Денис Ахапкин

Иосиф Бродский и Анна Ахматова

В глухонемой вселенной

© Ахапкин, Денис Николаевич, текст, 2021.

© Российский государственный архив литературы и искусства, 2021.

© Музей Анны Ахматовой в Фонтанном Доме, Санкт-Петербург, 2021.

© Фонд по управлению наследственным имуществом Иосифа Бродского. Воспроизведение без письменного разрешения Фонда запрещено, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021.

От автора

Иосиф Бродский неоднократно говорил, что Анна Ахматова во многом определила его становление как человека, но ее поэзия очень мало повлияла на его стихи. Не опровергая первое утверждение, в этой книге я попытаюсь показать, что поэтическое влияние было и было важным. Оно лежит не на поверхности, но если присмотреться, то можно увидеть, что некоторые важные черты поэтики Бродского отражают и развивают то, что принесла в русскую поэзию Ахматова.

Эта книга не носит биографического характера. Она не столько о жизнях, сколько о стихах, хотя некоторые пересечения между ними неизбежны. Читателю, который интересуется прежде всего подробностями жизни Ахматовой и Бродского, я советую сначала прочесть книги, перечисленные ниже.

Биография Ахматовой достаточно хорошо изучена. О последних годах ее жизни, когда и состоялось их знакомство с Бродским, подробно написал Роман Давидович Тименчик[1], чья книга содержит скрупулезный анализ жизненного и творческого пути Ахматовой с обширными справочными материалами, раскрывающими контекст эпохи и рассказывающими о людях, окружавших поэта.

С творческой биографией Бродского дело обстоит несколько сложнее, серьезное ее изучение еще только предстоит — после открытия архивных материалов и возможности издания академического собрания сочинений, — хотя существенные шаги в этом направлении уже сделаны.

Огромная работа проделана Валентиной Платоновной Полухиной, собравшей три книги интервью с друзьями и современниками Бродского[2], а также написавшей первую монографию о нем «Иосиф Бродский: поэт для нашего времени» (на английском языке)[3] и целый ряд статей, значительная часть которых вошла в сборник «Больше самого себя»[4].

В замечательной книге Льва Владимировича Лосева о литературной биографии Бродского[5] главка «Знакомство с Ахматовой» занимает всего несколько страниц, и хотя имя автора «Реквиема» и «Поэмы без героя» неоднократно появляется в других главах, основной вывод автора заключается в том, что, собственно, поэтическое влияние Ахматовой на Бродского было минимальным.

В этом смысле я оказываюсь в сложном положении, поскольку мои наблюдения все-таки могут расходиться с утверждениями самого Бродского, некоторые из них вы прочтете на страницах этой книги. Но нужно помнить, что он говорил об Ахматовой: «На всех нас, как некий душевный загар, что ли, лежит отсвет этого сердца, этого ума, этой нравственной силы и этой необычайной щедрости, от нее исходивших. Мы не за похвалой к ней шли, не за литературным признанием или там за одобрением наших опусов. Не все из нас, по крайней мере. Мы шли к ней, потому что она наши души приводила в движение, потому что в ее присутствии ты как бы отказывался от себя — от того душевного, духовного — да не знаю уж как там это называется — уровня, на котором находился — от „языка“, которым ты говорил с действительностью, в пользу „языка“, которым пользовалась она»[6].

Утверждение Бродского можно понимать по-разному. Лосев делает из него определенный вывод: «Это проникновенное и темпераментное высказывание, кажется, исчерпывает тему „Ахматова — Бродский“. Кажется, что литературоведу здесь делать нечего. Литературоведение, по крайней мере, то, в канонах которого мы воспитывались, познает литературные связи именно через анализ стихосложения. Оно не знает понятий „душа“, „душевное“, „духовное“»[7].

Это сильное высказывание, однако, оно не до конца справедливо даже в категориях того традиционного литературоведения, которое имеет в виду Лосев. А за пределами изолированного подхода, на пересечении литературоведения, стилистики, когнитивной поэтики, разговор об Ахматовой и Бродском только начинается и обещает быть развернутым и интересным — я в меру сил включаюсь в него на этих страницах.

И начать этот разговор представляется необходимым еще и потому, что все чаще звучит мнение о поэзии Бродского как о совершенно чуждой ахматовской традиции и противопоставленной ей. Приведу лишь один пример. Известный литературный критик Владимир Новиков пишет: «Трудно вообразить художественную систему наиболее чуждую и даже враждебную Ахматовой, чем поэтика позднего Бродского. И это абсолютно нормально, ибо в эстетических высях нет места человеческим симпатиям, чистое вещество творчества есть борьба»[8]. За этим высказыванием — недостаточное внимание к поэтическому языку, к материи стиха, сведение поэзии к сумме тем и мотивов. Ниже я постараюсь показать, почему это не так и почему художественная система Бродского не чужда и не враждебна поэзии Ахматовой, а несет в себе отпечаток ее поэтического языка.

В этом смысле мне близка позиция историка, писателя и редактора Якова Гордина, который в беседе с Валентиной Полухиной, отвечая на вопрос, с кем из поэтов может быть сопоставлен Бродский, сказал: «Я думаю, тут два момента. Если уходить далеко назад, то, скорее всего, Баратынский, а ближе — Ахматова. Я думаю, что проблема взаимоотношений „Бродский и Ахматова“ имеет большую перспективу для исследователей»[9].

Такого же мнения придерживается один из друзей Бродского, поэт Томас Венцлова: «Внимательное исследование наверняка обнаружит многие ссылки на Ахматову и переклички с ней во всем корпусе творчества Бродского»[10].

Основная идея этой книги может быть сформулирована так: точно так же, как невозможно представить Бродского в качестве «ученика» Ахматовой, невозможно и вычесть влияние Ахматовой из его поэтики, которая построена как сложная интерференция различных «источников света» (как он обозначил это в Нобелевской лекции). Я всего лишь пытаюсь выделить в этом поэтическом спектре диапазон волн, связанных с Ахматовой. Насколько это удается — судить читателю.

Как было сказано, в центре книги — разговор о стихах. Разумеется, жизненные события причудливо преломляются сквозь призму поэтических строк, становясь фактами уже не просто биографии, а литературной биографии. Поэтому читатель вряд ли найдет здесь неизвестные ранее подробности жизни и дружбы двух поэтов (хотя, говоря о стихах, я опираюсь на широкий круг биографических источников) или психологический анализ их отношений. Работы такого рода существуют и, безусловно, интересны, но меня прежде всего интересует то взаимодействие поэтических текстов, которое лучше всего определила сама Ахматова в стихотворении, посвященном Борису Пастернаку:

Чудится мне на воздушных путях.

Двух голосов перекличка.

Эту перекличку поэтических голосов и их взаимодействие, которые составляют суть поэзии, я и рассматриваю.

Как во всяком разговоре о стихах, в этой книге заходит речь об особенностях поэтического языка, специфике стиля и жанра. И тут невозможно обойтись без ряда поэтических и лингвистических терминов. В их использовании я старался придерживаться простого правила — я не поясняю то, что включено в школьную программу по литературе и стараюсь говорить о стихах, не выходя за ее рамки. Когда же по необходимости использую что-то сверх стандартного набора терминов, даю краткие пояснения. Таким образом, я не останавливаюсь на том, что такое, например, метонимия или амфибрахий. Когда же мне потребуется сказать несколько слов о хиазме или шибболете, я дам необходимые определения и пояснения.

Хотя в книге есть сквозной сюжет, ее главы вполне могут быть прочитаны отдельно, в зависимости от интересов и степени подготовленности читателя. Одни из них больше похожи на биографический очерк, в центре других — анализ и интерпретация стихов. Введение посвящено обзору взглядов на взаимоотношения поэзии Бродского и Ахматовой. В первой главе дан очерк творческой биографии Ахматовой, не претендующий на полноту, но подсвечивающий важные моменты ее жизни и работы, существенные для разговора о двух поэтах. Вторая глава посвящена первым шагам Бродского в поэзии и его знакомству с Ахматовой. Основная тема третьей главы — поэтические посвящения Бродского Ахматовой и ее реакция на его стихи. Четвертая глава начинает разговор о влиянии Ахматовой на формирование поэтики Бродского и его отношения к собственной литературной биографии. Значительное место в ней отведено рассказу о двух стихотворениях Бродского: «На смерть Роберта Фроста» и «Сретенье». Пятая глава носит монографический характер и посвящена анализу стихотворения Бродского «Декабрь во Флоренции». В шестой главе речь идет о важной особенности поэтического языка Ахматовой, усвоенной и продолженной Бродским. Седьмая глава представляет собой разговор о стихотворении Бродского «На столетие Анны Ахматовой».

