Кубинский рассказ XX века

ИЗ ИСТОРИИ КУБИНСКОГО РАССКАЗА

Истоки зарождения рассказа на Кубе уходят в прошлый век, а точнее, в его первую треть, когда опубликованные повествования кубинских авторов начали обретать форму и наполняться содержанием, соответствующим этому литературному жанру. Развитие интеллектуальной мысли на Кубе, в частности, прозаического творчества, доказывает закономерность появления рассказа на острове. Жизнь человека в те времена изобиловала многочисленными событиями, о которых рассказывали из уст в уста. Причем некоторые из этих историй записывались и, наконец, самые полюбившиеся и интересные, переработанные способными в литературном отношении людьми, публиковались. До первых новеллистических опытов на Кубе издавались мемуары, стихотворные произведения, сказки и всякие другие истории с придуманным сюжетом. Разумеется, на первых произведениях стояла печать влияния Испании — «матери-родины» всей испаноязычной Америки.

Выдающийся поэт Хосе Мариа Эредиа стал первым кубинским писателем, опубликовавшим в 1829 году первые кубинские рассказы. Это были три коротких повествования, или, как он сам их назвал, «восточные рассказы», ибо они были написаны в подражание восточной литературе и не имели ничего общего с кубинской жизнью.

В четвертом десятилетии прошлого века публикуют свои первые рассказы Хосе Викториано Бетанкур и Антонио Бачильер-и-Моралес, в которых прослеживается влияние писателей Европы и Соединенных Штатов. Появляются в печати первые опыты в малых формах Сирило Вильяверде, подготовившие его к будущему, ставшему классическим, роману «Сесилия Вальдес».

В середине века Рамон де Пальма после первых неудачных публикаций печатает «Пасху в Сан-Маркосе», который стал первым рассказом, построенным на кубинском материале.

Бурные политические события прошлого века: антииспанский «заговор эскалеры», с которым монархия жестоко расправилась, деятельность аннексионистов[1] и, наконец, десятилетняя освободительная война кубинского народа 1868—1878 годов затормозили развитие художественной литературы в стране. В последнее десятилетие прошлого века появляются рассказы Мануэля де ла Круса, предтечи модернизма поэта Хулиана дель Касаля и Эстебана Борреро Эчеверрии, чьи «Пасхальные чтения» пользовались успехом у его современников.

Первые авторы кубинских рассказов были выходцами из среды национальной буржуазии. Разумеется, классовая принадлежность не давала им возможности перешагнуть в своем творчестве через классовые барьеры. Поэтому в своих произведениях они не могли отражать чаяния всего народа.

Однако в литературе середины XIX века уже появились первые признаки, свидетельствовавшие о происходящем в стране сложном и разностороннем социально-политическом и этническом процессе — формировании кубинской нации. Этот процесс особенно усилился и углубился в период десятилетней войны 1868—1878 годов. К началу национально-освободительной войны 1895—1898 годов уже можно было говорить об окончании процесса формирования национального самосознания.

Освобождение Кубы из-под ига испанской монархии не принесло народу желаемых перемен, ибо страна была оккупирована армией Соединенных Штатов, которые проводили политику экономического и политического подчинения Кубы своим империалистическим интересам. Таким образом, официально суверенная Куба с 20 мая 1902 года и в последующие 56 лет, вплоть до триумфа революции 1959 года, была фактически полуколонией «великого северного соседа». Подобное положение дало право самим кубинцам называть свою родину «псевдореспубликой», «новоколониальной республикой» или «половинчатой республикой».

Первыми ощутили на себе бремя «псевдореспубликанской» экономики и политики городские и сельскохозяйственные рабочие, крестьяне, ремесленники, мелкие чиновники. Это бремя заставляло их объединяться, создавать собственные организации для борьбы за свои права. Лучше всего были организованы рабочие табачных фабрик, а особой активностью отличались столичные табачники. Они-то и начали первыми выступать в защиту своих экономических, а затем и политических прав. Активизация борьбы трудящихся была также и следствием роста их политического сознания, на которое оказывали влияние проникавшие в страну марксистские идеи и сообщения о политических событиях в далекой России: революции 1905 года и Октябрьской революции.

Разумеется, политико-экономическая зависимость распространялась и на социальное и духовное развитие кубинского общества. В наступившем периоде мирной жизни кубинские писатели не очень радовали любителей словесности своими сочинениями. И это в основном объяснялось крахом иллюзий, вызванным вопиющей действительностью «половинчатой» республики. Большинство из тех, кто сражался за свободу и независимость родины, стали понимать, что их мечты о подлинной независимости оказались несбыточными.

Экономика Кубы принимала однобокий характер, целиком зависящий от производства сахара и от его экспорта в Соединенные Штаты. В стране росла административно-управленческая коррупция, казнокрадство и взяточничество. Ловкачи всех мастей, спекулянты скупали захиревшие плантации, пустоши, которые потом приносили им огромные прибыли. Девиз «цель оправдывает средства» стал любимым среди политиканов и нуворишей тех времен, образы которых нашли блестящее воплощение на страницах романов Карлоса Ловейры «Генералы и доктора» и «Хуан Креол». В своем творчестве К. Ловейра разоблачал буржуазную благопристойность коррумпированного кубинского общества. Однако он не смог показать пути исправления пороков этого общества.

После сахарного бума («время тучных коров»), вызванного первой мировой войной, наступил спад, обернувшийся экономическим кризисом. Все это способствовало расширению и углублению революционного процесса по всей стране, что не могло не отразиться на творчестве наиболее прогрессивных писателей.

В эти годы рассказ завоевывает еще большее признание, он освобождается от риторики, а национальная, патриотическая тема становится в нем преобладающей. Кубинская новеллистика начала освобождаться от подражаний европейским писателям. Правда, писатели «первого республиканского поколения» впитали в себя не только европейские литературные тенденции, но и современные тенденции литератур Американского континента. Среди писателей того времени своей привязанностью к кубинской тематике выделялись Мигель де Каррьон и Хесус Кастельянос.

Писателей «первого республиканского поколения» объединяют патриотическая направленность творчества, идеалы борьбы против испанской монархии и, самое главное, чувство глубокого разочарования той политической и экономической ситуацией, в которой оказалась Куба после 1902 года. Они пытаются вникнуть в суть социально-политических событий на Кубе, поэтому в своих произведениях стремятся анализировать национальную действительность и критиковать ее отрицательные явления. Но в силу своей классовой ограниченности они не могли ничего предложить для их искоренения.

Мигель де Каррьон одна из самых ярких фигур этого поколения. В основном известный как романист, он добивается в своих рассказах ясной композиции и четкого сюжета, основанного на кубинской реальности.

К этому поколению относится и Армандо Лейва, «певец провинции», довольно плодовитый журналист и писатель, творчество которого получило признание только после его смерти.

Но, пожалуй, самым выдающимся мастером рассказа этого поколения был Альфонсо Эрнандес Ката́. Он придавал большое значение конфликту и композиции, а также раскрытию психологии героев. Однако кубинская тематика не занимала центрального места в его творчестве. Он был первым писателем Кубы, получившим международную литературную премию за рубежом. Ката и Кастельянос оказали положительное влияние на художественное формирование последующего поколения кубинских новеллистов.

Политические и социальные процессы первых двух десятилетий XX века как бы способствовали накоплению в кубинском народе революционного потенциала, который должен был проявиться в полную силу только в третьем десятилетии. Подъему революционного настроения в стране способствовали экономический кризис после первой мировой войны и известия, приходившие из молодой Советской Республики. Так, кубинцы впервые познакомились с творчеством М. Горького. На Кубе был опубликован на испанском языке «Бронепоезд 14-69» Всеволода Иванова, иногда печатались стихи Маяковского. В тяжелые времена мачадистской тирании была создана литературная группа имени Горького, пропагандировавшая советскую литературу.

Несмотря на жестокие политические репрессии, проводимые президентом Мачадо, пришедшим к власти в мае 1925 года, революционное движение крепло, постепенно охватывая все провинции страны. В августе того же года была создана первая коммунистическая партия, которая стала в авангарде этой борьбы. Третье десятилетие века было отмечено на Кубе творческими успехами в области литературы и искусства. Становится популярным имя Луиса Фелипе Родригеса, посвятившего свое творчество показу социальной действительности Кубы. В его произведениях панорама жизни кубинской деревни разворачивается во всей своей ужасающей реальности. Блестящий знаток народного языка, Л. Ф. Родригес смело вводит его в свои произведения, придавая им несколько печальный и иронический колорит. Он непримирим к социальным порокам, но его непримиримость направлена также и против неоколониальной политики Соединенных Штатов. Писатель своим творчеством как бы подготовил почву для последующего поколения литераторов, которых ныне именуют «вторым республиканским поколением», или «поколением тридцатых годов».

В этом поколении выделяются Пабло де ла Торрьенте Брау, Рубен Мартинес Вильена, Феликс Пита Родригес, Энрике Серпа, Дора Алонсо, которая в последние годы посвятила себя творчеству для детей.

Пабло де ла Торрьенте Брау отличался страстной публицистичностью во всем, что он писал. Он был политическим журналистом, сражавшимся в первых рядах коммунистической партии, гневно выступавшим против национальной реакции и империалистической политики Вашингтона. Известный общественный, политический и государственный деятель Кубы Рауль Роа как-то сказал о нем:

«Для Пабло де ла Торрьенте Брау профессия писателя никогда не была оторвана от практической революционной работы… Его слова и деятельность были гармонически и плодотворно связаны между собой».

Таким же был и современник Брау — Рубен Мартинес Вильена. Блестящий поэт и литератор, он оставляет творческий литературный труд, чтобы полностью отдаться революционной деятельности. В 1927 году он становится руководителем Кубинской компартии. С едким сарказмом Вильена говорит о своем разрыве с литературой:

«Я уничтожаю мои стихи, я презираю их, я раздариваю их, я забываю их. Они волнуют меня так же, как большинство наших писателей социальная справедливость».

С именем Рубена Мартинеса Вильены связан подъем революционной борьбы против тиранического режима Мачадо. Вильена был инициатором распространения демократических идей среди кубинской творческой интеллигенции, стремясь вовлечь ее в политические выступления трудящихся.

И Пабло де ла Торрьенте Брау и Рубен Мартинес Вильена написали не много рассказов, и все они пронизаны социальной тематикой, волновавшей прогрессивных людей Кубы.

Кубинские литературоведы часто подчеркивают, что в тридцатых годах «Куба открыла себя». Иначе говоря, в те годы в национальном самосознании кубинского народа произошли существенные перемены: творческие силы трудящихся и прогрессивной интеллигенции нашли выход в решительном продолжении борьбы за окончательную независимость своей родины. В произведения писателей тех лет вторгается национальная действительность с ее сложными политическими и социальными противоречиями. Этот процесс развивается по мере расширения в стране классовой борьбы. Таким образом, эти два процесса оказываются взаимосвязанными. В те годы рассказ становится еще более популярным: он несет в себе социальный заряд, его легче опубликовать в периодической печати и поэтому он более доступен широкому кругу читателей.

После свержения диктатуры Мачадо, с осени 1933 года на политической арене Кубы появилась новая фигура — Фульхенсио Батиста. Новоявленный политик сразу же проявил себя как поборник интересов «великого северного соседа», и вся его дальнейшая многолетняя деятельность стала подтверждением этого. Целых 25 лет, вплоть до дня своего бегства с Кубы — 31 декабря 1958 года, Батиста возглавлял реакционные силы. Борьба против Батисты, национальной олигархии и империалистических сил в сороковых и пятидесятых годах приняла широкие масштабы. Своего наибольшего размаха она достигла после 26 июля 1953 года, когда группа молодых революционеров во главе с Фиделем Кастро подняла восстание и атаковала казарму Монкада в городе Сантьяго-де-Куба.

Разумеется, в это критическое время прогрессивная творческая интеллигенция Кубы не могла оставаться в стороне от политической борьбы. Многие ее представители принимали в ней участие не только пером, но и сражаясь в повстанческой армии или ведя борьбу в подполье.

Писатели этого поколения — «третьего республиканского» — в большинстве своем поддерживали революционные идеалы кубинского народа. В этом поколении выделяется новеллист Онелио Хорхе Кардосо, который начал публиковаться еще в начале тридцатых годов, но известность приобрел только после триумфа революции 1959 года. Творчество Кардосо целиком посвящено народной тематике: людям деревень, далеких горных поселков, углежогам, рыбакам. Он знает в тонкостях психологию кубинских крестьян и описывает их талантливо и с любовью. Творчество его хорошо знакомо советскому читателю, так как большинство его рассказов опубликовано на русском языке. Говоря о своем художническом кредо в обращении к читателям в сборнике, изданном в 1974 году в Москве, он написал:

«Я верю в положительное доброе начало в человеке; верю естественно и просто, не принуждая себя и не рассуждая».

Кроме рассказа О. Хорхе Кардосо, в настоящий сборник включены также произведения таких писателей этого поколения, как Элисео Диего, Самуэль Фейхоо, Рауль Гонсалес де Каскорро. Все они, начав публиковаться до Революции, как бы связали своим творчеством две эпохи в истории Кубы: годы борьбы против Батисты и годы послереволюционного становления новой социально-политической и экономической формации.

Революция 1959 года вызвала к жизни новые творческие силы народа, особенно проявившиеся в невиданном прогрессе национальной культуры после полной ликвидации неграмотности в стране, в 1961 году. Литература стала любимым детищем кубинцев, и мы можем смело говорить о «литературной революции» в стране. Факты подтверждают это. Стоит обратиться только к одному, из них: расцвету романа как жанра. Анализ литературы Кубы 40—50-х годов нашего века показывает, что тогда рассказ занимал превалирующее положение. Правда, уже в те годы появляются первые романы Алехо Карпентьера, который в последние двадцать лет стал одним из ведущих романистов в мировой литературе. Масштабные и разносторонние перемены в стране после революции, по-видимому, потребовали от писателей и больших литературных форм. Так началось на Кубе второе рождение романа. Однако это не означает, что рассказ потерял свое значение. Наоборот, он стал разнообразнее и, как следствие, — популярнее. В настоящее время за счет появления новых жанровых форм возможности новеллистики расширяются. Так, например, в стране начала формироваться детективная и детская литература, которая до 1959 года не существовала, и на книжных полках появились детективный и детский рассказы.

В послереволюционные годы выдвинулась целая плеяда питателей (некоторые из них — ровесники революции), наиболее популярные из этих представлены в настоящем сборнике: Густаво Эгурен, Анхель Аранго, Имельдо Альварес Гарсиа, Ноэль Наварро, Мануэль Кофиньо, Энрике Сирулес, Серхио Чапле, Уго Чиноа, Хесус Диас, Хулио Травьесо, Мигель Кольясо и Лисандро Отеро.

Большинство из них уже публиковалось в Советском Союзе, а М. Кофиньо, Л. Отеро, Х. Травьесо известны нашему читателю также и как авторы интересных романов.

Эти писатели послереволюционного поколения неразрывно связаны в своем творчестве с революционной действительностью Кубы. В своих произведениях они раскрывают внутренний мир современного им кубинца, поднимают вопросы социалистического строительства и проблемы взаимоотношений отцов и детей, защиты родины и добровольного труда на плантациях сахарного тростника, стройках и предприятиях. Они активно вторгаются в жизнь своего народа и показывают проблемы, которых не было четверть века назад и которые присущи только социалистическому образу жизни.

Сейчас уже можно говорить о росте художественного мастерства этих писателей и даже о зрелости некоторые из них. Их творчество глубоко национально и патриотично по своему содержанию, оно стало боевым оружием Коммунистической партии Кубы в ее идеологической и пропагандистской деятельности.

Ю. Погосов

Мигель де Каррьон

НЕВИННОСТЬ

Каждый раз при воспоминании о той наивной любви, о том, теперь уже столь давнем эпизоде моей жизни, меня охватывает внезапная нежность, и я чувствую, как мгновенно обновляется все мое существо. На душу словно веет струящееся откуда-то сверху освежающее дыхание счастья. Что тут сказать? Сердцу не прикажешь, у него свои необъяснимые законы. Я люблю этот чистый уголок моего прошлого и, когда начинаю цепенеть от холода жизни, ищу в нем прибежище.

Было мне двадцать два года, и я любил прелестное создание, которое тоже любило меня. Не значит ли это, что мне принадлежит весь мир? Трудно сказать, когда началась наша любовь; может быть, она и не отмечена каким-то особым моментом озарения; скорее всего мы просто встречались и мило болтали, сами не подозревая о том, что происходило в нас, пока однажды, прекрасным весенним днем, под ликующее пение влюбленных птиц вдруг в неосознанном порыве наши руки не переплелись. Я жил в изгнании. Что за беда! В двадцать лет легко обретаешь родину на любом клочке земли, по которой ступает твоя нога.

В ту пору моим любимым занятием была охота. Она скрашивала скуку мирно тянувшихся праздных дней. Я подолгу бродил безбрежными песками, густо поросшими сосной, составлявшей единственную красоту этого бедного уголка Флориды. Со мною была моя собака Азор — величавое породистое животное, блистательно оправдывавшее славу своих предков. Пейзаж здесь однообразен и уныл, почти пустынен; бесконечными рядами тянутся стволы сосен, а ноги по самую щиколотку тонут в песке, который, кажется, умирает от жажды. По временам на широких вырубках возникают низкорослые, ровно подстриженные апельсиновые рощи, темно-зеленые листья которых, увенчанные гирляндами свежих цветов, на краткий миг радуют ваш взор. А потом та же самая картина простирается до самого горизонта: те же островерхие, застывшие сосны; та же бесплодная иссушенная равнина; тот же неумолчный гул ветра, от которого словно натянутые струны поют ветви и который, столько его наслушавшись, перестаешь слышать.

Я породнился с этой дикой природой. Целыми днями я бродил с ружьем в руках, всей душою впитывая в себя величие широких безлюдных пространств. Впереди бежал Азор, прыгая через репейники и крапиву, держа хвост по ветру и будто крыльями взмахивая ушами над головой. Застигнутая врасплох дичь выпархивала из своих тайных убежищ, и резкий звук выстрела на мгновение будил бор, убаюканный колыбельной песней ветра, далеко отзываясь в прозрачном воздухе, словно в огромном пустом шаре.

Однажды утром, когда я старался отыскать в этих безмолвных, необъятных просторах душу, такую же живую душу, какая пылала во мне, мы познакомились. Меня переполняло неясное, острое желание, неосознанная потребность разделить с кем-нибудь избыток бившей во мне ключом жизни. Я прилег на поляне, рассеянно погладывая хлебную корку, оставшуюся от немудреного завтрака, когда вдруг, повернув голову, увидел, что рядом со мной стоит девушка и чуть смущенно разглядывает меня. Ей едва ли исполнилось шестнадцать, но сложена она была хорошо и влекла к себе взор, словно аппетитный, налитый соками, зрелый плод. Ее отличавшееся почти живописной простотой платье не скрывало таившихся под ним пленительных сокровищ. Мы посмотрели друг на друга и, не сказав ни слова, улыбнулись. Мы уже были друзьями.

Целый день девушка и я провели вместе, смеясь и болтая, как два старинных, встретившихся после долгой разлуки товарища. Мое ружье умолкло, и Азор, лениво позевывая, бросал на меня нетерпеливые взгляды. Только поздним вечером мы вдруг спохватились, что у обоих с утра не было ни крошки во рту, и распрощались, даже не назвав своих имен.

— До завтра, правда?

— Да, до завтра.

На следующий день, еще затемно, я уже шел по дороге к лесу: мною владело какое-то странное, лихорадочное возбуждение, прогнавшее сон и поднявшее с постели. Помню, как я мучительно старался чем-нибудь заполнить время до нашей возможной встречи и как трудно мне это давалось. В конце концов я решил избрать самый дальний путь к тому месту, где мы встретились накануне. По дороге кролики выскакивали у меня из-под ног, и, казалось, убегая, они строили гримасы, смеясь над моим молчавшим ружьем. Помню также, что, еще издали узнав нашу вчерашнюю полянку, я устремился к ней, но… моего милого друга не было!

Никогда не забуду того чувства отчаяния, в которое поверг меня этот простой факт. Я обвел окрестности безнадежным взором и впервые почувствовал, что в лесу чего-то не хватает, впервые мне стало в нем скучно. Потом я поспешно двинулся в направлении, куда она удалилась вчера вечером, когда мы расстались, упрямо обыскивая мелкие поросли кустарника и осматривая верхушки деревьев, словно какое-то смутное предчувствие шептало мне, что девушка здесь. Передо мной сквозь гигантскую колоннаду, образованную тысячью сосен, рассеянных по всей долине, открывался широкий горизонт. Вдруг за одним из стволов раздался звонкий, свежий смех и мне навстречу, вприпрыжку, будто деревенский дурачок, поспешила светлая фигурка. Это была она.

Щеки ее отливали румянцем, глаза сияли. Чтобы наказать ее за эту проделку, я, сделав вид, что никого не заметил, повернул обратно и пошел на ту самую поляну, где так долго и тщетно искал ее. Девушка молча последовала за мной. Мы остановились, и я стал жадно вглядываться в нее. Она тоже с наивным любопытством рассматривала меня.

— Как тебя зовут? — вдруг спросил я.

— Хакоба. А тебя?

— Меня Родольфо.

Вот так просто, без всяких церемоний, мы представились друг другу. Нам казалось, что мы уже были очень давно знакомы. Кто объяснит мне, в чем причина этих внезапно вспыхивающих влечений, которые неподвластны одному из самых жестоких законов, придуманных человеком, чтобы мучить себя, — закону времени? Но мне тогда было не до размышлений, я ощутил, как меня захватило что-то неведомое, что увлекло за собою, и я без раздумий отдался мягким порывам пробуждающегося чувства.

— Твое имя красивее моего, — задумавшись, проронила Хакоба.

— Да, да, красивее, но отныне и впредь, — воскликнул я, озаренный внезапным вдохновением, — ты будешь зваться не Хакоба, а Невинность. Понимаешь? Невинность — вот твое новое имя. И если бы здесь была вода, я бы заново окрестил тебя!

Воды не было, но в моей фляге было вино, и мы весело выпили его в час обеда, который я разделил с моей новой подружкой. Потом, помню, меня удивило, что она с такой беззаботностью проводит целые дни на свободе, и я захотел узнать что-нибудь о ее семье. В ответ Хакоба весело рассмеялась. Она сказала, что живет рядом, и показала куда-то вправо, где над лесной поляной в спящий воздух поднимался прямой столбик дыма. Там лежал маленький хутор, скрытый от нас деревьями и густым кустарником. В их семье было пять человек: отец, мать, два младших братишки и она. Отец, старый кубинец-эмигрант, возделывал небольшой апельсиновый сад и продавал в городе дрова; мальчики и Хакоба с утра до ночи носились по сосновому бору, а мать занималась домом, где очень часто оставалась почти в полном одиночестве. Ее братишки редко гуляли вместе; они поделили лес, и каждый царил в своем королевстве. Я находился во владениях, принадлежавших ей.

С тех пор мы с Хакобой встречались постоянно. Это была нежная идиллия на свежем воздухе, которую, клянусь, не смущала даже тень какой-нибудь грешной мысли. Хакоба от души развлекалась, застигая меня врасплох, когда я, не найдя ее, мрачно, уставя глаза в землю, с ружьем на плече, проходил мимо, а она неожиданно выбегала мне навстречу, будто косуля выскакивая из своего тайника. Любые меры предосторожности, любые попытки предупредить ее, разгадав ее маленькие хитрости, оставались бесплодными: девочке гораздо лучше меня были известны самые потаенные уголки заселенных соснами безбрежных пространств, и, когда я меньше всего ждал этого, она внезапно появлялась у меня на пути. Хакоба была душой этих пустынных мест, той самой душой, которую я тщетно искал раньше, и, казалось, ее улыбка и грациозная живость движений несут в себе благоухание и гармонию самого бора.

Таилась ли во мне подсознательная мысль о ней как о женщине? Думала ли она о мужчине? Повторяю: я никогда в это не верил. Азор, Хакоба и я составляли чудесную троицу, и, может быть, как раз моя собака стала первым посредником нашего рождающегося союза. Ведь именно на прекрасной голове животного, когда мы вместе ласкали его, впервые встретились наши руки. А может быть, колдовские чары леса опутали нас и связали нерасторжимыми узами пробуждающиеся полудетские желания. Однажды, когда я пристально разглядывал девушку, мы вдруг в едином порыве потянулись друг к другу и слились в долгом поцелуе. Стояло ясное утро, теплый и сухой воздух источал аромат смол, вверху улыбалось небо, и среди редких кустиков травы, растущей у подножия деревьев, копошились и звенели насекомые.

С тех пор наши прогулки приобрели более интимный характер. Невинность стала серьезнее. Своими огромными голубыми глазами она пристально всматривалась в мои и надолго умолкала, погрузившись в таинственное внутреннее самосозерцание. Однажды, когда я, строя устрашающие гримасы, смеясь, твердя, что сейчас откушу у нее кусочек губы, хотел поцеловать ее, она резко, почти грубо, оттолкнула меня.

— Нет, нет! — воскликнула девушка. — Не забывай, что мы уже не дети.

Я рассмеялся, а она рассердилась. Ей хотелось, чтобы ее любили по-настоящему. Почему я не люблю ее так, как ей хочется? Но когда я спрашивал, в чем же состоит ее желание, она не могла мне ответить: Хакоба сама этого не знала. Порой девочка разражалась горьким плачем, крепко обнимала меня за шею, и ее хрупкое, нежное тело сотрясали судорожные рыдания. Огромное неясное желание зрело у нее в груди и душило.

— Нет, ты мало меня любишь… Я не умею объяснить… но чувствую, что ты недостаточно любишь меня.

Чарующее безмолвие бора поглощало сетования этой не завершившейся полной близостью любви. В подобные унылые, тоскливые минуты мы старались в усталости, вызываемой движением, найти забвение от страшного напряжения души и предпринимали долгие прогулки, истощавшие последние силы. Тщетно! Сколько раз, когда Невинность шла впереди меня и я смотрел, как ее стройная, худенькая фигурка ныряет под ветвями, мгновенная дрожь пробегала по моему телу.

Платье едва скрывало хрупкое тело, в котором во всей своей влекущей красоте уже расцветала зрелость. Лес стискивал нас крепким объятием. Глухое безмолвие этих пространств проникало в меня, било по нервам, давило, как что-то физически ощутимое, и часто, испытывая странное головокружение, я прикрывал глаза.

Вечерами, по возвращении в гостиницу, я бросался на постель, и мой мозг начинал пылать от ослепительных видений, и сердце переполнял огромный, доходящий до боли, восторг счастья.

Порою, когда гнет полуосознанных, мучительных желаний не давил на нас, мы резво бегали по лесу, веселились и были готовы смеяться с утра до ночи. Характер моей милой подружки оставался детски шаловливым. Именно в эти незабываемые дни ее нежная и страстная душа открылась мне во всей своей полноте, и я наслаждался очарованием ее расцветающей юности. К этому странному сочетанию застенчивости и дерзости, стыдливости и беспомощности, лукавства и беззаботности я испытывал такое влечение, которое, признаюсь вам, позже не пробуждала во мне никакая другая женщина. Восхитительное создание, выросшее и развившееся на воле, на лоне природы, было, как и природа, полно противоречий и чудесных чар. Невинность обладала неиссякаемой любознательностью и здоровой жестокостью и ничего не боялась. Не значит ли это, что ей были неведомы ухищрения кокетства, с которыми женщины столь ловко пользуются своей слабостью? Нет, в этой врожденной, естественной безмятежности и состояло ее главное очарование. Когда Азор приносил нам в зубах еще трепещущую добычу, девочка смотрела расширившимися от любопытства и удивления глазами на последние конвульсии животного и, обмакнув кончики тонких пальцев в кровь, бьющую из ран, вне себя от восторга, в котором я ни разу не заметил даже тени сострадания, разглядывала их.

— Как красива кровь! Правда? — сказала она мне однажды, показывая пурпурную капельку, которая, будто крошечный рубин, сверкала в лучах солнца на ее раскрытой ладони.

Прошло несколько дней, и одно маленькое происшествие позволило нам увидеть цвет крови, текущий в ее собственных венах. В то утро, обменявшись с Хакобой нашим обычным приветствием, я выстрелил в красивого серого кролика, перебив ему задние лапки, но не задев тельца, и теперь с увлечением следил, как Азор и Невинность мчатся наперегонки, оспаривая друг у друга бедного калеку, ползущего к своей норке. С изощренным коварством девочка криками старалась отвлечь собаку от добычи, но у Азора было явное преимущество, и он ушел далеко вперед. В восторге от этого зрелища я достал охотничий свисток, заставил упрямца бросить преследование и, к его великой досаде, усадил рядом с собой. Невинность, заметив, что поле боя осталось за нею, удвоила свой пыл: девочка побежала еще быстрее, и, пока Азор, которого я крепко держал за ошейник, громким лаем выражал свое негодование, она, не давая себе ни минуты передышки, продолжала охоту. Вдруг Невинность, вскрикнув, упала ничком в низкий кустарник, где скрылся раненый зверек. Я бросился ей на помощь, но она, прихрамывая, уже поднялась и, схватив пленника за длинные уши, победоносно размахивала им. На бедре у девочки, чуть повыше коленки, была видна царапина.

— Нет, нет, это ничего, это правда ничего. Даже почти не больно, — твердила Хакоба, протягивая мне раненого зверька, которого я тут же, размозжив ему голову рукояткой ножа, отправил в сумку.

Однако, несмотря на все уверения, она продолжала хромать, а когда прикоснулась рукой к раненому месту, на платье проступило красное пятно. Меня охватило глубокое волнение, и, наверно, я сильно побледнел, потому что, подняв глаза, Невинность рассмеялась мне прямо в лицо.

— О, Невинность, дорогая моя, нельзя же так, — умоляющим голосом произнес я. — Дай мне хотя бы посмотреть, что у тебя. Потом смейся надо мною сколько хочешь, но, ради моего спокойствия, дай посмотреть, что у тебя. — Дрожа всем телом, я хотел наклониться и приподнять подол ее платья.

Секунду она смущенно колебалась, а потом, снова рассмеявшись, села на траву и грациозным движением протянула мне ногу. У меня едва хватило сил обнажить рану…

Это была всего лишь обычная, правда довольно глубокая, царапина, причиненная, вероятно, каким-то шипом, который прочертил красную линию длиною не более четырех сантиметров по белизне ее бедра.

— Шип наверняка застрял там, попробуй вытащить его, — сказала мне Невинность с невозмутимым спокойствием.

Я сел рядом с нею и, держа на коленях ее стройную пораненную ножку, принялся искать, но пальцы мне не повиновались и какое-то странное чувство дымкой застилало глаза. Кончилось тем, что Невинность рассердилась.

— Трус! — крикнула она, оттолкнув меня. — Пусти, я сама, ты никуда не годишься!

Невинность твердой рукой решительно ощупала раненое место, нашла шип и, зацепив его кончиком ножа, вытащила, потом перевязала ранку моим носовым платком, легко вскочила, резким движением оправила подол платья и, крепко ударив меня по плечу, повторила:

— Трус! Правильно сделал, что не пошел на войну! Тебя бы даже в Красный Крест не взяли!

Еще долгое время спустя она припоминала мне этот маленький случай, и издевкам ее не было конца. Что это? Неужели только тревога за нее и вид крови любимой девушки вызвали у меня такое странное, доходящее почти до потери сознания оцепенение? Не знаю. Психология никогда не принадлежала к числу моих любимых наук. Но неоднократно потом и даже сейчас, стоит лишь на миг прикрыть глаза, как перед внутренним взором предстает та лилейно-белая нагота и красное пятно.

Теперь все уже в прошлом: Невинность, безбрежные пески, сосны, сурово и неподвижно встающие под голубым небом, большая любовь, вдохнувшая жизнь в эту увядающую природу и расцветившая ее яркими красками. Время, а вернее приобретенный с ним жизненный опыт, губит в человеческом сердце столько благородных химер, уносит с собою столько возвышенных нелепостей!

Наступала осень. Я трепетал при мысли о долгих, холодных днях, о бесконечных ночах под серым печальным небом. Если бы не радости, которые дарил мне сосновый бор, жизнь в изгнании из-за ее бесконечного однообразия стала бы для меня нестерпимой, особенно после того, как я познакомился с Невинностью. Я думал о непогоде, которая помешает нам видеться и целые дни проводить в прогулках. Что готовит мне грядущее в чужой стране? Какие неожиданности, радости, горе? Вечерами, расставшись с Невинностью, я возвращался в гостиницу в мрачном расположении духа, терзаемый безотчетной тревогой; я закрывался в своей комнате, чтобы еще и еще раз до мельчайших подробностей пережить прошедший день.

Смена времен года всегда производит в моей нервной впечатлительной душе какой-то переворот, вызывает ощущения, которые я сам никогда не умел объяснить: может быть, мое сердце, мозг, все мое существо не более чем особо точный, особо хрупкий барометр.

Но осень всегда прекрасна. Похоже, что в эту переходную пору природа, которой приходится одеваться в полутона, особо заботится о том, чтобы отыскать самые прекрасные оттенки своих привычных красок. Листья умирают с изящным кокетством. В этом прощании, для которого они с улыбкой облачаются в праздничные наряды, есть что-то торжественное и чарующее, трогающее душу и сковывающее ее порывы. Окутанный царственной пышностью сумерек, наш нищенский уголок природы становился волшебной страной. Сорванные порывами ветра листья апельсиновых деревьев вились среди маленьких пылевых вихрей, смерчей мелкого, горячего, слепящего глаза песка.

— Куда они летят? — грустно спрашивала меня девочка.

Ее тоже переполняло нежное и скорбное чувство, безотчетная грусть, словно бы в этом мирном прощании природы она видела прообраз нашей будущей неизбежной разлуки. Невинность склоняла голову и целые часы проводила в глубоких раздумьях. Порою ею овладевали странные капризы, порожденные, как нетрудно было догадаться, какой-нибудь навязчивой идеей. Так, к примеру, ей захотелось провести со мной целую ночь в лесу.

— Нам нельзя терять время, — твердила она. — Кто знает, что будет через месяц! Ты подожди меня здесь, я схожу домой, подожду, пока все заснут, потихоньку выйду и разыщу тебя. Увидишь, ночью здесь гораздо красивее, чем днем.

Но я, сам не знаю почему, находясь во власти тревоги и какого-то чувства, похожего на страх, откладывал осуществление ее прихоти.

Последним днем, когда я видел Невинность веселой, брызжущей той заразительной радостью, которой были отмечены первые порывы нашей любви, стало воскресенье в середине ноября. Исполнялось шесть месяцев со дня памятной встречи.

Стояло раннее утро, и только я успел наклониться, чтобы раздвинуть жерди в заборе, преграждающем мне путь, как неожиданно навстречу выбежала Хакоба. Она была не одна и держала за руку прелестную девушку приблизительно одних с нею лет. Обе они, как выяснилось потом, уже больше получаса ждали меня, спрятавшись за изгородью, тянувшейся по обе стороны от моей калитки. Странно, я никогда не ходил этой дорогой и в то утро лишь по чистой случайности свернул на нее.

— Как ты узнала?.. — начал я с таким удивлением в голосе, что они обе разразились громким хохотом.

— Мы угадали! — победоносно закричала Хакоба, даже не дав мне закончить фразу.

Она познакомила меня со своей подругой. Это была ее двоюродная сестра, которая приехала к ним погостить на неделю.

— Правда, ты не ожидал такого сюрприза? Но ведь нельзя же было оставить девочку одну, вот я и взяла ее с собою.

Невинность ласково улыбалась мне, довольная своей новой выдумкой, и уверяла, что мы втроем чудесно проведем время.

Так разителен был контраст этих двух стыдливо, целомудренно и смущенно прижавшихся друг к другу девичьих фигурок, что я невольно остановился и засмотрелся на них. Невинность была блондинкой, ее сестра хорошенькой брюнеткой. Косые лучи солнца падали на две слившиеся головки, белокурые и темные локоны, смешавшись, рассыпались по двум личикам. Казалось, случай, сведший их вместе, решил предложить моему взору все самое прекрасное и грациозное, что только может быть в женщине. Но, несмотря на изящество черт и утонченное благородство другой девушки, Невинность влекла меня больше. Я снова и снова сравнивал ее стройное тело с одной из тех прекрасных антилоп, которыми столько любовался в зоологических музеях; желание, как отрава, разливалось во мне.

— Ты знаешь, какой у нас план? Мы устроим пикник на пляже около маяка… Это Габриэла придумала. Тебе нравится?

Бесцветное, невозмутимо гладкое море отвергало даже саму мысль о величии, но другого у нас не было. Повсюду, куда ни кинь взгляд, простиралась ровная, будто начертанная готовальней геометра, монотонная линия бесплодного берега. Песчаный пляж полого спускался к застывшей воде, постепенно переходя в морское дно. Необъятная серая равнина, похожая на стальную плиту, лежала до самого горизонта: тут и там над водой поднимались мели, а дальше все расплывалось, теряясь в туманной дымке. Взгляд скользил по однообразному, неподвижному простору, как по поверхности зеркала. Ни человека, ни лодки, ни рыбацкой хижины; это море, глубина которого едва достигала двух метров, казалось, не терпело ни малейшего проявления жизни в своем лоне и было так же бесплодно, как и окаймлявшая его земля. Постепенно страх перед этой безбрежной пустыней начинал прокрадываться в сердце. Постоянная слепящая белизна берега ранила глаз, а в застывшем, спящем воздухе бесшумно резвились такие же белые чайки.

Только маяк нарушал однообразие пейзажа, окружавшего дорогу, ведущую к тому месту, куда мы направлялись. Он стоял в миле от берега, и его маленький купол, выкрашенный в голубой цвет, был едва различим на пепельно-сером фоне океана. Там жил одинокий человек, никогда не показывавшийся на глаза. Не знаю, как кто, а я всякий раз, взглянув на это маленькое железное сооружение, заброшенное в море, испытывал глубокую тоску. И однако присутствие строения, воздвигнутого рукой человека, давало душе легкий отдых от унылых впечатлений пустыни. И снова сотни верст молчаливого, негостеприимного пляжа, развернувшегося белой однообразной полосой под палящими лучами солнца, бескрайний, сверкающий простор, без малейшего изгиба, без единой морщины, без какой-либо тени.

Мы расположились на узкой песчаной косе, которая, не доходя до маяка, погружалась в воду. Этот мыс во время прилива превращался в островок. Невинность радостно захлопала в ладоши: мелкий мягкий песок, который, словно пушистый ковер, ласкал ступню, изрешетили круглые дырочки, и целая туча маленьких крабов разбегалась у нас под ногами. Потом, наклонив голову, девушка стала напряженно прислушиваться, жестом попросив нас замолчать.

— Колокол! — вдруг, резко выпрямившись, воскликнула она и показала рукой вдаль.

Издалека доносились слабые удары, порой совсем умирающие, затухающие в пространстве. Звучал колокол, подвешенный на бакене, поставленном милях в семи от того места, где мы находились. Его звон долетал до нас благодаря царившей вокруг необыкновенной тишине и недвижности воздуха. В этом непрерывном набате, раздававшемся из глубины необъятного пустынного моря, было что-то настолько роковое, загадочное и унылое, что у меня сжалось сердце. Болезненный, навязчивый страх современного человека перед миром электричеством ударил по нервам. Невинность же, напротив, забавлялась, склонившись к самой кромке воды и вместе с низким накатом волн впитывала в себя далекие звуки. Она жила, словно чудесное дерево, черпая силы и гармонию в окружавшей ее среде, и всеми своими постоянно обостренными и настороженными чувствами воспринимала потоки оплодотворяющей энергии мира.

Когда она, раскрасневшись и вся светясь, повернулась ко мне, я едва смог сдержать возглас удивления. Это необыкновенное создание владело даром меняться внешне. Так в сумерках один оттенок цвета сменяет другой. Сейчас, казалось, все ее существо вобрало в себя испарения океана, волосы от соленой воды стали влажными, девушка пропиталась запахом водорослей, мокрых песков, моллюсков и была так же прекрасна, как и окружавшая ее суровая природа. Атлантический океан одарил Невинность новой красотой.

Я привлек ее к себе и хотел поцеловать. Она, смеясь, вырвалась и выразительно показала на Габриэлу, которая тихо сидела на песке, подобрав под себя юбку.

— Нет, нет, сегодня ничего такого: мы должны быть серьезными.

Я бросился за нею, она, открыв сильные загорелые ноги, побежала к сестре, громко хохотавшей над нашей немудреной игрой. Но вдруг Габриэла протянула руку, и Невинность покатилась по белому, влажному песку. Я ринулся на свою добычу, которая громко протестовала, чуть не плача от обиды:

— Пусти меня! Это нечестно! Мне песок в глаза попал. Пусти и давайте обедать.

Морской бриз пробудил нагл аппетит, и ее предложение было встречено с радостью. Азор, весело виляя хвостом, кружил вокруг нас. Я оставил девушек раскладывать на песке нехитрую провизию. Несмотря на тоскливую тревогу, которую вызывал окружавший нас пустынный пейзаж, я испытывал что-то похожее на внезапное обновление нашей любви и радость от раскрывавшихся перед нею новых горизонтов. Мне казалось, что их сияние осенила своим крылом тень наших родных сосен, которая пролетела по лежащим перед нами просторам. Здесь, у моря, среди распахнутых пространств росло и переливалось через край мое счастье.

— Тут нет тени, — сказала Габриэла.

— Тем лучше, — ответил я, — зачем она нам?

Невинность, наклонив голову, резала ножом сыр, и сквозь выбившиеся из прически непокорные завитки волос просвечивала загорелая кожа затылка и шеи. Вдруг, указывая на берег, она воскликнула:

— Нам теперь не уйти отсюда, нас окружает вода! За нами придется посылать лодку!

И действительно, прилив поднимался все выше, с каждой минутой перешеек косы, по которому мы добрались до ее конца, становился уже, отрезая нас от земли. Это еще больше развеселило девушек.

— А ну! За еду! Мы теперь как Робинзон на необитаемом острове. Когда у нас кончатся сыр и мясо, нам придется съесть друг друга. С кого же мы начнем?

Мы принялись за обед с тем нервным весельем, которое сообщает человеку уверенность в том, что он далеко от остального мира и, забыв условности, вновь возвращается к детству. Видневшиеся вдали маленькие островки медленно стирала поднимавшаяся вода. Маяк мягко покачивался в такт едва заметно начавшемуся в глубине огромной серой равнины движению.

Невинность, Габриэла и я ели прямо руками, что только удваивало наш аппетит.

— Робинзон был один, а мы можем заселить наш остров. Мы переженимся, и у нас будет много детей, — совершенно серьезно заявил я, внося свою лепту в эту легкую комедию, а может быть, мысленно сожалея, что мы действительно не находимся в пятистах лигах от всего цивилизованного мира. Какой прекрасной была бы эта жизнь, пусть даже и среди суровой природы!

— Вот, вот, мы поженимся! — воскликнула Невинность, которую переполняла детская радость. — Да, но нас всего трое… За кого же выйдет замуж Габриэла?

Она притворилась, что серьезно думает над судьбой сестры. На ее узком выпуклом лобике появилась недобрая складка, а уголки губ коварно приподнялись. Наконец, как-то странно рассмеявшись, она воскликнула:

— А, знаю! Габриэла выйдет замуж за Азора, так нас будет две пары! Азор, иди сюда! Имею честь представить тебе твою сеньору супругу!

Мы немного посмеялись, потом несколько минут прошли в молчании, каждый отдался во власть собственных чувств. Ясно звучал дальний набат колокола, затерянного в сверкающей дали и все сильнее раскачиваемого волнением прилива. Солнце припекало и начинало беспокоить. Нами овладело какое-то смутное томление, в котором, казалось, медленно растворяется воля. Чайки выписывали широкие круги над головой, и можно было подумать, что от их бесшумного полета еще больше застывало недвижное пространство. Некоторые чайки, срываясь с высоты за рыбешкой, пролетали в такой близости от нас, что мы различали серебряный отблеск их перьев.

Я обнимал Невинность за талию, прижимал ее к себе и мелкими поцелуями покрывал шею. Она уже не противилась: она уступала, отдаваясь мягкой настойчивости моих ласк. Сидящая по левую руку от меня Габриэла почувствовала явное смущение и нахмурила брови.

Мы смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Вдруг Невинность судорожно вздохнула и уронила голову мне на грудь. У нее уже недоставало сил сдержать хлынувшее чувство. Я отыскал ее губы и приник к ним долгим поцелуем. Он не походил на прежние: это был глубокий, как море, светлый и чистый, как небесный свод, поцелуй. Наши существа слились воедино, и девочка, опустив ресницы, впала в сладостное забытье.

Когда она пришла в себя, в ее зрачках еще сиял отблеск того счастья, которое она пережила за эти краткие минуты; словно испуганная им, Невинность приподнялась и посмотрела на сестру. Крупная слеза медленно катилась по щеке Габриэлы. Рядом с Габриэлой не было друга! Габриэла была одна! Невинность угадала силу этого невысказанного горя, и ей стало стыдно за свой эгоизм, за свое счастье: глубокое чувство сострадания проступило на ее разгоряченном лице.

— Поцелуй ее тоже! Бедняжка! — шепнула она, наклоняя мою голову к сестре. — Но только один раз, слышишь? Всего один раз, не больше.

Впоследствии я узнал, что Невинности давно уже нет в живых.

Перевела Н. Булгакова.

Хесус Кастельянос

АГОНИЯ «СЕРОЙ ЦАПЛИ»

Вернувшись в свой любимый край, я спросил о друзьях. Мой любимый край — это плоский каменистый берег, который дремлет, прихотливо изогнувшись вокруг глубокой впадины Карденасской бухты. Мои друзья — это суровые и простые люди: Лусио, промышляющий ловом рыбы-парусника, старая мастерица Хосефа, плетущая сети, Вьюн — мальчонка, помогающий ставить приманки, Пио — углежог, Гаспар-бедняк…

— Пио?.. Гаспар?.. Разве вы не знаете, что с ними сталось? Даже в газетах писали об этом.

И в темном углу погребка за рюмкой водки мне поведали жуткую историю, от которой разит морской пеной… «Во имя отца…» Простите, но я перекрещусь.

Об этом рассказал морякам сам Пио, когда его разум, как испуганная птица, рвался вон из-под черепной коробки. У этого Пио не было никакой фамилии, и он, надо думать, не помнил ни матери, ни отца, как будто его породили зеленые заросли мангров. Судя по седым волосам, пробивавшимся в буйной бороде, был он уже в летах, но, когда расправлял широкие, крепкие плечи, казался моложе. Поселившись вдали от людей, один на один с северным ветром, который свирепо проносился над этой глухой и безлюдной землей, он жег уголь в ожидании погонщиков, время от времени рисковавших забираться в такую глушь. Совсем рядом, рукой подать, другой углежог, негр Гаспар, тоже складывал костры из сухих обрубков мангров, икако[2] и тополя; на душе становилось легче, когда из лачуги Гаспара раздавался смех его жены и двух ребятишек, помогавших ему в работе. А дальше — никого, и вокруг — тишина. И над этим затерянным мирком, на фоне гор, прохладно синеющих вдали, медленно поднимались к небу две струйки дыма, такие робкие, такие кроткие, такие смиренные, как безвестная молитва бедняка.

Была тяжелая пора. На берегу под раскидистыми уверо[3] не звенели колокольчики погонщиков. В дальних лавочках, куда Пио и Гаспар изредка возили уголь, шли разговоры о кризисе, о том, что засуха всех разорила. Может быть… Они воспринимали это как нечто невероятное, ведь им казалось, что за покрытыми глазурью горами люди ухитрялись превращать в золото даже воздух. Прошло еще два месяца, и море начало реветь и покрываться белыми гребешками, предвещая осень. Ничего не поделаешь! Нужно было ехать в Карденас. Решили, что в город пойдет «Серая цапля» — старый, потрепанный бурями бот Гаспара; он заберет всех, чтобы никому не пришлось сидеть дома, поджидая других… Починили парус, смолой и паклей законопатили корпус. Негритята скалили зубы, белые, как кокосовое молоко.

Используя береговой ветер, который гнал посудину в открытое море, они подняли паруса навстречу солнцу, таявшему в пурпуре заката. На носу, рядом с мачтой, сложили тридцать мешков угля, а в середине примостились Пио и негритянка с ребятишками. Большая курчавая голова Гаспара, сидевшего сзади со шкотами на руках, темным пятном вырисовывалась на фоне янтарной береговой отмели. Вода в бухте была податливой и бесшумной, и «Серая цапля» с хорошо вычищенным килем легко танцевала на волнах, поскрипывая расшатанной в гнезде мачтой. Фок и кливер выделялись на светлом ковре неба, как крылья огромного пеликана.

Но у выхода из бухты, укрытой цепью мертвых, длинных, как крокодилы, отмелей, их ожидала белая полоса пены. Волны становились все выше и тяжелей, и «Серая цапля» вязла в них, как в кипящем клейстере, медленно продвигаясь вперед, словно предчувствуя опасность. Наконец им удалось войти в узкий фарватер между двумя захлестнутыми пеной островками, откуда с криком поднялась стая чаек. Соленый морской ветер яростно рванулся им навстречу, и бот затрещал, неуклюже кланяясь и зарываясь носом в воду. До самого горизонта гуляли огромные волны, увенчанные зыбким кружевом пены. Вдруг сделалось тихо, но ненадолго — с северо-запада снова налетел влажный порывистый ветер. Все труднее становилось бороться с морем, пробиваясь на простор большого залива. Гаспар убавил паруса и начал лавировать возле берега.

В момент наивысшего напряжения их баркас окутала тьма. Вдали вровень с водой замигал огонь, усеяв золотыми искрами набегавшие волны. Это был маяк Кадисской бухты, стоящий по ту сторону синей черты горизонта. На мгновение свет маяка заслонил темный силуэт чайки.

— Иисусе! — воскликнула, крестясь, негритянка. — Быть беде!

Все молчали. Гаспар разглядывал тучи. Вскоре ветер стал крепчать и бешено рвать паруса. Нужно было ставить рифы. Но и это не помогло. Внезапно налетевший шквал так накренил судно на левый борт, что парус зачертил по воде.

— Отдать шкоты! — закричал Пио.

Однако шкот, запутавшийся в утке, на миг заело, и несчастный, обессиленный парусник с людьми и грузом вдруг стал валиться на борт… К счастью, шкот наконец пошел, и мокрая блестящая мачта снова выпрямилась. «Серая цапля», застонав всем своим старым, разбитым корпусом и припадая на один бок из-за съехавшего балласта, опять повернулась носом к морю. Но тридцать мешков древесного угля исчезли в черной пучине. Алчные, безжалостные волны в один миг проглотили плоды трех месяцев тяжкого труда. Пио крепко выругался, а по лицу Гаспара скатились две большие слезы, когда он увидел выпученные глаза промокших до нитки негритят.

— Давай назад, — повелительно прохрипел он, снова закрепляя парус.

На мгновение им показалось, что они сбились с курса в сгустившемся ночном мраке. Но откуда-то из темноты снова покровительственно мигнул глаз маяка. Судно повернулось бортом к ветру, принимая на себя сокрушительные удары, от которых в ужасе закричали негритянка и ребятишки.

— Весла! Берите весла!

Негритянка, привыкшая лишь к рыбной ловле на солнцепеке, дрожала от страха. Гаспар упрямо силился закрепить парус. И тут, после резкого порыва ветра, мачта жалобно застонала и, переломившись у основания, рухнула на воду всей тяжестью своей оснастки. Это решило судьбу судна. Огромная волна ускорила катастрофу: через несколько мгновений корпус бота, сотрясаемый судорогами, точно тело больного животного, начал медленно переворачиваться, пока, вздрогнув, не встал кверху своим мокрым израненным килем. Вокруг отчаянно барахтались пятеро людей; вскоре они облепили киль, как крышу затопленного дома, где остается ждать только смерти.

И тут началось самое страшное — глава из Дантова ада. На шум воды, на запах человеческих тел откликнулась морская глубь — поверхность моря запенилась в легком водовороте, раздался всплеск, и, рассекая черный муар волн, невдалеке явственно мелькнул зловещий и омерзительный хрящеватый плавник. Никто не проронил ни слова, но всех прошиб холодный пот. Акула — враг более опасный, чем ураганы и пожары, — подстерегала их где-то здесь, поблизости… За первым всплеском последовал второй, третий, и вскоре образовался замкнутый круг — целое скопище акул и скатов, кусая друг друга, оспаривало будущую добычу, неотступно следуя за качавшейся на волнах разбитой посудиной, увенчанной, наподобие гребня, пятью призраками.

На перевернутом паруснике людей била дрожь. Глаз маяка невозмутимо и иронически подмигивал им, напоминая о могуществе человека — господина вселенной… А компания хищников проявляла нетерпение, и от воды, вспененной их неустанной возней, шло острое, едкое зловоние. Быть может, смелость придавал им голод, но только одна из акул, всплыв беловатой массой над волнами, вдруг сбоку напала на бот. У людей, сидевших на киле, вырвался вопль ужаса, и тут мальчуган, находившийся ближе к матери, ослабев, бесшумно соскользнул вниз.

— Хосе! Ты где? — закричала негритянка.

Послышался плеск; вспугнутый хищник вынырнул по другую сторону бота. Гаспар вздрогнул: длинная, проворная, как вьюн, самка акулы неслась прямо на мальчика. Раздался вопль пожираемого ребенка… Щелкнули челюсти, глухо заплескалась взбудораженная плавниками вода…

И тут негр Гаспар потерял голову: в дикой ярости, унаследованной от воинственных африканских предков, он бросился в воду с ножом в руках и бешено обхватил ускользавшую из-под него черную спину. Шесть, восемь, десять жадных акул «клюнули» на несчастного и, разодрав его тело в клочья, оставили теплое красное пятно на холодных тяжелых волнах.

Трое оставшихся в живых обезумели от ужаса. Бессмысленно, как во сне, они смотрели на происходившее, судорожно впиваясь ногтями в изъеденные доски киля. Ночь продолжала окутывать их своим мраком, но ветер, притомившись, начал спадать, мрачный плеск волны становился все тише и тише.

Проходили минуты, а может быть, и часы. Акулам надоело маячить возле пустой перевернутой скорлупы, и они мало-помалу сняли осаду. Внезапно легкий толчок нарушил всеобщее оцепенение. Обломок мачты, видимо, коснулся дна. Где-то совсем близко сверкнул слабый огонек. Спасены! Животный, безудержный эгоизм людей, только что избежавших смерти, заставил их забыть о погибших.

— На помощь! — взывали они во мраке.

Негритенок, легкомысленный, как любой двенадцатилетний мальчишка, недолго думая, слегка хлопнул по воде рукой и, убедившись, что акулы уплыли, бросился в море и достал ногами дно. Это наверняка был берег. Разорванный парус всплыл на поверхность. Мальчик мог стоять в воде и даже двигаться вперед. Негритянка пыталась удержать его, но безуспешно…

Так прошло несколько минут. Мальчуган, растворившийся в темноте, не отвечал на крики матери…

— Йейи… Йейи-и-и! — стонала она в слезах.

— Подожди, — пробормотал Пио, — он сейчас вернется.

Глаза негритянки не видели ничего: она как зачарованная уставилась на огонек, единственную светлую точку в кромешном мраке ее отчаяния. Потом медленно и неуклюже, тяжело вздыхая и хныкая, как ребенок, она всем своим грузным телом сползла в воду, нарушив равновесие лодки; корма, на которой скрючился Пио, подпрыгнула вверх. Сонная вода раздалась и приняла негритянку. И приняла, должно быть, с любовью, потому что голос ее постепенно стал затихать; а потом наступила тишина; потом — только безмолвная ночь и жалобные стоны шаланды.

Тогда с беспощадной ясностью открылся углежогу Пио весь ужас его одиночества. Быть может, недалеко была земля, где все спокойно спали под надежной крышей; быть может, где-то вблизи бороздили волны огромные океанские пароходы, сверкающие гирляндами огней, набитые счастливыми людьми, — моряками, делавшими карьеру, богачами, флиртующими на верхней палубе. Фабрики, наверное, еще содрогались от грохота машин, а в публичных домах не утихали разнузданные оргии… Только он, Пио, был затерянным и никому не нужным звеном этой бесконечной цепи стремившихся друг к другу, взаимно связанных человеческих существ. И никто не пошлет спасательной шлюпки на его поиски… Подняв вверх сжатый кулак, он громко проклиная звезды, иронически взиравшие с вышины на эту агонию, и мозг его постепенно начал заволакиваться чернильным мраком.

— Пора кончать! — сказал себе Пио и ринулся в море по направлению к огоньку, свет которого, казалось, образовал на волнах мерцающую дорогу к смерти. Вдруг дно исчезло у него из-под ног.

— Так и есть, — пробормотал он. — Боже мой!..

Но ему удалось вернуться назад и снова нащупать твердую почву. Устланная мягким песком отмель, куда их принесло волнами, внезапно заканчивалась уступом подводной скалы, которая под прямым углом обрывалась в бездну. А рядом с обрывом бесшумно и неудержимо несло свои воды морское течение; его не смогли преодолеть негритянка и ее сын.

Застыв на краю подводной пропасти, боясь сделать лишний шаг, потеряв из виду разбитый корпус посудины, несчастный простоял там до рассвета, который наконец улыбнулся ему, как заждавшаяся девушка. Поднимавшийся прилив не раз заставлял ею закрывать глаза и читать «Отче наш», готовясь к смерти. И были минуты, когда, захлебываясь, он вынужден был изо всех сил задирать подбородок, чтобы удержать на поверхности свое лицо, напоминавшее плавающую в волнах медузу…

Наутро его подобрали рабочие с землечерпалки, стоявшей у входа в залив за много миль от города. Потом они спокойно погасили сигнальный фонарь, тот самый фонарь, который был причиной трагедии этой ночи и невольно выполнил роль убийцы.

Когда Пио смог говорить и стал рассказывать эту историю, его речь неоднократно превращалась в бессвязное бормотание. А через несколько дней его пришлось увезти в больницу.

Перевел С. Мамонтов.

Карлос Ловейра

ПРИЕЗД ЦИРКА

Однажды утром в поселке на десяти, двенадцати, даже четырнадцати перекрестках появляются яркие, красочные афиши. Они возвещают о наиважнейшем событии, имеющем произойти со дня достопамятного визита Его Преосвященства, совершавшего турне для раздачи первого причастия полтора года тому назад. Прибывает Большой Мексиканский Цирк! В составе его труппы прославленный индусский Огнеглотатель, вызвавший восторги просвещеннейшей публики Англии, Франции и Европы; Геркулина — самая сильная женщина в мире, поднимающая зубами до семидесяти килограммов; Большой Бразильский Слон и Красавцы — потрясающая негритянская пара комиков, удостоенная Золотой Медали и лично получившая ее из рук Е. В. Короля Испании.

Цирк! Цирк! Цирк! Это слово врывается в каждый дом поселка, перелетает его границы, докатывается до сахарного завода, стоящего по ту сторону Сагуа-ла-Чика, и до прибрежного хутора, где живут черепичники. В поселке, на заводе и даже на хуторе звонкое, веселое, как сигнал утренней побудки, слово на время прерывает извечные местные сплетни и вызывает взрыв бурного кипения страстей в душах детского населения.

Ребятня должна полностью насладиться предстоящим великим событием; нельзя пропустить ни прибытия повозок с цирковой труппой, ни установки шатра на церковной площади, ни красочного вечернего парада, во главе которого торжественно пройдет оркестр из аккордеона, гуиро[4] и литавр, а в конце прошествует Большой Бразильский Слон, от старости потерявший бивни. Ради такого дела стоит поломать голову, и вот мальчишки пускаются на всякие выдумки. Один изобретает способ незаметно проникнуть на представление. Другие сговариваются выйти с редкой для них пунктуальностью точно к началу школьных уроков, чтобы, запрятав учебники под рубашку, наблюдать вступление артистов на главной дороге, которая, как известно, является прямым продолжением дороги из Энкрусихада.

Самые же отважные во главе с Баракутеем, сиротой, которого подобрал на улице и взял на воспитание местный приходский священник, пойдут прямо до Охо дель Агуа, за перевал, к развилке дороги и остановятся у начала проселка на Сан Хуан де лос Ремедиос.

Баракутей — самый настоящий чертенок. Он всегда готов помочь отслужить мессу на варварской латыни, которой его обучил падре; прицепить жгут пальмовой соломы к линялому мундиру старого члена муниципалитета; помочь переехать в другой дом целой семье, если ее глава занят утром на работе; дернуть за косицу первого в поселке китайца-центрифуговщика, возвращающегося с сахарного завода; полночной порой лететь сломя голову через поле на хутор за повивальной бабкой для готовой вот-вот разродиться соседки; метко запущенным камнем изобразить роскошное солнце на витрине аптеки. Никто не умеет быстрее его влезть на кокосовую пальму, так ловко, ухватившись за носовое кольцо, вытащить застрявшую в болоте воловью упряжку, ловить канареек, разбивать рогаткой уличные фонари, чтобы легче было опустошать фруктовые сады, пышная листва которых нависает над забором, или единым махом перебраться через речонку в самом ее широком месте.

Благодаря этим дарованиям Баракутей пользуется глубоким уважением и беззаветной любовью всех носящих короткие штанишки соседей, которыми он и командует вместе с Мигелем, другим сиротой, взятым под опеку хозяевами сахарного завода. Мигель — его соперник, сотоварищ и первый адъютант во всех коллективных предприятиях по истреблению местных собак.

Оба бесенка так и подпрыгивают на месте, так и вертятся в ожидании сладостного шума, который возвестит приближение цирковых повозок. А пока здесь, у Охо дель Агуа, пользуясь своей командирской властью, плутовской сноровкой и стратегическим талантом, они принимаются размещать толпу малышни в места, наиболее пригодные для того, чтобы таскать с деревьев фрукты, выкапывать бататы и разорять птичьи гнезда.

Впрочем, этим планам не суждено претвориться в жизнь, ибо издали, с дороги доносится долгожданный цокот копыт и скрип колес.

— А может, это патруль гвардейцев? — спрашивает самый маленький из оборвышей, не имеющий еще опыта в предприятиях подобного рода.

— Еще чего! Это повозки, — уверенно отвечает Баракутей, предварительно взглядом проконсультировавшись с Мигелем.

— Конечно, повозки, — подтверждает тот и вдруг испускает ликующий крик: — Акробаты!

— Акробаты! — во всю глотку орет ребятня и что есть духу во главе с Баракутеем бежит по дороге навстречу повозкам, которые, постанывая и покряхтывая, тащатся по глубоким пересохшим колеям.

В два часа пополудни повозки въезжают в поселок. Их три. Над ними возвышается тент из сшитых вкривь и вкось почерневших кусков брезента. И каждую тащат две пары мулов. На крупах бедных животных многочисленные кровоточащие следы стрекала, удары которого щедро расточались во время перехода по ухабистой дороге.

Впереди первой повозки, на одном из мулов, том самом, что умеет считать и выступает на арене, вынимая билетики с цифрами, торжественно ударяя в барабан, едет Тотико, неизменный Тотико, с лицом, обсыпанным пудрой, и в перкалевом жабо. Шествие замыкает серая, шелудивая, морщинистая громада сенсационного млекопитающего, уныло и сонно помахивающего хоботом. Акробатов эскортирует оборванное войско поселковых сопляков, среди которых отважными заигрываниями со слоном, шутками и дерзкими выходками особо выделяются Баракутей и его первый адъютант.

Время от времени ребячья толпа рассыпается. А затем мальчишки, хохоча во всю глотку, прыгая и хлопая в ладоши, будто маленькие дикари, снова собираются вокруг какой-нибудь старухи — «я сегодня ну чистый комок нервов», — которая со шлепанцем в руке вытаскивает из веселого хоровода удравшего с уроков внука, или принимаются строить гримасы за спиной разъяренного гуахиро, с ремнем в деснице преследующего своего лохматого отпрыска, упрямо прячущего букварь под рубашку.

Кортеж сворачивает за угол церкви. Прискакавший еще утром хозяин цирка уже успел расклеить афиши и прийти к соглашению с падре, что за ежедневную мзду тот предоставит для выступлений церковную площадь, на которой два негра уже начали очищать от бурьяна огромный круг. Повозки останавливаются. Циркачи немедленно приступают к разгрузке. Вместе трудятся и директор, и клоун, и канатоходцы, не говоря уже об униформистах. Постепенно собирается любопытствующая публика: кишит малышня, с разинутым от изумления ртом взирающая на подготовительные работы; по углам площади толпятся принаряженные застенчивые поселковые девушки, мечтающие о чудесах веселых балагуров-артистов, в которых они заранее готовы влюбиться; за девушками присматривают старухи, чье змеиное шипение не смолкает даже перед лицом великого события.

Вот уже готова яма для центральной мачты. Ломиком и киркой удаляются непокорные деревца. На вбитые по кругу колья насаживаются железные обручи. Разворачивается и растягивается брезент огромного шатра. Ставится будка для билетера. Раскладываются по порядку доски, из которых будет воздвигнут амфитеатр. Визжит пила, стучит молоток, раздается сухой скрип блоков, поднимающих жерди.

Мигель возвращается на завод, лелея слабую надежду отвертеться от неизбежной порки, а Баракутей, чтобы получить право бесплатно посмотреть представление, работает не покладая рук, всячески демонстрируя свое прилежание. Он уже сводил на водопой мулов. Притащил целую охапку тростника слону. Сбегал в мелочную лавчонку за шотландским бальзамом для самой мощной женщины в мире. И даже разнес по трем-четырем улочкам поселка несколько сотен программок.

И вот к тому моменту, когда уже воздвигнут большой шатер, а рядом с ним и малый, призванный служить гримерной, а также ночлегом для артистов; когда на верхушке центральной мачты плещется трехцветное с черным орлом посередине знамя страны, подарившей цирку свое имя, а униформисты наводят последний глянец — наполняют керосином огромные лампы, украшают ложи и поливают водой опилки на арене, — Баракутей становится закадычным другом и приятелем даже самого угрюмого из циркачей. Он почти член труппы и, раздувшись от гордости, задрав нос, снует туда и сюда, потрясая стоящих снаружи ребятишек рассказами о необыкновенных чудесах, которые ему выпало лицезреть в роскошных внутренних помещениях.

— Ну, кабальеро, клоун-то совсем спятил! Вот дурак! Излупил мула за то, что тот не захотел есть сардины из банки. Мать родная!

— Сардины из банки? А разве мулы едят сардины?

— Конечно, едят, балда. Это же мул, который умеет считать. Поэтому он как человек. А вот многие из вас, лупи не лупи, никак не научатся считать.

— Слушай, Баракутей, а женщина-силачка?

— Телеса у нее — во!

— Счастливчик ты, Баракутей! Все-то тебя любят!

Женщина-силач полюбила Баракутея, словно золотую монету, и оказывала ему особое покровительство, давала разные поручения, посылала в мелочную лавочку, приказывала почистить туфли. Ах, как все завидуют Баракутею!

В пять тридцать вечера, когда цирк уже готов к приему зрителя и несколько акробатов все еще репетируют свои сальто и пробуют трапеции, а остальные наряжаются для пресловутого парада, — у входа в цирк появляется Мигель и, смешавшись с ребятней, замирает в восторге перед широкой красной ситцевой занавеской, скрывающей за собою чудеса влекущего неведомого рая.

В это время из цирка выходит Баракутей. Лицо его, как и положено настоящему рабочему арены, раздуто от спеси. Он замечает Мигеля и с видом человека, знающего важный секрет, направляется к нему.

— Эй, поди сюда. Я тебе покажу одну штуку.

— Валяй, что там у тебя?

— Ух, законная вещь! Теперь у нас дела пойдут!

— Ты стащил мне билет?!

— Не-е, лучше!

— Деньги?!

— Еще лучше!

Они завернули за церковь. Баракутей похлопывал себя по карману, раздувшемуся от какого-то круглого предмета.

— Видишь?

— Ну.

— Так вот. Это секрет силачки. Я спер его и теперь тоже буду поднимать зубами семьдесят кило.

— Как это?

— Слушай, она велела мне вычистить ее лохматое платье, я и пошел за ним, но сперва заглянул в дырку; вижу, она там стоит в одной коротенькой, до коленей, рубашке. Войти неловко, а в дырку гляжу. Смотрю, она вытаскивает из чемоданчика, с которым утром приехала, коробочку как для пилюль и щетку, и ну тереть себе зубы, трет и трет, трет и трет, долго терла. Я приметил, куда она потом все это положила, а когда принес платье, спрятал себе в карман.

— Ладно, вытаскивай.

— Вот, гляди.

— Ну, удивил! Это же зубной порошок со щеткой, чтобы чистить зубы!

— Что?!

— То, что слышишь. От этого тебе сил не прибавится. У моей хозяйки на заводе точно такой же порошок и щетка, чтобы чистить зубы.

— Иди ты к черту!

— Да говорю же тебе, дурья башка, этими вещами пользуются культурные люди, чтобы чистить себе зубы. Моя хозяйка донья Карола, она как циркачка! У нее все это есть. И она тоже чистит зубы. Ей эти штуки вместе с душистым мылом и хиной из Гаваны присылают.

Но, поскольку Баракутей все еще сомневается, сжимая коробочку в руке, Мигель решительным жестом вынимает ее и безапелляционно заявляет:

— Гляди. Тут даже напечатано «Зубной». Той же марки, что и у моей хозяйки.

Перевела Н. Булгакова.

Альфонсо Эрнандес Ката

ЖЕМЧУЖИНА

Да, этого человека я где-то уже встречал. Одутловатое лицо, худощавая рука, мелькнувшая на алом бархате ложи, настойчиво, хотя и тщетно, вызывали из тайников моей памяти забытый образ. Яркая, вульгарная блондинка — тип дорогой содержанки, который так часто встречается в больших городах, — сидела позади него, то и дело хватаясь за вырез платья, словно проверяя, не украли ли у нее чудесный жемчуг телесно-розового цвета, привлекавший к себе любопытные, завистливые взоры всей публики.

В оркестре загремел гнев Вотана; видимо, обратив на это внимание своей дамы, мужчина заговорил с ней, и тут из глубин памяти сразу всплыла знакомая фигура: звуки голоса помогли больше, нежели черты лица и даже незабываемый блеск жемчужины.

Теперь я вспомнил, кто он!

Странно, что я мог его забыть… Как из котла, клубясь, вырывается пар, передо мной встал его образ: причудливая манера говорить, многословная и уклончивая; визитная карточка, невесть зачем хранимая годами в бумажнике и вся пожелтевшая… Между моим воображением и слухом теперь воздвиглась незримая преграда, и я уже не слушал музыки; публика в зале расплылась мутным пятном, рассыпались в прах гранитные валы Брунгильды, и перед мысленным моим взором возникла широкая река Магдалена, тропические заросли берегов, кишащие крокодилами, порт Гонда, тупоносый пароходик, изможденные лица креолов, сытые физиономии англичан и тот уголок палубы, где вечерами мы обычно собирались поболтать… послушать этого человека.

Я возвращался тогда из Франции, удостоенный места второго секретаря посольства в Боготе после двух лет безупречного ничегонеделанья, и уже начал постигать три великие тайны дипломатического искусства: изображать неведение, многозначительно улыбаться и хранить молчание. С первых же дней этот человек завладел вниманием всех пассажиров, и даже тем из нас, кто много путешествовал, вдруг показалось, что они весь свой век прожили затворниками. Поначалу мы даже принимали его за одного из тех хвастунишек, которые, подобно детям, не в силах совладать с собственной фантазией; но вскоре поняли, что каждое его слово — сущая правда. Армянин, турок или индус — на этот счет мнения расходились, — он знал весь земной шар как свои пять пальцев. Везде он побывал — от Индийского океана и Красного моря до холодных озер Северной Америки, от бухты Аго до отдаленнейших островов Океании. Исколесив Колумбию, где задержался в городах Коскуэс и Мусо, скупая изумруды, он направлялся из Дарьенского залива на Атлантическое побережье к ловцам жемчуга Карибского моря, а оттуда в Париж — отдохнуть неделю-другую, чтобы затем предпринять новое путешествие на Цейлон. Его жизнь протекала среди блеска и нищеты торговцев драгоценностями. На службе у одного из арабов, прибравших к рукам добычу жемчуга в Персидском заливе, он прошел суровую школу, наблюдая, как прыгают за борт парусников ловцы — нагишом, не имея иного снаряжения, кроме костяного зажима для ноздрей, напальчника, чтобы не пораниться, хватаясь за острые выступы скал, кинжала в зубах да плетенки с камнем вместо балласта; они ныряют на глубину до двадцати футов, подвергаясь опасности наткнуться на меч-рыбу и уж, во всяком случае, через несколько лет такой работы ослепнуть, оглохнуть и безвременно умереть от неизлечимых язв или от чахотки. Вместе с этой голью он раз в сутки ел рис и финики, а в дни ловли довольствовался глотком кофе. Мало кто умел хранить жемчужины так, как он, чтобы они не теряли блеска; мало кто так изучил все их секреты и всегда угадывал, не скрывается ли за первым слоем, если соскоблить его, другой, более чистый. Через его руки прошли все жемчужины этого региона, и он на глаз устанавливал их вес, а затем, в зависимости от формы, размера и блеска, назначал им цену.

Когда мы слушали его рассказы о способах подкрашивать жемчужины, усиливать их блеск коллодием, о «блистерах»[5], которые в ходу у жителей островов Гоу-Чеу Фу и Май-Куо, о том, как на Цейлоне некий мистер Соломон додумался просвечивать жемчуг рентгеном; когда мы смеялись над забавными историями из книги старинного ювелира Ансельма Боэция де Боот, с которой наш приятель никогда не расставался; или когда, разинув рот, внимали легендам о прославленных жемчужинах, начиная с ожерелья таитянской королевы из династии Помаре́ и кончая прекраснейшим убором на Балу жемчуга в Вашингтоне (рассказчик не забывал также упомянуть о драгоценностях Клеопатры, Пиригрины, Филиппа IV, Екатерины Медичи, папы Льва X, шаха Зефи, о жемчужине, полученной Сулейманом Великолепным в дар от Венецианской республики, о ее сопернице из коллекции Хоупа, и так без конца), — когда мы слушали все это, перед нами словно открывался сказочный, волшебный мир… «Богат был баснословно» — таким неизменным рефреном сопровождалось его длинное фантастическое повествование, завораживающее повествование, от которого даже у людей видавших виды возникало ощущение, что они прожили жизнь серую и скучную.

Пока шла опера, я из партера два-три раза окинул взглядом ложу. Я заметил, что глаза моего знакомца утратили прежний юношеский блеск и в них уже не мелькали жадные искорки, как бывало; печать жизни, полной двусмысленных приключений, исчезла с его лица. Он располнел, обрюзг; эти пятнадцать лет, видно, порядком его потрепали.

После спектакля, когда на сцене еще пылал священный огонь, а в оркестре замирали последние звуки, я вышел в фойе, надеясь с ним встретиться.

Мгновенно узнав, он сжал меня в объятиях.

— Я думал, вы обо мне забыли, — сказал я.

— О! Память у меня прекрасная… Позвольте представить вам мою приятельницу: мадемуазель Дюран. Может, вместе поужинаем? Проводим мадемуазель Дюран — она привыкла рано ложиться, а сами отправимся куда-нибудь поболтать… Если бы вы знали, как часто я вспоминал вас… Вас и еще того английского пастора с детским лицом — помните? Рад, что и вы меня не забыли!..

Я принял приглашение. В Париже знакомых у меня не было, и я находился в том состоянии хандры, которое знакомо всем дипломатам, когда они перед отъездом на родину чувствуют, что там их ожидает еще большее одиночество, чем на чужбине. Мы сели в роскошный автомобиль, и мимо нас поплыли улицы Парижа; казалось, автомобиль замер на месте, так бесшумно работал мотор, так безупречно пружинили подушки сиденья. Приехали в Пасси. Желая разрядить молчание, царившее, несмотря на любезные улыбки, я сказал, глядя на декольте мадемуазель Дюран:

— Эту жемчужину я тоже не забыл.

— Еще бы! Кто хоть раз видел ее, не забудет до гроба! Для этого не надо быть большим знатоком. Достаточно обладать тонким вкусом.

— Благодарю за лестные слова.

Автомобиль остановился. Мы вышли, пропуская нашу даму, я с удивлением заметил, что мой знакомый, прощаясь, обнял ее за шею, расстегнул застежку ожерелья (мадемуазель Дюран приняла это как должное) и, положив ожерелье в футляр, спрятал его во внутренний карман жилета. Едва за блондинкой захлопнулась дверь и машина снова тронулась, он поспешил рассеять мое недоумение.

— Так уж у меня заведено… Два раза на мой автомобиль нападали апаши, и, поверьте, они знали, за чем охотятся. Но шофер и слуга мне преданы, а они ребята не робкого десятка. Если угодно, вы сидите в военном автомобиле: посмотрите, как мы вооружены… Значит, вы говорите, что послезавтра уезжаете в Рио-де-Жанейро? Прошу прощения, но я этому очень рад… Мне не придется себя упрекать, если сегодня буду с вами слишком откровенен…

В ресторане я обратил внимание на то, с каким подобострастием встретили моего знакомого. Он ел быстро, и, чтобы поспеть за ним, я молча, второпях, глотал блюдо за блюдом. Видимо, он хотел, чтобы предстоящая исповедь протекала безо всяких заминок, и во время еды приводил в порядок свои воспоминания: его лоб то и дело хмурился. Когда перед нами остались кофе и ликеры, он вдруг положил локти на стол, подпер лицо кулаками и — с отсутствующим взглядом — заговорил, не замечая меня, словно беседуя вслух с самим собой:

— Когда мы с вами познакомились, я уже два года владел этой жемчужиной. Но я тогда был молод, полон надежд, все это случилось слишком недавно, о смерти я еще не думал и не знал ни чувства страха, ни угрызений совести.

Расстегнув жилет, он достал из специального кармана футляр, и когда жемчужина вспыхнула под люстрой ослепительным светом, ничего общего не имеющим с электрическим, — отблеском волшебного звездного сияния, таящегося в ее недрах, — продолжал:

— Моя молодость, как вы знаете, прошла в нищете среди ловцов жемчуга Персидского залива. Я вел бухгалтерские книги для капитана парусника и о том, чтобы когда-либо разбогатеть, даже не мечтал. Первую искру алчности заронил в мою душу один голландский купец: он позвал меня ночью в сушилку, чтобы тайком от капитана отобрать раковины с жемчугом. Несколько ночей мы приходили зря. Отвратительный трупный запах гниющих морских отбросов, от которого стошнило бы и ворона, омерзительнейшая вонь на свете, — а надобно вам знать, что мне довелось перенюхать падаль всех континентов, — душил меня. Обманывая бдительность стражи, я пробирался ползком, прятался в темных углах. Каждый раз, как под светом звезд загорался перламутр раковин, я застывал, часами не шевелясь, почти ощущая пулю, которая вот-вот меня покарает. И после всех этих мук я наскреб какие-то пустяки, за которые мне дали несколько рупий… Но потом я увидел блеск золота, а кто увидел его — тот погиб. Я держал в руках изумруды, топазы, бериллы, целые состояния в одном-единственном камне… Но это не одно и то же: камнями можно любоваться, не помышляя об их стоимости, а желтый блеск золота оскверняет душу. Кажется, доведись мне вновь увидеть ту первую монету с нелепым драконом, которого пронзает копьем святой Георгий, и с мещанкой в наряде королевы, я, узнав, плюнул бы на эту монету!.. Прошу простить за невольное отступление. Еще кюммеля? Ваше здоровье…

Во время одного из таких ночных похождений я, прячась в тени, наткнулся на шевелившееся тело. Сжав рукоятку кинжала, я приглушенным голосом спросил:

— Кто здесь?

— А ты кто? — послышалось в ответ.

Я узнал одного из матросов нашей команды. Это был худой молчаливый человек с горящими глазами, который временами надолго застывал в неподвижной позе факира.

— Воровать пришел! — сказал он с укоризной.

— А сам что делаешь? — язвительно возразил я.

— Ворую тоже, это правда, но не для наживы. Я могу обойтись даже без риса и фиников, которые нам дают хозяева. Пожелай я только, у меня давно было бы золота больше, чем у этих жалких торгашей, которые ночью обыскивают нас жадными, трясущимися руками, боясь, как бы мы не прихватили какую-нибудь дрянь, которую и аптекарь не купит.

— Зачем же ты воруешь?

— Я дал обет, что найду огромную жемчужину под стать той, какая у меня уже есть. Не веришь? Я покажу тебе ее. Поделюсь с тобой своей тайной. Ты узнаешь, как можно смыть великий грех! И, если еще не поздно, ты отвернешься от земных благ и обратишься к жизни вечной. Пойдем!

Мы долго крались, прижимаясь к земле. Факир полз впереди. Две одинокие звезды загорелись на небе и висели так низко, будто за нами следили глаза неведомого существа; оно, пожалуй, могло бы принять нас за змею, которая, торопясь в логово, обгоняет собственную тень. Миновав охрану, мы наконец осмелились выпрямиться во весь рост, и факир заговорил со мной. Он был одержим своим обетом и не сомневался, что я пойму его с полуслова. Я с трудом разобрал, что много лет назад его отец украл эту жемчужину у какой-то женщины. Воодушевленный легендой о всемогущей богине одного индийского храма, отпустившей грех братоубийце после того, как его сын принес ей в дар два чудесных халцедона[6], факир вознамерился отыскать другую жемчужину, не уступающую по красоте украденной, и вымолить прощение покойному отцу. Благочестивый пыл, посты, власть навязчивой идеи, подавившей искушения плоти, собрали воедино все его душевные силы, направив их к одной-единственной химерической, хотя и простой с виду цели. «Я найду ее!.. Когда — не знаю, но найду», — твердил он, глядя на меня лихорадочно воспаленными глазами. «Сколько раз мне снилось, что я уже нашел ее! Я видел ее, трогал. Жемчужины были так похожи! Я клал их на ладони и лишь тогда убеждался, что жемчужин у меня две, а не одна!.. Уж если за два халцедона в Нирвану отошла душа убийцы, то душа моего отца и подавно успокоится за две прекраснейшие в мире жемчужины. Правда?» Я соглашался, едва поспевая за ним. Тощие ноги факира не знали усталости; упругими шагами он мерил милю за милей. Наконец он остановился. Мы вошли в заросли. Факир отсчитал пять-шесть футов от первой ветки дерева, встал лицом на восток и прошел еще несколько ярдов. Затем опустился на колени, и его руки (сколько раз он на моих глазах рассекал ими воду, прыгая за борт!) начали рыть землю, словно железные лопаты. Вскоре яма уже была ему по локоть, и, вытащив какой-то сверток, он зажал его между коленей, пока забрасывал яму землей. Я впился глазами в сверток — вся душа моя ушла в этот взгляд. Факир теперь не спешил, он осторожно двигался и шепотом рассказывал:

— Таких тайников у меня больше десятка. Если кто хоть наступит на них, я это замечу. Сюда я жемчужину больше не положу. Не всегда мне удавалось хранить ее при себе… Нечестивые больше озабочены не тем, чтобы спасти, а тем, чтобы погубить душу. Однажды мне пришлось даже проглотить жемчужину: мне повстречались два англичанина, и я прочел в их глазах злой умысел, прежде чем успел толком разглядеть их самих. Потом, правда, подошли люди, и я, выходит, зря так поступил. Ее блеск, верно, озарил меня всего изнутри. Отдавать долг природе уже не было для меня после этого таким унизительным и нечистым делом, как для прочих смертных. В этой жемчужине воплотилась моя неугасимая жажда снискать спасение душе моего отца, ибо ни одно деяние, обращенное на других людей либо на неживые предметы, не пропадает бесследно. Каждый час моих страданий и надежд, каждый страшный час, когда я молю смерть повременить, дать мне сперва найти сестру моей жемчужины, дабы я преподнес ее в дар владычице спасения, — каждый такой час усиливает блеск жемчужины, и ее розовое, как утренняя заря, сияние становится еще чище. Все перенесенные мною муки отражены в ней, как в ясном зеркале. Теперь смотри!

И тут я впервые увидел ее. Мне показалось, что этот необычайный человек совершил чудо — и прямо на моих глазах. На мгновение — для меня оно длилось долго — мне померещилось, будто у земли появилась вторая луна, которая все растет, растет и восходит на небо. О вы, люди столичные, проходите мимо дивных жемчужин в витринах Картье или Тиффани, едва удостаивая их взглядом. Вы привыкли ничему не удивляться, небрежно отстранять от себя чудеса, быть может еще бо́льшие, чем жемчужина! Но я был тогда дикарем, нищим сиротой, я вырос в почти необитаемых странах. Моим уделом было горемычное существование ловцов жемчуга. Правда, сам я не нырял на дно моря, но разделял с ними прочие невзгоды.

Всю свою молодость я был свидетелем того, как жемчужины побережья уплывали в далекие города, а на нашу долю оставалась одна нужда. Добыть редкостную жемчужину было для каждого из нас заветной мечтой, И даже не для того, чтобы продать, но хотя бы подержать в руках, а затем до конца своих дней вспоминать, что это ты похитил ее у подводных скал и подарил миру. И когда уже оглохнешь, ослепнешь, покроешься струпьями, иметь право сказать, подводя счет всей своей жизни: «Эту жемчужину я выловил…» Понимаете?

