ютуба.

Мы все, независимо от цвета нашей кожи, связаны моральным долгом требовать равного и справедливого обращения со всеми женщинами и мужчинами в соответствии с законом. Когда же структуры закона подводят нас, наш моральный долг обязывает нас использовать все имеющиеся в нашем распоряжении инструменты, чтобы пресечь несправедливость, – сказал Том Алстон-Холт.

* * *

Когда Вэлери вернулась домой, Ксавьер вновь сидел за кухонным столом. Он не позвонил Эверли и сделал вид, что Харрингтон не звонил. Он все обдумал. Помощь Харрингтона ему больше не требовалась.

– Ну что, нашла платье? – спросил он. Вэлери поставила сумку на стол.

– Да, но мне правда кажется, лучше будет…

– Ты несколько месяцев собиралась поехать туда, – сказал Ксавьер. – Вот и давай. Нечего со мной нянчиться.

– Что ты будешь делать все выходные?

– Читать. Смотреть всякую чепуху. Все то же самое, как если бы ты была дома. Поезжай туда, ладно? Ты стареешь каждую секунду, в которую трясешься надо мной.

– Зай…

– Да это просто обидно, если хочешь знать. Мне не четыре года.

– Ты прав. Прости. Я уже восемнадцать лет твоя мать, и мне трудно перестроиться. Но ты прав. Я поеду с Крисом. Повеселюсь немного. И к понедельнику вернусь домой. Не скучай.

Ксавьер кивнул, словно обрадовался такому положению дел. Он не радовался, но надеялся, что сможет держаться за свои убеждения с силой, которую ему внушило столько мужчин и женщин, включая его родителей. Он видел лишь одно правильное решение.

Глава 47

Чудовищные две недели, проведенные под микроскопом семьи, превратили Джунипер в бледную тень самой себя. Она с трудом ела, почти не спала. Что теперь с Ксавьером? Как он выдержал допрос? Нашел ли он ее записку? Пытался ли связаться с ней – или решил никогда больше этого не делать? Она представляла, как он внушает себе: забудь ее, от нее одни проблемы. Она представляла, как он ее забывает.

Взрослые – включая Джулию и Лотти, которые пожили с ними две недели, но потом вернулись домой, потому что Лотти нужно было посещать врача, – стали с ней еще строже: ограничили доступ к телефону, контролировали все ее занятия. Чего они так боялись? Думали, что они с Заем планируют удрать, скажем, в Монтану или еще куда-нибудь, где можно навсегда скрыться от посторонних глаз?

Если бы.

Никто не говорил с ней ни о чем, кроме того, как прекрасно отдохнуть на природе, прийти в себя после пережитого стресса. Пешие прогулки. Свежий воздух. Водопады. Птицы. Медведи. «Ты столкнулась с таким кошмаром! Тебе нужно восстановиться!» Однажды мать сказала: «Не говори мне о любви. Он тебя не любит, он просто тебя использовал, Джуни. Что бы с ним ни случилось, он это заслужил».

Так что ей пришлось пойти на обман. Беспроводной интернет здесь не ловил – дом был спрятан в долине в восьми милях от малейших признаков цивилизации. Зато имелся доступ к старому компьютеру в укромном уголке возле кухни, так что ближе к концу первой недели Джунипер среди ночи пробралась вниз, чтобы попытаться выйти в Интернет, но не смогла: компьютер был заблокирован. На следующее утро, спустившись к завтраку, она услышала несколько лекций: об уважении к чужой собственности, о лжи, о необходимости принимать суровые истины, о Ксавьере и о себе. Взрослые хотят как лучше, неужели она не понимает?

– Как лучше будет, если вы мне скажете, где сейчас Ксавьер!

– Скажите ей, – потребовала Лилия, сидевшая за столом и поедавшая сухой завтрак прямо из коробки.

– С ним все в порядке, – сказала Джулия. – Он дома, занимается своими делами.

– Мама! У него неприятности, да?

– Система правосудия делает свое дело.

– Что это значит?

– Да, что? – заинтересовалась Лилия.

– Зайка, – сказал Джунипер дед, – трудно смириться с тем, что в мире очень много гнусных людей, готовых предать другого ради собственной выгоды. Мы понимаем, как ты сейчас себя чувствуешь. Это отвратительная правда. Нам очень жаль, что мы не смогли тебя уберечь.

– Но мы можем уберечь тебя от дальнейших последствий, – добавила Джулия. – И мы это делаем.

– Значит, все это собрание вы устроили, чтобы лишний раз признаться мне в любви, – Джунипер хмыкнула. – Отлично.

– Я тебя люблю, – сказала Лилия.

– Однажды ты скажешь нам спаси… – начала Джулия.

– …Господь, – закончила Джунипер и вышла из кухни. Она была сыта всем этим по горло.

* * *

– Точно не хочешь в Долливуд? – спросила Кэти Уитман, бабушка Джунипер, на следующее утро после того, как Джулия и Лотти вернулись домой. – Сходим в аквапарк. Лилия будет рада, если ты составишь нам компанию.

– Нет, спасибо, – ответила Джунипер. Она уже однажды была в аквапарке. Теперь ей отчаянно хотелось побыть одной. Единственный плюс ее пребывания здесь заключался в возможности побродить по лесам и полям в одиночестве.

– А что будешь делать? – спросила Кэти.

– Да как обычно. Помогу дедушке, если надо. Схожу погуляю. Я так и не нашла дикую фиалку, о которой читала в путеводителе.

– Дедушка сегодня идет к стоматологу – удаляет нерв, бедняга. Сходишь с ним, ладно?

– Не вопрос, – ответила Джунипер, хотя эта идея показалась ей донельзя нелепой. А потом ей пришла другая идея. – Вообще не проблема. Посижу, почитаю, пока он там.