В приложении представлены стихи, о которых идет речь в этой книге, а также эссе Бродского об Ахматовой «Муза плача», к которому я неоднократно обращаюсь на протяжении книги. Эссе написано по-английски, здесь оно дано в авторизованном переводе Марины Темкиной, которой я искренне благодарен за разрешение включить его в книгу.

Стихи Иосифа Бродского, если нет других указаний, цитируются по самому текстологически выверенному на данный момент изданию: Бродский И. А. Стихотворения и поэмы. В 2 т. СПб.: Лениздат, 2017. Эссе и стихи, отсутствующие в данном издании, цитируются по семитомному собранию сочинений: Бродский И. А. Сочинения Иосифа Бродского. В 7 т. СПб.: Пушкинский фонд, 2001.

Стихи и проза Анны Ахматовой, если нет других указаний, цитируются по изданию: Ахматова А. А. Собрание сочинений. В 6 т. М.: Эллис Лак, 1998–2002.

Большинство глав этой книги основаны на исследованиях поэтики Бродского, которыми я занимался на протяжении многих лет и которые не были бы возможны без помощи моих коллег и друзей. За идеи, уточнения, справки и комментарии я благодарен Константину Марковичу Азадовскому, Елене Архиповой, Якову Аркадьевичу Гордину, Алексею Гринбауму, Людмиле Владимировне Зубовой, Ирине Геннадиевне Ивановой, Захару Ишову, Наталье Карагеоргос, Эльмире Катилене, Рамунасу Катилюсу, Павлу Анатольевичу Клубкову, Ксении Клюевой, Олегу Лекманову, Валентине Платоновне Полухиной, Нине Ивановне Поповой, Роману Давидовичу Тименчику, Маргарет Фриман, Марианне Михайловне Шахнович, Энн Шеллберг.

Отдельная благодарность за предложение написать о Бродском и Ахматовой, содействие и терпение редакторам этой книги Ольге Ро и Елизавете Рябининой.

И, конечно, я благодарен за помощь и поддержку на протяжении всей работы над книгой моей жене Екатерине Кузнецовой.

Введение. Общее чувство жизни

Невозможность такого соседства. — Стопроцентный цветаевец. — Ахматовская выучка. — «Не думаю, что она оказала на меня влияние…» — Состав крови. — Опыт восприятия прекрасного. — «Когда б вы знали, из какого сора…» — Неизбежность случайного.

Мнение об отсутствии поэтического влияния Ахматовой на Бродского общепринято: «Каждому, кто ставит рядом эти два имени, несомненно, бросается в глаза невозможность такого соседства (соединения, родства) по признаку поэтическому»[11].

Сходную мысль высказывает Владимир Уфлянд: «Иосиф и Анна Андреевна совершенно разные поэты. Мало того, что разных поколений, но разных просто направлений. Разные даже способы письма. А что-то такое, может быть, в мировосприятии есть общее. И если проводить линию от Анны Андреевны к Иосифу, то это скорее духовная связь, а не поэтическая. Конечно, можно при желании найти какие-то влияния и какие-то переклички, скрытые цитаты, парафразы, но не это главное»[12].

Однако многие современники и друзья Бродского признают наличие поэтической связи. Так, Михаил Мейлах замечал: «Ахматова, по-моему, сильнее влияла на него своей личностью, чем стихами. И все-таки от петербургской поэзии Бродский очень многое взял, например, суггестивность, ориентированность на конкретность и т. д.»[13].

Евгений Рейн, друг Бродского и один из участников того «волшебного купола» молодых поэтов, который сложился вокруг Ахматовой, так ответил на вопрос Валентины Полухиной о связи поэзии Бродского с Ахматовой: «Это довольно сложный вопрос. Сложный и коварный. Я думаю, что они не правы в том смысле, что, конечно же, отразилось, но у Бродского нет прямой стилистической связи с Ахматовой. Влияние Ахматовой прослеживается в очень важных вещах, но утопленных куда-то во второй ряд: в каком-то культурном слое, в каком-то нравственном отношении, в цене слова, в психологизме»[14].

Позже Рейн был более категоричен: «Странным образом я в этой компании оказался единственный поэтический наследник Ахматовой. Потому что Бродский от нее стилистически абсолютно далек — стопроцентный цветаевец»[15].

Виктор Кривулин замечает: «Огромное влияние на всех на нас оказывала манера поведения Ахматовой. Бродский просто, я видел это, учился вести себя так, как ведут себя великие поэты. И в этом смысле, конечно, Ахматова передала ему традицию жестикуляторной метафоры <…> Я видел, что Бродский следил за тем, как Ахматова произносила слова, переводила любую житейскую ситуацию в план речевой и в план поэтический за счет артикуляционной метафоры, за счет жеста, который становился словом»[16].

Юрий Кублановский: «Ахматова скорее сформировала и дисциплинировала его как личность, стала каким-то в этом смысле для нее образцом. В поэзии у Бродского есть прямые или, скорее, косвенные связи с Ахматовой, может быть, за счет какого-то незримого присутствия у раннего Бродского ленинградского антуража, столь значительную роль играющего именно у Ахматовой. Это единственное, думаю, что их роднит»[17].

Валентина Полухина, регулярно задававшая вопрос об Ахматовой в интервью с упомянутыми и другими поэтами, в целом придерживается той же точки зрения, хотя и отмечает некоторые общие черты поэтики двух авторов, подчеркивая в одном случае преемственность Бродского по отношению к Ахматовой: «Введение фрагментов прямой речи в стих — ахматовская выучка»[18].

Лев Лосев, говоря об отсутствии существенного поэтического влияния Ахматовой на Бродского, замечает: «Последние несколько лет я занимался составлением довольно подробного комментария к стихотворениям Бродского, и у меня сложилось впечатление, что переклички с Ахматовой у Бродского не так уж часты — помимо группы ранних и двух стихотворений зрелого периода („Сретенье“ и „На столетие Анны Ахматовой“), посвященных Ахматовой, полузакрытые цитаты и намеки на ахматовские тексты можно отметить еще всего в двенадцати стихотворениях („Дидона и Эней“, „Пенье без музыки“, „Натюморт“, „Похороны Бобо“, „Двадцать сонетов к Марии Стюарт“ (Сонет XVIII), „…и при слове `грядущее` из русского языка“, „Декабрь во Флоренции“, „Помнишь свалку вещей на железном стуле…“, „Келломяки“, „Я входил вместо дикого зверя в клетку…“, „Жизнь в рассеянном свете“, „В Италии“), в некоторых из них не без сомнения»[19].

О «Сретенье», «Декабре во Флоренции», «Келломяках» и стихотворении «На столетие Анны Ахматовой» будет отдельный разговор, в остальных же перечисленных текстах Лосев отмечает не особенности поэтики, а подтексты из конкретных стихотворений Ахматовой или тематическую связь.

Так, «Дидона и Эней», по его мнению, тематически связана с циклом Ахматовой «Шиповник цветет»[20], с ним же связан образ воображаемой встречи в небесах взглядов разлученных любовников в «Пенье без музыки»[21]. «Натюрморт» «состоит из 10 частей с неожиданной голгофской сценой в заключительной части, т. е. в этом отношении повторяет структуру „Реквиема“ Ахматовой»[22]. Мотив пустоты в стихотворении Бродского «Похороны Бобо» Лосев связывает с «Поэмой без героя»[23], строчка из «Двадцати сонетов к Марии Стюарт» «язык, что крыса копошится в соре» является реминисценцией знаменитого «Когда б вы знали, из какого сора…».