Во мраке ночи, меж темных пальцев факира жемчужина излучала дивный свет. В первую минуту созерцания — несомненно, самую чистую минуту моей жизни — мысль о том, что за это сокровище можно выручить миллионы таких золотых монет, как та, которую я получил от проклятого голландца, мне не приходила даже в голову. Напомню вам, что мечта о жемчуге была единственной отрадой нашей убогой жизни, и, когда я увидел эту царицу жемчужин, вот это чудо… у меня еще не возникла мысль о том, что она сразу может избавить меня от нищеты, — подлая, грязная мысль… Преступный план сложился потом, когда, услыхав вдали шум, мы так прижались к стволу дерева, словно хотели уйти в него.

— Слышишь?

— Молчи!

Я замер. Из двух звезд, следивших за нами, одна, прорезав черный небосвод, удалилась от другой, и я, превозмогая страх, вернулся мыслями к жемчужине. Но не успел я заговорить о ней, как факир сказал:

— Это где-то далеко.

— Дикий зверь, должно быть.

— Лучше зверь, чем человек.

— Верно. Но где жемчужина? Хочу еще раз поглядеть на нее… Как она хороша!

— Я уже проглотил ее, — ответил факир, — меня напугал шум.

Мы долго стояли. Наконец тронулись в путь. Факир по-прежнему шел впереди, но, когда он сделал первый шаг, его судьба уже была решена. Между злым умыслом и преступлением не прошло, видимо, и полминуты. Во мне ли родилась эта мысль, или была внушена кем-то?.. Не знаю. Она овладела мной с неодолимой силой, я стал ее орудием. Чуткий слух факира, до которого дошел далекий шорох где-то в джунглях, не уловил, как поднялась моя рука, и его зоркий глаз не заметил блеска моего кинжала. Клинок по самую рукоятку вонзился в спину, рассек ее сверху донизу, а сам я с трудом удержался на ногах. Факир упал ничком, корчась в судорогах. Лежа на земле, он еще пытался повернуться и вцепиться мне в горло крючковатыми пальцами, которые ему уже не повиновались. Сцепившись с ним, я тоже упал, выхватил кинжал из раны и, обезумев от трусливой ярости, зажмурившись, наносил удар за ударом куда попало, пока тело моей жертвы не вытянулось неподвижно.

Я ощутил запах и вкус крови. Тщетно пытался я овладеть собой: липкая, горячая влага вспоротых внутренностей мутила мне разум. Отбросив кинжал, я в зверином остервенении раздирал руками живот факира, добираясь до желудка. Пролитая кровь, ужас и алчность бушевали во мне. Кровь горячила меня, ужас отнял способность рассуждать, алчность придавала пальцам отвратительную быстроту и уверенность… Не помню, как долго возился я с еще трепетавшей плотью. Труп факира, наверно, был так растерзан, словно его клевала сотня стервятников. Вы не представляете, как крепка грудная клетка человека!.. Внутренности моей жертвы, увы, не были озарены, там царил непроглядный мрак. Жемчужина потускнела, так мне, по крайней мере, показалось. Но мои руки нащупали ее, схватили… Затем я пустился бежать. И вот мне кажется, что я до сих пор еще не остановился. Мой бродячий образ жизни — по сути неустанное бегство от самого себя…

— Ну а тогда, после убийства?

С трудом оторвав от скатерти потупленный взор, он молча уставился на меня невидящими глазами и продолжал:

— На всех людей порой находит желание выговориться… этакое нелепое, но неотвязное желание. Зачем факир в ту ночь открыл мне свою тайну? По той же причине, по какой нынче разоткровенничался я с вами. Думаете, я не заметил вас из своей ложи? Я как-то невольно обернулся, и не потому, что вас увидел, — я скорее почувствовал ваше присутствие. Перед этим моя рука покоилась на барьере — я отдернул ее, словно кроваво-красный бархат мог ее обличить. Если бы вы не показались в фойе, я бы завтра сам разыскал вас в министерстве…

Все то же, повторяю, нелепое, но властное желание. Самым холодным и скрытным людям в один прекрасный день становится невмоготу, им надо перед кем-либо отвести душу… Ну а в ту ночь после убийства моими поступками руководила лишь ледяная предусмотрительная расчетливость. Человеческая жизнь в тех местах ценится недорого — из-за убитого туземца не поднимут и тысячной доли того шума, какой вызывают здесь три строчки в «Матэн». В землю я закопал свое сокровище, а не труп… Потом я еще много ночей ходил в сушилку, пока не раздобыл несколько жемчужин, из которых три продал голландцу, и на шведском корабле переправился на Цейлон. Там я пробыл около года. Скопил немного денег, приобрел славу знатока жемчуга, тысячу раз торговался с туземцами на их немой лад, когда покупатель и продавец рукопожатьями под платком тайно договариваются о цене… Как известно, наибольших трудов стоит первая тысяча фунтов. Дальше — легче; мне удавались самые дерзкие предприятия, словно жемчужина неизменно склоняла в мою пользу весы судьбы. Я ли сеял, или кто другой, но пожинал всегда я… Жемчужина, как магнит, притягивала ко мне золото… Всякий капитал наживается ценою насилия, произвола, слез, и в свое оправдание я лишь скажу, что нынешнее мое богатство стоило и мне самому немало слез… Право же, если рассказать историю каждого состояния, каждого драгоценного камня, каждой золотой монеты, — моя исповедь померкнет в кровавом зареве других злодеяний… Признаюсь, немало их и на моей совести. На первых порах я преступал законы открыто, рискуя попасть в тюрьму или на виселицу; впоследствии постиг нравы людей цивилизованных, которые знают всякие лазейки и всегда выходят из воды сухими… Если пускаешься в крупные дела, надо выбрать одно: либо быть молотом, либо наковальней, а лучше сказать — либо пожирать других, либо себя отдать на съедение. Мне, после того как я убил факира, не приходилось долго выбирать. Я решил быть тяжелым молотом, острыми зубами… Первым моим большим делом была скупка драгоценностей, святотатственно похищенных из одной китайской гробницы, — я убедил грабителей, что власти уже напали на их след… Это было незадолго до нашего знакомства. Я переменил имя, застраховал жемчужину, поехал в качестве агента одной компании обследовать промыслы жемчуга в Австралию и Америку, по пути купил в Коскуэсе изумруды и перепродал их с большим барышом. Когда дела твои идут хорошо, люди редко спрашивают о твоем прошлом, а больше интересуются нынешним твоим положением и видами на будущее. Я был на прямом пути к богатству и метил высоко, а потому вскоре затеял одно дело, гарантией которого мне послужила репутация владельца знаменитой жемчужины. Еще несколько лет — и мое состояние превысило стоимость, которую молва приписывала моей жемчужине. Не раз я собирался ее продать, но никогда не мог на это решиться. О следующих годах моей жизни скажу в немногих словах. Я обосновался в Париже, принял французское подданство, стал большим человеком, завел лошадей, за которыми ухаживал, как за людьми, и слуг, с которыми обращался хуже, чем со скотиной… Жемчужина сама по себе давно уже не составляла все мое богатство, теперь она стала моим фетишем, моим талисманом, своего рода вывеской в наше время оголтелой рекламы. Жизнь научила меня не быть разборчивым в средствах: я знаю людей… Ныне я француз и один из двух-трех торговцев драгоценными камнями, которым завидует весь мир. По правде сказать, я не чту никакой религии и испытываю суеверное почтение лишь к моей жемчужине. Но годы проходят, и мысль, что я убил человека невинного, быть может святого, лишает меня сна. Не веря в богов, я верю во власть чар — цивилизация не могла смыть этот осадок со дна моей души. Вы будете смеяться, если я скажу, что, желая отогнать дурные видения, носил на груди изумруд с изображением гарпии, поймавшей угря. Уже давно, еще на пароходе, где мы познакомились, факир стал приходить ко мне по ночам, усаживаясь у изголовья. Совсем недавно, когда я поправлялся после тяжелой болезни и жар уже спал, ясным солнечным утром я увидел, как дверь распахнулась и вошла Смерть об руку с факиром, чья грудь была еще растерзана. Могу вас уверить, что то была не галлюцинация: я видел факира так же, как вижу вас перед собой. Прежде он приходил ко мне только по ночам… Когда он вошел средь бела дня, я понял — надо что-то предпринять. Вначале я собирался пожертвовать жемчужину в храм, куда мечтал отнести ее факир, когда найдет ей пару… Но я по опыту знаю, как воры оскверняют храмы. Я пришел к выводу, что ее надо уничтожить, и сегодня окончательно решился на это. Да, так будет лучше всего. У меня есть превосходные подделки, никто, кроме меня, их не отличит. Весь мир знает, что жемчужина эта моя… Да, в ней я сам, моя душа, и все же… Вероятно, без нее жизнь моя изменится… Пускай! Время от времени я испытываю потребность, чтобы люди видели ее у меня. Тогда я нанимаю женщину, вроде сегодняшней, — они все охотно за это берутся — и надеваю на нее жемчужину. Так вот, мадемуазель Дюран или другая дама наденет поддельную драгоценность, и никто этого не заметит. Один я буду знать правду, и она станет мне наказанием. Я долго колебался. Против такого решения восстала моя любовь к жемчугу — единственная подлинная страсть моей жизни, бо́льшая, чем жажда власти и богатства. Но призрак моей жертвы уже неотступно преследует меня… Смотрите! Вон там, в углу! Вы свидетель, что я почти не пил… Когда я встретился с вами в театре, я понял — сегодня вечером надо решиться, ибо как раз в день нашего знакомства — мы садились на пароход, чтобы переправиться через Магдалену, помните? — первые угрызения совести, подобно шквалу, омрачили мой мир. Страх перед людским правосудием был мне знаком и прежде… Но другие муки, страх перед иным правосудием до того дня были мне неведомы… Надо кончать! Ни с места… Не мешайте мне… Так будет лучше!

Он щелкнул зажигалкой и, когда язычок пламени затрепетал, взял из сахарницы серебряные щипцы. Его невозмутимый вид воскресил в моей душе подозрение, не мистификатор ли передо мной, один из тех, кто, подобно детям, не в силах совладать с собственной фантазией, и я не стал вмешиваться. Когда я взглянул на искаженное лицо моего собеседника, в его глазах стояли слезы; ослепительный огонек вспыхнул между двумя серебряными тисками, ширясь с неумолимой силой. Я хотел отвратить неотвратимое, но рука мне не повиновалась. Безмолвно наблюдали мы оба, как голубоватое пламя перешло в розовое сияние, словно, уходя в небытие, жемчужина победила ночь, став зарей восходящего дня.

Что-то сверхъестественное потрясло мою душу, и в прозрачном дыме, поднявшемся из пламени, мне почудилась страстная мольба того, кто так долго мечтал спасти своего отца от вечной кары… Наваждение исчезло вместе с сиянием жемчужины. В мозгу снова шевельнулась мысль, что я обманут ярмарочным фокусником.

Видя, что мой собеседник поднялся, я тоже встал.

— Поклянетесь ни одной живой душе не рассказывать о том, что вы слышали и видели в этот вечер? — спросил он.

— А нужны ли клятвы? — возразил я, стараясь придать своим словам оттенок иронии.

Но он, не уступая, словно клещами сжал мое плечо и голосом, искаженным от сдавленной ярости, повторил:

— Клянитесь вашими богами или богом!.. Клянитесь!

— Клянусь, — наконец пробормотал я.

Я поклялся, когда увидел, как судорожно сжала его правая рука десертный нож: вот так же, верно, сжала она кинжал в ту страшную ночь, близ пустынного залива, где своим волшебным сном спали жемчужины.

Мы вышли из ресторана, и он тотчас простился со мной:

— Счастливого пути.

— Прощайте.

Он действительно почти не пил, но, когда я оглянулся посмотреть, не скрылся ли он уже за углом, мне показалось, что он шатается. Как поражен был бы весь свет, укажи я здесь его имя… Но нет! Скрыть имя героя, дабы шире распространить подозрение, будет, пожалуй, лучше и не так уж несправедливо. Я устою против соблазна скандальной славы и больше ничего не скажу. Первая заповедь дипломата — хранить молчание.

Перевела М. Абезгауз.

Луис Фелипе Родригес

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ НОЧЬ

Зажги фонарь своего воображения и мысленно следуй за мной. Я хочу, чтобы ты еще раз заглянул при этом свете в щелочку и посмотрел, как живут на Кубе батраки. Я, Маркос Антилья, пасынок своей родины, обладающий всеми достоинствами и недостатками чистокровного креола, намерен рассказать тебе историйку про кубинские сахарные плантации. Ты хочешь знать, что это за штука? Сейчас я тебе объясню. Что бы ни говорили ученые, а в моем представлении сахарные плантации неразрывно связаны с колонизацией, с торговлей рабами, с дешевым трудом, со знойным солнцем и с иностранным капиталом… Да не гляди ты на меня, парень, с видом побитой собаки! Я еще рта не успел раскрыть, а ты уж загрустил: ведь это всего-навсего одна из тех историй, которые рассказывают дорогой, чтоб не скучно было идти.

Ну, так вот, однажды я сказал моему приятелю:

— Сегодня ночью ради нашего спасения явился в мир господь Иисус Христос. Родился он у пастухов, в зарослях сахарного тростника, куда более мрачных, чем наш барак. Исполним же и мы волю божью и отпразднуем на своей земле рождество Христово: за неимением Вифлеемской звезды повесим на самую высокую балку фонарь, а за неимением волхвов, — продолжал я балагурить, — пригласим почетных гостей — управляющего мистера Нортона, его секретаря Рохелио Риваса Сото де Касамайор и нашего несравненного Фико Ларрачею, арендатора, и споем:

Нынче ночью в Вифлееме

Родился Иисус Христос…

В нашем бараке помещалось двадцать пять молодцов: один из Пуэрто-Рико, двое из Доминиканской Республики, сколько-то с Ямайки, остальные — кубинцы. Один из нас, кубинцев, тот, что родом из Пинар-дель-Рио, славился уменьем раздобывать и жарить свиней и козлят. И так это ловко у него получалось, что ни хозяин отбившихся от стада животных, ни левая рука самого пинареньо не знали, что делает его правая рука. Еще должен тебе сказать, что самым близким мне человеком по койке и по убеждениям был один испанец. Прежде он работал в бискайских рудниках, а потом его, как былинку ветром, занесло на сахарные плантации Больших Антильских островов. Звали эту «былинку» Мануэль Эрдоса, и не вбей он себе в голову, что надо навести порядок и в Испании, и во всем мире, был бы он теперь алькальдом где-нибудь в Бильбао. Такова в кратких чертах история и таков образ мыслей моего однокашника.

В тот день, как всегда, зеленый тростник выглядывал из-за бараков и смотрел на море: не плывут ли из Северной Америки новые галеоны. Солнце метало в нас стрелы своих отвесных лучей, и от них нестерпимо жгло спину, на лбу выступали крупные капли пота, на ножах, которыми мы рубили сахарный тростник, вспыхивали ослепительные молнии, а на изумрудной поверхности Антильского моря загорались бесчисленные отблески. Работа требовала быстроты и сноровки. Словно выполняя священный обряд в честь неумолимого божества, двадцать пять рук, как по команде, брались за сочные, нежные стебли, снимали с них девственный покров листвы, метким ударом ножа рубили под корень — и они умирали покорной и бесславной смертью. Тогда мы наносили им еще три удара и складывали обрубки в одну кучу.

Наконец последний луч солнца, освещавший тростниковое поле, и тот померк. Пятьдесят рук устало потянулись и опустили на землю двадцать пять больших ножей. Нервный подъем сменился изнеможением. Но тут мы вспомнили, что сегодня сочельник, это придало нам бодрости, и мы зашагали к бараку.

Вот и настала та ночь, когда, по преданию, родился младенец Иисус. Мириады звезд высыпали на небе и заглядывали в окна на наш праздничный стол.

Вверху, у самой высокой балки, одиноко мигал красный фонарь.

Пинареньо не подкачал. Правда, свининой на этот раз он не запасся, зато козленок, по его словам, удался на славу. Бедные гаитяне! У Чано Гальбана разгорелись глаза и раздулись ноздри. Ямайкинцы не отрывали жадных глаз от стола, но открыто выразить свой восторг по поводу кулинарных подвигов нашего повара не решались; они не знали, как к этому отнесется английское правительство.

Как подобает истинным христианам, мы принялись есть, пить и веселиться. Хоть на одну ночь забыть о плантациях — какое это великое счастье! В эту ночь родился сын человеческий. Понтий Пилат распял его за то, что он хотел, чтобы у каждого человека было свое место на празднике жизни. И мы празднуем его рождество не потому, что исполнился его идеал справедливости, а потому, что мы все еще гибнем от духовного и физического голода, потому, что мы все еще остаемся париями, чьей кровью и потом питаются плантаторы. И мы верим, что он придет к нам, но не для того, чтобы сказать: «Царство мое не от мира сего», а для того, чтобы здесь, на земле, вернуть нам обещанный рай. Не кротким страстотерпцем представляется он мне, но воскресшим, одержавшим победу, грядущим по кровавым следам страстотерпцев всего мира…

— Браво! — чуть не подавившись огромным куском мяса, заорал пинареньо.

— Не перебивай, невежа! — прикрикнул на него взволнованный пуэрториканец.

Один из ямайкинцев, боясь, как бы подобные речи не навлекли гнев его величества короля Великобритании, обратился к Мануэлю Эрдосе:

— Заткни глотку, испанец, а не то мистер Нортон и Фико Ларрачея тебе такого покажут!..

Взгляд гаитян, которые продолжали усердно двигать челюстями, выражал примерно следующее: кое-что в речи этого испанца может пригодиться и гаитянам, только дал бы он поесть спокойно, козлятину-то ведь мы не каждый день едим.

А я, Маркос Антилья, не выдержал и затянул песню. По правде сказать, так взволновала меня и растрогала эта рождественская ночь, что, когда занялась заря, я все еще находился под ее впечатлением.

Кончился наш праздник. Пора было идти на работу. И только мы вышли из барака, глядим, навстречу нам сам мистер Нортон, а за ним Фико Ларрачея и двое из сельской полиции. Вот что сказал нам благородный Фико Ларрачея:

— Мистер Нортон всегда стоит на страже закона. Он друг Кубы, друг честных и мирных тружеников, он призван поддерживать порядок и блюсти интересы той компании, представителем которой он является. Он отлично осведомлен о том, что произошло здесь сегодня ночью, и требует, чтобы вы без всяких разговоров принимались за работу, а испанец Мануэль Эрдоса и Маркос Антилья, которые тем только и занимаются, что отвлекают людей от работы и нарушают порядок, должны немедленно отправиться в Ормига Лока. Полицейские их проводят.

Мануэль Эрдоса выругался.

— Мистеру Нортону не так передали, — спокойно, с улыбкой заметил я. — Мы праздновали рождество Христово, и никто не может нам это запретить: мы — на своей земле.

Мистер Нортон, все время хранивший непроницаемый вид, заговорил торжественно, словно с амвона:

— Это не ваша земля, это земля кубинской сахарной компании; компания не хотеть разговоров: это мешает работе и делам, компания хотеть, чтобы люди думать только рубке тростника. Маркос Антилья и ты, испанский анархист! На этой земле мы вам предоставлять только одно право: как можно скорей убраться отсюда, а куда — это вам сказать полиция.

С этими словами мистер Нортон величественно удалился. Хотел я ему возразить — и осекся. «Да ведь он прав, — подумал я. — В самом деле, это же не наша земля!»

В глубоком молчании покидали мы землю сахарной компании. Впереди змеилась дорога, освещенная ярким кубинским солнцем, а позади нас простиралось орошенное нашей кровью и потом тростниковое поле.

Перевел Н. Любимов.

Армандо Лейва

СТРАННЫЙ ФЛИРТ

Допив чай и повернувшись ко мне с приятной улыбкой, Madame спросила меня:

— А вы… вы ни с кем не флиртуете?

Мой друг, который привел меня в этот аристократический салон, испугавшись, как бы я не сказал что-нибудь непочтительное или в дурном вкусе, поспешил ответить вместо меня:

— Вообще-то он не любитель этого вида спорта.

Естественно, беседа свернула на эту тему, и одна из подруг Madame усомнилась, как это поэт может не любить такую великолепную игру.

— Сеньора, я не поэт, — ответил я, украдкой поглядывая на моего приятеля, чтобы тот дал мне понять, когда меня начнет заносить.

— Как? Разве вы не поэт? — перебила меня Madame. — А я так много читала ваших прекрасных стихов.

— Сеньора, я никогда не писал стихов.

— Как не писали? — настаивала Madame.

— Да нет же, он пишет, — приподнялся с места мой друг, перебивая мой протестующий жест, — но он… он очень скромен.

— А ты очень нахален, — сказал я ему вполголоса в ответ на его ложь.

(Уже потом, на улице, мой друг объяснил мне, что и аристократических салонах никого не принято обличать во лжи. Но, сеньор, если я за всю жизнь не написал ни одного стихотворения?..)

— И все же, — настаивала Madame, — вы ведь не будете отрицать, что когда-то все-таки флиртовали.

— Сеньора, я… Простите, но, как видите, я человек сельский, приехал из деревни… из глухой деревни на берегу моря; от меня, должно быть, пахнет береговой селитрой и горной камедью. Такому человеку, как я, не может нравиться эта искусственная война, эта любовь без любви, в которой все ложь и трусость. Мужчины моего типа или, если хотите, подтипа не тратят своей энергии на…

Мой приятель поставил свою чашку на поднос с такой ловкостью, что, не разбив ее, привлек этим внимание всех дам.

Все заговорили, заулыбались сдержанными улыбками на аристократический лад в духе хороших манер. И перешли на другое. Однако Madame продолжала забавляться. И через несколько минут вернулась к той же теме.

— Все-таки… Я не могу поверить. Скажите, ну неужели вы никогда не флиртовали?

И тогда, мой читатель, я рассказал ей то, что расскажу сейчас тебе только потому, что произошло это в Сантьяго-де-Куба и, может быть, в том самом доме, где ты сейчас живешь.

— Ну хорошо, сеньора, я действительно флиртовал, и, может быть, это был самый увлекательный флирт, о котором мужчина может только мечтать, — я целую неделю флиртовал с женщиной, которой не существовало.

Madame рассмеялась. Чашка чая затряслась в ее правой руке, и золотистые капли этого прекрасного напитка упали на ее шелковое платье. Не переставая смеяться, она сказала:

— Но, друг мой, неужели вы не знаете, что флирт — это игра души и… плоти?

— Знаю, сеньора, я где-то читал, что флирт — это грех честных женщин. А плотью моего флирта, такого сладостного, что он до сих пор переполняет мою душу, были… запахи роз и меда. Она была темно-русая, как цыганка, в глазах ее играли все оттенки света и тени; тонкие руки, дерзкий бюст, вся фигура ее была исполнена высшей элегантности, современности и той притворной усталости, которую нынешние авторы светской хроники считают признаком хорошего тона… Вы ведь знаете, что современная женщина должна уметь казаться очень томной и «ходить в полуобморочном состоянии, как бы всегда готовая упасть в ваши объятия», но именно тогда, когда нам кажется, что это сейчас произойдет, раздается взрыв смеха, и она уходит от вас спортивной походкой теннисистки. О да, она источала благоухание и была одета с необыкновенным вкусом.

— Но вы же говорите, что ее никогда не существовало?

— Никогда. И тем не менее одета она была великолепно, предпочитала черный цвет; за эту неделю нашей страсти я никогда не видел ее ни в чем ином. Нет, это был не траур, ибо на груди ее всегда пылал маленький букетик красных роз.

Madame сделала серьезное лицо. Madame никогда не нравились фантастические истории, она любила разговоры на темы дня, например, об искусстве улыбаться Пакиты Эскрибано или о величавости манер Маргариты Робле, ибо с точки зрения света это — самое главное искусство, а затем с Madame всегда надо было говорить о модах и несколько раз повторять ей, как она красива. Это блестяще умел делать мой друг, который буквально создан для этого; кроме того, Madame очень любила демонстрировать свое умение справляться с такой желчной и разболтанной публикой, как писатели.

— Продолжайте, непременно продолжайте, все это очень занятно. Вы хотите сказать, что ваш флирт происходил на балу в Каса Гранда?

— О нет же, сеньора, я увидел ее, я увидел ее… мне очень жаль, но это так!.. Дело в том, что я увидел ее из экипажа, то есть я проезжал мимо в нанятом мною экипаже… Видите ли: мне было довольно скучно, и кучер, которому, я уверен, было так же скучно, начал делать круги по площади, погоняя своих усталых кляч. На втором круге я обратил внимание на красивую женщину, опершуюся локтем на один из этих милых и уютных итальянских балконов, коих так много в Сантьяго, балконов, словно специально созданных для любви… Для любви мужчин, много поживших и поэтому строго следующих изречению Клода Фаррера: «максимум удовольствия при минимуме усилий»; один из тех балконов, забираясь на который, вы не очень изомнете вашу манишку.

— Итак, итальянский балкон…

— Именно. Я описываю его так подробно только по традиции: обыкновенный итальянский балкон. Когда экипаж проезжал мимо, мы посмотрели друг на друга, и она улыбнулась; на втором круге она улыбнулась снова, в ее улыбке блеснул уже более ясный намек. Я понял, что она улыбалась мне. Но поскольку, сеньора, я не привык к подобным вещам, меня одолевали сомнения и я подумал, что она — это божественное видение! — улыбалась кучеру. Но на следующем круге сомнения мои рассеялись, намеки ее становились все более ясными; тогда я, раскрывая свои намерения, приветствовал ее, и она ответила мне благоуханным жестом своей ручки, жестом, означающим «твоя навеки». По крайней мере, я так это понял. В этот миг окно закрылось, и я удалился в экипаже в тишину моего забытого предместья, предместья доктора Ильяса.

— И это все?

— На следующий вечер в том же самом экипаже я поехал по тому же маршруту. И она ждала меня на том же самом балконе. Я увидел, что в большой комнате отдыхала добропорядочная сеньора, какой-то мужчина, очевидно, ее муж, читал «Эль Кубано либре», а две сеньориты перелистывали книгу. Между моей избранницей и мною началось обычное в этих случаях состязание в приветствиях, улыбках, подмигиваниях. Распрощались мы в десять часов вечера. И так прошло шесть дней.

— Да, нетерпеливым вас не назовешь.

— На следующий день в доме был праздник. Двери и окна были открыты настежь; было много света, какая-то девушка играла на фортепиано, и несколько пар танцевали. А милый силуэт моей избранницы, как обычно, виднелся в дверях этого балкона, который, как мне казалось, относился к одной из комнат. Она сидела в качалке и, когда подъехал экипаж, выбежала на балкон и, прежде чем я успел ее поприветствовать, опередила меня улыбкой и жестом руки, увешанной драгоценностями. Круг по площади, еще круг, множество кругов. Особенно очаровало меня то, что она не танцевала, тем самым как бы сохраняя мне верность. Этим вечером я отдал ей все свое время, кружась по площади, как мул на водокачке, и щедро пожертвовав кучеру все скудное содержимое моего тощего кармана. Когда было уже поздно, мы, как обычно, распрощались. Но распрощались лишь после того, как она бросила мне цветок из своего корсажа, красный цветок, который я поцеловал у нее на глазах и который весь осыпался в петлице моего пиджака, когда мы подъехали к моему дому.

— Друг мой, но это такой же флирт, как и все остальные.

— Нет, сеньора, это был в некотором смысле единственный, исключительный, несравненный флирт… Я хотел уже переходить от пантомимы к шагам более практическим и потому у разных своих друзей стал наводить справки об этой семье. Мне назвали известное имя главы семьи, а также имена ее членов, обычные имена, как у всех других людей: имя супруги, сына и дочерей, двух сеньорит, которых я видел вечером во время праздника и которые никакого отношения к моему флирту не имели. Узнав все это, я в тот же вечер отправился туда, к тому романтическому балкону, к балкону Линдараксы, как я назвал ее по литературной ассоциации, но, увы, я никого там не увидел. Не видел я ее ни вечером следующего дня, ни через день, вообще никогда. Примириться с этим я не мог. Я завел знакомство с одним юношей, жившим в этом доме; после его ответа на мои расспросы я чуть не сошел с ума: в их доме — это его слова — никто не носил черного, не было там и подобной женщины; и во всем квартале не было женщины, хотя бы отдаленно напоминавшей ту, черты которой я описал своему новому знакомому.

Другие мои друзья, хорошо знавшие эту семью, только подтвердили его слова. Через несколько дней я познакомился с человеком, который жил совсем рядом с этим фантастическим балконом, но и он повторил то же самое. Вышеописанная женщина в этом доме никогда не жила, и на том балконе, где видел ее я, ее никто никогда не видел. Последнюю мою надежду я возложил на кучера. Я вызвал его, заплатил чаевые вперед и впервые заговорил о ней. Но и он никогда ее не видел. Я напомнил ему все подробности, но он лишь удивленно посмотрел на меня.

— Сеньор, дело в том, что… простите, но единственным живым существом, что я видел на том балконе, мимо которого я ездил по вашему приказанию, была… черная кошка, черная-черная.

Madame немного занервничала и перестала смеяться.

— Так что…

— Так что, единственный раз в жизни я флиртовал неизвестно с кем — с женщиной, с покойницей или с черной кошкой. И теперь, сеньора, я просто боюсь играть в подобные игры.

Перевел В. Карпец.

Херардо дель Валье

ОНА НЕ ВЕРИЛА В ЗЛЫХ ДУХОВ

Нья Соледад, несмотря на возраст, — крепкая здоровая старуха. Это доказывает ее постоянная война с грязным бельем и неустанное, виртуозное скольжение утюга, направляемого опытной рукой. Недавно в ее маленькой нищенской комнатенке, обитой самыми гнилыми досками во всем «Лолином доме», снова поселилась Кандита, племянница по мужу. И умолкнувшие было соседи опять начинают трепать языком; девушка слушает их сплетни, но не уходит из дома, живет себе, помогая чем может старой негритянке: готовит еду на маленькой переносной печке, стоящей в пустой банке из-под бензина, развешивает белье, шьет.

«Лолин дом» — бедный многоквартирный дом в Серро. В доме всего семь комнат, которые снимают черные-пречерные, без единого белого пятнышка, негры. Кандита по цвету кожи и волос очень светлая мулатка, она даже может сойти за белую, хотя на это и не претендует.

Вопросы так и сыплются на нью Соледад, ведь не поддается никакому объяснению, что племянница выгнала взашей — «а ну давай, убирайся!» — каталонца, с которым жила раньше, а у того и дом полная чаша, и служанка нанята, и кучу денег он истратил, чтобы накупить Кандите модных платьев, конечно же, не по дешевке, да и бегал он за ней, что ни говори!

Бедная старушка только одним может объяснить поведение своей племянницы, которую ей отдали на воспитание сразу после рождения: святая дева Мария из Реглы постучалась в ее сердце, и она счастлива рядом со своей «мамочкой» — так Кандита звала Соледад.

Но ведь и духу девчонки не было в квартире с той поры, как она умотала оттуда со своим каталонцем, а тетушке даже платка не прислала или, скажем, нового платья на смену просоленной потом одежде негритянки. Соседи вообще не понимали, какая муха ее укусила и почему, когда ей сообщили, что нья Соледад заболела, она влетела в квартал на машине с двумя известными врачами, вытолкала взашей знаменитого знахаря, задула свечи на алтаре святой Варвары, для которого пошел ящик, прислоненный к стене, и выбросила на помойку все лечебные травы и специи.

Впрочем, соседи хорошо ее знали: она с детства не признавала святых, и это несмотря на то, что в доме царила Африка; там страстно верили в религию йору́ба и лукуми́, в каждой комнате стояли алтари богов Чанго́ или Обатала́ и богини Очу́н; при полном стечении народа совершались ритуальные церемонии с участием самых известных ведунов и жрецов города Гаваны и ее окрестностей Реглы и Гуанабакоа. Но хорошенькой мулатке прощали безверие из уважения к покойному дяде Руфино и его заслугам; он не только был верховным жрецом, но и написал не одну прекрасную страницу на древнем негритянском языке, посвященную Атаре́ и деве Марии.

И вот Кандита, недолго думая, отделалась от своего белокожего «супруга». Бедный каталонец и приезжал за ней, и старался уговорить «мамочку», чтобы та вернулась, но в мулатку словно бес вселился, она вылила на мужа кувшин воды, обругала и попросила оставить ее в покое, потому что, если он произнесет еще хотя бы одно слово, придется вызывать «Скорую помощь». Таков уж характер Кандиты, которую, впрочем, в глубине души любят все обитатели «Лолиного дома», — целые дни она звонко распевает, шутит, смеется и старается помочь соседям; единственное, чего она не позволяет, так это чтобы вмешивались в ее жизнь и носили ей записки и подарочки от разных ходящих за ней по пятам мужчин. Да, такова Кандита, и, несмотря на ее издевки над негритянскими святыми и обрядами, соседям она по душе; всем соседям, кроме негритянки Челы из второй квартиры, которая давно уже искоса поглядывает на мулатку и даже «здравствуйте» ей не скажет. Похоже, именно Челу, как никого, интересует истинная причина, по которой Кандита решила расстаться с мужем и вернуться в «Лолин дом», а ведь она не любит бедность, ей не нравится колдовство и этот отдаленный нищенский квартал Гаваны. Терзаемая подозрениями, Чела принимается следить за мулаткой. А как же иначе? Еще бы не следить! Ведь едва только девушка вернулась в «Лолин дом», как у Челы сердце начало щемить от тоскливых предчувствий: на ее погибель вернулась сюда Кандита! И Чела теряет сон и аппетит. Папа Касимиро — известный колдун — раскинул ей раковины, он умеет гадать и всегда говорит правду. Раковины велели ему сказать Челе, чтобы она «береглась светлой мулатки, которая наведет тень на самое светлое в ее жизни». Самое же светлое в жизни Челы — любовь к Пауло, мужу, сильному и красивому негру, с которым она живет уже два года, работающему на городском рынке. Пауло стоял в дверях, когда Кандита приехала навестить тетку, разряженная что твоя голливудская звезда; мулатка остановилась и пристально посмотрела Пауло прямо в глаза. Сначала она не думала задерживаться у Соледад, даже машину не отпустила, а глянув на Пауло, осталась на целый день, да и на все остальные дни, решив снова обосноваться в «Лолином доме». И ведь вот подлая! Вечно-то она ухитряется столкнуться с Пауло в коридоре или суется в комнату к Челе, когда муж дома: то принесет какой-нибудь еды, то взаймы что-нибудь попросит, а то просто сядет и болтает. А Пауло, хотя и верен своей жене и даже побаивается ее, похоже, тоже заглядывается на мулатку. Ну да Челу не проведешь, она не дура. Негритянка глаз не спускала с мулатки и своего негра и вот перехватила их улыбочки, поймала бесстыжую мулатку на кокетстве; та, как только заметит, что Пауло на нее глядит, начинает водить плечами и грудью и бедрами шевелить, чтобы, значит, соблазнить Пауло…

Конечно, Папа Касимиро посоветовал Челе не забывать святые обряды, религия, мол, не подведет, нужно только крепко верить в богов Чанго́ и Бабалу́; и вот Чела положила Пауло под подушку намагниченные ножницы, перевязав их крест-накрест лоскутом, оторванным от его трусов, на котором она завязала семь узлов, произнеся семь раз его имя, а потом зарыла их в горшок, где у нее росла рута; пока цветет и зеленеет это растение, ей не угрожает опасность, что негр сбежит. Не забывала она и листочков с чудотворными молитвами Магнитному камню, Праведному судии и Одинокой душе, которые громко читала перед своим домашним алтарем, зажигая свечи и наряжая святую Варвару в бусы. Она не сомневалась, что Кандита ищет возможности встретиться с Пауло наедине, чтобы тем вернее подцепить его, и буквально не выпускала мулатку из виду. Когда же Пауло уходил на работу, а Кандита отправлялась в город по делам, Чела и тут ухитрялась следить за ними. Рассчитывала она и на помощь товарищей своего мужа, которые обещали ей сказать, если заметят что-нибудь неладное. Беда, конечно, в том, что сам Пауло сейчас уже не тот, что прежде; дома он все больше молчит, будто думает о чем-то постороннем, и даже пару раз отодвинул, почти не попробовав, вкуснейшие сладости, которые она приготовила с кунжутом так, что пальчики оближешь, да и африканское овощное рагу из листьев маланги, портулака, помидоров и баклажан, тушенное в горшочке с солью и маслом, едва ковырнул ложкой. Что же такое особенное есть у этой мулатки, чего не было бы у Челы? Тело ее такое же изящное, складное, гибкое, стройное, чистое и душистое, как у Кандиты, и бедра и грудь в порядке, в глазах огонь, сочный рот и белые ровные зубы… И вся-то она само пламя, само чувство. Конечно, она черная, очень черная, но ведь красивая же, а когда танцует на праздниках африканские танцы, ни разу не сбившись с ритма бембе́, то немало негров, и мулатов, и метисов, и даже белых готовы для нее в лепешку расшибиться; но ей-то больше по душе эта бедная, почти нищенская жизнь с Пауло, с ее Пауло, который — было время — мог иметь сколько угодно баб, а вот предпочел же ее; впрочем, и то правда, очень уж она ему подходит по темпераменту.

Однажды вечером, проверив номера лотерей, которые разыгрывали в Кастильо, Колоне и Кампанарио, и убедившись, что ей опять достались пустые билеты, Чела решила, что дело, наверное, не в Кандите и не в Пауло, а в ней самой… Да, в ней самой. Ведь задолго до возвращения мулатки в «Лолин дом» — у нее даже узелок на память завязан — всегдашняя удача отвернулась от нее, и сколько она теперь ни колдует, все никак не может угадать, на какие же номера выпадет выигрыш в лотерею. Нечего и сомневаться: кто-то ее сглазил. Чела снова побежала к Папе Касимиро, и тата́ сказал, что ей нужно пройти обряд полного очищения, совершить который следует в той же самой комнате, где они живут с Пауло и в присутствии всех соседей из «Лолиного дома»… за исключением Кандиты; мулатку пускать нельзя, потому что ее безверие только привлекает злых духов и мешает богам Олоруну́, Обатала, Чанго, Йемайе́ и Элеггуа. Он велел Челе с утра пораньше принести цветы с алтаря церкви Христа Спасителя — на этой неделе как раз его праздник, чем и нужно воспользоваться, ведь когда молишься и богу белых, и негритянским святым, то дела от этого идут только лучше.

Каждый из квартиросъемщиков «Лолиного дома» внес свою лепту, потому что Чела пожелала, чтобы обряд очищения превратился в настоящий праздник. Очун любит, когда ей в жертву приносят козу, Обатала — голубей, а Чанго́ — черных петухов, что, как известно, стоит денег, да и специальное угощение для участников обряда надо приготовить. Кроме того, соседи принесли статуэтки своих богов и святых и поставили их на алтарь к Чанго. Тут были Элеггуа, Огу́н, Очоси́, Осаку́, Байкойо́, Льянса́, Олья́, Йемайя́, Очун, Эбели́, Каско́, Нана, Букара́, Обатала… В углу лицом к стене поставили Эчо́, дьявола, причиняющего столько зла и докуки мирным людям, пусть позлится, увидев, что в присутствии высших богов его злые козни не имеют силы. Впрочем, этот Эчо, иногда преисполнившись добрых намерений, влияет на Элеггуа и даже оказывает людям помощь. Статуэтку Льянсы (святой девы Марии Канделарии), поскольку она покровительствует Кандите, пышно разубрали самыми красивыми бусами и кусками белого, голубого, желтого и красного шелка, чтобы она оказала воздействие на душу мулатки и прогнала из ее головы мерзкие мысли, которые, словно крабы, цепляются к девчонкам, и они пускаются отбивать у женщин законных мужей, хотя те и приобрели их честным путем и привязали к себе любовью и лаской.

Приготовления велись в глубокой тайне, чтобы у Кандиты не возникло ни малейших подозрений относительно предстоящего празднества; было решено воспользоваться тем, что мулатка рано ложилась и спала крепко. Нья Соледад тоже получила приглашение, внесла обол и предоставила скромные украшения для главного алтаря. Через своего приятеля пономаря Чела достала цветы, которыми украшали церковь Христа Спасителя. Пономарь подарил ей гвоздики, маргаритки, ирисы и даже несколько почти совсем свежих гладиолусов.

Комната едва вмещала приглашенных, соседки пришли с мужьями и старшими детьми, а обряд, кроме Папы Касимиро, вершил еще один известный жрец. Сорок девять свечей, ценою по песете каждая, из чистого воска, лестницей располагались на алтаре, на полу в кастрюле лежали священные предметы: собачьи клыки, янтарь, кораллы, магнит, раковины и мешочки с ладаном и растертой в порошок высушенной жабой.

Ровно в полночь слабый дрожащий удар бонго́ возвестил начало церемонии. Приглашенные сидели на корточках, образуя круг, посредине которого стояло большой корыто; в нем Чела подвергнется очищению и тем самым прогонит от себя злых духов. Пауло не возражал против обряда, напротив, он казался довольным, принес десять песо и корзину, полную ямса, бананов, нежных початков кукурузы, тыквы и кимбомбо́, а также графинчик с ико́ — водкой из патоки, которая веселит душу и не пьянит. Пауло был искренне верующим человеком; он всей душой любил свою негритянку и почитал законы, установленные богом Олоруном.

Но вот свечи задули, и жрец тихим мелодичным голосом затянул речитатив, вызывая африканских богов, чьи имена шепотом повторяли присутствующие. В полной темноте Чела сняла с себя одежду и белье, скинула туфли и осталась совсем голой. Присутствующие на церемонии мужчины смотрели на это спокойно; так полагалось по обряду, и женская нагота не будила желаний или каких-нибудь грешных мыслей. Снова зажгли свечи. Негритянка стояла в корыте. Папа Касимиро и его помощник принялись натирать ее кровью черного петуха, смешанной с мелко нарезанными перьями, обсыпали тертым кокосовым орехом с кукурузными зернами и побрызгали из ведра настойкой из сока альбаа́ки, куда положили мяту и цветы, принесенные из церкви. Потом Папа Касимиро собрал все травы в белую с красным скатерть и завязал в узел. Пустое корыто перевернули, и Чела встала на него. Ведун обмахнул ее тело черным цыпленком, достал из алтаря плошку с пальмовым маслом и собственноручно натер им негритянку с головы до пят. Чела была счастлива; она глубоко и свободно дышала, как человек, наслаждающийся целительной ванной, и с нежностью смотрела на своего мужа, преисполнившегося восторга и гордости при виде совершенных линий ее фигуры, напоминающей скульптуру богини из черного дерева. Остальные мужчины от зависти только опускали глаза, стараясь прогнать грешные мысли. Из комнаты перед началом церемонии вынесли всю мебель, оставалась лишь новенькая, купленная специально для этого случая брезентовая раскладушка, прислоненная к стене; Папа Касимиро разложил ее, велел Челе лечь и прикрыл негритянку белой простыней, которую ему подала одна из соседок. Оставалось только взять цыпленка, потихоньку вынести его на угол улицы и втайне ото всех выбросить, чтобы он унес с собою остатки зла. Но это сделают после угощения, уже собранного в соседней комнате. Ждали одного: чтобы прошло время, нужное Челе для отдыха.

Вдруг раздался стук в дверь.

Жрец отрицательно покачал головой. Пока подвергнувшаяся обряду очищения женщина не оденется в свежее, совершенно новое белье и платье, никому нельзя входить в комнату. Это, конечно, не полиция, капитан их квартала ничего не имел против негритянских религиозных церемоний, если только они не кончались дракой или скандалом.

В дверь снова постучали, на этот раз громче в решительнее.

— Пусть хоть кулак себе расшибет, все равно не впустим, пока не наступит время, — пробормотал Папа Касимиро. Но, судя по всему, стучал решительный и нетерпеливый человек, из тех, кто не любит отказываться от своих прихотей или долго ждать. И вот, к великому ужасу всех присутствующих, раздался страшный грохот, хлипкая дверь комнатенки настежь распахнулась, и на пороге — руки в боки — встала дерзкая, стройная… Кандита собственной персоной!

Все попытки сохранить в тайне предстоящую церемонию оказались тщетными. Мулатка узнала о ней еще в тот день, когда Чела побежала к Папе Касимиро. У Кандиты тоже были приятели, готовые сообщать ей о том, что делается у соседей. Она даже знала — знала, негодная, — что это к ней ревнует Чела, ее подозревает, из-за нее мучается. Еще бы! Чела-то ведь права, у женщин на такие дела нюх, их не обманешь, и ничего удивительного, что она затеяла этот обряд! Да, Пауло зацепил Кандиту за сердце, так зацепил, что она отказалась от праздной жизни средь роскоши и богатства только потому, что во время посещения тетки эта грудь Геркулеса, эти черные, ясные глаза и улыбка доброго, здорового телом и духом человека с первого взгляда зажгли ее африканскую, кровь. Раньше она никогда не испытывала ничего подобного ни к своему каталонцу, ни к ухаживавшим за нею белым, метисам и мулатам и даже смеялась над ними. Она терпеливо ждала случая соблазнить негра, да все никак не получалось — жена стояла на пути. И Кандита устала ждать, страсть толкала ее на отчаянный поступок, и совсем ни при чем здесь злые духи или колдовство, не верит она в эти старые китайские сказки. Она нарочно притворилась заснувшей, пусть справляют себе свой обряд, который она, впрочем, подсмотрела в окошко, но, увидев обнаженную соперницу, а тело ее способно вызвать восторг любого мужчины, оно такое же красивое и плотное, как и ее собственное, вдруг испугалась, что ее женские чары не произведут на Пауло никакого впечатления. Хотя Кандита тоже умела танцевать, не было в ее танцах африканского блеска, она танцевала по-современному, и румба и сон в ее исполнении походили на танцы янки. А настоящие негры это презирают.

Кандита и сама еще не знала, чем кончится дело, когда первый раз постучала в комнату Челы. Но когда там воцарилось презрительное молчание, будто она и не человек, от злости кровь бросилась ей в голову, и она во что бы то ни стало решила войти. Мулатка сделала несколько шагов назад, разбежалась и плечами высадила дверь, сорвав ее с заржавленных петель. Разгневанные участники церемонии чуть было не накинулись на девушку с кулаками, но жрец велел им снова сесть в круг. Чела пыталась встать с кровати, но нья Соледад удержала ее. Папа Касимиро кротко обратился к мулатке.

— Кандита, девочка, дочь моя, ты понимаешь, что ты натворила? Не забывай, ты же плоть от плоти Руфино, которого мы вспоминаем с таким почтением. Ты насмеялась над самым святым твоей негритянской расы, и быть беде. Это не ты, я знаю, это Эчо, которому только бы и творить зло, овладел тобою, и еще Элеггуа, который легко поддается злому духу.

Слова Папы Касимиро вызвали у Кандиты лишь взрыв громкого хохота. Она была одета в легкое вечернее платье, через которое просвечивали прекрасные чувственные формы ее роскошного тела, источавшего кокетливое благоухание духов…

— Слушай меня, Папа Касимиро! — весело крикнула она. — Хоть я и чувствую себя больше негритянкой, чем белой, не верю я в ваших святых; я современная женщина и верю только в то, что можно увидеть глазами и пощупать руками… И раз уж мне свои дела приходится улаживать самой, дайте мне следовать моей системе…

Она сверху донизу расстегнула застежку на своем вечернем платье и показала присутствующим роскошное, бронзовое, победоносное, соблазнительное тело, трепещущее от желания и жажды ласк, устремив взгляд пленительных глаз на Пауло, который, испытывая такое же сильное волнение, как и она, молча смотрел на нее. Казалось, мулатка околдовала всех мужчин, находившихся в комнате. Они были ослеплены ее формами, очарованы запахом здорового женского тела, возбуждавшим все инстинкты, парализовавшим волю, заставлявшим забыть о страхе перед злыми духами и богами. Хотелось стать на колени перед этой языческой богиней, воплощением самой жизни, приглашающей слиться с нею в сладострастных содроганиях. Даже сам Папа Касимиро — уж на что старик — онемел, а женщины, как они ни злились, ни опасались божьего наказания, преисполнились восхищения и зависти. Ошеломление достигло предела, когда Кандита, раскачивая бедрами, подошла к Пауло и обняв его за шею, страстно поцеловала прямо в губы, будто хотела одним глотком выпить его дыхание. Негр забыл, где он находится, у него из головы вылетел и праздник, и собственная жена, которая без памяти лежала на раскладушке, и ответил девушке крепким объятием.

— Пошли отсюда! — приказала Кандита Пауло, увлекая его за собой.

И бедный негр, почти в беспамятстве, трепещущий от желания, опьяненный прекрасным телом и чудным ласкающим голосом, подчинился мулатке.

Люди хотели было преградить им путь, но Папа Касимиро, хлопотавший около Челы, удержал их.

— Пустите. Чанго и боги говорят мне, что неизбежное должно свершиться. В них обоих вселился Эчо, и надо подождать, пока не затухнет злой огонь. Давайте призовем высшие силы, чтобы они спасли их, и тогда вернутся мир и покой к этому погруженному в скорбь очагу.

Перевела Н. Булгакова.

Рубен Мартинес Вильена

АВТОМОБИЛЬ

У меня есть друг — фармацевт, чья аптека расположена в маленьком поселке близ Гаваны, и хотя живем мы не так уж далеко друг от друга, пассивность, даже какая-то косность его характера и коловращение моей жизни мешают нам встречаться часто, правда, время от времени мы обмениваемся письмами, но поводом к ним, как правило, служит какое-нибудь необычайное событие.

Через него-то я и познакомился с Артуро Вандербеккером, воспоминание о котором заставляет меня сейчас взяться за перо.

Сам я общался с ним сравнительно мало, история его в основном стала мне известна из уст моего друга, почитавшего Вандербеккера неким полубогом, достойным Валгаллы — дворца бога Одина, обители теней павших героев, и я смело могу утверждать, что ни разу не встречался мне человек столь победной, всеобъемлющей жизненной силы.

Родиться ему довелось в Эгерзунде от отца норвежца и матери кубинки; стало быть, по отцовской линии его можно было отнести к нордической расе, по материнской же — к латинской, и это сочетание столь полярных расовых черт дало великолепный экземпляр рода человеческого. Высокий, сильный, белокожий, с лицом, задубленным всеми ветрами и опаленным всеми солнцами земли, он поровну взял самое лучшее от обоих своих родителей; русая, словно вспышка белого пламени, грива волос и прекрасные черные глаза; мягкость, но решительность; саксонская настойчивость и упорство — на службе у свободного и дерзкого тропического воображения; его геркулесова сложения не мог скрыть даже костюм, и, когда я встречал его, мне казалось, что этот человек одним напряжением своих мускулов способен сдвинуть, согнуть, слить Полярный круг с дугой экватора — увы, слепой случай согнул в дугу его самого.

Оставшись сиротой — владелец огромного состояния, с мятущейся душой бродяги, — он еще юношей бросился объезжать мир. Но он не стал ни безмятежным туристом, ни любопытствующим странником; где бы ему ни доводилось побывать, он с наслаждением, настойчиво и скрупулезно проникал в самую суть жизни местных жителей: одевался так же, как и они, делал то же самое, что и они, принимал участие в наиболее тяжелых работах, давая тем самым выход избытку своей неуемной энергии. Словом, он был истинным прожигателем жизни.

В Париже он, словно принц, купался в роскоши, но по привычкам своим слыл настоящим парижанином — этакий веселый, богатый повеса, любитель бокала доброго шампанского. В одежде изыскателя он проник в самое сердце африканских джунглей и там сумел каким-то немыслимым выстрелом сразить льва под самым носом у коренастого, сурового, но, впрочем, симпатичного человека, о котором позже стало известно, что он президент одной большой африканской республики. Этот маленький эпизод заставил его в корне изменить свои планы, и, отложив на неопределенное время задуманное путешествие к Южному полюсу, отправиться на таинственный, неведомый ему доселе континент, правители которого тоже имели обыкновение охотиться на крупного зверя. В Америке он ощутил себя в родной стихии: несмотря на снежные ураганы, несколько раз пересек Анды; в костюме гаучо скакал по пампе, научился бросать лассо и стреноживать диких лошадей.

Со свойственной ему щедрой расточительностью сил он с наслаждением совершил восхождение на недоступные вулканы Кордильер, а затем, устав от всех этих авантюр, обосновался в Соединенных Штатах, где стал жить жизнью скромного студента, изучающего специальность инженера.

За пятнадцать лет он объездил полмира и научился говорить на восьми языках.

В конце концов он научился водить машину и всей душой отдался головокружительным радостям автомобильного спорта.

Именно тогда-то Вандербеккер и приехал на Кубу, чтобы обследовать возможности ее внутреннего рынка и основать агентство по продаже автомобилей одного североамериканского завода.

Но жажда познать истинные ценности и обычаи каждой страны, опасение всяческих фальсификаций и подделок, которыми их нередко подменяют, не раз приводила его в нашу сельскую местность; и вот во время одной из таких поездок в маленький поселок близ Гаваны, когда он, словно кубинец-креол, несся во весь опор, его конь споткнулся, Вандербеккер вылетел из седла, запутался в сбруе, упал на землю и сломал правую руку у самой двери аптеки, владельцем которой был мой друг.

Мой приятель на удивление ловко оказал ему первую помощь. В этот-то день и зародилась их дружба; я так и не смог понять, на чем она зиждилась — трудно встретить в жизни два столь диаметрально противоположных характера. (С тех пор я свято верю, что в доброй дружбе, как и в счастливых браках, заинтересованные стороны — лишь дополняющие друг друга величины.)

И вот поди ж ты объясни, как случилось, что в жизнь этого фармацевта, выезжавшего из своего селеньица не чаще двух раз в год, чтобы получить на университетских экзаменах свои честно заработанные отметки, который и перемещался-то в основном лишь по узенькому проходу между прилавком, шкафчиками с аптечными весами к ступками, и кладовочкой, где он хранил свои химические снадобья, а жил в комнатках над собственной лавчонкой, повторяю, в жизнь этого человека, являющегося воплощением спокойствия и упорядоченности, внезапно ворвалась комета; он видит, как нежданно-негаданно в его аптеку, создавая серьезную угрозу целостности блистающих витрин, брошенная какой-то непонятной силой, таща за собой коня, словно катапультированная, вваливается эта крутящаяся бомба — Артуро Вандербеккер.

Какое же тайное очарование таит в себе Куба, если даже те, кто попадает сюда случайно, в конце концов остаются здесь навеки? Сначала они обзаводятся семьей, а потом и гражданством…

Артуро Вандербеккер не основал агентства по продаже автомобилей и не завел торгового дела, он просто остался.

Здесь он женился на маленькой француженке, в которую был влюблен еще в Буэнос-Айресе, этакой куколке, обворожительной подделке под женщину, похожей на прекрасно отграненный фальшивый драгоценный камень. Эту фривольную, смешливую и развратную кокетку привлек сильный, здоровый телом и духом человек, на лице которого прожитые годы отложили отпечаток спокойной суровости; он явился ей в чарующем ореоле божества, обладающего к тому же всеми свойствами настоящего земного мужчины; от слепящего блеска тропического солнца он постоянно щурился, и его лоб, словно у пахаря, избороздили морщины; она узрела в нем укротителя мужчин, ловца африканских хищников, похитителя женщин индейских племен Парагвая.

Любовь сначала целиком поглотила ее; она немедленно стала устраивать ему бурные сцены ревности из-за автомобиля, который он иногда предпочитал ей… Возможно, у нее возникла потребность сравнить его еще с кем-нибудь, чтобы еще лучше оценить достоинства собственного мужа, но кончила она тем, что без памяти влюбилась в другого.

А теперь я должен предоставить слово моему другу-аптекарю, сделав, однако, несколько предварительных разъяснений.

Последний раз мы встретились с Вандербеккером приблизительно месяц спустя после его свадьбы, показавшейся мне полным безрассудством. Затем на некоторое время я уехал из Гаваны и оставил его вместе с молодой супругой наслаждаться медовым месяцем на прекрасной вилле в провинции Матансас, на лоне природы, а друга-аптекаря, как всегда, в маленьком поселке близ Гаваны предаваться с такой же необузданной страстью, как та, которой пылают молодожены, своим повседневным делам и занятиям, снованию от прилавка к кладовочке с химическими реактивами.

Прошло два месяца, и я получил от него письмо. Почтовый штемпель и многообещающе-пухлый конверт уже подсказали мне, от кого оно. «От него», — подумал я.

Письмо было длинным — как и все его письма — и написано несколько вычурным слогом — как и все его письма, — который казался мне похожим на мой собственный; замечу кстати, что говорю об этом без ложной скромности и отнюдь не желая выказать недооценку того искреннего восхищения, которое питал ко мне мой друг и которое, не знаю уж почему, заставляло его подражать мне в эпистолярном стиле.

Поскольку автор письма не очень силен в литературе, я взял на себя смелость кое-что в нем подправить, о чем и считаю своим долгом заявить.

«Я преспокойно сидел один в комнатке позади аптеки, — писал мой друг, — читая книгу. В тот вечер из нашей привычной компании никто не пришел, как вдруг возник Вандербеккер. Он застыл предо мною словно по стойке «смирно», словно воин в карауле; белокурые волосы вздыблены, точно пламя, сам весь в черном. Он походил на пылающий факел! Таким я его никогда не видел, но, верно, именно таким он был, когда охотился на тигров-людоедов во времена своих скитаний по Африке.

Потрясенный, я вскочил с кресла, отбросив его ногой, оно откатилось к стене.

— Что случилось?! — воскликнул я.

Не раскрывая рта, едва шевеля губами, за которыми блеснули стиснутые зубы (казалось, одна челюсть вонзилась в другую), он ответил:

— Вы сейчас поедете со мной!

Каким-то образом я угадал, что сказал мне Вандербеккер, хотя я и не разобрал отдельных слов.

— Она обманула меня, изменила, предала! Этой ночью она собирается бежать… с другим! Я  у б ь ю  и х!

И, со свистом переведя дыхание, добавил:

— Обоих!

Лишь в устах охотников глагол «убить» звучит с непреклонностью приговора; лишь они умеют приводить его в исполнение. Когда он крикнул: «Я убью их!» — у меня не возникло ни малейшего сомнения, что непременно так и будет. В самом деле, разве есть на свете сила, которая сможет удержать этого человека? Я даже не пытался разубеждать его. Я знал, что он не бросает слов на ветер, и, если утверждает, что его обманули, стало быть, это правда; и если уверяет, что убьет их, для меня, как и всех, кто знал его, эти слова звучат с конкретностью совершившегося факта.

Я схватил шляпу, и мы бросились к его автомобилю, тому самому автомобилю, который он так любил и который я столько раз отказывался опробовать. Я понял, что они там, на вилле новобрачных, в доброй сотне километров от моего дома. Машина рванулась вперед, спина моя утонула в подушке сиденья, и я с ужасом подумал о том, сколько опасностей подстерегают меня, ни в чем не повинного, силком вырванного из дома могучей страстью этого разъяренного человека, на полном превратностей пути. Но во имя моей дружбы к Артуро я подавил свой страх и отдался на волю судьбы.

Да, до сих пор я не знал, что такое гонка в автомобиле! Едва он вырулил на шоссе, у него, казалось, выросли крылья. Ужас при мысли, что так вот и погибнешь, разбившись в лепешку, сковал меня. Я различал дорогу — выбеленную фарами ленту; их свет выхватывал встающие по обочинам деревья и озарял сомкнувшиеся сводом ветви и листву; все это вместе создавало впечатление сверкающего туннеля, вытяжной трубы, которая все стремительнее всасывала нас в свою бездну.

Тщетно пытался я успокоить себя бодрящими мыслями: мол, надо доверять ловкости этого человека, опытнейшего мастера в обращении с рулем, который управлял машиной, полностью слившись с ней, словно она была продолжением его собственного тела. Да и отдельные детали экипировки порождали ощущение надежности: например, перчатки, огромные шоферские перчатки Вандербеккера вызывали у меня безграничное доверие. Старые перчатки, вцепившиеся в баранку! Разве есть что-нибудь успокоительнее этих перчаток? А его очки, наверняка они обладают неведомыми мне свойствами. Неужели они не различат каждый камень, каждую рытвину на дороге, с головокружительной скоростью летящей нам под колеса? Истина же состояла в том, что необъяснимым для меня образом, хотя общий вид дороги, как мне казалось, не менялся, мы то неслись по самой ее середине, то выезжали на обочины. И все это на немыслимой скорости.

Чтобы отчетливее представить ее, я решил намечать себе какой-нибудь предмет впереди и замерять время, нужное, чтобы достичь его и оставить позади. Вдруг то, что я увидел вдали, наполнило мое сердце ужасом: светящаяся лента дороги обрывалась и лежащее за ней пространство тонуло в черном мраке; шоссе кончалось; страх мой достиг апогея.

Но не успел я еще толком осознать, что происходит, как мы уже были там, сгусток тьмы врезается в нас, и мы мчим по пустырю, полному смертельных препятствий; вдруг впереди, словно по волшебству, снова возникает белая лента, она распахивает нам путь, скачком прорывается к горизонту, и мы снова катим по ней… Машина меняет направление, меня швыряет на моего друга, и я возвращаюсь к действительности. Ужас! По бездорожью мы срезали крутой поворот!

С этого момента каждый раз, как только я намечал себе какой-нибудь предмет или дальнюю точку, мои муки возрастали. Словно в гипнотическом сне глядел я на расчерченную темными и светлыми полосами ускользающую дорогу; каждый срезанный извив — я замечал его еще издали, — означал для меня отрезок жизни, который я мысленно себе отмерял. Порой эти спрямления были плавными, почти приятными; я не чувствовал, когда они начинались и кончались, создавалось впечатление, будто машина только спокойно выравнивала дорогу.

Но вот возник еще один крутой вираж, и я подумал, что на этот раз все будет кончено. Он был жуток, невероятен, непереносим. Прежде чем мы бросились на него в атаку, я услышал, как мотор отчаянно взревел, всем своим телом ощутил резкий толчок от торможения, и мы, словно смерч, ворвались во тьму. Преодолен первый участок пути, машина все так же неудержимо рвется вперед; я пытаюсь крикнуть: «Еще не кончилось! Сбавь скорость! Уймись!» — но не успеваю — мы уже проехали пустырь и, прижимаясь к внутренней стороне дуги — страшно! страшно! страшно! — кусая край кювета, снова неудержимо несемся вперед.

В глотке комом застревают слова: слова мольбы, угрозы, страха: «Хватит! Бога ради! Я выпрыгну!» Но я уже не могу ни двинуться, ни крикнуть.

Мысли мои летят со скоростью автомобиля. Я всей душой жажду, чтобы в нем что-нибудь поломалось или хотя бы прокололась шина.

Но вот на пути нашего необузданного бега стали возникать поселки, мирные, погруженные в глубокий сон поселки. Мы врывались в них с одного конца, пронзали насквозь и вновь вылетали на шоссе: все это происходило так быстро, что колеса, казалось, едва успевали сделать десяток оборотов. Дома один за другим исступленно проносились мимо, словно на колдовском параде выстраиваясь по сторонам дороги; теперь я намечал себе некую точку уже позади: это ее предстояло достичь мчавшимся мимо нас домам, пока весь поселок не станет лишь грудой бесформенных зданий, карабкающихся одна на другую руин.

Проносились селения. Я думал: некоторые из них породило само шоссе, которое порой и становилось их главной улицей; другие же то гнали его от себя прочь, то снова призывали к себе, ломая его прямую линию (в этих постоянно приходилось совершать крутые виражи). Я испытывал особую симпатию к первым, тем простым, скромным поселкам, которые не нарушали величавую прямоту дороги.

Потом мы вырвались на широкое, ровное, отполированное шоссе; я не знаю, как оно вдруг легло перед нами. Теперь по обеим сторонам в стремительном беге проносились уже не деревья, а телеграфные столбы, длинные, окоченелые, словно чопорные испанские гранды; мы мчались между ними, выстроившимися в два ряда и застывшими, будто солдаты в карауле. Я слышал их гудение, они галопом летели нам навстречу и уплывали назад, восхищенные собственной стройностью.

Внезапно гладкое покрытие стало шероховатым; длинный, незаметный из-за скорости скачок; резкий поворот, неприятная тряска, распахнутая решетка и за ней — белый дом. Свет фар яростно уперся в фасад. Невероятно, чтобы автомобиль смог прорваться сквозь эту решетчатую калитку, но каким-то непостижимым образом он преодолел ее. С лишенной всякой почтительности скоростью он пролетел по церемониальной гравийной дорожке, по дуге, ведшей к парадному подъезду, и резко, будто испуганный конь, замер у портала. Я ничком упал на щиток приборов.

Очень болела правая рука, и я увидел, что изо всех сил цепляюсь за что-то твердое, кажется, ручку дверцы. Порыв ветра ожег лицо.

Шатаясь, я вылез из машины и поднялся по парадной лестнице, где столкнулся с Вандербеккером, опрометью выбегавшим из дома.

— Они уехали! — взревел он. И рев этот был страшен.

Он бросился к машине и направил луч подвижной фары куда-то в сторону от дома. Я увидел распахнутый настежь гараж, который имел вид опустошенного склада.

Тотчас монотонно заурчал, а потом бешено завыл мотор; обо мне Вандербеккер забыл. Машина прыгнула вперед и скрылась за купой деревьев, но тут же вынырнула, и наконец этот бесовский автомобиль снова пулей проскочил слишком узкую для него решетчатую калитку.

Оглушенный, отупевший, я остался один в полной темноте, почему-то подсознательно стараясь высчитать время, необходимое для того, чтобы пешком покрыть расстояние, отделявшее меня от дома…

Словно кукла, полулежа, опираясь на подножие одной из колонн, я сидел, свесив ноги на мраморные ступени лестницы, предоставив черной ночи и предутренней свежести успокоить мои нервы, превратившиеся в жалкий комок.

Небо постепенно бледнело в нежной полумгле рассвета; я различал сад, широкую гравийную дорожку, по которой мы, влекомые четырьмя колесами, навернувшими на свои неуязвимые шины сотни километров, примчались сюда; перед моим взором предстал фонтан, группа деревьев, зеленый, влажный от росы газон, дальше поднималась высокая ограда, которую разъяренный, решительный, как вышедший на охоту голодный тигр, прошил на полных оборотах мотора неутомимый Вандербеккер.

И вдруг на дороге… — нет, я не поверил своим глазам, ибо считал, что нахожусь в полном одиночестве и абсолютной изоляции, — появился… человек!

Это был молочник, тележку которого тащила тощая упрямая кляча. Он что-то тихо напевал. Я закричал, бросился к нему, влез на козлы и вместе с ним отправился в неведомом мне направлении, мечтая лишь об одном — добраться до какого-нибудь поселка или станции, через которые проходят поезда или хотя бы один поезд, все равно куда.

Обменявшись несколькими общепринятыми словами приветствия, мы замолчали. И вот там, сидя рядом с этим человеком, который казался мне безучастным, пожалуй, даже недоверчивым, я принялся размышлять о том, что же могло статься с моим другом; какой оказалась его месть, ибо не было сомнения, что она уже свершилась. И вдруг мне в голову пришла настолько страшная, хотя и совершенно естественная мысль, что дрожь сотрясла меня с головы до пят и волосы на голове встали дыбом…

Да, разумеется, так поступить мог только он. Перед моим внутренним взором с четкостью реальности предстала жуткая картина. Он убил их автомобилем; машиной, которой он правил словно послушным конем, повиновавшейся ему как любовница, преданной будто верный пес. Я видел, как он настигает ту, другую машину, увозящую мерзавца вместе с преступной женой, узнает ее, с математической точностью вычисляет их скорость и место, куда они направляются, вспоминает дороги, лежащие впереди окольные пути; сворачивает с шоссе, выбирает направление и в бешеной гонке, летя со всей скоростью, на которую только способен его чудесный автомобиль, пылающий гневом, в котором слились негодование обманутого мужа, жажда убийства и самолюбие шофера, догоняет их, обгоняет, снова выезжает на шоссе, останавливается, развернувшись навстречу машине-беглянке; поджидает ее, зная, что его охотничий маневр принесет удачу, наконец видит, как она возникает вдали и мчится к нему. И тогда, решив, что час отмщения пробил, не снижая скорости, не гася мощных фар, ослепляющих бегущий ему навстречу автомобиль, вырулив на самую середину шоссе, он еще сильнее давит на акселератор, без раздумья вверяя остальное своим роковым способностям.

Я словно бы видел, как две машины стремительно сближаются; машина-беглянка выворачивает руль, выписывая виражи во избежание столкновения, а Вандербеккер бросает свою машину точно в такие же развороты, но в обратном порядке. И вот наступает мгновение, когда они со страшным скрежетом и грохотом врезаются, вонзаются одна в другую; в этом громе тонут крики и слова, и все замирает в безмолвии черной ночи. Смертная груда молчаливо покоится в предрассветной мгле, пока над ней не загорается нежный, молочно-белый луч утренней зари…

Я настолько был погружен в свои мысли и видения, что не заметил, как стал сползать с сиденья, изо всех сил цепляясь за деревянный бортик козел, тупо вглядываясь в упряжь трусящей мерной рысцой клячи.

Встряхнувшись, я вернулся к действительности, и она словно бы отозвалась последней, жуткой сценой на видения, прошедшие перед моим внутренним взором: я  д е й с т в и т е л ь н о  у в и д е л, увидел собственными глазами, там, слева, в глубоком кювете — то, что невозможно описать словами.

Два автомобиля — вернее, останки двух автомобилей, — слившиеся в смертельном, дробящем друг друга объятии; они встали на дыбы, точно две карты, образующие карточный домик; два вдвинутых друг в друга мотора, превратившихся в бесформенную массу, кузовы смяты, ветровые стекла выбиты, перекореженные колеса слетели с осей, до неузнаваемости перекручены рамы: короче, это был какой-то единый, вздыбленный, сокрушенный предмет. Машины, которые когда-то, казалось, были живыми, теперь походили на трупы. В этих двух механических зверях жило стремление к слиянию в одно существо, проникновению одного в другое, вплоть до полного уничтожения. Вся эта масса оставляла впечатление дикой любовной сцены, неистового совокупления двух аппаратов.

Один — прекрасная гоночная машина Вандербеккера, другой — тоже принадлежавший ему — обычный малолитражный прогулочный лимузин — сплошь лак и стекло.

Какая же всепоглощающая страсть стальных механизмов толкнула самца на самку, чтобы достичь этой полноты обладания, приведшего к гибели?

И там же, смешавшись с грудой щепок и стали, находились все трое: мужчина без лица у подножия дерева, по стволу которого размазалась половина его головы; женщина — сгусток кровавой плоти в юбке; внутрь же лимузина, словно он сам бросился на перепуганных преступников, влетела голова моего друга; его элегантная шоферская кепка вдавлена в череп, сквозь трещину в котором белеет мозг; глаза вытекли, руки вывернуты, из груди торчит обломок руля.

А я, как ненормальный, все ищу и ищу, уверенный, что найду его, еще один, недостающий, четвертый труп, который тоже должен быть здесь».

* * *

Мои друзья — а их у меня не так много, — по стилю распознающие мои рассказы, возможно, припишут мне и этот; но поскольку такая несправедливость наверняка обидит человека, выдержавшего бешеную гонку в автомобиле Вандербеккера, я хочу раз и навсегда заявить, что именно моему другу-аптекарю я обязан сюжетом этого повествования, добавив в него лишь то немногое, чего не было в письме. Что и удостоверяю.

Перевела Н. Булгакова.

Энрике Серпа

ПЛАВНИКИ АКУЛЫ

Фелипе казалось, что звон будильника, словно верткая рыба, преследует его в глубоком океане сна. Сквозь дремоту он смутно почувствовал, как заворочалась лежавшая рядом жена. Тогда он открыл глаза. Луч света золотой нитью тянулся из-под двери. Фелипе поспешно соскочил на пол. Он ощупью отыскал штаны и рубаху, брошенные у изголовья на сундуке, потом натянул башмаки с оборванными шнурками и нахлобучил засаленную фуражку. Вытащив из кармана рубахи коробок спичек, он зажег керосиновый фонарь.

В комнате стоял тяжкий, удушливый запах сырости, едкого пота и нищеты. Фелипе огляделся по сторонам. Его озабоченный, рассеянный взгляд остановился на спящей жене. Она лежала ничком, скрестив руки, едва прикрытая выцветшим, штопаным-перештопаным покрывалом из голубого искусственного шелка. Муха, покружившись в воздухе, уселась на ее обнаженную икру. Рядом с женой, подобрав ножки и прижав к груди ручонки, спал новорожденный — в той же позе, в какой он лежал когда-то в материнском чреве. Трое других ребятишек, тесно прижавшись друг к другу, спали на деревянной кушетке; чтобы они не свалились на пол, к ней были приставлены три сломанных стула. Один из малышей, повозившись в постели, сонным голосом затянул какую-то непонятную песенку. Фелипе подошел и, нежно погладив сына своими загрубевшими руками, тихонько покачал его и слегка похлопал по спинке. Малыш глубоко, прерывисто вздохнул и тут же затих.

С наступлением утра дом постепенно просыпался. Где-то стукнула с силой распахнутая железная дверь. Вдали проскрежетал трамвай. Почти тотчас же зафыркал автомобильный мотор и раздался пронзительный вопль сирены. Кто-то закашлялся сухим, раздирающим кашлем и смачно отхаркался. Сквозь закрытую дверь послышался четкий стук деревянных башмаков. Зазвенел веселый детский голос, ему ответил мужской. Вдруг наступила тишина. А потом опять радостным изумлением зазвенел детский голосок: «Папа, папа, ты только погляди, как эта собака на тебя смотрит!»

Фелипе перекинул через плечо корзину, в которой хранилась его рыболовная снасть — веревки, крючки, грузила, ведерко, — последний раз взглянул на сладко спавших ребятишек и вышел из комнаты.

В дверях дома он поздоровался с дряхлой, сморщенной старухой.

— Как Амбросио? — спросил он.

Лицо старухи исказила горькая гримаса.

— Плохо, сынок, очень плохо. Ночью даже врача из «Скорой помощи» вызывала, так было плохо. Но тот не захотел идти, говорит, не его это дело, утром, мол, придет другой врач. Вот стою жду. Да, видно, уже не жилец мой Амбросио…

— Ну, этого никто не знает. Глядишь, поправится и еще нас всех похоронит, — сказал Фелипе, стараясь подбодрить старуху.

Однако случайное напоминание о смерти омрачило его. Шагая по улице, он поймал себя на том, что вспоминает вчерашнее происшествие. Всему виной была несправедливость, из-за нее даже самый мирный и терпеливый человек станет убийцей. Да, плохо это могло кончиться. И все из-за акульих плавников. Фелипе уже давно, как и другие рыбаки из Пунты и Касабланки, избегал охотиться на акул. Указом президента республики монополия на лов акул была предоставлена рыболовной компании, которая, не справляясь с ловом своими силами, нещадно эксплуатировала бедных рыбаков. Раньше ловлей акул кормилось множество бедноты по всему побережью. Купец-китаец с улицы Санха покупал плавники и хвосты, засаливал и отправлял в Сан-Франциско; известно, что они считаются таким же изысканным лакомством китайской кухни, как ласточкины гнезда или осетровая уха. За плавники одной акулы китаец платил два песо. Для рыбаков это было делом выгодным, тем более что туша доставалась им целиком: позвоночники шли на красивые, словно из слоновой кости, рукоятки для тростей, акульи зубы слыли лучшим амулетом от всяких несчастий, а высушенную голову можно было продать в качестве сувенира американским туристам.

И тут-то неожиданно вышел этот проклятый декрет, который, словно таран, вышиб китайского купца из игры. Вначале, пока все ограничивалось разговорами, дело выглядело не так уж плохо. Прибывшие на побережье агенты компании предложили свои условия, и рыбакам, которые не могли еще оценить их по достоинству, они показались подходящими. У них будут покупать акул и платить за них в зависимости от длины. Все эти люди говорили так быстро и так красноречиво, что рыбаки приняли их предложение с радостью и чуть ли не с благодарностью. Однако вскоре они убедились, что их обманули. Все было совсем не так, как расписывали агенты компании. Выходило, что если хочешь заработать песо, то эта тварь должна быть каких-то небывалых размеров. Кроме того, ее нужно было сдавать целиком, не тронув ни единого плавника, ни хвоста, ни клочка кожи.

Поняв, что их провели, рыбаки начали протестовать, требуя надбавки. Но компания, не входя в объяснения, нагнала на рыбаков страху, заявив, что она находится под защитой закона, пригрозила им тюрьмой. И компания начала беспощадно осуществлять свои права. Боясь, как бы рыбаки ее не обошли, она привлекала портовую полицию, и теперь полицейские, поощряемые дополнительным вознаграждением, которое скрытно выплачивала им компания, с бо́льшим рвением охотились за тайными ловцами акул, чем за портовыми грабителями и контрабандистами. Это была чудовищная несправедливость, усугублявшаяся еще тем, что компания не давала пропасть ни чешуйке. Плавники продавала китайцам, кости — на пуговичную фабрику, кожу — на кожевенные заводы. Из печени акулы извлекали великолепное смазочное вещество, которое на рынке шло за ворвань. И этого компании было мало, они еще засаливали мясо акулят и продавали его под видом трескового филе.

Все это привело к тому, что в конце концов рыбаки закаялись ловить акул. А если во время лова все-таки попадалась акула, они предпочитали убить ее и, изрубленную на куски, бросить в море, чем сдавать компании за тридцать или сорок сентаво.

Фелипе, разумеется, поступал так же, как его товарищи. Но сам он, бывало, говорил: «Если уж чему суждено случиться…» Третий день он выходил в открытое море, и хоть бы одна рыбина попалась, даже паршивого коронадо не поймал, а на него — хоть от этой дряни и заболеть недолго — всегда найдутся покупатели среди жадных трактирщиков, которые готовы отравить своих клиентов, лишь бы побольше заработать.

Вдруг рядом с лодкой появилась акула и стала описывать круги. Она была из породы плоскоголовых, чуть не пятнадцати футов длиной, с большими и широкими, точно паруса, плавниками. Фелипе невольно рванулся к гарпуну. Но тут же его остановила мысль, что акул ловить нельзя. Он начал разглядывать хищницу, похожую на темное изогнутое бревно. И впрямь бревно, настоящее бревно. Сколько за нее дадут? Фелипе прикинул, что любой китаец с улицы Санха без спора дал бы два песо за плавники и хвост. В самом деле, почему бы не взять эти два песо, которые море щедро дарило ему в дни жестокой нужды? За два песо он мог бы три раза до отвала накормить изголодавшихся ребятишек. А полиция? А агенты акульей компании? У причала всегда торчал кто-нибудь из этих гадов, подстерегая возвращающихся с лова рыбаков, чтобы поглядеть, нет ли у кого из них акулы или плавников, и если иногда они довольствовались тем, что просто отнимали улов, то чаще рыбаков сажали под арест. А дальше все как обычно: пять песо штрафа по приговору суда, и даже рта не дадут раскрыть в свою защиту. Нет, без особой нужды нарываться на неприятности не стоило. И вообще от нищеты не уйдешь. Однако два песо — это два песо. Сколько бы он ни трудился, вполне возможно, что сегодня жене незачем будет разводить огонь в очаге. В конце концов рыбная ловля почти то же, что азартная игра; не так уж часто удача равна затраченным силам. Эх, если бы только от него одного зависело, чтобы рыба клевала! А тут еще эти плавники, прямо рукой подать! Живые два песо…

Внезапно Фелипе решился. Кой черт! Два песо сами шли ему в руки. Торопливо, чтобы удержать акулу, пока он будет налаживать гарпун, он бросил в ее жадную пасть несколько полусгнивших рыбешек — приманку, всю живность, какая только была в лодке. Акула выставила из воды жесткие спинные плавники и, перевернувшись, блеснула на солнце белым животом. Одну за другой, едва раздвигая свои железные челюсти, она заглотала рыбу и бесшумно погрузилась в воду, но через несколько минут вновь всплыла возле кормы.

Метко брошенный гарпун вонзился акуле в затылок. Она забилась в судорогах, яростно хлеща хвостом, вздымая каскады воды и пены. Нескольких ударов дубиной по голове было достаточно, чтобы оглушить ее. И через четверть часа без плавников и хвоста, медленно вращаясь вокруг своей оси, акула отправилась в глубь моря на корм собратьям. Над изувеченным телом как знак немого протеста расплывалось кровяное пятно.

Фелипе нанизал плавники и хвост на обрывок веревки и сел за весла. Надо было как можно быстрее добраться до причала, чтобы засветло попасть в китайский квартал и отыскать покупателя. Пожалуй, он может сговориться с Чаном, хозяином «Кантона». На худой конец сменяет плавники на какую-нибудь еду.

И тут-то внезапно явился рок, облаченный в голубой мундир. Едва Фелипе подошел к причалу и намертво закрепил свою лодку, как над самым его ухом раздался грубый, злорадный голос:

— Теперь не отопрешься. Поймал тебя с поличным.

У Фелипе упало сердце. Обернувшись, он увидел полицейского, который, ухмыляясь, показывал пальцем на акульи плавники. Помолчав, стражник сказал:

— А ну, давай их сюда, — и нагнулся, чтобы взять плавники. Но не успел он до них дотронуться, как Фелипе одним прыжком бросился к своей добыче и поднял ее в судорожно сжатой руке.

— Они мои… мои… — пробормотал рыбак, задыхаясь. Полицейский на мгновенье оторопел, встретив неожиданное сопротивление, но тут же оправился и встал на защиту своего попранного авторитета:

— Давай, давай их сюда, а то как бы я и тебя не забрал вместе с ними.

Фелипе тем временем внимательно оглядел полицейского. Полицейский был просто замухрышка — щуплый, нескладный. Его жалкая внешность никак не вязалась с раскатистым голосом и замашками бойцового петуха. Фелипе невольно нахмурился и напружил бицепсы. Почувствовав силу и упругость своих мускулов, он подумал: «Да этот тип свалится от одного удара настоящего мужчины».

Между тем вокруг Фелипе и полицейского начали собираться любопытные.

— Лучше отдай, не то пожалеешь.

— Отдай, Фелипе, — с притворной покорностью посоветовал старый рыбак с медно-красным лицом. И яростно добавил: — Даст бог, подавится!

Фелипе почувствовал гнетущую тяжесть множества устремленных на него взглядов. Его человеческое достоинство восстало против незаслуженного унижения, он предчувствовал насмешливые улыбки, иронические словечки, которыми будут преследовать его все свидетели этой сцены. А к тому же ясное, мучительное сознание того, что он является жертвой чудовищной несправедливости, побуждало его к неповиновению: «Будь что будет».

— Я жду. Даешь или нет?

В повелительном голосе полицейского прозвучали злость и угроза.

— Ни вам, ни мне! — крикнул Фелипе, повинуясь внезапному решению. И, взмахнув плавниками над головой, швырнул их в море.

Взбешенный полицейский так и затрясся. Он потребовал, чтобы Фелипе следовал за ним в управление порта. Но Фелипе, то ли потеряв голову от ярости, то ли из самолюбия, отказался идти под арест. Трудно было сказать, чем могла кончиться эта история. Но тут, на счастье, в дело вмешался проходивший мимо офицер. Он властно приказал полицейскому утихомириться, а Фелипе — пойти в управление:

— Лучше тебе пойти. Стражник должен исполнять свои обязанности.

Однако Фелипе воспротивился. Похоже, что этот полицейский хочет с ним расправиться.

— А я этого не позволю. Пусть только тронет меня… пусть! — И в недоговоренной фразе прозвучала скрытая угроза.

Наконец они пришли к соглашению: так и быть, Фелипе позволит арестовать себя, но только лейтенанту, а не полицейскому. Офицер, как ни странно, оказался человеком понимающим и согласился. Полицейский тоже уступил, хотя и с явным неудовольствием, считая, что такое решение наносит урон престижу властей. Всю дорогу до управления он бормотал себе под нос какие-то угрозы и время от времени, как бы разжигая свой гнев, бросал косые взгляды на Фелипе.

И вот сегодня, шагая по направлению к Малекону[7], Фелипе вспоминал это происшествие. Должно быть, полицейский остался не очень-то доволен. Ну, конечно же, он разозлился и при первом случае возьмет свое. Неважное дело навязал он себе на шею из-за чертовых плавников.

Проходя мимо складов и казармы, Фелипе увидел отца своего приятеля Конго, с которым договорился сегодня выйти в море, и спросил у старика, где его сын.

— О-о-о! Давно уже на берегу.

Фелипе ускорил шаг. Он обогнул старые артиллерийские мастерские, и вдруг в глаза ему бросилась фигура в голубом мундире, маячившая на набережной. «Вот когда затянулась веревочка, — подумал Фелипе, — не иначе стражник». На мгновение он испытал желание повернуть назад. И не потому, что испугался. Он не боялся никого и ничего, ни человека на земле, ни непогоды в море, — всякий, кто его знает, может это подтвердить. Он не боялся, нет, но лучше не связываться… Однако от одной мысли, что он хотел удрать, ему стало стыдно, даже кровь бросилась в лицо. И он решительно, твердым шагом двинулся вперед, весь во власти первого напряжения, под которым таились настороженность и тревога.