– Ну хорошо. Оставим тебе салат с макаронами, и еще я купила виноградную газировку, как ты любишь.

– Спасибо.

Кэти посмотрела на нее с сочувствием.

– Держись, малышка. Скоро все будет нормально.

– Конечно, – ответила Джунипер. Нормального ей хотелось меньше всего.

– Подождешь меня тут, хорошо? – спросил дедушка, когда его пригласили в кабинет врача. Джунипер в ответ показала ему книгу.

– Ну и отлично. Я недолго. Часа полтора, думаю.

Минут пять Джунипер смотрела в книгу, потом поднялась и, прижав руку к животу и нахмурившись, сказала регистратору:

– Мне нужно в туалет.

– Конечно. В коридор и направо. Вам что-нибудь нужно?

Джунипер печально улыбнулась.

– Нет, спасибо. Видимо, съела что-то не то.

Она вышла из больницы на улицу. Прямо через дорогу находилась библиотека, где она могла наконец узнать хоть что-то.

Сев за свободный компьютер, она вбила в поисковик слова «Ксавьер Алстон-Холт» и побледнела.

Она открывала страницы и читала, открывала и читала, и уже настоящая боль сжимала ее живот.

Арестован. Обвиняется в нападении, похищении и изнасиловании. Суд общественного мнения уже приговорил его к повешению (шутка), и он получил по заслугам. Пока разгуливает на свободе, но опасаться его не стоит.

Цитата из речи Тони Эванса, окружного прокурора: «Государство сделает все, что в его силах, во имя справедливости и ради юной девушки, ставшей жертвой».

Фотография Ксавьера на допросе. Слишком тесный оранжевый комбинезон. Наручники. Застывшее выражение ужаса на измученном лице. Приговор: двадцать пять лет, возможно, больше. Пожизненный статус сексуального преступника.

Джунипер смотрела на экран. Неудивительно, что ее держали взаперти. Все хотели, чтобы его посадили в тюрьму. Брэд, ее мать, Лотти, дедушка и бабушка Уитманы – все. Они думали, что он – преступник, а она – кто она? Их бесценная куколка, ангелочек, Орлеанская дева. Конечно, она, такая непорочная, не могла знать, какое чудовище Ксавьер. Они хотели защитить ее от ее собственной мягкости, спрятать. Видимо, продержать ее здесь столько, сколько понадобится, чтобы упечь Ксавьера за решетку. Они были поглощены желанием держать его там десятилетиями.

– Немыслимо, – пробормотала она. Женщина за соседним компьютером спросила:

– Что такое? Ваш тоже не работает? Ну и связь. Непонятно, за что плачу налоги.

– Угу, – буркнула Джунипер, думая, что делать дальше. Записав на бумажку номер, подошла к библиотекарю.

– Можно позвонить по вашему телефону?

Библиотекарь смерил ее скептическим взглядом.

– У вас что, своего нет?

– Он сломался. Пожалуйста, это срочно!

– Срочно? – библиотекарь потянулся к телефону. Джунипер покачала головой.

– Я не в этом смысле. У моего друга проблемы, и я должна кое с кем связаться.

– Ладно, хорошо, – он провел Джунипер в маленький кабинет с большими окнами, вышел и закрыл за собой дверь. Дрожащими пальцами она набрала номер окружного прокурора. Когда секретарь ответил ей, попросила:

– Соедините меня, пожалуйста, с мистером Эвансом. Меня зовут Джунипер Уитман. Он меня знает. Это срочно.

– Мисс Уитман, я прошу прощения, но мистер Эванс сегодня не может выйти на связь. Завтра весь день он будет в суде. Может быть, я запишу ваш номер и попрошу его вам перезвонить?

– Где он? Можно узнать номер его мобильного?

– Нет, я же говорю: он будет в суде…

– Ну а сейчас он где? Я могу поговорить с ним одну минуту? Потом я не смогу позвонить, у меня не будет доступа к телефону. Я серьезно. Это очень срочно.

– Секундочку, хорошо?

Секундочка длилась минуту, две минуты. Джунипер водила пальцем по полям глянцевого рекламного календаря. Библиотекарь, удивленно подняв брови, смотрел на нее сквозь стекло. Джунипер кивнула ему, сказала: «Все хорошо!» – и улыбнулась.

– Джунипер? – наконец ответила трубка. – Тони Эванс. Что случилось? Все в порядке?

Задыхаясь, она выпалила:

– Вы должны немедленно прекратить все это, все эти обвинения, преследование Ксавьера. Это все ложь! Он не похищал меня, не насиловал. Я уже объяснила, что все было не так, но вы, очевидно, мне не поверили. Да, они с Брэдом подрались, но это ерунда, Брэд не ранен. Меня никто не насиловал. Все было взаимно, на сто процентов взаимно. Отпустите его, хорошо?

– Тихо, тихо, помедленнее. Ты слишком сильно волнуешься.

– Еще бы! Все это ложь. Я только сейчас узнала, что ситуация сильно вышла из-под контроля. Я думала, когда я сказала, что это не изнасилование, ничего плохого не…

– Это Брэд тебя попросил?

– Что? Нет. Я даже не видела его с тех пор, как…

– Брэд ничего тебе не пообещал за этот звонок? Какой-нибудь приятный подарок? Поездку в Париж, например? Сейчас все девчонки хотят в Париж. Маленькую благодарность за то, что ты поможешь ему сэкономить сотню баксов?

Джунипер нахмурилась.

– Я не понимаю, о чем вы говорите. Благодарность? За что?

– Тогда, получается, он давит на тебя? Угрожает? Ты в опасности?

– Нет. Со мной все в порядке, но…

– Вполне в духе Брэда. Я не шучу. Если все так, скажи мне прямо. Никаких проблем у тебя не будет, обещаю. Я об этом позабочусь.