В стихотворении из цикла «Часть речи» Бродский пишет: «безразлично, что / или кто стоит у окна за шторой», и комментатор усматривает здесь отсылку к «Бесам» Достоевского через «Поэму без героя»[24] у Ахматовой. «Или правда там кто-то снова / Между печкой и шкафом стоит», отсылая к сцене самоубийства Кириллова в «Бесах»: «в углу, образованном стеной и шкафом, стоял Кириллов». Следует заметить, что если у Ахматовой подтекст из Достоевского очевиден, у Бродского, с учетом сквозного для «Части речи» мотива безумия, также очевидна отсылка к «Гамлету», к знаменитой сцене, когда Полоний прячется за шторой, а Гамлет с криком «крыса» протыкает штору шпагой, убивая Полония (особенно с учетом мышей, с упоминания о которых начинается стихотворение Бродского).

В стихотворении «Помнишь свалку вещей на железном стуле…» присутствует эпиграф из Ахматовой, в финале стихотворения «Я входил вместо дикого зверя в клетку…» («но пока мне рот не забили глиной, / из него будет раздаваться лишь благодарность») есть прямой отголосок «Поэмы без героя»:

И со мною моя «Седьмая»,

Полумертвая и немая,

Рот ее сведен и открыт,

Словно рот трагической маски,

Но он черной замазан краской

И сухою землей набит.

«Жизнь в рассеянном свете» парафразирует стихотворение «А где-то есть простая жизнь и свет». У Бродского «еле слышный / голос, принадлежащий музе», у Ахматовой — «И голос музы еле слышный»[25]. Сходным образом в стихотворении «В Италии» перефразируется ахматовская «Венеция»: поэтическое определение Венеции «золотая голубятня у воды» становится у Бродского определением «лучшая в мире лагуна с золотой голубятней», что также отмечено комментатором.

Казалось бы, список действительно невелик, даже если добавить в него несколько пропущенных Лосевым стихотворений с ахматовскими аллюзиями, таких, как «Прощальная ода», о которой я скажу в одной из глав (и которую Лосев, видимо, относит к ранним стихотворениям) или «Развивая Платона».

Надо сказать, что сам поэт был еще более лаконичен. Отвечая на вопросы сотрудницы музея Ахматовой О. Е. Рубинчик, Бродский писал: «Стихи, в которых присутствует А. А. А., следующие: „Сретенье“ (sic!) и „В Италии“. Наверное, есть еще, но в данную минуту в голову ничего не приходит (что, естественно, ничего не значит). Из перечисленных Вами „Anno Domini“ с А. А. А. не связано, да и Флоренция, впрочем, тоже. Есть целый ряд стихов, непосредственно ей посвященных, среди ранних, написанных на ее дни рождения, но я не могу вспомнить первых строк сию секунду»[26].

Но дело не в количестве прямых отсылок к стихам. Если руководствоваться таким принципом, то придется признать, что и переклички с Цветаевой, поэтическое влияние которой Бродский всегда подчеркивал, у него «не так уж часты». Дело в гораздо более фундаментальной внутренней связи, определяющей глубинные качества поэтического языка, которые зачастую не так очевидны на поверхностном уровне конкретного стихотворения.

Благодаря двум таким авторитетным исследователям, как Лосев и Полухина, которые лично были хорошо знакомым с Бродским, принято считать, что на уровне поэтики стихи Бродского и Ахматовой связаны слабо, если вообще как-то связаны. Ситуацию часто иллюстрируют цитатами из обоих. «Вам мои стихи нравиться не могут», — констатирует Ахматова в беседе с Бродским; «Это не та поэзия, которая меня интересует», — замечает тот позднее. Да и сам Бродский последовательно отрицал возможное поэтическое влияние, в то же время подчеркивая всякий раз, когда заходила речь об Ахматовой, влияние человеческое.

«Она большой поэт и очень хороший друг. Не думаю, что она оказала на меня влияние. Она просто великий человек»[27], — говорит Бродский в одном из первых интервью, данных после эмиграции.

Но ситуация не так однозначна. В более позднем интервью Бригитт Файт он высказывается несколько по-другому. Интервьюер напоминает Бродскому о его словах — «Вы, в принципе, достаточно ясно сказали, что она произвела на вас впечатление больше как человек, чем своими стихами». Поэт отвечает: «Вы знаете, это все-таки не совсем правильная перифраза того, что я отвечал Волкову, — это интервью о интервью. Такой Шекспир получается. Дело в том, что невозможно говорить о впечатлении, которое поэт оказывает или не оказывает на вас своими стихами. Что касается Ахматовой, произошла простая история: эти стихи — грубо говоря — вошли в меня, то есть они — часть моего сознания, и не только часть сознания, но как бы часть моего метрического мироощущения, метрического ощущения в поэзии. Сказать, что она на меня не оказала влияния, или сказать, что она оказала влияние — это не сказать ничего. То, что создано до тебя, и то, что ты читаешь, — ты как бы это вбираешь. И нравится тебе это или не нравится — в случае Ахматовой мне это чрезвычайно нравилось, очень многое — это становится частью тебя, в известной степени входит в состав твоей крови»[28].

А в беседе с Джоном Глэдом, в ответ на просьбу рассказать об Ахматовой, он говорит: «Это долго и это сложно. Об этом надо либо километрами, либо совсем ничего. Для меня это чрезвычайно трудно, потому что я совершенно не в состоянии ее объективировать, то есть выделять из своего сознания; скажем так, вот вам Ахматова, и я о ней рассказываю. Может быть, я преувеличиваю, но люди, с которыми вы сталкиваетесь, становятся частью вашего сознания, людей, с которыми вы встречаетесь, как это ни жестоко звучит, вы как бы в себя „вбираете“, они становятся вами. Поэтому, рассказывая об Ахматовой, я в конечном счете говорю о себе. Все, что я делаю, что пишу, — это, в конечном счете, и есть рассказ об Ахматовой»[29].

При поверхностном взгляде на стихи Ахматовой и Бродского кажется, что перед нами действительно два принципиально различающихся поэтических подхода. Для поэзии Ахматовой, как принято считать, характерны лаконизм, пристрастие к малым формам, ориентация на психологическую прозу и сравнительно небольшое количество метафор. Бродский обычно ассоциируется с «большими стихотворениями». Для его текстов характерны развернутые синтаксические конструкции, перетекающие из строки в строку и даже из строфы в строфу, обилие оригинальных метафор и построение большого стихотворения на развертывании последовательных метафорических рядов.

Кажется, что в этом смысле Бродский прав, когда формулирует принципиальное отличие собственной поэзии от поэзии Ахматовой. Однако пристальный взгляд на их стихи позволяет увидеть за этими существенными различиями некоторую глубинную связь — сначала неуловимую, затем выстраивающуюся в определенные ряды сходств и подобий. Причем чем более зрелой и непохожей ни на кого другого становится со временем поэзия Бродского, тем отчетливее звучат в ней эти фоновые ноты ахматовской поэтики. Разумеется, они существуют на фоне иногда более мощных мотивов — Цветаевой, Мандельштама, Фроста, Одена, других поэтов[30] — и иногда затеняются ими, но при этом никогда не теряются и отчетливо прослеживаются сквозь десятилетия поэтического творчества Бродского. О некоторых из этих рядов я постараюсь сказать чуть более подробнее.

Однако сначала стоит отметить, что сходство художественных миров Бродского и Ахматовой на широком тематическом уровне уже отмечали. Так, Дмитрий Лакербай пишет, правда, с понятной оговоркой: «Явно восходят к Ахматовой (в том числе и к Ахматовой) темы времени, памяти, культуры, внимание к классическим поэтическим формам»[31]. Подобное тематическое сходство не должно вводить нас в заблуждение — в конце концов, кто из поэтов не обращался к темам памяти и культуры, а внимание к классическим поэтическим формам свойственно целым поэтическим школам и поколениям поэтов. Однако, если чуть более детализировать это наблюдение, можно увидеть, что у Бродского и Ахматовой есть общее для них обоих и частное, по сравнению со многими другими поэтами, поле притяжения, связанное с этими темами.

И Ахматова, и Бродский отчетливо знали, что, хотя «опыт восприятия прекрасного обостряет в нас общее чувство жизни», как превосходно суммировал один из крупнейших философов ХХ века Ганс-Георг Гадамер положения кантовской «Критики практического разума»[32], само это чувство жизни оказывается глубоко первичным и диктует поэту, как именно прекрасное воспринимать.

Хорошо известно многократно цитируемое определение Ахматовой, выводящее поэзию из этого общего чувства жизни:

Когда б вы знали, из какого сора

Растут стихи, не ведая стыда,

Как желтый одуванчик у забора,

Как лопухи и лебеда.