Вскоре он убедился, что предчувствие не обмануло его. Это действительно был вчерашний полицейский, он стоял с важным, вызывающим видом, напыжившись как петух. Конго уже подтянул лодку к причалу и ставил мачту, чтобы поднять парус. Подойдя ближе, Фелипе заметил, что полицейский искоса поглядывает на него.

— …Все это ерунда, — решительно произнес Конго, продолжая свой разговор со стражником.

— Ерунда?.. — сказал тот. — Хорошая ерунда! Здесь хозяин я. Вот посмотришь: пусть он мне еще раз попадется, я ему всыплю дубинкой.

Возмущенный до глубины души оскорбительной угрозой, Фелипе хотел дать стражнику по физиономии — пусть бьет его дубинкой. Но сдержался.

— Вот что, оставьте меня в покое, приятель. Мало вам вчерашнего?

— В покое? — Голос полицейского зазвучал язвительно. — Палка тебя успокоит. Будешь знать, как вести себя. Вчера тебя выручил этот лейтенантишка… Но если мне попадешься, получишь.

Усилием воли Фелипе сдержал себя и на этот раз. Обращаясь к Конго, он пожаловался:

— Вот незадача!

Полицейский не унимался:

— Какой ты смирный сегодня, а? Все оттого, что некому защитить тебя!

В его голосе прозвучала такая наглая издевка, что Фелипе вскочил, задыхаясь от гнева.

— Защитить меня от вас… от вас, кого я…

Голос его пресекся от ярости. Прошла минута, ему она показалась вечностью. Он пробовал заговорить, но гнев застрял у него в глотке. Словно сгусток крови. И тут, не в состоянии произнести ни слова, он вдруг подумал, что его молчание может быть принято за трусость. При этой мысли он вздрогнул, как от удара в челюсть. Кровавый сгусток поднялся выше, кровь бросилась ему в голову, в глаза. Ослепший, онемевший от ярости, он с поднятыми кулаками ринулся на полицейского.

Сухой треск выстрела разорвал утреннюю тишину. Фелипе остановился, сам не зная, кто и как удержал его. Потом он понял, что лежит на спине у причала, а взгляд его тонет в бездонной глуби неба. В прозрачной синеве выделялось сияющее удлиненное облачко. «Как перламутровое», — подумал он. И с ослепительной ясностью вспомнил хрупкие раковины, которые так радовали его в дни нищего детства. Он старательно собирал их на морском берегу. Одни были совершенно белые. Другие — нежно окрашенные, замечательного бледно-розового цвета. У него была куча раковин, несметное множество раковин, хранившихся в картонных коробках, обычно в коробках из-под башмаков. «Надо бы купить башмаки ребятам, ведь босиком бегают». Эта внезапно ранившая его мысль была возвращением к действительности. Перед ним с головокружительной быстротой пронеслась вся ссора с полицейским. «Чертов сын, привязался ко мне! Успел ли я хоть раз его ударить?» Странная слабость, какая-то даже приятная усталость размягчила его мышцы. Он тихо погружался в блаженный сон. И вдруг его пронзило сознание, что он умирает. Это было не блаженство, не слабость, не усталость — это жизнь покидала его. Он умирал. Но он не хочет, не может, не должен умереть! Что будет с ребятишками? Он обязан защищать свою жизнь, это жизнь его детей! Защищать руками, ногами, зубами. Он хотел крикнуть. Но язык сковала немота. Немы, немы оставались уста, словно рот его был полон могильной земли. Нет, он еще не умер, он не умер еще! И тут его охватило мучительное желание увидеть детей. Увидеть их. Увидеть хотя бы на миг. Дети! Какие они, его дети? Он попытался вспомнить лица малышей, но они ускользали от него, расплываясь перед глазами. Откуда-то издали, заглушенный огромным расстоянием, до него донесся голос Конго. Потом другой голос. Много голосов. О чем они говорят? Ему никак не удавалось удержать перед глазами лица детей. Он видел какие-то смутные очертания, едва различимые, как на выцветшей фотографии. Но вот его свинцовые веки тяжело сомкнулись. Рот искривился в отчаянном усилии. И наконец ему удалось пролепетать:

— Мои… дети… мои… мои…

По телу Фелипе пробежала судорога. Потом он замер, спокойный и немой, обратив к небу открытые глаза.

На его груди, над левым соском, темнела едва заметная красная дырочка величиной не больше реала.

Перевела Р. Линцер.

Пабло де ла Торрьенте Брау

НОЧЬ МЕРТВЕЦОВ

Однажды ночью, в тюрьме, я пережил нечто совершенно поразительное, чего мне никогда не приходилось испытывать в жизни, и без того насыщенной самыми невероятными событиями и необычайными переживаниями.

Случилось это ночью, когда, выполняя тяжелые обязанности тюремного распорядка, я должен был нести в свою очередь гнетущую службу «ночного дежурного капрала» или «жандармского дневального» в камере, где я отбывал бесконечно долгий срок наказания. Это случилось 29 июля 1931 года. Я считаю своим долгом рассказать обо всем, потому что не каждый сидел в заточении и не в силах представить себе, а тем более поверить, до какого состояния может дойти человек в тюрьме.

Находиться в тюрьме — значит вести скотский образ жизни, испытывать ко всему недоверие, поднять со дна своей души склонность к двурушничеству, еще более изощренному, чем лицемерие. Находиться в тюрьме — значит навсегда потерять веру в человеческий разум и считать, что мир за ее пределами та же тюрьма, только побольше; это значит предаваться иллюзиям и давать пищу безумной фантазии… Находиться в тюрьме, когда ты молод, почти так же плохо, как находиться с малых лет в монастыре…

Тюрьма, где я отбывал срок своего наказания, помещалась в типичной старинной испанской крепости, оставленной Республикой, потому что крепость казалась вечностью, овеянной легендой о расстрелянных героях, о пропавших без вести коммунистах, о замученных пытками горожанах; о подземных коридорах, темные выходы которых становились еще темнее от черных, роковых вод моря, рассекаемых акулами; об узких, мрачных камерах, холодных как смерть, куда не проникал радужный луч солнца и куда не проникало ничто, кроме кувшина воды да куска хлеба…

Вдавленная в прибрежные скалы крепость казалась частью самой природы. Бастионы, артиллерийские редуты с их допотопными орудиями; широкий, глубокий ров, в котором лягушки невозмутимо распевали свой обычный ноктюрн; черные, неподвижные железные балки, обшарпанные толстые крепостные стены и стены камер, обступавших человека, как только он туда входил, сразу же обрушивали на него тишину веков… Какое-то время он предавался тоске, а потом с фатальным спокойствием, почти с упоением принимал свою моральную смерть и предавал забвению будущее, которое, словно пасхальную просвиру, вкушал по кусочкам, обретая надежду на освобождение…

Тюремные камеры одна от другой отличались лишь по величине. Узкие, длинные, низкие, закупоренные, они походили на перерезанный по диаметру громадный цилиндрический пенал.

Несмотря на побелку и большие зарешеченные окна с двух концов, камера № 11, где мне пришлось жить некоторое время, была погружена в холодную полутьму, покрывавшую сероватой дымкой печатные буквы. Такие условия как нельзя лучше соответствовали тому, чтобы к концу заключения доконать человека, выжать из него все соки и вернуть в мир опустошенным… Или же доведенным до безграничного, беспросветного, безысходного отчаяния.

Ни одной черточки на неумолимой глади потолка, ни одного окурка на отполированном цементном полу, ни одной пушинки, взлетающей и падающей в луче солнца… Беспощадный, бесконечно однообразный мир! Безумный вечный кошмар!

Разве может человек, никогда не сидевший в тюрьме, понять, что значит быть «ночным дежурным капралом»? Вне стен тюрьмы это непостижимо. Непостижимо, потому что палачу за его обязанности платят деньги, а «ночному дежурному капралу» платят наказанием или ненавистью. Чаще всего ненавистью, которая поднимается в злобную душу преступников из семенников, вспухших от противоестественного, вынужденного воздержания… Ибо главной обязанностью «ночного дежурного капрала» — пресекать «содомию», иначе его могут посадить в карцер, лишить воды и куска хлеба, подвергнуть телесному наказанию в присутствии тюремного начальства. А «содомия» в тюрьме — мертва ли душа человека или бесчувственна, жива ли его павианья страсть или это постоянная вспышка звериного сладострастья — не прощает охотника, заставляющего отступиться от своей жертвы…

Но, к счастью, когда на мою беду меня стали назначать дежурить ночью, я уже был тертый калач и, несмотря на свою молодость, хорошо усвоил заповедь старожилов, наученных горьким опытом, никому не делать поблажек. Потому что презренные совращенные «самки» испытывали самую настоящую ревность к своим ничтожным «самцам», и слухи об этом с быстротой ветра достигали караульной стражи и с такой же скоростью возвращались назад в виде жестокого наказания.

С одной стороны — страх перед наказанием, с другой — ненависть соседей по камере. И каких соседей!.. Убийц, воров, карманников, бродяг, сутенеров… «Каждой твари по паре!..» Сколько раз в последующие три года предстоит нам попадать в опасные переделки, пока, наконец, мы не выйдем отсюда!..

Измученного одиночеством, предоставленного самому себе, окончательно изверившегося в своих надеждах, меня доставили в тюрьму уже трупом. А когда спустя некоторое время меня назначили «ночным дежурным капралом», я уже успел окончательно прогнить.

Ночью, когда я не дежурил, мне часто снились кошмары, и я падал на пол с койки. Просыпаясь, я ничего не помнил. Абсолютно ничего! Ни того, что так пугало меня во сне, ни как я очутился на полу, ни кто я такой… Очнуться от этих кошмаров означало заново родиться… Мне следовало бы находиться в доме для душевнобольных или быть погребенным, но я должен был дежурить по ночам, тоскливым от гнетущей тишины, прохаживаясь при свете желтоватых ламп по камере между двумя рядами спящих арестантов… И так в течение трех лет!

В ту июльскую ночь, 29 числа, во время бесконечно долгого дежурства, когда все смолкло, глубокая мертвящая тишина заволокла мое сознание, словно огромная снежная пелена… Снаружи полная луна заливала своим серебряным сиянием пустой широкий патио…

Размеренным, механическим шагом, как маятник, отмерял секунды, уносившиеся в глубь ночи, а мое воображение рисовало чудовищные картины, пока я ходил между двумя рядами коек, скользя взглядом по лицам спящих арестантов.

Какие странные, безумные образы рисовало мое воображение! Узкий проход между койками всегда казался мне коварной западней, вызывая в душе мучительные подозрения. То, что так потрясло меня в ту ночь, что неотступно преследовало тогда мое сознание, терзает меня до сих пор, постоянно и безжалостно будоража нервы, точно звонок электрического будильника, предназначенного для того, чтобы не дать уснуть или отдохнуть измученной душе.

В ту ночь!.. Уж не помню, почему вдруг у меня зародилась эта роковая мысль? Помню только, что лица спящих арестантов постепенно начали вселять в меня тревогу, пока, наконец, пораженный, я не застыл перед одним из них. Вытянувшийся, недвижный, он походил на мертвеца. И тогда на память пришли прочитанные где-то слова: «Разве спать не значит быть какое-то время мертвым?» А может быть, смерть и есть вечный сон? Это бредовое предположение сразу же заставило меня вспомнить о кошмарах, ничего не оставляющих в памяти, непроницаемых, кочующих на тихой колеснице снов от ночи к утру. Охваченный отчаянным, безудержным смятением, я чувствовал, как во мне пробуждается мрачное подозрение, внушающее панический страх, будто все мои соседи по камере мертвецы, а я — единственный свидетель, толкователь их переменчивых поз, вздохов, всхлипов, предсмертных хрипов, которые они испускают на бескрайнем пастбище смерти…

От этой жуткой мысли я оцепенел. Но в тюрьме привыкаешь ко всяким ужасам, и я решил воспользоваться подходящим случаем, чтобы с парадоксальным упорством изучить загробную жизнь этих мертвецов…

Объятый душевным волнением, я разглядывал всех по очереди. Хорошо знавший и проникший в самую суть этих грязных, ничтожных душ, я должен был безошибочно, с абсолютной точностью определить, какая существует связь между преступной жизнью каждого из них и тем обликом, который заставила принять их смерть, отдав во власть могильного сна. Первый, — жалобно стонавший, как ребенок, был грузчиком мебели… Казалось, он раскаивается в своих пустячных поступках перед лицом невидимого, беспощадного судилища… Несчастный, замордованный парень! Второй, — убивший старуху в темному углу, лежал, скрестив руки на груди, и тихо посвистывал, как буря, пропущенная через глушитель. Третий, — прекрасно умевший доказывать свое алиби, каким-то немыслимым, непостижимым образом сплел свои тонкие, точно плети, руки и ноги. Четвертый был закоренелым преступником: его закрытые синюшные веки глубоко запали в зеленые глазницы. Пятый, — уже немолодой, лысый, комичный толстяк, отменный шулер и цирковой шарлатан, — держал руки над головой, будто выделывая смешной пируэт, как танцовщик, разучившийся танцевать. У шестого был вид победителя: волосатая грудь, из приоткрытого рта вырывалось могучее дыхание… (На самом же деле его обокрал вор, а потом упек за решетку…) Седьмой, убийца-рецидивист, скрючился на койке, как эмбрион, словно боясь самой высшей меры наказания — заново родиться на свет.

Подавленный тишиной и этой чудовищной картиной, я пытался представить себе те кары, которые должны были обрушиться на мертвецов в загробной жизни, и перед моим взором вставало мрачное зрелище пыток, вызывавшее в моем необузданном воображении дантовские видения, а в моей душе небывалое, неистовое, мужественное стремление сделать все, чтобы навечно продлить свое ночное дежурство, не дать себе уснуть никогда… Никогда!..

Я продолжал свое адское обследование. Один из арестантов лежал, покрытый простыней с головы до ног, будто сам себя одел в саван… На другом сидела мошкара, взлетевшая, когда я подошел, но тут же вновь усевшаяся на него, точно на труп… По его соседу, как, впрочем, и по многим остальным, ползали, словно черви, многочисленные клопы, раздувшиеся от выпитой крови… Третий при моем приближении открыл зеленые, мутные, словно морская вода, глаза и посмотрел безжизненным взглядом: я застыл возле него от страха. Но он по-прежнему оставался мертв!..

Большая черная лампа отбрасывала свет в самую глубину камеры: там лежал еще один арестант. Я подошел к нему и замер, пораженный. Это был изворотливый, хитрый преступник, попавший в тюрьму лишь потому, что его «выдал сожитель». Всю жизнь ему удавалось обманывать человечество и вот теперь, к моему величайшему удивлению, я увидел, что он снова сумел обмануть смерть. Лицо его было безмятежно, и, казалось, своей поразительной хитростью он и на сей раз сумел скрыть свои бесчисленные преступления даже перед Страшным судом… Что-то вроде радости милосердия испытал я при виде этого триумфа человека над непогрешимым судом вечности. Серьезная маска плута вызвала приступ смеха в моей непокорной душе!..

Когда на смену пришел другой дежурный, он внимательно посмотрел на меня и сказал: «Ты очень сильно исхудал, стал похож на мертвеца, от тебя остались кожа да кости… Ты болен. Завтра же попроси, чтобы тебя перевели в лазарет…»

Я улегся на койку, и, как мне потом рассказали, полчаса выл, точно волк… Потом задремал и проснулся от грохота: я упал на пол… Наконец на рассвете усталость и страдания сломили меня: я уснул.

Наутро все мертвецы проснулись, чтобы снова смотреть на мир недоверчивыми глазами. Только арестант, лежавший в глубине камеры, не поднялся: он либо действительно умер, либо по-настоящему спал… Пришел врач и засвидетельствовал, что смерть наступила после полуночи, до того, как я подошел к нему, единственному, кто обманул смерть…

С тех пор я не сплю. Я лежу в лазарете уже два месяца и сражаюсь со всеми: с врачами, с лекарствами, с физической усталостью и душевной агонией, чтобы не дать победить себя, чтобы никогда не поддаться предательскому могильному сну…

Перевела С. Вафа.

Карлос Энрикес

БЕГСТВО

К тому времени, когда грянула Чамбелона[8], Начо Кочегар давно был для местных властей костью поперек глотки. А взять его — поди попробуй: мирный житель гористой Гуаракабульи, «прасол и гуртоправ».

Не побаловало будущего «прасола» милое детство, все-то и было две радости: звали Начо — уменьшительно-ласкательным именем да подарили мачете, игрушечный вроде, в самый раз по детской руке. А после под лошадиный топот, под бычий рев, под коровье мычание промчались безоглядно к юности по ночным дорогам суровые мальчишечьи годы. Страха он не знал никогда. Одного побаивался — встретиться на узкой тропке с патрулем карабинеров.

Следами конских копыт бежали его пути, незнаемые, бог весть куда и откуда, терялись в лесах овражистого Тринидада или в низинах Маникарагуа, где топи и заросли спасали от погони. Были у него укрыватели или не было, этого никто наверное не знал; но не было крестьянского дома, где бы не подали ему за праздничным столом лучшего куска, не улыбнулись бы в напутствие на дорогу, не пожелали бы хмурому гостю доброго пути.

В Тунас-де-Сасе Хосе Мигель вложил ему в руки новенький спрингфилд[9]. Гремела, раскатывалась шальной румбою Чамбелона, лился хмельною рекою ром, летели, загоняя взмыленных коней, вестовые, крутились в бешеной коловерти всадники вокруг главнокомандующего, и отрывистый револьверный лай разносил непреложную весть о переходе на сторону восставших еще одной группы офицеров, «в основном неопытных юнцов…». Горячий был денек. Из тех, когда чудится: история переворачивает страницу, и когда (случается и так) дрожат руки, которые будут потом отлиты в бронзе. Передавая ему винтовку, генерал говорил: «Возьми ее, Начо. Я так скажу: ты потерял свой скот, но ведь это, сам понимаешь, свидетельство «нежной любви», которую питает к тебе генерал Менокаль!..[10] Докажи ему, что ребята из Санта-Клары не дают себя в обиду, когда у них в руках такая игрушка!..»

И вот решалась судьба революции. Под Кайкахе повстанцы попали в западню. Пулеметный огонь прижимал к земле, перекрыл дороги, взял в смертное кольцо.

Начо Кочегар вздрогнул: крепко стиснутое тело винтовки вдруг словно обожгло пальцы. Телеграфной молнией побежали по жилам, застучали в висках слова Хосе Мигеля, испуганной кардиограммой врезались в мозг! «Кого-кого, а тебя, если попадешь к ним в лапы, пустят на распыл».

Раздумывать было некогда. Полковник Кольясо усилил огонь, ломая сопротивление «мятежников». А у них, у них ничего, кроме старых ружей. «Получим сдачи», — поползло по отрядам. Надо было действовать, и не мешкая. Начо огляделся из-за укрытия. Неподалеку — всего два мертвеца между ними — увидел капрала Лонгиноса. Старательно стрелял Лонгинос, хладнокровно, будто не в бою, а в тире где-нибудь по мишени. Заслышав голос товарища, капрал по-пластунски — видна военная выучка — подполз к Начо.

— Вот народ! — заговорил он, устраиваясь рядом. — Думают, это им прежние стычки! Знай себе тесаками машут!.. Дурачье!

— Чего ждать от таких свистунов… Мигелевские вояки! — поддержал Начо. — По их понятию, революция — это что? Пей, гуляй, жареных поросят лопай, мачете в руки — и отплясывай себе, весели душу!

— И на что только понадобился генералу весь этот сброд? Понабрал сброда! Ну мыслимо ли? Где ни пройдем, хромые — и те за нами тащатся. Я когда к генералу переходил, сказал ему прямо: «Они нам камень на шее. Только провиант на них переводить!» Так и резанул. Я хоть кому правду в глаза скажу… И что бы ты думал, он мне ответил? «Революцию, — говорит, — народ делает, а не армия», — засмеялся и пушинку у меня с кителя смахнул. Так-то, брат.

Лонгинос выстрелил, чтоб пальцы не затекли.

— Революция тут ни при чем… Генерал как захочет, так все и повернет. А если эти ублюдки, — Начо кивнул в сторону вражеских позиций, — меня теперь сцапают — расстреляют!

— Либо повесят!

— Повесят? Много чести. Застрелен при попытке к бегству — и вся недолга. Станут они возиться с такими, как мы!

Слова падали резко и неоспоримо, точно выстрелы. Бился в них страх: не уйти, настигнут. Оба примолкли. Понимали, что не им утешать друг друга пустыми надеждами, — это для тех, кого еще будут судить, а им приговор вынесен. По любимой шуточке офицерской: «Доставить мне его мертвым!»

Лонгинос смотрел вдаль, пристально, словно хотел удостовериться, что не зря послал пулю.

— Ты ведь про Лавастиду знаешь? Участвовал я, это верно, — он все так же пристально вглядывался в ту далекую точку; слова подбирал осторожно, как бы подыскивая оправдание для нового выстрела. — А теперь за это дело… головы моей требуют… Дешево я им достался!

Он выругался и спустил курок. Треск выстрела подкрепил ругательство.

Тошнотное теньканье вражеских пуль о камни, стоны раненых, безначалие и неразбериха, пьяные распоряжения «героев старой гвардии» («мятежники до скончания века», — честил их капрал) — это сейчас. А что начнется, если немедля не отдадут приказ об отходе к ближнему лесу? По крайней мере в последнюю минуту было бы укрытие, «смазывай пятки — и тягу».

— Вот погоди, — заговорил Начо, — как двинут они на нас, а нам тут и податься некуда, дороги — как на ладони, то-то страху понаберемся!

— Ничего, страх будет недолгий. Клинки у них острые — в два счета успокоят!..

Пулеметный огонь свирепел, сея среди повстанцев панику. Перед неизвестным оружием не выдержали, дрогнули крестьянские отряды. Храбрецы, что, идя против знакомой опасности, ни за грош отдали б жизнь, пасовали перед неведомой, «электрической», как они повторяли в ужасе, машиной. Руки судорожно сжимали мачете, ждали: сейчас, как в старые, славные годы, пропоет труба и кинет их врукопашную; зря ждали. Командиры знали одно: «Ни шагу назад! Огонь».

— Капрал! Уходить надо… пока не поздно, — бросил Начо. — Фундору не видел?

— Фундору? Вон он… в ямке… землю ест, — капрал махнул рукой, показывая на рытвину, где лежало несколько убитых.

— Ах ты бедняга! Дошла и до него очередь! Навоется теперь Кандита! — Гибель товарища леденила сердце, внушала покорность перед неизбежным. Словно выхваченное светом молнии, встало в памяти лицо Пальмении, затрепетало под складками распоясанного розового платья гибкое тело…

— Ложись, убьют!.. — раздался голос Лонгиноса.

— Спасибо, друг! А ну, снимем того молодчика, вон там. Обнахалился больно. Конфеток захотелось… Угостим! — Начо вскинул винтовку, выстрелил, а то, про баб вспоминая, и сам обабишься.

Точно эхо, грянул выстрел капрала. Солдатик кувырнулся вниз с пробитой головой. Довольные, оба расхохотались.

— А Кресенсио куда подевался?

— При штабе болтается, — отозвался Лонгинос.

— Слетай туда, скажи, он мне позарез нужен, чтоб моментально тут был, — приказал Начо и, обернувшись в другую сторону, окликнул парня, который, хоронясь за большим изрытым камнем, неторопливо постреливал по вражеской позиции.

— Эй, Монго, давай сюда, дело есть!

Монго, с виду парень не из робких, поднялся, озираясь с опаской, вбирая голову в плечи. Заметно было: боится, не ужалила б на лету шальная пуля. Не выдержал, припал к земле, пополз.

— Пули мне нипочем, стал бы я им кланяться, — объяснил он, подобравшись к Начо. — А вот как чиркнет по камню, от визга этого с души воротит… Ну и дела, командир… Хотим сейчас уложить одного — вон, видишь, у самого поля. Огонь оттуда — прямо беда… Так ведь что, стервец, выдумал? Бью по нему — не попасть, а он, как мимо него просвистит, шапку долой и мне привет посылает. Провалиться на месте! Жаль мошенника, а портретик я ему все-таки продырявлю…

— Здесь лежи! — оборвал Начо. — Сейчас тут Лонгинос будет и Кресенсио… Сматываться надо!

— А как же генерал?

— Генерал, генерал! Генерала в плен заберут — и горя мало, сухим из воды выйдет, а вот для нас с тобой уже веревка намылена…

— Не родился еще тот сукин сын, чтоб накинуть мне на шею пеньковый воротник! — тихо и с вызовом проговорил Монго.

Появился Кресенсио и с ним его товарищ Сабино, рослый, темнокожий, с выступающими скулами, с крепко сцепленными челюстями — суровая чеканка черт, воин.

— Бабьи исподницы к ружьям привязывают! — В голосе Сабино прозвучало презрение.

— В плен сдаваться? — опешил Монго.

— А то что же? — подтвердил Сабино.

Вернулся Лонгинос. Теперь отряд был в сборе, и Начо Кочегар произнес речь.

— Я не скажу, что я храбрей вас или кого другого, — начал он твердо. — И заслуг особых за мной тоже никаких не числится. Но раз я приказал… так чтоб было исполнено. Места эти мне очень даже хорошо известные, и кто со мной пойдет, тех — что ни случись — выведу, — закончил он гордо и веско в сознании ответственности, которую берет за судьбу отряда.

— По мне что, я согласен. Командуй… — отозвался Сабино. — Только сперва из ямы этой нас выведи. Не сдрейфишь?

Начо не ответил, глазами только пронзил. Стал говорить дальше:

— А теперь так. У тростникового поля, вон там, пять коней привязаны. Мы сейчас туда, коней отвязываем, выводим к прогону, в седло — и галопом. На выезде, у дороги на Пласетас, поставлено охранение, рота целая, — так надо, чтоб не очухались, у них под носом проскочим. Другого выхода нет. Пристреляться не успеют: с дороги мы сразу в сторону, там, по левую руку, усадьба, а перед ней луговина. Трава — человек скроется с головой. В случае погони — врассыпную, соберемся после у перекрестка, где дорога на Сулуэту… Кто боится, говори сразу…

— Пошли! — ответили в один голос.

— Даешь коней! — крикнул Начо и рванулся вперед.

Через несколько минут они были возле ущелья плантации. Часть пути по открытому месту проделали ползком. Отвязали спрятанных за деревьями коней, молча вскочили в седла. «Айда!» — скомандовал Начо, и пятеро всадников, будто вихрь, погоняемый смертью, вырвались из-за укрытия.

Столбом крутящейся пыли вынеслись на дорогу, как в былые годы, когда летела с мачете в руке грозная кавалерийская удаль в бессмертие. Ошеломленные отчаянной дерзостью прорыва, солдаты охранения растерялись, а когда громыхнули вдогонку дружным залпом, поздно было: свинцовый град ударил в землю метрах в четырех позади конских копыт.

Сразу поворотили налево, и точно не было их — потонули в зарослях гвинейской травы. А потом короткая, исступленная скачка по луговине, чтобы не догнала случайная, уже наугад пущенная пуля, и в конце повелительный возглас Начо:

— Спешиться! Коней в повод!

И только когда соскочили, увидели, что Монго истекает кровью. Из широкой раны под перебитой ключицей уходила клокочущей струей жизнь. Взбивая розовую пузырящуюся пену, со свистом рвался через кровавую дыру воздух из легкого, отнимая надежду на спасение и свободу.

— Брось меня! Для меня революция кончилась…

Растерзанную плоть клонило слиться с покоем зеленых трав, напитать собой, брошенной среди поля, напоить из зияющей раны жадные до крови корни.

Начо посмотрел на товарища. Промолчал. Не верилось: сто раз бывал парень в деле, любой огонь — все нипочем! А тут из-за какой-то дурной пули — конец. Он и сейчас, смертельно раненный, улыбался.

У края луговины, на дороге, показалось с десяток конников. Видно, посланы были в обход, беглецам наперерез. Солдаты боевого охранения перестали стрелять, и только далеко, у Кайкахе, приглушенная расстоянием, еще слышалась перестрелка, но уже явно стихавшая.

— Там, похоже, сдаются… То-то послали за нами целое отделение… — И, наливаясь яростью, Начо глухо добавил: — Хлопнуть надо парочку. Пусть нашего Монго догоняют!..

Дали залп. Двое всадников рухнули наземь. До чутких ушей донесло ветром обрывки ругательств и потом — спешно удаляющийся, дробный топот копыт.

— Драпают! — пробормотал Начо и, обернувшись к Сабино, приказал: — Повезешь его перед собой, поперек седла. Тут неподалеку его деревня, там его и устроим, чтоб умер среди своих… По коням!

До сумерек остался за спиной добрый кусок дороги, хоть ехали почти шагом — из-за раненого. Монго метался в горячечном бреду, без стона и жалобы продираясь сквозь муку агонии к смерти.

Впереди, облитые закатным солнцем, завиднелись кровли деревни Сулуэты. Порешили свернуть в сторону, на хутор к Начо, там устроить Монго, а заодно и переночевать. Хутор стоял примерно в километре от Сулуэты, на отшибе, среди глухих оврагов Гуакакоа и служил приютом и штаб-квартирой для бандитов, беглых каторжников и всякого иного шатающегося люда, не переводившегося в мятежной округе.

Женат Начо был на мулатке Пальмении, темнокожей красавице, которую щедрые тропики одарили, кажется, всем богатством своих горячих красок, цветущей силой своих знойных и влажных полдней, ласковостью теплых, плещущих тихим прибоем ночей.

Не впервой было Пальмении видеть раненого. Гости едва переступили порог, а уж она, оставив девятимесячного сына, хлопотала около Монго, прикладывала к пробитой ключице мази и примочки, нехитрые средства из арсенала деревенской медицины, оттягивающие смерть до рассвета, — лекарства свои, домашние, для огнестрельных ран, полученных в стычках с жандармами на лесных тропах.

Монго, обессиленный потерею крови, поминутно впадал в забытье, а приходя в себя, улыбался белогубой, слабой улыбкой, обметанной темной синевой проступившей бороды.

— Сказывают люди, — говорила тем временем Пальмения, — будто бы под Кайкахе генерал Гомес в плен сдался, и все офицеры, какие при нем. И будто повезли их под стражей в Гавану… расстрелять хотят… А мистер Гонсалес[11] напечатал в газетах объявление, что ли, какое-то про «мятежников». Дескать, все они немцам продались… и скоро, мол, лодки мериканские придут, подводные вроде, или как их там называют… Много еще чего говорили, с короб целый, всего не упомнить…

— А, выдумки это все… собачья брехня! — перебил Начо. — Насчет Кайкахе оно, может, и так. Мы, когда уходили, там уж и стрельбы почти не было… А насчет мистера Гонсалеса, это они нам голову хотят задурить, на пушку берут, чтоб народ скорей в плен посдавался!..

— Слушай, командир! — начал Кресенсио. — Не обессудь, если что не так скажу, но я вот как думаю: надо нам к Манакосу пробираться — там наши.

— Это что, назад? Не пойдет! — горячо возразил Начо. — В самый раз коннице ихней под копыта угодим, да еще по своей же дурости. Теперь тут по всей округе хозяин — полковник Кольясо. Раз Хосе Мигель сдался, за остальными дело не станет, все посдадутся. И если сейчас назад поворотить, заметут нас в два счета, с последними оскребками нашего войска заодно. У нас одна дорога, через Сасу на Камагуэй, больше некуда… В Камагуэе — Кабальеро, он еще пока что сдаваться не думает…

— Командир дело говорит, — коротко поддержал Лонгинос.

Наступившее молчание подтвердило правоту Начо. Только Монго, путаясь между действительностью и бредом, все просил, чтобы не бросали его одного.

— Не бойся! — Сабино успокоительно похлопал его по ноге. — Хоть поперек седла, по поедешь с нами!

— Спасибо, — прошептал Монго, и бескровные губы тронула улыбка умирающего, который милосердную ложь проглатывает как спасительное лекарство.

Пальмения вышла приготовить ужин и сварить кофе. Лонгинос отправился в дозор, охранять дорогу к хутору — душу переворачивая предсмертный бред Монго. Начо взял на руки сына, приласкал — родная, милая плоть, о сладких ночах на глухом хуторе память, — потом прошел за изгородь к очагу, опустил ребенка на землю, где в темноте, в дыму среди отбросов возились собаки и кошки. Мальчик зарычал на них зверенышем: когда приходится брать у жизни с бою даже место, чтобы поползать на четвереньках, зверь в человеке просыпается рано.

С наступлением темноты из Сулуэты пришел крестьянин, предупредил: «Пока что все тихо. Но будьте начеку. Неровен час!..»

К ночи пожаловал еще гость, хозяин соседнего хутора. Поговаривали про него, что шкура.

— Только и разговору, — передавал сосед, — «генерал революцию продал». Скажи, как огонь по ветреной погоде, разнеслась новость. Болтают еще — американцы придут… кто во что горазд… А я так думаю: оно, может, и тихо у нас, но я б на вашем месте не больно на это надеялся. Ведь кто его знает, не вышло б для вас через то какой неприятности. Послушайтесь лучше меня, я вам худого не посоветую: седлайте скорей, и с богом. А то как бы чего не вышло, говорю…

— Мы сами разберемся, седлать или не седлать, — резко осадил его Начо.

— Ты командир, тебе видней. Я что, я только посоветовать хотел. Окрест все прочесывают. — Сосед опасливо покосился на потемневшее лицо командира.

А когда поглотила его звенящая цикадами, тайной угрозой набухшая ночь, отдал Начо приказ:

— Поди, за ним, Кресенсио, погляди, куда повернет.

Они молча прислушивались — нигде ничего, только дальние неясные шумы, да потихоньку ветер свиристит в щелях. Уже заползала в сердце тревога, когда на пороге вырос Кресенсио. Во рту толстая сигара. Раскуренная. Опустился на табурет, из кармана гуайяберы достал несколько сигар, протянул каждому. Потом, словно придя в себя под пристальным взглядом Начо, объяснил скупо:

— Уйти хотел… Кончил я его.

— Теперь нам крышка… — заключил Сабино.

— Ерунда! Вот донес бы жандармам, тогда б, точно, крышка…

— Кресенсио правильно сделал! — вмешался Начо. — Тут либо мы его, либо он нас… Жалеть нечего.

Кусок солонины с овощами и глоток-другой самогона подкрепили их. Они почувствовали себя уверенней. Первые ночные часы прошли спокойно, Монго затих, — роковая развязка, как полагали, должна была наступить под утро.

Начо не спал, ожидая своего часа идти в караул на смену Лонгиносу, а Кресенсио и Сабино в чугунном, беспамятном сне давно храпели, свалясь на пол в углу возле умиравшего Монго. Молодая жизнь, как дыхание в смолкающей флейте, была на последнем исходе.

После полуночи на смену командиру пришел Кресенсио, снова с толстой сигарой во рту — искуривать дозорные часы.

— Новость у меня, командир. Монго отмучился.

— Умер?

— Ага. Капрал, когда с караула вернулся, пощупал ему лоб и говорит мне: «Огнем полыхает. Если так пойдет, до побудки ему не дотянуть!» С меня разом весь сон соскочил. Все подымаюсь, лоб ему щупаю… Вдруг чую, вроде бы он не такой горячий, как был. И точно, смотрю, холодней становится… Совсем похолодел! Я — будить Лонгиноса и Сабино. Пока добудился, он уж и окоченел, мертвяк мертвяком. Тихо помер, пить и то напоследок не попросил. А нас потом сон сморил, так рядом с ним и уснули… Нехорошо оно, правда, да какие уж тут молитвы.

Медленно шагал Начо обратно к дому. Мысли теснились одна другой беспокойнее, мучила тревога за вверившихся ему людей, жгла командирскую совесть потеря бойца.

В доме было темно, тихо — спали. Зверея от неведомо почему накатившей ярости, он разбудил Лонгиноса и Сабино.

— Дрыхнете, гады? Рядом с покойником спать завалились? Ведь товарищем был!..

— А что же нам делать-то? — буркнул Лонгинос. — Ему теперь не поможешь, хоть спи, хоть не спи!..

— Сволочи!.. Свечу бы поставили!

— На что ему свеча? Он теперь в раю, одесную господа восседает, на золотом стуле!..

Долго еще отдавались в ушах у Начо слова Лонгиноса, бередили душу бесхитростной благостностью, а потом, затверженные, вдруг сорвались с губ — почти молитва…

Он взглянул на товарищей. Мигая, поблескивал светец, и, казалось, кривятся и гримасничают осунувшиеся, почернелые, заросшие лица. Он поднялся, накрыл мешковиной похолодевший труп, задул чадящий огонь и бросился на пол — спать, храпеть, обеспамятеть, как они.

Было еще темно, когда Пальмения вышла готовить кофе, и следом — Сабино, копать могилу. Монго опустили в жаждущую его мертвого тела землю, но, прежде чем зарыть, положили погибшему товарищу на грудь: Начо — мачете, Кресенсио — плетеную крестьянскую шляпу. Тут же, стоя на взрытой, намокшей росою земле, держали совет.

— Выступаем сейчас же, — сказал Начо.

— В какую сторону двинемся? — спросил Лонгинос.

— Сперва на Гуаракабулью, а там на Санкти-Спиритус, но возьмем стороной, пройдем южней Хатибонико, на Хукаро… Какие будут соображения?

— Дорогу хорошо знаешь, командир? — осведомился Сабино.

— Он в этих местах скотом промышлял, — успокоил Лонгинос.

— Выехать до зари надо, пока свету нет настоящего… Сейчас уже вся Сулуэта знает, что мы тут, — закончил Начо.

Страхом стеснилось сердце Пальмении, отзывчивое, как и у всех крестьян, на голос предчувствия. Но не выдала себя ни словом, ни взглядом; молчаливая, двигалась быстро и ловко — хлопоты помогали скрыть боль расставания.

Забрезжил рассвет. Сборы были окончены. Садились уже на коней, когда во двор, запыхавшись от скорого бега, влетел мальчонка, родня Пальмении. Подбегая, крикнул: «Жандармы! Сейчас тут будут! Гоните вскачь!»

Рванулись кони в предутренний туман — и пропали, будто призраки, которым до света надо домчаться в селенья иного края.

А потом шли легкой рысью, приноравливаясь к крутобоким холмам и оврагам, и родные дороги ласково стлались под копыта коней, надежно укутывали среди полей зеленою пеленою, туманной просинью, размывом лиловых далей.

И качать бы их южной дороге на хребтах своих волн до самого побережья, и видеть бы им, как встает позади, за долиной Маникарагуа, вздымая голову над отрогами гор, пик Потрерильо, а восьмого марта — памятный в том памятном семнадцатом году день — увидали бы они, как заволокли его грозные, косматые тучи.

Но не проскакали и получаса, как расслышали за собой на дороге, за хвостом клубящейся красноватой пыли, верхового. Оглянулись — машет рукою. Они осадили коней. Еще издали по ладной стати узнали Пальмению. Подскакала, глаза горят; вокруг шеи, через плечо повязана шаль, и в ней, притороченный к груди, Нено, младенец. Проговорила тихо, словно прощения прося:

— Нельзя мне было иначе… ну нельзя.

— В чем дело? Говори! — не тая гнева, потребовал Начо.

— Ни в чем. Забрать меня хотели. А сержант мне и так проходу не дает, сам знаешь… Я с вами поеду. Сыщу место спокойное, чтоб не трогали меня… Можно?

Вспыхнула вся, в глазах — любовь и решимость. И мужчинам вдруг поверилось в победу, в удачу, захотелось свершить небывалое. Командир обвел товарищей глазами, испрашивая согласия. Хриплый клич отваги и мужества вырвался разом из трех грудей, и разом ударили шпоры в лошадиные бока.

Пальмению поместили посредине, между Начо и Лонгиносом, — и пошла гонка, сломя голову, во весь опор, по буеракам, перелескам, сквозь буйные травы пустошей, по мосткам, кинутым над кипящими ручьями. Правой рукой прижимала к себе Пальмения сына, левою, крепко стиснув поводья, правила бешеной скачкой. И Начо весело и страшно было смотреть на нее, и от сознания опасности дрожью пронимала гордая мысль, что отважная эта женщина — его жена, что она любит его и сейчас летит рядом с ним, быть может, охваченная трепетом страсти…

— Заворачивай направо! — крикнул он Сабино, мчавшемуся в голове отряда.

— Проволока тут.

— Мачете ее!..

У самой изгороди, почти впритирку, пронесся Сабино, рубанул на скаку изо всей силы, и колючая, в четыре ряда натянутая проволока разлетелась, словно плеть топкой лианы. А когда проскакали все через брешь, обогнал отряд и снова пошел первым.

Они уходили все дальше, мимо чьих-то усадеб, через плантации сахарного тростника, по зеленым посевам, по каменным россыпям, скользким для лошадиных копыт. По пути разузнавали вести, добрые и недобрые, изредка достоверные, чаще — ненадежные, сбивчивые, противоречивые. Никто не знал толком, где находятся правительственные войска. Кто говорил: «Тут вот недалеко у них на дороге застава». Кто: «Езжайте прямо, дорога свободная…» Часов в десять утра свернули на хутор к приятелю Начо, на привал. Хозяева посадили их обедать. Да и кони выбились из сил, без кормежки и отдыха не сделали бы дальше и шагу.

Старик Немесио, в прошлом участник двух восстаний, сообщил:

— В той стороне, что к горам, — там ни войск, ни жандармов. А у нас тут целых два отряда патрулируют… Но ничего, как начнет вечереть, они скорей на шоссе поворачивают, знаете, что на Санкти-Спиритус, и на сахарный завод — дрыхнуть. Стоят они там…

— Когда бы не кони!.. — пробормотал Начо.

— Я б вам своих дал. Реквизировали, что станешь делать. Вам лучше всего ночью ехать, а днем — на привал. Начальство, оно поспать любит, и жандармы тоже. Чуть стемнело — они на боковую!..

— А, все один черт! Революции конец, и, значит, самое для нас сейчас подходящее — быть завтра в Камагуэе…

— Вольному воля. Но по-моему, безрассудство это, — Немесио повел глазами на Пальмению с младенцем, напомнил: обузой будут.

— Э, нет! Раз уж увязалась, поедет с нами… Ее тоже, если теперь схватят, не помилуют.

— Дело, Начо, твое, смотри сам. Да и головой не я — вы рискуете. Помни только: шкуру продырявят — заштопать можно, а вздернут на виселицу — никакой лекарь не воскресит…

— Во-во, потому и надо поскорей в другие места подаваться. В Камагуэе леса, и меня там пока что никто не знает…

В два часа пополудни сели снова на лошадей — на заморенных, замученных. «Обезножели, милые!» — вздохнул Кресенсио. К пяти вечера насилу одолели километров шестнадцать, хоть и ехали тропами напрямик и выбирали дороги полегче.

Пробиваясь сквозь заросли высокой травы и редкий кустарник, они приближались к небольшому, всползавшему на бугор леску. Здесь, в надежном укрытии, думали расположиться на отдых. Но только хотели спешиться, как раздался голос Сабино, ехавшего дозорным:

— Жандармы! Поверху, впереди!

Без пользы брызнула из-под шпор лошадиная кровь: надорванно, бессильно закричали кони; загнанные, натужившись последней натугой, попытались пойти вскачь, но уже не слушались дрожавшие предсмертного дрожью ноги. Не сделав и двух прыжков, пала лошадь под командиром.

— В лес, в лес давайте! Живо! — крикнул Начо, а сам кинулся к Пальмении.

Жандармы приближались. Разгадав намерение беглецов, они заспешили отряду наперерез, по тропке, выводившей прямо к лесу.

Захрипел, падая на подкосившиеся ноги, конь Сабино, потекла с морды темная кровь. Издох. Начо приказал бросить коней и залечь тут же, в зарослях дикой травы у опушки.

— Стреляйте, стреляйте, нас все равно не достанете — руки коротки! — проворчал Лонгинос в ответ на первый выстрел жандармов.

— Ты гляди-ко, с лошадьми-то что поделалось… Здорово они нас подвели!

— Ничего, командир, не беда, — утешил Сабино. — Жандармы в лесу не вояки…

— Десять человек, не считая сержанта, — вмешался в разговор Кресенсио. — Поживятся сегодня стервятники! Стая слетится — дай бог, из Пласетаса будет видно!

Пальцы Начо впились в винтовку. Метнул взгляд на Пальмению и сына, лицо перекосилось от ярости.

— А все ты, за тебя расплачиваемся, — проговорил придушенно, — давно б места мокрого от них не было, когда б не… Тьфу!

— Тихо! Идут… Лежать не шевелясь! — предупредил Кресенсио.

— Как мимо пройдут… сразу в лес! — приказал Начо.

Жандармы шли по свежим следам: выдавала помятая трава. Они были уже шагах в десяти. До беглецов долетали отрывочные слова: «Начо Кочегар», «капрал Лонгинос», «по телефону», и хохот, четко повторяемый лесом.

Начо погладил ствол винтовки. Добрая винтовочка, спрингфилд, Хосе Мигеля подарок.

— Не расстраивайся, командир. Покуда живы, в обиду себя не дадим, — заверил Сабино. Жаром ударило Начо в виски: почти те же слова, что сказал в Тунас-де-Сасасе Хосе Мигель.

— А сигары, что от недоноска этого мне достались, так и не выкурил. Жалко, — огорченно вспомнил Кресенсио. Внезапно взгляд его упал на Пальмению, прижимавшую к себе сына. В душе шевельнулось предчувствие недоброго. Он снова кинул взгляд на ребенка. И не успел додумать тревожную мысль: уже распорядилась судьба — Нено, до той минуты молчавший, вдруг повел губками и зачмокал.

С белыми, застывшими лицами смотрели они друг на друга, стиснув зубы, сжимая винтовки. Мысль, что сейчас они, может быть, все погибнут, соединила их в одном чувстве, спаяла в монолит. Гулом набатных, подымающих на подвиг ударов передавалось от сердца к сердцу: «Стоять до последнего!» И прояснились в улыбке лица. Только у хмуро молчавшего Начо не разошлись сдвинутые брови.

Лесную тишину прорезал хрустально чистый, звонкий как рожок, голосок Нено. Пальмения, оглушенная, бледная как полотно, машинально зажала рот ребенка рукой.

Жандармы услышали. Вытянули шеи, приложили к ушам ладони — не угадают ли, откуда. И разом зашумела поднимаемая трава — пошли напролом.

— Эй, На-а-чо! Сдавай-а-айся! Лу-у-чше бу-у-дет!

Начо злобно скрежетнул зубами. Стрелять надо, стрелять! А нельзя, Пальмения и ребенок. Мелькнуло в памяти лицо предателя из Гуакакоа: «Ты командир, тебе видней…»; и сразу — слова старика Немесио: «Не я, вы головой рискуете», «Безрассудство это, днем ехать… ночью надо». Не посчастливило! А сколько на себя брал, командовать вызвался!.. Поверили, пошли, как слепые за поводырем. А я? А я их — в засаду! Щенок!

Снова зазвенел голосок Нено.

— Заткни ему рот! — не помня себя, прорычал Начо.

Еще крепче, еще плотней прижала руку Пальмения к личику сына, зажала и рот и нос. Дрожью ужаса отозвался в ее сердце взгляд Начо. Повиновалась без воли, без мысли. Знала: Начо не о своей жизни думает — ценил ее недорого, — он думает о людях, которыми взялся командовать. И уже не сознавая, что делает, чувствуя только, что виновата, еще сильней сдавила теплое личико сына. Перед глазами поплыло, будто, купаясь, нырнула в воду, и заколыхались вокруг мутные, неясные тени. Тесно стало дышать… И она нажала еще сильней.

Как бы сквозь сон донеслось: «Прошли! Теперь — в лес!» — «…Теперь уже ни к чему, поздно…»

Словно очнувшись, она обвела глазами белые как мел, косматые, молчащие, будто из страшного сна, лица мужчин. И у себя на руках увидела иссиня-багровое от удушья мертвое тельце сына.

Никто не произнес ни слова. Она тоже молчала. Так прошло время до сумерек.

А когда стало смеркаться, Начо подозвал Лонгиноса.

— Они тут на дороге встали заставой и, видно по всему, не снимутся, пока с нами не кончат. Я кое-что разведал… У них приказ — перестрелять нас как бешеных собак. Перед рассветом они снова тут будут. Лес невелик, и мы в нем все одно что в ловушке, тем более — без коней. Всех положат… Так что я пойду. Надо со следа их сбить, пусть в другой стороне ищут. В случае, не вернусь, командиром назначаю тебя. И Пальмению на тебя оставляю… Ну, до скорого!..

Ночь укрыла их мирною темнотой, и они устроились лагерем на опушке леса. Тревога ожидания, неизвестность, близкое дыхание смерти сковали их молчанием. Часов около девяти со стороны дороги вдруг послышалась отчаянная ружейная пальба, потом — тишина. И одинокий выстрел, должно быть из револьвера.

— Прикончили… — прошептал Лонгинос, обнажая голову.

Кресенсио и Сабино сняли шляпы — последний долг товарищу, чья душа улетала теперь куда-то к далекой неведомой звезде. Пальмения, качая на руках мертвого сына, посмотрела на мужчин вопросительно, но взглядом уже отрешенным, заблудившимся в беспредельности, в поисках другой отлетевшей души.

Вдали зазвучал мерный шаг удаляющихся жандармов.

Два дня спустя в Гаване в одной из правительственных газет появилось короткое сообщение.

«От нашего собственного корреспондента:

На днях близ Периндинго произошло столкновение между силами правительственных войск и крупным отрядом мятежников. В кровопролитной схватке мятежники были наголову разгромлены. Среди убитых, оставленных ими на поле боя, опознан труп главаря шайки, известного бандита Начо Кочегара, обязанного этим прозвищем своей матери, которая произвела его на свет в кочегарке. Труп был отправлен в деревню Сулуэту, откуда бандит был родом.

Доблестные правительственные войска потеряли в бою пятерых солдат убитыми и понесли невосполнимую утрату в лице павшего смертью храбрых сержанта Игнио Иглесиаса, которого хорошо знало все окрестное население».

Перевела П. Глазова.

Луис Амадо Бланко

ДОНЬЯ ВЕЛОРИО

Хотя иногда полагают обратное, духовные границы Кубы охватывают пространства более широкие, чем границы географические. Донья Велорио, Каридад[12], была наглядным тому примером.

Л. А. Б.

С тоскливо вопрошающими, полными слез глазами донья Каридад приподняла голову над постелью.

— Что сказал врач, дочь моя? Что я умру, да? Все-таки мне не хотелось бы умирать здесь, на этой земле, как бы она вам ни нравилась. Хочу умереть у себя на родине, в Авилесе, в дождливый день, когда облака видны сквозь чердачные окна. Там ближе небо, ближе Бог, дальше горе, страдания.

Мария Антония сидела возле нее, любовно привлекала к себе.

— Мама, зачем ты говоришь такие вещи? Дон Армандо нам все объяснил. У тебя просто упадок сил, ты мнительна, ты скоро поправишься; единственное, что с тобой происходит, это то, что ты живешь не там, где привыкла, и некому поддерживать эту твою жизнь, разбитую на две половины. Надо потерпеть немного, и все устроится, обязательно придет день, когда ты вернешься в Астурию. Ведь все это не может продолжаться вечно!

— Все хорошее так быстро кончается. А все плохое ох как долго длится. Я знаю, что говорю. Любовь дочери значит очень много, но я никогда раньше не знала, что значит тяга к родной земле. В мои годы нужно оставаться жить там, где привыкла. Я знаю, что меня никто не заставлял, что это было мое собственное желание, но теперь мне это так тяжело, так тяжело. Ты не сердись, но в шестьдесят четыре года жизнь не может начаться сначала, в новом мире, в Америке. Если бы ты знала, как я зла на Колумба!

Сидя в постели со спутанными седеющими волосами, смуглым, но побледневшим лицом, блуждающим взглядом и вечно вопрошающими, молящими руками, она была похожа на старинный образ безнадежности, воплощенный в деревянном, раскрашенном блеклыми красками изваянии. Если бы ее вдруг увидел кто-нибудь, кто знал ее раньше, он никогда бы не узнал в ней донью Каридад Навальпераль, вдову Родригеса, богатого индейца, владельца табачной компании на Кубе. Всегда гордая, надменная, даже скорее безразличная ко всему, первая сеньора городка, сеньора, чей обычный маршрут был из церкви домой, из дома — куда-нибудь с визитом вежливости или же на автомобиле — позагорать под неярким солнцем на пустынных дорогах среди однообразного пейзажа — яркой придорожной зелени.

— Остановитесь, Хулиан, здесь так красиво. В старости надо обязательно ходить пешком. Надо ходить, ходить, пока не заржавели суставы. Если через час я не вернусь, идите меня искать, как обычно.

Смело фехтуя своим епископским жезлом — мужским зонтиком — она шла вперед, иногда медленно, глядя на высокие серые облака, иногда быстрее, словно спеша и боясь куда-то опоздать, шла, все время громко беседуя со своим невидимым собеседником.

— Сегодня так хорошо дышится, правда, Антонио? И не так уж холодно и влажно. Вот и весна уже близко, ходит вокруг. Я ее не вижу, но предчувствую, а тебе не кажется? Не знаю — в природе или у меня в крови, хотя ты над этим и смеешься. Любовь моя, ты смеешься над Каридад, над твоей бедной Каридад.

И она смеялась, смеялась, не боясь, что ее увидят, ее, погруженную в давно минувшее, в воспоминания. И все это было на глазах у шофера, за городом и лишь на досуге. В городе было необходимо держаться гордо, находиться на высоте своего положения, всегда под внимательным взором слуг или соседей, но здесь, на шоссе, в десяти километрах от дома, она могла позволить себе быть самой собой и вновь переживать былую любовь и молодость в обществе своего пылкого супруга.

— Не так решительно, Антонио, не видишь, на нас смотрят? Дома, ну пожалуйста, дома, не спеши.

Период ухаживания прошел у них быстро, слишком быстро для городка со строгими нравами. Он не принадлежал к блестящей фамилии, но у него были деньги и молодость, и он был строен, решителен и отважен, словно разбойник с большой дороги. Эта его женитьба и была своего рода разбоем, захватом сердца красавицы, погруженной в свой внутренний мир аристократки, сеньоры Каридад Навальпераль де Луансес. Против этого брака были и родители Каридад, и ее братья, молодые офицеры испанской армии, норовистые и вспыльчивые. Более того, братья поклялись отомстить за такую неслыханную дерзость. Еще бы — их красавица сестра во власти индейца, мужлана, неизвестно каким образом разбогатевшего в стране негров! Никогда! Ни за что! Однако любовь, если она истинна, не знает преград, и Каридад попала в сети Купидона. Да, Родригес был настоящий мужчина! Не то что мужчины их городка — холодные, осторожные, чванливые. А он был — да, корректный, внимательный, но — мужчина. Он смотрел на нее иногда нежно, с обожанием, а иногда таким раздевающим взглядом, что заставлял ее содрогаться от неясных предчувствий. Мужчина. Именно такой, каких называют мужчинами. Умирающим от смеха, когда она рассказывала ему о бешеной ярости братьев. С высоко задранными усами и длинной сигарой с красно-золотым пояском, с романтическим названием его фирмы.

— Антонио, мы должны привести в порядок дом. Родители оставили его в беспорядке, переведя текущий счет на братьев. Надо, чтобы он стал таким же, как когда-то, в лучшие времена.

Обвенчались они рано утром, тайно, в часовне Божественного Света, с двумя нанятыми шаферами и очень любезным, предупредительным священником. За ранней обедней он вышел исповедовать и причащать, предварительно предупредив, что у него больна мать. Возле часовни Каридад ожидала прекрасная голубая карета — первый подарок ее будущего мужа. К венцу Каридад шла не оглядываясь, с гордо поднятой головой. Когда обряд закончился, она, так же не оборачиваясь, ехала в карете до самой двери дома. Все теперь задавали им вопросы, приветствовали, пораженные красотой экипажа, силою лошадей, осанкой кучера и лакея, напоминавших скульптуры. Кому теперь принадлежала Каридад? Прежде робкая, она гордо держала голову перед отцом. Улыбаясь, как прежде, немного застенчиво, она уже переняла удаль своего мужа, и на губах ее оставался вкус крепкого и дразнящего поцелуя, подаренного ей, когда они шли из часовни до кареты. Она принадлежала ему! Ему. Донья Каридад Навальпераль, законная перед Богом и людьми супруга дона Антонио Родригеса, богатого собственника, табачного фабриканта с жемчужины Антильских островов. Были крики, проклятия, слезы. Слезы бедной матери, оказавшейся между ликованием дочери и звериным отчаянием отца. «Стыд, стыд и позор». Факт и его последствия, безусловно. И все же любовь, любовь, которая все спасает и все побеждает, приняла вызов, и чаша весов стала клониться в сторону молодых. Не сразу и не прямым путем, но неуклонно. Вспомнили старые ипотеки, последние ликвидации недвижимости. Снова и снова разглядывали блестящую карету, видневшуюся из-за занавески окна домашней библиотеки. Молодость, ах, молодость, вечно живущая необдуманно и завоевывающая невозможное!

— Подойди ко мне, Антонио, скажи, ты не очень скучаешь по Кубе? По солнцу, о котором ты мне рассказываешь, по женщинам, женщинам твоей ранней юности?

Они поселились в старом доме на площади Конституции, напротив ратуши, в доме с мебельным магазином и башней с городскими часами, возле дворца маркизов де Ферра, тоже с башней, только угловой, и с большим порталом, украшенным щитами. Родители отправились в Овьедо, главный город провинции, где вместе с гарнизоном находились уже примирившиеся с этим браком братья-военные. Супругов квартира вполне устраивала. Теперь Каридад и Антонио могли с подобающим блеском представлять свою фамилию в обществе. А между тем ни общество, ни социальный престиж для Антонио не имели значения. Он готов был сидеть дома и смотреть в глава подруги, которая с каждым днем становилась все более обольстительной и сладостной, понятливой.

— Оденься, оденься прилично, Антонио. Тебе кажется, что ты по-прежнему в Гаване, а ведь у нас совсем другое дело.

Все произошло так неожиданно, так быстро! Никто не знает, как быстро проходит жизнь, как и куда развиваются события. Она ждала его взволнованная, тревожная, спеша поведать свою тайну. В этот вечер врач сказал ей, что он уверен, да, теперь уже можно сказать мужу, и она оделась как на праздник, безумная от радости за него и за себя, на вершине счастья. Но счастья впереди не было. В этот день он приехал домой позже, чем обычно, уже к ночи, продрогший до костей после охоты. Сказал, что у него болит бок, что ему трудно дышать — задыхается. А потом были бесконечные четыре дня и четыре ночи. Лучшие врачи, круглосуточные сиделки, уход.

А потом было огромное, огромное безмолвие, заполненное какими-то речами и запахом восковых свечей. Отец, похожий на памятник павшим героям, братья в парадной форме, увешанные медалями. И только мама рядом, действительно рядом, рядом с ней и этим страшным событием, навсегда лишившим ее возможности этого самого сладостного в жизни признания.

— Антонио, Антонио, как длинна и одновременно коротка жизнь!

Коротка, как сон. Длинна, как проклятие. А иногда ни длинна, ни коротка. Впрочем, и то и другое. Надо жить! Жить ради смеха маленькой Марии Антонии и ради слез воспоминаний. Ведь несмотря на ребенка, несмотря ни на что, ей оставались только воспоминания. Уважаемая вдова Родригеса, тень его могущества. Прошло всего два года, но что это были за годы: невеста, жена, вдова, мать… Два года! И в конце концов просто вдова, вдова навсегда, навеки, насовсем. Теперь нельзя впадать ни в уныние, ни в соблазн. Из дома в церковь, из церкви домой или куда-нибудь с визитом вежливости, а иногда, чтобы немного развлечься в хорошую погоду, вперед по шоссе, по следам прошлого, разговаривая во весь голос, не тихо, как шепчут молитвы, но громко, не до конца понимая смысл собственных слов, со взором, устремленным вперед и внутрь себя одновременно, взором, подобным шпаге, неуклонно входящей в глубокую рану.

— Антонио, у нас должна была быть дочь, а я не смогла тебе этого сказать. Я осталась одна, с высохшими от горя губами. Ты был потный, задыхался, боролся со смертью. Тогда было не время. А когда я хотела тебе сообщить, я кричала, но ты уже не слышал. А теперь — да, ты со мной, ты видишь, как она растет, быстро растет, становится женщиной. Она похожа на тебя, очень похожа — смелая, спортивная, истинная уроженка Америки. Ходят всякие разговоры, но я даю ей развиваться самой, ты бы ведь тоже так делал. Самое здоровое воспитание — это свобода, нужно развиваться самому, ко всему привыкать самому. И глаза у нее твои, совсем твои, и губы. Мне иногда страшно на нее смотреть. Сразу вспоминаю тебя. Она — вылитая ты: одновременно страстная, сумасшедшая и какая-то спокойная, уверенная.

Но именно тогда, когда Каридад действительно оказывалась на самом дне своей жизни, раздавался клаксон и подкатывал автомобиль, медленно направлявшийся на поиски своей хозяйки. Словом, надо было таиться, возвращаться в привычное измерение обыденного мира.

— Домой, Хулиан, домой, уже давно пора. За городом время летит так быстро!

И никто не узнал бы, да и не мог узнать ее, когда она сидела, приподнявшись на постели, с тронутыми сединой волосами, разбросанными по плечам, со смуглым, но бледным лицом, блуждающим взглядом и руками, сложенными в умоляющем жесте.

— Но мама, что было бы с нами, если бы Колумб не открыл Америку? Вы бы с папой не познакомились, и меня не было бы на свете. Ты бы так и жила в Авилесе, осталась бы старой девой, ханжой, кругом поползли бы сплетни. Тебе все это не кажется ужасным? То, что мой муж и я значим для тебя меньше, чем родина, это, конечно же, ложь. В лучшем случае это для тебя одинаково. Если бы ты осталась там, ты бы думала о нас, грустила бы, что не можешь нас увидеть… — Донья Каридад улыбнулась, они обе засмеялись. Был август, и сквозь окно виднелись темные деревья, ожидающие ласкового ветерка.

Уснуть бы!

Мария Антония поменяла матери воду в грелке на ночном столике, приготовила таблетки от бессонницы, поцеловала. Оставшись одна, донья Каридад встала с постели, надела халат, вышла. Над нею стояло высокое небо, усыпанное холодными звездами, но она никак не могла успокоиться, задыхалась. Здесь, на Кубе, терраса служила ей тем же, чем раньше в Испании дорога — по ней она уходила в мир своей тоски. А затем шаг, другой, тысяча шагов — и прочь на простор, не глядя на улицу, не обращая внимания на людей, стоявших, обмахиваясь веерами, и болтавших в соседних кварталах, ни на прохожих, медленно, словно без определенной цели, бредущих по улице.

Он, это он был виноват во всем, что произошло. Он влюбил ее в себя, сделал ее беременной, а затем, с ружьем на плече и в охотничьих ботинках отправился, что называется, в мир иной. (Недоставало только, чтобы в Сан-Педро его облаяли собаки.) Ай, Антонио души моей, вот что такое жизнь бедной вдовы, без поддержки, без компаса, которой очень хочется делать все так же, как ее покойный супруг! А это трудно, ох, как трудно! Ведь претендент на руку и сердце Марии Антонии именно такой человек, каких называют хорошими парнями, и хороший адвокат, замечательный человек, но таких передовых идей, такой республиканец!

Священники, проходя мимо него, крестились, а порядочные люди просто боялись. Человек он, конечно, уважаемый, но, как все идеалисты, опасный. И конечно же, в случае материнского отказа все обернулось бы просто ужасно, ведь Мария Антония была дочерью своего отца и своей матери, как же может быть иначе? Настойчивая, горячая. Кроме того, она знала историю брака своих родителей, он был, безусловно, заключен по любви. А Мария Антония любила своего избранника, любила за то, что он был таким, каким он был, и за его идеи, которых она полностью не понимала, но которые пленяли ее и манили, как военный горн манит человека, прошедшего через горнило битв. Она была готова ко всему и в глубине души даже к тому, чтобы доказать всем, что Мария Антония Родригес Навальпераль не менее самостоятельна, чем ее родители.

Но только почему донья Каридад думала обо всем этом так много ночей подряд, почему не могла выбросить все это из головы? В конце концов дон Армандо, врач, был прав. Одни и те же мысли вращались в ее разгоряченном мозгу, неужели она сходит с ума? О, этот Авилес, этот очаровательный городок, спокойный, уютный, с тихими дождями, широкими колоннадами и скрытой от соседей жизнью каждого из его обитателей… Церковь святого Франсиско, колокольный звон в день свадьбы, в одиннадцать утра. К вечеру все присоединяются к празднеству. Весь городок. Кто-то из почтения к знатности матери, кто-то из почтения к богатству отца. Со стороны жениха, со стороны невесты. Да, именно весь город! Поцелуи, объятия… И только она со своим одиночеством, со своими воспоминаниями, воспоминаниями о муже, о прошедших годах. Виноват, виноват! Ты виноват, Антонио, только ты! Если бы это не выглядело бегством, она могла бы уехать куда-нибудь, забыться. Можно было бы чем-то заняться, но она вспоминала его смелость, его мужество, его презрение к городским обывателям — «машинам для выжимания налогов и стрижки купонов». Они никогда не говорили о политике, но она была уверена, что теперь он стал бы республиканцем, как его зять, стремился бы разбудить народ от векового маразма и говорил бы о свободе Кубы точно так же, как Фернандес, его зять, говорил о свободе Испании.

Она хотела вернуться в постель, но остановилась. В комнате было жарко, невыносимо жарко, снаружи ветерок начинал играть со звенящими бубенчиками листвы. А там, за открытой дверью, соединявшей ее комнату с супружеской спальней, был едва заметен слабый красный свет — она вспомнила, что это обычно означало. Сначала прерывистый смех, затем, без стеснения, поцелуи, наконец, вздохи. Нет, она не испытывала зависти, но все это напоминало ей утраченное — ту близость, которая все же была более затаенной, более скрытой. Но жара, именно жара влекла за собой все это, всю эту нескромность, легкость, обнаженность, нужную им хотя бы для того, чтобы просто освежиться. Раздетые, наверняка раздетые, на постели, примитивно, как животные, занимающиеся любовью. Боже мой, сколько сюрпризов преподносит жизнь, эта горькая, необъятная жизнь!

— И ты такой же, как они, такая же свинья. Ты думаешь, Антонио, я все забыла? Раньше я не понимала, и вот только теперь начинаю понимать. Тебе потому и мешали то рубашки, то одеяла. «Каким приятным был бы холодок, о, если бы нам остаться здесь и не возвращаться в спальню! Я так хочу увезти тебя на Кубу!» И ты смеялся ртом, полным поцелуев, глазами, в которых светились страстные воспоминания. Свинья, больше чем свинья!

Но именно поэтому, несмотря на все ужасные обстоятельства, она очень хотела поехать на Кубу, увидеть эту сладострастную страну, которая вспыхивала иногда перед глазами ее мужа. Это уж точно! Ведь именно там была сокрыта его тайна, та частица его, которой она все еще не понимала. Сокрытая, неизвестная частица этой странной смеси бравады и нежности, уважения к жене с животным обладанием ею. Он принадлежал ей целиком, полностью, кроме какой-то маленькой частицы, и эта частица оставалась на Кубе. Она думала, что, когда она увидит эту землю, людей, узнает, как они живут, как мыслят, он будет еще больше принадлежать ей. И только ей, и ни в мыслях, ни в сердце не останется ни одного потаенного уголка.

Зять должен был уехать, и дочь тоже, как нитка за иголкой. А она, хотя и не подвергалась опасности, но что ей делать одной в Авилесе, когда на Кубе могло исполниться одно из заветных ее желаний? Самолеты усиленно бомбардировали городок. Кругом слезы, страх, горе. Республиканские части отступали под напором механизированных частей каудильо. Надеяться было не на что. Ночью она задумала бежать, и уже на следующее утро сквозь туман, на рыболовном судне, которое вместо капитана вел профессор университета, плыла в сторону Франции. Прошло уже целых восемь лет, а как все это живо, как глубоко запало в душу… Молчащие женщины, хмурые, со сжатыми кулаками мужчины. В устье реки, при впадении ее в море, перед глазами расплывались, дрожа, знакомые картины. Ай, Авилес, с его прекрасными сосновыми лесами, сладостными песнями, тихим горем! Как же все-таки тянет к себе родная земля! Нет, она не знала этого. Знала бы, так ни нездоровое любопытство, ни дети, ни политический крах — ничто не могло бы оторвать Каридад от родины. От своего дома, поместья, старых друзей, этих мягких гор, окружавших городок и словно охранявших его от чужих. Если бы она умела плакать, если бы могла броситься в воду и плыть к берегу! Восемь лет, да, восемь лет. И что же? Ничто. Гавана, разгоряченная стремительным прогрессом, уже не принадлежала ее мужу. Но ведь город был того же цвета, что и при нем, и по нему ходили те же мулатки. Да, да, мулатки! Словно сок сахарного тростника, помнишь, бесстыдник? А ты был тогда молодой, стройный и при деньгах. В Авилесе он принадлежал ей, и в Астурии тоже он принадлежал ей, но там, в Гаване, эта милая тень, часами ее сопровождавшая, тень, с которой можно было беседовать, изливая ей душу, там эта тень исчезла, растворилась бог знает где, в каких похождениях. Другие люди не могли этого понять. Люди верят, что умершие, ушедшие от них, идут прямо на небеса, но она знала, что нет, ведь они скитаются по миру, по своему старому миру, преследуя нас в нашей жизни, наших странствиях. Может быть, их даже питают воспоминания живых, и все продолжается — будет продолжаться до дня Страшного суда, когда зазвучат трубы и начнутся таинственные события. Вдова, еще более вдова, чем всегда! И почему-то вдруг, внезапно, неизвестно почему, она вновь почувствовала его рядом, позвала.

— Антонио, Антонио, ты вернулся?

Покойник уверял ее, что он ходил к Фернандо, своему зятю, неведомыми для живых путями давая ему разные советы в деле управления табачной фабрикой, но Каридад решила, что это ложь. Фернандо не нужно было учить. Он был умен, хорошо подготовлен. Когда они приехали, он с готовностью принял дело в полуразваленном состоянии и твердой рукой выводил его на должный уровень, поднимая и престиж фирмы, и ее дивиденды. Платежный баланс был великолепен, они жили в Ведадо в прекрасном особняке, у них было несколько автомобилей. Без сомнения, донья Каридад могла быть счастлива, довольна, но ей не хватало его и родины, родины и его, и она не знала — чего же все-таки больше.

— Бесстыдник, предатель, прелюбодей, старый потаскун! Если бы испанские дела уладились за одну неделю, я дала бы тебе сока сахарного тростника! Ты бы лежал под простынями, одеялами, с грелкой, тихий-тихий. Ты слышишь меня? Видишь?

Какое-то странное и могучее горе сдавило ей грудь, сжало горло. Она почувствовала себя более измученной, усталой, больной, чем когда-либо. У нее потемнело в глазах, закружилась голова, нарушился контроль над собой. Она подняла глаза, посмотрела на небо. Звезд не было. Только вспышки света, всходившие и опускавшиеся, обжигавшие ей лицо и руки и заставлявшие ее отступить ближе к двери, узкой и высокой, словно дверь саркофага.

— Помогите! Помогите!

Она не могла кричать. Она говорила это для себя самой, без надежды на спасение, и лишь странные барабаны били в ее ушах и голые, коренастые негры делали ей бесстыдные знаки среди горящих факелов. И никакого иного света, лишь высокие, дымные, пепельные факелы, освещавшие длинную дорогу, усыпанную зернами, впивавшимися в ступни Каридад. И где-то там, вдали, маленькое солнце, красное, словно лампа в комнате молодоженов, которое качалось на ветру справа налево, слева направо, один раз, тысячу раз, и с каждым разом все быстрее и все выше, и с каждым разом все больше «нет». Нет, нет… Нет, никакого Антонио, нет, нет, никакой дочери, никакого Фернандо!

— Помогите, помогите!

Никто никогда не узнал, что же все-таки произошло с ней в ту ночь. Ни дети, ни врач, ни она сама. Ее подняли с земли, с глазами навыкате, перекошенным ртом, скрюченными руками. Почти пять часов без сознания, в борьбе со смертью, время от времени ужасно крича, словно ее кололи кинжалом или бросали в бездну. Собрали врачебный консилиум, но врачи так и не пришли к согласию. Спорили, думали — одно, другое. Наука может очень многое, но перед чем-то она неизбежно останавливается. Есть такие области души, такие ее движения, струны, изучение которых невозможно, и, когда они рвутся, душа срывается вниз, словно водопады, извергается, словно множество вулканов, раскаленной мощной лавой, и эта лава затопляет плоть, заставляя ее дрожать и извиваться в конвульсиях, это струны, о которых физиология не знает ничего. В течение почти двух недель Каридад не могла встать с постели. Она казалась опустошенной, неспособной двигаться и даже думать, не отдавала себе отчета в том, что происходит вокруг. Оставались лишь тонкая нить голоса и руки, ищущие ласки и заботы.

— Мария Антония, Фернандо, не оставляйте вашу маму, мне очень плохо.

Понемногу она поправлялась, жизненные силы ее восстанавливались, она ходила по дому, затем стала совершать короткие автомобильные прогулки ради свежего воздуха и разнообразия пейзажей. Но что-то глубокое, принадлежавшее ей одной, порвалось внутри ее как бы под натиском чего-то неизбежного. Тень, милая тень теперь отсутствовала, ее не было рядом, и даже ощущение ее близости было утрачено.

— Антонио, Антонио, куда ты делся, где ты? Почему ты не возвращаешься ко мне?

Она не могла возобновить эти беседы, сладостные беседы, и лишь с тоской искала милого ей общества, которое в течение долгих лет поддерживало ее, помогало достойно существовать. Теперь она была одна, совсем одна. Без мужа, без родины; да, конечно, дети внимательны, ласковы, но ведь они живут своей жизнью, своими радостями и заботами.

Как-то утром, умываясь, она услышала крик в соседнем доме. Она вышла полуодетой, дрожа от холода, но почему-то с какой-то новой уверенностью в движениях и внимательным, сосредоточенным взглядом.

— Что случилось? Что за крики?

Дворецкий сообщил ей новость. Оказалось, соседка, старая дева, постоянно занимавшаяся благотворительностью, пережила коллапс и находится в тяжелейшем состоянии. Врач «Скорой помощи» уже ожидал Каридад. Она быстро собралась. Каридад никогда особенно не заботилась об этой сеньоре, но здесь был особый случай, просто вопрос человечности. Смерть. Смерть! Все имеет свой конец, все разрушается, все идет к исчезновению. Три дня и три ночи провела Каридад, ухаживая за соседкой, как за родной, то есть просто помогала ей умирать, а затем надевала на нее саван, готовила погребальную залу, отдавая распоряжения мужественно и уверенно, словно чувствовала себя дома, а не на Кубе. «Святая, воистину святая», — в один голос говорили соседки. Каридад с большой ответственностью подошла к делу, вникала в малейшие детали, действовала энергично и отважно. Когда она вернулась домой, чтобы привести себя в порядок, переодеться и сделать другие необходимые дела, дочь начала ворчать на нее.

— Мама, зачем ты все это делаешь? Ты совсем не обязана. Ты заболеешь.

Донья Каридад улыбалась. Глаза ее, уже без темных кругов под ними, радостно блестели. Она уже не была больна, и ей казалось, что что-то миновало. Она чувствовала себя хорошо, очень хорошо. Люди забывают, что такое смерть, и Каридад, увидев смерть вблизи, примирилась с самой ее идеей. Смерть ведь одинакова и на Кубе, и в Астурии, и в открытом море. Везде и всюду бог забирает к себе человеческую душу, чтобы спасти ее от крушения в этой бедной жизни.

— Оставьте меня, оставьте, я нужна этим бедным людям.

В день бдения над покойницей донья Каридад не отдыхала ни минуты. Так как семья умершей была очень влиятельной, а имя зятя доньи Каридад очень известным, за одну ночь высшее общество Гаваны знало о ней и о ее беспримерном поступке.

— Каридад Навальпераль, вдова Родригеса, которая так много помогала нам в эти дни, — истинный ангел.

А далее следовали лестные слова, вызывавшие в ней сладостную дрожь от сознания исполненного ею долга.

— Очень приятно. Мы очарованы. Мы знаем о вас, о ваших огромных стараниях.

Спрашивая о ходе болезни, кто-то сказал по телефону:

— Даже не знаю, что было бы с нами без вашей помощи!

А затем говорили о знакомых, о духах, о помолвках, об оживленной светской жизни города. И о болезнях, больных, больше всего о болезнях. Развернув интенсивную деятельность, донья Каридад выстроила в своем сознании, in mente[13], длинные статистические сводки, касающиеся хронических больных, будущих умирающих, за которыми нужен уход и которым необходима поддержка в их смертный час.

— Не забудьте зайти к нам, Каридад. Это — горе, которое вы пережили слишком уединенно, одиноко. Но ведь то, что было в Испании, уже прошло. Вы должны себя чувствовать как на родине. Мы, кубинцы, очень открытый народ.

Да, это была правда — открытый, откровенный, верный, отдающий себя без остатка. С утра до ночи она была в бегах. Пробуждаясь ото сна, донья Каридад шла к телефону и скрупулезно выясняла состояние своих «больных», как она заботливо их называла. А затем надо было осматривать самых тяжелых, давать советы их семьям, занимаясь наиболее деликатными делами. Это касалось и мужчин, и женщин, и молодых, и старых.

— В моем возрасте я уже не чувствую пола. Мы все просто куски мяса. Жеманство, условности — для молодых, для тех, кто чувствует кипение крови, кому необходима любовь. Господь благословляет эту святую необходимость.

Ее дети, Мария Антония и Фернандо, были удивлены такой переменой. Логическому объяснению эта перемена не поддавалась. Дон Армандо, семейный врач, старый и хитрый, хмурил брови, когда они говорили ему обо всем этом. «Нынешние врачи плохо разбираются в подобных случаях, хотят все объяснить с помощью психоанализа. Мы, врачи старой закалки, тоже кое-что знаем, иногда наших знаний оказывается достаточно. Может быть, мы не можем построить научную теорию, но интуитивно понимаем. Ничего страшного, не бойтесь. Скорее наоборот, вроде как умирающее растение, которое поливали, и оно вдруг зазеленело. Вообще каждый человек как-то определяет свою жизнь, сам чувствует ее горизонты. Смерть, вернее, отражение своей будущей смерти в смерти чужой — это ведь тоже способ изменения жизни».

Именно способ. Без сомнения, донья Каридад прибавила в весе, посвежела, стала более жизнерадостной. Даже живою, решительною. Решительною с близкими, с посторонними, с самою собой и даже с ушедшим, со своим любимым Антонио, внезапно возникшим в ее сознании, как только отошли первые следы удара.

— Ты не хочешь возвращаться, но я тебя помню, Антонио, хорошо помню. Что я делаю на самом деле, так это иду к тебе, храню тебя в себе, в моей плоти, страдающей от всяких друзей и знакомых. Жизнь совсем меня не интересует, только смерть, ведь там, за чертой смерти — ты, там место, где мы сможем соединиться навсегда, на целую вечность. Когда придет час, ты будешь ждать меня в карете. И никаких автомобилей. Ведь автомобили ездят слишком быстро, а прежде чем мы приедем туда, ввысь, нам надо будет о многом поговорить. Ты мне должен будешь ясно объяснить свое поведение за последнее время. Я теперь на Кубе одна, а тогда ты хотел меня привезти сюда, и бог знает с какими развратными намерениями.

Она долго стояла с заплаканными глазами и с его портретом в руках. Потом собралась с силами, посмотрела на часы. Подошла к телефону, набрала номер.

— Да, это Каридад, разумеется. Как себя чувствует больной? Сегодня вечером приехать не могу. Хуанита Валькарсель умирает. Бедная! Сейчас позавтракаю и выезжаю.

Цветов в доме она не любила.

— Цветы для покойников, для погребения. Когда умру — сколько угодно, а пока жива — никаких цветов. Они красивы на брачных венцах, на подушках, на саванах. Если бы ты видела, Мария Антония, какие прекрасные цветы были у бедного Хулиана Альмендареса, царствие ему небесное. Некуда было их класть. Какая расточительность!

День, второй, третий. Иногда проходили целые недели, часто бессонные недели, в доме очередного больного, очередного умирающего. Да, очередного умирающего. Ибо они умирали, все непременно умирали именно тогда, когда она усиливала заботы, внимание, учащала визиты. Конечно, смерть приходила не из-за нее, не из-за какого-то зловещего влияния ее личности, скорее напротив. Просто у нее было чутье на смерть. Она предчувствовала ее. Каридад видела, как она приходит и кладет руки на бедного больного. Смерть была видна и в оскале рта, и в черноте кругов под глазами, и в бледности рук.

— Пусть врачи говорят что угодно, а я вижу, что он плох, очень плох, и, к сожалению, не ошибаюсь. Надо подумать о том, чтобы его подготовить, и если у него не приведено в порядок его завещание, то пускай позаботится об этом.

Затем начинался плач.

Кто-то обегал дальних родственников, предупреждал своих близких. Поначалу все это казалось случайностью, но затем, день за днем, подозрения подтверждались. Она приносила несчастье. В ее присутствии больной не выздоравливал. И так было не один раз, а пятнадцать, двадцать, двадцать пять. Сначала об этом говорили шепотом. В такие вещи нельзя верить всерьез, все это, конечно, глупости, но все же… Кто может опровергнуть или подтвердить то, что в мире случаются чудеса? В конце концов об этом заговорили в полный голос, vox populi[14]. А затем гадалки на картах и по ладони, всякие предсказатели вынесли свое решение: дурной глаз. Колдовство. Смертный дух. Донья Велорио[15], донья Велорио. Донья Велорио!

Никто не знает, кто дает людям прозвища. Но это прозвище разлетелось с молниеносной быстротой. Уже никто не называл Каридад по имени и фамилии, но только как донья Велорио, просто донья Велорио, и никак иначе. Донья Велорио — это, донья Велорио — то… И донья Велорио была безутешна, не зная, в чем дело.

— Никоим образом, Каридад, никоим образом. Мы справимся своими силами. Не надо, чтобы нам мешали. Мы тебя предупреждаем. И мы были бы тебе благодарны, если бы никто не звонил. Дело в том, что телефон находится слишком близко от нашей комнаты и звонок постоянно нарушает спокойствие больного.

Одинока, более одинока, чем когда-либо. Уже даже без смертей, без боли и без печали смерти чужой — предвосхищения собственной. Без друзей, без единой близкой души.

— Антонио, Антонио! Что ты сделал со мной, со своей бедной женой? Почему ты не возвращаешься?

Она начала бледнеть, худеть, чувствовала себя угнетенно, страдала бессонницей. Хотя бы знать, в чем, дело! Хотя бы знать, почему отвергают ее христианское служение, служение от чистого сердца. Ни слова, ни аргумента. Никто — ни дети, ни слуги, ни духовник. Извинения, одни лишь извинения, оправдания, многозначительные фразы, витиеватая ложь. Какое разочарование, боже мой, какие неблагодарные люди, какие люди!

Однажды вечером, вопреки всем запретам, не в силах более держаться, уже потерявшая всякую надежду, она отправилась к старой подруге, с которой познакомилась в далекие счастливые времена, когда сострадание было еще возможно. Она вошла быстро, расталкивая всех и всё — слуг, мебель, любезные фразы.

— Это моя подруга, оставьте меня, оставьте, она моя, я хочу заботиться о ней, помочь ей. Вы разве не видите, что она умирает?

Когда донья Каридад проникла в комнату, она увидела, что больная спит. Мягкая полутень обволакивала комнату, словно прекрасная серая сеть для ловли сновидений. Донья Каридад присела у изголовья кровати. Ласково посмотрела на больную, провела рукой по горячему лбу.

— Вы сделаете ей хуже, Каридад. Надо избегать неожиданностей. Мы будем очень вам благодарны, если вы удалитесь.

Понемногу больная начала приоткрывать глаза. Сначала в них было безразличие, затем удивление и наконец страх. Скрестив руки на груди, она резко приподнялась, защищаясь от ужасного посещения:

— Донья Велорио! Донья Велорио! Это смерть, смерть!

Это была смерть. Похолодев, больная упала с ужасной гримасой и со скрюченными руками. Смерть! И вместе с вырвавшимся звериным криком отвращения родственников умершей были утрачены все приличия, все правила поведения, все, что еще могло сдерживать.

— Вон! Вон! Это вы убили ее, вы за это ответите! Проклятая колдунья, адово отродье!