– Брэд не просил меня вам звонить. Я звоню сама, чтобы сказать – Зай невиновен. Я, предполагаемая жертва, говорю это вам.

– Я тебя услышал. Теперь я хочу понять, почему ты это говоришь.

– Я только что вам объяснила – потому что он невиновен!

– Ладно, давай отмотаем назад, – сказал Тони. – Ты просто сегодня решила ни с того ни с сего позвонить мне и заявить, что мальчишка невиновен, и хочешь, чтобы я подумал, будто ты делаешь это по собственной воле.

– Да.

– И ты не в опасности.

– Нет, нет же! Я позвонила бы вам раньше, но я не знала – мне никто ничего не говорил. Вы же снимете с него обвинения, да?

– Тебе не обещали никаких бонусов, тебе никто не угрожает?

– Да, господи, да! Ну теперь-то вы его отпустите?

– Ну хорошо, Джунипер. Я скептик, но давай представим ради чистоты эксперимента, что правда на твоей стороне. Ситуация следующая: ты семнадцатилетняя девушка, только что пережившая травму. Свидетелем этого события был твой отчим, который попытался его предотвратить, но…

– Нет же! Послушайте, я хочу сказать…

– Подожди, дай мне закончить. Что бы сейчас тобой ни двигало – а я, так и быть, поверю на слово, что ты действуешь не по принуждению, – ситуация остается такой же, что и в день происшествия, и я обязан с ней разбираться. Я не хочу говорить тебе гадости, но ты еще ребенок, ты несовершеннолетняя. По этой же причине, кстати, несовершеннолетним нельзя голосовать – вы видите мир слишком поверхностно, и вашей вины в том нет, иначе и быть не может. Эту ситуацию ты тоже видишь поверхностно, тогда как я имею дело с разного рода преступниками дольше, чем ты живешь на свете. У Брэда свои намерения, а ты хочешь, чтобы я отпустил твоего друга – да, я понимаю, все это неприятно и ты волнуешься за мальчика, который тебе нравится, но с возрастом ты поймешь: нельзя, чтобы он так же поступил с другими девочками. Этого не хочу и я.

Наставительный тон раздражал Джунипер, но она, думая, что обладает хоть каким-то правом, вежливо сказала:

– При всем уважении, мистер Эванс, ситуацию неправильно понимаете именно вы. Я не хочу быть к такому причастна, никто не заставит меня это сделать, а без моего согласия вы не можете завести дело.

– Нет, видишь ли, это не так. Твое сопротивление лишь подкрепляет мою теорию, вот и все. Я верю в правоту своих убеждений, их же я изложу и на суде. Как я уже сказал Брэду, я делаю выводы на основании доказательств и выполняю работу, которую мне доверяют граждане.

Джунипер хотелось кричать. Каким же напыщенным он был. Каким самодовольным. Каким правильным.

– Я не глупый ребенок, – она едва не плакала, – который не знает, чего хочет. Я с ним встречалась. Я поняла бы, если бы он мной манипулировал. Ксавьер не сделал ничего плохого!

– Тогда ему нечего бояться, а я признаю свою ошибку. Правда, солнышко? Ну же, не плачь. Так уж работает закон. Если он решит предстать перед судом, его ждет справедливое судебное разбирательство, основанное на доказательствах и законах страны. Может, соединить тебя с консультантом? Мой помощник созвонится с твоей мамой. А мне, уж прости, пора бежать. Все в порядке? Или тебе нужна помощь? Я могу позвать к телефону…

– Не надо, – сказала Джунипер, положила трубку и уже хотела покинуть библиотеку, но заметила краем глаза рекламу на календаре: «Такси Тима». Помедлив минуту, набрала номер. Собираясь уходить, увидела, что у стола библиотекаря собралась целая толпа и обеспокоенно на нее смотрит. Видимо, она говорила слишком громко.

– Простите. У меня все в порядке, не волнуйтесь! – сказала она и вышла из библиотеки, но направилась не в больницу, а за угол, где села в такси до Ноксвилла, до ближайшего автобусного депо. Да, у нее не было ни телефона, ни машины, ни одного человека, который мог бы ей помочь, зато была кредитная карточка, оставленная матерью на случай необходимости, и это уже кое-что. Ей необходимо увидеть Ксавьера. Она возвращалась домой.

Таксист сказал ей, что отвезет ее в Ноксвилл, но, если она хочет поймать автобус, сегодня ничего не выйдет.

– Ближайший будет только завтра, в полседьмого утра.

– Серьезно? – Джунипер закрыла глаза, собираясь с мыслями. Потом сказала: – Хорошо. Тогда, пожалуйста, в отель возле депо.

Приехав в отель и зарегистрировавшись, она первым делом позвонила матери, которая тут же на нее набросилась – Джунипер очень напугала дедушку и бабушку, с ее стороны очень безответственно вот так удрать, и пусть немедленно возвращается…

– Так, ладно, – перебила Джунипер, – но выслушай меня, хорошо? – она пересказала Джулии разговор с Тони Эвансом, потом сказала: – Что бы ты ни думала о Ксавьере, сейчас это неважно. Брэд задумал что-то мутное, я так и не поняла, что именно, но, может, ты выяснишь?

Джунипер пыталась сложить паззл: Брэд застал их в парке, очень бурно отреагировал, вызвал полицию, вывез ее из города… а теперь Тони Эванс думает, будто это Брэд велел ей просить за Ксавьера? По всей видимости, Брэд намеревался получить какую-то выгоду, сняв с Ксавьера обвинения. Возможно, таков был его план с того момента, как он их застал.

– Подожди-ка… – пробормотала она, – мне кажется… Он тебе не говорил – может, это как-то связано с мамой Ксавьера? Они же судятся.

– И как это сработает? – спросила Джулия.