Часто оно понимается ошибочно — как оправдание для поэта, который обращается к частным и незначащим темам, — но для Ахматовой таким сором становятся события единственной и неповторимой человеческой жизни. Борис Эйхенбаум уже в 1923 году сформулировал эту особенность творчества Ахматовой в целом: «Перед нами конкретные человеческие чувства, конкретная жизнь души, которая томится, радуется, печалится, негодует, ужасается, молится, просит и т. д. От стихотворения к стихотворению — точно от дня к дню. Стихи эти связываются в нашем воображении воедино, порождают образ живого человека, который каждое свое новое чувство, каждое новое событие своей жизни отмечает записью. Никаких особых тем, никаких отделов и циклов нет — перед нами как будто сплошная автобиография, сплошной дневник»[33].

В поздней лирике Ахматовой появляются и тематизация, и циклизация, но вот это ощущение дневника, размышления над простыми событиями жизни — сохраняется. Конечно, сор Ахматовой — это не мусор и грязь. Здесь и пушкинский фламандской школы пестрый сор, и известная поэтическая декларация Иннокентия Анненского:

И в мокром асфальте поэт

Захочет, так счастье находит.

В поэзии, как и в жизни, граница между высоким и низким неуловима, а любая попытка говорить только о возвышенном — неестественна. «Я не понимаю этих больших слов — „поэт“, „бильярд“», — иронически говорила Ахматова в таких случаях, как вспоминают многие ее собеседники.

Вяч. Вс. Иванов пишет: «Ахматову занимал тот сор, из которого растут стихи („Когда б вы знали…“). Она говорила, что поэзия вырастает из таких обыденных речений, как „Не хотите ли чаю?“. И из них нужно сделать стихи. В этом для нее было и чудо поэзии, и невыносимые трудности сочинения стихов»[34]. Вот оно — то «введение фрагментов прямой речи в стих», о котором говорила В. Полухина в приведенной выше цитате.

И Ахматовой, и Бродскому была близка позиция Стендаля, считавшего, что роль писателя — отражать в равной мере и возвышенное, и обыденное. В «Красном и черном» Стендаль писал: «Роман — это зеркало, с которым идешь по большой дороге. То оно отражает лазурь небосвода, то грязные лужи и ухабы. Идет человек, взвалив на себя это зеркало, а вы этого человека обвиняете в безнравственности! Его зеркало отражает грязь, а вы обвиняете зеркало!»[35]

Бродский, кстати, вспоминает это выражение в стихотворении «Сидя в тени»:

…дети смотрят в ту даль,

куда, точно грош в горсти,

зеркало, что Стендаль

брал с собой, не внести.

Эти строки — о смерти, но и о победе творчества, о том, что стендалевское зеркало, которым пользуется поэт (а «Сидя в тени» — прекрасная иллюстрация к приведенной цитате из «Красного и черного»), предмет временный, а в перспективе будущего случайные черты оказываются стерты. Об этом следующие строки стихотворения Бродского:

Так двигаются вперед,

за горизонт, за грань.

Так, продолжая род,

предает себя ткань.

Или же, как пишет Ахматова:

И стих уже звучит, задорен, нежен,

На радость вам и мне.

Установки двух поэтов по отношению к самому акту творчества оказываются чрезвычайно близкими. То, что возникает из сора, из непосредственных жизненных ощущений, вырастает в нечто большее. Случайность оборачивается закономерностью и даже неизбежностью.

Бродский полностью разделяет подобное отношение Ахматовой. В Нобелевской лекции он вспоминает ее строки: «Ничто не убеждает художника более в случайности средств, которыми он пользуется для достижения той или иной — пусть даже и постоянной — цели, нежели самый творческий процесс, процесс сочинительства. Стихи, по слову Ахматовой, действительно растут из сора; корни прозы — не более благородны»[36].

В «Двадцати сонетах к Марии Стюарт» он скажет о том же, с первого взгляда несерьезно, но на самом деле, выражая свое — общее с Ахматовой — поэтическое кредо: «Случайное, являясь неизбежным, / приносит пользу всякому труду».

Для Бродского это одна из важных особенностей поэзии, еще до Нобелевской лекции он обращался к определению Ахматовой («из какого сора») в своей поэзии — в стихотворении «Йорк» из цикла «В Англии», написанном через десять лет после ее смерти. Хотя это стихотворение посвящено другому поэту, существенно повлиявшему на Бродского, — Уистену Хью Одену — оно начинается с перифраза ахматовских строк:

Бабочки северной Англии пляшут над лебедой

под кирпичной стеной мертвой фабрики.

Лебеда, растущая под стеной заброшенной фабрики в Йоркшире, и привычная лебеда у забора в северорусском пейзаже стихотворения Ахматовой оказываются связаны темой поэтического голоса, способностью поэта к «творчеству из ничего», как называл это любимый философ Бродского Лев Шестов.

Таким образом, сочетание обыденного и высокого, отражающее «общее чувство жизни», для Бродского не шутовская поза и не ироническая усмешка постмодерна. Это — фундаментальная константа его поэтического языка, сформировавшаяся под влиянием определенной литературной традиции, и одна из самых важных для него представителей этой традиции — Анна Ахматова.

Это не единственное сходство между их поэтическими установками, но для того, чтобы проследить основные линии в сложном рисунке взаимосвязи поэтических систем, нужно начать с разговора об особенностях каждой из них.

Глава 1. «Так вот когда мы вздумали родиться»

Предыстория. — Таинственный недуг. — Пять открытых «а». — Счастливые, у них не выходит книжка. — Встречное движение понимания. — Голос музы. — Сложное в простом. — Август. — Взгляд назад. — Цитата как пароль. — «Эти слова, и вашим голосом…» — Пушкин. — «Шли уже осужденных полки…» — Наизусть. — Читатель идеальный и реальный. — «Весь настежь распахнут поэт…»

Анна Андреевна Горенко родилась 11 июня (23-го по новому стилю) 1889 года в Большом Фонтане, небольшом курортном поселке на приморском побережье Одессы. Она принадлежала к поколению, о котором позже написала сама в первой из «Северных элегий», названной «Предыстория»:

Так вот когда мы вздумали родиться

И, безошибочно отмерив время,

Чтоб ничего не пропустить из зрелищ

Невиданных, простились с небытьем.

В том же году родились Чарли Чаплин, Людвиг Витгенштейн, Мартин Хайдеггер — и Адольф Гитлер. Сама она писала в автобиографических заметках: «Я родилась в Иванову ночь (европейскую) 1889 г., т. е. в один год с Чарли Чаплином, Эйфелевой башней, Крейцеровой сонатой». В поколении Ахматовой — лучшие русские поэты ХХ века, родившиеся друг за другом, с интервалом в год. Борис Пастернак (1890), Осип Мандельштам (1891), Марина Цветаева (1892). Процитированные строки Ахматовой отражают написанное Мандельштамом в «Стихах о неизвестном солдате»:

Наливаются кровью аорты,

И звучит по рядам шепотком:

— Я рожден в девяносто четвертом,

Я рожден в девяносто втором… —

И в кулак зажимая истертый

Год рожденья — с гурьбой и гуртом

Я шепчу обескровленным ртом:

— Я рожден в ночь с второго на третье

Января в девяносто одном

Ненадежном году — и столетья

Окружают меня огнем.

Мандельштам пишет это в 1937 году, когда из испытаний, выпавших на долю их с Ахматовой поколения, не случилась лишь Вторая мировая. Все остальное уже было: позорное поражение России в Русско-японской войне, три революции, кровопролитная Первая мировая война и не менее страшная Гражданская, годы послереволюционного голода, а потом сталинский террор.

Но в конце XIX века эти «невиданные зрелища» еще не показались за горизонтом времени, и Анна Горенко росла «у самого моря», в южной части Российской империи, движущейся убыстряющимися шагами к своему краху.

Возвращаясь к только что процитированным стихам, можно обратить внимание на одну интересную деталь, отличающуюся в строках двух поэтов. Мандельштам «рожден в ночь со второго на третье». У Ахматовой: «так вот когда мы вздумали родиться». Разница в залоге — пассивном и активном. И в этой разнице — вся дальнейшая судьба Ахматовой, принявшей все, что произошло в ее судьбе как выбор. Люди не решают, когда им рождаться. Однако поэты — по Ахматовой — управляют своей биографией.