Наконец-то. Теперь она знала, теперь она все поняла. Донья Велорио! Прокаженная, всеобщее проклятие. Заперты двери, заперты окна, заперты сердца. Засовы, задвижки, страх. Ведь именно Каридад Навальпераль, вдова Родригеса, превращенная молвой в донью Велорио, стала живым воплощением смерти. Ее появление вызывало слезы. Она стала подобна собакам, которых среди ночи прогоняют камнями, когда они начинают жалобно выть. Она стала подобна совам и ночным птицам, которых пугают выстрелами в воздух. Так к ней относилась вся Гавана. Вся Гавана! Высшее общество с его шушуканьем. Простонародье с его развращенностью и грубыми шутками, прогоняющими страх перед неведомым.

Что плохого она сделала? За что карала ее судьба? Она была добра, ласкова, заботлива. И в конце концов всегда искала лишь свою душу, свою ушедшую бедную жизнь, навеки разрушенную великую любовь. Всегда вместе со своим Антонио, спрятанным глубоко в ней самой, в ее плоти, в ее воспоминаниях, в ее тени. А когда уже не стало и тени — то в самой смерти, постоянно приближаясь к ее черному коридору все ближе и ближе, чувствуя этот коридор, ощущая его по ту сторону занавеса.

— Антонио, мой Антонио! Почему ты покинул меня? Теперь ты видишь, что ты из меня сделал? Я стала призраком, образом ужаса. И это я, любящая тебя, обожающая, каждый день исполняющая твою святую волю, твое истинное желание. Ради тебя я приехала на Кубу, ради того, чтобы лучше тебя понять. Не из-за детей и не из-за войны. Ради тебя, только ради тебя, ты хорошо это знаешь. А ты меня обманул, обманул! Я верила в твою сладкую песню, в эту старинную гуахиру[16], которую ты пел мне, раскрывая перед моими невинными глазами горизонты мира.

И, устав, на том холме я,

все печальное познавший,

сяду вдруг на ствол упавший

одинокого мамея[17]

и, от счастия немея,

посмотрю на луг зеленый…

Ложь, Антонио, чистая ложь! Тебе нужно было танцевать румбу, и в танцевальной процессии ты шел впереди барабанов. Ты мечтал надеть на меня пояс целомудрия, а сам делал свои делишки. Бабник, старый потаскун! Даже мертвецам нельзя доверять, даже мертвецам. И эта жара, это удушье… Кантабрийский дождь утолял твою жажду, растворял миражи. Но ведь это я вернула тебя к жизни, снова вернула тебя к жизни! Все считают тебя мертвым, и я говорила с тобой как с мертвым, а ведь ты жил во мне, жил и все еще горел, хотя и не так сильно и подолгу, как раньше. Собака сдохла — и никто не лает. Умерла я, и ты умер, холодный, бледный, без всех этих своих чудачеств.

Она шла быстро, почти бежала, не зная куда и зачем. Мост Поте, Пятая авенида Мирамара, Кантри. Был вечер, похожий на дуновение сияющего света. И была ночь с ее высоким и могучим небом. Миллионы звезд — миллионы человеческих надежд. Идти вперед, без устали, словно лететь на крыльях, не замечая своего одиночества в ночи. Вперед! Вперед! Уже не имели значения ни дом, ни очаг, ни утешение, ни цель, ни путь. Только к нему, прямо к нему, к Антонио. На простор. Ближе к богу, дальше от грубых человеческих страстей. И наконец, в истощении, с глазами навыкате, с прерывистым, тяжелым дыханием, с еле-еле бьющимся сердцем:

— Антонио, Антонио, где ты? Ты ведь рядом, правда, любовь моя? Вот теперь мы умрем навсегда, ты и я, мы вместе. Спасибо тебе за то, что ты пришел. Прошлое не имеет значения. Только будущее. То, что далеко. Далеко от всего, что гниет. Далеко от зловония плоти. Какая прекрасная карета! Этот кучер Хосе — сокровище. Добрый вечер, Хосе, я тебя не забыла. Я ведь никогда не забывала юность. Ты, который вез меня на венчание, теперь увезешь на небо. Правда, тогда все это тоже было на небе. И как хорошо сохранились лошади, какие сильные. Дорога идет круто в гору, но я знаю, что лошадям это легко, это им нравится, нравится скакать по холмам, растворять в себе эти дали. Помоги мне, Антонио! Помедленнее, чуть помедленнее. Я хотела тебя о многом расспросить, чтобы ты мне объяснил, а теперь уже не хочу. Лучше так, рядом, молча. Положи руку мне на талию, а я положу голову тебе на плечо. Так… Вот так…

Ее нашли мертвой в Сан-Суси, возле Центрального шоссе. Мягкий, словно на кого-то направленный взгляд. Руки в чьих-то таких же мягких руках. И на похоронах множество цветов, венков, словно позднее раскаяние в том, что невозможно понять. И все же люди но забыли, чем она была, они запели свою озорную песню. Ведь озорные шутки и озорные песни отпугивают злых духов.

Померла донья Велорио.

Ну, туда ей и дорога.

Померла донья Велорио.

Ну, туда ей и дорога.

Поверти, чернушка, задом —

ничего тебе не будет.

Поверти же, поверти же,

и увидишь, что не будет.

Ничего тебе не будет.

Поверти же!

Ну, туда ей и дорога!

Перевел В. Карпец.

Алехо Карпентьер

ПРАВО ПОЛИТИЧЕСКОГО УБЕЖИЩА

Право политического убежища в дипломатических миссиях будет соблюдаться постольку, поскольку оно, отвечая нормам гуманности, не противоречит соглашениям или законам страны, предоставляющей убежище.

Статья 2-я Договора, принятого на II Панамериканской конференции, состоявшейся в Гаване в 1928 году.

I. Воскресенье

По случаю воскресного дня Начальник Президентской Канцелярии, он же Начальник Канцелярии Совета Министров, явился во дворец Мирамонтес часам к десяти, простояв перед этим довольно долго у витрины соседнего магазина, где был выставлен детский конструкторский набор «Меккано». В воскресенье, да еще летом, весь народ пропадает на пляже или в церкви, не в пример будням, когда Начальнику Канцелярии нет никакой возможности вплотную заняться серьезными делами, ни тем более делами конфиденциального свойства; где тут работать, когда с утра до ночи дефилируют все кому не лень: послы в расшитых золотом мундирах, при орденах, высокие должностные лица, знатные иностранцы, отцы церкви — рангом выше, рангом ниже, губернаторы дальних провинций, разного рода просители и попрошайки, жаждущие аудиенции, назначенной или неназначенной, большей частью неназначенной, если речь идет о военных — у Сеньора Президента или, на худой конец, у Вице-Президента, хотя насчет деловых качеств последнего никто уже не обольщался. «Я поговорю об этом с Сеньором Президентом!» — отвечал Вице-Президент важным тоном. Ну а потом, при встрече с Главой Государства: «Генерал… нам раздобыли первоклассных итальяночек» (следует смачный поцелуй в самые кончики пальцев правой руки, которая описывает неопределенную кривую в воздухе. Beati possidentes[18]).

«Мне уже наскучили эти креольские телки, которых ты раздобыл у Лолы! — всего несколько недель тому назад заявил Глава Законодательной и Исполнительной власти. — При теперешнем уровне нам нужны европейские женщины, элегантные, изысканные и чтоб умели поддерживать светский разговор…» Начальник Президентской Канцелярии выглянул во внутренний сад из окна одноэтажного дворца в стиле второй империи. Президенты страны — как законные, так и пришедшие к власти вопреки закону — вот уже несколько десятилетий не живут в этом дворце из-за целого ряда неудобств: из-за излишней монументальности уборных, из-за его несуразного стратегического положения на случай переворота — дворец легко может простреливаться близстоящей артиллерийской батареей. За резными деревянными колоннами сержант Крыса, как всегда, кормил свою черепаху но имени Клеопатра салатными листьями, которые он неспешно вынимал из мокрого дерюжного мешка. «Вы просматривали сегодняшнюю прессу? — спросил он, помахивая в воздухе газетой. — Послушайте, что Гитлер сказал своим солдатам: «У тебя нет сердца и нет нервов: на войне они не нужны. Задави в себе жалость и сострадание! Убивай всех русских, всех советских! Не останавливайся ни перед стариком, ни перед женщиной, ни перед ребенком. Убей их, и тем самым ты спасешься от смерти, обеспечишь будущее своей семье и прославишь себя на века. Всех к стенке!» Вот она, наука великого Кляузница! Этот пруссак, скажу я вам, настоящий гений!..»

Начальника Президентской Канцелярии всегда поражало неуемное преклонение перед Клаузевицем[19], в котором сержанту виделся изобретатель той самой «тотальной войны», что кочует по страницам научно-фантастических романов: раскаленные адские машины, сравнивающие с землей вражеский город; подъемные краны, подхватывающие каменные дома и обрушивающие их с огромной высоты на сопротивляющихся; огнеметы с разверстой и глубокой, как туннель, пастью; танки, вмещающие сразу триста солдат… словом, «тотальная война», о теоретике сержант Крыса знал лишь со слов другого сержанта, а тот, в свою очередь, почерпнул сведения о ней от капрала, состоявшего при неком лейтенанте, у которого был собственный трехтомник «О войне» и «Битва при Ватерлоо»[20] и которому нравилось размышлять вслух о теоретических положениях Клаузевица. «Да… Этот Кляузниц мог бы переплюнуть и Бунапарта!» — говорил сержант Крыса, подсовывая салат своей любимице Клеопатре. Начальник Канцелярии нередко задавался вопросом: откуда такое неистребимое желание истребительной войны у сержанта Крысы, мягкого и простодушного человека, который в положенные дни причащался, который мог лить слезы при виде заболевшей черепахи и тратил чуть ли не все свое жалованье на оловянных солдатиков, чтобы потом раздарить их уличным мальчишкам, а если взять литературу, то здесь ему было ниспослано счастье любить одну-единственную книгу — «Граф Монте-Кристо». Он читал и перечитывал эту несравненную и незаменимую книгу сотни раз, и тем не менее подвиги графа Монте-Кристо по-прежнему утоляли его собственную жажду красоты, любви, приключений, по-прежнему тешили его тайные мечты о власти. Словом, давали ему, маленькому человеку, простому сержанту, все, что другие могли отыскать лишь в писаниях Эпиктета[21], Боэция[22] или Марка Аврелия[23]. Но так или иначе, сержант Крыса буквально бредил тотальной войной, массовыми убийствами, истреблением целых народов. Он страшно досадовал, что Пограничный Конфликт, возникший между его страной и страной соседней, — по сути дела, граница была чисто теоретической, ибо давно затерялась в девственной сельве и четкость ее линии сохранилась разве что на школьных географических картах, — будет разрешен мирным путем. «Напустить бы на них что-нибудь пострашнее!» — думал он, и перед его расширенными глазами неслись грозные машины, которые покоряли межпланетные пространства в комиксах, заполнявших воскресные приложения местных газет.

Начальник Президентской Канцелярии вошел в свой кабинет, обставленный в помпейском стиле; письменный стол венчала внушительная чернильница с наполеоновским орлом на крышке, а рядом с ней белела стопка бумаг, к счастью несложных, не требующих особых размышлений. Покончив с этими бумагами, он в ожидании обеда, который ему обычно приносил все тот же сержант Крыса, решил пройтись по просторным и пустынным залам дворца, наслаждаясь тем, что вокруг нет ни стражи, ни прислуги — словом, нет ни единой живой души. Большой зал в стиле Людовика XV — белый с позолотой рояль, купленные по случаю гобелены — примыкал к президентским апартаментам, обставленным в стиле Эскориала, которые вели в библиотеку, где стояли бесконечные и никем не потревоженные Моммзены, Мишле, Гизо, Чезаре Канту, Дюрюи[24]. Дальше шли покои, предназначенные для супруги Президента, если таковая имелась, — все сплошь «модерн»: наяды, обрамляющие зеркала, рисунки в стиле Альфонса Мухи[25] или скорее Бёрдсли[26], печальные Пьеро, поющие при луне серенаду, которые украшали ширму, прикрывавшую умывальник и скандально знаменитое биде, возбудившее лет сорок тому назад всяческие толки главным образом потому, что его, соблюдая строжайшую секретность, везли из Франции. Зал Аудиенций и Вручения Верительных грамот отдавал средневековьем: ореховые консоли, воинские доспехи на стенах, расшитый балдахин над президентским креслом. На одном из гобеленов изображен Людовик Святой, вершащий правосудие под сенью дуба…

Когда обед был подан, Начальник Президентской Канцелярии вошел в столовую, где среди сумятицы картин с кентаврами и вакханками, созданными в начале века кистью одного из подающих надежды учеников Парижской школы изящных искусств, выделялся натюрморт с бутылкой «Вдовы Клико» (марка шампанского была выписана с особым тщанием), из которой в виде пены вылетал целый сонм ангелов и херувимов. Начальник Президентской Канцелярии уселся за стоя на кресло самого Сеньора Президента. Что и говорить, попадая во дворец Мирамонтес по воскресеньям, он чувствовал себя почти Президентом. Однажды он даже повязал через плечо президентскую ленту, чтобы ощутить всю полноту власти. «Слышали, о чем говорят в городе? Генерал Мабильян поднял восстание. На улицах творится бог знает что. Теперь без тотальной войны не обойтись! Прикончить бы всех по ту сторону границы — все зло от них!» Начальник Президентской Канцелярии, однако, безмолвствовал: он рассматривал маленькую книжку репродукций картин Пауля Клее[27], которую извлек из своего кармана. Начальник Президентской Канцелярия испытывал особую любовь к Паулю Клее.

II. Понедельник

Рано вставать. К этому нельзя привыкнуть! До чего назойливо повторяются одни и те же движения, одни и те же жесты! Сегодня, как и вчера, как и двадцать лет тому назад. А зеркало говорит, что я старею… Теперь бриться. Одна за другой заученные гримасы. Те же неподатливые рытвинки, поросшие волосками. Теперь зубы… Словом, настоящая стена, сложенная из привычных движений и жестов, которые общество вменило к обязанность всем и каждому, и тем паче Начальнику Президентской Канцелярии, — стена между постелью к улицей, между человеком, лежащим в постели, и человеком, который должен выйти на улицу в приличном виде. Жизнь с самого первого дня диктует тебе необходимость менять оболочки, переходить, проскальзывать из одной в другую при помощи всяческих одежек и тканей, которые срастаются с твоим существом. На своем пути от пеленок до парадного костюма, в котором тебя похоронят, ты перебираешься из рубашки в рубашку, из сюртука в сюртук, пока, одетый посторонней рукой, не попадешь во власть похоронного бюро. В памяти остается темно-зеленая, пожелтевшая от времени тройка, ношеная-переношенная в годы нужды. Остается и синяя тройка английского сукна, ставшая свидетелем первых успехов на жизненном поприще. И еще костюм спортивного покроя, который ты надел, чтобы сделать предложение Соне. Ну, конечно, и тот серый, что ты снял в ее присутствии, когда она стояла уже совершенно голая и надкусывала персик. И еще те, другие, связанные с памятными датами, точно вино счастливых лет. С того дня, как человек открывает глаза, до того, как он их закрывает, да и после того, ему приходится играть роль зонтика, на котором меняют покрытия. И вот по этим покрытиям судят не о чем-нибудь, а об уме, социальном положении и достатке каждого человека. Ну, теперь пора! Пора идти во дворец Мирамонтес! Все восемнадцать пуговиц застегнуты, как положено: две на внутренних карманах, шесть на ширинке, три на пиджаке, семь на жилете… Сегодня в девять утра заседание Совета Министров, на котором будет рассмотрено требование соседней страны о пересмотре границ. В двух шагах от дворца Мирамонтес я с удивлением замечаю то, что вряд ли может привлечь внимание непосвященного прохожего: сержант Крыса стоит в постовой будке при полном вооружении, с двумя патронными сумками. Чем-то явно взволнованы и солдаты дворцовой охраны, столпившиеся в вестибюле парадного входа, который виден с улицы… Но вот на «ягуаре» подкатывает министр финансов. Перед ним с заученной любезностью распахивают двери, и, едва он входит внутрь, его грубо толкают в спину и берут под стражу. То же самое повторяется с министром общественных работ, прибывшим на «кадиллаке». И с министром здравоохранения. И с министром внутренних дел, и с министром коммуникаций. Сержант Крыса тебя увидел. Он идет тебе навстречу. «Входите, входите, доктор! Ведь сегодня заседание Совета!» На твое плечо опускается слишком тяжелая рука. «Да, да, — отвечаешь ты, — но мне надо купить сигареты в киоске». — «Я вам куплю!» — «Сержант, — говоришь ты властным и твердым голосом, который приводит Крысу в смущение, — ни при каких обстоятельствах солдат не может оставить свой пост! Почитайте еще раз Клаузевица! Похоже, что вы не слишком внимательно его читали!» Сержант замер, смешался, но секундой позже Начальник Президентской Канцелярии, направившийся за сигаретами к киоску, почувствовал его тяжелый провожающий взгляд и услышал предостерегающий стук новенького маузера. Ты успеваешь подумать, что в баре рядом с киоском нет выхода на другую улицу. «Мне пачку «Честерфилда». Крыса не сводит с тебя глаз. Надо выиграть время, не торопись и как можно естественнее веди себя под стерегущим взглядом сержанта. «Стакан содовой, пожалуйста». Содовая как лед! Но ты: «Добавьте, пожалуйста, немного льда: такой теплой я не выношу…» Строчки свежих газет: «Авиация перешла на сторону генерала Мабильяна!» «Гарнизон Президентского дворца тоже», — говоришь себе мысленно. «Еще один стакан!» В этот момент в вестибюле дворца начинается страшное волнение: к парадному входу прибыл Президент Республики, он же Председатель Совета Министров. Сержант Крыса, возбужденный предвкушением важной добычи, покидает постовую будку и бежит к дворцу. Слышатся выстрелы — безуспешная попытка сопротивления со стороны Президента, но об этом ты узнаешь гораздо позже. А пока, воспользовавшись возможностью выскользнуть из бара, ты пускаешься почти бегом к зданию «Нейшнл сити бэнк оф Нью-Йорк», где уже полным-полно людей, ничего не подозревающих о том, что происходит в пятидесяти метрах от банка. Ты сворачиваешь за угол и оказываешься на улице, ведущей к старому кварталу, где у тебя нет ни одной знакомой семьи. Единственный выход — просить политического убежища в каком-нибудь из латиноамериканских посольств. На память тут же приходит мексиканское — роскошное, с большим садом, где цветут алые фламбояны, или венесуэльское — с его великолепной библиотекой и с медовыми булочками, которые подают на завтрак. Или, наконец, бразильское — с прекрасным бассейном. Но сейчас до них не добраться! И как назло, ты вышел на улицу с двумя песо в кармане. Твой собственный дом в каких-то ста метрах от дворца Мирамонтес, но ты знаешь, что очень скоро войска генерала Мабильяна займут все улицы, прилегающие к латиноамериканским посольствам, чтобы никто не успел попросить политического убежища. Завернув за угол у церкви Девы-Чудотворицы, ты останавливаешься перед скромным — в три этажа — зданием, на балконе которого развевается государственный флаг одной из латиноамериканских стран. На белой полосе флага изображен герб: две пантеры, мирно лежащие, но готовые к прыжку, — вдоль катетов золоченого треугольника, а в его центре — две руки: индейской женщины и испанки (это там, где испанка никогда не заговорит с индейцами!), разрывающие цепи угнетения. Слева от посольства красуется магазин скобяных товаров братьев Гомес. А напротив — боковой фасад Торгового центра могущественной американской фирмы, разбросавшей свои филиалы по всему континенту. Сомнений нет! Ты входишь во двор. Поднимаешься по лестнице — всего несколько ступенек — и стучишь в дверь, на которой прибито объявление: «Прием посетителей с одиннадцати утра». Тебе открывает Сеньор Посол в утренней пижаме. «Разве вы не прочли нашего расписания?» Ты легонько отодвигаешь его в сторону и, войдя в холл, садишься в кресло, слишком ярко освещенное утренним солнцем. «Я здесь остаюсь!» На твоем лице расползается улыбка. «Я решительно ничего не понимаю… О, Начальник Канцелярии! Простите, не узнал вас сразу… Тут очень отсвечивают стекла!» — «Генерал Мабильян поднял восстание в казармах. Все правительство арестовано. Мне удалось бежать, и я намерен получить политическое убежище в вашем посольстве в соответствии с благородными принципами, провозглашенными в Гаване на Панамериканской Конференции 1928 года».

Сеньор Посол вдруг багровеет и взрывается: «Но это невозможно, сеньор! Это совершенно невозможно! У нас бедная страна, маленькое посольство. Вам ли не знать, какое скудное жалованье получают послы некоторых латиноамериканских стран!» — «Я буду располагать пятьюстами песо в месяц!» Ты одариваешь его улыбкой, и в этот момент за твоей спиной раздается женский голос: «У нас есть комната, вполне приличная для одного человека. Надо будет лишь убрать оттуда чемоданы». Ты оборачиваешься. Супруга Сеньора Посла — красивая женщина в просторном кимоно, подаренном ей Супругой Японского Консула, протягивает тебе чашечку кофе. «Надеюсь, вы не будете слишком скучать в нашем стариковском обществе?»

Комендантский час, установленный с четырех часов вечера, будет сохранен на неопределенное время. В восемь генерал Мабильян, должно быть, обратится к народу с речью. Так и есть! В восемь генерал Мабильян обратился к народу с речью, в которой все было на своих местах: и «герои борьбы за независимость», и «вновь обретенная свобода», и «грядущая социальная справедливость», и «святое знамя родины», и, разумеется, армия — «носительница самых славных традиций», и прочее в том же духе. Все, что произошло за истекший день, отвечало «великим чаяниям и стремлениям славных сынов Латинской Америки» и прочим вещам в том же стиле. Генерал довел до всеобщего сведения, что во вторник будет восстановлен порядок, но комендантский час не отменяется. Под занавес было объявлено, что новые власти незамедлительно приступят к осуществлению грандиозных планов — строительству плотины Камбокара, моста на реке Косаль, который станет чудом инженерного искусства, Западной железной дороги и, наконец, автострады между Новой Кордовой и портом Карденас. «Ловкачи! — вздохнешь ты. — Еще не узаконили свою власть, а уже запустили руку в государственную казну! Сколько же они прикарманят на комиссионных от этих гвоздей, шурупов, рельс, шпал, телеграфных столбов и т. д. и т. п. — словом, от всего, что означено словами «Западная железная дорога». Это без учета доходов от подвижного состава, от мостов и железнодорожных станций! Ну а что касается автострады, то тут игра еще проще и без всякого риска. Восемь метров ширины по одобренному предварительному проекту и семь метров шестьдесят сантиметров в тот час, когда по автостраде проедет первая машина. Вообразите теперь, какую кругленькую сумму дадут все четыреста километров…»

Ночью в городе слышались выстрелы. «Черт-те что! — сказал Сеньор Посол. — В Латинской Америке победу почему-то всегда одерживают заговорщики». — «Только вот много убитых, — говоришь ты, — и среди них не найти ни членов «Кантри клаб», ни жителей богатых кварталов. Клиентами латиноамериканских арсеналов всегда были бедняки».

III. Другой понедельник (любой понедельник)

Мне скучно! Скучно! Скучно! Да и все вокруг меня усиливает ощущение неодолимой скуки. Дело не столько в том, что я сижу взаперти, что мне нельзя высунуть нос на улицу, пойти, скажем, в кино, которое в двух шагах от меня (у дверей посольства постоянно торчат два вооруженных солдата), что мой habitat[28] ограничен этой узкой комнатой с узкой кроватью, с ящиком из-под сухих супов марки «Кэмпбелл» вместо ночного столика, над которым с одной стороны красуется календарь «Дженерал электрик» (Большой каньон реки Колорадо, Скалистые горы, Золотые ворота, ловля форели), а с другой — календарь фирмы грамзаписи, от которого остались листки с портретами Ванды Ландовски, Ола Джонсона, Элизабет Шварцкопф, Луи Армстронга, Давида Ойстраха и Арта Татума[29]. Куда хуже все то, что окружает мое убежище. Отвесная стена церкви Девы-Чудотворицы возносится абсолютной вертикалью над самым окном нашей столовой. Этот созданный природой и архитекторами рупор — чистая готика 1910 года — захлестывает меня латынью церковной службы. Я даже выучил наизусть слова антифона из вечерней мессы:

«Dum esset Rex accubitu suo,

nardus mea dedit odorem suavitatis»[30].

И вся эта нескончаемая череда дней и ночей моего заточения постепенно стирала в моем сознании понятие Времени. Я рассматриваю и рассматриваю витрину магазина скобяных товаров братьев Гомес («Основан в 1912 году» — гласит надпись на фасаде), и меня поражает дремучая древность выставленных там вещей. Ведь вся эволюция человеческого труда от доисторических времен до электрической лампочки представлена в этой витрине разнообразными предметами, разноликой утварью, которую предлагает покупателям магазин братьев Гомес, — веревки, канаты, рыболовные сети, тетива Одиссея, весы и безмены, уводящие в те далекие времена, когда человек перестал продавать свой товар поштучно или на глаз и начал продавать на вес, породнив тем самым торговлю с судом и судьями. Каменные ступки, похожие на те, что были у самых древних обитателей страны, наковальни поменьше и побольше, напоминающие о стольких вещах сразу, котлы шабаша, так называемые испанские гвозди, квадратные, в пол-ладони длиной, точно такие, какие пронзили тело Христа, и еще лопаты, охотно раскупаемые местными крестьянами, этакие тяжеленные заступы с толстыми рукоятками, схожие с теми, что держат в руках земледельцы, изображенные на буколических миниатюрах средневековых Часословов. Начальник Президентской Канцелярии, досадуя и мрачнея, переходил к окну напротив, которое почти упиралось в витрину с игрушками Американского торгового центра. И там символом неизменности и постоянства красовался похожий только на самого себя Утенок Дональд, который одерживал верх над всеми молитвами, всем архаизмом современной утвари магазина скобяных товаров. Этот очеловеченный утенок из папье-маше с оранжевыми лапками, стоявший в углу витрины, властвовал и над особым миром детской железной дороги, над миром шкафчиков с восковыми фруктами, ковбойских пистолетов, зачехленных ружей, детских стульчиков. Утенок Дональд всегда был на своем месте, хотя его продавали раз пятнадцать на день. Ведь дети хотели только «этого», только с витрины, и чья-то женская рука каждый раз извлекала его оттуда за оранжевые лапки, а чуть погодя появлялся новый утенок, точно такой же и на том же месте. И это непрерывное замещение одной формы другой — себе подобной, неизменной, водруженной на том же самом пьедестале — наводило меня на мысли о Вечности. А что, если вот так же какая-то Верховная Сила, стоящая на страже неизбывности Бога, замещала его время от времени таким же, но другим? Божья Мать? Матерь богов? (Разве Гёте не сказал что-то на этот счет?) И в минуты смены, когда Трон Господень оставался незанятым, случались катастрофы на железных дорогах, разбивались самолеты, уходили на дно трансатлантические пароходы, разгорались войны, вспыхивали эпидемии. Только одна такая гипотеза не оставляла камня на камне от мерзкой ереси Марциона[31], согласно которой плохой мир мог быть сотворен только плохим богом. Утенок Дональд заставлял меня задумываться над софизмом Зенона Элейского[32] о полете стрелы: всегда неподвижный, подобный только самому себе, утенок прочерчивал стремительную траекторию стрелы, обновляемую раз пятнадцать-двадцать на день, и эта траектория уводила его во все концы города. Утенок Дональд стал для меня еще одной приметой безвременья, вкупе с электрическим детским поездом, который денно и нощно совершал свой нескончаемый круговой путь по трем метрам игрушечных рельсов, где на каждом повороте непременно зажигался красный огонек. «Сегодня пятница?» — спрашиваю я у Супруги Посла. «Понедельник, мой друг, понедельник…» В довершение ко всему я не читал газет. Мне слишком хорошо известно, что такое генерал Мабильян и состоящие при нем вояки. Я вижу его лицо, когда он спрашивает у адъютанта: «Ну а как насчет тех европейских женщин — элегантных, изысканных и чтобы умели поддержать разговор?» — «Я уже все выяснил, генерал! Их поможет нам разыскать одна сводня по имени Ипполита, которая живет возле парка Тадео». — «Нам бы надо приспособить домик в пригороде, лейтенант!» — «Слушаюсь, генерал!» Я обернулся к окну, чтобы взглянуть на Утенка Дональда Восемнадцатого, которого очень скоро заменил Утенок Дональд Девятнадцатый.

IV. Понедельник, который может быть вторником

Сеньор Посол был раздражен, озадачен, обеспокоен тем, что решение Пограничного Конфликта становилось с каждым днем все менее возможным: стараясь отвлечь общественное мнение от кровавых последствий военного мятежа — по ночам все еще раздавались глухие выстрелы, — генерал Мабильян разжигал патриотические чувства народа, чтобы убедить его в неизбежности войны с Соседней Страной. По радио и телевидению ежедневно и ежечасно повторялся весь привычный набор призывов: «Вы, дети героев, которые…», «Пусть наши границы станут славным полем битвы…», «Честь и хвала тем, кто окажется достойным…», «Нет более прекрасной смерти, чем та…» и т. д. и т. п. Чтобы окончательно повлиять на воображение столичных жителей, среди которых у генерала Мабильяна было немало тайных противников, он объявил, что такого-то (бывшему Начальнику Президентской Канцелярии так и не случилось выяснить точную дату) в городе будут проведены Военные учения по противовоздушной обороне. Каждый житель столицы получил напечатанное в типографии руководство с надлежащими указаниями относительно мер предосторожности, какие должны быть предприняты «от случайных попаданий».

«Служит ли надежной защитой от снаряда раскрытая над головой газета?» — «Нет!»

«Служит ли надежной защитой от снаряда раскрытый зонтик?» — «Нет!»

«Служит ли надежной защитой от снарядов автомобильный кузов?» — «Да! Но при этом следует опустить боковые стекла и усадить всех пассажиров как можно ближе к середине. При первом сигнале воздушной тревоги машину с погашенными огнями надлежит остановить у тротуара».

И вот наступила историческая ночь. Генерал Мабильян в полной походной форме, в каске с ремешком, вонзившимся в его отвисший подбородок, поднялся на холм, защищенный зенитной батареей, дабы приступить к роли Главного Режиссера и Постановщика Военных учений. Сигналы! Сирены! Полное затемнение! Напряженные минуты ожидания. «Слышится шум вражеских самолетов!» Но из-за привычного коварства тропиков все в этот Великий День пошло кувырком: несмотря на ясную, безоблачную погоду, с гор, опоясывающих город, внезапно спустился густой туман. «Вражеские самолеты» ровным счетом ничего не увидели под собой, кроме густой пепельной пелены. А зенитчики ровным счетом ничего не увидели с земли, кроме слоново-серых туч, затянувших небо. «Огонь!» — не своим голосом заорал генерал Мабильян. Полчаса длилось настоящее светопреставление. Самолеты заходили снова и снова, понятия не имея об учебных снарядах, которые, конечно, летели туда, где их не было. В конце концов самолеты возвратились на базу. Когда все кончилось, генерал Мабильян вернулся к себе в самом дурном расположении духа. «Взять под арест метеоролога!» — рявкнул он. «В рабочих кварталах очень много жертв вследствие «случайного попадания», — тихо доложил адъютант. — Удивляться тут нечему, ведь их дома что спичечные коробки. По предварительным подсчетам — семнадцать убитых да еще несколько раненых детей… Информацию не давать?» — «Разумеется, и предупредите газеты: если что-нибудь просочится, я введу цензуру! Введу!»

Поскольку Пограничный Конфликт обострялся день ото дня, мне пришла в голову мысль хоть чем-то помочь Сеньору Послу, о котором его красавица жена не далее как вчера изволила сказать, что он полнейший кретин. Не зная толком, что меня ждет, я начал изучать историю Соседней Страны, открытой Христофором Колумбом во время его четвертого по счету путешествия. И если Колумб нигде не упомянул об этом открытии — теперь мы все знаем о нем благодаря изданию записок одного мавра-математика, а в Колумбову пору — обыкновенного юнги адмиральского парусника, юнги из рода Ибрахима Аль Заркали, прославившегося трактатом об астролябии, — если, повторяю, Колумб нигде не упомянул об этом открытии, то лишь потому, что в этот знаменательный день занемог и не пожелал со штандартом в руках сойти на землю Зеленого Бархата, чтобы «вступить во владение землей именем…» и т. д. и т. п. Колумб не захотел послать вместо себя никого другого, ибо он знал, что штандарт католических королей может вскружить голову любому посланцу и растревожить душу одним легким прикосновением золоченой кожи, победно трепещущей на ветру. Словом, штандарт остался на своем прежнем месте, указывая путь всей флотилии. А Соседняя Страна не только лишилась законной даты своего открытия, но и была ввергнута в пучину неубывающих академических распрей между сторонниками «да, сошел» и «нет, не сошел», длившихся до тех пор, пока некий научный фонд, созданный в целях изучения арабских языков, не опубликовал текст Аль Заркали, сразу разъяснивший причины исторической путаницы.

После официального открытия Соседней Страны туда незамедлительно прибыла партия цивилизаторов первой выпечки — разномастные энкомендеро, губернаторы, разоренные идальго, темные личности из севильского сброда, великие махинаторы, набившие руку на взятках, пьяницы и похотливые насильники. Вслед за ними появилась партия цивилизаторов второй выпечки — законники, крючкотворы, магистры, аудиторы, фискалы. Милостью тех и других колония превратилась в огромный скотный двор с выгонами и полями, засеянными маисом, среди которых изредка кудрявились фруктовые сады, посаженные на испанский манер… Но поди знай, откуда и как объявился в этой стране затрепанный экземпляр трактата «Об общественном договоре» Жан-Жака Руссо, гражданина Женевы. И его же «Эмиль»! Тот самый, что позволил воспитанникам руссоистской школы забросить учебники и увлечься плотницким делом, тот самый, что превратил их в страстных натуралистов, а вернее, в бесстрастных палачей стрекоз и потрошителей ящериц, ибо они бросали их прямо в гнезда тарантулов. Деятельные падре задыхались от ярости, а наивные простаки ломали голову над тем, когда и на каком судне прибыл на их землю Савойский викарий?[33] В довершение всего появились французские энциклопедисты, а за ними и того хуже — вольтерианцы в сутанах.

Ну а дальше дело было за созданием Либеральной Патриотической Хунты Друзей страны — гнезда либералов. И потом в один прекрасный день раздался гордый клич: «Свобода или смерть!» Под эгидой героев пройдет целое поколение и столетие государственных переворотов и военных мятежей, заговоров, восстаний, маршей в столицу, личного соперничества, каудильо-просветителей… Найдутся и такие, что попытаются утихомирить разбушевавшиеся страсти, возлагая надежды на своего кумира Огюста Конта[34], воздвигая ему храмы, усердно распространяя его «Катехизис позитивизма». (Однако попытка создать культ, лишенный осязаемых святых, потерпит провал точно так, как и сам «Позитивистский календарь», где фигурировали Колумелла[35], Кант, теократы Тибета, трубадуры — у них тоже были даты рождения и смерти — и даже парагвайский тиран доктор Франсиа[36]. Этот календарь не прижился там, где поклонялись святому Хосе, святому Николаю, святому Исидору-Землепашцу, который останавливал дожди и выводил на небо солнце, и, конечно, несравненной Деве Марии из Кататуче: она была смуглолица, красива, добра, щедра на чудеса и нравилась всем без исключения…)

Вот так разоренная страна, растерявшая и погубившая весь свой скот в нескончаемых войнах и мятежах, запустившая все поля и пашни, пришла к тем дням 1907 года, когда впервые был поставлен вопрос о ее Государственных границах.

Однако, судя по всему, ученые мужи запамятовали о том, что в свое время обе заинтересованные стороны при участии немецкой комиссии, которая обязалась оказать им необходимую техническую помощь, пришли к отличному решению. Ведь речь и тогда шла о пятистах километрах девственной сельвы, на которые претендовали и по-прежнему претендуют мои соотечественники. В этой девственной сельве днем с огнем не найдешь ни одного арендатора из нашей страны, так как сельские жители бегут оттуда в город. Однако на тех же землях есть жители Соседней Страны, и таких насчитывается порядком, Отсюда решение: объявить Ирипарте рекой совместного пользования. Линию границы, скорее теоретическую, чем реальную, оставить там, где она есть. Нашим колонистам, выразившим желание поселиться на оспариваемой полосе — а таких не предвидится, — предоставить за счет противной стороны всевозможные льготы по части сельскохозяйственного оборудования и прочее и прочее, отнестись к ним по-братски, ибо невозможно разобраться, какой стране принадлежит земля, отданная колонисту, пока он разъезжает по ней на своем коне. Помимо этого, Соседняя Страна предоставляет также право свободного проезда в пограничной сельве и освобождает от пошлин… всех, кто пожелает приобрести земли на территории, значащейся пограничной…

«Потрясающе! Ну просто потрясающе! — восклицает Сеньор Посол, ознакомившись с решением. — Генерал Мабильян предстанет перед всеми дальновидным и деловым человеком. Все будет улажено без официального изменения границы. После провала учений по противовоздушной обороне наш генерал вполне может заявить о том, что войны не будет. Он вернет матерям сыновей, а женам мужей. И честь моей страны будет спасена!» — «Но к этому решению ты должен был прийти сам, своим умом», — говорит Супруга Сеньора Посла. В этот вечер она смотрит на меня каким-то настойчивым странным взглядом.

V. Пятница в понедельник или четверг в ближайший вторник

С того самого дня, когда был объявлен одобренный вариант решения Пограничного Конфликта, а прошло уже несколько месяцев, Бывший Начальник Президентской Канцелярии стал незаменимым сотрудником посольства, предоставившего ему политическое убежище. Его усилиями был налажен выгодный обмен хлопка на табак, его усилиями развивалась торговля вещами, вчера еще не имевшими цены на внешнем рынке, такими, к примеру, как индейское пончо — национальная одежда, которую, как правило, ткали в Лондоне. Со складов Соседней Страны на здешние прилавки завезли петушков из жженого сахара, медовые коврижки в виде забавных зверьков, повидло в глиняных бочонках. В магазинах появились ворсистые войлочные шляпы, широкие расшитые пояса, кофточки с квадратным вырезом деревенской работы. А заодно с ними глиняные церквушки — хранительницы семейных очагов, гитары, сделанные народными мастерами, скрипки из селения Петаче, где каждый второй — luthier[37]. Все это, вместе взятое, придавало стране, лишенной фольклорных примет в тканях, посуде и безделушках, экзотический характер, который так привлекает иностранных туристов… Но и это еще не все! Бывший Начальник Президентской Канцелярии, уставший от безделья, погруженный во время без времени, где понедельник мог быть вторником, а вторник четвергом, добровольно взялся за посольскую работу. И пока Сеньор Посол зачитывался очередными томами Сименона, воображая себя инспектором Мегрэ, Бывший Начальник Президентской Канцелярии редактировал дипломатические ноты, конфиденциальные письма, сообщения в министерство иностранных дел, доклады, меморандумы и т. д. и т. п. «По-моему, посол моей страны — это вы», — усмехался Сеньор Консул, который любил наведываться в посольство без звонка. «Чтобы шпионить и доносить», — говорил Сеньор Посол, лютой ненавистью ненавидевший злое лошадиное лицо Консула. В один из дней Бывший Начальник Президентской Канцелярии изъявил желание принять подданство Соседней Страны. «Он с ума сошел!» — удивился Сеньор Посол. «В вашей превосходной конституции сказано — ты берешь в руки том, листаешь страницы и тычешь пальцем в нужную тебе статью, — что любой иностранец, пробывший свыше двух лет на территории страны, может возбудить ходатайство о предоставлении ему подданства. Я нахожусь на территории вашей страны и подчиняюсь законам вашего государства. Если бы я совершил в вашем доме преступление, меня бы судил только ваш суд». — «А ты намерен провести в этом доме целых два года?» — «Я здесь уже несколько месяцев. И хочу напомнить, что один знаменитый политический деятель Латинской Америки прятался в посольстве братской страны семь лет подряд. Срок более внушительный, чем у Ионы, просидевшего во чреве китовом, и не менее длительный, чем у Сильвио Пеллико[38]». — «Вот проживешь здесь два года, тогда и посмотрим!» — «Проживет, проживет!» — сказала Супруга Сеньора Посла с такой убежденностью в голосе, что я невольно подумал о том, сколько месяцев — сколько еще? — мне суждено жить в этом мире, затерянном между Вечностью Бога и Вечностью Утенка Дональда.

Сегодня Сеньор Посол, надев парадный сюртук, ушел из дому очень рано, чтобы присутствовать на Военном параде, который проводится ежегодно в День Отчизны. Мы завтракали вдвоем: Супруга Посла и я. Потом мы перешли в маленькую библиотеку, которая осталась от прежнего посла. «Здесь нет ничего интересного, — сказала Супруга Посла, — этому сеньору хотелось показать, что конкистадоры Америки обнаружили на наших землях все те чудеса, которыми напичканы рыцарские романы. Отсюда и эта библиотека (выразительный жест): «Амадис Гальский»[39] — кирпич, «Пальмерин из Тиркании»[40] — еще один кирпич, «Рыцарь Сифар»[41] — сразу два кирпича!» Я взял томик «Белого Тиранта»[42]. «А этот?» — «Три кирпича. Ты, должно быть, никогда не представлял себе мира героини, названной Услада Моей Жизни, той, что спрятала рыцаря в полуприкрытом сундуке, и он увидел все прелести обнаженной принцессы… Вот что она говорит (Супруга Сеньора Посла театральным жестом раскрыла книгу):

О Тирант, мой господин! Где ты теперь?

Отчего ты не рядом со мной?

Отчего не любуешься тем, что

Дороже всего тебе в жизни?

О Тирант, мой господин, ты взгляни поскорей,

Что за дивные волосы у прекрасной принцессы моей.

Я от имени твоего их целую,

Лучший из лучших рыцарей в мире!

Что за рот и глаза:

Я от имени твоего их целую.

Что за груди хрустальные!

До чего они хороши и упруги, белы и гладки!

А живот ее, бедра, потайной уголок!

Горе мне, не мужчиной я рождена…»

Супруга Сеньора Посла заразительно смеялась над забавными оборотами речи и недвусмысленными намеками. Еще заразительнее она смеялась, когда мы дошли до главы, повествующей о сне Услады Моей Жизни, особенно там, где принцесса говорит: «Не трогай меня, Тирант! Не трогай!» Именно в этот момент я, успевший прослыть страшным педантом, сказал: «Не будем читать до конца!» Потом, когда мы спохватились и увидели, что солдаты и офицеры, смешав строй, уже возвращаются с парада, организованного в честь Дня Отчизны, нам ничего не оставалось, как одеться и поспешить в салон, чтобы встретить Сеньора Посла. Супруга Сеньора Посла взяла записную книжечку и сказала: «Главное все учесть. День Отчизны подарил нам восемь часов полной свободы. День Героев подарит верных шесть, потому что после возложения венков устраивают коктейль. От столетней годовщины со Дня Провозглашения Независимости мы получим целых девять, стало быть, сумеем и пообедать. Дни Национального Траура — а их шесть — дают по четыре часа с лишним: там говорят подолгу. (Чтобы не ходить на эти действа, я распустила слух, что страдаю печенью.) Есть еще и Новогодний Прием во дворце Мирамонтес — пять часов; День Вооруженных Сил — куда больше восьми, потому что после парада в офицерском клубе дают обед. Прибавим к этому карнавалы с коронацией Королевы красоты, приемы в посольствах, хотя туда я все-таки хожу, чтобы не было кривотолков. Зато все потерянное время нам возместят церемонии открытия памятников национальным героям, а в вашей стране их хватает! И это еще не все! Приложение к руке нунция его Святейшества — раз! Посещение дома, где родился какой-нибудь просветитель прошлого века, — два! Торжества по случаю открытия плотин, шлюзов, мостов и т. д. и т. п. Словом, каждый день мы можем рассчитывать на праздник!» В эту самую минуту в салон вошел Сеньор Посол, весь взмокший, с мягкими катышками крахмала на воротничке; и уже в дверях, тяжело отдуваясь, начал жаловаться на все сразу: на страшную жару, на трибуну, которую догадались поставить прямо против солнца…

Военные атташе США тотчас распознали в моторизованных частях весь утиль второй мировой войны! А тут еще страшная пылища от пехоты, с ее дурацким утиным шагом, на который вдруг завели моду…

VI. Любой день

Согласно решению Панамериканской Конференции от 1928 года (статья вторая, параграф второй), дипломатический представитель, предоставивший политическое убежище какому-либо лицу, должен в обязательном порядке уведомить об этом министерство иностранных дел той страны, чье подданство имеет данное лицо. Поскольку Сеньор Посол незамедлительно выполнил это обязательство, у посольства с первого же дня встали часовые, вооруженные винтовками с примкнутыми штыками, смущая тех редких просителей, чьи дела оказывались за пределами консульских полномочий… Вот почему торопливая суматошная стрельба отзывалась в то утро в глубине твоего живота противным холодком. Рядом с тобой, между церковью Девы-Чудотворицы и витриной детского магазина, полиция расстреливала демонстрацию студентов, которые совсем недавно играли в игрушки и вот теперь выступили против конституционной реформы, затеянной генералом Мабильяном с тем, чтобы обеспечить себе восьмилетнее пребывание у власти, а заодно, если понадобится, и переизбрание на второй срок, конечно, путем всенародного плебисцита. Мне очень бы хотелось оказаться на улице вместе со студентами, кричать, швырять камнями, булыжниками, стаскивать полицейских с лошадей. Но, замурованный в стенах этого дома, да еще при двух часовых, приросших к дверям, я был бессилен. А кроме того, я знал во всех деталях, какие меры наказания, да еще с какой злобной яростью, будут применены к первой группе схваченных студентов; я знал, что такое переполненные тюрьмы (арестованные в последнюю очередь и посему попавшие в ближайшие гостиницы даже и не подозревают о том, какие они счастливчики!); я знал, что такое пытки и унижения из классического набора гестапо и американского ФБР; что это такое, когда человека заставляют стоять часов двенадцать подряд на старой автомобильной шине. Но теперь у нас объявились особые специалисты, не преследуемые законом педерасты, разного рода садисты и насильники во главе со своим заправилой Ястребом, у которого на указательных пальцах и мизинцах невероятно длинные и твердые ногти, оставляющие глубокие рваные раны на человеческой глотке. А помимо них — извращенцы и дебилы, которые в нужный момент предъявляют документы о том, что они являются агентами политической полиции правительства.

Ты влюблен, и теперь тебе кажется, что любовь эта чуть ли не преступление. Ведь люди, прошитые пулеметной очередью, — те же (хотя принадлежат другому поколению), что еще совсем недавно с твоего благословения проникали в мир философии. Те самые, которые любили повторять в шутку: «Миром правят секс и прибавочная стоимость». Те самые, которые пытались понять, отчего философы-материалисты придают такое значение досократовским текстам, таким покалеченным и разрозненным, что нет никакой возможности проследить четкое развитие мысли… Ты высовываешься из окна: на мостовой лежат несколько раненых «из твоих». Одни неподвижные, другие, истекая кровью, из последних сил стараются доползти до колонн, о которые еще ударяются пули. Ты спешишь к Супруге Сеньора Посла и заливаешься слезами, уткнувшись в ее колени. «Ужасно! Ужасно, — говорит она. — Полицейские — настоящие звери в вашей стране!» — «Особенно теперь, при американских инструкторах». Ты рыдаешь. Но она знает, как тебя утешить. И тебе хорошо. Она лежит рядом с тобой, а ты зарываешься в ее мягкое тело, и становится темно, как ночью.

Какой сегодня день? Не знаешь. А число? Понятия не имеешь! Какая разница? А год? Единственный зримый год указан на фасаде магазина скобяных товаров: «Основан в 1912 году». «Возможно, он должен служить точкой отсчета?» — усмехаешься ты с горечью. А теперь снова любовь. Любовь, у которой нет ни времени, ни чисел. Как в песне, которую поет одна французская певица: «Наступи вдруг конец света, мы его не заметим!» Любовь в этом заточении, в этом обособленном мире, в этом времени без времени делала меня похожим на человека, который накурился опиума в незнакомом доме; очнувшись, он бы не понял, где находится, и, подобно несчастному Ельпенору[43], сорвался бы в пустоту. Тем не менее ты действительно любишь Супругу Сеньора Посла — ее зовут Сесилия. Ее руки — белые, глубокие — тебе необходимы. Сейчас, когда ты так несчастлив, Сесилия дарит тебе и нежность матери, и заботливость няньки, и жаркий пыл любовницы. Вместе вы обдумываете план самых решительных действий, направленный на уничтожение Сеньора Посла. Быть может, мышьяк?.. Но как его раздобыть, не вызвав ничьих подозрений? Цианистый калий? Вот где началась бы захватывающая игра, которая продлилась бы до «физического уничтожения» Сеньора Посла: яд надо положить в одну из таблеток, которые Сеньор Посол принимает перед сном, и перемешать все таблетки, как игральные карты. И набраться терпения. Сегодня не вышло — выйдет завтра. Осталось три таблетки, а когда останется две, можно готовиться к похоронам. Подумать, какие ленты и ордена должен унести в иной мир покойник! Когда же останется одна-единственная? Ночь волнений, не поддающихся описанию… Но кто пойдет за цианистым калием? Продают ли его в аптеке? Лучше всего кураре: он не оставляет никаких следов в организме. Один укол отравленной иглой — и полный паралич: человек падает замертво. Чтобы заполучить кураре, который индейцы хранят в выдолбленных тыквочках, надо добраться до тех мест, где они живут. Попасть туда можно только на лодках и каноэ — уйдет целый месяц, не меньше! Вы оба плачете от сознания собственного бессилия, от общего горя. Какими вы были бы счастливыми у гроба Сеньора Посла… Ты подходишь к окну. Стрельба прекратилась. С мостовой убрали раненых — а может, убитых, — пуля пробила стекло в витрине и сбросила с пьедестала Утенка Дональда: в его картонной груди темнеет маленькое отверстие. Поскольку события пришлись на День Героев, в лавке не было ни души, и никто не мог поставить новую игрушку. Утенок лежал на спине оранжевыми лапками кверху.

VII. То ли вторник, то ли четверг

С наступлением поры дождей дипломатические отношения между обеими странами заметно ухудшились. Пограничный Конфликт начал разгораться с новой силой. Заодно разгорались и былые страсти. Но генерал Мабильян решил несколько остудить воинственный пыл, для чего мобилизовал все свои центры пропаганды и цензуры. Генералу Мабильяну нужна была армия внутри страны, чтобы разгонять демонстрации, усмирять бастующих, сохранять комендантский час, сжигать подозрительные дома и учреждения, патрулировать улицы и т. д. и т. п., вот почему он полагал несвоевременным и неразумным перебрасывать воинские части к границе в сельве. Его прежнее высокомерие по отношению к Соседней Стране сменилось политикой терпимости и даже желанием сотрудничества. «Никаких международных осложнений!» — повторял он то и дело. И особенно теперь, когда США приобрели большие горнорудные концессии на спорной территории. В общем, обстановка в стране была настолько неясной, что министерство иностранных дел срочно вызвало Сеньора Посла для доклада. Поездка предполагалась дней на пятнадцать, не меньше. Супруга Сеньора Посла укладывала чемоданы с необыкновенным старанием, и наутро проводила своего благоверного в аэропорт, и очень обрадовалась: самолет был такой устаревшей конструкции, что один его вид говорил о неизбежности катастроф. Механики называют такие самолеты «летающими гробами».

На другой день в посольство явился Сеньор Консул. «Теперь вы мой соотечественник!» — проговорил он, заключая меня в объятия и протягивая документ, свидетельствующий о моем новом подданстве. Отныне мой герб — я вижу его на всех полученных мной бумагах — две чуткие пантеры, задремавшие на катетах золоченого треугольника, в чьем масонском происхождении не приходится сомневаться, если учесть, что героем моей новой родины был князь Кадош из масонской ложи. «Но это еще не все, — продолжил Сеньор Консул, и по его торжественному тону, по особой модуляции голоса я понял, что речь пойдет о чем-то особо важном. — В течение этих лет, — говорил он четко и медленно, — я информировал министерство о вашей деятельности: улаживание Пограничного Конфликта, активизация торговли, успешный товарообмен между нашими странами и т. д. и т. п. У нас осведомлены обо всем, что вы сделали для нашей страны в ту пору, когда она еще не была вашей. Все знают, что от этого кретина, — он кивнул на пустое кресло, — не было никакого толку. Вот почему, — он повысил голос, — вы назначаетесь послом моей страны вместо него!» Видя мое недоумение, Сеньор Консул поспешил разъяснить, что в его стране — в нашей стране — пост посла, как правило, получают не профессиональные дипломаты, а люди яркого ума и блестящих способностей: писатели, экономисты, общественные деятели, журналисты. Кроме того, использование на дипломатической службе, да и в науке, лиц, принадлежащих другим странам нашего континента, стало уже традицией в Латинской Америке. Многие кубинцы были министрами в странах Центральной Америки. Андрес Бельо[44] был ректором чилийского Национального университета. «Вспомни и…» Я прервал начавшийся было список: «Да кто мне даст агреман?» — «Ну, знаете, при такой ситуации, когда генерал Мабильян пытается выудить сто пятьдесят миллионов долларов у «Союза ради Прогресса» и всячески старается наладить отношения с нашей страной, он даст агреман даже Джеку Потрошителю!» (Смех.) — «А как же Сеньор Посол и его Супруга?» — «Что касается Сеньора Посла, то должен вам сказать, что он вызван в министерство исключительно для того, чтобы услышать о назначении в Готенбург в качестве консульского агента. А что касается его Супруги, то мы, если она не будет возражать, можем оставить ее здесь Секретаршей посольства».

Агреман был дан без промедления. И в следующий вторник Бывший Начальник Президентской Канцелярии вышел из дверей посольства, предоставившего ему политическое убежище, чтобы отправиться во дворец для вручения верительных грамот. Часовые — это был их последний день пребывания на посту — взяли на караул… Сюртук Сеньора Посла оказался ему в самый раз, в цилиндр затолкали несколько газет, чтобы он держался на голове. Перчатки кремового цвета были тесноваты — пришлось держать их в левой руке наподобие пучка спаржи… В общем, все в этот день было прекрасно и удивительно, от машины министерства иностранных дел до любезной и пустой беседы с заведующим Протокольным Отделом. Случилось это во вторник. Вторник! Вторник 28 июня! 28 июня! Название этого месяца вызывает в памяти солнечные пляжи, широкий простор… В сопровождении заведующего Протокольным Отделом Бывший Начальник Президентской Канцелярии прибыл во дворец Мирамонтес.

Он не ответил на умоляющие, искательные взгляда сержанта Крысы и вошел в парадный вестибюль. Ему были оказаны все воинские почести, после чего он был введен в кабинет генерала Мабильяна, который встретил его чрезвычайно любезно и очень мило сыграл роль в спектакле вручения верительных грамот, имеющих во всех странах и при всех случаях почти один и тот же текст. Затем генерал произнес короткую речь, не забыв упомянуть о «вечной дружбе» между обоими народами, о «благоприятных сдвигах в деле взаимопонимания», достигнутых теперь, «на пороге процветания двух стран», о «славном прошлом каждой из них», о «братских узах», которыми они связаны, и о еще более крепких и еще более братских узах дружбы в будущем, и о прочих вещах в том же стиле и в том же духе. В ответном слове новоиспеченного Посла мелькали те же самые слова: «процветание», «дружба», «взаимопомощь», «братство», «континент будущего», «третий путь решения идеологических конфликтов эпохи, найденный дальновидными правительствами Нового Света»… и все прочее, что говорится в подобных случаях. За процветание обеих стран было выпито два бокала шампанского. Затем последовало крепкое рукопожатие, во время которого генерал Мабильян успел шепнуть Бывшему Начальнику Президентской Канцелярии: «Я намеренно не позвал фотографов, чтобы не было некоторых осложнений. Пусть будет только сообщение в печати, все решат, что это ваш однофамилец». — «Я понимаю вас, генерал!» И генерал, понизив голос еще на один тон, почти шепнул: «А ты, Рикардо, шельмец!» — «Ну а как, генерал, насчет европейских женщин, элегантных, изысканных, умеющих поддержать беседу?» — «Иди ты к…» Заведующий Протокольным Отделом приблизился к ним, давая понять, что аудиенция окончена. Новый Посол удалялся к дверям спиной и учтиво отвешивал поклоны при каждом шаге. Выходя из кабинета, он еще раз приоткрыл портьеру и, заглянув внутрь, сказал: «Чао, Фелипе!»

Супруга Посла ждала меня с обедом, где были великолепные блюда и вина: любимые мной русские соленые огурчики, манго, очень подходящий для подобных случаев, французские каперсы, которые так хороши под бразильскую кашасу[45]. Раненого Утенка Дональда заменили другим, новехоньким. Но теперь он не так навязчиво ассоциировался в моем сознании с понятием о Вечности. Да и лампочки Эдисона из магазина скобяных товаров уже не воскрешали в моей памяти Менло-парк, как это было еще вчера. Я оборвал с календаря все мертвые листья, пока не появился вторник 28 июня. Наступили лучшие времена. И когда в столовую вдруг ворвалась латынь, несколько затуманенная парами наспех распитой кашасы, мы ее тут же заглушили трубой Армстронга, найденной на короткой волне. Назавтра мне стоило большого труда понять, что в моей жизни наступила среда и что у среды есть свои обязанности. Но с четверга дни обрели свои названия и выстроились во времени, которое дано человечеству. И начались дни и дела…

Перевела Э. Брагинская.

Феликс Пита Родригес

ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ

Глаза Марты были прикованы к маленькому телу, которое от сильного жара как будто съежилось и стало совсем крохотным. Где он сейчас, этот зловещий шарик, который невидимо для глаз перемещается под кожей ребенка? Николаса снова протянула свою большую, темную, словно обожженную руку и пощупала ребра девочки.

— Когда болезнь выходит из пупка и перекидывается на ребра, тут уж ничего не поделаешь…

— А что, у нее разве уже перекинулась?

— Да ты потрогай сама, сразу нащупаешь.

— Где?

— Вот тут, на ребрах. Чувствуешь, перекатывается? Такой маленький шарик.

— Нет, ничего не чувствую. Где мне. Я ведь в болезнях ничего не смыслю.

— Ну да, и правда…

Однако Марта все-таки еще раз надавила пальцем на ребро девочки, стараясь, чтобы грязный ноготь не вонзился в нежную детскую кожу. Но зловещий шарик был неуловим.

— Ничего не чувствую.

— Неважно. Главное, он поднимается. Он цепляется за ребра, чтобы дойти до сердца.

— Так, значит, она умирает.

— Может быть и так. Правда, иногда шарик останавливается, не дойдя до сердца. Он набухает, разрывает кожу и выходит наружу. Но это бывает редко. Если бы ты позвала меня пораньше.

— Откуда же я могла знать.

— Ну да…

Николаса поднялась и отошла от кровати, и Марта поняла, что остается совсем одна. С ее губ сорвался отчаянный неразборчивый лепет, в котором слились все невысказанные мысли, мучившие ее в течение бесконечных десяти дней и ночей.

— Если Мартика умрет, Франсиско никогда этому не поверит.

С этими словами она подошла к распахнутой двери. За порогом до самого горизонта расстилалась необозримая трясина, окрашенная в тоскливый ржавый цвет. Взгляд Марты, скользнув по болоту, устремился дальше, туда, где кончается трясина, где начинается море. Посреди моря лежит маленький островок, а на этом островке живет Франсиско. Он думает о Мартике, он хочет, чтобы она жила. Он не поймет, что ничего нельзя было сделать, что шарик поднялся к сердцу. Негритянка Николаса прислонилась к косяку покосившейся обшарпанной двери.

— Вот если бы отвезла ее в Гавану.

— Куда?

— В Гавану. Иногда врачам удается кое-что сделать.

— Но Гавана так далеко, Николаса.

В ее словах было столько горькой безнадежности, что Николаса поняла: этому огромному болоту, этой больной земле нигде не было конца, и Гавана находилась по ту сторону этого «нигде». Гавана — это был край света.

— Это верно, поездка стоит дорого.

Николаса тряхнула годовое как дерево, осыпавшее все свои листья.

— Франсиско не поймет этого, Николаса.

— Не только Франсиско: никто не сможет этого понять. Не божье это дело, Марта.

Глаза Марты снова скользнули по необозримой глади болота. Вдали, там, где облака низко стелились над землей, начинается море. А в море лежит маленький островок, до которого можно добраться только на лодке, а на островке — тюрьма.

— Когда Франсиско отбудет срок и вернется, он станет ее разыскивать. Я его знаю. Его не убедят мои письма.

— Сколько ему еще осталось?

— Восемь. Как раз столько, сколько сейчас Мартике. Еще так много!

— Да, это много, Марта.

Негритянка Николаса устремила пристальный взгляд поверх болотистой равнины, как будто там, вдали, надеялась увидеть Франсиско.

— Тому, кто хорошо себя ведет, иногда сбавляют срок.

Ей хотелось утешить Марту, но она сама понимала, что все это бесполезно, если там, в глубине комнаты, мечется в жару Мартика, а шарик все поднимается и поднимается к ее сердцу.

— Сколько бы ему ни сбавили, Николаса…

— Не отчаивайся. Потерять надежду — это самое последнее дело.

— Да, но когда теряешь…

Мартика застонала на своем топчане, и Марта резко обернулась, пронизанная новым, непривычным страхом… Николаса, прищурившись, посмотрела на нее.

— Не бойся, если это и случится, то не сегодня.

Смерть была уже здесь однажды. Она отступила на мгновение, но потом снова вернулась, вернулась издалека, из глубины болот, где находилось ее мрачное царство.

— Ради Франсиско я готова умереть вместо нее, Николаса.

Марта не могла выразить, как сильно любил Франсиско свою дочь.

Николаса попыталась успокоить ее:

— Не отчаивайся. Даже если случится самое худшее, Франсиско найдет в себе силы понять и пережить.

— Нет, Николаса. Что-нибудь другое — может быть. Но не это. Прийти и не увидеть Мартику — этого он не вынесет.

— Вынесет, Марта.

Марта не ответила. Сунув в прореху на платье корявый, грязный палец, она безотчетно раздирала ветхую ткань.

— Ты порвешь платье. Успокойся…

— А. Да, да. Это я так…

— Я понимаю, Марта.

Николасе хотелось найти слова утешения. Марта стояла рядом с ней, как и она — затерянная среди огромного пространства болота, как и она — маленькая, иссушенная одиночеством. И муж Николасы, так же как и Франсиско, был углежогом. И Николаса, так же как и Марта, знала, что каждое утро солнце становится печальнее, чем было вчера. И это так же надрывало ей сердце.

— Если бы ты могла отвезти ее в Гавану, Марта!

— Но как? Разве ты не видишь.

Марта обвела рукой комнату. В этом слабом, полном отчаяния жесте было все: и мрачный образ смерти, витавшей у изголовья Мартики, и безысходность нищеты, которой веяло от поломанных стульев, земляного пола, сбитого гвоздями шкафа, колченогого стола, кувшина для воды. Но Николаса и головы не повернула.

— Если бы ты могла…

— Если бы я могла… Но ведь Гавана…

— Да, да. Это верно.

Болото расстилалось до самого горизонта. Море было по ту сторону болота. И островок, на котором, как зернышко внутри плода, затерялась тюрьма, тоже был по ту сторону болота. И Гавана тоже была по ту сторону.

— Надо терпеть, Марта.

— Хотелось бы…

Николаса вынула из кармана маленькую сплющенную сигару, надеясь, что она поможет ей найти слова утешения в захлестнувшем ее море отчаяния. Зажав сигару губами, она поднесла к ней огонь.

— Что делать, Марта, такова жизнь.

Ей хотелось рассказать Марте о той вечной, как мир, тревоге, которая жила уже рядом с первым человеком в его пещере, но у нее не было слов.

— Человек рождается, чтобы умереть, Марта.

— Да, но умирать он должен, прожив жизнь… Вот именно этого Франсиско и не сможет понять.

Не оглядываясь, Марта ткнула большим пальцем назад, в глубину хижины, где стоял топчан Мартики и где болезнь убивала едва начавшее жить тело.

— Когда у меня умер отец, мне было больно — это всегда больно, — но потом я поняла и смирилась. Но умереть в восемь лет!

Голос у нее срывался, как будто ей не хватало дыхания.

— И потом Франсиско… Ведь для него там, за решеткой, Мартика — это солнце, больше, чем солнце.

— Бог помогает нам переносить несчастья, — сказала Николаса.

Далеко впереди, на тропинке, четко выделяясь на ржавом фоне болота, то показывалась, то скрывалась фигура всадника. Вечер был так тих, что табачный дым не поднимался вверх, а оставался висеть в воздухе густым, неподвижным облаком позади всадника. Из-за плотной завесы закатных лучей до них донесся его голос:

— Привет, Марта! Как дела?

— На все божья воля, Сервандо, — крикнула в ответ Марта, стараясь, чтобы голос ее достиг всадника, который уже исчез в зарослях мангров.

— Тут Сервандо, там Сервандо… — Голос Николасы как будто тосковал но чему-то далекому. — Повезло же ему.

В ее словах звучали упрек и боль, ей казалось, что весь мир виноват в этой смерти, смерти, которая притаилась где-то в хижине и ждет своего часа, чтобы подняться от ребер Мартики к ее маленькому сердцу.

— Повезло же этому Сервандо! За то, что он наткнулся в лесу на беглого каторжника, ему дали столько денег, сколько ему и видеть никогда не приходилось.

— Да, это верно.

— Я, конечно, не знаю… Но наводить полицию на след беглого… — Николаса потушила сигару о стену и резким движением сунула ее за ухо.

— Ну ладно, Марта, мне нужно еще кое-что сделать, пока светло. После дождя у меня возле дома настоящее болото. Ни пройти ни проехать. Если тебе покажется, что Мартике хуже, сбегай за мной.

— Хорошо.

Но Николаса уже уходила своим тяжелым шагом, четко вырисовываясь на красном фоне тропинки. Когда Марта отвернулась от болота и ее взгляд, полный тяжелой тоски, снова упал на Мартику, она ясно ощутила свое одиночество.

— Как ты себя чувствуешь, доченька?

С топчана донеслось лишь слабое свистящее дыхание. Девочка боролась со смертью… Но Марта сама была так беззащитна и так одинока, что ничем не могла облегчить ее страдания. Вдруг ее внимание привлек пустой кувшин.

— Господи помилуй! Ведь у меня нет воды. А дело идет к ночи.

Еще надеясь, что она ошиблась, Марта заглянула в кувшин. Крохотный блик света, величиной с небольшую монетку, поблескивал на самом дне.

— Нужно идти. Хорошо, хоть море спокойно.

Сидя в поскрипывающей лодке и работая веслами, она успокоилась. Уже много раз, незаметно для нее самой, море облегчало ее страдания. Марта прижала ногой пустой бочонок, чтобы он не катался по дну лодки. Источник находился в двух километрах отсюда, на самом берегу моря. Из-за этого вода в нем была солоноватой, а другой взять было неоткуда.

Марта гребла и гребла, но мысленно она все еще была в хижине, у изголовья постели, на которой Мартика боролась со смертью. Перед ее глазами стоял Франсиско в тот момент, когда он входит в их опустевший дом, ей казалось, что она слышит свой оправдывающийся голос:

«Франсиско, я не хотела этого. Пришла Николаса. Сердце у меня разрывалось. Я думала о тебе. Думала о тебе больше, чем о себе самой, больше, чем об умирающей Мартике. Но я ничего не могла поделать. Проклятый шарик все поднимался и поднимался. Николаса сказала, что, может быть, в Гаване ее могли бы спасти. Но подумай сам — в Гаване! Я так хотела, чтобы она дождалась твоего возвращения, но у меня ничего не вышло».

Справа по берегу тянулось болото, которое перерезала то ломаная линия мангров, то полоса пустынной, выжженной земли. Лодка продвигалась вперед, но Марте все еще чудилось, что она далеко отсюда, в своей хижине. Пустой бочонок катался по дну лодки, и она машинально отталкивала его ногой. Она была уже напротив бухты, почти у самого источника, когда вдруг увидела на берегу человека.

— Заключенный!

Это слово болью отозвалось у нее в груди. Синяя фигурка тотчас же нырнула в заросли и исчезла из виду, но Марта успела ее разглядеть. Эту одежду достаточно было увидеть всего раз, чтобы запомнить на всю жизнь. Продолжая грести, Марта не отрывала глаз от берега и через некоторое время снова увидела беглеца: он осторожно пробирался сквозь красные заросли.

«Бедняга! Худо ему придется, если за ним охотится полиция. Если бы через мангровые заросли он вышел к ручью, он мог бы еще спрятаться в какой-нибудь пещере. Спрятался же Хорек в пещере, и полиция его не нашла. Хоть бы и этот догадался».

Бухта осталась позади. Несколькими шагами ниже по берегу протекал ручей. Бочонок снова сдвинулся с места, больно придавив ей ногу.

«Франсиско говорил, что, когда он выйдет, Мартика будет уже взрослой. И это кажется ему таким странным! Не знаю, что я ему скажу. Хоть бы он догадался пройти через мангровый лес к пещерам. А что, если шарик остановится, как говорила Николаса? Что, если он набухнет, как зерно, и лопнет? Нет, не хочу и думать об этом — что зря надеяться! Николаса просто хотела утешить меня».

Берег приближался, и она положила правое весло, продолжая грести левым. Лодка скрипнула, коснувшись днищем земли. Марта уже взялась за бочонок и собиралась спрыгнуть на берег, как вдруг увидела жандармов.

— Эй, ты никого здесь не видела? — крикнул один из них. — Мы ищем беглого каторжника.

Марта уже хотела ответить, когда откуда-то издали до нее донесся голос Николасы: «Вон Сервандо. Ему повезло… За то, что он наткнулся в лесу на беглого каторжника, ему дали столько денег, сколько он за всю свою жизнь не видел».

— Ты что, оглохла?

— А. Да, да, слышу… Что вы сказали?

— Не видела ли ты заключенного? Удрал тут у нас один…

А голос Николасы все твердил и твердил: «Ему повезло. За то, что он наткнулся в лесу…» И вдруг между Мартой и жандармами возникло лицо Франсиско. Ей казалось, что это он стоит там, на скале, в такой же синей одежде, какая была на беглеце, притаившемся сейчас в болотной грязи. «Я хочу выйти отсюда, чтобы увидеть Мартику. Когда кончится срок, она будет уже взрослой. Это так странно. Я только об этом и думаю». Жандарм ждал, поправляя ремни. «За то, что он наткнулся в лесу на беглого каторжника, Сервандо получил столько денег, сколько он за всю свою жизнь не видел». Как из другого мира до нее донесся голос Николасы: «Если бы ты отвезла ее в Гавану, тогда…» А шарик все поднимается и поднимается, и Франсиско никогда не поймет… Марта бросила весла и подняла бочонок, готовясь спрыгнуть на болотистый берег. Жандарм ждал. Перед глазами Марты прошли, сменяя друг друга, беглец, затаившийся в болотной грязи, и Мартика, разметавшаяся на грязном топчане. И снова до нее донесся голос Николасы: «Если бы ты отвезла ее в Гавану, тогда…» Марта медленно подняла глаза к скале, на которой стоял жандарм. «Сервандо получил тогда столько денег, сколько он за всю свою жизнь не видел. Франсиско никогда не сможет понять…»

— А это правда, что тому, кто скажет, вы даете деньги?

Равнодушный голос полицейского упал на нее сверху, как холодный дождь:

— Правда. Мы действительно выплачиваем вознаграждение. Если тебе что-нибудь известно, ты должна нам все рассказать.

Марта вдруг почувствовала себя так же, как на крестинах Мартики, когда она выпила четыре стакана мускателя. Из глубины желудка поднялись к горлу холод и тошнота. Жандарм ждал. Он выглядел так странно там, на вершине скалы. Марта поставила бочонок на землю.

— Идите по берегу, а как дойдете до бухты, поверните. Он там, в мангровых зарослях.

Когда она возвращалась домой, весла казались ей такими тяжелыми, как будто на концах их висели камни. У ее ног покачивался полный до краев бочонок, в котором отражались первые звезды.

«Сейчас они ищут его в зарослях. Он, конечно, попытается забраться поглубже и затаиться, но у него ничего не выйдет. Раз они знают, что он там, они его окружат. Она ничего не скажет Франсиско. Не нужно, чтобы он знал. Когда же они дадут деньги? Солдат сказал, что сразу же. Прежде чем ехать в Гавану, нужно сшить Мартике платье. Пожалуй, я сошью его из перкали, которую дала мне Севера. И отделаю прошивкой от моего длинного платья. Получится очень нарядно. Интересно, хватит ли мне денег, чтобы свезти Мартику в тюрьму, когда она поправится? Нужно экономить, чтобы хватило. Франсиско с ума сойдет от радости. Найдут ли они его? Уже темно, так что он может и улизнуть. Да нет, лесок маленький, и его, конечно, уже окружили. И мне дадут денег. Бедняга! Хоть бы он сдался, хоть бы они его не убили!»

Весла были так тяжелы, как будто к ним привязали по камню. Марта подплывала к берегу. Между двумя деревьями уже показалась крыша ее хижины. Интересно, спит Мартика или нет. В это мгновение тишину разорвал сухой треск трех выстрелов. Руки Марты похолодели на веслах.

Она давала Мартике целебный отвар, когда на тропинке послышался стук копыт. Ночью на болоте все звуки кажутся странными, как будто приходят из другого мира. Но Марта знала, что это жандармы. Взяв керосиновую лампу, она вышла им посветить. Отбрасывая позади себя длинные колеблющиеся тени, всадники казались неправдоподобно огромными. Потом она заметила, что у третьего солдата поперек седла лежал человек. Тот же голос, что говорил с ней у ручья, произнес:

— Все-таки попался. Он спрятался было в мангровых зарослях, но мы его окружили. Тогда он выскочил и попытался бежать. Пришлось его пристрелить. Уже поздно. Мы здесь переночуем.

Двое полицейских сняли труп с лошади и взвалили себе на плечи. Когда они вошли в круг света, отбрасываемый керосиновой лампой, Марта увидела мертвое лицо Франсиско. Застывшие скорбные глаза были открыты, грязный рот мучительно искривлен. Из глубины комнаты, с топчана донесся тихий плач Мартики.

Перевела С. Бушуева.

Дора Алонсо

РИС

Тяжелые редкие капли начали падать из чрева большой тучи, затянувшей луну — ущербную луну, которая еще недавно освещала пустынные тропы на неровной, каменистой земле. Духота все увеличивалась, сжимая в кулак темные окрестности, заросли кустарника, ровные участки рисовых посевов — щедрое изобилие колосьев, — теснившихся в ночном мраке. В высоком небе нервно мелькали молнии, выхватывая из плотной массы бесконечного рисового поля сухопарую настороженную фигуру старого Сильвестре.

Дождь усиливался: вялый, унылый, он прямыми струями поливал жадно набухавшую землю, разнося пряные запахи, исходившие из глубины этой ночи. Грабитель перевел дух и широким шагом двинулся в обратный путь, через спелые колосья, которые раздвигались гневно и испуганно, задевая его ноги. Он долго петлял по полю, пока наконец не отыскал лошадь, спрятанную в канаве среди густой травы, взвалил ей на спину тяжелый мешок с добычей, и, вонзив босые пятки в ее худые бока, поехал назад сквозь сеть бессонной воды.

Копыта лошади часто скользили по грязи, уже покрывшей дорогу; скользили, выбирались на твердую почву и продолжали безостановочно шагать вперед. Человек сидел на лошадином хребте ссутулясь, не обращая внимания на ливень и на неровный шаг животного. Он придерживал бесформенный мешок с награбленным и время от времени недоверчиво и боязливо озирался по сторонам, стараясь разглядеть что-нибудь сквозь пелену дождя и мрака.

Внезапно лошадь заупрямилась; запрядав ушами, она подалась вбок. Старик успел вовремя уцепиться за гриву и глухо и злобно пробормотал:

— Ах ты проклятая, сучья дочь!

Но потом соскочил на землю и, пригнувшись, осторожно вошел в густую спутанную траву, высматривая своего заклятого врага, который вполне мог прятаться поблизости и смеяться над его просчетом, держа в руках ружье и щуря свои и без того узкие глаза. Нащупав нож, старик провел пальцем по его острому лезвию и, проворно обойдя лошадь, двинулся вперед. Вдруг что-то с шумом вылетело у него из-под ног. Сова, неторопливо махая крыльями, полетела прочь, белесым пятном выделяясь на фоне затянутого дождем неба. Облегченно вздохнув, старик вернулся к лошади, мирно щипавшей траву, и прошептал:

— Еще неизвестно, Первый, кто кого раньше выследит.

И Сильвестре Каньисо снова двинулся в путь.

Утром голос Первого, словно бич, стегнул пеонов, которые работали под жаркими лучами золотого солнца, на бескрайнем поле, желтоватым ковром убегавшем за горизонт:

— Сегодня ночью опять воры. Каждую ночь воры. Никто не знает, а?

Ответом было молчание. Китаец-надсмотрщик медленно обвел глазами пеонов, и старик почувствовал, как пронзительный взгляд китайца на миг задержался на его затылке. Затем послышались неторопливые твердые шаги, промелькнули короткие потрескавшиеся краги и проплыла пожелтевшая соломенная шляпа, прикрывавшая голову маленького властелина плантаций в Сан-Антонио-де-ла-Анегада. Старик посмотрел ему вслед, содрогнувшись от страха и гордости:

— Ходи, ходи, китайская лиса, ходи, каплун, все равно не пронюхаешь, кто обчищает твой улей.

Креолам была ненавистна тирания этого азиатского карлика, которого поставил над ними дон Рамон, хозяин рисовых плантаций. Двадцать с лишним лет, проведенных на Кубе, изменили его восточную натуру, придав ей некий оттенок добродушия, соответствовавший духу антильской земли. Теперь у него не осталось даже китайского имени. Все звали его Первый. Это странное прозвище брало начало от обычая в бригадах, работавших когда-то на плантациях сахарного тростника; китайцы держались вместе, и остальные пеоны — кубинцы, гаитяне, ямайцы — называли их по номерам, будучи не в силах запомнить настоящие имена молчаливых желтокожих товарищей; а китайцы тянулись к земле, словно на всю жизнь были соединены с ней живыми корнями или словно земля была единственным, что помогало им дышать под чужим небом и сносить все тяготы изгнания.

Со временем Первый, усердный и пронырливый, с вечно угодливой и заискивающей улыбкой на лице, стал человеком какой-то смешанной национальности и настроил свой ум на новый лад. Наконец, окончательно отколовшись от своих многочисленных земляков, поселившихся на острове, он встал на ноги и даже смог выделиться из своей среды, получив должность надсмотрщика.

Его счастливая звезда взошла несколько лет назад, когда гуахиро открыли для себя благословенное белое зерно, так хорошо прижившееся в тропиках. Это открытие превратилось для них в знамя надежды, затрепетавшее на ветру. Новое дело увлекло жителей маленького ранчо, и с той же страстью, с какой прежде они выращивали тростник, они принялись за культуру, приносившую более твердый доход.

В то время китаец занимался мелкой торговлей. Нагрузив на спину костлявой неторопливой лошадки короба, набитые хлебом, сластями, дешевой глиняной посудой, он сам усаживался рядом с товарами и на рассвете, в лучах восходящего солнца, отправлялся по горным тропкам, маленький, невидный, с неизменной улыбкой на губах.

И вот этот малозаметный торговец, привычный, как пение петуха, стал человеком, к которому потянулись за советом гуахиро, побуждаемые надеждой и общим энтузиазмом. Первый очень старался скрыть, что его собственные знания не превосходят знаний крестьян, обращавшихся к нему за помощью. Он предпочитал хитрить и наживаться на наивности гуахиро, которые приписывали китайцу впитанное с молоком матери умение выращивать рис, знание особых методов, верных способов для получения богатого урожая, привезенных с его далекой родины.

Проконсультировавшись у опытного земляка, китаец уверенно взялся за непривычное дело. С неутомимой энергией он прорывал каналы для орошения, придумывал неведомые таинственные средства, якобы необходимые для произрастания злака. Он выхаживал рис, преданный горячему сердцу земли, как выхаживают новорожденного сына, принесшего в дом удачу, и в результате завоевал в округе славу знатока, настоящего специалиста. Поэтому когда новый земледельческий опыт соблазнил дона Рамона, состоятельного бискайца, Первый был взят надсмотрщиком над местными работниками.

Но они, ранее неизменно следовавшие указаниям китайца как самым авторитетным, теперь взбунтовались против его власти, претившей их расовым предрассудкам. Сильвестре был особенно недоволен, его возмущала необходимость подчиняться приказам, исходившим от Первого.

— Только этого не хватало! Какой-то гнездоед будет мной командовать!

При этом он презрительно сплевывал и в сердцах растирал плевок ногой.

Каждый день надсмотрщик спокойно оглядывал поле, концом мачете делая отметки, следил за ходом работ, наблюдал, как сначала рождаются зеленые волоски, умножаясь день ото дня; сперва редкие, они пробивались кое-где едва заметными точками на красноватой почве; затем, становясь все гуще, они превращались в густой мягкий ковер, они колыхались, как волосы русалок на волнах, обещая богатый урожай.

Он стерег рис зорко, но не из добросовестности. Китаец просто боялся за место. Он охранял спелое рисовое поле, как свое собственное, и всякий раз, когда обнаруживал потраву, чувствовал, что его власть шатается.

После каждого нового набега он приходил в ярость и отправлялся к надутому густобровому бискайцу, чтобы развернуть перед ним свои планы.

— Положись на меня, капитан. Дай ружье. Птичка попадется, увидишь…

Китайцу дали ружье. Теперь Сильвестре видел, как в сумерках он всегда кружил вокруг посевов, иногда пешком, иногда на кроткой лошадке, которая бежала веселой рысцой, а китаец подпрыгивал в седле в смешной и неудобной позе, вытянув вперед широко расставленные ноги.

Порой, когда старик прикидывал дальность боя этой двустволки, ему становилось не по себе; страх, тягучий и клейкий, как слюна от плохого табака, связывал ему рот. Но слишком могущественной была рука, посылавшая его срезать тяжелые колосья, чтобы потом, под надежной защитой своей хижины частыми осторожными движениями толочь на колоде твердые зерна.

— Может, это не колдовство, но каким-то зельем ты, уж точно, меня опоила, — говорил он, похлопывая Лилу по широким рыхлым бедрам, а довольная Лила смеялась, показывая неровные зубы и непристойно изгибаясь.

Те, кто знал старика раньше — всегда угрюмого, одинокого, до старости прожившего без своей женщины, — тоже не переставали удивляться:

— Ясное дело, ведьма. Впилась тебе в душу, как ядовитая колючка.

Он сердито обрывал их:

— Занимайтесь своими делами. В шестьдесят лет нужны деньги, а не советы.

Лила вошла в его жизнь, когда дни его начали клониться книзу, как шипы старого кактуса. Он почувствовал себя мужчиной, но тело уже не всегда могло отзываться как должно на призыв любви. Все это пробудило в нем решимость, которой он старался восполнить этот недостаток, унижавший его до глубины души. Неторопливый, немного ленивый крестьянин, привыкший быть честным, он встал на плохой путь, чтобы показать себя храбрецом и удовлетворять бесчисленные капризы женщины, с которой он столкнулся как-то вечером в деревне, выходя с представления бродячего цирка, и которая, как хищная птица, вцепилась в его сердце.

— Пойдем в мой дом, если хочешь, — однажды сказал он ей.

И она пошла, устав от постоянного голода, отупев от порока, одержимая желанием спать одной и иметь над головой свою крышу.

В беспросветном существовании Сильвестре Каньисо забрезжила розовая заря.

Однажды, месяцев через шесть-восемь после их встречи, она зажгла в нем новую надежду, сказав, что ожидает ребенка.

— Но, Лила, ты уверена?

— Почти… Привелось же рожать здесь, в твоей конюшне, на старости лет!

Он не находил слов, мысль об отцовстве ошеломила, оглушила его, и он стоял растерянный, дрожащий, точно ветка, которую тронуло пламя.

Последующие недели старый крестьянин жил в каком-то упоенном ослеплении. Без отвращения работал он под началом маленького желтокожего человечка, все меньше боялся двух черных дул, все охотнее пускался на грабеж. Лила, одержимая разными прихотями, придумывала все новые и новые желания, приписывая их своему положению. А он, боясь, что погаснет свет, сияющий ему в образе будущего сына, исчезнет звезда, зажженная надеждой в мрачных глубинах его души, все больше работал и все больше воровал.

Бедняга, он был глух и слеп, слеп и глух, поглощенный запоздалым желанием возродиться в чистой, юной плоти.

После каждого набега он прятал сноп в чаще. Там же он прятал и колоду, сделанную из крепкого ствола, и проводил долгие часы, потихоньку колотя и колотя твердые зерна, пока от них не отставала золотистая шелуха, которая разлеталась по ветру, словно облако мотыльковых крыльев. Потом он переправлял все зерно в дальнюю лавчонку, продавал его за полцены и возвращался домой, нагруженный подарками для капризницы.