– Не знаю. Но я уверена, он собирался заставить ее отозвать иск в обмен на то, что окажет ей такую «услугу» – Тони ведь его друг, и все такое.

Брэд хотел показаться героем, хотя он сам стал причиной всех этих неприятностей. Но сейчас Джунипер хотелось лишь одного – чтобы он добился своего.

– Я и представить не могу… – пробормотала Джулия. – Хорошо, я поговорю с ним. Но, пожалуйста, возвращайся к бабушке с дедушкой.

– Нет. Не вернусь.

– Джунипер, я понимаю, ты расстроена, но я не хочу, чтобы ты одна ездила на автобусе…

– Хватит с меня. Мне надоело, что вы все за меня решаете. Вы все – расисты. Вы хотите упрятать невинного человека за решетку. Почему я должна вас слушать?

Джулия долго молчала. Джунипер ждала, и когда ее мать вновь заговорила, она сказала:

– Я не расистка. Я просто мама. Когда у тебя будут свои…

Джунипер повесила трубку.

Теперь у нее был под рукой телефон, и она могла позвонить Пеппер. Могла позвонить Ксавьеру. Хотя она не помнила наизусть их номеров, и даже если бы помнила номер Ксавьера, она могла позвонить ему, лишь чтобы узнать, что этого номера больше не существует. Завтра. Завтра она приедет домой и расскажет матери все – о поцелуе Брэда, о его влечении к ней, о том, как он предал и мать, и дочь. О том, что для нее не имеют значения слова и поступки Брэда, и Джулии, и Тони Эванса, и кого бы то ни было – она отправится в суд и расскажет свою версию, и пусть Джулия знает это.

Джунипер подключит Пеппер – что там, она прямо сейчас спустится в бизнес-зал отеля и напишет ей. Они могут задействовать соцсети, чтобы рассказать свою историю, надавить на Тони Эванса. Это сработает? Это же должно хоть как-то сработать, верно?

Она нашла бизнес-зал, написала Пеппер, чтобы та позвонила ей в отель, если успеет увидеть сообщение. Потом купила йогурт, бутылочку шоколадного молока, смесь орехов и сухофруктов – на завтра, в дорогу. А потом, измученная, вернулась в номер, приняла душ и забралась под простыни, чтобы ее десять часов мучили бессвязные сны о бесплодных усилиях и рухнувших попытках, а под утро – кошмар о том, что она собиралась петь на концерте в воскресной школе и обмочилась на глазах у всех.

Это Роза Мортон, восьмидесятилетняя женщина, жившая по соседству с Уитманами, рассказала нам, что в тот вечер они ругались. Она поливала в саду свои помидоры, потому что гроза, которую ожидали весь день, свелась лишь к паре капель дождя. Уитманы были в гараже, где Брэд натирал воском свою шикарную машину. «Минут десять назад я с ним разговаривала, – сказала Роза, – и он рассказал, как любит свою машину. Когда есть время, сам натирает ее воском. Мало о какой женщине так заботятся».

Роза не слышала, по какому поводу Брэд ругался с Джулией, из-за громкой музыки, но, судя по всему, причина была серьезной.

И кончилось тем, что Джулия Уитман, не выяснившая всей правды о намерениях Брэда, поняла достаточно, чтобы возмутиться тому, как он играет с судьбой ее дочери, пытаясь обратить ситуацию в свою пользу и надавить на Вэлери Алстон-Холт. Она не знала, что теперь думать о Ксавьере, но, может, он вовсе не был тем скользким типом, каким она его считала.

Может, скользким типом был как раз Брэд. Может, жертвой манипуляций оказалась как раз она.

Джулия отбросила эту мысль сразу же, едва она пришла ей в голову. Брэд не мог быть настолько мерзким. Потому что, если он именно такой, какова же она?

Глава 48

В то время, как Джунипер разговаривала по телефону с Джулией, Ксавьер брел к бывшему складу сигар. Теперь в этом здании располагались ряды палаток, где на длинных столах были разложены, как сладости, все виды огнестрельного и холодного оружия. Сладости для параноиков, для маньяков, утоляющих свою страсть, выдавая ее за страсть коллекционера.

Адекватные люди тоже порой покупают пистолеты; мы это понимаем. Но сюда приходили не те, кто охотился по выходным, и не те, кто хотел себя обезопасить и собирался пройти всю необходимую подготовку, чтобы стать законным владельцем оружия. Кто-то из покупателей, приходивших сюда, был в бешенстве. Кто-то лишился всякой надежды. Кто-то чувствовал себя бессильным, беспомощным, хотел исправить нечто сломанное в себе. Кто-то чувствовал пожар в крови и желание его погасить.

Ксавьер не чувствовал страха, но и уверенности не чувствовал тоже. Минут двадцать он бродил у палаток, обдумывая свои планы. Он знал – это нужно сделать именно так, именно сейчас, потому что другого шанса может не представиться. Но все-таки нервничал, чувствовал себя не в своей тарелке. Казался сам себе подозрительным.

Наконец, остановившись у одного из столов, поинтересовался у молодого продавца:

– И что нужно, чтобы купить у вас пистолет?

– С коротким или длинным стволом? – спросил продавец, на вид не сильно старше Ксавьера.

– А есть разница? Не между пистолетами, между тем, как их покупают.

Стараясь не ухмыляться, мужчина сказал:

– Если хотите с длинным стволом, покажите разрешение и паспорт.

– А если с коротким, ничего показывать не надо?

Мужчина кивнул.

– Тогда давайте с коротким.

– Вы смотрите прямо на них.

Здоровой рукой Ксавьер взял самую маленькую винтовку.

– Вот эта сколько стоит?

– Эта? Это Ruger Mini-14, полуавтомат. Можете зарядить пять или двадцать патронов, хотя зачем вам пять, когда можно зарядить двадцать, – на этот вопрос я не знаю разумного ответа. Если вам нужно больше двадцати, у меня тут есть ее братишка…

– Нет, двадцати хватит. Так сколько стоит?