И в годы голода, и в годы террора, и после выхода ждановского постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград», заклеймившего ее и Зощенко и лишившего возможности печататься, Ахматова отказывалась считать себя жертвой.

И грамматика ее поэзии отражает это в полной мере. «Вздумали родиться» — среди русских поэтов XX века есть еще один, использующий активный залог при описании событий, никакой воли участника не предусматривающих. Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя, — пишет Иосиф Бродский в известном стихотворении «Я входил вместо дикого зверя в клетку…», написанном в день сорокалетия. Возможно, этот урок он усвоил именно из «Северных элегий» — биография подчиняет себе грамматику. Речь о кошмарных снах, в которых возвращаются арест, тюрьма, ссылка по этапу. Но при этом — впустил в свои сны. Не хотел бы — не впустил. Значит для жизни поэта, которую он выстраивает сам, это сознательное управление собственным прошлым очень важно.

До рождения Бродского остается еще полвека, а в приморском поселке растет будущий поэт Анна Ахматова. Марина Цветаева заметила в одном из своих эссе, что бывают поэты с историей и поэты без истории. Точно так же бывают поэты с детством и без. Ахматова, как до нее Пушкин, а после нее Бродский — поэт без детства. Не в смысле биографическом. Детство у нее, конечно, было, и ряд его подробностей отражен в документах и воспоминаниях. Но в ее поэзии сложно найти следы этого детства. Да она и сама не предлагает читателю их искать, замечая в «Северных элегиях»:

И никакого розового детства…

Веснушечек, и мишек, и игрушек,

И добрых тёть, и страшных дядь, и даже

Приятелей средь камешков речных.

Как Ахматова вспоминала в наброске к автобиографии: «читать научилась очень поздно, кажется, семи лет, по азбуке Льва Толстого, но в восемь лет уже читала Тургенева»[37]. Первые впечатления, связанные с культурой и искусством, она получила в Херсонесе с его музеем и раскопками: «Когда мне было семь лет, я нашла кусок мрамора с греческой надписью. Меня обули, заплели косу и повели дарить его в музей. Вот какое место — где маленькая девочка просто так, сверху, находит греческие надписи»[38].

Вскоре после ее рождения семья переехала в Петербург и через некоторое время обосновалась в Царском Селе (ныне город Пушкин, входящий в черту Петербурга), где прошли гимназические годы Анны Горенко и где она познакомилась со своим будущим мужем Николаем Гумилевым.

В 1905 году родители расстались, и Анна вместе с матерью уехала на юг, в Евпаторию, а затем в Киев. Она замечала потом, что в это время писала «великое множество беспомощных стихов»[39]. Окончив гимназию, она два года училась в Киеве на Высших женских курсах — этим закончилось ее формальное образование, но учиться, а потом и заниматься научными исследованиями она продолжала всю жизнь.

Первое стихотворение, как вспоминала Ахматова, она написала в одиннадцать лет и «оно было чудовищным»[40]. Согласно ее рассказу своему первому биографу Аманде Хейт, этому предшествовала тяжелая болезнь: «Неделю пролежала она в беспамятстве, и думали, она не выживет. Когда она все же поправилась, ее вдруг на какое-то время поразила глухота. Врачи не понимали причины. Позднее один специалист предположил, что она, вероятно, перенесла оспу, не оставившую, однако, никаких видимых следов. Именно тогда она стала писать стихи, и ее никогда не покидало чувство, что начало ее поэтического пути тесно связано с этим таинственным недугом»[41].

Эта история, рассказанная Ахматовой, точнее, то, как она была рассказана — болезнь словно таинственное прикосновение высшей силы, оставившей после себя поэтический дар, характерна для выстраивания литературной биографии Ахматовой и, конечно, вводит завуалированную перекличку с пушкинским «Пророком».

Первая публикация Ахматовой, стихотворение «На руке его много блестящих колец…», выходит в 1907 году в парижском журнале «Сириус» — издании, затеянном Гумилевым. Пока еще оно подписано «Анна Г.». Вскоре этот скромный инициал исчезнет и в русскую поэзию войдет новое имя — Анна Ахматова.

Уже само это имя можно воспринимать как акт поэтического творчества: «пять открытых „а“ Анны Ахматовой обладали гипнотическим эффектом и, естественно, поместили имени этого обладательницу в начало алфавита русской поэзии. В каком-то смысле это имя оказалось ее первой удачной строчкой, запоминающейся тотчас своею акустической неизбежностью, — с этими „ах“, оправданными не столько сентиментальностью, сколько историей. Строчка эта свидетельствовала о неординарной интуиции и качестве слуха семнадцатилетней девушки, ставшей вскоре после первой публикации подписывать свои письма и официальные документы тем же именем — Анна Ахматова. Как бы предваряя идею личности, возникающую от совпадения звука со временем, псевдоним обернулся пророчеством», — пишет Бродский в эссе «Муза плача», посвященном Ахматовой[42].

В 1911 году на поэтическом вечере в знаменитой «Башне» — одном из центров поэтической жизни дореволюционного Петербурга, в квартире Вячеслава Иванова на Таврической, 36 — происходит знакомство двух поэтов, которое со временем переросло в дружбу, а потом в посмертный диалог. «Я познакомилась с Осипом Мандельштамом на „Башне“ Вячеслава Иванова весной 1911 года. Тогда он был худощавым мальчиком, с ландышем в петлице, с высоко закинутой головой, с ресницами в полщеки. Второй раз я его видела у Толстых на Старо-Невском, он не узнал меня и Алексей Николаевич стал его расспрашивать, какая жена у Гумилева, и он показал руками, какая на мне была огромная шляпа. Я испугалась, что произойдет что-то непоправимое, и назвала себя»[43].

Первая книга Ахматовой «Вечер» вышла на следующий год, в 1912-м. «Камень» Мандельштама — в 1913-м. Свой первый сборник он преподнес Ахматовой с дарственной надписью: «Анне Ахматовой вспышки сознания в беспамятстве дней. Почтительно — автор»[44].

Предисловие к «Вечеру» написал Михаил Кузмин, часто видевшийся тогда с Гумилевым и Ахматовой, приезжавший к ним в Царское Село. Это дало повод ряду критиков говорить о влиянии поэзии Кузмина на Ахматову, которое она всегда отрицала.

Через месяц после выхода книги Ахматова, у которой врачи нашли признаки легочного заболевания, вместе с Гумилевым уезжает в Италию — путешествие длится полтора месяца. «Вержболово — Берлин — Лозанна — Уши — Оспедалетти <…> — Сан-Ремо — на пароходе в Геную. Генуя — Пиза — Флоренция. <…> Пребывание во Флоренции (включая поездку Н. Г. в Рим и Сиену) заняло дней 10. Из Флоренции вместе поехали в Болонью, Падую, Венецию. В Венеции жили дней 10. Затем Вена — Краков — Киев», — вспоминает о поездке Ахматова[45]. Это путешествие, особенно знакомство с итальянской архитектурой и живописью, несомненно, наложило отпечаток и на художественные вкусы Ахматовой, и на ее творчество. В наброске к автобиографии, сделанном в начале 1960 года, она пишет: «Впечатление от итальянской живописи было так огромно, что помню ее как во сне»[46]. После поездки 1912 года Ахматова сможет побывать в Италии только через полвека.

После возвращения она пишет стихотворение «Венеция», вошедшее в ее вторую книгу «Чётки».

Венеция

Золотая голубятня у воды,

Ласковой и млеюще-зеленой;

Заметает ветерок соленый

Черных лодок узкие следы.

Сколько нежных, странных лиц в толпе.

В каждой лавке яркие игрушки:

С книгой лев на вышитой подушке,

С книгой лев на мраморном столбе.

Как на древнем, выцветшем холсте,

Стынет небо тускло-голубое…

Но не тесно в этой тесноте

И не душно в сырости и зное.

Этот текст прочно вошел в русскую литературную венециану, многократно отразившись в других стихах, а Бродский говорил о нем так: «Ахматовская „Венеция“ — совершенно замечательное стихотворение, „золотая голубятня у воды“ — это очень точно в некотором роде. „Венеция“ Пастернака — хуже. Ахматова поэт очень емкий, иероглифический, если угодно — она все в одну строчку запихивает»[47].