Когда в последнюю ночь он ехал через рисовое поле, он никогда бы не поверил, что прощается с ним навсегда. Лошадь мерно выстукивала безжизненное тело дороги, и глухой цокот его шагов рождал таинственный ритм, будивший цикад и отдававшийся в сонных зарослях. Ночное безмолвие, все в огоньках звезд и светляков, звучало в душе Сильвестре Каньисо пением ясных голосов, баюкающих его радость.

— Его будут звать Сильвестре, как зовут меня. Как звали моего отца и моего деда, работорговца.

И с огромным удовольствием — следствием подсознательного страха — он вспоминал, что его предок для работы на плантациях покупал в те времена и китайцев. Таких, как Первый.

— Черт побери, — говорил он сам себе, — уж мой пузырь сумеет пробиться, он заберется высоко. Им-то ты не покомандуешь, за ним не поохотишься по ночам, его-то не проглотишь, поперхнешься…

Мысли его текли в такт перестуку лошадиных копыт и легкому поскрипыванию ветхого, пересохшего седла. Думая о сыне, мечтая о том, каким он будет сильным и удачливым, старик чувствовал себя моложе, проворнее, ловчее.

Шорох вспугнутых перепелов, выбежавших из зарослей по обеим сторонам дороги, укрытых густым мраком, там, где он обычно оставлял лошадь, вернул его к пугающей действительности. Неизвестно почему радость, только что переполнявшая его, превратилась в страх, в страх непонятный и могущественный. Радостные надежды рассеялись, оставив после себя пустоту. Перед его мысленным взором предстал младенец, он сучил ногами и пищал у пустой груди Лилы; маленькое личико, похожее на лицо Сильвестре, искажено яростным криком, кулачки сжаты. Жизнь уже напугала его. Сильвестре слышал его плач, но не мог склонить над маленькой головкой свое уродливое, сморщенное лицо, опухшие глаза, седые волосы, свои растрескавшиеся заскорузлые руки; не мог погрузить сына в стоячую воду своего голоса, сказать ему: «Ладно, малыш, не бойся, я здесь, с тобой!»

Каждый звук — трепет листа, задетого ночным ветром, жужжание насекомого — все заставляло его вздрагивать. Он пытался успокоиться, пытался продолжить путь к тому месту, которое заранее присмотрел, но напрасно. Ему мешал страх, воплотившийся теперь в зримый образ. Это оглушительно и страшно кричал его будущий сын; сын вставал на его пути, полз к нему, цеплялся за его непослушные ноги. Мотая головой, в суеверном ужасе он повернул назад.

— Пойду в другой день. Недаром пузырь предупреждает меня. Вдруг этот разбойник подстерегает в кустах…

Уже недалеко было до хижины, окутанной покровом поздней ночи. Миновав банановую рощу, он увидел, что в доме горит свет. Охваченный недобрым предчувствием, он задрожал и ускорил шаг.

— Вот незадача, вот незадача, — повторял он на ходу, боясь потерять последнюю надежду на чудо.

Спеша узнать, в чем дело, он, еще не постучав, взглянул в щель в плетеной стене хижины.

Лила, сидя за столом, клала в миску белый дымящийся рис — рис, который воровал для нее он, Сильвестре Каньисо, — а напротив нее с довольной улыбкой восседал желтолицый обжора Первый.

Перевела В. Спасская.

Рауль Апарисьо

ОБРЯДЫ ПОРОКА

I

Сидя за своим столом в Министерстве, Крисанто торопливо подписывал бумаги, не слушая пояснений, которые давал ему начальник канцелярии. Крисанто опаздывал в Синюю комнату, где он устраивал вечер удовольствий в честь Томаса, собираясь развлечь его фокусами проститутки Биби. Начальник канцелярии с быстротой белки промокал подписи, собирал и складывал документы. Процедура подходила к концу. За дверями кабинета, подпирая стены приемной, терпеливо дожидались очереди недавно уволенные служащие. Предчувствие неприятностей струйкой горечи жгло грудь Крисанто: президент почему-то все не подписывает приказ о новом назначении; а этот тихоня, начальник канцелярии, помалкивает, не заикаясь о результатах последнего порученного ему дела. Скрывая свои опасения, Крисанто раздраженно спросил:

— Что там с делом Биби?

Всегда обходительный и подобострастный, начальник канцелярии неопределенно протянул:

— С этим делом, сеньор министр… С позавчерашнего дня бумага лежит на подписи у президента…

— А сам ты что думаешь? — нетерпеливо перебил Крисанто; когда его интриги застопоривались, он часто прислушивался к советам опытного шестидесятилетнего чиновника, старой канцелярской крысы, поседевшей над папками с актами и приказами.

— Да как вам сказать… — мялся начальник канцелярии.

— Не бойся, не бойся… можешь говорить мне всю правду. За это ты и получаешь прибавку. Ну давай же, смелее.

— Сеньор министр… секретарь президентской канцелярии заявил мне, что… — он морщил лоб, потел, колебался. Наконец сказал: — Ну, в общем, что это уж бог знает что… что она достаточно имеет с борделя… «Газета» не должна сообщать о назначении проститутки Биби на такую важную должность… — и, стыдливо потупившись, добавил: — Ведь и правда, сеньор министр, эта женщина… она элегантна, не спорю, но у нее такой дом… — и, понизив голос, заключил: — Через него прошло пол-Гаваны.

— Что, что? — переспросил Крисанто, сурово сдвигая брови.

— Вы сами знаете, сеньор министр, — и старик покорно пожал плечами.

— Тогда послушайте, — гневно повысил голос Крисанто, — мне придется напомнить президенту, что Биби, проститутка, шлюха, все, что хотите, — именно она сумела нейтрализовать Кабана, и провинция осталась за нами. Да этой Биби цены нет! Если бы она три дня не удерживала его в Синей комнате, кто знает, где бы сейчас были мы все!..

В стеклянную дверь громко постучали. Вскипев от такой наглости, Крисанто воззвал к начальнику канцелярии:

— Однако в какой стране мы живем! Разве ты не сказал этим скотам, чтобы меня не беспокоили?

Заторопившись к дверям, начальник канцелярии пробормотал:

— Да, конечно, сеньор министр… Я посмотрю, что там происходит… кто-то из просителей потерял терпение.

Он тут же вернулся, съежившись, точно мышь, и проговорил жалким голосом пойманного воришки:

— Это Галурдо, он настоятельно требует, чтобы вы его приняли.

— Нет! Я же сказал, что не приму. И денег тоже нет. Хватит с меня его угроз!

— Но сеньор министр, он дал срок…

— Давать сроки мне? Я министр и не потерплю…

— Он разобьет дверное стекло, если через три минуты вы его не примете…

— Ерунда! Он не посмеет…

Звон разбитого стекла прервал браваду министра. В кабинет, шумно дыша, вошел Галурдо. Глаза его жестко щурились, кулаки были сжаты. Начальник канцелярии поспешил укрыться за шкафом, где хранились правительственные декреты.

— Это что еще за фокусы!.. — Галурдо угрожающе надвигался на министра; стекла хрустели у него под ногами. — Пора бы запомнить: меня принимают сразу!

Струсив, Крисанто забыл про свой высокий пост. Слащавым голосом он пропел какие-то извинения.

— Иной раз оказываешься в таком положении…

— Я тебя еще поставлю в положение… Гнилой краб!

Министр умоляюще сложил руки:

— Не кричи… Нечего так горячиться. Ты сам знаешь, сколько народу должен я принять каждый день! — Он сокрушенно бил себя в грудь. — Мне не передали… Я не знал, что это ты… был занят государственными делами…

— Какие там еще государственные дела, не мели языком! Я важнее, чем государство.

Ласковым голосом министр уговаривал его:

— Понимаю, понимаю, но ты…

Галурдо резко оборвал его:

— Гони деньги. — И он протянул правую руку. — Парни не могут больше ждать.

— Дай мне время… так, вдруг… я не могу… Эти деньги надо еще собрать.

— Или я уйду с деньгами, или…

— Я всегда помогал тебе. — В мозгу Крисанто молнией промелькнула мысль о том, что напоминание о его былых заслугах умастит зверя, и он вкрадчиво сказал: — Я же вытащил тебя из тюрьмы, из «Принсипе»…

— Чтобы я прикончил Барсука, который мешал тебе в рэкете с кокой! Так что услуга за услугу. Тебе хвалиться нечем, — быстро отозвался Галурдо, отмахнувшись. Чтобы отдалить опасность, Крисанто все еще цеплялся за воспоминания, говорившие в его пользу, и, стараясь задобрить его, сбивчиво продолжал:

— А когда тебя замели с опиумом? Кто тебе помог? Ты сам впутался в это дело, я был ни при чем. Но потом ты сломя голову побежал ко мне, чтобы я тебя спасал…

— Нашел о чем вспоминать! Я для тебя убил человека, паршивый индюк! И слушай хорошенько: или я выхожу отсюда с деньгами, или мы сделаем решето из твоей шкуры. Так что решай сам!

Внезапно на них пахнуло крепким ароматом духов. Воспользовавшись суматохой, поднявшейся в приемной, когда разбили дверь, в кабинет вплыла Худышка, первая дама среди питомиц Биби. Ступая нарочито твердо, чтобы при каждом движении подрагивали груди, она дерзко шла прямо к письменному столу. Крисанто сразу же сообразил, что спасен, и теперь с трудом переводил дух. Разочарованный и злой, бормоча угрозы, Галурдо вышел из кабинета.

II

Появился официант с подносом коктейлей. Крисанто возбужденно похлопал его по спине и потер руки: он ликовал. Томас заканчивал доклад, уже не как подчиненный, а как равный равному. Его трудно было назвать типичным уроженцем тропического острова середины двадцатого века. Изящные жесты, мягкая, спокойная речь, без торопливости и излишней экспансивности, пересыпанная цитатами из умных книг. Много лет назад он с головой ушел в политику, и годы кипучей деятельности свели его с крупными дельцами, среди которых выделялся Крисанто — беспринципный проныра, нагло ухвативший власть после того, как более крупные личности были раздавлены в борьбе. Крисанто, как золотая и кровавая комета, поднимался все выше и выше, и, держась в его хвосте, Томас богател, проворачивая самые трудные и запутанные дела. Сейчас он подводил итог вышесказанному:

— Банковский кредит будет получен через двадцать четыре часа после отхода судна…

Вот теперь он добился цели. Теперь он стал на одну ступень с Крисанто. Эта операция, такая рискованная и такая выгодная, поднимала его до головокружительных высот, о которых он тайно и робко мечтал долгие годы.

— …будет объявлено, что судно идет в один из американских портов, — и доброго пути! — только прибудет ли оно туда, вот вопрос.

— Да, да, конечно, — довольно облизывался Крисанто. — Все идет как надо. Не операция, а конфетка! Ни тебе придирчивых пограничных катеров, ни тебе угрозы конфискации. — Он самодовольно прищелкнул языком. — И даже, если посмотреть на это с другой стороны, все вполне законно. Продукт у нас есть, деньги за него мы получаем… а если судно не доходит до места назначения, что ж, значит, не повезло, — и он со вздохом заключил: — В конце концов, не мы выдумали эту войну. Воюют другие, наше дело считать деньги.

Он упомянул о войне, хотя вовсе не собирался этого делать. Словно прорвавшийся нарыв, перед глазами Томаса, — а он был уверен, что уже задубел и неподвластен разным сантиментам, — вдруг возник образ Генри, его американского друга: лежа на госпитальной койке, изувеченный и слепой, он с англосаксонской сдержанностью рассказывал о себе:

— В последний раз я был ранен на Восточном фронте, около городка Мерциг; я был в Африке, на островах Тихого океана и на итальянском фронте, но именно в Германии… Мы наступали развернутым строем…

Его короткие фразы рождали видения бессчетных толп людей, утопавших в крови… а у луж крови теснились подоспевшие к пиршеству стервятники — Крисанто, да и он сам; они проворачивали дела, богатели, упивались удачей. Ему еще надо закалять и закалять свое сердце, чтобы сравняться с Крисанто… Тень печали начала рассеиваться, когда Крисанто принялся подсчитывать прибыли. В настроении Томаса произошел перелом, и, чтобы притупить горькое воспоминание, он произнес:

— Все не только законно, Крисанто, мы даже оказываем им благодеяние. Эти бедные народы страдают без сахара…

Его собеседник, старый циник, не нуждался в красивых фразах.

— Все хорошо на своем месте, Томас. Не теряй чувства меры. Дела есть дела. А благодеяния? Ха! Оставь это для монашек. — Приосанившись, он прошелся по кабинету, подошел к окну. Потом, опять поддавшись ощущению полного довольства, сказал: — Хорошо состряпано, Томас… Поужинаешь у меня дома, а завтра… завтра мы отпразднуем нашу победу кое-чем подходящим… в стиле рождественских открыток.

III

Не спеша, словно беспечно прогуливаясь, Галурдо шел к цели. На этот раз он применит новую тактику: никакого шума, никакого спектакля. Он выстрелит столько раз, сколько будет нужно, не больше. На улице, заполненной машинами и пешеходами, он был незаметен. Широкие тротуары гудели от неумолчного гула громких голосов; все было окутано голубоватой дымкой сумерек, смягчавшей жару и наполнявшей атмосферу ощущением чувственного ожидания. Рождественская ночь, шумная, взвинченная. Он перешел через ручей белого света, брошенного на мостовую фарами какого-то автомобиля. Вступил в темный туннель зелени, образованный двумя рядами переплетенных в вышине деревьев. Уже совсем стемнело. Остальные будут подходить с разных сторон, незаметно, каждые три минуты, и займут свои места во всех переулках по соседству с погребком, над которым Биби, королева притонов, справляет рождество вместе с министром Крисанто. Публика густыми потоками текла в ближайшие кабаре. Галурдо приближался к точке, где будет ожидать условленного сигнала. Его окружала плотная толпа. Он с трудом продвигался вперед.

IV

Они оказались вместе в элегантном салоне, салоне для избранных. Она, в пышном наряде изысканно серых тонов, словно магнитом притягивала его взгляд. Томасу она казалась созданной из светящихся, беломраморных, воздушных облаков, затененных темными тучами; черная волна вьющихся волос водопадом скатывалась вниз, прикрывая шею и отдыхая на плечах. Ослепительное видение. Теперь женщина смеялась. Томас откинулся назад, в угол кресла, и напряг слух. Ее голос, наверное, звучит совсем по-детски; до него доносился только слабый отзвук, заглушаемый общим разговором и торопливым шарканьем официантов. Больше всего — настолько, что перехватывало горло, — волновала его та особая нежность, с какой смотрели ее глаза, чистота движений ее рук. Точно отблески дальних зарниц, подумалось ему. Несомненно, то была чистота девственности. Она была почти точным повторением, но повторением во плоти, портрета прекрасной доньи Исабель Кобос де Порсель, который Гойя писал с таким упоением… Все его тусклое существование было подчинено жажде любви; не зная любви, он шел по жизни, точно голодный пес, преследуя мечту, запавшую в его душу еще во времена раннего отрочества, одинокий и потому вечно недовольный всем вокруг; однако свое недовольство он таил в глубине себя, постоянно прикрывая его веселой маской, которая помогала ему завоевывать друзей в самых различных слоях общества. После своей триумфальной миссии он «вышел в люди», как выражался его компаньон Крисанто. Теперь для полноты счастья ему не хватало осуществить давнишнюю мечту, мечту подростка, бережно хранимую в его душе. И даже это было уже близко, по крайней мере, ее живое воплощение уже стояло перед его глазами. Оно явилось точно неизвестная, но уже видимая звезда. Это двойник доньи Исабель Кобос де Порсель. И он дал себе обещание: после завершения деловой миссии направить все силы на завоевание этой женщины… Постепенно он расслабился, его охватило чувство приятной истомы, гул разговоров отступил, стал глуше. Было лишь серое облако ее наряда, белизна ее кожи и нежный блеск живых глаз, весь ее облик словно парил в воздухе… Созерцание ее неправдоподобной красоты привело на ум фразу, которая как бы светлой лентой огибала контуры женщины, подчеркивая ее очарование: «Пожалуй, всего интереснее бывает жизнь в те дни, когда пыль обыденного смешивается с горсткой волшебного песка, когда непримечательный случай превращается в романический эпизод». И вот он, этот эпизод, вот оно случилось и с ним. Новое движение женщины спугнуло прустовские реминисценции. Она подняла руку, прозрачными концами пальцев коснулась лица своего спутника, и оба рассмеялись одинаковым смехом. Только тут, выйдя из оцепенения, Томас взглянул на сидевшего рядом с ней человека, чье разительное сходство с женщиной — в чертах лица, в жестах — вдруг стало явным, после того как они засмеялись так одинаково. Он искал и находил у них все новые черты сходства. Овал лиц, линии тел, рисунок губ, движения… и во внезапном озарении ему показалось, что он угадал причину полного совпадения их личностей, воспринимающих мир как одно существо, несмотря на разные одежды. Они смеялись все громче, их смех отдавался у него в ушах, отвлекая от чисто зрительных впечатлений. Разницы не было. Они смеялись по-женски. Она и он. Этот смех… «бесстыдный, точно нижнее белье, вывешенное в окне». Автоматически он попытался отыскать в глубинах памяти происхождение этой фразы, вспыхнувшей, будто искра, у него в мозгу от переливов женского смеха (бесстыдного, точно нижнее белье…), но это ему так и не удалось.

V

Не в силах пробиться через толпу гуляющих, Галурдо, сдерживая нетерпение, настойчиво повторял про себя: «Я сделаю решето из его шкуры». Он убьет Крисанто. Его власть оспаривать нельзя. Отчисления группе, которой он командовал, не поступали уже месяц, иной кары за это быть не может. Это самый явный признак того, что министр решил вести нечистую игру. Использовав до конца банду наемных убийц, Крисанто хотел теперь отделаться от них, да еще увернуться от выплаты обещанной суммы. Он перешел к другим методам. Но он ошибался, слишком крепкими были связывавшие их узы, чтобы министр мог выпутаться и остаться невредим. И тем более сейчас, когда в результате больших операций с сахаром золото рекой полилось в сундуки министра. Теперь у него новые компаньоны! Галурдо мрачно усмехнулся. «Новые компаньоны — и как раз тогда, когда пришло время пожинать плоды прошлых грабежей. Точно мы слепы. Крысиные уловки… да я дочиста спалю его нору». Галурдо спокойно стоял у края тротуара, дожидаясь, когда толпа поредеет. В прошлые разы завязывались стычки, ему осмеливались сопротивляться. На этот раз драки не будет. На этот раз… Незнакомый с угрызениями совести, Галурдо считал убийство делом вполне естественным. Не хорошим и не плохим. Просто естественным. Он поступал так, как считал нужным, не утруждая себя разными переживаниями. Совершая преступление, он бывал холоден и жесток. Он убивал жертву, как мясник на бойне убивает беззащитное животное. И сейчас он не хотел, чтобы с предателем рассчитались другие. Покончить с этим делом надлежало ему. В этот вечер его люди будут только помощниками, они прикроют отступление и расчистят дорогу назад… В толпе образовалась брешь, и Галурдо шагнул вперед. Его окатило красным: он попал в отблеск неоновой рекламы на углу. Невольно он взглянул на руки и улыбнулся.

VI

«…В стиле рождественских открыток». Слова настойчиво и непроизвольно перекатывались в голове у Томаса, точно крутящаяся на месте граммофонная пластинка. Они приглушенно звучали в его ушах, как далекое эхо. Слова эти изрек Крисанто, многозначительно подмигнув. Томасу чудилось, будто он плавает среди облаков; голова кружилась, предметы расплывались и дрожали; он был тяжко пьян. Рождественская ночь с Крисанто и Биби, новой королевой притонов. Наконец-то он увидит ее сегодня. Он пришел сюда специально затем, чтобы встретиться с ней. Она — олицетворение греха, само имя ее источает соблазн; женщина высокого полета, с цепкой хваткой, честолюбивая и прекрасная; щедрая в любви, алчная в делах. Слухи приписывали ей активное участие в политических махинациях, и хозяева лучших домов столицы не осмеливались закрывать перед ней свои двери, опасаясь ее влияния. И Томас, задыхаясь от алкоголя, оставался здесь, в голубом свете ламп, среди голых женщин, не столько ради Крисанто, сколько затем, чтобы увидеть Биби, королеву притонов. «Мы отпразднуем успех твоей миссии кое-чем подходящим… — сказал ему министр, — в стиле рождественских открыток». Теперь, посреди этой сцены, Томас, ее отупевший участник, почти потеряв сознание, слышал, как эти слова непрерывно прокручивались в его мозгу, накладывались на силуэты голых фигур, шевелящихся по углам, а тем временем Крисанто — обвислые щеки, дряблый живот, — поддерживаемый Китаянкой, в приступе рвоты склонился со своего трона, откуда он руководил оргией. Внезапно раздались приглушенные звуки фокстрота, подстегнув женщин, и они задвигались, задергались в танце, заполнили всю комнату своими ритмичными движениями, точно большие морские животные в огромном аквариуме, затеявшие похотливую возню. Лежа на ковре, с головой уйдя в гулкий музыкальный туман, Томас закрыл глаза.

VII

Сколько часов провел он на улице? Галурдо затруднился бы это определить, но теперь он был уже у цели. Он остановился, чтобы зажечь сигару и оглядеться. Было уже достаточно поздно, и толпа рассеялась; лишь время от времени на улице появлялись кучки пьяных и редкие прохожие. За его спиной раздался резкий свист: из дверей погребка выглянули знакомые лица. Оба сигнала совпали. Все шло хорошо. Группа опытных преступников работала слаженно, как всегда. Крепкий, грузный с виду, Галурдо решительно повернулся и вошел в зал. Один из его людей быстро и ловко взломал запор на двери, ведущей на лестницу. Галурдо медленно двинулся вверх по ступеням — спокойно, неумолимо, слегка наклонив голову. Он знал этот дом и прямиком направился в Синюю комнату. Стоя на страже у дверей, старая проститутка вполголоса читала молитву: «Пресвятая дева перед родами, в родах и после родов, во славу святой Гертруды, твоей любимой и желанной супруги, одиннадцати тысяч дев, святого Иосифа, святого Роке и святого Себастьяна, во славу всех святых, что окружают твой небесный трон, зажмите этот пользительный медальон во время молитвы и этот камень, что хранит от сглаза и помогает при родах, а его продают…»

Одним движением Галурдо швырнул старуху на пол.

VIII

Когда замолк дешевый треск музыки, Томас открыл глаза и уставился на Крисанто, который развалился среди подушек на своем троне-постели: заросший волосами торс, вздутый живот. Он управлял сценой, так красноречиво завершавшей его жизнь. Словно великий дирижер, взмахом руки и короткими фразами он указывал, что следует делать женщинам, заполнявшим Синюю комнату. С усмешкой ткнув пальцем в сторону Китаянки и толстухи с огромными бедрами, которая числилась в полицейских списках под именем Гусыни, он приказал:

— А ну-ка составьте нам картинку… рождественскую открытку… ведь у нас гость.

Томас все еще лежал на ковре, зачарованно следя, как играет свет на блестящей и гибкой спине Китаянки. Обе женщины послушно исполняли приказ Крисанто. Они казались выточенными из металла… Голос Крисанто отвлек его от этого зрелища. Теперь министр звал Биби, и она вплыла в комнату, словно настоящая королева. За ней следовал безбородый, женоподобный юноша. Оба были обнажены, оба улыбались. Томас оцепенел от изумления. Рядом с ним, голая, стояла… донья Исабель Кобос де Порсель, неизвестная звезда… И это — Биби, королева притонов, с тем же двусмысленным спутником, тут, в Синей комнате, она играет свою роль при дворе Крисанто… Пара смеялась, и смех был бесстыдным, точно нижнее белье, вывешенное в окне. Охваченный отвращением, Томас перевернулся на живот и спрятал лицо в ковер. Китаянка и Гусыня продолжали свои игры. По комнате, словно эпидемия, распространилось щекочущее беспокойство, и синие тени одна за другой потянулись в направлении странной пары; в конце концов образовалась огромная мерзкая куча. Крисанто поднялся со своего трона, спотыкаясь, двинулся туда же и упал посреди извивающихся тел.

В этот миг в комнату вошел Галурдо. Расталкивая, раскидывая женщин, он дотянулся до Крисанто и схватил его за волосы. Оправившись от первого испуга, питомицы Биби преградили ему путь, И тут, воспользовавшись секундным замешательством, Крисанто увернулся и кинулся вниз по лестнице. Галурдо выхватил пистолет, отбросил женщин и, пылая гневом, устремился за беглецом. Голый Крисанто уже подбегал к выходу, когда раскаленная струя полоснула его по затылку. Он упал на колени в одном шаге от двери. Галурдо подошел ближе и выстрелил снова. Тело дернулось, подпрыгнуло и упало поперек порога. Успокаиваясь, Галурдо спрятал пистолет и пробормотал сквозь зубы:

— Рождественская открытка.

Перевела В. Спасская.

Онелио Хорхе Кардосо

ПАВЛИН

Взрослые снисходительно улыбались, когда я подъезжал к дому верхом на палочке, хотя это была почти взаправдашняя лошадь, не хуже отцовской, — что из того, что у нее тряпичная голова, а вместо глаз — стекляшки?

И возвращался я всегда той же дорогой, по которой ходили настоящие лошади: между стеной дома и дощатым забором.

В такие моменты я был очень похож на отца, когда тот приезжал с поля, или на Бруно, восседавшего на своей кобыле, с бидоном молока, поставленным в плетенку, на того самого Бруно, у которого на правой руке не хватало трех пальцев, так что он вынужден был управляться клешней, состоявшей только из большого и указательного.

В такие моменты я чувствовал себя ужасно гордым, вел лошадь иноходью в самый конец двора, туда, где была конюшня, привязывал, задавал корм, и та начинала есть, пофыркивая, как это обычно делала лошадь отца или кобыла Бруно. Все это происходило тогда, когда голова моя была переполнена впечатлениями от путешествия по зеленой дороге к дому.

Но в другие дни все было иначе.

Тогда и лошадь моя была тем, чем она была на самом деле: обыкновенной палкой, и голова моя была занята только одной мыслью — как испугать павлина. Потому что я по-настоящему ненавидел его.

Правда, моя ненависть не шла ни в какое сравнение с той, которую, судя по проклятиям, срывавшимся с ее уст, испытывала моя мать — владелица сада. Чтобы понять причину такой ненависти, мне нужно было повзрослеть лет на двадцать-тридцать, но ведь сразу это не происходит: годы тянутся ужасно медленно, особенно когда тебе всего девять лет.

И вот в такие дни я весь настораживался, не цокал копытами, шел тихонечко, крадучись, старался застать павлина врасплох и так испугать его, чтобы тот одним махом перелетел через забор и убрался восвояси.

Всякий раз, когда мне это удавалось, я испытывал чувство близости к матери, бегом бросался искать ее и, едва переведя дух, сообщал:

— Мам, я испугал павлина и прогнал его из сада.

И потом садился верхом на свою лошадь, сияя от удовольствия, туго натягивал веревочные поводья, чтобы умерить пыл благородного животного.

Если же я почему-либо задерживался и приезжал поздно, то мог быть уверен, что павлин уже в саду и все там топчет своими ужасно некрасивыми пепельно-серыми когтистыми лапами.

И действительно, павлин мял гвоздику, ломал кусты вербены, выкапывал цветочные луковицы.

А мама тогда принималась жаловаться и браниться. Худо было не то, что она причитала в это время плачущим голосом, бередившим мне душу, а то, что это было надолго. Она продолжала сердиться на павлина и четыре дня, и целую неделю, и это было видно даже по тому, как она надевала на нас матросские костюмчики: нетерпеливо и нервно.

Но бывало, что павлин распускал хвост, и тогда какая-то неведомая сила заставляла меня замереть на мгновение перед тем, как вспугнуть его. Потому что птица превращалась в чудесный сине-голубой камень, огромный драгоценный камень, переливающийся всеми цветами радуги, или в какой-то гигантский цветок, равного которому не было в нашем саду, и раскрылся этот цветок только для меня одного. Опустив вниз трепещущие крылья, павлин начинал чертить на пыльной земле две тонкие бороздки. И тогда я видел в птице все то прекрасное, что годами откладывалось в тайниках моей памяти. Сверкающее зеркало реки и темные бездонные заводи, ясные утра, вечерние облака, серебристый след, который оставляет за собой улитка, ползущая по плите тротуара. Удары молота о наковальню и — особенно — пронзительно-синие оконца, вдруг открывающиеся в темном небе после доброго дождя.

Я мог долго-долго смотреть на это чудо и не переставал удивляться тому, что когда-то уже видел и что прочно осело в моей памяти.

Но надо было спешить: мать в любую минуту могла появиться и с криками обрушиться на павлина.

Я вдруг приходил в себя, махал руками и гнал птицу из сада. Но при этом думал: видела ли она хоть раз павлина таким.

Конечно, нет.

Тот, кто хотя бы однажды видел, как он распускает свой хвост, сразу же простил бы ему и длинные когти, и пепельно-серые лапы. И еще я думал, что, раз увидев его таким, она тоже должна была ощутить красоту жизни, ту красоту, которая годами откладывалась в ее памяти.

И потому мне думалось, что если бы однажды ночью я заговорил с нею и рассказал бы ей все, что мог рассказать об этом, и она могла бы меня понять, то я сказал бы ей и, кажется, даже сказал:

— Мам, павлин иногда весь расщеперивается, дрожит, распускает хвост…

Но она меня не слышала, ее тонкие руки без устали вертели спицы и совсем преображались от быстрых движений.

Тогда я умолкал, и дни шли, похожие один на другой.

И однажды пришел последний день.

Я подъехал уже к самому дому верхом на лошади, когда увидел павлина. Накануне лил сильный дождь, и, наверное, от этого павлин был прекрасен как никогда.

Он гордо вышагивал посреди двора, а в тот день у меня в руке была палка: лошадь проделала длинный утомительный путь, плелась кое-как, и ее надо было подгонять.

Палка была сухая и короткая, я постукивал ею по деревянным бокам лошади: в таком длинном путешествии лошадь всегда приходилось подгонять, но получилось так, что я, ни на секунду не останавливаясь, чтобы полюбоваться павлином, сразу крикнул и запустил в него палкой.

Я готов был поклясться тогда, да и теперь, что швырнул палку просто в сторону павлина. Но она, несколько раз причудливо перевернувшись в воздухе, попала ему прямо в затылок, как раз когда он распускал хвост.

Птица упала на бок мертвая, бездыханная.

Тогда же из глубины дома раздался крик матери:

— Что ты наделал!

Я обернулся и увидел их всех: ее, отца, брата, Сусанну. Они впервые испытали то, что испытывал раньше я: изумление прогнало ненависть.

С тех пор прошло много времени, но я и сейчас помню, как когда-то, в детстве, я по-настоящему рыдал.

Перевел Г. Степанов.

Самуэль Фейхоо

ДОМИК НА ГОРЕ

В кавун своего пятидесятичетырехлетия садовник Эрнесто Энрикес — мастер своего дела, молчаливый вдовец, питавший склонность к литературе, — стал всерьез подумывать о том, что пора уходить от мирской суеты. Он решил объехать всю страну, чтобы отыскать в ней тихий уголок, где в полном покое можно будет провести остаток своих дней, наслаждаясь той жизнью, о которой столько мечтал в непрерывной череде осаждавших его повседневных забот.

Желанное уединение сеньор Энрикес жаждал обрести на лоне природы. Только в тишине и безлюдье вкусит он полное удовлетворение от звуков возвышающей душу музыки, чтения древних и современных классиков, созерцания красоты небес и вод, деревьев, цветов и животных; ничто не нарушит этого земного рая, на который каждое человеческое существо имеет законное право, завоеванное жизнью, полной труда и лишений. Находясь во власти овладевшей им мечты, сеньор Энрикес посвятил несколько лет собиранию библиотеки и дискотеки. В свое время он был не чужд живописи, так что у него оказался достаточный запас холстов, кистей и красок, чтобы на досуге целиком отдаться любимому делу художника-пейзажиста. Словом, у него было все, чем можно занять себя, выйдя на пенсию.

Итак, весь свой последний отпуск он потратил на разъезды по стране, проводя дни в долгих пеших прогулках, руководствуясь картами и советами местных жителей — знатоков уединенных, прекрасных уголков.

И вот, действуя столь разумно, сеньор Энрикес сумел отыскать восхитительное местечко. Радости его не было конца. Он и вправду натолкнулся на райскую обитель. К одинокой вершине, возвышающейся среди высоких гор, прилепился маленький красивый домик серого цвета, срубленный из отборных бревен, с крышей из пальмовых листьев; в нем было две комнаты, зала, просторная кухня и обзорная башенка, возвышавшаяся над едва различимыми в туманной дымке расселинами и долинами. В глубине дворика среди авокадовых, манговых и мамоновых деревьев, отбрасывающих фиолетовую тень, бил родник. Из-за деревьев выглядывала полная веселого воркования голубятня. А все это чудо окружал разросшийся сад, где в изобилии цвели дикие колокольчики, душистые белые и лиловые вьюнки, шиповник и жасмин.

От своей находки Энрикес пришел в полный восторг. С великими предосторожностями (один неверный шаг — и можно слететь в пропасть) он обошел дом, желая сполна насладиться открывшейся ему первозданной красотой. Домик стоял почти у самой вершины острого пика и до последнего момента своего трудного восхождения сеньор Энрикес сомневался, возможно ли такое? Узкая, заваленная камнями тропа то резко шла под уклон, то круто уходила вверх спиралью, словно тонкая, длинная змея. Лишь дойдя до самого верха, Энрикес наконец увидел домик, сверкавший в лучах горного солнца.

Еще раз все тщательно взвесив, он понял, что большего ему и желать нечего. Сеньор Энрикес отыскал владельца, старого крестьянина, и купил у него домик на вершине волшебной горы с прилегавшим к нему маленьким участком. Радостно спустился он вниз, радостно сошел в долину и вернулся в город к своим трудам, радостно дожидался времени выхода на пенсию.

Когда это время наступило, сеньор Энрикес почувствовал еще большую радость и сразу же принялся обживать свою новую обитель. Он перекрасил домик и, проявляя неведомые ему самому доселе дарования, установил электрический движок, чтобы могли работать первоклассные — купленные в рассрочку — проигрыватель и новенький холодильник.

Он наполнил домик гигантским количеством научных, философских и литературных трудов, которые ему до сих пор не удалось прочесть. Перевез туда свои холсты и краски, запас пищи, а также пачки бумаги, дабы запечатлевать на них свои мысли — плоды созерцательной, преисполненной высоких чувств жизни.

Первые дни он был очень занят: для каждой вещи следовало найти свое место и выработать распорядок дня. Каждое утро, насладившись гениальной музыкой, почитав титанов мировой поэзии, он уединялся в своем саду, для украшения которого привез семена растений, цветущих весной необыкновенными цветами. По вечерам, вдыхая их аромат, вслушиваясь в журчание льющегося белыми каскадами ручья, любуясь золотистыми облаками, до которых, казалось, можно достать рукой, он упивался своим счастьем. В конце концов он обрел то, о чем столько мечтал: мир, полное уединение, тишину. Никто не докучал ему.

Энрикес засадил огород и снял урожай зелени и овощей. Располагая достаточным временем, устроил пасеку. И целыми днями напролет внимал жужжанию пчел и воркованию голубей или свисту их крыльев в полете. Когда белоснежные стаи голубей вились над темными провалами и синими безднами, сеньор Энрикес думал о том, сколь совершенно можно устроить человеческое существование. Действительно, он погрузился в желанный мир искусства, красоты и покоя. Он был счастлив.

Так прошло несколько чарующих месяцев. К соседям он не ходил, тем более что жили они далеко. Лишь один раз спустился в долину за провизией, которую привез на муле.

Сад его был полон цветов и фруктов, пчел и голубей. Время свое Энрикес делил между чтением и рисованием пейзажей, которые не раз закрывал плывущий внизу туман.

Но вдруг сеньора Энрикеса поразила какая-то странная болезнь. В своем одиночестве, порою сам не отдавая себе отчета и дивясь звукам собственного голоса, он принимался беседовать с пчелами, голубями и ящерицами. Кроме того, ему стали являться видения: то у подножия горы какие-то люди пересекали долину и рассеивались клочьями тумана, то из низин поднимались всадники, приветственно размахивая шляпами, и внезапно таяли в воздухе.

Сеньор Энрикес понял, что теряет рассудок. Он нуждался в ближних, ему необходимо было видеть людей, говорить с ними. Он действительно обитал в раю, обрел земное совершенство, но он заболевал. Это стало яснее ясного, когда однажды, вглядываясь в лиловую пропасть, он услышал, как вьющаяся над его головой голубка внятно проворковала: «Возьми немного голубого кобальта, прибавь туда кармина и ты получишь нужный тон».

И тогда он спустился в долину. И отправился на ближайший хутор, находившийся в десяти километрах от его райского уголка. Там как раз шла кампания по ликвидации неграмотности, и сеньор Энрикес с удовольствием принялся обучать чтению и письму молодежь, детей и стариков, отдавая этому делу все свое время. С тех пор его перестали посещать видения, и он больше не слышал таинственных голосов.

Выбрав свободную минутку, он поднялся на гору и возвратился в долину с книгами и холстами, чтобы на досуге читать и заниматься живописью. Но вернулся он в глубокой печали, ибо был человеком великодушным и прекрасно понимал, что найденный им рай не должен пропадать втуне лишь потому, что он не может в нем жить.

Эта мысль не давала ему покоя, и он на несколько дней уехал в город, дабы предложить свой чудесный подарок какой-нибудь выдающейся личности: художнику или философу.

В первый же день Энрикес случайно столкнулся в универмаге со своим старшим племянником. Обняв его, тот воскликнул:

— Дядя, к неожиданности нашей встречи прибавилась еще одна новость! На днях я женюсь!

Просияв от радости, сеньор Энрикес ответил:

— Я отдам тебе мой домик, в котором я жил до сих пор. Это самое настоящее чудо… на вершине горы… как раз для медового месяца. Восхитительная природа. Все там преисполнено красоты. Если тебе понравится, живи в нем сколько душа пожелает. А на жизнь будешь зарабатывать, продавая душистый мед с пасеки и фрукты, которыми полон сад.

Племянник, еще не решивший, где провести медовый месяц, охотно принял предложение. Он женился на красивой девушке, и, довольные, они вместе отправились в домик на горе.

Там молодожены поняли, что всех красот дядюшка даже и описать не сумел: они жили среди воркования голубей, жужжания пчел, голубых облаков, возвышенной музыки, книг, цветов, изысканной пищи и уединения, столь необходимого для большой любви.

Видя, какое исключительное в своем роде счастье им выпало, юная супруга сказала своему избраннику:

— Пожалуй, нам стоит принять великодушное предложение твоего дяди и остаться в этом раю. Можно будет торговать ароматным медом и плодами сада и огорода. Куры дадут нам яйца и мясо, козы — молоко, а зелени и овощей земля даст больше, чем нужно… Чего же еще желать, имея такой прелестный уголок?

Супруг с радостью согласился. Он раздобыл кирку и прочий садовый и огородный инвентарь и принялся засевать плодородную почву на горе. Через несколько недель пробились ростки маиса, маланги, картофеля, лука, чеснока, папайи, зацвели саженцы апельсинов. Тыквенные плети протянули по земле свои зеленые усики. Для орошения служил родник. Чистый, свежий горный ветерок ласкал первый урожай. Теплое солнце серебрило посевы. Молодожены были счастливы.

Несколько раз сеньор Энрикес навещал их, и душа его полнилась радостью и нежностью при виде того, как хорошо им живется в его очаровательном домике. Если, по не зависящим от его желания причинам, сам он не мог проводить там долгое время, по крайней мере они сумеют в полной мере насладиться его сокровищем…

Нет, не зря он потратил столько времени и сил на исполнение своей мечты…

Пять месяцев спустя после трудного подъема в гору под проливным дождем сеньор Энрикес вошел в залу и увидел на столе письмо, придавленное голубым камешком. В письме говорилось:

«Милый дядя! Не хватает слов, чтобы выразить тебе нашу благодарность за этот чудный домик. Нет лучшего места в мире. В нем есть все. Он — истинное совершенство. Мы обожаем его.

Но, дорогой дядя, мы молоды, в наших жилах течет горячая кровь. Мы хотим видеть мир, нам нужны развлечения, танцы, путешествия. В твоем Эдеме нас охватила глубокая тоска. После захода солнца она становилась все сильнее. Мы соскучились по театрам, друзьям, пляжам. По тысяче вещей, дядя. Поэтому, не имея возможности из-за болезни приехать к тебе, мы оставляем это письмо, надеясь, что ты прочтешь его в свой очередной приезд (мы так его ждали!). Крепко обнимаем».

Грусть охватила сеньора Энрикеса, когда он дочитал оставленное ему послание и медленно порвал его. Выйдя в огород и увидя пышно разросшиеся овощи и зелень, он почувствовал, как слезы струятся у него из глаз, затуманив чарующие виды, деревья утратили свою стройность, козы стали похожи на кур, а облака на цапель.

Заперев домик, удрученный сеньор Энрикес спустился в долину. Он шел, погрузившись в раздумье, время от времени присаживаясь на камни, а над головой у него птицы выводили свои трели. В конце концов он решился провести новый эксперимент. Не мог же он смириться с неудачей! Должен же кто-то жить в его райском уголке. Больше всего такое прекрасное местечко понравится художнику или поэту. Эта мысль завладела им. Да, он нашел единственно правильное решение — поэт. И он немедленно отправился в город.

Прежде всего сеньор Энрикес раздобыл самые точные сведения о всех живших в городе бардах. Он не поленился прочесть их стихи и наконец, как ему показалось, отыскал подходящего поэта. Его очаровали и утонченная музыка стиха, и философские раздумья о природе… Он нашел поэта в городском парке.

— Я хочу предложить вам пленительное местечко высоко в горах. Там удобно и никто не будет докучать, так что в полном покое вы сможете создавать ваши прекрасные творения.

Поэт с благодарностью принял это предложение.

Неделю спустя они отправились в горы. Поэт был полон восхищения и благодарности.

При виде окружающей его величавой природы он не смог сдержать своего восторга.

— Здесь вам будет спокойно. Вам не помешают ни глупцы, ни невежды. Мир, тишина и свобода, — сказал сеньор Энрикес со скромной гордостью.

Растроганный поэт не нашел слов для ответа. А сеньор Энрикес, улыбаясь, отправился к своим ученикам. Оттуда по вечерам он смотрел на огонек, мерцавший на вершине горы.

— Поэт работает, мой домик приносит пользу, — удовлетворенно говорил он себе.

Прошло месяца полтора, и у поэта тоже появились признаки нервного расстройства. Однажды он увидел, как из розовой дымки встает прекрасная девушка, окутанная воздушными белыми тканями. Он подбежал к ней, громко окликнул, но волшебное видение скрылось в тумане.

Поэт оторопел. На следующий день он с трепетом поведал о случившемся пришедшему навестить его сеньору Энрикесу.

— Она так прекрасна, что не опишешь словами. Я видел ее. Это не фея и не призрак… Я влюблен в нее. Под взглядом ее нежных глаз рассеялась снедавшая меня тоска и скука…

Сеньор Энрикес от удовлетворения потер руки. Его план удался. Ибо прекрасную незнакомку он придумал сам. Маленькая хитрость, чтобы удержать поэта в домике. Сеньор Энрикес разыскал одну из самых милых и стройных девушек в городе и нанял ее. Сеньор Энрикес решил, что «когда поэт заскучает, эта горная фея развлечет его; он будет ожидать ее возвращения, так спокойнее пройдет акклиматизация; поэт напишет глубокое, искреннее произведение, которое принесет пользу человечеству, и мой домик выполнит свое предназначение».

А поэт все ждал и ждал прекрасное видение, и так как он постоянно был начеку, то однажды вечером дождался девушки: золотистые лучи заката пронзили ее белокурые волосы и окружили голову двойным ореолом. Беседа их то и дело прерывалась взрывами смеха. Душа девушки оказалась прекраснее ее внешности. А когда она решила уйти в город, влюбленный поэт последовал за нею.

— Если я и выйду за тебя замуж, — сказала девушка, — то не для того, чтобы жить здесь, в одиночестве, где все кажется омертвелым.

— Я сделаю так, как ты захочешь. Мою жизнь я посвящу лишь одному — твоему счастью, — ответил ей поэт.

Так сеньора Энрикеса постигла третья неудача.

Но он был человеком упорным и твердо верившим в себя. Его не испугала измена поэта, он еще раз продумал причины своих неудач и решил, что наиболее подходящим обитателем домика должен быть философ — человек с чистой душою ребенка, стоящий над человеческими страстями и, если уж на то пошло, над красотой.

И он снова отправился в город и нашел там такого человека.

И философ взошел на гору и поселился в очаровательном домике, прилепившемся к самой ее вершине. Но три дня спустя он вернулся к сеньору Энрикесу и заявил:

— Моей натуре, добрый сеньор, претит подобное совершенство, ибо среди этой прелести рушатся мои концепции о человеке и мире. Моя жизнь здесь резко отличается от той действительности, в которой живут другие; домашний очаг отвлекает меня от прежней привычной точки зрения. Нет, мир отнюдь не так прекрасен. Здесь же мысль моя бредет вслепую. Я покидаю ваш домик и уношу о нем воспоминания как о чудесной мечте.

Но сеньора Энрикеса не сразила и эта неудача. Он снова призадумался. Наконец, почти подпрыгнув от радости, он вспомнил, что подходящий человек есть.

— Как это я не подумал о нем раньше! Вот идеальная кандидатура для моего домика!

И он поспешно вернулся в город и разыскал этого человека. Тот спал на каменной церковной паперти. Небритый, одетый в лохмотья, однорукий человек не очень благосклонно выслушал Энрикеса. Сначала он даже не поверил ему, но потом, поняв, какой великолепный образ жизни ему предлагают, ответил своему неожиданному покровителю:

— Нет.

— Но почему? Ваш отказ неразумен, — с тревогой и удивлением возразил Энрикес.

— Нет. Ведь мне придется вернуться сюда, если вы вдруг решите выгнать меня из своего домика, а я уже не смогу снова привыкнуть к нищете. Хоть я и простой нищий, но жизнь знаю…

Однако этот ответ не смутил сеньора Энрикеса, он понял доводы своего собеседника и решил быть настойчивым:

— Я не лгу. Если хотите, мы подпишем договор, в котором вам будут предоставлены все гарантии. Я предлагаю вам жизнь, полную довольства и радости. Обладая всем, что только придумал мир для человеческого благополучия, вы будете счастливы…

Нищий пристально посмотрел на Энрикеса и, поняв по его лицу, что тот говорит искренне, тихо ответил:

— Жестокости жизни убили во мне чувство прекрасного. Ничто не сможет теперь доставить мне удовольствия…

Не желая признать себя побежденным, сеньор Энрикес настаивал:

— Может быть, так оно и есть, но ведь это еще нужно проверить. Попробуйте поживите в домике. Хотя вы и считаете, что уже ничто не доставит вам радости, я все же предлагаю вам эту выгодную перемену. По крайней мере там у вас не будет ни горестей, ни забот…

Нищий поднял с земли окурок, закурил, подождал, когда сеньор Энрикес кончит, и решительно отказался:

— Это заманчиво, но дело в том, что я уже не смогу жить без моих горестей и забот. Они со мной долгие годы… Я слишком стар, чтобы менять свою жизнь… Так что ваш домик на горе меня нисколько не интересует…

Тогда сеньор Энрикес, поняв, что зря теряет время, вежливо распрощался с нищим, презревшим земной рай, и пустился дальше по городским улицам в поисках будущего обитателя своего домика в горах. Сеньор Энрикес, вне всяких сомнений, был человеком упорным. Он вспомнил об одном бедном букинисте…

Перевела Н. Булгакова.

Элисео Диего

ИСТОРИЯ ОДНОГО БЕССМЕРТИЯ

На мраморном столике кафе «Ла Доминика» лежал небрежно брошенный цилиндр, шелковистый и блестящий, а из него, словно полураскрытые крылья голубки, выглядывали концы нетуго свернутой рукописи. Владелец этих предметов, молодой человек с изжелта-смуглой кожей, короткими мелкокурчавыми волосами, черными усами и остроконечной бородкой, которую так скоро введет в непреложную моду генерал Игнасио Аграмонте[46], слегка отодвинулся от стола, с наслаждением вытянул стройные ноги и скрестил руки на набалдашнике трости, выставляя напоказ двойной ряд пуговиц своего английского сюртука, — он весь излучал спокойную уверенность в себе. Ветреное декабрьское утро еще только начиналось, и кафе пустовало. Стук наемного кабриолета, остановившегося у входа, вывел молодого человека из задумчивости.

Перелетев, точно огромная бабочка, через большое колесо экипажа, юноша тех же лет, что и первый, стремительно вошел в кафе и подсел к столику. Он был одет в просторный белый костюм из тонкой шерсти, какие несколько лет назад шутливо называли «мельничьими»; резким движением юноша бросил на соседний стул шляпу из тончайшего пальмового волокна с высокой тульей.

— Прости меня, — сказал он примирительно, с видом человека, более привычного к дружеским улыбкам, чем к упрекам, — но сам видишь, какое сегодня утро.

Владелец цилиндра с притворным осуждением взглянул из-под опущенных век на вошедшего и приподнял руку.

— Почти в самом начале «Тимея», — словно следуя течению своих мыслей, произнес он после паузы; певучая креольская интонация выдавала в нем латиноамериканца, хотя некоторые звуки он выговаривал, как истый испанец, — почти в самом начале «Тимея» Платон рассказывает нам, как Критий мальчиком услышал миф об Атлантиде.

Его гость — мы, без сомнения, можем назвать второго юношу этим словом, ибо очевидно, что он был приглашен сюда заранее, — выслушав говорившего с вежливым, но напряженным вниманием, заказал лимонад и бисквиты, лакомства, которые в былые времена составляли славу кафе «Ла Доминика»…

— Критию было в ту пору десять лет, — невозмутимо продолжал первый, — и вместе с другими детьми его возраста он отправился в Афины на состязание. Желая польстить старому судье, один из мальчиков заявил, что Солон, если бы ему позволили ввести общественные работы, прославился бы больше, нежели Гомер. И судья, которого по случайности тоже звали Критий, благосклонно подтвердил это, добавив, что темой приписываемой Гомеру поэмы вполне могла послужить война с атлантами, а это явилось поводом к тому, чтобы рассказать ныне всем нам известный миф. К сожалению, бег времени и исчезновение героев помогли забвению поглотить былую славу. Однако, — провозгласил молодой человек, чуть повысив голос и указывая холеным пальцем на цилиндр, — здесь, как бы ни противилось забвение, лежит поэма, которая, смею надеяться, вознесет Солона выше Гомера.

Приходится признать, что это поразительное известие не произвело должного впечатления на гостя, однако говорящий этого не заметил.

— Не думай, — сказал он, наклоняясь к собеседнику, — что славу ее создания я приписываю только себе. Со мной случилось, пожалуй, нечто подобное тому, что произошло с английским поэтом Самуэлем Колриджем в одну летнюю ночь тысяча семьсот девяносто пятого года, когда во сне ему явился дворец Кублай-Хана во всем его великолепии, да так, что у него перед глазами стояли и сами предметы, то есть предметы как образы, и точные слова, в какие следует их воплотить. Он увидел все это столь живо, что, пробудившись, смог написать пятьдесят строк поэмы, представшей в его сне явью и вместе с тем словом, и если не написал более, то лишь потому, что его некстати прервали. Мне повезло больше, чем Колриджу.

Так вот, я видел во сне не войну с атлантами, а саму Атлантиду, воплотившуюся в великолепную поэму об этом острове. Я очутился в долинах, каких больше не существует, овеянных свежестью и юностью мира. Рядом со мной шагали молодые люди, которые, не догадываясь о моем присутствии, читали строфы, где воспевались деревья, налитые колосья диких злаков, могучие бизоны с красновато-коричневыми боками, наконец, сама земля — и во всем этом было куда больше жизни, чем в стихах Вергилия, прославляющих италийский край. Священнослужители с бритыми головами твердили строки, в которых зияли, как пропасти, страшные бездонные глаза мраморного Посейдона. Годы, века стремительно проносились предо мной, сменяя друг друга, словно пятна света и тени, когда сильный ветер гонит облака через бледный диск луны; и все последующие поколения оставались верными древней поэме и передавали мне гимны все более величавые и мрачные. И по мере того как близилось свершение предсказанного — а ты должен знать, что все эти песни вкупе носили название «Книги пророчеств», — росла моя жажда узнать имя того, кто стал для меня дороже отца, дороже собственной души. Но мне постоянно мешало одно обстоятельство, сколь тривиальное, столь и непреодолимое: имя творца было так привычно для моих невольных амфитрионов, что они никогда не считали нужным его произносить. А потому, когда последняя необозримая серая волна вместе с последней строкой обрушилась на потрясенную землю и не осталось более ничего, кроме холодной пустыни Атлантики да хриплых голосов диких птиц, кружащих над бесчисленными обломками, я поклялся отдать великой тени самое дорогое, чем владею: мое имя.

С видимым волнением молодой человек наклонился, взял рукопись, небрежно перевязанную черной лентой, и, подержав ее в руках, торжественно вручил другу.

— Кроме того, — сказал он, — здесь скрыта тайна всех языков, ибо язык атлантов и наш испанский возникли когда-то как воплощение таинственной сущности вещей.

В этот миг испанский офицер, окутанный перезвоном шпор, вошел в «Ла Доминику», и юноша, грезивший Атлантидой, проводил его невидящими глазами, в которых постепенно рождался мрачный умысел.

— Я хочу доверить тебе рукопись, — сказал он, не отрывая взгляда от тонких голубых и белых полос мундира, исчезавшего в глубине кафе, — ибо ты мой единственный друг в Гаване, а как раз сегодня ночью я уезжаю в Орьенте, туда, где занимается заря освободительной войны. Если кровь того великого острова растеклась после катастрофы по четырем частям света, то теперь она прилила к нашей земле, подобно тому, как в моем собственном сердце кипит кровь Европы, Африки и Америки. Настало время обсидианового ножа и раковин, зовущих на битву. Время, когда Посейдон вновь сотрясает основы мира.

Его друг, который слушал эту речь, осторожно листая рукопись, как человек, держащий в руках хрупкий, не очень понятный ему инструмент, быстро поднял голову при слове «война» и слегка скривил губы в улыбке.

— Так значит, — сказал он, указывая на листы, — к этим лаврам ты хочешь добавить новые?

— Ты меня не понял, — последовал спокойный ответ. — В лесной чаще я нареку себя новым именем и, быть может, сумею записать его острием сабли на спинах готов[47]. А что касается моего собственного, то оно уже принадлежит автору «Книги пророчеств». Я вручил свое имя его алчущей тени через пропасть в десять тысяч лет.

— И тут он внезапно поднялся с места, — сказал старик в белоснежном легком костюме, прислонившись спиной к парапету Малекона и глядя на опустевшую площадку перед рестораном «Глорьета», где свежий ветерок перегонял под зелеными железными стульями какие-то бумажки и крохотные светло-коричневые кульки, — но у меня не было достаточно просторного кармана, и тогда он взял рукопись, разделил ее на несколько частей, сложил их вчетверо и поместил внутрь цилиндра, который затем протянул мне с тем церемонным изяществом, какое, я помню, было ему так свойственно. Я остановил проезжавшую мимо коляску, — как тебе станет сейчас ясно, я очень спешил, — и, посмеиваясь над своим видом, обернулся, чтобы бросить на моего друга прощальный взгляд. Могу тебя заверить, что никогда не существовало на свете более безупречного сочетания, чем сочетание праздничной крестьянской шляпы и его прямой спины в черном сюртуке.

Старик скрестил руки на груди, посмотрел на своего молодого спутника, чьи черты в их наивной свежести повторяли его собственные, и улыбнулся улыбкой, в которой в равной мере соединялось чистосердечное сознание своей вины с простодушием и хитростью, так превосходно выручавших его в самых затруднительных обстоятельствах.

— Знай же, — сказал он, — в то утро у меня было нечто вроде свидания — правда, одностороннего, лишь с моей стороны, — в морских купальнях, находившихся — подумать только! — как раз неподалеку отсюда. Один североамериканский путешественник опубликовал тогда книгу, в которой восхвалял чудо морских купаний в сезон, называемый у нас зимой, и нередко его соотечественники, посещая Гавану, следовали этому совету. В пансионе сеньоры Трехент, пристанище моих студенческих лет, поселились две девушки; они могли бы восхитить самого требовательного аннексиониста, а меня, никогда не имевшего никаких предубеждений касательно дам, покорили настолько, что в моей душе уже не осталось места ни для каких иных впечатлений. План мой состоял в том, чтобы занять в купальнях кабину по соседству с ними, выбраться из огороженного пространства в открытое море и там вызвать восхищение юных Диан своими подвигами на воде.

Тут старик обернулся к морю, которое в этот декабрьский вечер беспокойно шумело, кидаясь на скалы в коротких вспышках гнева. Сладковатый запах, запах подгнивших ананасов и вечной бесприютности, шел от скал и от старых заброшенных купален.

— Но как сердито дул в том году северный ветер! — продолжал старик, содрогнувшись. — Как злобно грязные серые волны перелетали через загородки купален, разбрасывая клочья пены по полу кабины, обрызгивая полуобрушившиеся дощатые стены! Готовый на все, я начал было машинально снимать с себя костюм, когда услышал в коридоре голоса девушек — они говорили о своем намерении отказаться от купанья, и я бросился за ними, чтобы предложить себя в провожатые. И только тогда я вспомнил о цилиндре.

С комическим отчаянием старик швырнул в море скомканный листок бумаги, который держал в руке.

— Когда я раздевался, я поставил его на каменную скамью, — не помню, сказал ли я тебе, что в конце октября навесы в купальнях обычно разбирали. Снова войдя в кабину, я содрогнулся от горя и угрызений совести. Цилиндр был разодран в клочья о гряду камней, а на бешеных волнах плясали намокшие, слепые, безвозвратно утраченные две последние страницы рукописи, которая могла бы вознести Солона выше Гомера.

Бескрайний, мертвенный океан внезапно сильнее ударил об окоченевшие камни, и холодные брызги хлестнули старика по лицу.

— Но имя, — сказал юноша, подходя ближе, — ты помнишь хотя бы имя своего друга?

— Нет, — ответил старик, горбясь над парапетом и следя за тем, как небо и море сливаются в сплошную бездну. — Мы говорили с ним два-три раза во дворах университета; виделись иногда; мне кажется, что его родители умерли в изгнании, а он незадолго перед тем вернулся на остров. Ужасы следующего года совсем опустошили мою душу, изгнав из нее даже страх перед тем, что в любую минуту он может вернуться и потребовать назад свое имущество. Думаю, он, так и не прославившись, погиб на войне, обернутый в новое имя, как в неведомое знамя, — может статься, в какой-нибудь героической битве, после которой не осталось никого, кто рассказал бы о ней.

Из-за крепости на мысу донесся отчаянный хриплый вопль пароходного гудка.

— И ты не помнишь ни одной строки? — спросил юноша, чтобы прервать молчание.

— Только общий, дух, только ветер, пробегавший по тем страницам, — ответил старик, снова вздрогнув. И он продекламировал дрожащим голосом: — «Тут раздались стенанья диких уток, их повторило эхо, и казалось, что это голос бога, скорбно жуток, зовет бродягу, странника морей». Но, конечно, как ты сам хорошо знаешь, — добавил он безутешно, — это стихи несчастного Хуана Клементе Сенеа[48].

И когда новая волна, более могучая, чем предыдущая, обдала их пеной, уже превратившейся в иней, они подняли воротники и, оставив позади горькое бормотание океана, зашагали плечом к плечу навстречу успокоительному сиянию ночного города.

Перевела В. Спасская.

Рауль Гонсалес де Каскорро

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЧУЛО[49]

Голова, казалось, падала вниз, как отрубленная, но вдруг задерживалась на мгновение, чтобы откинуться назад, словно голова марионетки, управляемой невидимыми нитями. Затем она раскачивалась из стороны в сторону, выпрямлялась, глаза открывались и тут же вновь смыкались под грузом отяжелевших век.

— Который час? — спросил кто-то рядом.

Он хотел ответить, а может быть, даже ответил сквозь сон, но кто-то рядом повторил свой вопрос, теребя его за плечо:

— Который?.. Да ты что, спишь?

Он потянулся рукой к потревоженному плечу и наткнулся на пальцы сидевшего возле него человека, голова которого, однако, не моталась из стороны в сторону, словно голова у марионетки.

— Отстань от меня! Я сплю…

— Ты что, спятил, дурень?..

— Не всегда мне снятся приятные сны…

— Я спрашиваю, который час?..

— Двадцать минут второго, — нехотя ответил он, вглядываясь в светящийся циферблат своих золотых часов.

— Красивые часы. Сколько стоили?

— Не знаю. Мне их подарили.

Он попытался удержать, возобновить прерванный сон. Но в голову лезли воспоминания о тягостных днях бегства, о вынужденном расставании с тем, что ему было дороже всего, о бесконечных поборах, с помощью которых он сколотил себе неплохой капитал, рассеявшийся однажды, точно дым, как рассеялось постепенно и все остальное, будто сон.

— Наверное, это была женщина, да?

— Ты о чем?

— О твоем сне, конечно… О чем же еще?

Снова воцарилась тишина. Он уже не пытался больше воскресить сон: теперь он думал о настоящем, вернее, о ближайшем будущем, когда все вернется на круги своя, как и надлежало тому быть.

— Ты кем работал?

Он терпеть не мог, когда вмешивались в его жизнь. В своем городке он был уважаемым человеком, носил костюм из чистого полотна, панаму и часы на золотой цепочке, которая ослепительно сверкала при свете солнца. Они с женой являли собой образцовую, почтенную супружескую пару, у них было две дочери, которых они воспитывали в набожном духе. Жена состояла в обществе «дам-католичек», а сам он в течение многих лет был президентом клуба. Да, в родном городке никто не вмешивался в его личную жизнь.

Он взглянул на сидевшего рядом мужчину: им оказался негр. Он очень удивился, обнаружив здесь негра. И в первую минуту ему пришло в голову, что произошла какая-то ошибка. Но негр был в такой же, как он, униформе, ехал с теми же намерениями и даже разговаривал с ним на равных. Тогда он подумал, что, вероятно, негр — один из тех благодарных шоферов, который поехал за своим сеньором из чувства признательности, а может быть, даже решил своей грудью защитить его от шальной пули.

— Не хочешь отвечать, не надо. Я спросил не из простого любопытства…

— В городке, где я жил, все меня знали. Никого не интересовало, кем я работаю.

Дочери ни о чем его не спрашивали. Каждый день он отправлялся в Гавану и возвращался оттуда с портфелем, набитым деньгами. Иногда дочери помогали ему считать их. Иногда это делала жена или он сам, когда она вышивала на простынях и наволочках вензеля той замысловатой вязью, которая никому не позволила бы спутать место их назначения. Дочери никогда ни во что не вмешивались. Зато жена обсуждала с ним вопросы, связанные с увеличением или снижением налогов, и вела тщательный учет, записывая все их поступления в тетрадку, чтобы знать, не обкрадывают ли ее, работают ли с достаточным рвением и не пора ли обновить товар, ибо рано или поздно клиенты пресыщаются телами и лицами и необходимо вносить какое-то разнообразие.

— Я так долго не встречался с женщинами… — снова послышался голос негра.

В темноте, когда не видишь его, а только слышишь, он ничем не отличается от остальных. Та же униформа, то же оружие. Но когда взойдет солнце и все станет совершенно очевидным, негр снова займет подобающее ему место, а не то, которое волею судьбы он сейчас занимает.

— Нам не разрешали ни выходить, ни приглашать к себе кого-нибудь, мы жили словно в плену… — опять зазвучал неприятный голос.

Он не хотел, чтобы ему напоминали о днях, проведенных в Гватемале, о военной муштре, дисциплине, о заточении в усадьбе, терпимых лишь ради доходивших до них известий — предвестников перемен, настолько близких, что, казалось, протяни руку… и вот они.

— …Но завтра… вернее, этой же ночью, мы будем спать с какой-нибудь крестьяночкой… Что до меня, то я не собираюсь ждать, пока мы попадем в большой город, где есть бардаки…

Да, надо было срочно менять лица и тела. И когда привели ее, он сразу понял, что поступления с дома Адельфы возрастут. Потому что когда накануне жена заметила ему, что они стали получать значительно меньше денег, он прежде всего заподозрил в жульнических махинациях Адельфу, а та, узнав об этом, заплакала, как не плакала уже давно (с тех пор, как обнаружила, что он отдает предпочтение не ей, а Матильде, потому что та моложе и с ее дома он срывает куш покрупнее). Вот тогда-то Адельфа и раскопала ее неизвестно где буквально за два дня. Потом уже, в ответ на его расспросы, Адельфа призналась, скорее всего из страха быть уличенной в совращении малолетних, что ее нашел частный агент одного политического деятеля, пообещав устроить на работу, но не объяснив, в чем эта работа будет заключаться, а затем, прожив с ней две недели в паршивой гостинице, уступил Адельфе за небольшую сумму, нисколько не сомневаясь, что она заработает на ней гораздо больше…

— Почему ты все время молчишь?..

— Я думаю.

— Тебе незачем беспокоиться. Все будет хорошо. Еще ни разу не сорвалось то, что они запланировали…

— Я знаю.

— Тогда в чем же дело?..

— А тебе не приходит в голову, что у меня нет охоты с тобой разговаривать?

— Прошу прощения, дружище, прошу прощения!.. Зря ты так расстраиваешься…

Негр повернулся к нему спиной, а он устремил взгляд в темноту, словно хотел, пробуравив ее, достичь берега и проникнуть далеко вглубь, к своему дому, увешанному коврами и образами святых, в котором есть установка для кондиционирования воздуха; к дому, так внезапно покинутому, но только на другом судне, вместе с женой и дочерьми, воспитанными в набожном духе… Видение становилось все явственнее, словно приближалось из какой-то невероятной дали, возвращая его в прошлое, к той минуте, когда он расспрашивал о ней:

— Как ее зовут?

— Элоиза.

— Неплохое имя. Пусть останется.

На сей раз это был голос не негра. Это говорила Адельфа, показывая ему новый товар так, будто предлагала на убой владельцу фермы хорошо откормленную телку. А он оглядывал ее с головы до ног глазами требовательного покупателя, который не может иначе оценить усердие, проявленное без его ведома, поскольку не допускал никаких перемен в своих пенатах и все вопросы решал сам. Как будто бы Адельфа не разделяла с ним трудных лет, сопряженных с нищетой, ради того, чтобы дело его процветало, чтобы он мог выгодно жениться и удовлетворить свое тщеславие, став президентом Клуба, почетным гражданином, отмеченным репортерами и падре Рамоном.

— Ты доволен?

— Да, по-моему, ты сделала хорошее приобретение.

Адельфа говорила с ним со снисходительностью, появлявшейся в ее голосе каждый раз, когда ей удавалось потешить его тщеславие или удовлетворить жадность дельца.

— Мы где-то совсем близко. Который час? — снова спросил негр.

В темноте не было видно ни его приплюснутого носа, ни курчавой головы, ни ослепительно белых зубов на чернокожем лице, как не видно было тех, кто спал на катере или сидел молча из опасения выдать свой страх.

— Я ведь тебе говорил.

— С тех пор уже прошло много времени.

Он опять нехотя взглянул на светящийся циферблат:

— Пять минут третьего…

— Осталось совсем немного.

Он сдвинул часы с запястья повыше, к локтю, на случай, если негру вдруг снова вздумается спрашивать его о времени. Тогда можно будет сказать, что у него нет часов, и не отвечать. Его раздражала назойливость негра. А может быть, напоминала привычку Элоизы; впрочем, привычка Элоизы льстила ему.

— Уже пять часов… Тебе пора уходить, а то ты не успеешь обойти все дома.

— Подумаешь!.. Пусть подождут.

— Она хватится меня… Я сказала, что иду в кино и вернусь в пять, но такого сеанса нет…

И в подтверждение своих слов она брала его за кисть руки и показывала на часы. Его раздражала эта привычка: ему совсем не хотелось расставаться с этой молоденькой женщиной, чтобы она шла продавать себя другому, но иного выхода не было. Если Адельфа узнает, его доходы сразу снизятся, жена станет допытываться, в чем дело, все раскроется, обе женщины ополчатся против Элоизы, и тогда ей несдобровать. А он не желал ей зла. Она была покорной и исполняла все его прихоти — прихоти старого блудника. Вот почему он так раздражался, когда негр спрашивал его о времени, словно хотел вернуть в прошлое, к тем тяжелым минутам… Он попытался удержать эту мысль, как только что пытался удержать сон, когда голова его клонилась вниз и раскачивалась из стороны в сторону, словно голова марионетки, управляемой невидимыми нитями. Но мысль эта ускользала от него, теряясь где-то в глубине сознания.

— Ее надо увезти отсюда. Мы можем попасть в неприятную историю, — хмуро заявила Адельфа, сопровождая свои слова решительным жестом, вероятно что-то подозревая.

— С какой стати?

— Она была беременна и в таком виде ни на что не годилась.

— Ты отправила ее к врачу?

— Это слишком дорого. Я отослала ее к акушерке. Все было хорошо, она приступила к работе, и вдруг у нее поднялся жар, от нее стало дурно пахнуть, просто невыносимо…

— Надо отвести ее к врачу.

— Она теперь в таком состоянии, что ни один врач не захочет взять на себя ответственность. Уж лучше пусть едет домой, к родителям.

— Этого делать нельзя. Все раскроется.

— Я убеждена, она ничего не расскажет.

По тому, как Адельфа произнесла это, по ее плохо скрытому ханжескому тону бывшей монахини, он догадался, что ей обо всем известно. Он вошел в комнату, где лежала Элоиза, и вонь ударила ему в нос прежде, чем он увидел несчастную. Глаза Элоизы лихорадочно блестели, а губы были бледны, словно их обескровили. По-видимому, ее знобило, потому что она свернулась под одеялом калачиком. Элоиза виновато улыбнулась и едва слышно проговорила:

— Мне так хотелось иметь его… но она заметила, уже невозможно было скрыть…

— Ты правильно поступила: у меня ведь взрослые дочери…

— Они ничего не узнали бы… а я имела бы что-то свое…

И тогда он понял, что желание сделать вид, будто он отправляет Элоизу к родителям, в глухомань, а самому увезти к себе в городок и спрятать там, в гостинице, на окраине, было с его стороны минутной слабостью. Адельфа неминуемо узнала бы об этом. И никогда не простила бы ему подобного малодушия.

— Тебе надо лечь в больницу.

— Это может тебе навредить. Достань лучше где-нибудь машину и надежного шофера. Пусть он отвезет меня к родителям. Я хочу их увидеть.

— У нас могут быть неприятности…

— Не волнуйся. Я не желаю тебе ничего дурного…

И она снова улыбнулась, предчувствуя, что больше никогда не увидит его. Он вышел из комнаты и отдал распоряжение своему шоферу: другому он не рискнул довериться.

— Пора бы нам уже приехать. Который час? — снова спросил негр.

— У меня нет часов.

— Где же они? Уж не проглотил ли ты их?

— Я выбросил их в море.

Судно вдруг остановилось. Все встревоженно зашевелились в ожидании подходящего момента, чтобы заговорить.

— Похоже, мы будем высаживаться. Если все обойдется, этой же ночью разговеюсь… Впрочем, говорят, всех крестьяночек увезли в Гавану…

Да, он тоже слышал, что многих увезли в Гавану. Кажется, учиться. Ну что ж! Хороший товар будет под рукой. Не придется вылавливать обманутых девочек или сманивать их у частных агентов политических деятелей… Он приведет их к Адельфе и велит отобрать лучших. У него глаз наметанный. Будет сотня таких, как Элоиза. Их дело приобретет размах. Широкий размах…

— Скажи, который час?.. У тебя тоже нет часов?.. А у тебя? — приставал ко всем негр, желая узнать время, как будто это имело для них сейчас хоть какое-нибудь значение.

— Когда же мы, наконец, высадимся? — послышался чей-то вопрос.

— Надо выждать. Впереди нас идет другой батальон.

Кто-то принялся тихонько молиться. Он тоже стал молиться, крепко сжимая крест, освященный падре Рамоном.

— Откровенно говоря, глупо торчать здесь сложа руки, — заметил кто-то еще.

— Успокойся, скоро придет и наш черед.

Снова воцарилась тишина, кружа над ними, как назойливая мошка, уверенная в том, что останется безнаказанной. Еще не рассвело. Ожидание затянулось, и тяжелые веки опять стали смыкаться, а голова клониться вниз, раскачиваться из стороны в сторону.

Когда прозвучали первые выстрелы, все вздрогнули.

— Ну, началось! Теперь наша очередь. Будем надеяться, что нам не придется сделать ни одного выстрела, — сказал негр, разевая рот во всю ширь, и в темноте заблестели зубы.

Казалось, он уже слышал где-то эти слова. Ему не пришлось особенно напрягать память, чтобы вспомнить, где он их слышал. Это было в Эвелите, накануне отъезда с полигона.

— Наверное, они уже сдрейфили. А когда поймут, что на них напали, то все до единого выкинут белый флаг…

— Что касается меня, то я намерен сегодня же разговеться. Будь спокоен, на рассвете я проснусь с какой-нибудь крестьяночкой…

— Многих из них увезли в Гавану учиться, — невольно произнес он слова, которые не переставали свербить ему мозг.

Снова раздались настойчивые выстрелы. И они замолчали в ожидании немедленного приказа высаживаться.

— Похоже, они оказывают нам сопротивление.

— Это только сначала. Но когда они поймут, что на них напали, их пыл мигом остынет.

— Я уверен: нам не придется сделать ни одного выстрела…

— Там не видно наших эсминцев?

— Я не смотрел, но они были бы весьма кстати.

— Я все еще не теряю надежды проснуться с какой-нибудь крестьяночкой…

И опять наступило томительное ожидание. Непрерывные, пугающие выстрелы лишали их дара речи.

— Который час?

— Я же сказал тебе, у меня нет часов. Пошел к чертовой матери!

— Зачем же ты так, приятель!..

Он с трудом выносил его. Негр, очевидно, понял это и отошел в сторонку. Сон окончательно пропал: пальба не прекращалась и со всех сторон сыпались комментарии:

— Когда же мы, наконец, высадимся?

— Не знаю. А ты что, торопишься?

— Я хочу одного: вырваться из этой проклятой скорлупы…

Рокот самолетов с каждой минутой нарастал.

— Не волнуйся, это наши.

— По-видимому, такова наша тактика. Их самолеты давно все истреблены.

— Помнится, нам говорили об этом…

Все замолчали, ожидая взрывов бомб над теми, кто залег за парапетом, отбиваясь от морского десанта, высаживающегося на берег.

— Почему их не бомбят?

Самолеты стали сбрасывать свою ношу.

— Это где-то совсем рядом. Наверное, ошиблись…

Катер вдруг резко закачался. Одни потеряли равновесие и упали на других. Началась паника, нараставшая по мере приближения настойчивого рокота.

— О чем думают зенитчики?.. Это не наши…

Истерический вопль потонул в грохоте зениток и взрыве бомбы посреди судна, расколовшей его на две части.

— Спасайтесь! Нас бомбят!

Все побежали врассыпную, точно муравьи от горячей воды. Кто-то налетел на него, и он упал навзничь. Бежавшие следом топтали его ногами. Кто-то наступил ему на руку. Раздался хруст стекла, и он почувствовал резкую боль. Попытался встать. Ему помогли, боясь об него споткнуться, и порвали на нем рубаху. Он увидел бегущего перед собой негра, который только что наступил ногой ему на руку.

— В воду! В воду!.. Надо плыть к берегу!

Новый заход самолета и оглушительный взрыв заставил всех прыгать в воду, которая заглатывала их и тут же с отвращением выплевывала, словно какую-то нечисть. Рука болела. Во всем виноват паршивый негр! Теперь ему не проснуться с…

— Спасите! Спасите!.. — Кто-то ухватил его за шею, и он отчаянно зашлепал по воде здоровой рукой. — Я не умею плавать! Тону! Тону!..

Он почувствовал, как по спине его побежали мурашки, ибо сразу узнал голос негра.

— Спаси меня! Спаси!..

Он изо всех сил обрушил кулак здоровой руки на голову негра, ударил раз, другой, третий… пока тот не стал захлебываться, не в силах произнести больше ни звука, и не погрузился в воду, потянув за собой, потому что крепко держал его за шею. Несмотря на отчаянные усилия он никак не мог отделаться от ненавистного чужого тела, казавшегося отвратительным чудовищем со стальными щупальцами, которые сжимали, сжимали…

Он погрузился в воду, пытаясь утопить негра. Почувствовал его агонию, сначала судорожную, потом покорную: рука постепенно разжималась. Он всплыл на поверхность, глотнул воздуха и снова погрузился в воду, чтобы окончательно утопить негра… Наконец рука негра разомкнулась и выпустила его на свободу.

Он хотел отдохнуть, бессознательно попытался встать на ноги, но, не обнаружив под собой дна, ушел под воду. Сделал еще одну отчаянную попытку и всплыл на поверхность. Лег на спину, чтобы отдохнуть и доплыть до берега. Небо было ясным: уже наступил рассвет.

«Теперь он уже никогда не сможет проснуться на рассвете с крестьяночкой… не сможет…»

Перед ним вновь возник образ Элоизы, покрытой одеялом, словно саваном, готовой скрыть следы их преступлений, преданной до последней минуты, когда родители уже не в состоянии были ей помочь, потому что заражение зашло слишком далеко и потому что она не пожелала им ничего рассказать. А теперь и он, окутанный водой, точно саваном, качается на волнах среди выстрелов и воплей тех, кто пытается спастись от шрапнели, падающей с неба, с рокочущих в круговороте смерти самолетов.

«Многих вывезли в Гавану… Говорят, учиться… Будет легче найти… дело приобретет размах… широкий…»

Он не почувствовал, как вода проникла в рот, в нос, заставила задохнуться. И уж тем более не почувствовал, как волны поглотили его, прибив к ощерившемуся негру, который, казалось, спрашивал, который час.

Разбитые часы показывали шесть с половиной.

Перевела С. Вафа.

Густаво Эгурен

ТЕНИ НА БЕЛОЙ СТЕНЕ

В вечерних сумерках сияние заката, поблескивая на гранях мебели, создает образ нереального мира, мерцает в зыбкой игре светотеней, высвечивает пыль, которая как бы запорошила далекие воспоминания и мечты. Мечты, побудившие когда-то собрать воедино украшения разных стилей и эпох: севрскую фарфоровую вазу, ковер с изображением соколиной охоты и хрустальную люстру с подвесками, которые позвякивали от малейшего дуновения во время шумных приемов, щедро расточая ослепительный блеск на старинную мебель, на улыбки, всегда готовые использовать свой неизменный, непогрешимый дар чередовать самый строгий аристократизм со скорбным лицемерием, легко переходящим в цинизм.

Но трудно закрыть глаза. Невозможно в один день погасить последние вспышки разума, который созревал, множа свои способности приводить самые несхожие вещи к общему знаменателю, который привык жить собственной, независимой жизнью. Невозможно отказаться от всего, сказав себе только: откажись. Наконец, нельзя отречься от самого себя, забыть то, что год за годом, минута за минутой формировало твою личность. Нельзя забыть свои сомнения, переживания, даже если они были лишены всякого смысла. Легко сказать: «закрыть глаза», ведь это все равно что добавить «навсегда».

И вот теперь, при свете заката, он снова стоит у окна, распахнутого настежь после долгих лет одиночества и нетерпеливого ожидания, — все эти годы он смотрел, как падают листья, и думал, что это последние листья, которые приходится видеть через закрытое окно, отделявшее его от мира прекрасных и близких сердцу воспоминаний, — у окна, распахнутого навстречу ветру, дующему с моря, уже забытого и как бы враждебного, вставшего между настоящим и прошлым, между любовью и тоской; навстречу тому, что когда-то было благоуханием тубероз, бегоний, вьющейся вербены, цветущего кактуса, а стало одичалостью и запустением, наполненным запахом горькой полыни, опавших листьев и сорных трав, разросшихся от неухоженности, от губительного семени, прорастающего вокруг. Теперь, при свете заката, когда уже нет ослепляющих вспышек солнца, а лишь его смутные отблески, разве может он — глядя с горечью на свои руки, избравшие совсем другую жизнь, — заставить себя хотя бы мысленно отказаться от всего, к чему привык, ради чего жил, существовал, дышал?..

Теперь, глядя на свои руки, только что распахнувшие окно, которое он закрыл когда-то очень давно — в пору своего наибольшего одиночества, а может быть, и отчаяния, — он говорит себе, что не так-то просто смириться с тем, что происходит вокруг, нелегко видеть, как рушится привычный мир. И невозможно за один день и даже за десять лет научиться искусству или странной добродетели других.

Он стоит недвижно. Отводит взгляд от рук. Ветерок, долетающий издалека, будоражит тяжелый дух заточения. Глаза устремляются в ночную пустоту. Слух силится уловить давно смолкнувшие и вдруг вновь зазвучавшие голоса: сначала тихо, робко, потом все громче и громче, уверенные в прочности и незыблемости высокомерного мира, которому не грозят несчастья, потрясения и тем более упадок. Гулкого мира надменных жестов, беспорядочной, торжествующей, захлебывающейся речи.

— Здесь будет лестница…

Рука человека твердо указывает в пустоту. И этот жест обнаруживает извечный заговор против пространства. Ибо, если такой человек указывает рукой в пространство и дает ему название, оно уже не избежит предназначенной ему участи.

— Здесь будет широкая, просторная мраморная лестница, по которой взойдут…

И ни о чем не ведающий воздух облачают в парадное платье. Большие сильные руки мастеров из-за океана, привыкшие к грубой осторожности обращения с мрамором, придают камню тот блеск, который призван возвеличивать знать. Бронза занимает подобающее ей место. Красное и черное дерево карабкается вдоль стен. Толстый ковер скользит по ступеням, облекая в пурпур белизну каррарского мрамора.

— Этот дом простоит века…

Когда такой человек во всеуслышание заявляет, что его род не признает границ времени; когда человек с такой биографией и такой судьбой останавливается хотя бы на миг у подножия пространства, которому отныне и навсегда суждено стать лестницей, облицованной самым изысканным, самым лучшим в мире мрамором, самым красивым и дорогим деревом; когда такой человек создает из воздуха нечто реальное и видит будущее так же явственно, как собственный кулак, — его слова не исчезают бесследно, но разлетаются по ветру, забиваются в углы, кружат в воздухе, чтобы в один прекрасный день снова зазвучать вопреки обстоятельствам, событиям, даже поражениям, зазвучать с прежней силой и убежденностью:

— …по ней взойдут будущие поколения моего рода…

И человек, только что смотревший с сочувствием на свои руки, видит уже не руки, а стремительный поток, который не перестает струиться, словно бурная, полноводная река, видит уже не окно, открытое в неведомую ночь, а блестящий, бессмертный проект, и слышит уже не голос своих предков, а гром истории, рокочущий, вездесущий, протестующий, зовущий, как клич охотничьего рога в лесу, к расправе над раненым кабаном, когда уже пахнет кровью, потом, грязью, неистовым запахом боен.

Может ли человек сказать: «Вот сейчас, в эту минуту, кончается часть моей жизни» — и не рассматривать свое существование как неразрывное целое, как пересечение линий (возможно, уже определенных предзнаменованием), как нечто такое, где развязка опережает начало? Может ли он решить свою судьбу? Если, сам того не желая, оказался в положении, не имеющем выхода, когда наши наблюдения, чувства, память — все то, что мы собой в конечном счете представляем, — не допускают ошибок. Другие сумели это сделать — во всяком случае, пытались, — а он не смог.

Вот почему он не находил ответа на тот вопрос, которым они теперь часто кончали свои разговоры.

— Не знаю.

Это все, что он мог ей ответить. Но в тот вечер они пошли дальше обычного.

— Я решилась, Хорхе Луис… — сказала она.

Знаменательно, что она произнесла эти слова с улыбкой. Ни прежних уговоров, ни объяснений, ни гнева, ни упрека, ни слез. Просто усталая, печальная улыбка.

Пальцы ее слегка дрожали, когда она разливала чай, и он поспешил ей помочь.

— Спасибо…

Но было достаточно посмотреть на нее, чтобы понять: она благодарила не за то, что он поддержал чайник, который она едва не выронила, а за спокойствие, с каким были встречены ее слова, за его взгляд, в котором она прочла окончательный ответ, за молчание и особенно за деликатность, с какой он избежал ненужных объяснений, для которых у нее уже не оставалось сил.

Она налила чай и протянула ему чашку.

— Мне жаль сада, — сказала она.

Любые, даже самые невинные слова, сказанные им по этому поводу, свели бы разговор к той главной теме, которой оба избегали. Вот почему он лишь молча покачал головой, как обычно, когда решал трудный вопрос, и, деланно улыбаясь, взял ее за руку.

Он почувствовал легкое пожатие ее бледных пальцев, услышал ее невнятное бормотание и наконец:

— …хотя мне и придется для этого отказаться от тебя.