– Полторы, – мужчина прищурился. – Подо-ждите-ка, это не вас я видел в новостях?

Пульс Ксавьера участился.

– В новостях? – спросил он как можно спокойнее. – И в каких же?

– Да уж не помню. Ребенка вы, что ли, спасли тонущего, или что-то в этом роде? Но это были явно не вы. Вы бы сразу закричали: ого, меня узнали!

– Нет, нет. Наверное, это был кто-то похожий. Вы сказали, полторы. Это вместе с патронами?

– Нет, за них доплачивают. Сколько вам?

– Одну… коробку?

– Одну коробку патронов 223 Rem. Вот, пожалуйста.

– Оплату кредиткой принимаете?

– Деньги есть деньги.

Ксавьер не стал спрашивать, как заряжать винтовку, как стрелять. Для этого есть интернет, решил он.

Глава 49

Брэд покинул свой большой, сияющий белый дом в обычное время, вывел «Мазерати» из гаража и поехал по улице, когда солнце еще пряталось за деревьями. Мотор тихонечко урчал. Дороги были пустыми, шоссе – полупустым, так что он прибавил скорости. Он наслаждался рычанием двигателя, ощущением опасности, которую можно было держать под контролем. Таковым было и жизненное кредо самого Брэда.

Время от времени риск, конечно, оказывался неоправданным. Например, его сильно подвел Тони, выставив идиотом в глазах собственного адвоката, Вэлери Алстон-Холт и ее щенка. Но игра еще не закончилась. Он знал, что найдет новый подход. Разработает новую стратегию. Ему всегда это удавалось.

А что касается скандала с Джулией, это было неизбежно. Честно говоря, он даже удивился, что она так долго вытерпела. Вместе с тем он понимал: она успокоится, как только Джунипер вернется домой. Все эти события только укрепят связь между матерью и дочерью, и все рассосется. Джулия не станет слишком сильно кусать руку, которая ее кормит.

Вот о чем думал Брэд, паркуясь у главного офиса компании «Системы климат-контроля Уитмана» и выходя из машины. Он полностью погрузился в раздумья о том, как дальше вести игру. Как добиться своего. Как всегда добиваться своего.

Молодого человека, припарковавшего машину чуть поодаль, он не заметил.

* * *

Представьте себе Ксавьера, который сидит в своей старой «Хонде», наводя винтовку, прижимая ее к капоту, чтобы не уронить. Его левую руку в шине. Его правый указательный палец на крючке. Его сосредоточенный взгляд. Не отрываясь, он смотрит, как Брэд открывает блестящую дверь «Мазерати», как выходит на улицу.

Он совсем не рад здесь находиться. Ничего тут хорошего нет. Но он загнан в угол, и загнал его туда не кто иной, как Брэд Уитман. Это он вынудил Ксавьера встать против системы, лишь делающей вид, будто защищает невиновных.

Молодые люди, осужденные без вины и попавшие в тюрьму – самый тяжелый случай. Они слишком юны, чтобы их ожесточила и закалила жизнь. Они не имеют навыков выживания в компании настоящих преступников. Они теряют веру в авторитеты. Они теряют веру. Их несправедливо бьют и запугивают избиениями. Их не уважают матерые заключенные, которых раздражает их скулеж о невиновности, которым противны эти сопляки, неспособные совершить то, чего не совершили. Отправляясь в тюрьму, докажите, что способны на это.

Но Ксавьер не собирался отправляться в тюрьму. Он думал об этом, конечно же, думал, иначе не стоял бы здесь, прижав палец к холодному спусковому крючку, чувствуя испуг и уверенность солдата-новобранца. Он знал: даже будь он виновным, в тюрьме он не выживет. Маленькая клетка, где он не один, где немыслимо личное пространство, немыслимо даже мечтать о нем. Невозможность играть на гитаре – одно это могло его убить, если не физически, то психологически.

Невозможность темноты, чтобы выспаться. Невозможность тишины. Постоянные грубые разговоры. Запах чужих тел. Запах дезинфекции. Неспособность поесть, когда хочется, приготовить то, что хочется, перекусить, сходить за фаст-фудом. Сходить куда бы то ни было, пообщаться с друзьями, полюбоваться рассветом или закатом.

Одинаковые дни. Бессмысленный труд – стирка одежды, мытье полов, мытье посуды – годами, годами и годами. Бессмысленный не потому, что этого не нужно делать, а потому, что от этого его жизнь не изменится, и значит, все будет иначе, чем если бы он делал все то же самое на свободе, если бы, закончив этот труд, он мог бы отправиться домой к любимой девушке.

Он не надеялся на это. Он понимал – Джунипер оборвала все связи. С ее точки зрения вся эта ситуация выглядела отвратительно. Он не ожидал, что ради него она поставит себя под удар. Может, она даже не могла этого сделать.

Он, конечно, хотел бы, чтобы она его любила, даже если это не могло ничего изменить.

Но если бы она его любила, что хорошего он мог ей дать? Он не мог дать ничего хорошего никому, даже самому себе…

Представьте, как Ксавьер целится и нажимает на курок.

Первый выстрел приходится по «Мазерати», и ветровое стекло разлетается вдребезги. Второй задевает капот. Третий ранит Брэда Уитмана в плечо и резко разворачивает его вбок. Четвертый – по чистой случайности, потому что неопытный стрелок просто жмет на курок – попадает в спину Брэда, проходит через все его тело, пронизывает его насквозь.

В такой ранний час в парке никого нет. Люди слышат выстрелы, но они слишком далеко, чтобы кто-то опасался за свою безопасность. Они слышат выстрелы и ждут. Ничего больше не услышав, идут по своим делам, уверенные, что решением проблемы займется кто-нибудь, кто оказался от выстрелов в непосредственной близости, а им в это вмешиваться не нужно.