Бродский отмечает здесь ту емкость поэтической строки, которая стала отличительной особенностью лирики Ахматовой с самого начала. В четырех первых строках «Венеции» — и блеск куполов Святого Марка, и стаи голубей на Пьяцце, ставшие неотъемлемой частью образа города, и, конечно, вода. Сам он, кстати, повторит этот образ через шестьдесят лет после Ахматовой в своей «Лагуне»:

И лучшая в мире лагуна с золотой голубятней

сильно сверкает, зрачок слезя.

Но о Бродском и Италии речь пойдет в главе 5, пока же вернемся в 1912 год. Успех «Вечера» — как и последовавших за ним «Чёток» — был бесспорен. Вспоминая в «Северных элегиях» о начале своего поэтического пути, Ахматова напишет:

Передо мной, безродной, неумелой,

Открылись неожиданные двери,

И выходили люди и кричали:

«Она пришла, она пришла сама!»

А я на них глядела с изумленьем

И думала: «Они с ума сошли!»

Внезапная поэтическая слава стала неожиданностью для 23-летней Ахматовой. В набросках воспоминаний, написанных в конце жизни, она вспоминала о «Вечере»: «Эти бедные стихи пустейшей девочки почему-то перепечатываются тринадцатый раз (если я видела все контрафакционные издания). Появились они и на некоторых иностранных языках. Сама девочка (насколько я помню) не предрекала им такой судьбы и прятала под диванные подушки номера журналов, где они впервые были напечатаны, „чтобы не расстраиваться“. От огорчения, что „Вечер“ появился, она даже уехала в Италию (1912 год, весна), а сидя в трамвае, думала, глядя на соседей: „Какие они счастливые — у них не выходит книжка“»[48].

Некоторые критики считают эту оценку через десятилетия не совсем искренней, но нельзя отрицать, что слава пришла к Ахматовой неожиданно, да и сама она как поэт действительно «пришла сама». За этой самостоятельностью стояло освобождение от влияний — Гумилева, Кузмина, Анненского — и в то же время опора на поэтическую традицию.

Ахматова нашла собственный поэтический язык, в котором особое значение приобрело слово. Поиски потерянного в поэзии символизма слова были магистральной линией русской поэзии 1910–1920-х годов. О слове писали манифесты и трактаты: от «Слова как такового» Алексея Крученых и футуристов до программной статьи Мандельштама «О природе слова». Ахматова трактатов не писала, она сделала то, что удалось в русской поэзии XX века, может быть, нескольким поэтам — и только что упомянутому Мандельштаму прежде всего, — освободила слово от нароста символических ассоциаций, при этом не деформируя и не разрушая его.

Эту особенность ее поэзии не могли не признать даже критики, отрицательно отзывавшиеся о стихах Ахматовой. Так, Леонид Канегиссер в рецензии на «Чётки» пишет: «Почти избегая словообразования — в наше время так часто неудачного, — Ахматова умеет говорить так, что давно знакомые слова звучат ново и остро»[49].

Как замечал еще в 1915 году Николай Недоброво — статью которого о своих стихах Ахматова всегда выделяла, — стихи эти «построены на слове», но поэтическая речь Ахматовой «проста и разговорна до того, пожалуй, что это и не поэзия?»[50]. Но это именно поэзия, причем в самом высоком своем проявлении.

Так происходит в одном из стихотворений Ахматовой, которое подробно разбирает Недоброво:

Настоящую нежность не спутаешь

Ни с чем, и она тиха.

Ты напрасно бережно кутаешь

Мне плечи и грудь в меха.

И напрасно слова покорные

Говоришь о первой любви,

Как я знаю эти упорные

Несытые взгляды твои!

Будничные фразы, которые могли бы быть произнесены в обычном разговоре, сменяют друг друга, подчиняясь мощному движению сложного стихотворного ритма, начинающегося со строки чистого анапеста. Изменения ритма и чередование простых слов передают сложный психологический спектр эмоций: от спокойствия до иронии, гнева и отвращения. «На напрасную попытку дерзостной нежности дан был ответ жесткий, и особо затем оттенено, что напрасны и покорные слова»[51].

Говоря о финале стихотворения, критик обращает внимание на то, что впоследствии станет одним из узнаваемых приемов зрелой Ахматовой. Это использование местоимений, выводящее их далеко за пределы их обычной функции — указывать на лица, предметы, признаки и количества. Характерный пример находится в последних двух стихах, где возникает «непринужденность и подвижная выразительность драматической прозы в словосочетании, а в то же время тонкая лирическая жизнь в ритме, который, вынося на стянутом в ямб анапесте слово „эти“, делает взгляды, о которых упоминается в самом деле „этими“, то есть вот здесь, сейчас видимыми»[52].

Непосредственность лирического момента подчеркнута и тем, что местоимение «эти» используется в литературе и поэзии обычно для того, чтобы указать на что-то известное автору и читателю, здесь же читателю остается только домысливать, основываясь на собственном опыте, каковы «эти» взгляды.

В разговоре о языке художественной литературы такой способ употребления местоимения принято называть внутренним жестом. Внутренний жест «дает образ восприятия, но восприятия внутреннего мира в момент речи <…> Местоимение этот имеет значение „предстающий перед внутренним взором“»[53].

Я не случайно заостряю внимание на этой особенности стихотворения. «Внутренний жест» и особая специфика употребления указательных местоимений у Ахматовой — это не просто языковая особенность. Это фундаментальная черта ее поэтического стиля, отражающая и биографический опыт, и связь с определенной поэтической традицией, и социальный контекст существования литературы. И это одна из характеристик поэзии Ахматовой, которая окажется востребована Бродским. Пока же нужно отметить, что ее поэзия с самого начала рассчитана на активное встречное движение понимания читателя и с годами только усиливает эту свою особенность.

В финале «Чёток», уже упоминавшейся второй книги Ахматовой, в «Отрывке из поэмы» появляется, кажется, впервые, образ, который станет еще одной устойчивой константой ее поэтики — образ Музы, которая диктует поэту. Вот концовка этого отрывка, который впоследствии Ахматова включила в триптих «Эпические мотивы»:

Она со мной неспешно говорила,

И мне казалось, что вершины леса

Слегка шумят, или хрустит песок,

Иль голосом серебряным волынка

Вдали поет о вечере разлук.

Но слов ее я помнить не могла

И часто ночью с болью просыпалась.

Мне чудился полуоткрытый рот,

Ее глаза и гладкая прическа.

Как вестника небесного, молила

Я девушку печальную тогда:

«Скажи, скажи, зачем угасла память

И, так томительно лаская слух,

Ты отняла блаженство повторенья?..»

И только раз, когда я виноград

В плетеную корзинку собирала,

А смуглая сидела на траве,

Глаза закрыв и распустивши косы,

И томною была и утомленной

От запаха тяжелых синих ягод

И пряного дыханья дикой мяты, —

Она слова чудесные вложила

В сокровищницу памяти моей,

И, полную корзину уронив,

Припала я к земле сухой и душной,

Как к милому, когда поет любовь.

Поэзия описывается здесь как блаженство повторенья: повторения звуков, рифм, ритма, слов, но еще и сказанного другими поэтами. Ахматова в своих стихах пользуется всеми видами этого повторения и пользуется часто.

Диктовка Музы неразрывно связана со страхом, что она замолчит, что «блаженство повторенья», поэтический дар, исчезнет. Ахматова рисует свою Музу по контрасту с пушкинским «Пророком». Не «неба содроганье» и «горний ангелов полет», а шум леса или хруст песка и далекие звуки волынки. Не «бога глас», взывающий к поэту, а «голос музы еле слышный», как сказано в другом стихотворении Ахматовой:

Но ни на что не променяем пышный

Гранитный город славы и беды,

Широких рек сияющие льды,

Бессолнечные, мрачные сады

И голос Музы еле слышный.

(«Ведь где-то есть простая жизнь и свет…», 1915)

Эти строки — прекрасный пример «блаженства повторенья», в них явственно звучит эхо слов, написанных когда-то Пушкиным о Петербурге:

Город пышный, город бедный,

Дух неволи, стройный вид,

Свод небес зелёно-бледный,

Скука, холод и гранит.