Но он тоже принял решение. Вернее, пришел к заключению, что никакого решения принять не сможет. И все же, ощущая легкое пожатие ее пальцев, чувствуя, как они ускользают, ускользают куда-то и теперь уже навсегда, и нет никакой возможности удержать их, как нельзя остановить ход событий, от которых все перевернулось вверх дном, он едва не схватил эти руки и не стал ее умолять остаться. Но не сделал этого, потому что ее улыбка мягко просила его не прибегать к сентиментальным доводам. Слишком уж выразителен был намек, чтобы его не понять. И ей это было известно.

Но она смотрела ему в лицо, в глаза, она хорошо знала, почему он держится за подбородок и молчит, и в душе ее рождались тысячи воспоминаний, а значит, можно было, как уже не раз, попытаться убедить ее. И все же он лишь повторил торжественно и многозначительно, с той обреченностью, какую можно прочесть на лицах людей, сфотографированных незадолго до смерти, когда печать неминуемого уже легла на них:

— Спасибо.

И, отодвинув чашку, перевел взгляд на заросли молодого виноградника в саду — там не было ее увлажнившихся глаз, которые могли все погубить, там не слышался ее раздраженный голос, ибо в минуты расставаний мы всегда склонны упрекать себя и думать, что если бы нам повезло немного больше, то не пришлось бы смотреть на сорную траву, которая грозит поглотить остатки дома, не пришлось бы улыбаться, держась рукой за подбородок, глядя в какую-то точку, далекую от ее глаз и еще более далекую от ее голоса, уже в который раз твердившего то, к чему он по-прежнему оставался глух:

— …не понимаю, кому нужно это твое упорство, Хорхе Луис. Все было бы так просто!

Ему хотелось ответить: «Это не упорство, упорство тут ни при чем», снова постараться убедить ее, и даже не убедить, а объяснить… Но вместо этого он лишь сказал:

— Пожалуй, так будет лучше.

После чая — кофе слишком будоражит нервы, — сидя за роялем против балюстрады, выходящей к морю, приятно проводить часы в тихом уединении, еще более тихом, чем сама тишина, чувствовать, как немеют кончики твоих пальцев, а море становится лишь шумным отголоском, чем-то бурлящим вдали, чем-то просеивающимся сквозь занавеси, которые колышет легкий бриз.

«Мир звуков ослепителен. Кто сумеет оценить звуки, тот научится слушать тишину». Старый учитель склонился над роялем и нетерпеливо водит пальцем перед своими очками, стараясь с помощью этого жеста выразить то, чего не в силах выразить слова, настаивает на невозможном: «Тишина полна звуков, они бледнеют и вспыхивают, как краски. Семь лет наедине с собой перед камнем — как у индусов — лучшая школа для музыканта!»

В ту минуту, когда рука, соскальзывая с клавиш, медленно опускается на колени, а последние звуки еще вибрируют в воздухе и вся фигура скорбно замирает в полумраке комнаты, погружаешься в мир звуков, призраков, воспоминаний, забываешь об одиночестве, о том, что тебя окружает. Старый учитель, умерший почти пятнадцать лет назад, словно живой, водит пальцем перед своими мутными глазами, беззвучно движутся его губы, и как никогда ощущаешь его присутствие. В ту минуту, когда последние звуки рояля замерли в воздухе, слившись с бликами света, которые просеиваются сквозь занавеси, воцаряется полная тишина; дерево, камень, песок, железо, глина — весь дом от фундамента до крыши наполняется иными звуками, неповторимыми голосами царства мертвых. Шум моря становится явственным. Без этого шума вечность была бы немыслима. Та самая волна, которая разбивается о берег, когда-то звучала для других. Она разбивалась тысячи раз об этот берег и о тысячи других берегов, лизала доски и обрушивалась на палубы множества кораблей, которые вели неистовые конкистадоры, охваченные неудержимым стремлением найти свое счастье, жаждавшие новых завоеваний, упорные в своих надеждах Эти люди бороздили моря и океаны еще в те времена, когда берега кишели диким зверьем, а коварные пропасти подстерегали на каждом шагу тех, кому так и не суждено было стать героями. Эти люди пересекали знойные луга новых земель, плыли по их быстротечным рекам, содрогались от кровожадных голосов и диких песен сельвы, но никогда не теряли надежды, несмотря на опасности, подстерегавшие их лунными ночами, несмотря на ненависть и смерть, потому что рядом всегда было море — их союзник. То самое море, которое привело их к этим берегам; но, преисполненные неукротимой веры в свое будущее и неодолимого упорства, они вряд ли задумывались об истинном значении своих поступков.

И вот однажды, когда волны бились о нос корабля, офицер, опершись одной рукой о борт, а другой указывая в сторону слабо освещенного города, сказал: «Смотри, сын, вон Гавана». И юноша, не в силах сдержать свое нетерпение, искал ее жадным взором, словно уже догадывался, знал наперед…

— Долго ждал я этой минуты…

…словно уже знал наперед о предстоящих невзгодах, о душных ночах в помещении позади лавки, пропитанной запахом трески, оливкового масла, бурого сахара, наполненной звоном миллионов москитов, где мародерствовали крысы и бесчисленное множество тараканов. Знал, что значит работать допоздна под открытым небом, прежде чем сунуть голову под живительную струю воды, а потом пробираться на ощупь среди высоких штабелей из мешков риса и турецких бобов, натыкаясь на связки лука и толстые ломти вяленого мяса, чтобы оказаться наконец на кухне, греть руки о чашку с горячим шоколадом и есть теплый хлеб, только что вынутый из печи. Смотреть, как Леонсио, родом из Астурии, колдует над чугунками, рассказывая о своей деревушке в горах с такой безысходной тоской в голосе, словно уже не надеется туда вернуться, а его могучие руки раскладывают по тарелкам жаркое с благоговением, которое объясняет, почему он навсегда связал свою судьбу с кухней.

И вдруг сам Сеферино скажет с противоположного конца стола, ни к кому не обращаясь, будто желая лишний раз убедить самого себя:

— Сюда приходят, чтобы одержать победу!

Этот коротко стриженный человек с проницательными глазками, уже мягко, по-местному произносивший букву «с», но твердо решивший не терять зря ни одной минуты, вдруг впервые обратился к нему через весь стол:

— Эй! Ты, кажется, из Леванта? — И не дожидаясь ответа: — Скажу тебе, как говорил мой отец: «Чем дольше хранится вино в бурдюке, тем оно лучше и крепче».

Больше он ничего не скажет, потому что в кухню начнут заходить служащие. А до этого упаковщики а грузчики должны погрузить товары. С шумом поднимается внутренняя железная дверь, и свежий воздух наполняет магазин. Пускаются в пляс метлы, отбивают чечетку деревянные настилы, из конюшен доносится звон бубенцов на сбруях, и слышится грохот телег по мостовой. Кофейная мельница распространяет душистый аромат, и перед покупателями наконец распахиваются двери магазина, когда квартал еще спит. А шум на верхнем этаже хозяйского дома свидетельствует о том, что его обитатели начали свой день еще до восхода солнца.

Тщетно пытался он представить себе образ человека, толкнувшего его на этот опасный путь. Человека во всем белом, с большим бриллиантовым перстнем на пальце, умевшего по-особому говорить, улыбаться, двигаться, засовывать руку в карман и произносить: «В эти часы двери магазина закрыты». Нет, это не был благодушный креол в белой одежде, это был суровый хозяин с золотыми зубами, скрытый за высокой конторкой с кипами счетных книг и бумаг — векселей, долговых обязательств, чеков, нанизанных на острый железный шип или придавленных гирями от весов. Он никогда не позволял себе, подобно креолу, вынуть часы из кармана, чтобы взглянуть, не пришло ли время завтрака. Не говорил: «Пора садиться за стол», он ждал, пока стенные часы напомнят ему о еде и подадут сигнал всем — впрочем, далеко не всем, ибо двери магазина закроются лишь поздним вечером, когда усталое тело откажется работать, — занять свои места за длинным столом в помещении позади лавки — единственном проветриваемом помещении с окнами, выходящими в патио, мощенный плитами, по которым неторопливо, погруженный бог весть в какие думы, шествовал хозяин, чтобы сесть во главе стола. Справа и слева от него разместятся управляющий магазином, кассир, администратор, кладовщик и прочие служащие соответственно их рангу. Следом за ними рассыльные, весовщики, грузчики, привратники и, наконец, дальше всех от хозяина, на противоположном конце стола — он. Хозяин хранит молчание, пока Леонсио разносит тарелки с бульоном по-галисийски, или с похлебкой, приготовленной из овощей, мяса и перца, или с фасолью и кровяной колбасой по-астурийски, или с мясом и овощами по-мадридски. А в особенно жаркие дни с холодным супом по-андалузски или неизменными овощами по-ламанчски. Отсюда, с другого конца стола, хорошо видно, как Леонсио большой разливательной ложкой наполняет фарфоровые тарелки супом, от которого исходит аппетитный запах капусты и в котором плавают куски кровяной колбасы. Еда для всех одна: и для хозяина, и для него. Только кувшины с вином, налитым из бурдюков или бочек, отмечают непреодолимую границу между хозяйским местом и остальной частью стола. Он смотрит, как хозяин уверенной рукой наливает себе из темно-зеленой бутылки терпкое риохское вино, кажущееся более светлым и легким. И не смеет поднести ложку ко рту, пока хозяин не наполнит свой стакан прозрачным игристым вином. Слишком уж велика разница между этими двумя стаканами: стаканом хозяина и его. Она несоизмеримо больше той, что отделяет один конец огромного стола от другого. Гораздо больше той, что существует между его натруженной, мускулистой рукой и холеной, властной рукой хозяина. И еще больше той, что была между его поношенной рубашкой и черным пиджаком (единственным за этим громадным столом) — не старым и не новым, а словно вечным. Он видит усталые, потухшие глаза хозяина, его потускневшие, пепельные волосы, жидкие, но все еще непокорные, и мощные челюсти, размеренно жующие, а затем приникающие к стакану с тем самым игристым риохским вином, которое разливают в бутылки, как и положено вину хозяев, в отличие от другого, неотстоявшегося, кислого на вкус, которое развозят в бурдюках из свиной кожи и пьют скорее для утоления жажды, чем для удовольствия.

В ту минуту, когда властная рука хозяина ставит свой стакан между тарелок, становится ясно, что отсюда, с этого места на противоположном конце стола, будет очень трудно, почти невозможно продвинуться вперед, шаг за шагом, занимая сегодня место одного, а завтра другого — после его смерти, — чтобы безраздельно завладеть местом справа от хозяина, что уже само по себе означает победу. А потом слушать, как хозяин что-то говорит во время ужина, и подолгу играть в домино под навесом галереи, первый раз за день вдыхая свежий воздух, пока часы не пробьют десять ударов и нужно будет убирать со стола костяшки и тащиться к нарам и тюфяку в ожидании следующего дня.

Начало было трудным, но потом пришли магазины, тростниковые плантации и, наконец, сахарный завод. «У эмигранта хищные когти и нет сердца». Поэтому дремать не приходилось. Сентены[50], луидоры[51], «исабелины»[52], перры[53], векселя, счета, ящики с сахаром, железные дороги, леса, которые постоянно вырубались, чтобы сахарный тростник мог расширять свои владения, сафра — занимали все его помыслы до той поры, пока однажды под паровозные гудки, вопли носильщиков, ржание вздыбленных лошадей не появилась на перроне она в окружении служанок: с нежным и бледным лицом, томным взглядом, с улыбкой, словно ждавшей какого-то чуда. Равнодушная к жаре и крикам, к сутолоке беспорядочно снующей толпы, к свисткам и железному грохоту поезда, горячему пару, ржанию лошадей и возгласам извозчиков, выкрикам торговцев, тучам и хмурому небу, к первым каплям дождя и пыли, которую вздымала надвигавшаяся гроза, она оставалась невозмутимой, будто была уверена в том, что время остановилось, будто для нее вообще не существовало этого понятия. И он, стоя на подножке вагона, тоже не замечал, как облако пара окутало его, не замечал надвигавшегося ливня, впервые забыв о своих огромных плантациях и сахарном заводе, ни на минуту не прекращавшем своей работы. Он видел лишь ее руки, ее невозмутимый взгляд, ее бледное лицо и ее непорочную красоту. Он так и не заметил, как тронулся поезд, как его руки отделились от поручней и как он остался один посреди перрона, когда исчезли все звуки, все признаки жизни. В его сознании сохранились только ее улыбка и ее глаза, на миг утратившие спокойствие при виде человека, который оторопело протягивал к ней руку и отдалялся в облаке пара, ошеломленный, растерянный, впервые чувствуя себя покинутым.

С тех пор одиночество стало для него невыносимо. То, что прежде доставляло радость, теперь стало тяготить его. Дым завода уже не клубился так бурно. При виде бескрайних тростниковых плантаций, сливавшихся у горизонта с небом, он чувствовал себя теперь не могущественным, но еще более потерянным. Первый раз в жизни он не взглянул на свои сжатые кулаки и не повторил слова, которые прежде всегда произносил, сталкиваясь с какой-нибудь трудностью, чтобы увериться в собственных силах, собрать их воедино, подчинить своей воле. Он не посмотрел на свои сжатые кулаки, покрасневшие пальцы и побелевшие ногти. И губы его не прошептали уверенно: «Могу». Потому что на этот раз речь шла не о его силе и непобедимой воле, а о женщине, которая с той мимолетной встречи завладела им безраздельно, очаровала его, стала ему необходима, как сон, как воздух.

Сжатые кулаки теперь не могли помочь ему. Что значили они в сравнении с тревожным миром шелка, тафты, таинственных улыбок, невнятного шепота и взглядов, способных испепелить своим равнодушием? Во что превратились теперь его ночи, свободные от низменных забот, но не дававшие покоя, ибо его воображение несло ему более утонченные и жестокие мучения, чем все пережитое до сих пор?

Властелин, один взгляд которого заставлял людей трепетать, сидел теперь на балюстраде своего ранчо, слушал отдаленные удары барабана и пение негров, доносившееся из хижин, ощущал влажный морской ветерок, колыхавший тростник, и смотрел не на свои сжатые кулаки, а на беспомощно раскрытые ладони, огрубевшие, нелепые в своем стремлении высвободиться из тисков насилия, беспрерывной работы. Вырваться из мира человека, слишком тесно связанного с землей и ее неверными законами, не знавшего иной жизни, кроме той, которая проходит под открытым небом, когда в любую минуту все, что ты имеешь, может быть поставлено на карту, когда все твое состояние зависит от остроты мачете, от сноровки, от решимости выжить во что бы то ни стало, от силы рук, мозолистых, созданных для борьбы и вот теперь бессильных справиться с волшебством простых линий, с тайной самой примитивной каллиграфии.

Впервые в жизни он чувствовал себя растерянным, беззащитным и боялся потерпеть поражение. Словно понимал, что, если его безумные мечты сбудутся, он станет неуязвим…

Разве быть волевым — не значит противостоять? И как еще сдержать этот поток, этот шквал, эти силы, толкающие тебя в бездну, заставляющие не уважать то, что было прочно установлено веками? Разве может буря, которая валит дерево, простоявшее не одно столетие, внезапно утихнуть перед листком вьюнка?

Этот мир создан терпеливым трудом человека, верившего в свои возможности. И этот мир надо любой ценой защитить. Нельзя дать врагу разрушить монастыри, связанные с дорогими воспоминаниями. Нельзя, чтобы визгливые голоса нарушили покой в альковах, которые время сделало священными. Нельзя, чтобы атмосфера, которая создавалась под знаком трагедий, побед, бедствий, разочарований, утрат и радостей — этих капель меда из стольких горьких плодов на длинном пути их семейства, — вдруг исчезла и все это было бездумно растрачено в одно мгновение. Нельзя допустить, чтобы кто-то чужой, грубый и равнодушный со злобой распахнул окна, нарушая прелесть полумрака, стер самые благородные следы, самые глубокие отпечатки, ошибочно истолковав эти знаки величия, смысл этих линий на стенах, разумеется, непонятный тем, кто не знает о бабушке, которая связывала все несчастья с потусторонними силами. Нельзя допустить, чтобы они стали смешивать эти линии с другими, оставленными руками детей, которые, не успев созреть, исчезли, сохранив после себя едва уловимый аромат, едва заметный след для тех, кто увидит их линии на стене, но не услышит их тихого плача. Нельзя позволить, чтобы этот дом вдруг был наводнен глазами, которые увидели бы только роскошь и в одно мгновение разрушили подлинную жизнь, протекавшую здесь, чтобы они изменили ее сущность, превратили в развалины стены дома, проект которого долго обсуждался, стерли краски, без которых немыслимо существование, навсегда связанное с теми, кто прошел здесь и исчез, оставив после себя отзвуки — слабые или мощные, — все еще продолжавшие жить, словно часть того здания, которое надо защитить вопреки всему. Теперь ты понимаешь, Исабель, что это не простое упорство?..

Другие поступили иначе. Они являли собой печальное зрелище. Их глаза видели на каждом шагу катастрофу. Раскрытые рты застыли в оцепенении. Ими владела только одна мысль: спасти хоть что-нибудь, хоть куда-нибудь сбежать…

То было поспешное, беспорядочное бегство людей, утративших свою респектабельность, жизнерадостность, щегольской вид, сразу вдруг озлобившихся, занывших, бегущих неведомо куда, не знающих, как объяснить столь неожиданную для них ситуацию. И если люди, потерпевшие кораблекрушение и хватающиеся за спасительную доску, вызывают сочувствие, то эти господа, разбегавшиеся в разные стороны, униженные, подавленные, любой ценой готовые спасти свою шкуру, охваченные паническим ужасом, господа, утиравшие потные лица носовыми платками и смотревшие вытаращенными глазами на своих жен, у которых были такие же искаженные лица, как у мужей, — выглядели жалкими. Эти господа, внезапно вырванные из своего прошлого, вдруг ясно осознали, что прошлого у них не было. Что до сих пор они были лишь хорошо забаррикадированы в своих лавках, магазинах, клиниках, ресторанах, на плантациях, на промышленных предприятиях или же надежно укрыты в стенах своих консультаций, адвокатских и нотариальных контор, залов заседаний. Они вдруг почувствовали, что земля уходит у них из-под ног и что необходимо бежать куда глаза глядят, словно крысы во время наводнения. Драпать, удирать, бросать, покидать, скрываться, ускользать по диагонали, по прямой, по касательной: с тюками, узлами, мешками, портфелями, саквояжами, пакетами, плетеными корзинами, чемоданами, сумками, ридикюлями — только бы унести в руках, зубах одну, две или тысячу монет. Они торопились закопать в землю столовое серебро. (И по иронии судьбы находили бабкин кувшин, полный золотых монет, в ту минуту, когда рыли яму, чтобы запрятать туда до возвращения дорогие подносы, канделябры, золотые и серебряные кольца, драгоценные камни!) Они пытались сохранить предметы искусства, все, что было дорого их памяти и так неразумно накапливалось в стране, которая вдруг потеряла управление и тонет, превратившись за одну ночь в огромную фабрику потерпевших кораблекрушение — захлебывающихся, выброшенных за борт, объятых ужасом людей, утративших трагический ореол тех, кому удается уцепиться за доску среди бушующих волн.

— «Императорский пурпур послужит тебе лучшим саваном». Разве не таким было напутствие матери последнему византийскому императору?

Но они не способны были на бескорыстные жертвы.

— Ты всегда был мечтателем, Хорхе Луис.

— Дорогой кузен, жить — значит надеяться.

В разговор вмешалась Исабель:

— Неужели нельзя не касаться этой темы?

Но он, Хорхе Луис, не ответил ей. Он взболтнул джин, подошел к Исабели и, протянув ей бокал, спокойно сказал, глядя ей прямо в глаза, но обращаясь к кузену:

— И пожалуйста, довольно об этом…

В наступившей тишине его спокойный голос прозвучал неожиданно резко. Роберто скорчил гримасу и пожал плечами. Остальные пили или делали вид, что пьют, стараясь таким образом загладить неловкость. Нос Исабели недовольно сморщился. Она встала и вышла в сад.

— Что-нибудь случилось, дорогая? — спросил он, целуя ее в плечо. И побледнел, увидев ее лицо, пытавшееся быть спокойным, решительным, независимый поворот головы, а затем услышал ее неторопливый голос.

— Ничего, дорогой, ничего, — ответила Исабель, не поднимая глаз.

Теперь он знает: это было так же бесполезно, как отчаянные попытки Марии — неосуществимые, без всякой надежды на успех — сдержать мириады тараканов, проникающих сквозь пазы, трещины, дыры, оставленные небрежными резцами и зубилами (это неудержимое нашествие жутких существ, которые наполняют ночи едва уловимыми разрушительными шорохами), сдержать проникновение мышей и огромных крыс, за которыми последовали жестокие скорпионы, обосновавшиеся в отсыревшей извести полов, а вместе с ветками кустарников, протиснувшихся через щели оконных рам, поползли по стенам слизняки, улитки, мокрицы, обезумевшие полчища муравьев и грызунов.

Против этой яростной атаки, этого бешеного натиска, этих стройных рядов были бессильны метла Марии и ее неистощимая, несмотря на годы, энергия; непрекращающееся разрушительное нашествие еще более усугубляло распад, подтачивало, разъедало фундамент дома, обреченного на гибель, вернее, не дома, а того, что от него осталось. Этой комнаты наверху, которую он любил называть «мой чердак» и которая теперь служит ему единственным убежищем, хотя безжалостное время уже обрушивается своей тяжестью на ее слабые двери и, словно хищный зверек, ищет уязвимое место — какую-нибудь маленькую лазейку или узкую щелку, — чтобы просунуть туда свою головку и наполнить ее разрушительными звуками.

Здесь, на «чердаке», он остается глух к этим шорохам, он, с его безошибочным, тонким, развитым слухом, — хотя и знает, что невозможно уйти от них, как невозможно уйти от другого вторжения, других звуков, других сил, яростных и неумолимых, готовых напасть из-под земли, обрушиться с воздуха, с моря, с суши, подкарауливающих на каждом углу, всегда угрожающих: тайно или явно, откровенно или исподволь. Они витают в воздухе, ими приходится дышать, впитывать всеми порами кожи. Они кроются в липкой влажности лета, во взгляде прохожего, в наивном вопросе простака — если наивность еще существует, — в денежных документах, в счетах, которые требуется заполнить, в чековых книжках, в продовольственных карточках, в тревожных сообщениях, в неоправданных убийствах, в ненавидящем взгляде или саркастической улыбке этих безымянных людей, ставших вдруг — это верно — могущественными, получившими право смеяться и если не исполненных презрения, то, во всяком случае, прекрасно сознающих, что они не выглядят смешными. Или этих, других, у кого есть имя, к кому привыкли в этом доме и называли, выражая самую насущную необходимость: вино, вилка, Амбросио, Луис, кто однажды сразу переменился, и дело не в тех страхах, которые тетушка Пурита внушала близким, не в сомнениях, которые прежде казались естественными, а теперь стали угрожающими, неся с собой смуту, недомолвки, насмешки. Опасность была более реальной, и все попытки умалить ее в глазах Исабели терпели неудачу. Своим безошибочным чутьем она сразу же угадывала человеческие пороки: лицемерие, фальшь, предательство…

С самого начала он знал, что упорство, с каким он противостоял этим силам, напрасно, как упорство Марии. Прежде достаточно было оборвать разговор на полуслове. Прежде он был благодарен тем, кто незаметно подливал вино в бокалы или опустошал полные пепельницы, теперь они докучали ему. Верные, внимательные слуги превратились в надоедливых и бесцеремонных соглядатаев, которые во все вмешивались. Их приходилось смиренно просить заняться своим делом или отсылать на другую половину дома, только бы они не мешали. Наконец остались самые старые, самые преданные: Мария, Амбросио, Исраэль, и, если бы они ушли, образовалась бы пустота, столь же заметная, как белое пятно, где раньше висел портрет деда, писанный маслом, сохранившее первоначальную чистоту стены. На нем, если поглядеть подольше, проступали суровые черты старика, именно отсюда взиравшего ясными, голубыми глазами на потомков, которые росли, достигали расцвета, переживали блестящие удачи или минуты горечи, отчаяния, невосполнимые утраты и бурные столкновения. О, эти незабываемые глаза!

Но дело не только в слугах. Это в воздухе, в воде, в земле. И это не только перемены в мире реальностей — кому теперь нужен яхт-клуб? — не только общая деградация и невероятные названия вещей, не только исчезновение привратников и слуг, новые лица и привычки, не только отсутствие благовоспитанности. Это в воздухе. Это больше чем пропаганда радио; чем плакаты, уже не рекламирующие, как раньше, а издающие воинственные кличи; чем песни, которые сочиняются теперь отнюдь не для увеселения. Это во взглядах, улыбках, намеках, это в глазах Альфонсо, когда тот подходит к столику в баре со счетом в дрожащей руке и смотрит почти с оскорбительным сочувствием, ибо оно не слишком отличается от сострадания. Это в долгом молчании телефона и дверных звонков. От этого создается ощущение, будто чьи-то широко открытые глаза неотступно следят за тобой…

Вот почему он закрыл двери и окна на засовы, задвижки, щеколды. Хотел отгородиться от мира. Радиоприемник больше не включался. Газеты не покупались. Разговоры с друзьями становились все короче, и почти только о том — как было условлено, — что «надо жить в согласии и без волнений».

Еще приходили письма из-за границы — правда, довольно редко, потому что кубинцы не склонны к эпистолярному жанру, особенно в трудные минуты. Оставалось чтение классиков и верный пес Пиноккио. Чего еще можно было желать, кроме драгоценного присутствия Исабели, почти нереального, почти милосердного, но непоколебимого, стойкого, безучастного к миру, сломленному, пошатнувшемуся, трещащему по швам? «Ни одной минуты Робинзон Крузо не обладал таким богатством», — подумал он и с этой мыслью навсегда закрыл большое окно и задернул штору.

Во всяком случае, она пыталась сделать все, что могла. И если у нее не выдержали нервы и сдала воля, то разве можно упрекнуть ее за это? Ведь она была полна решимости остаться с ним, выстоять до конца. Просто это оказалось ей не под силу.

— Твоей воле можно позавидовать, Хорхе Луис…

Кто упрекнет ее в том, что у нее не хватило мужества для борьбы, что она, словно утопающий, у которого из рук выскальзывает доска, уже не могла больше противиться шквалу, все переворачивающему и сметающему на своем пути? А бушующие волны все швыряли ее, не давая передохнуть, лишая твердости духа, воли к жизни, надежды на спасение.

Многое его подавляло. И особенно необходимость вести борьбу, не имея иной цели, кроме разрушения. «Жить — значит надеяться». Слова Роберто еще звучали в его ушах, и все еще сохранялся неприятный осадок после того поцелуя в плечо, в котором она угадала потребность его, Хорхе Луиса, в сочувствии, поддержке. Ведь и его что-то мучило, и ему необходимо было сказать хоть слово о своем будущем, о подвиге, который может приостановить это самоубийственное бегство, о последней попытке предотвратить гибель этих людей и этого мира, который именно он собирался защитить.

Он хорошо помнил слова Роберто. Выражение лица, которое у него было при этом, уже стерлось из памяти. Но в ту минуту его слова заставили Исабель опустить голову, уйти в сад, к клумбе, и в волнении рыть носком туфли сырую землю. Только когда Хорхе Луис прикоснулся губами к ее плечу, она подняла глаза и, обернувшись, посмотрела ему в лицо, омраченное, расстроенное, но исполненное твердой решимости вырваться из круга, очерченного друзьями и родственниками, впервые посмевшими сказать ему без околичностей, как говорят люди, которым грозит беда: «Ты никогда не отличался практическим умом, дорогой кузен». Вот почему он был так подавлен. И кому, как не ей, следовало понять, что скрывают суровые черты мужа, когда он спокойно произнес, словно эпитафию самому себе:

— Я остаюсь…

Тогда ей оставалось лишь поддержать его. Во всяком случае, она чувствовала в себе достаточно сил, чтобы попытаться это сделать. Практическим умом он действительно не отличался. Но разве это упорное стремление уберечь хоть частицу мира, который был обречен, это бессмысленное и упрямое желание погибнуть рядом с идолами, в которые уже никто не верил, были под силу мужчине и женщине, привыкшим думать только о собственном благополучии или предаваться тоске о былом, уже вышедшей из моды?

В тот вечер после ухода гостей тишина и одиночество стали особенно ощутимы. А потом список приглашенных стал постепенно сокращаться. Каждый день их становилось все меньше. Каждый день кто-нибудь из самых стойких приходил к убеждению, что ждать больше нечего.

Роберто сказал: «Этот дом без пляжа, без клуба, без яхты никому не нужен». В кладовой еще хранились запасы галет, икры, анчоусов. Все еще можно было, не задумываясь, пить шотландское виски, лучшие французские коньяки и к только что выловленным из моря омарам подавать рейнские вина, наслаждаться в жару ананасами и охлажденным апельсиновым соком.

Октябрьский ветер рвал парусиновый тент пляжного павильона, за которым некому было присмотреть — не хватало расторопной прислуги, как по волшебству угадывающей и устраняющей все неполадки. Ветер раскачивал дверную металлическую сетку, засыпал песком крыльцо. На неухоженных газонах валялись опавшие листья, сухие ветки, водоросли. А дом по-прежнему стоял. Но кому нужен дом на побережье, если он уже не служит убежищем от бесчисленного множества людей, которые шумят, веселятся, загорают на солнце, громко переговариваются, бросают повсюду бумажки и остатки еды или же мнут заросли виноградника, всем своим видом и даже одним только своим присутствием вызывая непреодолимое желание бежать куда глаза глядят?..

Да, дом на берегу уже не мог служить убежищем. С тех пор как началось массовое бегство из страны, нельзя было плавать на «Авроре» (какая ирония судьбы, дорогая тетя, — яхта, названная в твою честь, свидетельница нашего разорения!). Бары и рестораны тоже не спасали, как и множество других мест, созданных для беспечной жизни, для веселого времяпрепровождения среди приятных, образованных людей, которые любили противопоставлять разрушительный романтизм Шёнберга[54] земному миру Вилы Лобоса[55], макая ломтики бисквита в шоколад, или же, склонив голову в почтительном приветствии, тихо позлословить на чей-нибудь счет, вызвав вежливую улыбку собеседника. Наслаждаясь приятной обстановкой и полумраком фешенебельных ресторанов, он смотрел на раскинувшуюся перед ним Гавану и не подозревал, что ей суждено пережить потрясение, от которого ни спастись, ни убежать…

Явился Исидоро и сообщил, что покрышки «мерседеса» стерлись и дыры на них надо заклеить, а в продаже нет резинового клея. Исабель сразу же угадала на его лице едва заметную улыбку, плохо скрытое ехидство, желание досадить. («Этого человека необходимо как можно скорее рассчитать, Хорхе Луис. До сих пор не могу смириться с уходом Исраэля…») Потом явилась тетушка Пурита, как всегда, с неприятной новостью. У нее еще больше развилась способность предсказывать новые удары судьбы. Своим удивительным нюхом она сразу чуяла угрозу. И то, что сначала выражалось в коротком замечании, со временем зазвучало сигналом тревоги, мощным ударом набата, страшным предзнаменованием.

Хорхе Луис никогда не вмешивался в хозяйственные дела. Но однажды оливковое масло, пролитое в мойку, засорило сточную трубу. Старая тетка изо всех сил старалась поддержать своими дрожащими, услужливыми руками священный огонь их домашнего очага. Потом вышел из строя автомобиль, кончились консервы и возникло множество мелких затруднений, которые либо смягчают нас, либо делают совершенно нетерпимыми тогда, когда мы уже не можем рассчитывать только на себя и нуждаемся в других людях.

В те минуты, когда он, Хорхе Луис, сидел за роялем на «чердаке», не замечая времени, Исабель чувствовала себя особенно одинокой. Она все больше ощущала свою зависимость от вещей и предметов, которые прежде никогда не умела ценить. Она вдруг поняла, что все ее существование вращалось вокруг этих благ, которые ее научили презирать. И это умаляло ее в собственных глазах. Но с другой стороны, не научись она уважать то, что так ценил он, Хорхе Луис, кто знает, как бы сложилась ее судьба?

Тогда до него стал доходить смысл слов Роберто. Не раз он пытался представить себе выражение его лица, но оно навсегда ушло из памяти, хотя слова, сказанные им с горьким раздражением, даже немного презрительно, никогда не звучали так явственно. Да, жизнь устремляется к будущему. В ту минуту, когда под рукой не оказывается слуги, который бы подал тебе джин с лимонадом и льдом, приходится усомниться в основах социального порядка. Разве этого недостаточно, чтобы с криком ужаса просыпаться каждое утро?

Как могло случиться, что этот катаклизм разразился у них под самым носом? Как произошло, что его не смогли предвидеть даже самые прозорливые, самые проницательные? Те, кто произносил высокопарные речи, кто все высмеивал, кто ни разу не усомнился в будущем, кто всегда знал, за какого кандидата голосовать, кто чуял опасность за сто миль и советовал как лучшее средство в смутные времена отправиться в путешествие по Северной Америке или Старому Свету. Как они не сумели предвидеть этого краха, этой гибели, этого поражения, которое не только нас разорило, разъединило, но и поставило вдруг перед лицом сурового и незнакомого мира?

Но ни кольцо, которое день ото дня все у́же сжималось вокруг него (бесконечные жалобы, вздохи, стоны, не всегда искренние, которые чуткий слух тетушки Пуриты всегда готов был уловить); ни постоянные утраты, ежедневные разлуки, еще больше усугублявшие его одиночество и бессмысленность сопротивления, когда все вокруг предвещает неминуемую катастрофу; ни грозная стена, воздвигнутая перед ним этим неистовым человеком, едва он появился на площади и заговорил сначала приглушенным, срывающимся голосом, который потом стал крепнуть, набирать силу и полился, как полноводная река, — ничто не могло сломить твердое решение Хорхе Луиса, его самоубийственное упорство, которое никто не пожелал с ним разделить. Оно было таким же неподдельным, как и волнение, светившееся в его глазах, когда он, целуя Исабель в плечо, пытался прочесть ее мысли; или бледность, покрывшая его лицо, когда Исабель после насмешливых слов Роберто, до сих пор звучавших в его ушах, повернула к нему голову и с натянутой улыбкой произнесла: «Ничего, дорогой, ничего…»

«И этому грозному миру ты, Хорхе Луис, хочешь противопоставить свой бред, свою безумную решимость, свое нелепое стремление смешать себя с прахом? Ты считаешь свой аристократизм крепостью и веришь, будто создан для того, чтобы с гордым высокомерием принимать обрушившиеся на тебя удары, даже если они повергнут тебя в прах, превратят в далекий отзвук истории. А я, Хорхе Луис? Что станет со мной? С каждым днем ты все больше и больше отдаляешься от меня. Я теряю тебя, едва узнаю. Мы остались совсем одни. И это было неизбежно. Час от часу расстояние между нами увеличивается, хотя мы не делаем для этого и шагу. Очень горько, Хорхе Луис, но я не знаю, долго ли еще смогу этому сопротивляться…»

Он уже привык видеть ее заплаканные глаза. Вернее, угадывать легкую красноту век, едва ли заметную для тех, кто не знал ее так, как он, и кто давал обмануть себя холодным примочкам, которыми пытались скрыть очевидное.

Ее нервы напряглись до предела. Появления тетушки Пуриты было достаточно, чтобы вывести ее из равновесия. Хорхе Луис видел, как с каждым днем она все больше впадает в отчаяние. Пробормотав слова извинения, она оставляла их в зале, а сама поднималась на «чердак» и там, глядя на море, играла на рояле, чтобы прекрасными звуками заглушить зловещие новости, которые старая сеньора сообщала с таким усердием.

Ее пальцы уже не могли держать сигарету, как прежде — без всякого вызова, но с утонченным кокетством. Она старела на глазах. Руки ее нервно дрожали. «Слишком много курит, а может быть, злоупотребляет успокоительными средствами, которые уже не помогают!» Безразличное, почти презрительное выражение ее губ сменила гримаса затравленности, вечного страха.

Она нервно раздавила окурок в пепельнице и выпустила дым сквозь сжатые губы, словно цедила слова.

Хорхе Луис взглянул на легкую синеву у ее глаз и с прискорбием подумал о том, что ему придется выслушать слова упрека из уст любимой женщины. Он попытался успокоиться, мысленно утешая себя тем, что обязан сказать ей всю правду.

— Начнем продавать мебель…

Больше он не слышал звона колоколов, не видел Цветущей весны, а лишь заострившийся нос и покрасневшие глаза, непривычные, чужие, в которых застыло отчаяние, царившее повсюду.

Хорхе Луис впился ногтями в атлас софы. «Какое у нее измученное, осунувшееся лицо. И голос стал резкий. А прежде был такой мелодичный…» Теперь этот голос сорвался на визг:

— Разве мы так низко пали?

Неужели это ее лицо — осунувшееся, нервное, в морщинках? Неужели это на ее лебединой шее, которой могла бы позавидовать сама Павлова, вздулись жилы? Неужели это ее рот, прежде выражавший в точно отмеренных дозах высокомерие и испуг, сострадание и оскорбленное достоинство, кривится теперь в горькой, неуверенной усмешке?

— Тебе следует позаботиться о своем здоровье… — ответил он.

Но она настаивала. На сей раз ее крик был особенно пронзительным. Она требовала, чтобы он пошел на уступку, солгал, дал хоть какую-нибудь надежду, что задержит — пусть ненадолго — всеобщую гибель, что не даст им, хотя бы на этот раз, быть уничтоженными.

— Ты не умел и не умеешь смотреть правде в глаза. Ты можешь лишь пользоваться тем, что судьба подарила тебе, но не способен ничего завоевать сам, своими руками. Ты утешаешь себя мыслью, что умрешь на могилах своих предков!

Он не спеша зажег сигарету.

— Тебе следует позаботиться о своем здоровье, дорогая, — повторил он. — У тебя слишком расшатались нервы. И выглядишь ты неважно…

— Долгие годы я верила в тебя, слепо следовала за тобой. Но ты обманул меня. Твой аристократизм — это полная неспособность действовать. Я знаю, ты умрешь, раздавленный этими руинами, которые уже никому, даже тебе, не нужны. А я? До сих пор я шла у тебя на поводу, верила в твой бред. Да, ты прав, мои нервы слишком расшатались. Я на грани помешательства. Но с этой минуты мне неважно, что ты смотришь на меня свысока, снисходишь до меня, сочувствуешь мне, с этой минуты все будет иначе. Больше того — все будет кончено. И не проси меня остаться с тобой. Дай мне по крайней мере самой решить, как мне умереть.

— Прими эти таблетки, дорогая. Они успокоят тебя…

Всегда существуют невидимые руки, с лихорадочным упорством громоздящие камень на камень, разрушающие древесину, но, если к ним еще добавляется алчность испепеляющей молнии, неистовство ветра, который срывает балки, расшвыривает песок, коварная капля воды, пыль, носящаяся в лучах солнца, губительное семя разрушения, уже пустившее повсюду свои ростки, — эти руки становятся рукой судьбы, которая стучится в податливые двери.

Настало время рассчитать садовника. Того самого садовника, который однажды, почтительно сняв сомбреро, вошел в этот дом, когда он, Хорхе Луис — пока еще комочек из голубого крена, голубого одеяла и вышитых пеленок, — лежал в своей колыбели, обшитой тафтой, оплетенной лентами, чтобы отдать женщине, только что родившей его на свет, срезанные в саду благоухающие розы. А потом, все так же почтительно держа сомбреро в руках, удалился, провожаемый улыбкой и нежным голосом, созданным для любви и сладких тайн. Невыносимо тяжело было расстаться с человеком, который обрек себя на полувековое заточение в мире, отгороженном высокой железной решеткой, сказать, не смея посмотреть ему в глаза и все же открыв для себя впервые суровые черты его лица и отчужденный, словно далекий взгляд:

— Я разорен, Эдуардо…

Невыносимо тяжело вырвать дерево, пустившее глубокие корни перед твоим окном, но надо это сделать. Сад без Эдуардо пришел в запустение. Поначалу это было совсем незаметно, будто его руки все еще заботливо ощупывали каждое растение, выискивая болезнь, чтобы вовремя прийти на помощь. Но после весенних дождей природа словно обезумела. Сорная трава необузданно разрасталась, точно этот сад вдруг впервые поддался настоятельным требованиям жизни. Ветки вытянулись дальше чем положено. Стебли, выйдя из-под контроля, пускали тысячи новых ростков. Цветы раскидывались, переплетались, образуя непроходимые заросли. После ливней, дождей и сырости сад, казалось, отступил перед неожиданным натиском сорных трав, которые с первой же попытки одержали победу. Газоны изнемогали под напором чертополоха, петуньи, портулака. Алчный, бездумный вьюнок задушил красоту бегоний, тропические цветы, погасил их последние яркие вспышки, безжалостно расправившись с ними.

Это было начало вечности. Растительный мир поглощал всякое напоминание о духовном, превращал высокие утесы в песок.

Он снова закрыл глаза, желая вместо своего нынешнего разрушенного царства увидеть его далекий и дорогой образ. Газоны скрывала пышная листва, клумбы полыхали яркими цветами. В дверных и оконных проемах, защищенные железными решетками, стояли горшки с гвоздикой и развесистым креольским папоротником, самым необузданным на свете.

От садовой калитки дорожка, выложенная каталонской мозаикой, вела к массивной двери красного дерева, распахнутой настежь. За ней стоял слуга, принимая поклоны и шляпы и отвечая той невнятной скороговоркой, которая не слишком походит на приветствие, но и не означает безразличия. Отсюда вверх шла широкая лестница, освещенная бронзовыми лампами, с бронзовой же балюстрадой, отделанной старым деревом. Алый ковер покрывал белый мрамор, спокойный и величественный, слишком величественный для тех фамильярных приветствий, которые обычно заканчивались обращением «старина», небрежным похлопыванием по плечу или какой-нибудь шуткой, которую чаще всего он не слышал и все же отвечал вежливой улыбкой, поднимаясь по лестнице, роскошной, широкой — другая не соответствовала бы его роду. Потолок, украшенный тонкой росписью маслом — «такая продержится вечно», — со стропилами из столетнего кедра, казался выше, чем был на самом деле, от обилия света, падавшего на него от люстры в стиле ампир, привезенной в двадцати ящиках из какой-то европейской страны — одной из тех монархий, о коих так много говорилось прежде, а теперь никто не вспоминает, — довольно приятным господином, хотя и несколько мрачноватым на вид, имевшим обыкновение восклицать по-итальянски: «Non è più bella cosa al mondo, signora?»[56], когда к нему обращались по-французски. Оставив позади себя лестницу, аромат цветов, доносившийся из сада через распахнутые окна, прохладный вестибюль с золочеными зеркалами, в которые дамы бросали внимательный взгляд, вытягивая шеи и проводя кончиками пальцев по горлу, пока мужья поправляли галстуки, глядя в зеркало поверх их плеч; оставив позади себя услужливых горничных и слугу в превосходной ливрее, отряхнувшего пылинки с их фраков, уличный шум и мягкий шорох шагов по нескончаемому ковру, они достигали наконец ее изящно протянутой, белоснежной руки и почтительно склонялись перед снисходительной улыбкой, такой элегантной, такой «in the mood», такой «chic», такой «in spleen»[57], в которой сочетались бесконечная усталость от жизни и непоколебимая вера в то, что жить стоит, что жизнь прекрасна. Узкие хрупкие плечи выглядели почти детскими в глубоком вырезе черного платья без всяких украшений, однако ее лицо поражало твердостью и силой, которая обескураживала тех, кто не знал ее так, как он.

— Сила твоя, как у Самсона, заключена в волосах. В волосах и в носе…

Ее нос не казался ни горделивым, ни высокомерным, но был словно полярной звездой этого всегда подвижного, всегда настороженного лица. Беспокойная любопытная головка будто повиновалась его тайным приказаниям. Ему достаточно было взглянуть на ее лицо, уловить трепет ее ноздрей, ритм ее дыхания, и он сразу знал, что таится за ее спокойным взглядом, за ее обворожительной, неповторимой улыбкой, слегка открывающей зубы и никогда не превращавшейся в напряженную гримасу.

— У тебя странно сочетаются нос суфражистки и волосы античной матроны. Смесь Форнарины и… рекламы кока-колы…

Он с улыбкой наблюдал, как гость подносит к губам кончики ее пальцев, с виду совершенно невесомых, и шепчет:

— Исабель, я не знаю, в чем секрет твоего обаяния, не скажу, что ты самая красивая женщина в мире, но, поверь мне, старому пьянице: самая очаровательная…

Он переводил взгляд на ее победоносный профиль, на ее черные волосы, изящно подобранные кверху, отчего лебединая шея, которой могла бы позавидовать сама Павлова, казалась еще длинней.

Проводив последнего гостя, они продолжали стоять на галерее, увитой бугенвиллеями. Он приподнял за подбородок это необыкновенно прекрасное лицо и поцеловал, почувствовав, как дрогнули пальцы Исабели в его руке.

— Гравалоса права, ты душа этого дома.

— Меня поразили ее слова: «Ты явилась на свет, когда этот дом уже стоял. Но именно тебя ему не хватало. Может быть, в этом заключена твоя тайна, Исабель?»

Он отвел взгляд от ее волос, подобранных кверху с изяществом и изысканностью, напоминавшими об иных временах, иных знатных фамилиях. Да, Гравалоса, которой уже тоже нет, была права, когда говорила, прищурив свои проницательные глаза: «Если когда-нибудь ты покинешь этот дом, Исабель, он придет в упадок. Ты его фундамент и ты воздух, который проникает в него через окна…»

Они остановили своих коней у конца дороги, вдоль края обрыва возвышались верхушки сосен. Внизу до самой прибрежной черты простирались плантации, в зелени которых блестели ручьи, виднелись красные пятна негритянских хижин.

— Все это принадлежит тебе.

Казалось, она не заметила гордости, с какой были произнесены эти слова, и, слегка удивленная, смотрела на его обветренное, загорелое лицо, на облака, нависшие над голубыми холмами, на бесконечную зелень сахарного тростника, раскинувшуюся до самого моря.

— Я хочу, чтобы ты каждый год привозил меня сюда…

В ответ он только пожал ей руку, не в силах оторвать глаз от долины и вкладывая в это рукопожатие чувства, которые не мог выразить словами. А она не понимала, почему он так пристально смотрит вдаль, почему этот мужественный человек, привыкший преодолевать любые трудности, теряется в ее присутствии, повторяет одну и ту же фразу: «Все это принадлежит тебе» — и пожимает ей руку, словно желая выразить этим жестом больше, чем словами, которые произносят его губы, выразить то, что он носит глубоко в сердце, что зрело в нем, словно семя в благодатной почве, дожидаясь минуты, когда сможет вырваться наружу, открыться, найти форму, которая бы яснее слов рассказала о том, что он чувствует и о чем она не догадывалась до сих пор, но догадается сейчас, ощутив крепкое рукопожатие, тайный знак его грубых сильных пальцев, не способных овладеть каллиграфией, чтобы поведать о чувствах на том языке, на котором она привыкла изъясняться с детства, как привыкла к дорогим шелкам, муару, к гобеленам с изображением сцен из сельской жизни, не имеющим ничего общего с подлинной сельской жизнью, которую никто не знал так, как он, на том изысканном языке званых вечеров, который никак не вяжется с грубой неотесанностью этих пальцев, сжимающих ее руку так крепко, что она вынуждена заплакать, ибо не может понять, что тот, кто сейчас рядом с ней, любит ее такой любовью, которая неизмеримо выше слов, убеждений, обычаев и может быть выражена лишь на вечном, непреходящем языке; не может понять, что то, что происходит сейчас, в эту минуту, не зависит от чьей-то воли, что даже он не властен над событиями. Но его пальцы все крепче сжимают ее руку, его голос бессмысленно повторяет одну и ту же фразу, и вот слезы счастья наполняют ее глаза, она содрогается от рыданий, не смея принять этот щедрый дар — плод жизни, полной лишений.

Все эти земли принадлежали им. Потом к ним присоединились новые земли, новые леса, новые плантации, реки, горы, хребты, которые обдувал сильный ветер или убаюкивал легкий бриз, новые ранчо, где пели негры, работавшие на уборке сахарного тростника, ржали лошади и мычали многочисленные стада, где жгло солнце и среди зеленых рощ висели гамаки, где были тщательно проложены межи, тропы, где гнетущую жару Антильских островов смягчали заботливые служанки — одна махала плетеным веером, другая подавала холодный лимонад, третья отгоняла прожорливую мошкару, где множество слуг всячески старались облегчить суровую, уединенную жизнь хозяев.

Зато по вечерам приходило вознаграждение. С наступлением сумерек с моря дул прохладный ветерок. Высоко в небе светили яркие звезды. Сидя в креслах-качалках, он и она обсуждали новости, решали хозяйственные дела или же говорили о предстоящих работах.

В тот раз, сидя на балюстраде, погруженный в свои мысли, он курил табак собственного урожая. Она делала вид, будто вяжет, украдкой поглядывая на него. Наконец она прервала молчание:

— Я должна тебе кое-что сказать…

Сколько раз пытался он по ее улыбке угадать, что она хочет сказать, но ему никогда это не удавалось. А она, принимаясь за вязание, словно ей дорога была каждая минута, произнесла:

— У меня будет ребенок.

Но, как и на том гобелене, который висел в столовой (палящее солнце, одного цвета с песком, оазис в глубине и бедуин на верблюде, устремившийся к желанному отдыху), тяжек переход через этот всеми покинутый мир, через эту пустыню, бывшую когда-то сверкающим оазисом, через эти руины, эти заброшенные развалины. Тяжело идти по дорожке без плиток, привезенных когда-то из Каталонии, долгожданных, тщательно отобранных но одной, отсортированных, чтобы именно ему, а не кому-нибудь другому суждено было увидеть, как их свалили в кучу, а потом погрузили на машину люди, которые смеялись своим грубым шуткам и которым было наплевать на его горе. Бывшие батраки теперь даже не удостаивали его разговором: ведь не им грозил упадок, позорный конец династии. А еще раньше именно ему, а не кому-нибудь другому суждено было услышать, как Мария, его добрая ключница, сбывая понемногу все что можно, произносила «продано», и это обжигало его, словно кипятком. Трудно переступить порог, где уже нет массивной двери красного дерева, которую распахивал Амбросио — его тоже нет — своим особым жестом, продуманным, почтительным и вместе с тем радушным, нет бронзового молотка в виде огромной лапы, сжимающей в своих когтях большой шар, которым он еще мальчиком столько раз колол грецкие и лесные орехи, тайком взятые из кладовой на глазах Амбросио, всегда почтительно-сдержанного, того самого Амбросио, который долгие годы принимал поклоны и шляпы гостей, невнятно произнося что-то сквозь зубы и не выпуская начищенной ручки двери из красного дерева — ее тоже небрежно взвалили на грузовик чужие, не слишком заботливые руки. Та же участь постигла и дверную раму из твердого векового сабику (это дерево обжаривают, как мясо на огне, а сверла для работы с ним смазывают маслом и добела накаливают). Среди других сортов древесных пород сабику выделяется своей долговечностью. Дверь сняли после того, как добрая Мария со слезами на глазах, но желая быть сильной в эту ответственную минуту, желая покончить все скорее и боясь продешевить, произнесла «продано» — слово, которого на этот раз он, к счастью, не слышал, но которое все же было произнесено, потому что шла распродажа, рушился фундамент этого дома, этого очага, этого храма, по мере того как она своим тихим приятным голосом произносила последний приговор — «продано», и от этого заклинания вылетали стекла из оконных рам, в пустые проемы дул ветер, заползал ненасытный вьюнок, разрушалась мозаика на галерее, той самой галерее, где он когда-то признался в любви Исабели, а она поклялась ему в верности навек, чтобы вместе пройти тот путь, которому суждено было кончиться здесь же, на этой галерее, но уже без мозаики, хотя еще со стропилами из крепкого дерева, желтой, высохшей хокумы и аканы, сдерживающей воду в ненастье, и с ароматными цветами. В тот вечер она казалась спокойнее обычного, возможно, потому, что утром приняла слишком много таблеток, а может, потому, что твердое решение расстаться с ним и начать новую жизнь придавало ей уверенности, хотя, возможно, их горячие споры и слова, сказанные им в порыве откровенности, открыли ей новый облик его, Хорхе Луиса, более реальный, более соответствующий тому тяжелому времени, которое оба переживали. Охваченная решимостью, она попыталась навсегда зачеркнуть прошлое, сказать то, что давно вынашивала, здесь, на этой галерее, пока у нее еще хватало сил владеть собой и сопротивляться потоку воспоминаний о счастливом прошлом, о тех днях, когда их дом блистал, а не был этими развалинами, откуда теперь ей приходилось бежать, — «ты его фундамент и ты его воздух». Вот почему именно здесь, на этой галерее, она сообщила ему то, о чем он уже догадывался и что готов был выслушать, не дрогнув ни единым мускулом лица, чтобы ее потом не мучила совесть за те жестокие слова, которые она произнесла своим спокойным голосом: «Завтра я ухожу».

А может, и лучше, что она уходит? Разве имел он право заставить ее и дальше нести этот мученический крест, проделать этот тяжкий путь, чтобы достичь комнаты на верхнем этаже, этой земли обетованной, оазиса, этого конца пути, единственно возможной цели?

Сначала продали обстановку. Еще можно было найти покупателей, желающих приобрести мебель, привезенную издалека. Она сама запирала двери опустевших комнат, куда уже не приходили гости. Но по-прежнему приходили равнодушные люди и увозили антикварные вещи: зеркала, в которых отражались счастливые образы славных времен, кресла, софы, кровати, где отдыхали, устав после долгих путешествий, после вечеров, проведенных в обществе самых близких друзей, стулья, столы, за которыми сидели самые именитые гости, бра, канделябры, при свете которых велись самые блестящие беседы, столовое серебро, сервизы, серебряные подносы, на которых подавались самые изысканные яства, ширмы, безделушки, картины, украшения, ковры, а перед этим — автомобили, телевизоры. Одним словом, все, что дарит столько наслаждения во время отдыха.

Одна за другой запирались двери комнат, но Мария — все еще ходившая в фартуке и с ключами — по-прежнему раз в неделю распахивала настежь двери и окна, чтобы проветрить опустевшие помещения, высушить сырость, которая пятнами проступала на стенах. Однако уже воцарялась могильная тишина, в которой гулко отдавался скрип оконных и дверных петель, эхом проносясь из комнаты в комнату, из пространства в пространство, как и его приглушенные шаги; от оголенных, покинутых комнат веяло беспредельным покоем одиночества…

Как-то раз, распахнув окно в заброшенный сад, заросший наглой ежевикой, он впервые не обнаружил старинных решеток: в пустом оконном проеме, не прикрытом кованым железом и вьющейся листвой, утро казалось более ясным, ветер, дующий с моря, более сильным, а тучи, несущие грозу, более отчетливыми.

Вслед за решетками, оконными и дверными рамами исчезли мраморные статуи. С тех пор ему стало тяжело выходить из своего убежища. До позднего вечера слышались звуки рояля, разделявшие с ним одиночество, не считая верной Марии, пока и с ней не пришлось расстаться. Только эта часть дома была освещена, и в ней еще теплилась жизнь.

Остальная, всеми покинутая, погрузилась в тишину, Он с трудом заставлял себя пройти по пустынным коридорам, по лестницам, лишенным роскошного убранства, и, только распахнув дверь и оказавшись у себя на «чердаке», снова возвращался к жизни. Перед ним был и рояль, и окно, выходящее на Мексиканский залив. Посреди комнаты стояли стол орехового дерева и стулья с резьбой на высоких спинках. А со стен портреты близких печально смотрели на цветы в больших вазах французского фарфора, богемский хрусталь, стекло с острова Мурано, инкрустированный столик, бухарский ковер, купленный на базаре старого Дели. В этой комнате он поместил самые изысканные вещи, тщательно отобрав то, что было связано с его прошлым, с его воспоминаниями — единственное, ради чего стоило жить.

Правда, еще оставалась Мария, молчаливо и заботливо помогавшая ему переживать поражение и, несмотря на свои года, проворно прислуживающая за столом по всем строгим правилам этикета.

— Наш Робинзон нашел верного Пятницу… — заметил как-то Леонсио.

Хорхе Луис украдкой глянул на Марию. Но она, если бы даже и не подавала гостю в ту минуту поднос с нарезанными фруктами, все равно не поняла бы намека. Не спуская глаз с Марии, он сказал:

— Мария и я всего лишь часть интерьера этого дома.

Она склонила голову в знак благодарности.

Пить кофе перешли на террасу, выходящую в сад — теперь совершенно темный, — единственное место в доме, куда не проникали назойливые огни с улицы.

В тот вечер он вновь блистал остроумием, доставляя наслаждение гостям, которые умели ценить интересную беседу и собирались только ради нее. Их смех и раскатистый хохот Нестора еще больше вдохновляли Хорхе Луиса.

К сожалению, теперь он утратил этот дар.

— Ты полагаешь, что они сумеют создать нового человека?

Голос Юдифи нельзя было спутать ни с чьим другим. К тому же он знал и ее удивительную способность вставить свое слово в самый неподходящий момент.

Наступила неловкая пауза. В другое время он перевел бы свой взгляд на Исабель и обязательно встретил улыбку, которой она его поддерживала и призывала не переходить границ. Но теперь с места, где должна была сидеть она, на него смотрели невыразительные глаза Нестора, который бесцеремонно заявил:

— Во всяком случае, они уничтожат старого.

Когда Мария подавала коньяк и кремы, Эрнестина встала из-за стола и отошла к перилам.

— Не знаю, как можно острить на этот счет, — с упреком произнесла она.

Не террасе прозвучал громкий голос Нестора:

— Видишь ли, Леонсио, с тем, что у меня еще осталось, и ежегодной рентой, которую у меня не отняли (я не Луис и не собираюсь ни от чего отказываться), я могу жить вполне прилично и вряд ли сумею получить где-нибудь больше. Я предприниматель и расцениваю ситуацию со своей точки зрения.

Эрнестина, едва сдерживая раздражение, молчала, глядя на тенистый сад, на плоские крыши, и наконец не выдержала:

— Возможно, я слишком чувствительна или ты просто не понимаешь, что происходит в этой стране.

Нестор на какой-то миг растерялся, но, по-прежнему презрительно улыбаясь, ответил:

— Что касается первого, не сомневаюсь; что же касается второго, позволь с тобой не согласиться.

— Это крем испортил вам настроение. Давайте выпьем коньяку, от него станет веселей, — вмешался Хорхе Луис, жестом подзывая Марию.

Он подвинул им рюмки и выпил вместе с ними. Извинившись, Эрнестина отошла к Леонсио.

— Нестор слишком груб, — сказала она, — и слишком бестактен по отношении к бедному Хорхе Луису.

Однако сам он, Хорхе Луис, этого не считал. Напротив, и Нестор, и все они проявляли такт, взбираясь на эту гору обломков, ступая по голому камню, с риском свалиться в бездну поднимаясь по лестницам без перил при неверном свете одинокой лампочки, которую раскачивал ветер. Он хотел сохранить этот путь, эту тропу от крепкой железной двери до «чердака». Но с этой мыслью скоро пришлось расстаться. И комната наверху оказалась изолированной от всего мира, словно дрейфующий островок, который только в такие минуты, как эта, принимал потерпевших кораблекрушение, вновь озаряясь тусклым блеском мимолетной победы.

— Твой дом по-прежнему самый гостеприимный во всей Гаване, Хорхе Луис.

— Я всего-навсего жалкая улитка, Эрнестина, не забывай этого…

Эрнестина поцеловала его на прощанье, и он, стоя в дверях, смотрел, как гости спускаются по лестнице, видел их длинные тени, поникшие, скорбные, слышал приглушенный гул их голосов, настороженных, полных страха. Он прислонился к двери.

«Только Бах, один только Бах, каждый час, каждую минуту!..»

Он сел за рояль и принялся играть. Закрыть глаза значило оборвать последнюю связь с окружающим миром: с домом, который ограничен для него теперь «чердаком»; с друзьями, разбросанными по всему свету или еще оставшимися здесь; с нею, с Исабелью, несравненной, незабываемой; и особенно с этими неистовыми криками, которые, подобно воинственному кличу, потрясают улицы, площади, людей, деревья до самых корней…

Но как только он закрывал глаза, он видел слабый румянец материнского лица, ее прекрасный взгляд и улыбку, с которой она словно ждала какого-то чуда: ощущал ласковое прикосновение ее рук, видел, как она задумчиво погружает пальцы в локоны на висках, слышал ее печальный мелодичный голос, созданный для любви и сладких тайн. Невозможно представить, что эти руки, этот голос и эта нежность канут в Лету, что эти воспоминания сотрет безжалостное время, которое ничего, ровным счетом ничего не прибавит к главному, как невозможно представить, что время не может остановиться для одного человека, иначе как тогда противиться ему, если оно никому не подвластно, если оно способно к самоуничтожению и по прошествии какого-то мгновения возрождается вновь, если оно исчезает с наслаждением, обрекая себя на гибель при самом рождении, и с непонятной страстью стирает границы между наступающим мгновением и собственной гибелью? Как выстоять, если человек не способен своими силами сдержать это разрушение, спасти от несчастья хотя бы бесконечно малую частицу, собирая по крохам эти беспорядочные, несообразные обломки — грусть и радость, ужас и безразличие, — образующие тем не менее новое единство: неповторимое дыхание, воспоминания, хотя и печальные, но вместе с тем спасительные?

Вот почему, с закрытыми глазами или открытыми, стоя у окна или скользя пальцами по клавишам рояля, как сейчас, невозможно заглушить звук этого голоса. Можно сидеть и не поворачивать голову, прикрыв глаза при свете бледной луны, когда дует морской ветерок и, врываясь, колышет занавеси. Можно касаться клавиш, чтобы музыка наполнила это таинственное пространство и в полумраке родились звуки, доселе не слышанные, плавно подымающие тебя ввысь. Но, повернув голову, нельзя не увидеть ее. Стоит оглянуться — и сразу же возникает эта сияющая улыбка, с которой она словно ожидала какого-то чуда, этот рот, созданный для сладких тайн. И снова, как двадцать, тридцать, тысячу лет назад, звучит ее звонкий, мелодичный, не омраченный печалью голос, неизменный во времени и пространстве, вечный:

— Каждый камень этого дома, сын, — частица твоего отца. Он многое мог. Но этот дом…

И действительно, этот дом возник из ничего.

Туманным октябрьским днем они сели в экипаж и поехали за город. Миновав несколько вилл и густых рощ, они наконец остановились у поворота, откуда открывался вид на море, волнующееся, серое. Он поднял руку и решительным движением обвел простиравшиеся перед ним земли, поросшие сосной, гуайявой, сейбой, ему уже не терпелось обуздать эту буйную природу: тут выровнять холм, там сделать насыпь, добавить перегноя, воздвигнуть стены в опалубке, прорыть каналы, нарушить бесформенность песка и воды, придать смысл глине и камню. Рука поднялась, чтобы показать: вот здесь будет стена, там изразцы с арабесками, здесь тоже стена… И сотни сильных рук стали носить необходимые материалы, архитекторы развернули свои чертежи, инженеры обнаружили свои обширные познания, мастера отдавали необходимые распоряжения, каменщики работали до самого захода солнца, а плотники и столяры придавали нужную форму бревнам, которые привозили с вершин самых высоких гор. Кедр, красное дерево, сабику, хокума, кебрачо — эти древесные породы прочнее камня, потому что набирали силу многие столетия. Краснодеревщики готовили смолу, лаки. Затем прибыли специалисты по обработке мрамора. Раздавались удары по резцу — короткие, точные; пели сверла, шла в ход пемза, кислота, опилки, и вот прочно врыта колонна, а на ее капители навечно замерли уже неподвластные ветру листья аканта.

И много лет спустя, после того как рука обведет это пространство и каждая вещь займет свое место, после того как воздух будет вытеснен камнем, а солнечные лучи сменятся полумраком затемненных коридоров, тамариндовыми деревьями и пальмами, этот голос, этот неповторимый голос, сначала дрожащий от волнения, потом глухой и наконец жалобный, но всегда ласкающий слух, будет повторять ему, пока он дышит:

— Здесь каждый камень, сын, — частица твоего отца…

Маленьким мальчиком с локонами, спадающими на глаза, спрятав лицо в материнских коленях, и уже без локонов, но еще в коротеньких штанишках из красного бархата, и много позже, когда исчез светлый пушок над его верхней губой, а гордый нос — суровое наследие отца — уже говорил о его зрелости, он слышал этот мелодичный голос и старался угадать, какой же из этих камней, этих кусков мрамора, этих триглифов, какая из этих капителей, какой фриз, какой тимпан так горестно преобразил мужественные черты этого волевого лица, на котором надменность и замкнутость сменялись тихой улыбкой; старался угадать, что же именно разрушило здоровье отца, подорвало его сердце, отчего побледнело его лицо, ввалились щеки, согнулась спина, ибо, помня о материнском заклинании, каждое окно, через которое врывался свежий утренний ветерок, каждую пядь полированного дерева он связывал с немощами этого огромного, крепкого тела; и в детстве, и в юности — всегда отец был для него неотрывен от своего творения: в контрастах между светом и тенью галерей и гостиных ему чудилась смена отцовских настроений; его память создала нерасторжимое единство человека с камнем.

— Здесь прошла лучшая часть его жизни. День и ночь он следил за работой. Стоило ему заметить какой-нибудь изъян в материале, и он отправлял груз обратно, откуда бы его ни привезли. Он хотел, чтобы его создание было достойно того идеала, который он видел во мне…

Теперь голос звучит жалобно — ибо и юность уже стала далеким сном, но все еще напоминает о любви и величии и все еще повторяет его усталым ушам эту историю, потому что для матери он, Хорхе Луис, так никогда и не станет взрослым мужчиной, а останется маленьким мальчиком с золотыми локонами, спадающими на глаза. Но не этот печальный и угасший голос, другой — певучий — нашептывает ему новую историю, новую тайну: о том, какой путь избрал отец, чтобы сделать ее жизнь безоблачной (он не перенес бы презрительных улыбок, может быть, даже не презрительных, а лишь многозначительных, откровенных, слишком понятных, не для него, неспособного воспринимать двусмысленные намеки и улыбки, но для нее, привыкшей оценивать слова по интонации, а не по смыслу). Он не хотел, чтобы она краснела за него или тосковала по жизни в ранчо, покинув спокойное уединение большого дома, где стараниями отца на столе всегда были пшеничный хлеб, вкусная еда и прозрачное вино, где строгие нравы все же допускали свободу, без которой нельзя дышать.

— …И тогда он сказал мне: «В нашем доме будет собрано все самое ценное. И останется там, пока камень лежит на камне». И он сдержал свое слово. Но разве с тех пор у нас была хоть минута покоя?

Да, в былые времена в эти часы телефон звонил не переставая. И как ни старался предупредительный Амбросио оградить его от ненужных звонков, невозможно было уйти от всех дел, от всех приглашений, которые мешали ему разучивать Шопена. Сколько раз его обуревало яростное желание укрыться от надоевшего светского общества за своим роялем, чтобы никто не похлопывал его фамильярно по плечу, не жал ему руку, не улыбался, не звал на коктейли, и все же приходилось прерывать занятия музыкой и идти целовать руку какой-то бесцветной, чванливой и пошлой сеньоре!

Шопен, Шуман, Лист — самое лучшее общество. Шопен за завтраком: ломтики ветчины, земляничное варенье — «Прелюдия»; хлеб со сливочным маслом — «Экспромт»; сок грейпфрута — «Вальс»; черный кофе раз в день для поднятия тонуса — «Полонез». Лист и Прокофьев за коктейлями; Шуман и Моцарт в сумерки. Бах — только перед сном.

— Виртуоза от дилетанта отличает талант, а не усердие…

Теперь старый учитель не водит пальцем перед его носом; он сложил пальцы щепотью, словно там находится смысл его слов:

— Бах, Бах, Бах! По двадцать четыре часа в сутки, если бы это было возможно. Каждую минуту Бах!

Нет, Бах только на ночь. И если нет физических и духовных сил, чтобы сесть за рояль, достаточно поставить пластинку и уснуть, слушая «Искусство фуги». А сейчас Шуман. Исабель могла бы сидеть подле него, потягивая коктейль «дайкири» (зимой «Александр»), подставив ветру свои распущенные волосы и глядя, как сгущаются сумерки над разноцветным морем, молчаливая, сосредоточенная. И когда он поворачивал голову, видел ее опущенные глаза, которые тут же подымались, потому что она всегда чувствовала на себе чужой взгляд, точно нарушавший ее покой. А иногда и не обнаруживал ее на обычном месте, ибо она также умела бесшумно выскальзывать из комнаты, исчезать, оставляя после себя почти ощутимое впечатление своего присутствия.

Да, мой старый учитель, может, вы здесь, у меня за спиной, и заставляете меня играть Баха по двадцать четыре часа в сутки, в конце концов, смерть вряд ли может помешать вашему упорству, но вы не знаете, что стоило мне взять несколько нот из Шумана, как сейчас же приходила Исабель и садилась вот здесь, у вас за спиной, а может, и рядом с вами, и глядела на море, прежде такое дружелюбное, но однажды поглотившее ее, как поглотило всех их — лживых болтунов, всезнаек, спаянных мнимым братством, ибо море ненасытно, в его пучине исчезло множество потерпевших крушение кораблей и городов, оно разрушает утесы, затопляет целые континенты, оно надувало паруса смельчаков, помогая им бороться с бурей, а потом пожирало их, позволив лишь на миг ощутить сладость подвига, насладиться вкусом победы — на столетие или на мгновение, — чтобы затем поглотить их потомков — стремительный взлет и гримаса смерти, — разбрасывая последний порох конкистадоров, расшвыривая их, как ненужную падаль, полуголых, сбившихся с пути, где-то там, на затерянных берегах, вдали от покоя и порядка, без закона и семени, без книги и шпаги, только с ужасом, застывшим в глазах, и страхом перед волной, которая все захлестывает. Они не понимали, как не понимали те, кто бежал из Египта, и те, кто в отчаянии ждал того дня, когда море поглотит человечество, что назначение моря в том и состоит, чтобы увенчать жизнь смертью: воздвигнуть невидимые царства из сокровищ, отнятых у человека, уничтожить цивилизации и не закрывать своей ненасытной пасти до тех пор, пока оно не положит конец истории.

Теперь бушующее море поглощало их одного за другим.

— Все быстрее и быстрее…

— Все ускоряя темп: совсем как Гудини!

— Говорят, он не глотает иглы, а собирает их во рту…

— Юдифь, дорогая, еще Мерлин[58] сказал: «Раскрытая тайна — это история, объясненная тайна — наука». Гудини собирает иглы на маленькие магниты, которые можно купить в любом магазине. Он создал себе репутацию мага, а другие набивают карманы деньгами, наживаясь на его успехе. То же произошло с Бахом и Бетховеном…

Оно поглотило всех. Одного за другим. И ее тоже. Она, которая, казалось, могла сопротивляться до бесконечности, вдруг почувствовала, что силы изменили ей, а нервы больше не выдерживают. Она дала себя увлечь, захлестнуть, ввергнуть в пучину, и никто не мог прийти ей на помощь. Она ушла на дно, исчезла навсегда вместе со своей улыбкой, ибо нельзя среди разбушевавшейся бури, которая все разрушает, сохранить гордый профиль, изящную прическу, удивительную гармонию шеи и рук, которым могла бы позавидовать сама Павлова, особенно когда Исабель с бокалом в руке слушала Шумана в тот час, когда море спокойно, миролюбиво, а заходящее солнце окрашивает его своими огненными бликами.

Он играет «Грезы» в лучах заходящего солнца и думает о том, что через несколько минут Исабель спустится по этой оголенной лестнице без перил, освещенной одинокой лампочкой, раскачивающейся на ветру, пройдет по коридорам и вестибюлю, тоже оголенным, пересечет заросли кустарника, направляясь к колоннам, которые когда-то держали большую железную ограду… Ту самую ограду, мимо которой он однажды стремительно пробежал, пересек не заросли кустарника, а заботливо ухоженный сад и, ничего не замечая вокруг, промчался мимо испуганного, поджидавшего его в приоткрытых дверях Амбросио, чтобы, не теряя ни минуты, взбежать по широкой лестнице, достойной их рода, и войти в комнату со спущенными шторами, где лежал его глава — тяжело дышавший, мертвенно бледный — и смотрел горящими глазами на жену, сидевшую в изголовье, необычно тихую, подавленную, со скорбной и жалостной складкой у губ, и на него, остановившегося только на мгновение, которое понадобилось, чтобы понять: жизнь уходит из этих проницательных, устремленных на него глаз, — затем он взял отцовскую руку, ожидая последнего слова, ибо вдруг понял, что отец еще многого не успел сказать, он угадывал это по его взгляду, по его рукопожатию и думал о том, что слишком много времени проводил за роялем, наслаждаясь музыкой и считая это наслаждение единственным, забыв об этом человеке, грубом, властном, но в то же время добром и благородном, думал, что им потеряны тысячи таких минут, как эта, когда он мог смотреть отцу в глаза, ощущать его энергичное пожатие, чувствовать его участие, даже когда смертельная болезнь уже отметила своей печатью это состарившееся лицо. Он вдруг осознал, что этого мгновения недостаточно, что понадобятся долгие часы, сотни дней, проведенных за роялем, чтобы понять то, что хотел сказать ему этот человек и, может быть, еще скажет перед смертью. И, как бы отвечая на его мысли, умирающий покачал головой, словно не соглашался с чем-то, о чем знал только он, и в отчаянии устремил взгляд на жену, у которой было очень спокойное лицо и скрещенные руки, совсем как тогда — в первый день их встречи, — когда в суматохе железнодорожной станции их взгляды нашли друг друга и оба знали, каждый по-своему, что эта встреча свяжет их навсегда, на всю жизнь, до такой вот минуты, как эта, когда один из них — он — в последний раз будет в отчаянии качать головой, глядя на жену, но сжимая пальцы сына, который стоит возле него с искаженным от горя лицом и думает о том, что слишком мало времени уделял этому человеку, который никогда уже не скажет ему того, что хотел сказать.

Вот почему он не проронил тогда ни слова. Да в этом и не было необходимости, ибо он, Хорхе Луис, чувствуя, как отец сжимает ему руку, готов был выполнить любое его желание, хотя на лице отца ничего нельзя было прочесть. Он заглядывал в глубину отцовских глаз, изо всех сил стискивал его кулак, дрожащее запястье, чувствуя, как едва заметно напряглись сухожилия и мускулы, как по ним прошла легкая дрожь, и не мог отвести взгляда от этих глаз, горящих, выразительных, мятежных, гаснущих, но не сдающихся. Его лицо уже не было мертвенно-бледным, только складка возле губ оставалась неизменной. Он все сильнее и сильнее стискивал запястье, желая уловить биение этого упорного, настойчивого пульса и не смея взглянуть на мать, которая первый раз хрустнула судорожно сжатыми пальцами, видя, как муж поднимает свою дрожащую от напряжения руку, притягивает к себе объятого ужасом, покрытого испариной сына, всем телом приникшего к его руке, как всегда победоносно поднятой; ибо такой человек не мог уйти, как все, он и в последний миг должен был бросить вызов и умереть, лишь сказав гордо, как всегда, сказав себе в утешение то, что говорил обычно в трудную минуту: «Могу…»

Этого слова они так и не услышали. Они только увидели, как безжизненно опустилась его рука на постель, и растерялись. Ему, Хорхе Луису, показалось тогда, что отец улыбается. Но по рыданиям матери, ее судорожным объятиям он догадался, что отца уже нет в живых, хотя и не совсем понимал, что произошло, все еще чувствуя стремление могучей руки подняться вверх, все еще находясь во власти блестящего, сурового, мятежного взгляда, все еще стараясь удержать роковое, угрожающее движение этой руки, словно от этого зависела жизнь их обоих. Ибо благодаря этому пожатию — самому искреннему, самому откровенному из всех, какие у них были, — ему показалось, что он постиг то, что хотел сказать ему отец, но все откладывал, и это открытие совершилось в тишине — как и утверждал старый учитель, — а не в звуках музыки, и не в лживых словах, и даже не во взглядах, которые часто обманывают своим блеском. Ему помогли понять отца его руки, его бессмысленная улыбка, которая уже не была ни улыбкой, ни гримасой, ни оскалом и не выражала ничего определенного, ибо она уже не принадлежала ни этой жизни, ни какой-либо другой, а лишь изогнула бесцветные губы, которые уже не выражали ни радости, ни огорчения, она ничем не походила на обычные улыбки и потрясала, как потрясает нас все простое и вечное.

Мать безудержно рыдала в голос, вцепившись в тело отца. Его открытые глаза еще не утратили серьезного и словно обиженного выражения, но он уже ушел и позволял тормошить себя, поворачивать свое безжизненное тело, все так же улыбаясь и не слыша больше криков той, которая никак не хотела признать его поражение, не хотела смириться с тем, что он мертв. Она не переставала душераздирающе кричать, не замечая, что сын выбежал из комнаты, расталкивая заплаканных слуг, которые толпились в дверях; они почтительно, ласково и сочувственно похлопали его по плечу, но не посмели войти в комнату, напуганные надрывными криками и причитаниями матери, которая вдруг надолго замолкала, когда уже не было сил кричать, и вздрагивала от тяжелых шагов Хорхе Луиса, поднимавшегося по лестнице, чтобы поскорее куда-нибудь уйти от этой смерти. В конце концов он оказался у того самого рояля, отнимавшего у него столько времени, лишая возможности поговорить с отцом, и сел играть, как каждый день, ибо в мире звуков он находил покой, которого нет ни в каком другом мире.

Да, токкату Иоганна Себастьяна можно сравнить с лестницей Пиранези[59], которая устремлялась к единственной, несуществующей в этом мире точке, ибо им обоим надо было отрешиться от действительности, чтобы достичь того перекрестка, от которого все пути ведут к безысходности, граничащей с пустотой. Вот почему, внемля голосу Баха — ему тоже неведомо было понятие, связывающее со смертью конец любви или отчаяния, — он спускался по лестнице. Но не по той лестнице, лишенной величия, голой, не по тем шатким лесам, по которым одержимый итальянец подымался к несуществующему свету, и не по лестнице своего детства, которая вела его не только к роскоши, но и открывала путь в неведомый мир, населенный волшебниками, домовыми и трудолюбивыми гномами.

Он внемлет голосу Баха. И голосу своей бабушки, продолжавшему звучать вопреки времени, потому что всю свою жизнь она посвятила таинственной карте, которую вычерчивала на извести стены, предсказывая дни счастья, изобретая свою геометрию, достаточно могущественную, чтобы объяснить начало, изобретая кабалистические формулы, лишающие тайны любой конец. А в минуты уныния занималась тем, что расшифровывала этот вещий язык, который потом он распознал в музыке Иоганна Себастьяна, стремясь по едва заметным линиям, слабым штрихам провидеть грядущие удары судьбы, чтобы противостоять этому миру.

Теперь он должен оставаться глухим к этому голосу, проходить мимо этой двери. Спальня бабушки уже не убежище тайн — просто пустая комната, где ветер вздымает пыль, а зодиакальные карты уже не подымают завесу будущего, потому что дрожащая рука, начертавшая их, давно превратилась в легкий прах прошлого, и только луна да тени — ее закадычные подруги — царствуют в этом замкнутом пространстве, утратившем всякую таинственность.

Многие годы бабушка не выходила из своей комнаты. Как было ей не улыбаться сочувственно тем, кто советовал принимать солнечные ванны, будто бы необходимые для поднятия тонуса? И как было объяснить им — ради их же спокойствия, — что не на солнце, которое дает нам в этом мире жизнь, а в тени или при свете луны можно найти ответ на все вопросы и на единственный, который ее волнует, потому что она дожила до такого возраста, когда неизбежно приближаются к возможности больших и подлинных открытий? Вот почему она прикладывала его руку к свежей извести стены. И от этого маленького отпечатка — близкого еще к тайне рождения — она начинала свой кропотливый труд, проводя линию к созвездию Тельца (о, эта роковая точка в квадрате Марса и роковое сближение противоположных знаков — неукротимого Быка и непроницаемых, бесстрастных Рыб).

Но истинная мудрость состоит в том, чтобы оставаться неизменным, что-то по-новому истолковать, устремить в пустоту, где находятся все ответы, эту роковую линию, робкую, но непреклонную, пересечь карту адских соблазнов, использовать любую возможность с упорством, каким в этом мире обладают лишь те, кто от него отрекся, ибо они не дают обмануть себя знакомым дорогам, которые являются частью тайны, но которые не следует смешивать с самой тайной.

Спальня бабушки заперта, и невозможно войти туда и оставить след на извести стены. Свет луны, лежащий на лестнице, кажется реальным, осязаемым. Пересекая темный коридор, бесполезно стучать слабыми кулачками в дверь родителей. Никто не отзовется на стук. Никто не услышит тихих удаляющихся шагов. Никто никогда не прервет больше блуждания любопытного, жадного взгляда ребенка. Слуги умирают ночью. Да, да, совсем как в старых легендах… Пустой дом становится больше… А лестница под его ногами длиннее, как любая дорога, которая никуда не ведет. Поэтому надо пройти в тишине лестничные площадки, коридоры и галереи, мимо мертвенных взглядов предков на портретах, мимо жестов, остановленных навсегда, отодвинуть засов и, не задевая мебели, продолжать свой бесконечный спуск как бы навстречу судьбе, ведь это еще время детства, а не время поражений, и руки еще слишком слабы, чтобы преодолевать трудности, ноги слишком малы, чтобы приходить, когда нужно, взгляд слишком наивен, чтобы различить путь, ведущий к величию, а слух слишком нежен, чтобы уловить в тишине пустого дома шум истории и знамения, которые бедная бабушка тщетно пыталась угадать.

Потому что он мальчик, а не взрослый мужчина, который спускается сейчас по лестнице, хотя у него тот же взгляд и он испытывает то же волнение, которое испытывал, когда был способен слушать тишину, как этого хотел учитель музыки, и постигать ее смысл, а ноги были способны устремляться к убежищу, где мог найти успокоение ребенок, который еще не знал своего будущего. Не знал, что настанет день, когда он уже не будет ступать по белому каррарскому мрамору и не будет задвигать засовы, потому что не станет дверей, не знал, что эта лестница оборвется однажды, как предначертано судьбой, и приведет его в подвал, затопленный дождем, покрытый личинками москитов, пахнущий затхлой водой, туда, где прежде от прикосновения его маленькой руки возникало приятное тепло родного дома и оживало столько воспоминаний, погребенных под пылью, туда, где от порывов нескромного ветра взлетал муслин на вешалках и казалось, что подвал наполняется легкими коломбинами, хитрыми полишинелями и старыми дамами, которые нашептывают свои тайны под взмахи вееров и аккорды струнного оркестра, рассеянно глядя на пары, кружащиеся в вихре вальса, туда, куда он отправлялся в поисках бог знает чего и где неизменно находил убежище своему одиночеству и своей меланхолии, туда, где всегда возникало чувство, будто он попал в волшебный мир — в жилище добрых фей, — где время останавливалось перед его изумленным взором, который обнаруживал множество интересных вещей, теперь брошенных и ненужных, и только голоса, зовущие его издалека — может быть, из кухни? — не принадлежали этому волнующему миру. Эти вещи постепенно становились ближе ему, открывали свои секреты, и все же не до конца, всегда оставляя что-то в тайне, никогда же завершая ни одной истории. Баулы легко уступали его любопытству, показывая свои сокровища: вот подвенечное платье, флердоранж под пожелтевшей фатой забвения, рядом альбом со старыми фотографиями и дагерротипами, вот револьвер и камея, четки и мачете, выцветшая шляпа с большими полями и лакированный ботинок, золотой наперсток и очки, театральный бинокль и корсет на самую узкую талию, краги и молитвенник, бархатная шляпа, пестрый жилет и пачка писем, перевязанная выцветшими розовыми лентами, костюм моряка и книжечка для балов, куда записывали приглашения на танцы. И он уже не слышал голосов, зовущих его откуда-то издалека, — нетерпеливых, раздраженных, беспокойных, а слышал другие голоса, наполнявшие мирную тишину. Эти неповторимые голоса…

Разве была такая минута душевного волнения, несчастья или неудачи, когда бы он не нашел убежища в отдаленном и заброшенном уголке?