Ксавьер несколько минут смотрит на Брэда, чтобы убедиться, что все кончено. Стук сердца эхом отдается в ушах. Он собирался это сделать, и он это сделал, но все оказалось иначе, чем он представлял. Ему так легко. Так чудовищно прекрасно. Шум в ушах – это звуки оркестра, аккомпанирующего прекрасной, трагической арии, плачущей о том, что не должно было случиться и все же случилось.

Удостоверившись, что выстрел был успешным, Ксавьер выходит, кладет ствол в багажник, вновь садится в машину. Он едет, не превышая скорости, а Брэд лежит у спорткара за сто шестьдесят тысяч долларов, истекая кровью, но не так сильно, как вы могли бы подумать, потому что, когда пробивается аорта, кровь, которую сердце успело по ней протолкнуть, в последнем бесплодном сокращении изливается в грудную полость, где много свободного места.

Мертв ли он? Скорее всего, да, а если нет, он, конечно, умрет к тому времени, как Бренда, секретарша, приехав на работу к семи, обнаружит его.

Может, он проведет целую минуту или даже больше в страшных мучениях и ужасном осознании, что его обошли и что он заслужил такую позорную смерть.

Ксавьер очень надеется на такой исход.

* * *

Но нет, ничего этого не произошло. Сидя в машине и наблюдая за Брэдом, Ксавьер продумывал свой план дальше, продумывал его до конца, смотрел на себя глазами тех, кто будет рассказывать о нем в СМИ. Черный насильник совершил еще одно преступление. Чего еще ждать от головореза.

Никто не скажет: этот молодой человек, прижатый к стенке – дитя нашей правовой и культурной несправедливости, и все, чего он хотел – бороться за настоящую справедливость, добиться которой он мог только таким путем.

Поэтому, обдумав, как он убьет Брэда Уитмана, Ксавьер понял: таким способом он лишь создаст версию самого себя, в которую все они так сильно хотели поверить. Неважно, какова причина. Неважно, что их поступки сделали его таким. Все, что они скажут, все, что они услышат, будет одним-единственным словом: убийца.

Потому что именно им станет Ксавьер.

Он завел машину и поехал в другом направлении, а Брэд направился к офису.

Остановившись на пустом перекрестке, Ксавьер заметил небольшой предмет у лобового стекла. Пластиковый пакет, почти незаметный за сосновой хвоей. Он вышел, взял пакет, вынул из него сложенную записку.

Зай,

Я наконец вернулась домой из парка, и теперь меня хотят увезти к родителям Брэда в Теннесси. У меня нет доступа ни к телефону, ни к компьютеру, и все, что я могу – написать тебе записку. Меня пытаются убедить, что ты меня использовал, что ты практически меня изнасиловал. Но я не могу поверить, что это так. Я не хочу в это верить. Я хочу верить, что ты любишь меня, хотя мы никогда об этом не говорили. Если так, то знай, что я тоже тебя люблю, и все это – плохой сон, который однажды кончится. Глупая история, которую мы расскажем друг другу по дороге в Сан-Франциско в нашем автокафе, правда? Я люблю Зая, которого знаю. Наверное, это все, что я могу сказать, прежде чем мы снова увидимся.

Джунипер.

Вот так. Что ж, это многое объясняло.

Слова Джунипер согревали душу Ксавьера, пока он ехал в городской парк, не превышая скорости, как и планировал. Они прояснили его рассудок, придали сил. Даже наполнили его счастьем. Она любила его. Она не думала о нем ничего плохого.

* * *

Городской парк в этот ранний час был оживленным. Олени, птицы, еноты, лисы – кто-то только просыпался, кто-то заканчивал бессонную ночную смену, забираясь в норы, гнезда, прячась в тенистые рощи, закрывая крыльями клювы и глаза. Капли ночной росы стекали с листьев, превращаясь в падающие бриллианты там, где их ловил солнечный свет. Это было место спокойствия и красоты. Место, где царила безмятежность.

Ксавьер въехал в парк, остановил машину там же, где в прошлый раз. Проглотил таблетку «Викодина», взял винтовку, телефон и блокнот, вошел в хижину, сел на пол, где они с Джунипер в тот день расстелили одеяло.

Где оно теперь, это одеяло? Во внедорожнике Джунипер? В полицейском участке, рядом с другими доказательствами – ножом и бутылкой из-под вина?

Доказательствами.

Да, это было преступление. Все верно.

Деревянный пол был прохладным и гладким после стольких лет ночевок и пикников. Ксавьер провел руками по дереву, вспомнил, как они с Джунипер сидели здесь рядом, ели и смеялись, как его голова кружилась от вина и предвкушения близости.

Он вспомнил, как они верили, будто знают ответы на все вопросы о своем будущем, будто нужно лишь подождать, и оно наступит.

Он вспомнил, как Джунипер притянула его к себе. Как он волновался, что ей будет неприятно. Как странно и в то же время прекрасно стало, когда их тела слились в единое целое. Как он посмотрел ей в глаза и почувствовал… все.

Этот взгляд. Вот что он держал в памяти.

Глава 50

Записку Ксавьера с указаниями, где искать его тело, полицейские нашли в хижине. Рядом с запиской лежал телефон. Он отключил блокировку, чтобы Вэлери смогла включить снятое для нее видео и песню, написанную около месяца назад, которую он собирался смонтировать и показать ей перед отъездом в Сан-Франциско.