Поэтическая эстафета передается через века и поколения. Вспоминая тот же город и скованную льдом реку, Бродский через 65 лет напишет в «Эклоге 4-й, зимней», трансформируя ахматовский образ.

Реки, однако, вчуже

скованы льдом; можно надеть рейтузы,

прикрутить к ботинку железный полоз.

Зубы, устав от чечетки стужи,

не стучат от страха. И голос Музы

звучит как сдержанный, частный голос.

Стихотворение Ахматовой о пышном городе славы и беды уже из «Белой стаи», ее третьей книги, где те особенности поэтической системы Ахматовой, о которых шла речь выше — освобождение слова, повторение и устойчивые образы, — усиливаются. Образ Музы в ахматовской поэтике часто возводят к Некрасову, к его гражданской лирике, но даже если она и позаимствовала какие-то интонации в начале своего поэтического пути, ей удалось полностью трансформировать этот, ставший общим местом в поэзии образ и впоследствии создать устойчивое представление о стихах, которые диктуются поэту чем-то — или кем-то — бо́льшим, чем поэт.

Предреволюционные годы стали временем триумфа Ахматовой. Тогда же возникает та сеть из знакомств, стихов, разговоров, сплетен и воспоминаний, которая ляжет в основу «Поэмы без героя» — той ее части, которая посвящена 1913 году. К началу главных потрясений двадцатого века Ахматова подходит уже сложившимся поэтом, слава ее растет.

«XX век начался в июне 1914 года вместе с войной», — писала Ахматова[54]. Война продолжила череду невиданных зрелищ. Город, в котором жила Ахматова, сменил имя в первый раз. 18 августа 1914 года он на десять лет стал Петроградом. В Петрограде в 1917 году и выходит ее третий сборник «Белая стая». В год двух революций и начала тех страшных лет, которые предстояло пережить России. «Эти пятнадцать лет, предшествовавшие войне, были, по всей видимости, наиболее черными во всей русской истории; безусловно, таковыми были они и в жизни самой Ахматовой. Именно материалу, составившему этот период, вернее, жизням, в этом промежутке отнятым, она обязана своим прозвищем: Муза плача. Эпоха эта попросту заменила частоту стихотворений о любви частотой стихотворений in memoriam», — писал Бродский[55].

В 1916 году Марина Цветаева, ни разу не встречавшаяся с Ахматовой до этого и знавшая ее только по стихам, написала посвященное ей стихотворение, «прозвище» из которого — Муза плача — стало частым приложением к имени Ахматовой (и послужило названием для эссе Бродского).

О, Муза плача, прекраснейшая из муз!

О ты, шальное исчадие ночи белой!

Ты черную насылаешь метель на Русь,

И вопли твои вонзаются в нас, как стрелы.

И мы шарахаемся и глухое: ох! —

Стотысячное — тебе присягает. — Анна

Ахматова! Это имя — огромный вздох

И в глубь он падает, которая безымянна.

Мы коронованы тем, что одну с тобой

Мы землю топчем, что небо над нами — то же!

И тот, кто ранен смертельной твоей судьбой,

Уже бессмертным на смертное сходит ложе.

В певучем граде моем купола горят,

И Спаса светлого славит слепец бродячий…

— И я дарю тебе свой колокольный град

— Ахматова! — и сердце свое в придачу!

Цветаева, приезжавшая в Петербург в январе 1915-го на один день, мечтала встретиться в том числе с Ахматовой, но встречи не произошло (они увидятся только однажды, в первый и последний раз в июне 1941-го). Тем не менее, читая стихи на поэтическом вечере, она чувствовала, что читает только для Ахматовой. В эссе «Нездешний вечер», посвященном этой поездке, Цветаева пишет: «Читаю, — как если бы в комнате была Ахматова, одна Ахматова. Читаю для отсутствующей Ахматовой. Мне мой успех нужен, как прямой провод к Ахматовой. <…> Чтобы все сказать: последовавшими за моим петербургским приездом стихами о Москве я обязана Ахматовой, своей любви к ней, своему желанию ей подарить что-то вечнее любви, то подарить — что вечнее любви. Если бы я могла просто подарить ей — Кремль, я бы, наверное, этих стихов не написала. Так что соревнование, в каком-то смысле, у меня с Ахматовой — было, но не „сделать лучше нее“, а — лучше нельзя, и это лучше нельзя — положить к ногам. Соревнование? Рвение. Знаю, что Ахматова потом в 1916–17 году с моими рукописными стихами к ней не расставалась и до того доносила их в сумочке, что одни складки и трещины остались. Этот рассказ Осипа Мандельштама — одна из самых моих больших радостей за жизнь»[56].

В «Белой стае» Ахматова продолжает развивать наметившиеся в первых сборниках темы и черты поэтического стиля. Вот как пишет об этом Бродский: «Высокий накал чисто личного лиризма „Белой стаи“ окрашен нотой того, чему суждено было стать ахматовской спецификой: нотой контролируемого ужаса. Механизм, предназначенный сдерживать эмоции романтического характера, продемонстрировал свою состоятельность применительно и к смертельному страху. Резко возрастающая взаимосвязь последнего с первым обернулась в итоге эмоциональной тавтологией; „Белая стая“ свидетельствует о начале этого процесса. На страницах этого сборника русская поэзия столкнулась с „некалендарным, настоящим двадцатым веком“ и в этом столкновении уцелела»[57].

Конечно, Бродский проецирует здесь позднюю ахматовскую поэтику на ее творчество конца десятых годов, но ту ноту ужаса, о которой он пишет, вполне можно различить в «Белой стае»:

Все отнято: и сила, и любовь.

В немилый город брошенное тело

Не радо солнцу. Чувствую, что кровь

Во мне уже совсем похолодела.

Это не о Петербурге — о Севастополе, где она провела лето 1916 года. О Петербурге она пишет совсем по-другому, как, например, в уже цитировавшемся стихотворении про «пышный / гранитный город славы и беды». Для ее «петербургских» текстов характерна также топографическая точность указания на неназванное, но понятное ее читателям. Вот небольшое стихотворение из «Белой стаи»:

Как ты можешь смотреть на Неву,

Как ты смеешь всходить на мосты?

Я недаром печальной слыву

С той поры, как привиделся ты.

Черных ангелов крылья остры,

Скоро будет последний суд.

И малиновые костры,

Словно розы, в снегу цветут.

Место действия этого стихотворения не указано, но его можно определить с точностью до десятка метров. Для читателей поколения и круга Ахматовой это было очевидным. Комментируя строчку черных ангелов крылья остры, снятую цензурой при предварительном отборе в планировавшийся в середине тридцатых годов сборник, Лидия Гинзбург пишет в записной книжке (под 1935 г.): «…Изъяли стихотворение со строчкой „Черных ангелов крылья остры“ — очевидно, думая, что чугунные ангелы (с арки на Галерной) слетают с неба»[58]. Соответственно, место действия — зимняя Сенатская площадь, у Медного всадника горят костры, у которых греются часовые (ср. у Мандельштама в написанных годом раньше «Петербургских строфах»: На площади Сената вал сугроба / дымок костра и холодок штыка), точка зрения помещена в пространство между памятником Петру и Невой, откуда видны Николаевский и Дворцовый мосты, и скульптуры крылатых гениев с книгами закона («ангелов») работы В. И. Демут-Малиновского, украшающие арку между зданиями Сената и Синода.

Конечно, стихотворение не теряет своей силы, даже если читатель не распознает подобные скрытые указания поэта. Мы имеем дело с системой своеобразного двойного кодирования. Как напишет позже сама Ахматова в «Поэме без героя»: «у шкатулки двойное дно».

С другой стороны, для знающего читателя место обозначено максимально точно. Как говорил Бродский: «Если, например, Ахматова о чем-то упоминает, то это всегда нечто реальное. Если вы рассказываете о ступенях дворца, она назовет вам количество ступеней»[59]. Сложность и многослойность «Поэмы без героя» и поздних ахматовских стихов не приходят ниоткуда, эти качества растут исподволь в ее ранних стихах, оставаясь почти не замеченные читателями и большинством критиков.

При всей сложности организации текста — звуковой, ритмической, смысловой — на поверхности он остается «простым». «В первоначальной манере Ахматовой („Вечер“, „Чётки“) резко бросалось в глаза отсутствие специально-поэтических слов и словосочетаний. Словарь ее казался совсем простым, обыденным», — писал Борис Эйхенбаум[60].