К великому удивлению тех, кто перед тем — кажется, из глубины сада — громко звал его, может быть, уже в отчаянии, что с ним приключилась беда, он неожиданно ответил:

— Я был в мире призраков…

И уже много позже, когда его руки стали достаточно сильными — правда, не такими, как у отца, — а ноги достаточно крепкими; когда тревожные голоса уже не могли прервать его раздумий; когда уже не надо было прятаться под лестницей, воздвигая бастионы из книг и седел, которые защищали мир призраков от нескромного взгляда Амбросио; когда он уже повзрослел и стал похож на отца фигурой, но не подвижностью, цветом глаз, но без отцовского блеска, без его проницательности, — он по-прежнему спускался в подвал, однако все реже и реже. Он приходил сюда после долгих перерывов, когда уже, казалось, забывал о самом его существовании, и все же возвращался, потому что всегда наступал миг, как тот, когда он вдруг понял: чтобы распечатать письмо, которое жгло ему карман, прочувствовать каждое его слово, понять смысл, который заключался не только в словах, необходимо вернуться в уголок детства. Вернуться, чтобы прочесть то, что было написано ее рукой, четким почерком, которому так завидовала бабушка, прочесть ее последнее признание, одно-единственное, незабываемое, которое хранят стены этого дома и не могут не хранить, потому что она написала твердой, бестрепетной рукой: «Навсегда, навсегда», потому что еще далек был тот день, когда она, стоя под ветвями вьющихся растений на галерее, поднимет на него глаза и скажет фразу, которая действительно станет последней и раз навсегда перечеркнет ее прежние слова и обещания. Потому что далек был не только тот день, но и другой, когда на этой же самой галерее он вспомнит слова, сказанные Гравалосой: «Ты — фундамент этого дома и воздух, который проникает в него через окна…»

Но на этот раз прозвучал не голос Гравалосы, приятный, звонкий, а его собственный, в пустом подвале, ибо воспоминания уже исчезли из этих мест, а любимые вещи были утрачены навсегда, как и все в этом доме. И он уже не мальчик, а лишь то, что осталось от взрослого человека, который спускается по оголенным лестницам, чтобы достичь этого подвала, не отсыревшего, а затопленного гнилой жижей, по которой ступают его ботинки. Где уже нет ни вешалок, ни муслиновых платьев и где среди пустых стен эхом отдаются его слова: «…воздух, который проникает в него через окна…» Его голос продолжает звучать снова и снова, пока он в костюме, перепачканном пылью и паутиной, прячется в углу под лестницей, а потом, повинуясь какому-то порыву, садится на корточки, как много лет назад, хотя уже нет больше бастионов из книг и седел и вместо них грязная, зловонная жижа, но он знает, что только здесь он может спастись от этого знакомого голоса, который его зовет, но не из глубины сада, а из глубины его собственной души.

…Многое пришлось пережить, и, едва он закрывал глаза, перед ним тотчас представал мир, потерпевший крушение, разбившийся об утесы, разметавший свои осколки по самым отдаленным берегам. Куда занесло тебя, Исабель, утраченная мечта, женщина из сновидения, потерянная, как и все дорогое сердцу? Одиночество и усталость достигли предела, ибо все усилия сохранить этот мир оказались так же бесполезны, как и поспешное бегство наиболее нетерпеливых. Хотя у них вначале и было некоторое преимущество. Но ты не увидела этого, Исабель. Ты не знаешь, что значит расстаться с самыми дорогими для тебя вещами, которые отдаешь не сострадательным людям, способным понять твою трагедию, а тем, кто выбрасывает все за борт, как ненужный балласт, швыряет в прожорливые пасти, лишь бы поддержать жизнь. Ты так и не узнаешь никогда, что значит выбирать между тем, что для тебя свято, и возможностью дальнейшего существования. Помнишь корабль, плывущий на всех парусах, с канделябрами и еще не остывшим ужином на столе, вином и свежими розами в вазах, — его навсегда покинули те, кто предпочел умереть в пучине, но не заплатить за жизнь слишком дорогую цену. У меня не хватило на это мужества. Я хотел спасти то, что любил больше всего на свете, а в действительности проел. Я обманул себя. Это оказалось невозможно. И едва он закрывал глаза, в его ушах раздавался все тот же знакомый голос, уже не жалобный, а негодующий, этот мелодичный голос, созданный для сладких тайн, сейчас, в минуту горя и отчаяния, твердо, без устали повторял — вопреки суровым представлениям, которые лишают человека возможности счастья даже на миг, — повторял в минуту бескрайней печали негодующе, с упреком, но тихо, иначе была бы нарушена семейная традиция, рожденная в шелках и тафте: «Здесь каждый камень — частица твоего отца. Ты понимаешь, что это значит?»

Да, он все понимает. Он знает, что разрушается нечто большее, чем каждый из этих камней. Но он знает также, что сопротивление бесполезно. К чему эта убийственная игра купальщиков, ускользающих из рук океана, завороженных его коварными красками, успокоенных его умиротворяющим шумом, который был словно смерть, идущая из сердца яркой радугой его тоски, его пастью, жадной, рычащей, вечно разверстой?

— Я чувствую, что он хочет меня поглотить, — сказала Исабель.

Она произнесла это запыхавшись, с улыбкой и упала на песок. Ее грудь вздымалась от учащенного дыхания, пока он шел к столику, чтобы выпить глоток вина.

— Это опасная, но чудесная игра…

Но тогда океан не был таким враждебным. Он, словно влюбленный мужчина, в порыве страсти пытался утащить, схватив за талию, касаясь ее упругих, узких бедер, лаская ее живот, игриво хватая за щиколотки, растрепывая волосы, покрывая ее гибкий стан мелкими пузырьками, ударяя по губам, обвивая лебединую шею, крепко и в то же время осторожно сжимая ее, на миг задерживая в объятиях, чувствуя, как она тщетно пытается вырваться, заглядывал ей в глаза, которые вдруг устремлялись к пляжу, а затем, отчаявшись, отпускал к берегу.

— Самоубийственная игра!

Сейчас он снова думает: к чему была эта невинная самоубийственная игра? И на память снова приходят слова Роберто: «Это не игра, дорогой кузен. Это больше чем слово…»

Невозможно забыть циничную, язвительную интонацию Роберто, когда он говорил: «Этот дом без пляжа и яхт-клуба никому не нужен»; милого Роберто, взявшего на себя вдруг роль прокурора, и взгляд его холодных как сталь глаз, прежде выражавших полное понимание. Нельзя забыть его обвинений, которые в конечном счете оказались своевременными и провидческими, и тем более нельзя забыть его безжалостного тона и оскорбительных недомолвок. Но говорил он не обо всем, кое-что было выше его понимания. Ибо, хоть наша жизнь и подчинена неизменным законам, разве можно забыть о других, более могущественных, правящих судьбой окружающего нас мира, о котором мы не хотели знать не потому, что были слишком утонченными, но повинуясь какому-то темному инстинкту? Мы жили, словно в заточении, Роберто. Этот дом, пляж, яхт-клуб и никогда не изменяющий рояль, этот изысканный круг, куда несчастье могло проникнуть только в самой изящной, неизбежной форме — пусть даже оно несло с собой разрушение и оставляло по себе неизгладимую память, — мы лишь закрывали глаза на эти законы, и тогда они навязывали свою волю силой. Мы можем не брать на себя никакой роли в истории, можем сопротивляться ее натиску или поддаться ее жестоким замыслам, но нам никогда не удастся оставаться глухими к ее велениям или, вернее, ее неумолимым доводам.

Мы жили в странном мире. И все же должны были догадаться о пустоте наших стремлений к утонченности, к аристократизму, за который предварительно заплачено, в частности теми, кто надрывался, не жалел жизни, чтобы оставить после себя капитал, которым, как и всяким плодом, будут пользоваться, не думая о тяжелой работе корней. И вопреки всем твоим безжалостным выпадам, бедный Роберто, в сущности, мы унаследовали мыльные пузыри.

Жизнь не остановилась, хотя мы захлопнули двери перед ее грозным гулом; люди сражаются, волны по-прежнему захлестывают скалы, скрывая за своим обманчивым рокотом разрушительную силу. Я не могу думать ни о чем другом, когда вижу ряды студентов, одетых в военизированную форму. Цена наших жизней была слишком велика. Но разве изменится что-нибудь, если мы станем говорить друг другу, что их жизни тоже обходятся нам дорого? Нет. Ничего не изменится. Мы можем упорствовать, но как прогнать мысль, что уже другие пользуются плодами, которые были взращены тяжким трудом корней? Ах, Роберто, ты даже не представляешь, как все это сложно!

Вот почему он снова вынужден повторить: к чему была эта самоубийственная игра? Надо было сразу согласиться с тем, что это неизбежно. Так же неизбежно, как неизбежен был день, когда он лишился Марии. Он уже свыкся с мыслью, что она будет рядом до конца его дней, но ошибся. Она тоже покинула его. Вернее, он сам попросил ее уйти из дома. Оставить его одного. Да, Мария, мой верный Пятница, возможно, это было сказано в порыве гнева, но это был неизбежный конец…

Все могло быть иначе, если бы он не позвонил тогда в дверь этого дома. Потому что при моей гордости (если ты не захочешь увидеть в этом естественное движение души) тяжело столкнуться с врагом, который пусть даже не по своей наглости, а совершенно искренне, что еще хуже, не считает тебя своим врагом.

Но он позвонил. Уверенно, точно весь мир принадлежал ему, с унижающей твердостью, присущей возрасту, когда не считаются с чужими доводами. Как было странно, когда вдруг кто-то звонит — по ошибке или как нежданный гость — в эту дверь в десять часов утра, и, открыв ее, увидеть перед собой молодого человека в оливково-зеленой форме, в ботинках и берете, который, несмотря на все это, входит в твой дом улыбаясь?

Решительный, уверенный, он не знал, не мог знать о том, что стены этого дома, казавшегося таким прочным, вдруг пошатнулись, что в них образовались трещины. Он не мог видеть той катастрофы, той гибели, которые постигли этот дом. И поэтому улыбался с невозмутимостью, в которой поверженным чудится высокомерие.

— Я внук…

Теперь ты понимаешь, бедная Мария? К этому я не был готов. Я многое мог себе вообразить, только не врага в своем доме, которому я даю приют под своей крышей, с которым дышу одним воздухом, делюсь хлебом, водой, солью, одиночеством.

Но как ни велик был мой гнев, мне было жаль тебя. Я вдруг заметил, как загорелись твои глаза, столько повидавшие на своем веку и всегда как бы погасшие, заметил, как задрожали твои пальцы, услышал твой тихий, извиняющийся голос из-за прикрытых дверей (у тебя хватило такта не дать ему переступить порог); такой голос был у тебя, когда ты продавала вещи с аукциона, словно боясь пробудить отзвук других голосов, недоверчивых, беспокойных. Я прочел в твоих глазах страх и полное понимание того, что все кончено.

Не дожидаясь моего упрека, ты заплакала. Нам обоим было тяжело, но ты не ждала прощения. И мне нечем было поколебать твою уверенность.

Теперь я знаю: в ту минуту я потерял свою последнюю опору. Но тогда, Мария, я не догадывался об этом. Во мне говорила гордость. Нелегко жить на вражеской территории. Все вокруг так переменилось. Каждый новый день был для меня вызовом. Каждый прожитый час имел особое значение. Я сопротивлялся, но отступал. Подсчитывал свои потери. Сложилась бы моя жизнь иначе, если бы ты осталась со мной, Исабель? Никто не может этого сказать. У человека безграничные возможности, но он выбирает одну…

Исабель, Амбросио, Мария… Разве мог я когда-нибудь представить, что буду вспоминать ваши имена, как вспоминают героев полузабытых книг детства — принцев, магов, кормилиц и фей, волшебная сила которых побеждает даже время?

Но не существует ни магов, ни кормилиц: добрая Мария оказалась бабушкой бойца народной милиции. Так же как не существует никакого волшебства: бумаги на столе таят в себе угрозу начинающегося дня. Затем неделями ты не будешь бриться и долго бороться с собой, прежде чем спустишься вниз и окунешься в действительность. Мало того, у нас отрастают ногти, отрастают волосы, нужно хоть как-нибудь осветить лестницу, но гибель с уничтожающим спокойствием плетет против нас заговор, как волны шлифуют камни и стекла на берегу и разрушают дерево.

Слова Роберто оказались пророческими: «Революция — это больше чем слово». Да, это больше чем слово; больше чем девять его букв; больше чем этот постоянный гул на улицах, чем этот непрерывный, нескончаемый человеческий поток, который стекается к Площади со знаменами, плакатами, лозунгами, эта масса народа, ликующая, шумная, неугомонная, эти барабаны, крики, грохот, скрежет, гудки машин, повозок, движения рук, хохот, сомбреро, солдаты, бойцы народной милиции, рабочие и крестьяне, их голоса и внезапно наступающая тишина… А затем его голос, сначала приглушенный, потом звонкий, срывающийся, резкий, бичующий, потом набирающий силу и льющийся, как полноводная река, которая все сметает на своем пути. Река, которая становится все шире и шире, увлекая за собой людей — бурный, грозный, могучий поток, не река, а наводнение, потоп, в котором неумолкаемым эхом слышатся голоса потерпевших крушение, тонущих, потерявших всякую надежду на спасение… И это уже не голоса, но единый голос, и не слова, а одно слово. Но это слово больше чем его девять букв, чем все буквы алфавита, чем все эти люди, которые поднимаются по улицам к Площади. Оно заглушает собой телефонные звонки, на которые никто не отвечает, потому что все напрасно, потому что все ушли. Даже те, кто был полон решимости остаться. Исабель, Гравалоса, Нестор. И те, кто уехал, не попрощавшись, и чьи телефоны теперь молчат. И бесполезно писать им письма, посылать телеграммы, отправлять почтовых голубей или звать их с балкона. Потому что его крика никто не услышит, он затеряется среди монолитного гула голосов, сливающихся в один голос, как и слова, сливающиеся в одно слово, которое теперь превыше всего. Потому что это слово как бушующая река, неукротимая, бурная, всепоглощающая, бездонная, захлестывающая всех своими волнами. За неудержимым бегом этой реки не увидишь окна, открытого в неверные сумерки, не услышишь крика с балкона, отчаянно зовущего тех, кто его покинул: Исабель! Исабель! — и голосов его предков, зато различишь гром истории, сотрясающий улицы, рокочущий, вездесущий, зовущий, как клич охотничьего рога в лесу, к расправе над раненым кабаном, когда уже пахнет кровью, потом, грязью, неистовым запахом боен.

Перевела С. Вафа.

Анхель Аранго

ПОЛЕТ ПУЛИ

Сначала пуля, словно мышиное рыльце, дрогнула в револьверном дуле.

Потом выскользнула, пронзая толщу воздуха.

Увидев, как она летит к нему, человек подумал о грудях Аны и о том, что сердце его сына, наверное, похоже на большой пушистый персик.

Человек стоял на просторе под голубым небом. Ящерицы, покусывая шейки друг друга, весело бегали по ветвям одинокого дерева.

Порыв холодного ветра принес новые мысли о доме, и он вспомнил Деда Мороза, игрушки, когда-то жившую у него собаку.

Человек недвижно застыл на месте, словно статуя Танкреда.

Сегодня он встал в пять утра. Привел в порядок все свои вещи; как старательный школьник, сложил книги, бумаги, карандаши и перья. В доме еще спали. Он сварил себе кофе, надел помятые брюки и рубашку и вышел на улицу.

Человек брел наугад, сам толком не зная куда, отдавшись на волю улочек и тропинок, пока не очутился на этом поле.

Да, на том же поле, что и вчера вечером. Вчера он тоже молча стоял там совсем один, убивая в себе последние надежды. Он хорошо знал, в чем его беда: бесконечная усталость, когда на все хочется махнуть рукой. Но тогда он сумел побороть ее.

Уже затемно он возвратился домой и бросился на кровать, чтобы погрузиться в свой мир фантазий и вымысла.

В голове, казалось, прокручивали киноленту. Воспоминания о пережитом, видения будущего, настоящее, в котором у него не было ничего и которое он пытался подменить смутными, туманными картинами.

Почему?

Одни сказали бы, что это — следствие воспитания в духе идеализма.

Другие — потому что он долгое время был одинок.

А она, наставив палец, бросила бы в лицо обвинение:

— Ты такой, потому что тебе так нравится…

Пуля издала свист.

Так свистят змеи в кинофильмах (сам-то он, впрочем, наяву змей никогда не видел). Она засвистела словно птица и раздвинула воздух, стремясь настигнуть его. Она была маленькая, как колибри.

— И это прожив столько лет… — запели бы знакомые. — Спустя столько лет…

А новым здесь, пожалуй, было лишь то, что он решил проделать это именно сейчас, при ярком свете солнца, хорошенько выспавшись, когда тело отдохнуло. Ана никогда не смогла бы понять этого.

Их сыну исполнилось девять лет. Он хотел смастерить сыну ракету для полетов на Луну, но у него не было умения. Всех его дарований хватало лишь на то, чтобы писать невнятные, тоскливые вещи, полные размышлений о жизни и смерти.

И не то чтобы ему время от времени не хотелось изменить свою жизнь, но ведь изменить ее так трудно! Пришлось бы все начинать заново. Это ему-то, который знает, что за чертами лица скрывается отвратительный оскаленный череп.

Дома сейчас, наверно, думают, что он, погруженный в повседневную текучку, растрачивает время за канцелярским столом в конторе, покусывая карандаш и отыскивая на стенах фантастические пейзажи Африки. Или старается разгадать, почему у носорога только один рог, а не три. Ну и глупец! Нет, это слова не Аны. Ана такого никогда не сказала бы.

Пуля уже не свистела, она жужжала. Она пролетела мимо пыльного облачка и чуть-чуть не задела муху. Испуганная муха резко свернула в сторону, но вот их уже несколько вьются вокруг пули, а целый рой мельтешит у него перед лицом, стараясь заглянуть в глаза.

Он не шелохнется, он тверд. Впервые в жизни он тверд.

Надо во что бы то ни стало спасти его. Ибо никому нельзя умирать, тем более столь бесполезной смертью. Как говорил герой одного из его рассказов: «Пусть не убивают меня ударом в спину! Это самая тоскливая смерть, самая бесполезная смерть!» Конечно, и такая смерть может оказаться полезной, если ей предшествовали известные обстоятельства. Но за спиной у него не стоит ничего. Он собирается уничтожить себя, потому что просто устал, бесконечно изнемог от груза собственных ошибок.

Надо поспеть вовремя, схватить его за руку и рывком вытащить оттуда, где он сейчас стоит. Позже он придет в себя. Заново пересмотрит свою жизнь. Спасется. Получит возможность во всем разобраться. Так и вчера вечером; он совсем было уже решился, но вдруг, сообразив, что мысли, приходящие к нему по утрам, когда он, свежий и отдохнувший, встает с постели, совсем непохожи на те, что обуревают его, усталого, вечерами, резко отшвырнул револьвер и отправился спать.

Но сегодня… Какое непохожее на прежние дни утро! Он поднялся с тяжелой от ночных кошмаров головой, новый день занимался в беспросветном мраке и казался лишь продолжением ночи, из которой для него не было выхода.

Сначала он хотел просто побродить на свежем воздухе, упрямо пережевывая свои мысли, вновь возвращаясь к передуманному, но, увидев дерево, вдруг вспомнил о своем решении и вытащил револьвер. Влажный, покрытый капельками росы, с шестью пулями в барабане, револьвер, точно сорванный с дерева зрелый плод, легко лег в ладонь. И казалось так нетрудно взвести курок и нажать на спусковой крючок, чтобы услышать в утреннем безмолвии его голос.

Пуля была маленькая, она мерцала. У нее был короткий, словно у птицы, клювик, и летела она, словно птица.

Пуля плыла сквозь пространство мягко и грациозно, отбрасывая рассекаемый воздух, и ее жужжание привлекло птиц. Из-за древесных ветвей блеснули глазки белки (или хути́и), которая старалась рассмотреть это диковинное тело. Правда, был еще хлопок, но звук выстрела остался позади. А сейчас трудолюбивые пчелы приостановили свою кропотливую работу, чтобы вслушаться в пение пули.

У пули не было ни перьев, ни шерстки. Но в утреннем свете огненные разводы переливались по ее поверхности. Да, в воздухе появилось нечто доселе невиданное. Вот и воробей подлетел поиграть с нею, и они дружески клюнули друг друга. Единственное, чего пуля не могла, — это изменить свой путь. Потом ее весело окружили бабочки, насекомые, колибри. Один колибри присоединился к пуле, и они вместе двинулись вперед, следуя траектории ее полета. Пуля летела долго: вот уже и утро прошло, и наступил день, и день сменился вечером.

Летящая пуля и ждущий ее человек. Его воля к смерти затвердела словно железо. Никто и ничто не сдвинет его с места. Несколько раз прошел дождь, и к ночи похолодало, а человек без сна и без пищи все стоял и ждал конца своих дней.

Однажды утром на дереве появилось гнездо, на котором сидел колибри. Обитатели воздуха бросились искать пулю и нашли, что она далеко продвинулась, стремясь достичь человеческой головы, на которой уже успели отрасти волосы. Судя по времени, протекшему с момента выстрела, и по пройденному пулей расстоянию, до развязки оставалось немного. Человек не испытывал ни малейших колебаний. Он почувствовал было легкое опасение, увидев, как подружились между собой пуля и колибри, но понял, что пулю не остановить, что она выполнит свое предназначение.

«Вот и настал мой последний день», — мелькнула в его голове мысль. Что ж, он готов лицом к лицу встретить смертоносный свинец.

Из своего гнезда, свитого на самой вершине дерева, колибри следил за происходящим.

Теперь пуля жужжала так громко, что сразу было видно, Как велико в ней желание достичь цели.

Вся воля человека сосредоточилась за его лобными костями, напряженно ожидавшими удара.

Это томительное ожидание длилось до наступления ночи. А пока колибри успел несколько раз слетать куда-то и вернуться к гнезду.

С наступлением ночи, когда человека до мозга костей пронизала усталость всех прожитых дней, из гнезда донеслась тихая жалоба. Пуля, взрезая плоть, медленно вошла в человеческую кожу и, пропахав борозду по поверхности кости, устремилась в небо, откуда, набрав полную скорость, прыжками ринулась к гнезду.

Жалобы смолкли, а несколько дней спустя птенцы уже отправились в свой первый полет.

Человек почувствовал себя совсем разбитым. Он резко повернулся и пошел обратно по дороге, ведущей к жизни.

И вот тогда внутри его раздался голос другого, жившего в нем человека, автора того самого рассказа, который вопрошал:

— Чего же стоят все исписанные в мире листки бумаги, если они не способны заселить мечтами землю, чтобы Человеку не приходилось больше, встав, словно камень на дороге, ждать смерти!

Перевела Н. Булгакова.

Имельдо Альварес Гарсиа

НЕВЕЗУЧИЙ

Есть подлый род господ весьма спесивых,

Стяжатели такие целиком

И полностью от головы до пяток,

Когтисты и клыкасты…

Хосе Марти

(Из стихотворения «Банкет тиранов»)[60]

Уже двое суток Фаусто не видел Эунисии и приходил в бешенство от бесконечных приказов Суареса, перевернувшего вверх дном всю адвокатскую контору. Каждый день ему приходилось звонить по телефону и сообщать, что очередной визит, вернее церемониал (ежедневные беседы в гостиной под вечер, затяжные паузы, во время которых они пили чай со льдом из маленьких чашек; заговорщический стук в стеклянную дверь, чтобы не разбудить Эмилио, который в этот час необъяснимым образом вдруг прекращал размахивать своими безумными руками и погружался в тихий, необходимый ему сон), не состоится. От всего этого он должен был отказываться и работать с утра до вечера — притом напрасно! — заключая новые контракты. И вот теперь еще одно поручение Суареса — встретить и поместить в гостиницу досточтимого сеньора Канельяса, прилетавшего из Нью-Йорка в четыре часа дня, — опять рушило его планы.

Он спустился по лестнице, не дожидаясь лифта.

Оказавшись на улице и заметив под аркадой Биржи нескольких сослуживцев, болтавших с видом проституток во время полицейской облавы, он свернул к древним стенам монастыря Святого Франсиско. Отполированный водой каменный причал распространял омерзительный смрад, но обойти его Фаусто не мог и, отвернувшись, со злобным презрением посмотрел на красные ленточки, украшавшие балконы и электрические фонари. По его знаку негр Сантос вывел со стоянки «понтиак», и лицо Фаусто сразу же изменилось при виде улыбки негра, показавшейся ему идиотской. Поправляя зеркало заднего вида, он решил заехать сначала в отель. Но прежде чем тронуться с места, недовольно буркнул:

— Не скаль зубы, негр, все хорошо в меру, понятно?

Администратор отеля «Капри» оказался человеком весьма любезным: апартаменты для сеньора Канельяса были уже готовы.

Обсудив с ним кое-какие вопросы, Фаусто позвонил из вестибюля Эунисии и объяснил ей, почему и на сей раз не сможет прийти. Эунисия сообщила ему, что тяжелое состояние, в котором последнее время находился Эмилио, миновало. «Когда тебя нет рядом, у меня такое чувство, будто вот-вот разразится катастрофа. Не смейся надо мной, я, наверное, глупая. Сделай все возможное, чтобы прийти ко мне в субботу». Голос Эунисии звучал ласково, обвораживающе, и у Фаусто вновь появилась надежда. До прибытия самолета оставался час, и он вошел в бар, погруженный в полумрак, где приятно пахло малиной.

Впервые он познакомился с Эунисией на Верадеро, в доме у Ириарте. В угоду Рамиро Фаусто явился туда в конце недели. Среди приглашенных там оказался Эмилио. Эмилио и она: «Нечто совершенно поразительное!» Кто бы мог подумать, что у Эмилио такая жена! Все утро, пока они плескались в бассейне и манипулировали снастями маленькой яхты, огибая берега полуострова Икакос, Фаусто не сводил с Эунисии глаз, буквально пожирая ее взглядом и не понимая, каким образом астурийцу удалось заполучить красоту этих иссиня-черных ресниц и темных, нежных голубых глаз. Ни в юриспруденции, ни в коммерческих делах Эмилио никогда не отличался большими способностями. Правда, в конторе Ириарте ему предоставили тепленькое местечко адвоката, благодаря дядюшке Аурелио, человеку очень влиятельному, которому Ириарте был обязан блестящей биржевой операцией. После смерти дядюшки в аристократическом районе Кантри ходили слухи, что Эмилио собирается возвратиться в Испанию, в Пола-де-Лавиана, так как у него на Кубе не осталось никого из родни.

Но вскоре Фаусто узнал, что Эмилио отказался от своего намерения вернуться в Астурию, познакомившись с Эунисией, единственной дочерью иммигрантов из Солоник, богатой и забавной супружеской пары, поселившейся на улице Муралья…

Подошел официант, и Фаусто заказал scotch[61].

Погруженный в глубокое раздумье, Фаусто еще раз с удовольствием воскрешал в памяти лучшие часы, проведенные с Эунисией: их знакомство на Верадеро, беседы на террасе ночного клуба «Сан-Суси», встречи в теннисном клубе «Ведадо», преподнесенные в качестве сюрприза букеты орхидей, упорные ухаживания в Филармоническом обществе, признание с надеждой на успех, долгие колебания и, наконец, запретный плод, вкушаемый по кусочкам…

— Ты спишь?

Она кокетливо кивнула головой, забрасывая ногу ему на бедро.

— Нам надо поговорить, Эунисия!

Она не ответила, но Фаусто почувствовал, как часто забилось сердце под ее упругой грудью. Она лежала рядом, свернувшись калачиком, словно котенок, почти не шевелясь, предаваясь приятной истоме.

— Мы должны во всем признаться Эмилио… верно?! — настаивал он.

Эунисия неторопливо встала, поцеловала его в щеку и ушла в ванную комнату.

Фаусто казалось, что он в какой-то мере понимает нынешнее состояние Эунисии. Даже его, человека бывалого, пугал характер Эмилио, особенно блеск его угрюмых глаз. «Он принадлежит к разряду людей, которые только с виду кроткие, а на самом деле совсем наоборот», — говорил Ириарте всякий раз, когда кто-нибудь позволял себе подтрунивать над бедным адвокатом, погруженным в кипу законодательных актов и счетов.

Услышав стук танкеток Эунисии, Фаусто сказал, придавая голосу немного наигранный, ребячливый тон:

— Знаешь, у тебя очень красивые ноги! — и растерялся, увидев, что она входит в комнату совершенно одетая. Но продолжал говорить, пытаясь спрятать свое смущение: — Женщина с некрасивыми ногами для меня не существует. Терпеть не могу скрюченные, деформированные пальцы! Один вид таких ног расхолаживает меня.

— Мне жаль тебя, Фаусто, — тихо произнесла Эунисия, словно пробуждаясь от болезненного наркоза.

— Жаль? — воскликнул он, пораженный. — Жаль меня?

Он допил scotch и вышел из бара.

Уже стоя под навесом у входа в отель, он взглянул на часы: они показывали без четверти четыре. Пора было ехать в аэропорт. Он попросил служащих подогнать «понтиак», всеми силами стремясь отделаться от неприятного осадка, вызванного жалостью Эунисии. Лил частый дождь, но солнце продолжало светить, просеиваясь между высокими зданиями и щедро расточая свои лучи на газоны.

Нередко чувство досады, вызванное жалостью Эунисии, перерастало в ненависть, а порой и в жестокую злобу. Невольно ход мыслей увел Фаусто к воспоминаниям драматическим: к тонущему Эмилио, отчаянно цепляющемуся за корму. Чтобы успокоиться, Фаусто подставил ладони под капли дождя и заскользил взглядом по украшениям ионических капителей здания на углу улицы. Но не так-то легко, совсем не легко было отделаться от засевших в его сознании жутких воплей, внезапно захлестнутых водой, пронзительного крика чаек и мертвенно-бледного, испуганного лица друга, исчезающего в морской пучине…

— Ты уверен?

— Абсолютно! Он попал в Бюро по подавлению коммунистической деятельности.

— И ты думаешь, что Рафаэль?..

— Рафаэль? Рафаэль признается на первом же допросе, уверяю тебя!

— Где же они у тебя спрятаны?

— Дома, в старой цистерне рядом с кувшином для хранения воды. Но Эунисия ничего не должна знать. Ее нервная система не выдержит.

— Куда же мы их денем?

Эмилио посмотрел на Фаусто и, гибко изогнувшись, в несколько шагов достиг шкафа, в котором хранились документы и бумаги…

— Я хочу вывезти их морем… с твоей помощью, — произнес он оттуда, не поднимая головы. И, завершая свою просьбу, сказал: — Ты мог бы взять яхту Суареса.

Заметив нерешительность Фаусто, его желание отказаться, Эмилио продолжал:

— По понедельникам на причале в Барловенто мало народа. Никто не заметит, что мы грузим мешки с оружием.

И, подойдя к другу, принялся горячо убеждать его, торопливо, бессвязно, подробно объясняя, как они выйдут в море, возьмут курс на восток к одному из островков и незаметно, без спешки, станут пробираться туда, стараясь избежать столкновения с ищейками батистовского флота.

В голове Фаусто зародилась мысль, которую он тут же отверг с деланным негодованием. Но потом, на улице Офисиос, когда прощался с Эмилио, пообещав ему свое содействие, мысль эта уже прочно засела у него в голове, заставляя перебирать в памяти, сопоставлять, отбрасывать и приумножать слова, сказанные другом: Эунисия… не знает… далеко отсюда… никто не узнает… из Барловенто в море…

Устремившись вверх по Пасео, он выехал на шоссе Ранчо Бойерос. Низкие облака уже проплыли над аэропортом, открыв солнцу просторное опахало неба, переливающееся всеми цветами голубизны. Служащий по приему багажа сказал ему, что самолет в данный момент идет на посадку, и Фаусто, распахнув перед собой широкую дверь, прошел внутрь. Разглядывая выходивших пассажиров, он заметил идущего по коридору знакомого человека: это был Пако, внук Торреса Мола, одетый в оливково-зеленую униформу, способную повергнуть в ярость старого профессора Мола, неистового противника всякого «политического насилия» и «военного режима». Сделав вид, что он внимательно слушает громкоговоритель, Фаусто отвернулся от Пакито и устремил глаза вверх. Он успокоился лишь тогда, когда оливково-зеленый силуэт скрылся в дверях кафетерия. Две девочки, бежавшие навстречу, завертелись вокруг Фаусто, пытаясь поймать мяч апельсинового цвета. «Проклятые негритянки!» — выругался он. Старшая девочка остановилась и что-то зашептала на ухо другой: вероятно, то были слова упрека в его адрес. По ту сторону стеклянной перегородки сидели или толпились только что прибывшие пассажиры. Заметив мужчину с перекинутым через левую руку желтым ратиновым пальто и сопоставив приметы, которые накануне несколько раз повторил ему Суарес, Фаусто сразу узнал в нем нужного ему человека. Низкорослый, атлетического телосложения, он маскировал свою плешь прядью редких волос, и Фаусто показались привлекательными его вздернутый красный нос, короткая густая бородка и трубка, да, да, именно трубка, которую он держал, словно игрушку, большим и указательным пальцами правой руки.

Канельяс был человеком решительным. Не поинтересовавшись гостиницей и ни словом не обмолвившись о Суаресе, он попросил Фаусто подкинуть в квартал Коли даму в перчатках, с которой познакомился в пути — совсем одинокая, бедняжка! Когда они наконец остались в машине вдвоем, Канельяс извинился за доставленные хлопоты, деликатно намекнув на свое вдовство, как будто это обстоятельство могло позволить ему делать все, что заблагорассудится. Приехав в отель, Канельяс затащил его в бар «промочить горло» и с удовольствием выпил сухого бакарди. Остаток дня у Фаусто ушел на то, чтобы устроить гостя в гостинице, ввести его в курс кое-каких дел и вооружить некоторыми сведениями относительно положения в стране. В девять часов вечера Канельяс потащил Фаусто осматривать город, в результате чего Фаусто всю ночь проворочался в постели, считая себя самым невезучим человеком на свете.

Наутро дело приняло совсем другой оборот. Теперь не только Суарес стремился оказать радушный прием Канельясу в неделовой обстановке, но и доктор Наранхо сулил ему всяческие приятные сюрпризы после поросенка на вертеле.

Наконец в субботу Фаусто выбрался к Эунисии пораньше.

Дверь открыла Матильда, по обыкновению не сводя своего сурового, пристального взгляда с его туфель. «Она сейчас выйдет. Проходите. Садитесь». Простая форма вежливости, необходимая для того, чтобы дать понять, что Эунисия еще в ванной комнате или одевается. С дивана Фаусто, как всегда, хорошо видел в конце коридора кресло на колесах, в котором сидел Эмилио. Фаусто заскользил взглядом по окружностям колес, костлявым рукам несчастного, стараясь не смотреть на его лицо, испещренное шрамами. Фаусто пугали эти шрамы, особенно глубокий рубец на левой скуле, походивший с этой стороны на улыбку. Даже по прошествии долгого времени, несмотря на неоднократные заключения врачей, Фаусто все еще опасался, затаив страх в глубине души, как бы не случилось что-то непредвиденное. Ему казалось иногда, что Эмилио вдруг встанет и потребует у него ответа: «Ах, каналья, ты хочешь отнять у меня Эунисию?» Если бы он мог раздвоиться, чтобы быть сразу в двух местах, то оставил бы одного Фаусто на часах возле кресла на колесах, заставив денно и нощно следить за этими неподвижными глазами и этим омерзительным, отвислым ртом…

Фаусто принялся перелистывать журналы: ему хотелось отвлечься от дурных мыслей, отогнать глубоко запавшие в память образы.

Он уперся передними колесами автомобиля в край тротуара, поставив его точно напротив садовой кованой ограды из металлических овалов. Он хорошо знал, что дом Эунисии на противоположном углу перекрестка. Разумеется, Эунисия находилась в подавленном состоянии, и он должен был помочь ей выйти из машины, перевести через улицу и проводить до дома. Самое страшное уже миновало, оставались только кое-какие маленькие формальности. Она была ожесточена, насторожена: малейшая оплошность с его стороны — и все полетит к чертям. Фаусто не сомневался, что в данную минуту Эунисия питает к нему отвращение, но со временем… спустя какое-то время…

— Ты сделала все, что могла, дорогая, — сказал он.

Он хотел взять ее руки в свои, но она резко его отстранила. Фаусто вынул сигарету и не спеша закурил, как делал это прежде, когда обижался на Эунисию, но она по-прежнему держалась с ним сухо и отчужденно. Вложив в голос всю нежность, на какую был способен, он продолжал:

— Что еще можно сделать? Ничего! Мы сделали все, что было в человеческих силах. Ты не должна так отчаиваться, слышишь?

— Если бы я хоть знала, кто его убил, где? — воскликнула она и, закрыв ладонями лицо, зарыдала. — Господи, какая тоска! А мы с тобой в это время распивали вино в Клубе, ты это понимаешь?

На сей раз она дала Фаусто завладеть своими руками и вытереть себе слезы… Он уже ничему не удивлялся: ни своему умению придавать лицу скорбное выражение, как делал это, например, во время их бесконечных поездок с вокзала на вокзал, в полиции, в Бюро расследований и в Службе военной разведки. Сколько самых рискованных вопросов задавал он со страхом этим типам, неизменно отвечавшим, что им ничего не известно об Эмилио! Реальные истории ужасных преступлений карательных отрядов помогли ему внушить свою версию Эунисии. На это он и рассчитывал! Среди множества открытых убийств убийство одного человека ни для кого не могло явиться потрясением, тем более что вслед за ним последовало другое, еще более страшное, потрясение. Теперь ему суждено было выступать совсем в другой роли: гасить неприязнь, осушать слезы в самые тяжелые минуты, когда Эунисия теряла сознание у него на руках; утешать с печальным видом, когда она приходила в себя, словно он на самом деле жестоко страдал от горя; стараться не думать об островке на востоке, о жутких воплях, внезапно захлестнутых водой; пытаться уйти от самого себя и раз навсегда обрести свое «я» с помощью сдержанной силы и скрытой нежности. Как он не понимал этого раньше? Почему не использовал такую блистательную возможность для разрешения своих проблем? Да, в существующем мире, таком переменчивом, исполненном бесконечных трудностей, это самое действенное оружие для достижения своих целей!

— Пойди проведай своих родителей, у них ты немного развеешься, — сказал ей Фаусто.

— Да, да, я пойду…

Эунисия открыла дверцу, а он, обойдя машину сзади, подал ей руку и помог выйти. Они едва обратили внимание на резкий гудок, раздавшийся вдалеке, и тронулись в путь. Однако скрип тормозов заставил их внезапно остановиться и инстинктивно прижаться к капоту «понтиака». Они стояли, съежившись, оцепенев от ужаса, и наблюдали, как в трех метрах от них метался по улице человек, делая отчаянную попытку укрыться, избежать смерти. Их восприятие сначала было отрывочным, смутным и вдруг из покатившихся по мостовой широченных брюк и немыслимого, никогда не виданного ими прежде коричневого пиджака возник знакомый образ: «Это он! Он! Но как он мог вернуться!» Они увидели, как он, упираясь руками в мостовую, по-кошачьи пересекает улицу, не замечая, что на него сзади на большой скорости едет автомобиль. У остолбеневшего Фаусто перехватило дыхание. Он услышал крики Эунисии, которые тут же слились в его сознании с жуткими воплями, внезапно захлестнутыми водой, с отчаянными попытками Эмилио уцепиться за корму и пронзительными криками чаек; и вдруг здесь этот немыслимый пиджак, эти широченные брюки, это мертвенно-бледное лицо, отброшенные огромными колесами-сообщниками: вот он, здесь, раздавленный, истекающий кровью, избежавший смерти и вновь нашедший ее…

— Здравствуй! — приветствовала его Эунисия, входя в гостиную.

Голос ее звучал по-прежнему печально, но она блистала красотой своих подкрашенных ресниц и жоржетовой блузки кремового цвета с коротенькими рукавчиками, которая придавала ей особый, домашний вид.

— Я не ждала тебя так рано, — сказала она, усаживаясь напротив него.

Этими словами она как бы укоряла его в том, что теперь должна будет поручить Матильде покормить Эмилио вместо того, чтобы сделать это самой; а, может быть, выражала вежливое недовольство тем, что своим неурочным приходом он нарушил какие-то ее планы.

— Как он себя чувствует? — спросил Фаусто, кивнув подбородком в сторону кресла на колесах.

— Все так же.

Эунисия подняла свои страдальческие глаза к капителям изящных колонн, стоявших посреди гостиной, а затем, печально опустив вниз, заключила:

— Иногда мне кажется, хуже обычного. — И тут же с детской наивностью добавила: — Знаешь, ночью он хрипел, ворчал, ворочался… Как ты думаешь, ему снятся сны?

Фаусто хотел было ответить, что слабоумные и мумии не видят снов, но сдержался. Сегодня он хотел сделать первые шаги на пути завоевания утраченных позиций бывшего любовника, а потому решил не раздражать ее, как это случалось не раз, когда он вступал с ней в спор, изящно подкрепляя свои доводы ироническими или двусмысленными фразами. Пора было ей понять, что Эмилио всего лишь оболочка человека, «дважды покойник». Разумеется, она ничего не забыла и не собирается отказываться от него, Фаусто. Она хотя и держит его на расстоянии, все же питает к нему нежные чувства. Ее даже тянет к нему как женщину, но желание не может побороть условностей. Странное дело, она плакала у него на груди, не отпускала от себя и в то же время отказывалась от его ласк, прикидывалась глупенькой.

— Я думаю, дорогая, так дальше продолжаться не может.

— Не будем об этом… хорошо?! — воскликнула она, вставая.

Да, неудача все еще преследовала его: он по-прежнему оставался невезучим человеком, затянутым в петлю жалости. Фаусто уже не сомневался, что эта суббота ничем не будет отличаться от предыдущих: обычная словесная игра, lunch[62] на террасе, горький чай.

Когда он подошел к Канельясу и доктору Наранхо, они беседовали с видом биржевых маклеров, заключающих между собой торговую сделку. Утреннее солнце слегка золотило поверхность стола, из-за которого хорошо были видны самолеты на посадочной площадке. В эту минуту Наранхо что-то говорил Канельясу, раздувая щеки и тыча ему в нос сложенными вместе указательным и большим пальцами, напоминающими Фаусто настойчиво клюющую пустельгу. Канельяс слушал его, опустив голову и потирая рукой рюмочку, наполненную бакарди.

Не успел Фаусто сесть за стол, как появился Суарес, увлекая за собой бармена и заказывая ему на ходу чинзано, такое же, как у Наранхо. Фаусто на сей раз заказал себе Tom Collins[63]. Канельяс сообщил им, что пробудет несколько дней в Нью-Йорке, а затем отправится в Мадрид. В Хихоне он будет числа тридцатого. Суарес непонятно на каком основании потребовал, чтобы Канельяс прислал ему ответ до конца недели. «Больше я ждать не могу», — сказал он и принялся комментировать слухи, которые ходили в обанкротившихся адвокатских конторах. Фаусто наблюдал за механиками и служащими, снующими на посадочной площадке возле самолета. Вкус джина слишком уж ощущался во рту, и это не нравилось Фаусто в Tom Collins, впрочем, Эунисия имела на этот счет другое мнение: такой уж она была. Погруженный в свои мысли, Фаусто едва понимал слова, разносившиеся из громкоговорителя. Канельяс поднялся, и Фаусто догадался, что объявлена посадка на самолет.

Они спустились в зал ожидания, а доктор Наранхо отправился купить сигары для Канельяса. Они уже подошли к двери № 2, когда Фаусто заметил у контроля даму в перчатках, наблюдавшую за ними. И сразу сообразил, что она не так уж одинока: Канельяс следил за ней взглядом ищейки, готовой наброситься на гордую птицу, как только прозвучит меткий выстрел. Неожиданно Канельяс остановился.

— Я слышал, дружище, — обратился он к Фаусто, — что вы были свидетелем трагедии, произошедшей с Эмилио Монеррисом. Это верно?

Вопрос этот был для Фаусто как удар обухом по голове. Он утвердительно кивнул, вздрогнув от дурного предчувствия.

Доктор Наранхо вернулся с изящной коробкой в руках, и Канельяс предложил выпить по чашечке кофе. «Посошок на дорожку».

— Пола-де-Лавиана, — начал объяснять Канельяс, — райский уголок! Понимаете? Долгие годы моя семья и семья Монеррис жили по соседству. Естественно, это обстоятельство налагает на меня определенные обязательства.

И, обращаясь ко всем, продолжал:

— Эмилио и Лукас осиротели с детства. Их мать, младшая сестра дона Аурелио, которая на Кубе служила утешением Эмилио, умерла во время войны…

Фаусто слушал Канельяса, и недобрые предчувствия заставляли сжиматься его сердце, точно пружину.

— Вы все хорошо знали дона Аурелио. Но вряд ли вы знали, что отец Эмилио и Лукаса был человеком нечистоплотным, одним словом, самым обычным прохвостом. Разумеется, Эмилио, как и его дядюшка, никогда не рассказывал о своих семейных неурядицах: ему это было неприятно. Эмилио совсем не такой, как Лукас. Хотя редко можно встретить двух людей, так похожих внешне друг на друга.

Жгучее, мучительное беспокойство закралось в душу Фаусто.

Канельяс продолжал:

— Я уже говорил, что братья с детства не ладили. Эмилио сызмала походил на мать и отчасти на дона Аурелио, а Лукас, полоумный Лукас, — на отца. Так уж сложилась их судьба: Эмилио и Лукас не разговаривали между собой, не терпели друг друга, и каждый жил сам по себе, хотя они и были близнецами.

Фаусто, допивавший последний глоток кофе, поперхнулся и закашлялся. Канельяс слегка похлопал его по спине и попросил извиниться перед родными Эмилио за то, что не сумел навестить их. Доктор Наранхо заметил, что впервые слышит эти подробности, а Суарес, цедя слова между глотками кофе, сказал, что Эмилио до того, как с ним случилась беда, должен был взять на свое попечение несчастного брата.

Канельяс перебил его:

— Значит, Лукас и Эмилио сейчас вместе?! Перед смертью дон Аурелио убедил его переехать к Эмилио. И судно, на котором Лукас ехал в Гавану, прибыло как раз в то злополучное утро.

Всем своим жестоким нутром хищника Фаусто чувствовал, видел, как покатившиеся по мостовой широченные брюки и немыслимый коричневый пиджак материализуются, оживают; и, пустив в ход другие механизмы своей натуры, он стал сопоставлять детали, воскрешать в памяти испуганные лица обоих, сравнивать того и другого: одного, тонущего среди разъяренных волн, и другого, сбитого колесами-сообщниками, так и не давшими ему достичь своей цели.

Перевела С. Вафа.

Ноэль Наварро

НА ИСХОДЕ НОЧИ

Пыль все время нас обгоняла, она все время неслась перед нами плотной серой завесой и, как балованный ребенок, била по лицу, залепляла рот жирным тестом, лезла в глаза собачьей слюною. «Пыль — дерьмо», — сказал Маноло, и те, кто услышал его, рассмеялись. Те, кто услышал… Ведь ветер, без которого пыли не обойтись, и пыль, которая всегда там, где скорость, мешали нам услышать его голос в этой бесконечной череде скверных дорог, выбоин и крутых поворотов. Грузовик, на котором мы мчались, затормозил, и кое-кто из нас попадал на дно кузова.

Сержанту Пино не понравился громкий смех милисиано, и он высунулся в окошко.

— Что случилось? — спросил он.

В грузовике, который шел перед нами, находились капитан Фоменто и остальная часть роты.

«Да только то, что люди устали, — ответил бы я сержанту Пино, если бы скорость, ветер и пыль не мешали мне. — Да только то, — добавил бы я, — что люди умирают от усталости, ведь они столько дней в пути, без сна и почти без еды; днем и ночью они совершают броски с одного конца побережья на другой, они изучили все шумы, все шорохи этих густых зарослей, и нет у них ни минуты покоя». Так сказал бы я сержанту Пино, вот только эта частица «бы» мне мешала. Как ни старайся, а сержант Пино, который вечно держит в зубах окурок сигары, рта тебе открыть не даст. Уж если он чем недоволен, так он строг — ох и строг! — всыплет тебе даже за то, что попросишь разрешения закурить.

И вдруг — это было в первый раз — ветер остался позади. Грузовики затормозили, и мы увидели, как капитан Фоменто вышел из машины, за ним — лейтенант Лагуна, потом — сержант Пино. Мы ждали команды «с машин», но ее все не было. А тут еще ливень надвигался: предгрозовая мгла сползла с гор и совсем сгустилась, вдалеке засверкали молнии и послышалось какое-то бульканье и клокотанье, будто кто-то надсадно кашлял, стараясь отхаркаться. По ту сторону гор дождь уже прополаскивал горло.

Но в эту минуту я не думал о том, что дом, у которого мы остановились, это и есть дом Сегундо Барсино, не думал я и о том, что мы прибыли произвести в этом доме обыск, потому что Сегундо Барсино случалось прятать у себя бандитов. Я думал о времени, и мне казалось, что грузовик наш несся сквозь время, а ветер и выбоины были лишь чем-то привходящим, случайным. Еще утром я слышал, как Маноло сказал, что мы едем на ферму Сегундо Барсино, но я знал, что на самом деле мы ехали в ночь и в непогоду, мы ехали сквозь время, а не пространство, мы мчались в ночь, и вот уже ночь приближается к нам, она почти здесь, она ждет нас, как ждет нас эта лужа у дверей дома Барсино.

Но капитан решил, что мы должны ждать на дороге. Мы смотрели на дым, поднимавшийся над кухней, и Маноло, хлопая себя по животу, сказал: «Поедим горяченького?» А капли, будто снаряды, били по цинковой крыше, и казалось, что ливневое командование направило на землю все свои батареи и темнота, вода и молнии взяли нас в огненное кольцо. Мы услышали команду, отданную капитаном, — его слова тонули в потоках воды, нового непредвиденного сообщника ветра и пыли, — и мы побежали окружить дом, держа винтовку наготове и стараясь укрыть ее от дождя, а лейтенант Лагуна кричал тем, кто был в доме, чтобы они выходили. И вот мы уже бормочем проклятия, осыпаем ими Сегундо Барсино за то, что он не выходит из дому и держит нас, совсем промокших, на дожде и ветру.

— Может, там еще кто есть, — говорит капитан. И мы передаем друг другу: — Мо-жет-там-еще-кто-есть…

— Этот парень кумекает, — сказал Маноло, указывая желтым пальцем в ту сторону, где стоял капитан. — Он никого из своих людей зазря под выстрел не сунет.

Так он сказал, и все повернулись к дверям: двери открылись, и вышла жена Сегундо Барсино. Так, по крайней мере, мы тогда думали. Вода стекала по цинковым желобам и клокотала, как в горле обезглавленного животного. Капитан говорил медленно, чтобы женщина поняла его, а она отвечала быстро-быстро, точно боялась, как бы вода не унесла ее слова. Это был занятный диалог, который нам пришлось домысливать.

— Скажи Барсино, пусть выйдет! А если в доме еще кто есть, пусть тоже выходит!

— Сегундо нету-у-у! Я одна-а-а! — кричит в ответ капитану женщина.

Она говорила правду. Мы вошли в дом и увидели, что наша многодневная гонка на грузовиках кончилась тем, что мы заняли пустой дом, в котором осталась только эта молодая боязливая женщина. Так, по крайней мере, мы тогда думали.

В доме было чисто, чувствовалась женская рука. И ничто не указывало на то, что в доме находился еще кто-то.

— А где Барсино? — спрашивает капитан совсем так, как мог бы спросить сосед, вернувшийся из дальней поездки, и сержант Пино, посасывая сигару, неизменно повторяет, словно эхо:

— Да, где он? (Пино играл свою роль, роль эха, с душою и, случалось, добавлял какое-нибудь словечко от себя.)

— Я знаю, зачем вы пришли, — все так же торопливо отвечает женщина. Мы смотрели на нее: она была совсем спокойна. — Он ушел вчера, когда узнал, что вы придете. Еле успел…

И только в этот миг капитан снял фуражку. Это было равнозначно приказу, тогда-то мы и увидели, как обмякли его жесткие черты и в лице проступила усталость, безмерная усталость, которую он столько дней таил и скрывал от нас. Все его тело просило сна, а рука, сжимавшая рукоятку пистолета, кричала помимо его воли, что она голодна. Это было равнозначно приказу, и люди расслабились: кто сморкался, кто почесывался, кто закуривал — все лишь теперь по-настоящему поняли, как они устали. То, что происходило потом, мало нас трогало: допрос этой женщины, ее слова: «Ну а как же? Я-то не хотела, чтобы Барсино уходил». Нет, нет, к этому она никакого отношения не имела. «Я всегда была против того, чтобы эти люди приходили к нам». На том допрос и кончился, потому что и мы так думали.

Так мы думали об этом, и еще мы думали кое о чем другом, о чем не могли сказать вслух, в чем не могли признаться даже самим себе: женщина, она была здесь, среди нас, одна… ну, что тут говорить, легко понять, о чем мы думали.

«Да вы располагайтесь…» — И мужчины скинули гимнастерки. «Не стесняйтесь…» — Они хотели есть. «О полах не беспокойтесь…»

Маноло похлопывал себя по животу и спрашивал меня, не найдется ли чего в доме горячего, а она все говорила, и мы слушали ее голос. «Есть картошка…» — И женщина бросает в очаг дрова, ставит кастрюли, ее уже не волнует, что мы превратили дом в военный лагерь, ее не трогают грязные следы на недавно навощенных деревянных полах, она вручает Маноло нож и картошку и просит помочь ей, и Маноло чистит нож, снимает с него ржавчину. Потому что капитан ничего другого не мог сделать для людей — для нас, которые с ног валились, кроме как сказать: «Ладно, отдохнем здесь».

— Бакалавр! — кричит мне капитан. — Четыре часа на сон — это немного, но подумайте о том преимуществе, которое мы даем бандитам, прерывая погоню. Да уж ладно!

И мы думаем, что и бандитам нужно поспать, но вслух свои мысли не высказываем.

— Бакалавр! — кричит мне капитан.

Четыре часа стоять у дверей комнаты, где будет находиться она, знать, что женщина там одна и ничего не боится, — я начинаю теперь догадываться, что она не боится, что она никогда не боялась, — и думать о том, что карманы у Маноло и у других ребят битком набиты письмами от их жен, новыми фотографиями детей, письмами, читаными-перечитанными за эти долгие дни и ночи, которые мы провели в болотах Эскамбрая, в Элесебе[64]…

Желтый палец Маноло указывает мне на распятие, на лики святых, развешанные по всему дому, на алтарь Пресвятой девы посредине комнаты. Набожная женщина, прихожаннейшая прихожанка, христианнейшая христианка. А у дверей — я, часовой, единственный, кому дозволено видеть ее коленопреклоненной у кровати, при свете китайского фонарика, видеть, как она молится, угадывать ее плоть, но я все еще не в силах понять, уловить… ведь я так давно живу без… а женщина здесь, рядом. Так как же быть?

Я все еще верю в твое фантастическое и екклезиастическое Евангелие, бедная ты Мария, — угадываю я ее имя, потому что меня смущает улыбка, которую я вижу теперь в ее глазах. «Мария!» — говорю я. И думаю об этом проклятом Сегундо с его кошачьей фамилией Барсино — он и в самом деле хороший кот, пользуется теперь преимуществом, которое дает ему наше изнеможение, — Бар, — я думаю о женщине, оставленной тобою здесь, — си, — и о бандитах, с которыми ты теперь, — но. Потому что я видел, как она поднимается с коленей, идет на кухню снять картофель с огня и с удовольствием ест его после опьянения молитвой. Тогда я еще не знал, не был уверен, но позднее — да! — позднее, когда караульные уснули и я почувствовал, как она идет в темноте, и увидел в дверях, прямо перед собою, ее лицо, такое зовущее, предлагающее мне покориться и отдать безумному бреду этой единственной ночи мою силу, отдать ей, этой женщине, еще недавно шептавшей слова молитвы, мою мужскую силу. Я только что видел, как она угощала соком папайи, патокой и джемом тех самых мужчин — тех самых! — которые будут преследовать ее мужа, пока не схватят его, и она знала об этом. И среди наших в этой операции были жертвы, мы тоже видели, как люди истекают кровью, как они умирают. И я позволил моему сну мчаться сквозь ночь, словно кто-то гнался за ним по пятам…

Я проснулся внезапно, поглядел, ничего не понимая спросонок, на распятие и подумал, что слышу неистовый перезвон обезумевших колоколов, но нет, это хлопали выстрелы. Я вскочил, перелез через вмятину, оставленную ее телом… И только тут понял. Снаружи доносились голоса капитана и Лагуны, которому представился случай исполнить роль эха, потому что Пино, истинное эхо капитана, стреляя в воздух, кинулся вслед за женщиной в темный лес.

Потом я увидел Маноло. «Вот здорово, — говорит он, — встаю я ночью, иду к печке поискать, не завалялась ли там какая картошина, и нахожу… ну что бы ты думал? Что было в печке под дровами? Сам Сегундо Барсино, весь в золе. На шее у этого типа была рана, пошире моей ладони».

А потом? Потом я увидел, как эту женщину ведет сержант Пино, снова увидел Маноло — его рвет, — он показывает нож, которым чистил картошку и которым она одним махом перерезала горло этому Сегундо Барсино, теперь уже покойнику. И я срываю распятие, сдираю со стен лживые лики, опрокидываю алтарь и слышу наконец голос женщины: «Он хотел сдаться, выдать, он боялся. И я его убила. Сама, вчера вечером, перед тем, как вы пришли».

Теперь я понимаю, что не ночь, а целое столетие был я с нею: в него вместились и эта улыбка, и эта злоба, пропитавшая сок папайи, патоку и вишневый джем, которым она угощала милисиано, она подавала все это с такой ненавистью, что никакой другой отравы не надо было, чтобы эти сладости скисли, могу поручиться, все могут поручиться, — стоило только взглянуть на нашего врага, на эту страшную женщину, которая теперь плакала, но не от страха, как плачут женщины, а от глухой ярости, от сознания собственного поражения плакала она на исходе ночи.

Перевела Н. Снеткова.

Лисандро Отеро

В СИНЕМ «ФОРДЕ»

У них был автомобиль, а это главное. Чтобы перевезти какой-нибудь груз, нужны четыре колеса, остальное приложится. Руководство движением снабдило повстанцев синим «фордом», который, несмотря на неполадки с зажиганием, мог уже на первых ста метрах развивать скорость до восьмидесяти километров в час.

Антонио поставил машину в гараж и направился к дому.

— Ну как, хорошая машина?

— Идет хорошо.

— Ну а вообще — хорошая?

— Что ты хочешь? Ездит. Почти летает.

— Помоги мне с погрузкой.

— Прямо на улице?

— За домом слежки нет.

— Нет шпиков?

— Наверняка нет.

Они вошли в дом. Гостиная была пуста. В первой комнате стояла брезентовая койка, на полу валялся пистолет. В другой — гектограф, накрытый хлорвиниловым чехлом. Рядом с гектографом — четыре пакета.

— Бери два, и два возьму я, — сказал Йойи.

— Клади на переднее сиденье.

— Лучше в багажник.

— Багажник первым обыскивают. На сиденье безопасней.

Выйдя, Йойи положил свои пакеты на перила, чтобы запереть дверь. Повернул два раза ключ. Они сели в машину, и Антонио повел ее в обратный путь. Из пригорода выехали на улицу Карлоса III. Миновали Кинта-де-лос-Молинос.

— Хорошее место, — сказал Йойи.

— Его уже давно нащупали.

— Но место хорошее.

— Да, очень хорошее.

— Здесь даже устраивали учебную стрельбу.

— Очень хорошее место. Какая жалость!

— Есть другие, получше.

— Не такие удобные. Здесь — простор.

— Теперь за ним здорово следят.

— Университет рядом…

Антонио воспользовался остановкой перед светофором, закурил сигару и проверил, целы ли пакеты.

— Интересный выпуск?

— Да, много новостей, — ответил Йойи.

— О Сьерра-Маэстре?

— Обо всем.

— Наверно, интересно.

Зажегся зеленый свет, и «форд» тронулся. Антонио старался не превышать пятидесяти. Мотор ровно гудел. Они миновали тюрьму Кастильо дель Принсипе. На вершине холма — зубчатая кирпичная ограда и силуэты часовых.

— Там сейчас Тико, — сказал Антонио.

— Если бы только Тико!

— Тико последний!

— Последнего не бывает. И мы с тобой можем туда угодить.

— Еще счастье, что он остался в живых.

— А знаешь, Антонио, как он попался?

— Нет, расскажи.

— Он ехал двадцать восьмым автобусом по Двадцать третьей улице, и вдруг на углу проспекта какой-то сеньор машет ему с тротуара. Тико тоже помахал. Сеньор садится в автобус, и они едут вместе. Тико принял его за друга своего отца. На улице «Г». Тико выходит, сеньор — за ним. Тогда Тико — к нему и здоровается. Сеньор спрашивает: «Как твоя мама, Тико?» Наш друг отвечает, что мама здорова, и для приличия осведомляется о жене собеседника. «Куда едешь?» Тико говорит, что едет к своему двоюродному брату, и выкладывает подлинный адрес.

— И что же?

— Через десять минут туда является этот тип с тремя полицейскими и забирают и Тико, и его двоюродного брата.

— Вот болван!

— На всякую старуху бывает проруха.

— Да, но нельзя быть разиней.

— Бывают минуты…

— Нет уж, когда за тобой ходят по пятам, нужно смотреть в оба и бояться даже своей тени.

— Когда за тобой ходят по пятам, это уже не жизнь. Неизвестно, куда угодишь — в Кастильо дель Принсипе или вот сюда, — сказал Йойи, показывая пальцем на величественную арку кладбища Колон. Они проехали улицу Сапаты и у кладбища свернули на Двенадцатую улицу. И тут, заскрипев шинами по асфальту, путь им преградила полицейская машина.

— К тротуару! — крикнул капрал, выскочивший с автоматом в руках. Другой полицейский хлопнул дверцей с противоположной стороны. Свой автомат капрал передал полицейскому, чтобы тот прикрыл его.

У Антонио заныло под ложечкой.

Капрал заглянул в автомобиль и увидел пакеты.

— Что везете?

— Лекарства, — ответил Антонио.

— Для мятежников? — улыбаясь, спросил капрал.

— Бросьте шутки, капрал, я работаю в лаборатории.

— Чья это машина?

— Моя.

— У тебя просрочен номер.

— Просрочен?

— Да.

— Как это могло случиться?

— Это тебя надо спросить.

— Как же быть?

— Я должен забрать машину.

— Пожалуйста, капрал, оставьте хотя бы на один день. Я сегодня же все оформлю. Дело в том, что у меня было много работы…

— Не заговаривай зубы, машину я заберу.

Капрал явно наслаждался смятением своей жертвы, а Антонио подыгрывал ему, стараясь удовлетворить садизм полицейского.

— Оставьте мне ее хотя бы на денек, капрал, всего на денек.

— Нет. Довольно. Едем в девятый участок. Ты знаешь, где это?

— Да, на улицу Сапаты.

— Ну вот, туда и поезжай. А мы за тобой.

Антонио завел мотор и, выждав, когда полицейские усядутся в свою машину, дал полный газ.

— Что будем делать? — спросил Йойи.

— Придется тебе выйти, — ответил Антонио. — Бери пакеты и выходи на углу Двенадцатой и Двадцать третьей. Как будто так и полагается. Без спешки.

«Форд» спустился по Двенадцатой улице, за ним впритык шла полицейская машина. Она остановилась у светофора на углу Двадцать третьей. Йойи взял в охапку три пакета. Он еле справлялся с ними. Четвертый пакет ему пристроил Антонио. Йойи почти упирался в поклажу носом. Антонио открыл дверцу, и Йойи вышел, стараясь удержать пакеты в равновесии.

Полицейская машина рванулась вперед и встала сзади вплотную к «форду».

— Что там еще? — спросил капрал у шофера.

— Гони вовсю, капрал. Иначе мы их упустим.

Капрал не ответил. Он сытно пообедал и теперь курил дорогую сигару. Настроение у него было прекрасное.

Зеленый свет. Полицейская машина тронулась первой. Антонио поехал следом. Заворачивая на Двадцать третью улицу, он в зеркальце увидел сзади Йойи. В эту минуту четвертый пакет стал сползать вниз. Йойи пытался удержать его, но тщетно — пакет упал на тротуар и рассыпался.

Газетные листы разлетелись, покрыли тротуар и мостовую. Издалека бросились в глаза два крупных слова, набранные жирным шрифтом: ЗАБАСТОВКА, а ниже — УБИЙЦЫ.

Йойи с тремя пакетами зашагал к Двадцать пятой улице. Пешеходы, ждавшие автобуса на углу Двадцатой и и Двадцать третьей, смотрели на газеты с крупными заголовками. Какая-то женщина стала нервно ходить взад-вперед. Мужчина перешел на другой угол. Все молчали. Йойи свернул на Двадцать пятую улицу и скрылся.

В девятом полицейском участке Антонио предъявил сержанту удостоверение личности и водительские права.

— Машина не на ваше имя.

— Знаю, — сказал Антонио.

— Кто это Мария Руис?

— Моя тетя.

— Вот она и получит машину, когда оформит новый номер.

Сержант вернул Антонио документы.

— Что теперь?

— Можете идти.

Антонио был уже у порога, когда его окликнули из глубины помещения:

— Постойте!

Дежурный с автоматом загородил ему дорогу. Антонио обернулся. Перед ним стоял человек в белых брюках и цветастой рубашке навыпуск.

— Я тебя знаю.

На поясе у полицейского висел парабеллум. У Антонио снова заныло под ложечкой.

— Ты Эрнесто Суарес, не так ли?

— Нет, сеньор.

— Как это нет? Что же я — вру?

— Нет, не врете.

— Скажи-ка, Рамон, я люблю врать?

— Нет, лейтенант.

— Может быть, ты, Кандела, знаешь, что я враль?

— Нет, сеньор.

— Видишь, Эрнестико, я не вру.

— Совершенно верно, лейтенант.

— Откуда ты знаешь, что я лейтенант?

— Ваши подчиненные так вас называли.

— Ты Эрнесто Суарес?

Антонио расстегнул карман рубашки и вынул удостоверение.

— Смотрите, лейтенант, кто я.

Человек в цветастой рубашке долго изучал документ и наконец обратился к сержанту:

— У него все в порядке?

— Номер просрочен, — ответил сержант.

— Ладно, можешь идти, Эрнесто… раз ты не Эрнесто.

Он похлопал Антонио по плечу.

— Жаль, ты можешь выдержать хорошую порку.

— Весьма сожалею, лейтенант.

Лейтенант засмеялся и, подтягивая штаны, сползшие под тяжестью оружия, направился к бачку с водой.

Антонио вышел из участка, довольный, что все обошлось, но расстроенный, что отобрали машину. Он очень устал.

Он пошел к Бланке, ее телефон не прослушивался. Позвонил в разные места. Узнал, что Йойи взял такси и благополучно добрался до места. Газеты были спасены.

На Бланку, молодую и хорошенькую, было приятно смотреть. Она угостила его лимонадом, и Антонио запил им аспирин, сидя у дверей на сквозняке.

Когда стемнело, он ушел. Доехал на автобусе до рынка, в закусочной съел китайскую похлебку, умяв изрядное количество хлеба. Перейдя улицу, вошел в ночлежку дня одиноких мужчин и заплатил двадцать пять сентаво за койку. Антонио лег не раздеваясь, чтобы не украли одежду. И проспал целых двенадцать часов — история с машиной измотала его вконец.

Перевела М. Абезгауз.

Мануэль Кофиньо

ПОЗДНЕЙ НОЧЬЮ

Сейчас, когда я все это рассказываю, ты, наверное, смотришь на меня и думаешь: нелегко тебе пришлось! И ты прав. Дьявольское тогда было время! Стоило сверкнуть молнии, и они открывали такую пальбу, что ее мог заглушить только грохот грома. Помнишь, как замертво падали крестьяне на полях, прямо возле плуга, и негр Паскасио уверял, будто это небо стреляет, а молнии несут с собой пули? И крестьяне верили его сказкам. Да, дьявольское было время!

Но я еще не рассказал тебе главного, не рассказал о том, что произошло тогда в доме моего брата. Ведь я был совсем не таким, каким ты меня знаешь теперь. Сейчас командир ставит меня в пример бойцам за то, что я храбро сражался, когда мы прочесывали овраги и ущелья, где прятались бандиты и началась вся эта заварушка. Помнишь, как мы столкнулись с ними нос к носу? В тот раз мы их уничтожили почти всех, но и нас осталось лишь двое. Канарио рассказал, как все было. Впрочем, не совсем все, потому что я знал гораздо больше его, но промолчал. У меня не хватило духу признаться. Теперь-то я знаю: смелость приходит не сразу. Этому тоже надо научиться. Но я не могу больше молчать, я хочу, чтобы ты знал правду о том, что произошло тогда в доме моего брата.

Все было совсем не так, как говорят об этом люди. В Гуанабано, я видел это собственными глазами, да и ты, наверное, тоже помнишь, бандиты повесили на дереве Хуана Хименеса и Панчо Круса только за то, что накануне они поили кофе и водой бойцов нашего батальона, захватившего Нандо Лиму. В ту самую ночь и произошло то, о чем я собираюсь тебе рассказать, хотя при одном воспоминании об этом мне хочется пустить себе пулю в лоб.

Не знаю, помнишь ли ты, что когда вы отправились вылавливать бандитов, то на всякий случай оставили нам три винтовки. Я тогда тебя не видел, да и ты меня тоже, но уверен, что ты был среди тех, кто пошел на облаву.

В тот вечер Рита, как обычно, занималась с нами, но не довела урок до конца, потому что нервы наши были на пределе. В девять часов мы погасили свет и улеглись. Они о чем-то разговаривали, а я лежал в холодном поту, не смея вымолвить слива, чтобы не обнаружить перед другими свой страх.

Должен признаться, что до тех пор я никогда в жизни не держал винтовки в руках и не убил ни одной птахи. Я был совсем не таким, каким ты меня знаешь теперь. Вот почему при одном только воспоминании о том, что тогда произошло, мне хочется пустить себе пулю в лоб.

Помню ту ночь до мельчайших подробностей, словно это случилось вчера. Особенно Риту и ее длинные, холеные ногти, которые невозможно забыть. Такие ногти бывают только у гаванок. Помню, Роза сказала, что было бы очень хорошо, если бы бандиты не пришли, и хотела зажечь свечу перед святой богородицей. Но Хуан не позволил ей этого сделать. Он считал, что если уж суждено, то они все равно придут и начнут обстрел. Хотя за несколько минут до того сам уверял: «Вот увидишь, жена, они не придут. Не придут!» Но я не сомневался, что они придут. Тико сказал, что, если они явятся, мы встретим их пулями, но мне показалось, что он просто хочет покрасоваться перед Ритой. Рита говорила, что ненавидит их за все, что они сделали. Роза волновалась за детей, и мой брат успокаивал ее. А я все думал о том, что не хочу умирать, что сражаться с ними — значит, идти на верную смерть, что Тико зря рисуется перед Ритой, и они наверняка придут. Постепенно все замолчали. В наступившей тишине мне стало еще страшнее от разных мыслей, холодный пот покрывал мое тело. Над головой Тико вспыхивала сигарета, и от сознания, что он не спит, мне было немного легче. Кровать, на которой лежали Роза и Хуан, заскрипела, и я не понимал, как они могут заниматься подобными делами в такую ночь. Рите, видно, тоже не спалось; она без конца ворочалась в постели. Я видел, как Тико хотел ее обнять, но она громко кашлянула, и он отстал.

Наконец кровать под Розой и Хуаном перестала скрипеть, и снова наступила тишина. В этой относительной тишине слышалось дыхание Тико, и это меня успокаивало. Помню, Рита, несмотря на темноту, принялась приводить в порядок ногти. Удивительно длинные и холеные! Не знаю, доводилось ли тебе видеть когда-нибудь такие ногти, но здесь я ни у кого таких не встречал. Когда она стала подтачивать их пилочкой, нервы мои не выдержали и я попросил ее прекратить. Тико вступился за нее, сказав, что гаванки даже в горах следят за своими ногтями и что зря я нервничаю: если вдруг бандиты и придут, мы обстреляем их из винтовок. Вообще лучше об этом не думать. Тогда Роза — я считал, что она давно спит, — вмешалась в наш разговор и заметила, что следить за ногтями не грех и что у Риты они очень красивые.

Я помню до мельчайших подробностей все, что произошло в ту ночь. Как сейчас вижу Риту, сосредоточенно подтачивающую свои ногти, словно она специально их к чему-то готовила. Помню, Тико спросил Риту, умеет ли она обращаться с винтовкой. Рита ответила, что не умеет. И тогда он сказал: «Завтра обязательно научу тебя. Ты обучаешь меня грамоте, а я научу тебя стрелять из винтовки». Рита засмеялась. Снова наступило молчание. Обливаясь холодным потом, я ждал своего приговора. Каждый звук заставлял мое сердце бешено колотиться. Широко раскрытыми глазами я смотрел на уснувшую Риту, когда вдруг со стороны дороги послышались отдаленные голоса. Я словно оцепенел. Тико мгновенно вскочил, одним прыжком достиг окна и встал перед ним на колени. Я приподнялся и увидел брата, который прямо с постели целился из винтовки. Роза и дети закричали. Я бросился к ним. Голоса приближались. Помню, Роза предложила ради детей не стрелять в бандитов, а накормить их, и я с ней согласился, сказав, что, пожалуй, это будет лучшим выходом из создавшегося положения. Тогда Тико в бешенстве набросился на меня: «Паршивый трус! Ты что, не знаешь, сколько горя они нам принесли!» Ах, если бы Тико мог представить себе, что я потом натворил! При одном воспоминании об этом мне хочется пустить себе пулю в лоб! Как сейчас вижу: Тико, выглянув в дверь, что-то крикнул им и принялся стрелять. В ответ на наш дом обрушился ливень свинца! Если бы ты видел! Доски отскакивали от дома, словно их отпиливали. Казалось, дом вот-вот рухнет.

Неожиданно выстрелы затихли, и голоса раздались совсем рядом. Тико крикнул им, что не намерен сдаваться и будет биться до конца. Темноту комнаты освещали только вспышки винтовочных выстрелов. Сквозь грохот пальбы я услышал голос Розы и плач детей. Тико сказал, что его ранили, и я ползком стал пробираться к нему. Приблизившись, я начал ощупывать его. Рубаха на нем насквозь пропиталась кровью, и мой палец наткнулся на глубокую рану в его груди. Рита взяла винтовку и, просунув ее в одну из щелей в стене, принялась стрелять.

Положив Тико на кровать, я пополз к брату, который отчаянно отстреливался до тех пор, пока вражеская пуля не угодила ему в лицо. Он упал, откинувшись назад, словно птица, которой свернули шею. Рита тоже перестала стрелять: она не умела заряжать винтовку. Бандиты продолжали обстрел. Они прекратили стрельбу лишь тогда, когда сообразили, что ответных выстрелов нет.

Роза выскочила на порог дома с детьми и стала кричать, чтобы не стреляли. Рита улеглась на кровать и свернулась калачиком. Я схватил винтовку Тико, прикладом изо всех сил ударил себя в нос, в лоб и пальцем стал размазывать кровь по лицу и груди. Затем, стащив Тико с кровати на пол, лег ничком на его место прямо в лужу еще не успевшей остыть крови. Все это произошло в одно мгновение.

Голос Розы донесся уже из кухни. Там же о чем-то переговаривались мужчины. И наконец в комнату вошел тот тип с зелеными глазами, судя по всему, их главарь. Увидев Риту, он обернулся к тем, кто его сопровождал и сказал, потирая руки: «А вот и цыпленочек, лакомый кусочек, их учителька». И направил на нее свой пистолет; другой бандит обхватил Риту сзади. Тот, кого я принял за главного, сорвал с нее кофточку и лифчик. Рядом, на постели, насиловали Розу, которая, веришь ли, кричала таким истошным голосом, что он до сих пор звучит у меня в ушах. Потом ее выволокли из комнаты. Рита спросила про детей. Сначала ей ответили, что их прикончили, но потом сказали, что они заперты в уборной. Тип с зелеными глазами стал наклоняться к Рите. И знаешь, что она сделала? Дала ему нагнуться пониже и впилась длинными отточенными ногтями прямо в зеленые зрачки. Он даже моргнуть не успел, только взвыл от боли, обхватив лицо руками. Другой бандит, стоявший рядом, начал в упор стрелять в Риту, изрешетив ее пулями. Последние его выстрелы слились с выстрелами наших бойцов, возвращавшихся с облавы. Увидев сквозь приоткрытые веки, как бандиты в панике бросились к двери, я схватил винтовку Тико и стал стрелять им вслед. Думаю, что двоих я прикончил.

Помнишь, когда вы вернулись, я еще стрелял, а бандит, которому Рита выцарапала глаза, ходил вокруг дома, обхватив лицо руками. В тот раз я сказал, что потерял сознание, и начал стрелять уже после того, как пришел в себя. Но тогда я соврал. Теперь ты понимаешь, почему мне хочется пустить себе пулю в лоб, когда я обо всем этом вспоминаю? С той ночи со мной что-то произошло. Злоба, сознание своей вины, угрызения совести, не дававшие мне покоя, все, что я пережил тогда, заставило меня о многом задуматься. И я стал другим, совсем не таким, каким был, а каким ты меня знаешь теперь.

Перевела С. Вафа.

Мигель Кольясо

СУМАСШЕДШИЙ ОБОРВАНЕЦ

— Что с тобой, сумасшедший?

Оборванец посмотрел на человека с толстой золотой цепочкой, в коротких брюках дудочкой, в туфлях, обильно намазанных ваксой, подумал о том, что именно из-за таких вот людей обитатели Сатурна не являются на Землю, и его охватила злоба, на смену которой пришло презрение, уступив наконец место полному безразличию. Он отвел взгляд в сторону и пощупал пачку замусоленных листков, лежавших в левом кармане его черного пиджака. Обладатель туфель, обильно намазанных ваксой, силился выковырять ногтем кожуру темной фасолины, застрявшую у него между коренными зубами. При этом он не сводил глаз с оборванца, сидевшего с отсутствующим видом.

— Что с тобой, сумасшедший? — повторил он, похлопав оборванца по ноге.

— Ничего, — ответил тот и неожиданно попросил: — Дай никель[65].

— Зачем?

— Я голодный.

Обладатель туфель, обильно намазанных ваксой, склонился в сторону оборванца. Это происходило под навесом галереи писчебумажного магазина на улице Компостела, напротив Гобернасьон.

— Зато я поел по-королевски: рис с черной фасолью и два сладких банана. Жратва — пальчики оближешь. Верно, сумасшедший?

У оборванца изо рта потекли слюнки, и это не ускользнуло от взгляда собеседника.

— Ты от такой еды сразу окочуришься, — продолжал он. — Потом я выпил отменный кофе и вот теперь, как видишь, сижу здесь, покуриваю самую лучшую сигару фирмы «Партагас». О такой каждый мечтает! Ну, что ты и а это скажешь?

— Дай никель.

— Никель? Да ты взгляни на меня хорошенько, разве я похож на президента республики? Пойди ограбь кого-нибудь. Взломай дверь! Если мне нужны деньги, я иду — и тррах-тарраррах!.. Я, братец мой, голодным не бываю!

Оборванец отвел от него взгляд и уставился в небо. Обладатель брюк дудочкой последовал его примеру.

— Расскажи мне про тех тварей, про которых ты всегда рассказываешь, — получишь монету. Где они живут?

Оборванец неопределенно ткнул пальцем в небо.

— Там, наверху? Что же они — птицы?

— Нет, не птицы… Дашь никель?

Обладатель туфель, обильно намазанных ваксой, пододвинул ящик из-под пива поближе к сумасшедшему и уселся рядом.

— Конечно, профессор… А правда, что ты разговариваешь с ними? Люди болтают, будто ты с ними разговариваешь. Это верно? Расскажи мне про них… и я дам тебе целый реал[66].

Профессор взглянул на него с презрением, но мысль о десяти сентаво, о горячей пище заставила его заговорить:

— Нет, это не птицы, это люди…

— Они живут в небе, профессор?

— На Луне.

— Они улетели на Луну?

— Нет, они прилетели на Луну.

Мужчина в узких брюках выковырял наконец кожуру от фасолины и выплюнул.

— Как же они могли прилететь на Луну, — спросил он, — ведь Луна там, а не здесь? Они улетели на Луну, а не прилетели! Ты, видать, совсем спятил от голода…

— Тебе сказали — прилетели, значит, прилетели! Я верно употребил глагол, да и не тебе меня учить, бездельник. Как-никак я — бакалавр, к тому же изучал астрономию.

— Астро… чего?

— Астрономию.

— А… понимаю, про гороскоп…

Мысль о десяти сентаво и о горячей пище заставила оборванца ни на что не обращать внимания.

— Да, Чудовище, именно это я имею в виду.

— Слушай, зови меня Кути. Ты ведь не любишь, когда тебя называют сумасшедшим.

— Ты прав, Кути. Мне приходится считаться с другими, чтобы…

— Ладно, ладно, выкладывай поскорее все, что знаешь, а то мне пора идти, тогда плакали твои денежки. На вот, возьми сигару.

Оборванец вытер руки о штаны, взял у Кути сигару и закурил, на мгновение закрыв глаза.

— Так ты говоришь, они улетели…

— Прилетели.

— Ну хорошо, пусть прилетели, только объясни, как же это получается? Ведь Луна там, наверху…

Оборванец выпустил дым через нос и посмотрел на кончик сигары.

— Да, там, но они прилетели туда из пространства, которое находится еще дальше Луны.

— Еще дальше? Кто же они? Привидения?

Оборванец постарался представить себе образ мышления Кути, но для него это было непостижимо. Он набрался терпения и продолжал:

— Нет, не привидения. Это люди другого мира. Непохожего на наш.

Кути вытянул ноги и почесал их.

— Как же так, профессор?.. Если верить твоим словам, они не марсиане? Кто же они тогда? И не привидения… Верно?

— Они сатурняне.

— Сатураторы?

— Сатурняне.

— Это еще что?

— Обитатели Сатурна.

— Какого еще Сатурна?

— Планета такая.

— А что такое планета?

Оборванец сплюнул:

— Ну и неуч же ты!

— Не морочь мне голову, профессор. Объясни лучше толком.

— Я устал и хочу есть. Я голоден. Дай мне, пожалуйста, реал.

Кути забавлялся:

— Сначала расскажи все, что знаешь.

— Ты все равно ничего не сможешь понять.

— Неважно.

Начистив до блеска туфли у чистильщика на углу улицы, Башка направился в сторону оборванца, любуясь стрелками своих брюк, так сильно отутюженных и накрахмаленных, что, казалось, будто они сделаны из картона. Голова у него была непомерно большая, глаза косили.

— Эй, Башка, пойди сюда! Ты знаешь, что такое планета?

— Розыгрыш какой-нибудь, да?

— Никакой не розыгрыш. Вот профессор говорит, что твари пришли туда с планеты…

— Какие твари?

— Да те, о которых он все время твердит.

— А я почем знаю!

Кути подмигнул ему.

— Ну и ирод же ты, Башка! Впрочем, если как следует разобраться, профессор должен знать, на то он и профессор.

Мысли оборванца на мгновенье унеслись, витая где-то в звездном пространстве, но Кути ударом локтя вернул его к действительности. Взгляд сумасшедшего помутнел, лоб покрыла испарина.

— Почему ты молчишь, профессор? Говори! Да что это с тобой?

Башка позвякивал монетами, лежавшими в карманах его брюк.

— Не видишь разве, он с голода подыхает.

Кути снова подмигнул приятелю.

— Я обещал дать ему реал, чтобы он поел горяченького.

— Так за чем дело стало?

— Пусть сначала расскажет про этих тварей. Я не собираюсь давать ему деньги задаром.

Башка по-прежнему позвякивал монетами, лежавшими в карманах его брюк.

— Ну что же ты молчишь, сумасшедший? Рассказывай — и десять сентаво твои. За такие деньги я хоть какую историю придумаю.

Оборванец сложил руки на коленях.

— Хорошо, а ты дашь мне десять сентаво?

— Конечно.

— Небо, — начал он, — совсем не такое, каким вы его себе представляете… Небо всего лишь занавес.

— А что же за небом? — полюбопытствовал Башка, разглядывая свои туфли.

— Пространство.

— Какого же оно цвета? — спросил Кути.

— Оно не имеет цвета. Оно абсолютно черное, потому что там нет ни света, ни атмосферы, которая бы его отражала. Вне земной атмосферы небо черное, хотя бы его и освещало солнце. Солнце — это звезда, а небо усеяно звездами…

— Как это солнце может быть звездой? — удивился Кути. — Солнце — это солнце, а звезды…

— Солнце — одна из звезд. Звезда, которую мы называем солнцем. Каждая звезда, которую мы видим ночью, — солнце…

— Белиберда какая-то, — заявил Башка. — Расскажи лучше о тварях. Откуда они взялись?

— Это не твари, а люди другого мира.

— Какого мира?

— Земля — это мир, Марс — другой мир, каждая планета — мир, во всяком случае, в том смысле, в каком вы это понимаете.

Кути почесал в голове.

— Обалдеть можно!

— Да, Чудовище, — сказал Башка, — болван ты, каких мало.

— Сам ты болван! Скажи-ка лучше, что такое планета? Вот видишь, видишь, не знаешь!

В разговор вмешался оборванец:

— Я сейчас все объясню.

Башка даже подпрыгнул.

— А вот и знаю. Земля — это планета. Верно, сумасшедший?

— Да, Земля — планета.

— Вот видишь!

— Ты так говоришь, потому что тебе рассказывал об этом профессор.

— Ничего подобного!

Проходившие мимо молодые люди остановились, услышав спор. Башка схватил одного из них за рубаху и притянул к себе.