Видео он записал в хижине. Солнечные лучи пробивались в окно, ярко освещали его фигуру. Глядя в камеру, он говорил:

– Все ваши герои, и мои тоже – люди, пожертвовавшие собой ради чего-то важного, отдавшие свои жизни – поступили так не потому, что хотели умереть, правда? Просто они не могли жить в таких обстоятельствах. И я тоже. У меня нет другого выхода, мама. Нет будущего, ради которого стоит жить. Живым я стану бесполезен для всех, и для самого себя тоже. Я ничего никому не смогу дать. Ты же это понимаешь, да?

Я знаю, ты будешь злиться, и плакать, и мучиться, и все такое. Но когда это пройдет, пожалуйста, гордись мной за то, что я не сдался. Покажи это видео всем, чтобы они знали, как паршиво устроен мир, и как не те люди получают слишком много власти, и каким может быть результат, и как важно не допустить, чтобы такое повторилось.

Я очень тебя люблю… – его глаза наполнились слезами, голос задрожал. – Ты самая лучшая мама. Я знаю – ну хорошо, я надеюсь, – что мы снова встретимся на небесах. Только не слишком рано, окей?

Нет, я не боюсь. Это станет облегчением, – он отвел взгляд в сторону. – Папа ждет меня, и я уверен, он скажет: ого, ну наконец-то я пообщаюсь с моим мальчиком! – Ксавьер улыбнулся. Потом помолчал и добавил: – И последнее. Скажи Джунипер, что я тоже ее люблю. Увидимся!

На этом запись заканчивалась.

Для Джунипер предназначалось хайку в запечатанном конверте, на котором он написал: «отдать лично в руки».

Винтовка лежала между двумя валунами на берегу реки. Тело Ксавьера быстрым течением унесло вниз. Патологоанатом сказал Вэлери, что они опознали его останки по отпечаткам пальцев, и настоятельно рекомендовал не смотреть на них. Она последовала совету.

Глава 51

День похорон выдался очень жарким. Ясное небо (каролинское голубое). Влажность – около семидесяти процентов к часу дня, когда начиналась служба. Облака формировались медленно, словно нехотя. Гроза на горизонте? Вероятно. Все, кто пришел отдать последнюю дань уважения покойному, понимали, как чудовищно жарко им будет в черных платьях и костюмах. Маленькая жертва. Крошечная. «На таких похоронах и должно быть тяжело», – говорил кто-то из нас.

В одной из машин по пути на кладбище разгорелся спор: проклята ли Вэлери? Она лишилась мужа, лишилась сына. Может, и Крису Джонсону начинать беспокоиться? (В этой стране лишь белые мужчины могут жить, не беспокоясь, поэтому именно они и были такого мнения.)

В другой машине молчали.

Кладбище у нас большое. Холмы. Огромные дубы. У могил построен огромный навес лазурного цвета, бросающий тень на несколько рядов складных стульев. Мы все медленно брели мимо могил, следуя друг за другом и указателями, и стрелка с надписью «Алстон-Холт» привела нас туда, где покоится Том.

Мы все, не считая Брэда Уитмана. Джулия, убитая предательством, не чувствуя к Брэду больше ничего, кроме отвращения, стоя в гостиной рядом с девочками, сказала ему, что он не заслуживает быть частью их жизни и что они заслуживают кого-то получше, чем он. Она велела ему собирать вещи и уматывать. Кто-то говорил, что он отправился играть в гольф, пока шли похороны; мы надеемся, что это неправда, но не отрицаем такой возможности.

Репортеры и операторы, смотревшие видео Пеппер о том, что окружной прокурор и Брэд сделали с ее друзьями (снятое до того, как стали известны ужасные новости), тоже были здесь, но держались на почтительном расстоянии.

Вэлери и Крис сидели под навесом рядом с другими членами семьи. Приехала мать Тома. Ее бледное лицо выделялось среди темных, напоминая нам и репортерам, что Ксавьер тоже был отчасти белым.

Кто-то зашептался. Люди насторожились, увидев, что к ним идут Джунипер и Джулия Уитман. Что подумает Вэлери? Все уже знали, что девушка, замешанная в этом деле, девушка, якобы изнасилованная – Джунипер, но еще не знали подробностей.

Джунипер приблизилась к Вэлери, и Вэлери поднялась. Говорили ли они до этого? Джунипер смотрела в землю. Ее плечи дрожали. Вэлери одной рукой обняла девушку, другой вытерла глаза. Они что-то тихо сказали друг другу, и Джунипер отошла, встала возле матери.

Когда собралась толпа (несколько сотен белых и черных, незнакомцев и друзей, операторов и активистов), пастор, статная женщина с седыми дредами и сморщенной темно-коричневой кожей, поднялась на раскрашенный деревянный помост и обвела взглядом эту пеструю толпу.

– Приветствую вас, – сказала она, – сейчас мы и начнем.

Сейчас мы и начнем.

Это только слова, но и вся наша история – только слова. Но с помощью слов мы, люди, общаемся с начала времен. Что важнее для человечества, чем слова? Без призыва к действию не будет перемен.

Пожалуйста, давайте начнем сейчас, несмотря на все различия между нами, давайте признаем, что без начала нет и конца.

Эпилог

Первое, что сделала Джулия Уитман, услышав слова Джунипер о нежеланном поцелуе – выбросила в помойное ведро фотографию с Бала Невинности. Прямо в рамке. Следом за ней – свадебные фотографии.

Джулии всегда хотелось жить в Колорадо, в домике в горах или с видом на горы. Лотти постоянно говорила, что ей тяжело дышать в такой влажности, так что, после того как адвокат решил вопрос о разводе и опеке, Джулия наняла грузчиков и переехала в Лейквуд, в пригород Денвера, вместе с Лотти и Лилией. В Лейквуде она записалась на курсы обучения инструкторов по йоге, надеясь, что сможет достичь внутренней гармонии сама и поделиться ею с другими. Сила. Баланс. Гибкость. И искупление грехов. Вот чего она хотела. Путь обещал быть долгим.

Брэду пришлось отписать ей больше половины имущества, для чего он был вынужден взять в долг под свои активы ссуду, которую он с трудом погасил после того, как все стало известно. Намного меньше людей теперь хотели сотрудничать с «Системами климат-контроля Уитмана», что неудивительно. Ему пришлось продать почти все. Но и практически обанкротившись, он считал, что ему ничего не стоит начать с чистого листа. Такие люди как сорняки – всегда пробьются.

* * *

После самого тяжелого периода, когда Джунипер хотела последовать примеру Ксавьера, она поняла, что нужно держаться и следовать его советам, и решила закончить школу в Вестовере, в Коннектикуте, закрытую школу, которая, как ей казалось, станет отправной точкой в намеченных планах. Осенью она собиралась поступать в колледж в Колумбии, изучать социологию и политологию.

Спустя восемь месяцев, оторванных от прежней жизни, события прошлого года стали казаться ей такими далекими, будто ничего никогда не происходило. Будто Ксавьер был призраком из сна. А Брэд – персонажем трагедии Эсхила, которую они обсуждали на уроке английского.

Порой она ходит в церковь, но скорее ища чего-то, чем искренне веря. Она стала более скептичной. Она звонит домой – в новый дом в Колорадо – раз в неделю. Лилия вновь начала рассказывать анекдоты. Это прогресс.

Ксавьер и стал призраком из ее снов. Она часто видит его. Они разговаривают. Он играет ей песни. Его хайку приклеено к зеркалу ее комнаты в общежитии.

Джунипер много думает о Вэлери. Может быть, когда-нибудь позвонит ей, расскажет о своей программе, о предметах, которые она будет изучать, о том, как решила стать адвокатом, а впоследствии – прокурором округа. Может быть, она расскажет Вэлери историю, услышанную от Ксавьера, историю о поездке к бабушке и лучшем дне в его жизни. Может быть, расскажет ей о своих снах. Может быть, Вэлери возьмет трубку.

Вэлери нашла фермерский домик в центральной Вирджинии и в августе прошлого года сняла его, доверив продажу своего дома Эллен и риелтору. Она сидела на деревянном крыльце этого домика в день, когда в ее дом в Оак Нолле въехали новые жильцы. Она гуляла с Крисом по извилистым проселочным дорогам в день, когда приехала служба и повалила старый дуб.

В декабре она купила домик и восемнадцать акров земли, в основном части пастбищной. Всю зиму она читала, и писала, и топила дровами камин, и пила бурбон, и завела собаку смешанной породы с явными признаками леопардовой собаки Катахула. Назвала ее Грейс.

В холодный день конца февраля Вэлери шла по длинной, выложенной гравием дороге к своему почтовому ящику. Со свинцового неба сыпался снег и ледяной дождь. Открыв ящик, она увидела лишь один конверт, от Уилсона Эверли, эсквайра.

Я выполняю свое обещание действовать от вашего имени и не беспокоить вас, пока не получу от вас известий – но в виде исключения сообщаю, что мы внесли депозит на счет, информацию о котором вы предоставили, когда мы подали иск. Он разрешился в прошлом месяце. Застройщик и Уитман согласились заплатить сумму в 335 000 долларов, не считая издержек и расходов.

Надеюсь, время приглушило вашу боль. Мы молимся за вас.

Грейс лежала у ног Вэлери, когда она, разложив на столе большие белые листы бумаги, чертила карту пастбища, на которое выходил дом – широкого, длинного, спускавшегося вниз поля, поросшего травой, сменившей цвет с зеленого на золотой, а потом на коричневый. Когда эта трава вновь станет зеленой, решила Вэлери, она посадит здесь по дубу за каждый прожитый год жизни Ксавьера.

И с приходом весны сюда прибыла команда студентов, вызвавшихся копать и сажать. В солнечное, свежее утро приехал грузовик с деревьями, высокими, сильными и несгибаемыми, каким был Ксавьер.

1

Джон Кессель – автор научно-фантастических романов и по совместительству супруг Терезы Энн Фоулер.

2

Et cetera – и так далее (лат.).

3

Серия популярных сказочных романов об антропоморфных животных.

4

Juniper (англ.) – можжевельник.

5

Выдающиеся общественные деятели XX века, борцы за права темнокожих.

6

Carpe diem – лови мгновенье (лат.).

7

Американский обучающий сериал для детей.

8

Соус из муки и масла.

9

Комедийный сериал (1984–1992), один из первых, где главные роли исполнили афроамериканцы.

10

Хроническая обструктивная болезнь легких.

11

Цитата из пьесы Шекспира «Сон в летнюю ночь».

12

Гитарист-виртуоз из Боснии-Герцеговины, лауреат международных конкурсов (р. 1988).

13

Датская булочка с миндалем и фруктовым джемом, напоминающая по форме медвежью лапу.

14

Длинный широкий участок, на которые поделено поле для гольфа.

15

Патт (англ. putt) – катящийся удар, обычно на сравнительно небольшое расстояние, после которого мяч должен закатиться в лунку.

16

Клюшка с большой головкой, предназначенная для самого дальнего удара.

17

Латиноамериканские жареные пирожки, аналог чебуреков.

18

Цитата из романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы».

19

Начос – национальное блюдо мексиканской кухни; чипсы треугольной формы из кукурузной муки, их подают с различными соусами, плавленым сыром, острым перцем, салатами и т. д. – Прим. ред.

20

Голубой – официальный цвет университета Северной Каролины.

21

Темнокожий актер и политический активист (р. 1937), обвиненный в изнасиловании более 50 женщин.

22

Афроамериканский исламский духовный лидер и борец за права темнокожих (1925–1965).

Content

Тереза Энн Фаулер
Хорошее соседство

Благодарности

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть вторая

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Часть третья

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Эпилог

1