— Спроси хоть у Чео, говорил мне сумасшедший что-нибудь про это или нет? Каскете и Пата тоже могут подтвердить, если не веришь.

— О чем спор? — поинтересовался Пата.

— Да ни о чем, — ответил Кути, — просто Башка много о себе воображает.

— Чего вы по поделили? — полюбопытствовал Чео. Кути объяснил ему, что речь идет о планете. — Планете? А что такое планета?

Каскете поторопился ответить, заявив, что планета все равно что звезда. Но оборванец объяснил им, что некоторые звезды из тех, что мы называем звездами, на самом деле планеты.

— А другие? — спросил Каскете. — Что ж тогда они?

— Настоящие звезды, — пояснил оборванец. — Среди точек, мерцающих ночью в небе, есть звезды и есть планеты.

На какое-то мгновение воцарилась тишина. Башка сплюнул и заявил:

— Вот и я говорю: есть звезды, а есть планеты. Луна, к примеру, планета.

— Луна — спутник, — поправил его оборванец.

Кути рассмеялся:

— Тоже мне знаток нашелся! Выдумал такое! Луна — планета! Ничегошеньки-то ты не знаешь, болван!

— Сам ты ничего не знаешь!

— Он нарочно подначивает сумасшедшего, — шепнул Чео на ухо Пате, а вслух предложил:

— Почему бы нам не позвать Орландито?

— Орландито? Зачем? — удивился Кути.

— Он смыслит в этих делах не хуже сумасшедшего. А вы не знали?

— О чем?

Тут Башка хлопнул себя ладонью по лбу, повернулся к оборванцу и, дернув его за рукав пиджака, воскликнул:

— А, черт, совсем забыл! Ты разве не знаешь, что Орландито живет с одной из тех тварей, о которых ты говоришь…

Оборванец, недоверчиво оглядел всю компанию. Он чувствовал, что в этих словах кроется какая-то каверза. Одна из тех, которая неизбежно приводила его к бурной вспышке гнева, словно под ним взрывалась бомба.

Каскете и Пата хохотали, удовлетворенно потирая колени.

— О чем это он, Чео? — спросил Кути.

Чео подтолкнул Башку:

— Расскажи ты.

Башка положил одну руку на плечо оборванца, а другую на плечо Кути и, озираясь но сторонам, словно собирался сообщить какую-то тайну, произнес:

— Знаете, ребята, Орландито живет с марсианкой… Клянусь божьей матерью, я не вру! Он сам признался мне. Говорит, что она явилась сюда на летающей тарелке, одной из тех… Не смейся, ты!

Пата отскочил в сторону и захлопал в ладоши.

— Ай-ай-ай! Хочешь провести меня? Меня?

— Чтоб мне провалиться на этом месте, Пата, если я вру! Он сам болтает об этом повсюду. Человек двадцать уже видели его с ней. Клянусь божьей матерью, Пата! Спроси хоть у Пако, если не веришь; он тоже ее видел. И говорит, что она красная, прозрачная и без ума от Орландито. Черт подери! Я думал, вы знаете! А ты тоже не знал, Чудовище?

Оборванец нахмурился. Кути прыснул от смеха и, хлопнув Башку по плечу, сказал:

— Да он треплется! А ты поверил? Вот дурак!

— Не то чтобы поверил! Но сумасшедший без конца говорит про этих тварей… Уверяет, что они здесь! И Орландито вряд ли станет врать приятелям… А ты как считаешь, профессор?

Лицо оборванца покрыла мертвенная бледность.

— Вы не должны так шутить, — сказал он.

— Никто и не шутит, профессор, — ответил Чео. — Мне рассказал об этом Пако. Он говорит, что она красива, будто ангел.

— Чертовски красива! — вставил свое слово Башка.

— Вы не должны так шутить, — повторил оборванец.

— Да что ты, сумасшедший. Мы и не думаем шутить. Тебе правду говорят. Ты же сам всех уверял, что эти твари явились сюда! Вот они и явились.

— Пусть он сам скажет, так это или нет. Ну что? Зовем?

— Конечно, — подхватил Пата. — Я позову его, он в баре на углу улицы.

Пата побежал за Орландито, а оборванец воспользовался случаем, чтобы незаметно улизнуть.

— Где сумасшедший? — спохватился Чео, оглядываясь по сторонам.

— Вон он! — воскликнул Кути и позвал: — Сумасше-е-дший!

Каскете бросился вслед за оборванцем и настиг его, когда тот уже сворачивал на улицу Лус. Он буквально силком приволок его назад.

— Давай его сюда, — сказал Чео. — Сейчас придет Орландито.

Они видели, как Пата разговаривает о чем-то с Орландито, показывая то на сумасшедшего, то на небо. Орландито пятился от подступавшего к нему Паты, который был таким грязным, точно его вываляли в пыли. Сам же Орландито был, как всегда, в костюме ив чистого полотна, отутюженном до блеска. Он подошел к компании, держа в руке стакан с пивом; налившиеся кровью глаза едва виднелись из-под отяжелевших, вспухших век.

— Послушай, Орландито, — начал Кути, — говорят, ты путаешься с марсианкой, одной из тех… А вот сумасшедший не верит, думает, мы врем. Скажи ему, что это не брехня!

— Мне рассказывал об этом Пако, — поддержал приятеля Чео. — Так это верно или нет?

Орландито отпил глоток пива.

— Верно! А вам-то какое дело?

— Говорят, она красная! — сказал Каскете.

— Как помидор, дружище, — подтвердил Орландито, улыбаясь. Пата с удивлением уставился на него.

— И будто у нее крылья и она прозрачная?..

— Как стекло! — добавил Кути.

— Да в чем, собственно, дело, ребята? Какая разница, красная она, зеленая или желтая? Для меня она хороша любого цвета и в любом виде.

— И она марсианка? — изумился Каскете.

— Что поделаешь, ребята, — ответил Орландито, — но Гаваны мне уже не хватает…

Пата шепнул на ухо Кути:

— Ну, дает! По-моему, он рехнулся!

А Кути ответил ему:

— Да он пьян в стельку!

Оборванец шагнул вперед, шумно отхаркался, достал ворох грязных листков, лежавших в одном из карманов его пиджака, и приблизился к Орландито.

— Так вы утверждаете, что с вами живет существо из другого мира? Не могли бы вы описать его? Каково оно?

— Чего он от меня хочет?

— Да ему интересно знать, какая из себя твоя краля, — пояснил Кути. — Он смыслит в этих делах не хуже тебя. Расскажи ему, какая она.

— Да, да, расскажи, — подхватил Башка, — и про планеты тоже, он в них тоже хорошо разбирается. Верно, сумасшедший? Он и свихнулся-то оттого, что слишком много знал.

— Какая она? — повторил свой вопрос оборванец.

— Просто загляденье! Как бы это тебе объяснить, сумасшедший…

— Да скажи ты ему наконец, какая она! — наседал Пата.

Орландито одернул на себе рубашку, расправил стрелки брюк, отошел немного в сторонку от собравшихся, чтобы не испачкаться, закрыл глаза и произнес, словно воскрешая в памяти прекрасное видение:

— Она как облако, душистое… воздушное… нежное… Движется мягко, плавно. — И вдруг, открыв глаза, воскликнул: — Она — богиня, ребята!

— Ну и ну! — выразил свое восхищение Пата.

Оборванец заглянул в глаза Орландито и спросил:

— С какой она планеты? Откуда явилась?

— Откуда?.. — продолжал Орландито, самодовольно поглаживая себя по животу. — Она говорит, что явилась с Луны, оттуда… На летающей тарелке… чтобы отыскать меня. Она сатурнянка.

— Что? — не поверил своим ушам оборванец.

— Да, старик, она сатурнянка. Так, кажется, называют женщин-марсиан?

Оборванец пытался обнаружить в его глазах насмешку.

— Сатурняне — жители планеты Сатурн. Они прилетели на Землю с Луны, где у них своя база.

Остальные молча слушали, потешаясь над беседой сумасшедшего и Орландито. Пата подтолкнул локтем Каскете, а тот, в свою очередь, Башку, который едва сдерживал душивший его смех.

Орландито мелкими глотками отпил пиво. И вдруг заявил:

— Ее зовут Ярноо́.

— Как? Как вы сказали? — невольно вырвалось у оборванца.

— Ярноо.

— Ну и имечко! — не выдержал Каскете.

Оборванец что-то лихорадочно искал в своих замусоленных листках. Наконец вытащил один из них, прочел а воскликнул:

— Не может быть! Откуда вам это известно?

— Она сама мне сказала.

— Не может быть! — голос оборванца дрожал.

— Почему не может быть! Да что с ним? Ее зовут Ярноо, она сатурнянка, моя любовница!

Оборванец задыхался.

— Пожалуйста, — попросил он, — пожалуйста, объясните мне, откуда вам это известно? Я много занимался этим, — он показал на ворох своих листков. — Видите эти бумаги? Здесь все записано. Даже есть некоторые имена и… и одно из них именно… Ярноо!

— Она моя любовница.

— Ваша любовница?

— Да, и обожает меня. Она от меня без ума!

Оборванец дрожал, глаза его вылезли из орбит; он подступал к Орландито, а тот пятился от него.

— Это они! — бормотал оборванец. — Но они… они не могут…

Орландито, выставив вперед руку, пытался его удержать.

— Не подходи ко мне близко, ты испачкаешь меня! Да что с ним такое?

— Она… она прилетела с последней экспедицией. У них база на Луне. Но это возвышенные существа! И вы смеете утверждать, что она… что она и вы… Нет!

— Да говорю тебе: она моя любовница!

— Наглая клевета! Возвышенное создание не способно… Нет! Вы — ничтожество! Вы лжете!

Он набросился на Орландито, схватив его за борт пиджака. Орландито с ужасом увидел грязную, сальную руку оборванца на своем белоснежном костюме, только что взятом из чистки, взгляд его помутнел от ярости, и он изо всех сил оттолкнул сумасшедшего. Оборванец покатился по земле, наткнувшись на ящики из-под пива.

— Он укокошил его! — ужаснулся Пата и бросился к оборванцу, чтобы помочь ему встать; из носа сумасшедшего капала кровь.

— Ложь! — визгливым голосом воскликнул оборванец.

— Посмотрите, что он сделал с моим костюмом! — прорычал Орландито, пытаясь стереть с пиджака черное пятно. Он швырнул стакан с пивом на землю и кулаком ударил Пату. — Все из-за тебя!

— Он взбесился! — закричал Пата.

Кути метнулся в сторону.

— Держите его!

— Держите меня, а не то я прикончу этого типа! — завопил Орландито.

Каскете и Чео схватили Орландито, но тот уже успел пнуть ногой в живот оборванца. Сумасшедший скрючился, изрыгнув зеленую жижу.

И в ту же секунду явилась Ярноо.

Никто не знал, откуда она взялась, но она явилась и действительно была красная и сверкающая. Орландито оторопел от неожиданности. Пата бросился наутек, за ним с воплями припустились Каскете и Чео. Кути и Башка оцепенели, не в силах отвести от нее глаз. Оборванец выпрямился, увидел ее, и лицо его озарилось.

— О боже! — простонал он. — Сатурнянка!

И потерял сознание.

Орландито наконец пришел в себя от изумления и приосанился.

— Эй, ты! — обратился он к Ярноо. — Кто тебя сюда звал? Разве я не говорил тебе, чтобы ты никуда без меня не выползала? А ну марш домой!

Орландито замахнулся на нее рукой, но рука повисла в воздухе. Его вдруг закружило и отбросило к стене.

Башка и Кути увидели, как огненная молния завертелась вокруг Орландито, подняла его вверх и непостижимым образом расплющила о стену, а дотом та же самая молния, которая была не чем иным, как Ярноо, стремительно подхватила оборванца, поставила его на ноги, привела в чувство и со свистом унесла в небо. И все это в мгновенье ока.

Башка и Кути переглянулись: они стояли, вцепившись друг в друга, а лица их покрывала смертельная бледность.

— Ну и чертовщина! — воскликнули они, потрясенные.

Перевела С. Вафа.

Энрике Сирулес

ВЕДО

I

Сьерра невелика, изолирована от остального мира; она тянется вдоль равнины посередине ее и перекрывает путь на север. Равнина переходит в сьерру, и для того, чтобы добраться до моря, сьерру надо пересечь. Самая высокая ее гора — могучая, зеленая, внизу поросшая густым лесом, а наверху — вереском, лианами и колючим кустарником. Склоны сьерры очень круты, вершины остроконечны, а потому добраться до моря совсем не просто. Есть только один открытый проход — щель в огромном утесе; проход этот узок и устлан камнями; если посмотреть вдаль, камням этим нет числа. В проходе сыро и множество осиных гнезд. Пройдя метров триста, можно выйти к горе, самой природой как бы отделенной от остальной сьерры, а там, если свернуть направо, открывается песчаная равнина. Если же повернуть влево, открывается выход к той самой высокой заросшей лесом горе, заросшей настолько, что солнечные лучи там не доходят до земли; а затем среди зарослей кустарника и каменных россыпей открывается огромная, глубокая, темная котловина.

Уже более шести часов Ведо находился в этой котловине. На самом ее дне. За это время виднеющееся из глубины небо несколько раз поменяло свой цвет, а вместе с ним менял окраску и хамелеон, сидевший на камне и смотревший вверх. Ведо не было страшно, словно он вовсе и не был в этой котловине, прикованный к земле, без всякой надежды выбраться отсюда. Дикая боль подымалась по его телу до самого затылка. Ведо смотрел на небо, открывавшееся сквозь просвет в кронах деревьев. Тогда, когда он шел, он сначала просто споткнулся, а затем вдруг ощутил себя внизу, в бездне, так быстро, что даже не помнил, как его тело катилось по крутому откосу впадины вниз, по серым камням и огненно-красной земле. Он катился вниз, поглощаемый глубиной, многими метрами сухой земли и каменных россыпей.

Нога подвела, проклятая.

Он думал о пропасти, о падении, о своем ружье и об одиночестве.

— Эге-е-е-ей… Эге-е-е-ей…

Пустота ответила долгим эхо. Он понял, что попал в самую глубокую, самую глухую часть впадины. Когда появился хамелеон, Ведо попытался пошевелиться, но нога ответила ему непереносимой стальной болью. За эти первые часы пребывания здесь три тысячи воспоминаний — именно три тысячи, он считал, — промелькнули в его сознании. А затем он считал камни, мысленно разделяя их на красивые камни и камни с глазами навыкат. Он считал деревья, вьюны и муравьев. И еще он считал, и это вошло в привычку, сколько раз поменял свой цвет черный хамелеон с огромными глазищами, отдыхавший на камне. Это новое занятие отнимало у часов минуты, но именно тогда, в эти минуты, Ведо переставал считать время, как бы выпуская его на свободу, и мочился в пустоту. Впадину уже покрывала полутьма. Ведо спал чутким сном. Проснулся он от яркого света луны. Попытался вытянуться, пошевелить ногой и посмотреть на луну, но не смог.

II

— Он пришел в наши места месяца три назад. У него было ружье и фляжка, — рассказывал жене худощавый углежог, из тех, что подрабатывают в предгорьях сьерры. — Заблудился он по пути к сьерре. И больше не вернулся.

Вой собак, переливаясь, наполнял утренний воздух.

— Он был охотник? — спросил полицейский.

— Я не знаю. Не знаю.

— Говори, мужик! Кем он был? Ты его знаешь? Что у него было за оружие? Сколько человек было с ним? Говори же, мужик!

III

— Говорят, что он где-то там, у излучины реки.

— Я знаю, я его видел.

Эти двое шли очень близко друг к другу. Один из них, тот, что ехал на лошади, был полностью освещен лучами солнца. Другой же — отчасти; он шел пешком, стучал по земле и ковырял ее мотыгой.

— А как он мог поступить иначе? — сказал тот, что ехал на лошади. — Его дочь изнасиловали, и он сошел с ума. Девочка, правда, была ничего, но вовсе не создана для этого. Все его искали, но не нашли. Ясно ведь, что он взбунтовался. Вроде с ним было несколько человек, и поговаривали, что они устраивали даже засады и кого-то убили.

— Ясное дело, — сказал тот, что шел с мотыгой, — он был как помешанный. Ел траву на том берегу реки. Кричал, прыгал, так что горы дрожали. А это да, верно, с ружьем он никогда не расставался.

IV

— Говорите, одичал? Ерунда. Этот тип был злостным преступником, — объяснял человек с узенькими усиками, пока ему подавали большую бутылку цвета мальвы. — Он приехал из города. Говорят, он ограбил банк и его разыскивает полиция. Он мотался по этим местам с ружьем и кожаным чемоданом, полным денег, израненный, живого места на нем не было.

— Какой, к дьяволу, преступник, — возражал его сосед в розовой рубахе в зеленую клетку. — Обыкновенный псих с ружьем и патронами. Была же засада, когда ехали на «джипе», это ведь точно. Он всадил шоферу пулю промеж глаз. Я его потом видел, он выбрался из окружения, хромал и ничего не ел. Это был…

V

Он слышал, как его звали: «Ведо-о-о-о, Ведо-о-о-о…» Слепящий желтый луч пронзил пропасть и осветил больную ногу, распухшую от бесконечных перекатываний по камням. Ведо попытался распластаться, но у него ничего не получалось — лишь новые комья земли сыпались по склонам пропасти. Комья земли и камни летели на него, барабаня по телу. Он раздвигал пальцами корни карликовых деревьев, и стволы их в его руках крошились и падали на сухую землю. Неожиданный холод насквозь пронзил тело и исчез в позвоночнике; когда Ведо открыл глаза, он вновь увидел хамелеона, сидевшего так близко, что Ведо, несмотря на двое суток, проведенных в неподвижности, смог схватить его и положить в рот. Медленно прожевал.

Ведо пробовал на язык огненно-красную землю, отрывал куски древесной коры, глотал их, кусал камни, раз десять мочился, и так прошла неделя, дни которой были наполнены его одиноким криком.

Три дня он лежал, словно обернутый мясистыми листьями — его единственными друзьями, а потом начал с кем-то разговаривать. Как в бреду, видел он отца, тот звал его откуда-то сверху, говорил: «Сынок, тебя трудно было найти. Потерпи немного, подожди, я здесь». Долго-долго беседовал Ведо с женой: «Расскажи мне, что ты все это время делала. Расскажи о себе», — и гладил ее волосы. Он знал, что теперь-то сможет наконец отдохнуть, и все рассказывал своим детям и друзьям о случившемся. Он знал, что все его время теперь принадлежит ему, и поэтому был спокоен. Пожевал кусок жареного цыпленка. Выпил кофе, и на душе стало спокойно. Пожевал кусок жареного цыпленка. Выпил кофе, и в этот вечер боль в ноге стала проходить. Наутро он проголодался и вынужден был разодрать руками древесный ствол; ел кору всухомятку. Весь день с огромными усилиями пытался подняться по каменистому склону, но даже не сдвинулся с места. Не смог. Молился. Ругался, что прополз многие километры по-пластунски с ружьем в руках, а тут потерял его. В конце концов решил, что ружье пропало, когда он падал вниз.

Ведо с трудом открыл глаза. Он знал, что скоро умрет, и поэтому спешил. Жена его положила ему под голову подушку и тихо ушла, чтобы он уснул. Он проснулся оттого, что ему было больно лежать на камне.

VI

— Я помогал вытаскивать его из пропасти. Ружье валялось метрах в двухстах от него.

— Он еще дышал и улыбался.

— Ты его знал?

— Нет, и не имею желания.

Сумерки спускались на равнину и тихим сном засыпали на сьерре. Там, где кончался обрыв и начиналась равнина, пропасть словно посвистывала. Беседовали двое. Они глядели вниз, на густые заросли, встающие на дыбы в поисках воздуха.

— Он лежал здесь.

— Где?

Они взяли свои мачете, обрубили мешавшие им ветки и сучья и наклонились вниз, задумчиво глядя туда, где еще ниже каменных террас, на самом дне пропасти, поднимались стволы деревьев. Они зажгли сигары. Закурили. Поговорили еще о чем-то и стали удаляться, один на лошади, другой пешком, по дороге, которая пересекает сьерру и внезапно выходит на широкую равнину.

Перевел В. Карпец.

Серхио Чапле

ПРЕКРАСНАЯ КАМАРИОКА

Прекрасная Камариока,

Прощай, я еду далеко.

(На музыку Хуанито Маркеса это распевал сын одного гусано)

Мать сказала мне:

— Глория Каула уезжает с Кубы.

(Глория Каула, ну конечно же, Глория Каула, которая жила на улице Буэнавентура почти у перекрестка с Милагрос, которая молилась с моей матерью, когда меня оперировали, которая дала обет святой Лусии за мое выздоровление.)

И постепенно перед моими глазами встает образ Глории вместе с детскими воспоминаниями о киоске с зайчиками, о «чертовом колесе», на котором меня укачивало, о «бешеных автомобилях» с ржавыми болтами и расшатанными кузовами, о сахарной вате, которая прилипала к уголкам губ, о тире с винчестерами, об индейце с выпученными глазами, о бумажных мельницах по одному песо за штуку, о фейерверках, о матерве[67] в кувшинах, о гамбургерах без всякого целлофана, о гипсовой лошадке — с внутренностями из газет «Эль Крисоль» и «Ла Марина», — которая неутомимо кружилась все свои шесть фарлонгов за десять сентаво; о девушках (Глория — среди них) со множеством цветов в карманах белейших передников, которые, хохоча, преследуют застенчивого, угреватого юношу, пытаясь воткнуть ему цветок в петлицу; о глазах семинариста Анхелито, прикованных к круглым ямочкам под коленками Хосефины Энрикес, нагнувшейся за выигрышем; о несравненном Брате Андренио, душе этих праздников-лотерей; и я думаю о тебе, Глория, о печальной жизни, которую тебе пришлось вести.

В шесть утра восемнадцатого октября тысяча девятьсот шестидесятого года милисиано Хесус Форте заканчивает свое дежурство. Разряжает винтовку. Протирает ее. Отдает своему командиру. На фабрику маленькими группами начинают сходиться рабочие. Он хочет сесть в машину и поехать завтракать домой, но не делает этого, потому что:

1) не хочет будить жену,

2) из-за введения контроля на предприятии ему, бухгалтеру, не хватает четырнадцати и даже шестнадцати часов в сутки, чтобы справиться с работой.

Так что он завтракает в фабричном буфете, чертыхается, приветствуя утро после бессонной ночи, и отправляется в контору, где в этот час сидит один только главный контролер. Работает до полудня, а затем отправляется домой, припоминая, что уже тридцать часов не видел жену и детей. Подъезжает к дому и обнаруживает, что он закрыт (в это время дети обычно играют в саду). Отпирает дверь. Зовет жену. Не получает ответа. На обеденном столе находит конверт, адресованный ему. Открывает его. Извлекает письмо. Читает. Хесус Форте очень долго стоит не шевелясь. Потом достает из кобуры свой пистолет Стар. Открывает рот и приставляет ствол к нёбу.

Стройная, хрупкая, нарядная, она незаметно росла среди нас и мало-помалу стала гордостью всей Виборы. Если возведение этой церкви, которой вы восхищаетесь, проезжая по улице Хесус дель Монте, было доведено до конца, то обязаны мы этим главным образом упорству, рвению, невероятному трудолюбию Брата Андренио.

По воскресеньям, во время каждой службы, он обычно обходил скамьи старой церкви (теперь — соседнее здание) с сачком на длинной палке, который надолго зависал перед скуповатым прихожанином, медлившим внести свою лепту; потихоньку просил детей напомнить своим родителям, что богу угодней та, менее фарисейская, милостыня, которая не звенит; похлопывал по плечу того, кто добровольно вносил свою десятину. В будние дни он менял сачок на черный ранец и обходил жителей, собирая средства на постройку новой церкви. Никто не осмеливался отказать этому святому с его ангельской улыбкой, убедительной речью и изысканными манерами, поэтому ни мать Глории, ни матери остальных приглянувшихся святому девушек не возражали, когда он попросил, чтобы они приняли участие в лотереях, которые он придумал, чтобы пополнить церковную кассу и удовлетворить аппетиты строителей.

— А это не грех, святой отец, — ведь там столько мужчин будет? — решилась заметить Мария Лансис, вдова Каулы.

— Молчи, дочь моя, ибо это богоугодное дело! — ответил ей Отец, который был также и Братом.

Так и получилось, что Глория Каула, которую считали одной из самых миловидных девушек Виборы, стала работать в разных киосках разных лотерей, которые из года в год с неизменным успехом устраивал Брат, который был отцом (и говорят, многодетным).

Я был еще мал, но эти лотереи помню совершенно отчетливо. Люди собирались не только с ближних улиц, осиянных святостью (Сан-Буэнавентура, Сан-Ласаро, Сан-Мариано, Сан-Анастасио, Санта-Каталина и так далее), но и из других, не столь освященных мест (Мангос, Кокос, Тамариндо, Сапотес[68]). Эти субботы и воскресенья оказывались погибельными для администратора кинотеатра «То́ска», который все жаловался у нас в доме под стук домино (кинотеатры «Виктория», «Сан-Франциско», «Гран Синема» выходили из положения только благодаря воскресным утренникам; «Мендоса» и «Аполлон» из-за большей их отдаленности не так ощущали убытки. «Аламеда» — только что построенный кинотеатр, поэтому он неплохо справлялся с конкуренцией. «Лос-Анхелес» был построен позже, когда уже поблек блеск праздников). Лотереи были, несомненно, самым заметным событием года в нашем квартале, который оплачивал рахитичное развитие башен, самых капризных в своем росте из всех, что помнит история города Сан-Кристобаль-де-ла-Абана[69] (а если это и не так, неважно: мы, жители Виборы, так считаем).

Для Глории лотереи были чем-то вроде отдушины, потому что давали возможность освободиться от материнской опеки и поговорить с Орландито Три Пуловера (он считался ее женихом, других не было, на втором его пуловере красовался девиз Луиса Переса Эспиноса: «Все для детей»[70]), которому Мария Лансис закрыла доступ в свой добропорядочный дом, ссылаясь на его распущенность (Глорита была «Дочерью Марии»[71]), а ее брат Роберто — членом организации студентов-католиков). К тому же Роса-Сорока еще разнесла весть, что Бенигна-Знахарка, находясь в трансе, сказала, что совершенно точно известно, что Марию Лансис посещал инкуб — и должно быть, это правда, потому что если нет — откуда же знать Бенигне такие слова — вот только неизвестно, был это ее покойный муж или нет. Неприязнь, суровость и набожность в семействе Каула-Лансис наконец надоели Орландито и лишили Глорию воздыхателя. Так что на следующий год она возвращалась домой после праздников-лотерей одна или с подругами, но мужчины рядом уже не было.

Лотереи следовали одна за другой, из года в год. И каждый год выходили замуж девушки, которые работали на них с самого начала (Бланка Аймерич, Анхелика Буотос, Амелита Ортега, даже Фабия Косая!). Из года в год после многократных визитов в соседские дома обновляя Брат Андренио свою женскую команду. Из года в год приходила на зов дочь Марии Лансис. Только когда ее фигура начала терять гармонию линий, щечки — свежесть, лицо — очарование невинности, ее участие в праздниках перестало быть желанным. В ту пору она редко появлялась в нашем квартале, разве что на Майские цветы[72], или в процессии перед рождеством, или провожая Марию на семичасовую мессу.

Майским вечером тысяча девятьсот пятьдесят четвертого прервалось однообразие этой жизни. Ее брат Роберто не вернулся домой, а на другой день Роса-Сорока принесла в квартал новость: «Чтоб лопнули мои глаза, чтоб мне сдохнуть, если я не видела его — глаза открыты, ноги вывернуты, бомба на груди и надпись: «Васконселоса и Фигероа в сенат — волей народа» — и брошен был террорист на пол бара в Луйяно, в котором — ни души».

Глорита оделась в черное, но против всех ожиданий не стала долго оплакивать свое горе, а с головой окунулась в подпольную революционную деятельность. В добропорядочном доме Марии Лансис скрывались преследуемые, продавались боны «26 июля», собирались лекарства для партизан в горах. Когда пал Батиста, Глорита прервала траур и оделась в красное и черное[73]. Потом начала работать учительницей, перестала ходить к семичасовой мессе, влюбилась в одного повстанца, товарища ее брата… Потом революционный порыв Глории начал иссякать и уже обращаться против революции; по мере ее продвижения вперед Глорита все больше пугалась — оказаться среди таких потрясений! — но это же коммунизм, дочь моя! — Отец мой, это не так — это так, это так, это так — Глорита снова ходит в церковь — Глорита оставляет свой класс — та Глорита, которая ходит к семичасовой мессе, — Глорита, которая с молитвенником и четками.

Мне было больно смотреть на фотографии твоих детей. Мой мальчик сейчас, наверное, такой же. Вот дочь, наверное, постарше твоей Эстер. Она родилась в пятьдесят шестом. Жена привозила их в октябре шестидесятого (несколько дней назад исполнилось два года). Знаю, что все в порядке, очень выросли, знаю, что мать продолжает учить их испанскому, что не вышла замуж, что живут в Хайлиа[74] рядом с озером, что не настраивает их против отца.

Видишь ли, мы в университете были однокурсниками. Вместе поступили на одно и то же предприятие. Поженились. Работали бухгалтерами. Вскоре стали получать приличное жалованье. Копили деньги. Когда родилась дочь, купил дом (ее имя — все еще на решетке у входа) и заставил жену уйти с работы. В пятьдесят восьмом родился сын, в честь этого обменял «понтиак» на «Олдсмобил-58», ты его видел (каждый раз, когда я появляюсь в отряде, тощий Лумумба упрашивает: «Буржуй, прокати вокруг квартала»).

Так вот и пришла ко мне революция. Я, как сказал поэт, не знал, кому обязан жизнью, но идеи ее разделял. Фидель начал ставить все на свое место (тесть говорил — все портить), и я был от него в восторге. Тогда я еще не так хорошо во всем разбирался, как сейчас, и, само собой, никогда не был коммунистом (да и вообще в шестидесятом было очень мало коммунистов, мы были фиделисты, а не ньянгарас[75] — так называл нас тесть). Я стал милисиано. Начались осложнения. Я был единственным в бухгалтерии, кто это сделал. Утром, когда я приходил на работу, сослуживцы разбегались при моем приближении, замолкали, поворачивались ко мне спиной, говорили со мной только по служебным делам. Считали, что оскорбляют меня, вынуждая обедать в одиночку.

Но такое положение (и это самое скверное) не ограничилось работой. Дошло и до семьи. Друзья (подавляющее большинство) в конце концов перестали бывать у нас. Жена, которая всегда была в душе католичкой (как и я), стала ходить в церковь каждое воскресенье (она не делала этого с тех пор, как закончила колледж «Лурд»). Изо дня в день приходили вести о друзьях, которые уезжали из страны. Невозможно было ни с кем заговорить из своего круга, чтобы не началась политическая болтовня. А те немногие друзья, которые еще посещали наш дом, все упрекали меня за поддержку правительства, которое ущемляло наши собственные интересы, и сочувствовали жене по поводу моего неразумного поведения. Супружеская жизнь омрачилась. Только в постели мы были по-прежнему счастливы. Никогда я так не нуждался в ней. Никогда так не желал ее.

Потом фирму национализировали, как и все остальные североамериканские предприятия, и я совсем перестал бывать дома. Тогда начались упреки и разговоры об отцовской ответственности. И о неминуемой бомбардировке страны. Уже и в постели не было покоя. После ласк она начинала плакать, умолять, чтобы мы уехали с Кубы. Я думал — с ума сойду. Работал я тогда зачастую по восемнадцать часов. Детей видел только спящими. По ночам меня будили приглушенные рыдания жены. Если в воскресенье, после целой недели строевой подготовки в Пятом округе, мне случалось привести домой кого-нибудь из новых товарищей («Никогда не бывало негров в этом доме!» — говорила жена), ни разу не вышла встретить их, хотя бы ради меня.

И однажды, взяв детей, она уехала на Север. Не подавала вида, что собирается так сделать. Я хотел покончить с собой. Духу не хватило. Но с ума сошел (сто двадцать шесть дней в госпитале Фахардо). Теперь живу с сестрой, и, поверь, не так уж легко сосредоточиться на повседневной работе. Ну вот, Серхио, теперь ты знаешь, отчего я слыву на нашей батарее немногословным, сдержанным, редким фруктом или товарищем себе на уме. И вот я здесь, поджидаю янки, рядом с тобой вгрызаюсь в скалу, которая мешает нам установить миномет как положено. Каждую неделю она шлет мне письма, настаивает, чтобы я приехал к ней (знаю об этом от сестры, я-то писем не читаю). Взглянуть на цветные фото детей мне не хватило мужества. Прости, Серхио, иногда нужно кому-то излить душу.

Люди видели, как она, вся в черном, вышла из машины министерства внутренних дел и в последний раз слушала мессу в церкви, которую помогла построить; раздала милостыню нищим, сидевшим на лестнице, сошла по ступеням и медленно пересекла площадь; снова взглянула на белые башни, которые вздымались в напрасной попытке обнять небо. Потом села в машину. Говорят, на глазах ее были слезы.

Четырнадцатого октября тысяча девятьсот шестьдесят пятого года на яхте «Ситтинг Балл» (двадцать два фута длины, восемь ширины) приплыли в порт Камариока жена и дети Хесуса Форте. Предупрежденный работниками министерства внутренних дел, Хесус Форте встретился с семьей в тот же день. Ночь они провели в специально оборудованных домиках. На рассвете Хесус Форте помог семье подняться на яхту, на которой они приехали за ним. Поцеловал детей. Не оборачиваясь, не торопясь, пошел он от пристани. Медленно, почти не оставляя следа за кормой, яхта взяла курс на Север.

Перевел Ю. Грейдинг.

Уго Чинеа

САБИНО

Их трупы остались на том берегу, в излучине, где Агабама суживается и поворачивает в обратную сторону. В этом месте она заросла тростником и травами, и все это сейчас буйно цвело, привлекая мириады пчел.

— Стойте! — крикнул я.

Они испуганно озирались по сторонам, думая, что это милисиано. Мне они показались маленькими-маленькими, а я неожиданно превратился в великана. Но по-на-стоящему испугался только Пепе, а Чоло нагнулся, чтобы набрать воды во фляжки, и даже не обратил внимания на мои слова.

— Сейчас я вас прикончу…

Пепе поверил. Он смотрел мне прямо в глаза, пытаясь, наверное, отыскать в них объяснение этим словам, и одновременно незаметно наводил винтовку в мою сторону. Тогда Чоло сказал:

— Он тебя подначивает, Пепе…

Но Пепе знал, что это не так. Он смотрел мне в глаза и понимал, что я не шучу, поэтому его винтовка продолжала движение в мою сторону… Но я опередил его, и из его живота вырвался клуб дыма… Он упал грудью вперед, прижавшись раной к земле. Едва раздался выстрел, как Чоло резко повернулся, бросился на меня и выбил винтовку из рук. Мы били друг друга до изнеможения, задыхаясь от усталости. Не выпуская друг друга, мы скатились к воде, и я, собрав все силы, сунул его голову в воду. Чоло судорожно захлебывался, а я держал его голову. Наконец он замер, и в этот момент появились милисиано, человек двенадцать. Они пришли к реке за водой. Я вскочил и бросился наутек. Прыгая из стороны в сторону, я бежал зигзагами, чтобы уйти от пуль. Милисиано стреляли вдогонку. Я грудью прокладывал себе путь сквозь заросли лиан, натыкался на деревья, но все же ушел от них и добежал до лагеря. Появление милисиано меня обрадовало, так как оно избавляло меня от подробных объяснений. Ведь Рохас и сам прекрасно слышал стрельбу…

— А Чоло? Пепе? — спросил Рохас.

— Ты что, не слышал стрельбу? Их пришили, — ответил я.

— Тебе не везет… Сперва Рубе, а сейчас Чоло и Пепе?..

— Рохас, их убили на реке, — сказал я.

— Темный ты тип, — сказал он и замахнулся, чтобы ударить меня, но сдержался и, передернувшись от злости, приказал тотчас же сниматься:

— Немедленно уходим отсюда!

Я собрал свой мешок и пристроился последним.

Мы бежали, продираясь сквозь густые заросли, падали, ударяясь о корневища. Рохас не спускал с меня глаз и приказал бежать в середине группы. Ежеминутно он оборачивался и смотрел на меня своими холодными глазами. Я не обращал на него внимания — меня больше интересовали хутии[76], которые при нашем приближении молниеносно взбирались на деревья.

* * *

Рубе я все сказал еще в прошлый раз — для этого у меня время было. Вначале, правда, он не поверил и продолжал тащить свинью, которую мы украли.

— Я убью тебя, Рубе, — сказал я.

— Проваливай ко всем чертям, Сабино! Давай, давай тащи! — крикнул он и нагнулся, чтобы получше ухватить свинью за ноги.

— Я убью тебя, Рубе. Вставай, я прикончу тебя, — повторил я.

Он выслушал все, что я ему сказал. Он все отрицал и уверял меня, что он не был там. Но я-то знал, что он был… Когда я уходил, он судорожно корчился на земле и между глаз у него зияло багровое отверстие.

* * *

С того дня как я присоединился к отряду, мы не знали передышки, убегая от милисиано. Они постепенно загоняли нас в ловушку. И вот эта беготня по лесам, кажется, кончилась…

Мы отдыхали, ничего не подозревая, как вдруг раздался окрик:

— Сдавайтесь! Вы окружены!

Рохас принялся ругаться последними словами, заметался между деревьями и спрятался за толстым кедром… Тучи на небе клубились, будто черные шары… На нас обрушился град пуль. Со всех сторон кричали:

— Сдавайтесь!

Но ни Рохас, ни я не хотели сдаваться. Я-то ведь еще не все сделал… Галин и Монго, схоронившись за деревьями, уговаривали Рохаса уйти по одному, по двое — ведь всем вместе из окружения не выбраться.

— Надо разделиться, — говорили они.

Но он был против, и я радовался. Огонь усиливался, и вот Браулио, издав крик, падает изрешеченный пулями. Его голова бьется в сухих листьях, обагряя их кровью. Галин и Монго, утюжа животами землю, уползали от нас. Рохас не стал их задерживать, и мы остались вдвоем.

Вскоре черные тучи разразились громом, и на нас обрушились потоки воды. Дождь стегал по кровавой луже, в которой валялся Браулио, и казалось, что лужа кипит.

Рохас медленно вытирал мокрое лицо, и вдруг его взгляд встретился с моим. Глаза его расширились от изумления, а нижняя челюсть отвисла. Я же, не отрывая взгляда от его лица, медленно приближался к нему.

— Сабино, что с тобой? Ты что, свихнулся? Сабино, подонок!..

Я приближался, целясь ему в живот.

— Ты и впрямь свихнулся! Чтоб тебя!..

Дуло винтовки уткнулось в жирную, мягкую массу, и я сказал:

— Домингес! Рохас, вспомни Домингеса…

Его начало трясти.

— Ты убил моего старика — он не хотел помогать вам, и ты его убил. И при этом сказал: «Чтобы не продал нас».

— Нет, Сабино, нет… — мямлил Рохас.

— Ты и твои люди изнасиловали мою сестру…

— Нет-нет-нет…

Я нажал на спусковой крючок. Удар грома поглотил звук выстрела. Колени Рохаса медленно подогнулись, и он повалился ничком на мокрую землю…

Когда милисиано вели меня, я видел Монго и Галина: они лежали, уставившись остекленевшими глазами в небо.

Перевел Ю. Погосов.

Хулио Травьесо

В ЭТУ НОЧЬ ПОЛКОВНИК…

Дойдя до автобусной остановки, он увидел себя в витрине и подумал, что в старое время его можно было бы принять за мирного торговца лекарствами — эти большие очки, скрывавшие лицо, точно маска, эта вместительная сумка из мягкой красной кожи, ручки которой, словно поводок верного пса, он держал в судорожно сжатой руке, — а между тем это его последняя поездка в закусочную связного Алонсо: проверив содержимое сумки, тот вручит ему деньги, оставленные Матиасом.

«Не бери такси и остерегайся женщины на углу, она из Комитета и кое-что подозревает», — предупредил его Матиас, и он, еще не решив, браться ли ему за это дело, послушно кивнул, зная, что ему необходимо поскорее уехать, но что лишь после выполнения этого задания Матиас поможет ему спокойно выбраться из страны.

Выбраться из страны, подумал он, покончить с переноской бомб, с вечным риском, с опасностью, притаившейся в правой руке, которая всегда сжимает ручку сумки, покончить игру со смертью, зависящую от удачи на каждой улице, а он без конца кидает игральные карты, кости, начиненные динамитом, взрывы сотрясают город, его упорно разыскивает служба безопасности, но потом — солнце Майами, интервью по телевидению: «Ladies and gentlemen, we are introducing to you a champion of Cuban freedom… a man wanted by Cuban Castro police for over eight years and who has been engaged in various fearless actions…»[77]

Пока автобус катил вниз по улице Сапаты, ненадолго задерживаясь перед светофорами, шофер осыпал ругательствами прохожих, грозил пассажирам, которые слишком медленно продвигались к задней двери, с плохо скрытой злостью тормозил, когда какая-нибудь машина загораживала ему дорогу, а он, втиснувшись в сиденье, настороженно поглядывал по сторонам и трогал револьвер, висящий под мышкой.

— Уберите-ка отсюда сумку, — закричала старуха, сидевшая рядом, когда автобус резко затормозил перед внезапно вынырнувшим грузовиком, и он с ужасом увидел, что сумка, проехав по полу, придавила старухе ноги, а та судорожно пыталась ее оттолкнуть.

— Она мне цыплят передавит, — еще громче завопила старуха, пытаясь спасти коробку из-под туфель, прижатую сумкой к стенке автобуса.

— Простите, сеньора, — оказал он и с быстротой фокусника подтянул сумку к непроизвольно задрожавшим коленям.

— Что у вас там? Кирпичи? — спросила старуха, удостоверившись, что с цыплятами ничего не случилось; некоторые пассажиры, позабыв о внезапной остановке, повернулись к ним.

— Гири… да, гири. Я преподаватель физкультуры и иногда тренируюсь дома, — солгал он, напрягая бицепсы, чтобы его ответ звучал правдоподобно, а женщина в форме милисиано на заднем сиденье устремила на него внимательный взгляд, словно припоминая фотографию, хранившуюся в полицейских архивах, и только крик шофера, переругивавшегося с водителем грузовика, отвлек ее внимание, хотя на душе у него по-прежнему было тревожно.

В этот день его продолжали преследовать неудачи: на перекрестке улиц Сапаты и «Б», почти напротив бывшего девятого отделения полиции, у автобуса прокололась шина на переднем колесе, и он, точно огромный, смертельно раненный, выброшенный на берег кит, одним боком осел на тротуар, пугая прохожих.

— Без паники, граждане, без паники, — кричал шофер, раздавая в дверях пересадочные талоны и при этом жаловался кому-то на плохое качество покрышек, которые прокалываются на ровном месте, а он испуганно вышел на улицу, думая, что теперь придется ждать следующего автобуса, начнется давка, люди будут толкаться, задевать сумку. Тогда он решил выбрать более безопасный способ передвижения — продолжить путь пешком, и зашагал по тихой улице «Б», окаймленной тенистыми фламбоянами, мимо невысоких домов, а вдали в дымке таяло море.

Когда за Пасео спустились первые тени, он свернул с аллеи на Двадцать пятую улицу и, держась поближе к домам, направился к закусочной, нелепо торчавшей, словно прыщ на носу, посреди квартала и с обеих сторон зажатой двумя многоквартирными домами.

Но когда он стал переходить улицу, позади раздался гудок. Он повернул голову и едва успел отскочить в сторону. Сумка упала на мостовую, а из красной открытой машины кто-то обозвал его пьяницей, и машина умчалась прочь. Ошеломленный, он подобрал сумку, и тогда пустынность улицы, отсутствие прохожих, закрытые окна, сумрак, стиравший очертания домов, — все это обожгло его, словно порыв холодного ветра. Дверь закусочной была заперта, и это окончательно встревожило его.

«Закусочная работает до семи», — сказал он себе и посмотрел на часы — была половина седьмого.

Он не спеша двинулся к противоположному тротуару, что-то подозревая, сдерживая возраставший с каждым шагом страх, как вдруг из-за дома выскочил мальчик и побежал к нему навстречу.

— Берегитесь, в закусочной солдаты, — сказал мальчик (ему показалось, что он узнал племянника Матиаса, его большие круглые синие глаза) и тут же добавил: — Идите за мной.

В этот миг из закусочной вышли две женщины-милисиано, одна из них, без сомнения, была та, которая ехала в автобусе.

— Где Матиас? — спросил он и увидел, как женщины в форме, к которым подошел солдат, указали на него и двинулись ему навстречу.

— Бегите, — сказал мальчик; лицо его было длинным и узким, глаза по-кошачьи блестели, — бегите.

И они побежали; за ними слышался все убыстряющийся топот ног. Они свернули на Четвертую улицу, пересохший рот судорожно хватал колючий воздух, сумка била по ногам.

— Стой! — закричал солдат, вскинув пистолет.

Он бросился влево раньше, чем ему показалось, будто чьи-то зубы впились ему в руку, повернулся, наводя револьвер, но тут еще укус, теперь в живот, и он закачался, точно марионетка на веревке, чувствуя, как его словно дернули и швырнули на мостовую, и вдруг все цвета перемешались, мальчик склонился над ним, свесив прядь лазурно-голубых волос, фигура была желтой, а его собственные руки виделись ярко-зелеными, нелепо раскинутыми на мостовой, которая медленно окрашивалась в кроваво-красный цвет.

— Сумка, — прошептал он, и цвета внезапно преобразились, стали тускло-белыми.

— Вставайте, — сказал мальчик, и он с трудом приподнялся, тонкая звенящая боль ныла в голове, и казалось, будто внутри что-то порвалось.

«Это оттого, что я поскользнулся», — подумал он и, словно одурманенный, застыл, глядя на рождественские деревца, мигавшие ему из окон домов глазами-лампочками.

— Мы проиграли, — сказал мальчик и легкими шагами пошел вперед, а он, ничего не понимая, подобрал сумку, брошенную на траву, и инстинктивно пошел за ним, пересек пустырь, затем строительную площадку, вышел на Двадцать третью улицу выше Пасео и потом по диагонали спустился по Шестой до Кальсады; фонари бросали на них бледные круги света, прижимая их тени к стенам.

— Это здесь, — сказал мальчик и показал на невысокий квадратный дом, похожий на игральную кость; все тропинки, ведущие через сад к дому, густо заросли травой.

— А кто там? — спросил он.

Мальчик повернулся, и луна осветила его лицо, глаза казались зелеными.

— Не знаю, — ответил тот, толкая ржавую решетку и жестом приглашая его войти в сад. Подойдя к облупившейся двери, с билом в форме лошадиной головы, беглец почувствовал дурноту, боль в голове усилилась, мешаясь с неясными воспоминаниями об этом доме и о лице женщины, когда, открыв дверь, она отступила назад, испуганно бормоча что-то непонятное: «Уходите… Полковник полчаса назад обыскал дом Бернабе… Мартин на улице «С»… Он хотел что-то сказать, произнести какое-то имя, быть может, ответить, что они ошиблись, что ему нужен Матиас, а не Мартин, но женщина уже закрывала дверь.

— Я знаю, где это, — сказал мальчик и пошел вперед. Боль жгла голову, мешая припомнить что-то, что ускользало от него, как мыльные пузыри, он смутно чувствовал, что возвращается к 13 декабря 1958 года, когда Бернабе (он произнес это имя машинально), принявший его месяц назад в подпольную группу по косвенным рекомендациям, намечал совершить покушение на полковника.

— Скорее, — крикнул мальчик, опередивший его метров на двадцать, и взлетел на гору досок, громоздившихся на мостовой.

Нетвердыми шагами он заспешил вслед; боль впилась ему в живот, словно это собака вонзила клыки.

Когда они свернули на улицу «А», он глубоко вздохнул, надеясь, что боль, быть может, отпустит его. Но лучше всего постараться успокоиться, сказал он себе, и думать о том, что, когда через несколько минут он увидит Матиаса, его приятное лицо, — исчезнет это проклятое ощущение возврата к прошлому. К делу полковника.

Потом, пока он следил за проносившимися мимо автобусами, голову заломило сильнее, и он решил зайти в аптеку, чтобы купить лекарство, и сделал знак мальчику подождать его.

Он спросил аспирин и прямо там, под тревожным взглядом продавца, проглотил таблетку, а когда вышел из аптеки, почувствовал себя немного лучше, по крайней мере, боль в животе исчезла: пройдя несколько шагов, он незаметно для себя перестал думать о Матиасе.

Поднявшись по улице «А» до Пятнадцатой, он ощутил, как ветер ударил ему в лицо, мысли прояснились, тяжесть в голове стала не более чем дурным воспоминанием. Это лекарство, сказал он себе и подумал, что чувство возврата к прошлому из воображаемого будущего бессмысленно, потому что в действительности никакого прошлого не было, настоящее же — это 13 декабря, когда он идет к полковнику. И вдруг стала ясна та игра, которую он вел, и казалось естественным увидеть себя несколько дней спустя, быть может, 14 декабря, на любой улице, где газетчик выкрикивал: «Покупайте «Диарио де ла марина», сообщение об аресте террористов», и на первой странице фотография Бернабе, Луисы — женщины из того дома, и еще одного человека, а рядом с этими снимками фото полковника — маленькие холеные усики, тонкая, как лезвие кинжала, улыбка в тот момент, когда он делал заявление: «Вчера, 13 декабря, мы схватили опасных фиделе-коммунистических агентов, пытавшихся совершить покушение на мою особу».

И поскольку все уже стало возможным, ему показалось вполне логичным вернуться к 13 декабря, очутиться перед зданием, где не жил никакой Мартин и никакой Матиас, и он даже не заметил, что мальчик, шедший впереди, скользнул в густую тень возле дома, откуда через секунду вышел пятнистый кот, сверкнул в темноте зелеными глазами и пропал на лестнице, по которой он поднимался, размышляя о том, что иногда вот кажется, будто ты перенесся в другое время, но все это — ерунда: солдаты в защитной форме, преследующие его, и лодка в Майами, глупо думать об этом, когда все идет так хорошо, повторил он про себя и постучал в дверь.

— Это я, — сказал он, и голос изнутри крикнул:

— Шеф, он пришел.

Когда улыбающийся человек шагнул ему навстречу, он медленно раскрыл бумажник:

— Сегодня на вас будет покушение, шеф… — И пока вынимал из бумажника документы, почувствовал, иен жар заливает его все сильнее и сильнее и теперь уже захлестывает навсегда.

— Остановите машину, — произнес кто-то, наклоняясь над ним. Лица мешали ему видеть небо, люди глядели на него, обменивались короткими, непонятными фразами, и сухая боль сжимала верх живота, как при жажде. Тут он услышал шум машины и почувствовал, что его поднимают за ноги и за руки, голову повело, и он стал куда-то проваливаться.

— Осторожно, он мертв, — сказал милисиано, ботинки которого были перепачканы кровью.

— Позвоните в госбезопасность, — распорядился другой.

Перевела В. Спасская.

Хесус Диас

ВСТРЕЧА

— Чино! — кричу я тебе. — Чино!

Ты не слышишь меня? Не хочешь слышать? Но я ведь не кричу наяву, а мысленно. Я не кричу тебе: я знаю, что ты не хочешь слышать меня. Я это понял, как только ты крикнул:

— Трус поганый!

— Этот безногий, похоже, взбесился?

Кажется, так сказала женщина, которая была со мной. Кажется, так она сказала — я точно не расслышал. Я слышал только твой голос:

— Трус поганый!

Ты крикнул снова, и плюнул в мою сторону, и ушел, стуча костылем, вверх по Рампе. Стуча костылем, которым ты владеешь как ногой.

* * *

Это было давно. Плохие были времена, и ходил он без костыля. Звался он просто Чино и не ввязывался в политику.

— Я бастовать не буду.

— Трус поганый! — сказал я ему.

Он замахнулся, но Роло удержал его:

— Лучше бы врезал какому-нибудь стукачу.

Мы с Роло пошли в бильярдную «Арко дель Пасахе», чтобы потрепаться о забастовке и о бабах. А Чино остался у входа в институт[78]. В ту ночь, когда уже началась забастовка, схватили Роло. Чино нашел меня:

— Бобби, и я с вами.

Сказал и ушел. На следующий день прямо на занятиях его взяли — не иначе как кто-то настукал. А забастовка прошла хорошо: целую неделю институт был парализован, директор Приэто бесился от злости.

С того времени мы подружились: я, Роло и ты. Мы стали друзьями по бильярдной «Арко дель Пасахе», по гулянкам и вместе ходили в Колон и Пахарито[79]. Помню, ты всегда был гол как сокол — у тебя никогда не водились деньги.

— Пойдем к Мерседес, — говорил я тебе.

— Нет.

— Есть потрясные девочки!

— Слушай, дружище, я сижу на мели.

— Кто тебе говорит про это? У меня монета есть — значит, и у тебя есть.

— Так уж хороша бабенка?

Да, так ты их называл — «бабенки». А ведь только что вон на том углу я сказал тебе:

— У меня для тебя есть бабенка.

— Трус поганый!

Но в те времена ты так не разговаривал. В те времена так бы не случилось.

Первое время мы все обращали в шутку. Затем смеялись. От страха. Но по крайней мере я смеялся от страха. Роло — нет. Он был настроен серьезно.

— Ладно, пора кончать эту игру в забастовочки, — сказал он.

И мы больше не смеялись. Надо было решать.

— А как же… бомба? — сказал ты.

— Поджилки трясутся? — спросил тебя Роло. Да, это он нас спросил.

А мне захотелось улизнуть.

— Что? — сказал я грубым голосом.

— Струсили, говорю?

— Ты это про него? Про Чино? Пожалуй, он в штаны наделал.

Ты мне так врезал… И поделом. Поделом. Ты и сейчас должен бы двинуть меня по морде. Хотя бы по морде. Но тогда все было по-другому. Я дал сдачи, и Роло пришлось разнимать нас.

— Сцепились, как потаскухи, черт бы вас побрал! Если Батисту собираются прикончить вот такие, он еще тысячу лет продержится. Будь что будет, а я уйду в Сьерра-Маэстру!

В ту ночь мы были вместе. Роло сидел за рулем. Случилось это на автомобильной стоянке. Мы должны были пристроить взрывчатку под машину Приэто.

— У вас пять минут, — сказал Роло.

Мы пошли. У меня был револьвер без патронов.

— Для чего?

— Да так, увереннее как-то…

Я перевернул взрывчатку и вдруг почувствовал, как кислота начинает разъедать капсюль-детонатор. Клянусь тебе, я это почувствовал всем своим нутром. Я схватил тебя за руку.

— Все в порядке, — прошептал я.

Роло сидел в машине и не выключал мотор. Мы возвращались. Я шел впереди и вдруг увидел этого малыша, чистильщика обуви с его ящиком. Он подходил к машине Приэто.

— Помочиться хочешь, мерзавец? — сказал ты.

— Убирайся! — закричал я мальчишке-чистильщику. — Убирайся!

— С какой это стати? — сказал он.

— Убирайся, ты, подонок!

— Вот я тебя сейчас как окачу!.. — ответил он, смеясь.

— Надо что-то сделать, — сказал ты.

— Сделать? Что?

— Что-нибудь. И быстро!

Ты крепко схватил меня и потянул за собой, но мои ноги еще крепче прилипли к асфальту, а ты побежал. Я видел — это правда! — как ты помчался к взрывчатке, и как ты ее схватил, и как она взорвалась слишком близко от твоей ноги.

— Трус поганый!

Это я крикнул себе, когда бросился с Роло на стоянку. Это правда, я так крикнул. Затем мы кинулись к машине и пустились наутек, увозя тебя, раненого, в клинику к моему старику.

— И ты в этой заварухе? Не подумал о матери, обо мне…

— Помоги ему, папа. После поговорим.

— «После» уже не будет… Надо…

— Помоги ему, он умирает!..

* * *

В эмиграции, куда меня послали родители, я узнал, что ты потерял ногу. Я плакал. Я написал тебе, но ты не ответил. Думал — хочу так думать и теперь, — что ты не получал моих писем. Узнал, что все вы, и ты в частности, продолжали бороться в рядах революционеров. В эмиграции я учился и понял, что жизнь не такая, как мне казалось. Она короткая, надо ею пользоваться. Я понял еще, что та страна — подходящая, жить можно. После победы революции я приехал повидать вас. Встретил Роло. Капитан, бородатый, совсем непохож на прежнего. И мысли удивительные, очень опасные. Он сказал мне, где я смогу увидеть тебя:

— Напротив министерства труда, около пяти часов.

И еще он сказал мне то, чего я тогда не понял:

— Он сильно изменился.

Я пришел с двумя девчонками (кажется, одна из них сейчас что-то говорит мне) и увидел тебя.

— Чино, дружище!

Ты резко повернулся. Может быть, ты даже был доволен. Доволен, увидев двух девчонок.

— Трус поганый!

Ты крикнул это, не отрывая глаз от самой красивой — блондинки.

— Чино! — сказал я, ничего еще не понимая.

— Трус поганый!

Ты вновь крикнул мне это и ушел, стуча костылем, вверх по Рампе. Стуча костылем, которым ты владел, как ногой.

— Лапочка, мы что, весь вечер тут проторчим?

Это, кажется, блондинка. Кажется, это она говорит — я ее плохо слышу. Уже высохло на асфальте пятно от твоего плевка.

— Послушай, я думаю, он был прав, что обозвал тебя, — кажется, так она сказала. — Прямо жуть! Какой-то безногий обзывает человека поганым трусом, а тот ему не может дать в морду.

— Да, — кажется, отвечаю я. Ведь теперь я знаю, что дело не в ноге. Теперь я тебя понимаю.

Перевел Ю. Погосов.

КОРОТКО ОБ АВТОРАХ

МИГЕЛЬ ДЕ КАРРЬОН (1895—1929)

Литературное творчество начал публикацией сборника рассказов «Последняя воля» (1903). В дальнейшем профессию врача совмещал с писательской деятельностью. Издал три романа, из которых наибольшей известностью пользовались «Честные» (1918), «Нечистые» (1919). Определенное влияние на его творчество оказал европейский натурализм. Каррьон — один из основателей Национальной академии литературы и искусства Кубы (1910).

ХЕСУС КАСТЕЛЬЯНОС (1879—1912)

В начале XX века сотрудничал как журналист и карикатурист в различных кубинских периодических изданиях. Автор многих рассказов о жизни кубинских бедняков, социально-политических очерков и двух повестей о судьбах интеллигенции. Один из основателей Национальной академии литературы и искусства Кубы. В 1908 году за повесть «Заговор» получил литературную премию.

КАРЛОС ЛОВЕЙРА (1882—1928)

Родоначальник кубинского социального романа. Сын бедняка. Самоучка. С шестнадцати лет принимал участие в борьбе за независимость Кубы. Со временем стал одним из лидеров кубинского профсоюзного движения. В 1926 году избран в члены Национальной академии литературы и искусства. Автор многих рассказов и очерков. Из пяти написанных им романов наиболее известны «Безнравственные» (1919), «Генералы и доктора» (1920), «Хуан Креол» (1928). В своих произведениях писатель затрагивал важнейшие социальные события своего времени.

АЛЬФОНСО ЭРНАНДЕС КАТА (1885—1940)

Юность, полную лишений, провел в Испании. Первую книгу («Рассказы о страстях») опубликовал в 1907 году. Вернувшись на родину, стал профессиональным дипломатом и с 1909 года занимал различные посты в странах Европы и Латинской Америки. Погиб в авиационной катастрофе. Оставил большое литературное наследие: романы, рассказы, пьесы, эссе. В лучших своих романах («Пелай Гонсалес», 1909; «Новая смерть», 1922; «Пьющий слезы», 1926; и особенно в рассказах (сборники «Кислые плоды», 1919; «Божья воля», 1921; «Драгоценные камни», 1926; «Лучшие рассказы», 1936 и др.) Ката с буржуазно-либеральных позиций разоблачает расовую дискриминацию, стяжательскую мораль, цинизм политиканов и жестокость властей. Собственно кубинская национальная проблематика в его произведениях почти не отражена.

ЛУИС ФЕЛИПЕ РОДРИГЕС (1888—1947)

Родился в семье бедняка. Еще в детстве начал писать стихи. Первую книгу о кубинской действительности «Иллюзия жизни» выпустил в 1913 году. Затем опубликовал романы «Как полагал Дамиан Паредес» (1916), «Проклятое болото» (1924, вторая редакция 1937), «Пустая рюмка» (1926), сборники рассказов «Пасха родной земли» (1923), «Маркос Антилья» (1932) и др. произведения. Фелипе Родригес один из зачинателей критического реализма на Кубе.

АРМАНДО ЛЕЙВА (1888—1942)

Учился в одном из университетов США на инженерном факультете. Не окончив его, вернулся на родину и занялся журналистикой. Опубликовал несколько сборников очерков, хроникальных заметок и рассказов, в их числе «Потерянные души» (1915), «Молчаливое время» (1920).

ХЕРАРДО ДЕЛЬ ВАЛЬЕ (1898)

Родился в Венесуэле в кубинской семье, которая вернулась на родину. Литературную деятельность начал как журналист. В кубинской и зарубежной прессе опубликовал много статей, очерков, репортажей. Дважды его рассказы отмечались кубинскими литературными премиями. Считается одним из зачинателей «негристской» тенденции в кубинской литературе. Издал два сборника рассказов: «Лоскуты» (1951), «Куарто Фамба» (1967).

РУБЕН МАРТИНЕС ВИЛЬЕНА (1899—1934)

Получил юридическое образование в Гаванском университете. В 1923 году возглавил группу молодой интеллигенции, выступившую с «Протестом тринадцати» против антинародных действий правительства. В том же году организовал группу «Минористов», сыгравшую значительную роль в защите национальных и духовных ценностей и поддержке борьбы латиноамериканских народов против империализма. В 1927 году вступил в Компартию Кубы, действовавшую подпольно, и вскоре стал одним из ее руководителей. В 1933 году был организатором всеобщей политической стачки, которая ускорила падение диктатуры Мачадо. Для поэтического творчества Мартинеса Вильены характерны лиричность, ирония, политическая острота. Его стихи были собраны в посмертно опубликованной книге «Недреманное око» (1936). Прозаическое наследие составило другой том — «Имя» (1940). В 1964 году вышел том его избранных произведений под названием «Орбита Рубена Мартинеса Вильены».

ЭНРИКЕ СЕРПА (1899—1968)

Профессиональный журналист. Много путешествовал по Америке и Европе. Опубликовал книгу путевых очерков. Обладатель нескольких журналистских премий. Автор сборника стихов «Мед времени» (1925), двух сборников рассказов — «Фелиса и я» (1937), «Праздничная ночь» (1951) и двух романов — «Контрабанда» (Национальная премия 1938 года) и «Западня» (1957). Герои Серпы — гаванские портовые грузчики, чернорабочие, бродяги, деклассированные элементы.

ПАБЛО ДЕ ЛА ТОРРЬЕНТЕ БРАУ (1901—1936)

Родился в Пуэрто-Рико. Вскоре его семья переехала на Кубу. Окончив среднюю школу, работал в адвокатской конторе. В 1930 году напечатал одиннадцать рассказов в сборнике «Батей», в котором были еще и произведения Гонсало Масаса. Активно участвует в борьбе против диктатуры Мачадо. В 1935 году вынужден уехать в США. В 1936 году направляется в Испанию военным корреспондентом мексиканских и североамериканских коммунистических газет. В составе республиканских войск участвует в боях против мятежников. 19 декабря 1936 года Торрьенте Брау геройски погиб под городом Махадаонда. Его статьи, репортажи, рассказы, хроники и романы были опубликованы посмертно: «Сражаясь вместе с народным ополчением» (хроника, 1938), «История неизвестного кубинского солдата» (повесть, 1940), «Перо на изготовку» (статьи и рассказы, 1949), «Образцовая тюрьма» (рассказы, 1969).

КАРЛОС ЭНРИКЕС (1901—1957)

Учился в Соединенных Штатах. Несколько лет жил в Париже. Один из крупнейших живописцев Кубы. В различных журналах опубликованы его рассказы, еще не изданные отдельный сборником. Написал три романа «Тилин Гарсия» (1930), «Ярмарка в Гуайканаме» (1960), «Возвращение Ченчо» (1960).

ЛУИС АМАДО БЛАНКО (1903—1975)

Родился в Испании. Закончил медицинский факультет Центрального мадридского университета. Сотрудничал в испанских газетах и журналах. В 1934 году работал на Кубе корреспондентом одной из мадридских газет. В период гражданской войны в Испании эмигрировал на Кубу, впоследствии подучил кубинское гражданство. Опубликовал несколько сборников стихов. Обладатель ряда литературных премий. Последние годы жизни был послом Кубы в Ватикане. Его перу принадлежат два сборника рассказов («Один народ и две агонии», 1960; «Донья Велорио и другие рассказы», 1960) и роман «Мятежный город» (1968).

АЛЕХО КАРПЕНТЬЕР (1904—1980)

Один из крупнейших писателей Латинской Америки, прозаик, поэт, музыковед, публицист, общественный деятель. Член Коммунистической партии Кубы. Родился в Гаване. Отец его — француз, а мать — русская. Детство и юность Карпентьера прошли во Франции, России, Австрии и Бельгии. Он учился музыке и архитектуре в Париже и в Гаване. В 1927 году был арестован за революционную деятельность и шесть месяцев просидел в тюрьме. С 1923 по 1939 год жил в эмиграции во Франции. В 1937 году участвовал в Международном конгрессе писателей в защиту культуры, проходившем в Испании. С 1939 по 1945 год жил на Кубе, часто выезжал во многие страны мира. В 1945—1959 годах находился преимущественно в столице Венесуэлы — Каракасе. После победы Кубинской революции вернулся на родину. Один из активных строителей нового общества на Кубе. Был вице-президентом Национального совета культуры, вице-президентом Союза писателей и деятелей культуры Кубы, в 1963—1968 годах — директором Национального издательства. Печататься начал в 1922 году. Его перу принадлежат такие известные романы и повести, имя «Царство земное» (1949), «Потерянные следы» (1953), рассказывающие о жизни, борьбе, верованиях и надеждах негров, мулатов и индейцев зоны Карибского моря; «Век просвещения (1962), историческое повествование о судьбах интеллигенции в обществе; «Превратности метода» (1974), «Концерт в стиле барокко» (1974) и др. Рассказы объединены в сборнике «Война времени» (1956). Произведения Карпентьера переводились на многие языка мира. На русский язык переведены почти все его романы и повести.

ФЕЛИКС ПИТА РОДРИГЕС (1909)

Первые стихи и очерки опубликовал в юношеские годы. Как журналист много путешествовал по странам Европы, Латинской Америки и Африки. В годы гражданской войны в Испании сражался в рядах республиканской армии. В 1937 году участвовал в работе Международного конгресса писателей в защиту культуры, происходившего в Мадриде, Барселоне и Валенсии. С конца сороковых годов жил в Париже, Буэнос-Айресе, Каракасе. После победы Кубинской революции возвращается на родину и работает в периодической печати, на радио и телевидении. Его рассказы, театральные постановки и радиопередачи удостаивались различных премий. Пита Родригес опубликовал несколько сборников стихов и путевых очерков. Рассказы собраны в пяти книгах: «Сан Абуль де Монтекальядо» (1944), «Тобиас» (1954), «Полное собрание рассказов» (1963), «Стихи и рассказы» (1966), «Дети Вьетнама» (1969).

ДОРА АЛОНСО (1910)

Литературным творчеством занимается с 18 лет. Публикует стихи, рассказы, романы, очерки. Многие из ее произведений отмечены национальными премиями. За роман «Беззащитная земля» получила премию на Международном конкурсе «Дома Америки» (1961). Из сборников ее рассказов следует упомянуть «Понолани» (1966) и «Одиннадцать копей» (1970).

РАУЛЬ АПАРИСЬО (1913—1969)

Закончил юридический и политико-экономический факультеты Гаванского университета. Занимался в аспирантуре по международному праву и получил докторскую степень. Преподавал историю, литературу и грамматику. После победы Кубинской революции был на дипломатической службе. Опубликовал два сборника рассказов: «Дети времени» (1964) и «Стальные зеркала» (1968).

ОНЕЛИО ХОРХЕ КАРДОСО (1914)

Окончил среднюю школу в Санта-Кларе. В 1936 году за рассказ «Чудо» получил первую премию на конкурсе, организованном журналом «Сосиаль». С той поры издал несколько сборников рассказов и не раз удостаивался различных литературных премий Кубы. Не раз менял профессии. После победы революции стал дипломатом. Наиболее известные сборники его рассказов «Рассказчик» (1958), «Полное собрание рассказов» (1962), «Вторая смерть Кота» (1964), «Мгновенье ока» (1969), «Нить и веревка» (1974).

САМУЭЛЬ ФЕИХОО (1914)

Известный кубинский фольклорист и литературовед. Работает в Центральном университете города Лас-Вильяс и руководит издательством этого университета. Автор романов «Приключения Хуана Кинкина в Пуэбло Мочо» (1966) и «Перстень» (1967), а также нескольких рассказов.

ЭЛИСЕО ДИЕГО (1920)

Окончил Гаванский университет. Получил степень доктора педагогики и права. Много лет работал школьным инспектором, а затем в отделе детской книги Национальной библиотеки имени Хосе Марти. Первые стихи опубликовал в 1940 году. С того времени вышло пять его стихотворных сборников. Издал два сборника рассказов: «В холодных руках забвения» (1942) и «Развлечения» (1946). Многие стихи и поэмы Элисео Диего переведены на русский язык.

РАУЛЬ ГОНСАЛЕС ДЕ КАСКОРРО (1922)

Закончил профессиональное коммерческое училище. В Гаванском университете получил степень доктора педагогики. В 1949 году издал книгу стихов «Мотив». За некоторые из своих рассказов, которые были изданы потом в сборниках «Пятидесятилетие и другие рассказы» (1952), «Жизнь без воскресных дней» (1956), и пьесы неоднократно получал премии и поощрения на различных конкурсах. За сборник «Люди Плайя-Хирон» был удостоен первой премии по жанру рассказа на латиноамериканском конкурсе «Дома Америки» (1962), а в 1975 году на том же конкурсе получил премию по жанру документального очерка за книгу «Речь идет о бойцах и бандитах».

ГУСТАВО ЭГУРЕН (1925)

Детство (с 1926 по 1936 год) провел вместе с родителями в Испании. Закончил юридический факультет Гаванского университета. По специальности не работал. Был почтальоном, продавцом, учителем, журналистом. После революции занимал различные должности в Министерстве иностранных дел. Работал в кубинских посольствах в Индии, Финляндии, ФРГ. В настоящее время сотрудник аппарата Союза писателей и деятелей искусств Кубы. В 1967 году опубликовал роман «Ла Робла» (написан в 1959 году), а через два года сборник рассказов «Нечто о бледности, окне и возвращении». В 1971 году вышла его повесть «Тени на белой стене».

АНХЕЛЬ АРАНГО (1926)

Закончил Гаванский университет со степенью доктора гражданского права. Много путешествовал. Жил в США. После победы революции работал в Кубинском институте гражданской авиации. Издал несколько сборников рассказов. Последние из них содержат произведения в жанре научной фантастики: «Черная планета» (1966), «Война роботов» (1967), «Конец хаоса наступает спокойно» (1971).

ИМЕЛЬДО АЛЬВАРЕС ГАРСИА (1928)

После окончания средней школы работал в различных провинциальных газетах и журналах. В настоящее время сотрудничает в крупнейших журналах Гаваны. В 1970 году за сборник «Улыбка и другие рассказы» получил премию Союза писателей и художников Кубы.

НОЭЛЬ НАВАРРО (1931)

Родился в бедной семье. Работал продавцом, сборщиком налогов, уборщиком, служащим, журналистом и одновременно занимался литературной деятельностью. В 1961 году за роман «Дни скорби нашей» получил премию на одном из кубинских конкурсов. Роман «Начало и конец» (1965) удостоился премии в Испании, а в 1967 году издательство «Гранма» присудило Наварро первую премию за роман «Дороги ночи». Среди его других книг следует упомянуть: «Наклонная плоскость» (роман, 1967), «Зона тишины» (роман, 1970), «Отпечаток большого пальца» (рассказы, 1972).

ЛИСАНДРО ОТЕРО (1932)

Изучал философию и филологию в Гаванском университете. Продолжил образование в Сорбонне. Первый сборник рассказов издал в Париже (1955). После победы Кубинской революции выпустил книгу репортажей о проведении аграрной реформы (1960), исследование о творчестве Хемингуэя (1963). Роман Отеро «Ситуация» удостоен первой премии на конкурсе «Дома Америки» (1963). В 1966 году опубликовал повесть «Страсть Урбино», а в 1970-м роман «В таком же самом городе». Занимался общественной и дипломатической деятельностью.

МАНУЭЛЬ КОФИНЬО (1936)

В Гаванском университете изучал филологию, журналистику и философию. По окончании его работал учителем, а затем перешел на службу в Министерство юстиции, в котором возглавляет сейчас отдел печати и информации. С первыми публикациями выступил в шестидесятые годы. В 1969 году книга его рассказов о революции «Пора перемен» получила премию на литературном конкурсе имени 26 июля. В 1971 году на латиноамериканском конкурсе «Дома Америки» получил первую премию роман «Последняя женщина и близкий бой». В 1973 году выходит в свет роман «Когда кровь похожа на огонь».

МИГЕЛЬ КОЛЬЯСО (1936)

Закончил школу изящных искусств. Экспонировал свои картины на различных гаванских выставках. Работал в текстильной мастерской художником по тканям, писал пьесы для театра, сценарии для радио и телевидения. Автор романа «Путешествие» (1968), повести «Онолория» (1973) и сборника рассказов «Фантастическая книга Оаха» (1966).

ЭНРИКЕ СИРУЛЕС (1938)

После окончания средней школы работал грузчиком в порту Нуэвитас. С 1961 года принимал участие в кампании по борьбе с неграмотностью. Преподавал историю в школе рабоче-крестьянской молодежи. В 1971 году на одном из кубинских литературных конкурсов получил премию за сборник рассказов «Преследуемые». Опубликовал книгу документальных очерков «Разговор с последним североамериканцем».

СЕРХИО ЧАПЛЕ (1939)

Закончил филологический факультет Гаванского университета. Сейчас является научным сотрудником Института литературы и лингвистики Академии наук Кубы. Автор сборника рассказов «Вы, конечно, можете быть владельцем «бьюика» (1969), премированного на одном из конкурсов.

УГО ЧИНЕА (1939)

Получил высшее экономическое образование в СССР. Преподавал политэкономию и философию. Работал в Министерстве труда. Сотрудничал в различных кубинских журналах. За книгу рассказов «Эскамбрай-60» (1969) получил премию Союза писателей и художников Кубы. В 1972 году опубликовал второй сборник рассказов «Против бандитов».

ХУЛИО ТРАВЬЕСО (1940)

В школьные годы участвовал в борьбе против диктатуры Батисты. В 14 лет был арестован и затем исключен из школы. В 1958 году был посажен в тюрьму. Первого января 1959 года освобожден Повстанческой армией. Работал в Министерстве внешней торговли, учился в Гаванском университете. Затем был направлен на учебу в Московский государственный университет, экономический факультет которого закончил в 1965 году. В 1967 году опубликовал сборник рассказов «Дни войны», а в 1971-м — повесть «Чтобы убить волка».

ХЕСУС ДИАС (1941)

После окончания средней школы получил высшее образование на Специальных курсах Министерства иностранных дел. Преподавал философию в Гаванском университете и занимался журналистикой. Участник боев против контрреволюционных банд в горах Эскамбрая. В 1966 году за сборник рассказов «Трудные годы» получил премию на латиноамериканском литературном конкурсе «Дома Америки».

В. Виноградов

Примечания

1

Аннексионисты — сторонники присоединения Кубы к Соединенным Штатам.

2

Икако — тропический кустарник.

3

Уверо — тропическое дерево.

4

Гуиро (исп.) — тыквенное дерево и погремушка, сделанная из его плода.

5

Блистер (от англ. blister) — волдырь, раковина (в металле).

6

Халцедон — светло-серый или светло-зеленый агат.

7

Малекон — набережная в Гаване.

8

Чамбелона — народное восстание на Кубе в 1917 году, возглавленное либералами под руководством генерала Хосе Мигеля Гомеса. Свое название получило от песни, широко распространенной среди восставших.

9

Спрингфилд (англ.) — американская винтовка.

10

Генерал Менокаль — президент Кубы с-1912 года, лидер консерваторов. Фальсификация президентских выборов 1916 года, вторично передавших власть генералу Менокалю, явилась причиной восстания 1917 года.

11

Гонсалес — посланник США на Кубе.

12

Каридад (исп.) — милосердие, человеколюбие.

13

In mente (латин.) — в сознании.

14

Vox populi (латин.) — глас народа.

15

Велорио (исп.) — бдение над покойником.

16

Гуахира — старинная кубинская народная песня.

17

Мамей — красивое тропическое дерево, плоды которого по вкусу напоминают абрикосы.

18

Блаженны владеющие (латин.).

19

Карл Клаузевиц (1780—1831) — немецкий военный теоретик и историк, прусский генерал.

20

«О войне» и «Битва при Ватерлоо» — сочинения Клаузевица.

21

Эпиктет (ок. 50 — ок. 138) — греческий философ-стоик.

22

Боэций Аниций Манлий Северин (ок. 480—524) — римский философ и государственный деятель.

23

Марк Аврелий (121—180) — римский император, последователь стоической школы.

24

Теодор Моммзен (1817—1903) — немецкий историк, исследователь античности. Жюль Мишле (1798—1874) — французский историк, автор многотомного труда «История Франции». Франсуа-Пьер-Гийом Гизо (1787—1874) — французский историк и политический деятель. Чезаре Канту (1807—1895) — итальянский историк. Виктор Дюрюи (1811—1894) — французский историк, специалист по древней истории.

25

Альфонс Муха (1860—1939) — чешский художник и график, автор декоративных панно.

26

Обри Винсент Бёрдсли (Бердслей) (1872—1898) — английский рисовальщик, иллюстратор-символист, создатель графики стиля «модерн».

27

Пауль Клее (1879—1940) — швейцарский живописец и график, один из лидеров экспрессионизма.

28

Здесь: владение, квартира (латин.).

29

Ванда Ландовска (1877—1959) — польская пианистка и клавесинистка. Ол Джонсон (1883—1950) — американский певец и киноактер. Элизабет Шварцкопф (род. в 1915 г.) — немецкая певица. Луи Армстронг (1900—1971) — американский трубач и певец, один из крупнейших представителей джаза. Арт Татум (1910—1950) — американский пианист, создавший особый стиль исполнения джазовой музыки.

30

Доколе царь возлежал за трапезой своей,

народ мой издавал сладкое благоухание (латин.).

31

Марцион (85—170?) — философ-гностик, один из толкователей Нового и Ветхого Заветов.

32

Зенон Элейский (ок. 490—430 до н. э.) — древнегреческий философ.

33

Именем Савойского викария в произведении Жан-Жака Руссо «Эмиль, или О воспитании» назван наставник молодого человека.

34

Огюст Конт (1798—1857) — французский философ, основоположник позитивизма.

35

Луций Юний Модерат Колумелла (I в. н. э.) — римский писатель, автор трактата о сельском хозяйстве.

36

Хосе Гаспар Родригес Франсиа — политический деятель, назначенный в 1816 году пожизненным диктатором Парагвая.

37

Скрипичный мастер (франц.).

38

Сильвио Пеллико (1789—1854) — итальянский писатель, приговоренный за свою деятельность в пользу объединения Италии к 15 годам заключения.

39

«Амадис Гальский» — один из наиболее известных средневековых рыцарских романов.

40

«Пальмерин из Тиркании» — испанский рыцарский роман, входящий в цикл романов, объединенных главным героем по имени Пальмерин (XVI век).

41

«Рыцарь Сифар» — один из самых первых рыцарских романов (начало XVI века).

42

«Белый Тирант» — рыцарский роман XV века. Впервые был издай на каталонском языке.

43

Ельпенор — один из спутников Одиссея. Во время пребывания у волшебницы Кирки, будучи пьяным, лег спать на крышу дворца, упал оттуда и разбился.

44

Андрес Бельо (1781—1865) — венесуэльский писатель, ученый и политический деятель.

45

Кашаса — тростниковая водка.

46

Игнасио Аграмонте (1841—1873) — кубинский патриот, один из руководителей борьбы кубинцев против испанского владычества.

47

Готы — презрительное прозвище испанцев в некоторых странах Латинской Америки.

48

Хуан Клементе Сенеа (1832—1871) — кубинский поэт-романтик, сторонник независимости своей страны.

49

Чуло (исп.) — сутенер.

50

Испанская золотая монета.

51

Французская золотая монета.

52

Монета с изображением Изабеллы II, королевы испанской.

53

Старинная кубинская монета.

54

Арнольд Шёнберг (1874—1951) — крупнейший австрийский композитор, представитель экспрессионизма.

55

Эйтор Вила Лобос (1887—1959) — выдающийся бразильский композитор.

56

Не правда ли, это самая красивая вещь в мире, синьора?

57

С настроением (англ.), шикарной (франц.), томной (англ.).

58

Мерлин — легендарный волшебник, герой древнебританского цикла сказаний.

59

Джованни Баттиста Пиранези (1720—1778) — выдающийся итальянский гравер и архитектор, работы которого отличаются исключительной смелостью и грандиозностью замысла.

60

Перевел Л. Мартынов.

61

Шотландское виски (англ.).

62

Второй завтрак (англ.).

63

Коктейль из джина и лимонного сока с сахаром (англ.).

64

LCB (Lucha contra bandidos) — «Борьба против бандитов», название подразделений, боровшихся против бандитов.

65

Никелевая монета в пять сентаво.

66

Монета в десять сентаво.

67

Прохладительный напиток.

68

Названия по тропическим фруктам.

69

Название, данное Гаване при ее основании.

70

Под этим девизом вел предвыборную кампанию буржуазный политик Перес Эспинос.

71

То есть членом религиозной женской организации.

72

Религиозный праздник.

73

Цвета «Движения 26 июля».

74

Населенный пункт вблизи города Майами (США).

75

Презрительное прозвище коммунистов.

76

Зверьки из отряда грызунов.

77

Леди и джентльмены, мы представляем вам героя свободной Кубы, человека, разыскиваемого кубинской кастровской полицией более восьми лет, совершившего немало отчаянно смелых акций… (англ.).

78

Учебное заведение на Кубе, подготавливавшее до революции окончивших среднюю школу к поступлению в университет.

79

Колон, Пахарито — до 1959 года кварталы, где находились увеселительные заведения в Гаване.

Content

Кубинский рассказ XX века

ИЗ ИСТОРИИ КУБИНСКОГО РАССКАЗА

Мигель де Каррьон НЕВИННОСТЬ

Хесус Кастельянос АГОНИЯ «СЕРОЙ ЦАПЛИ»

Карлос Ловейра ПРИЕЗД ЦИРКА

Альфонсо Эрнандес Ката ЖЕМЧУЖИНА

Луис Фелипе Родригес РОЖДЕСТВЕНСКАЯ НОЧЬ

Армандо Лейва СТРАННЫЙ ФЛИРТ

Херардо дель Валье ОНА НЕ ВЕРИЛА В ЗЛЫХ ДУХОВ

Рубен Мартинес Вильена АВТОМОБИЛЬ

Энрике Серпа ПЛАВНИКИ АКУЛЫ

Пабло де ла Торрьенте Брау НОЧЬ МЕРТВЕЦОВ

Карлос Энрикес БЕГСТВО

Луис Амадо Бланко ДОНЬЯ ВЕЛОРИО

Алехо Карпентьер ПРАВО ПОЛИТИЧЕСКОГО УБЕЖИЩА

Феликс Пита Родригес ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ

Дора Алонсо РИС

Рауль Апарисьо ОБРЯДЫ ПОРОКА

Онелио Хорхе Кардосо ПАВЛИН

Самуэль Фейхоо ДОМИК НА ГОРЕ

Элисео Диего ИСТОРИЯ ОДНОГО БЕССМЕРТИЯ

Рауль Гонсалес де Каскорро ВОЗВРАЩЕНИЕ ЧУЛО

Густаво Эгурен ТЕНИ НА БЕЛОЙ СТЕНЕ

Анхель Аранго ПОЛЕТ ПУЛИ

Имельдо Альварес Гарсиа НЕВЕЗУЧИЙ

Ноэль Наварро НА ИСХОДЕ НОЧИ

Лисандро Отеро В СИНЕМ «ФОРДЕ»

Мануэль Кофиньо ПОЗДНЕЙ НОЧЬЮ

Мигель Кольясо СУМАСШЕДШИЙ ОБОРВАНЕЦ

Энрике Сирулес ВЕДО

Серхио Чапле ПРЕКРАСНАЯ КАМАРИОКА

Уго Чинеа САБИНО

Хулио Травьесо В ЭТУ НОЧЬ ПОЛКОВНИК…

Хесус Диас ВСТРЕЧА

КОРОТКО ОБ АВТОРАХ

Примечания