Еще одна важная особенность, заметная внимательному взгляду — это специфика адресата в ее стихах, которая видна и в коротком «Как ты можешь смотреть на Неву…». «Ахматова пользуется обращением ко второму лицу, которое либо ощущается присутствующим, либо мыслится как присутствующее»[61]. Такое частичное смещение внимания с лирического «я» на адресата было свойственно многим поэтам-постсимволистам, но для Ахматовой, пожалуй, оказалось наиболее важным.

Четвертый сборник Ахматовой «Подорожник» вышел в 1921 году, практически одновременно с отдельным изданием ее поэмы «У самого моря». Этот год стал рубежом, разделившим Ахматову «Вечера» и «Чёток», и Ахматову «Реквиема» и «Поэмы без героя».

7 августа 1921 года умер Александр Блок. Несколькими днями раньше был арестован Гумилев, а 26 августа расстрелян вместе с другими участниками так называемого «таганцевского заговора». Август в биографии и поэзии Ахматовой становится трагическим месяцем — и это его свойство проецируется и на прошлое, и на будущее.

Он и праведный, и лукавый,

И всех месяцев он страшней:

В каждом августе, Боже правый,

Столько праздников и смертей.

(«Август»)

Помимо смертей Блока и Гумилева август связан в биографии Ахматовой с другими трагическими событиями. 25 августа 1915 года умер ее отец, Андрей Антонович Горенко. 21 августа 1953 года в Абезьском лагере в Коми умер Николай Николаевич Пунин, арестованный 26 августа 1949 года. 14 августа 1946 года вышло печально известное постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“», на десятилетие выключившее Ахматову из литературного процесса и лишившее ее возможности печататься и выступать.

Смерть Блока и Гумилева стала своего рода водоразделом ахматовской поэзии. «В известном смысле вся ее поэзия 1920–1960-х годов стоит под знаком этого ощущения „после конца“», — пишет Роман Тименчик, комментируя название первой части следующего сборника стихов Ахматовой — «После всего». Сборник «Anno Domini MCMXXI» вышел в 1922-м, и в нем стихи из «Подорожника» соседствовали с новыми, написанными «после конца». В новых стихах Ахматовой критики отмечали «устойчиво классическую композицию» и «строгую чеканность слов»[62], но самым главным было осознание роли и места поэта в сложившейся ситуации, которое формировалось у нее в 1920–1930-е годы.

Мало кто из поэтов ее поколения и круга, которые «вздумали родиться» на рубеже 90-х годов XIX века, смог дожить до того времени, когда она писала упомянутую в начале этой главы «Предысторию». Гумилев был расстрелян в 1921-м. Маяковский застрелился в 1930-м. Клюев расстрелян в 1937-м. Мандельштам погиб в пересыльном лагере в 1938-м. Доведенная до отчаяния Марина Цветаева покончила с собой в 1941-м. Этот печальный список можно продолжить именами многих тех, кого Ахматова знала. Она осталась, чтобы сказать те слова, которые не удалось сказать им.

Но репрессии затронули не только поэтов. Ее сын Лев Гумилев четырежды был арестован и провел в лагерях в сумме больше десяти лет. Ахматова разделила с сотнями тысяч матерей и жен политических заключенных 1930-х годов трагический опыт ожидания у стен печально известной ленинградской тюрьмы «Кресты»: ожидания возможности свидания, передачи или хотя бы каких-то новостей о судьбе близких людей.

Именно там рождается из отдельных строк и обрывков, складывающихся в единое целое, замысел «Реквиема», цель которого — сохранить и передать, несмотря на связанный с этим смертельный риск, правду о сталинском терроре. Сегодня «Реквием» включен в школьную программу, а тогда, когда поэма была создана (в данном случае нельзя сказать — написана), она существовала только в памяти Ахматовой и нескольких ее друзей, выучивших «Реквием» наизусть.

Ахматова в 1925 году. Фото П. Н. Лукницкого с дарственной надписью «Иосифу Бродскому от третьего петербургского сфинкса на память. 24 марта 1963. Комарово»

Но до «Реквиема» еще полтора десятка лет. Последняя публикация Ахматовой в советской печати перед долгими годами замалчивания ее стихов состоялась в 1924 году, когда в альманахе «Поэты наших дней» было опубликовано стихотворение «Хорошо здесь: и шелест, и хруст». В течение следующих пятнадцати лет не было напечатано ни одного ее стихотворения. Ахматова вспоминала уже в шестидесятые: «После моих вечеров в Москве (весна 1924) состоялось постановление о прекращении моей литературной деятельности. Меня перестали печатать в журналах и альманахах, приглашать на литературные вечера»[63].

Однако, вопреки мнению многих современников, особенно в эмиграции, все эти годы Ахматова не молчала. Она продолжала писать, несмотря на невозможность публиковать свои стихи. Понятно, что количество стихотворений, написанных в эти годы Ахматовой (как, впрочем, и Мандельштамом, и Пастернаком), меньше, чем за предыдущие десять лет. Это объясняется и бытовыми причинами, и — в значительной мере — политическими. Ее лирика 1920–1930-х годов входит теперь в золотой фонд русской поэзии. Достаточно назвать лишь несколько стихотворений, таких, как «Лотова жена» (1924), «Муза» (1924), «Тот город, мной любимый с детства…» (1929), «Данте» (1936)… Все они увидели свет только через два десятилетия.

В 1940 году вышел сборник «Из шести книг», но очень ограниченно. 8 мая он был подписан в печать в Ленинградском отделении издательства «Советский писатель», 20 мая Ахматова получила сигнальный экземпляр, через несколько дней сборник был выпущен и поступил в ленинградскую Книжную лавку писателей. «По записи роздали писателям 300 экземпляров, на прилавок не положили ни одного», — вспоминала Лидия Чуковская[64].

Сборник «Из шести книг» попадает в руки вернувшейся из эмиграции Марины Цветаевой — и Цветаева не принимает эту книгу, как и не понимает того, что осталось за ее пределами. «Вчера прочла — перечла — почти всю книгу Ахматовой и — старо, слабо. Часто (плохая и верная примета) совсем слабые концы, входящие (и сводящие) на нет. Испорчено стихотворение о жене Лота. Нужно было дать либо себя — ею, либо ее — собою, но — не двух (тогда была бы одна: она)»[65].

Речь — о стихотворении Ахматовой «Лотова жена». Одном из лучших ее стихотворений — и одном из текстов, повлиявших на Иосифа Бродского. Почему же Цветаева так недооценивает его, называя «испорченным»?

Вот это стихотворение:

Лотова жена

Жена же Лотова оглянулась позади его и стала соляным столпом

Книга Бытия

И праведник шел за посланником Бога,

Огромный и светлый, по черной горе.

Но громко жене говорила тревога:

Не поздно, ты можешь еще посмотреть

На красные башни родного Содома,

На площадь, где пела, на двор, где пряла,

На окна пустые высокого дома,

Где милому мужу детей родила.

Взглянула — и, скованы смертною болью,

Глаза ее больше смотреть не могли;

И сделалось тело прозрачною солью,

И быстрые ноги к земле приросли.

Кто женщину эту оплакивать будет?

Не меньшей ли мнится она из утрат?

Лишь сердце мое никогда не забудет

Отдавшую жизнь за единственный взгляд.

«Вопреки традиции Ахматова не только не делает героиню свидетельницей катастрофы, но и вызывающе мотивирует ее оглядку привязанностью к обреченному городу»[66], — пишет М. Б. Мейлах об этом стихотворении.

Между прочим, одна из американских студенток Бродского вспоминала, как в классе он разбирал «Лотову жену». «Говоря об этом стихотворении, он заметил: „Здесь есть изящный скрытый смысл“ и пояснил, что поскольку женщина — это душа мужчины, душа Лота осталась у него позади. „Лот следует воле Бога, — пояснил Бродский, — следуя за ангелом, но на самом деле его душа остается позади. Что хорошо для Бога — не всегда хорошо для человека. В любом случае человек не понимает своего Бога“»[67].

Конечно, «Лотова жена» прежде всего связана с осмыслением Ахматовой своей позиции по отношению к эмиграции, отраженной и в ряде других текстов (особенно в «Не с теми я, кто бросил землю…»). Аманда Хейт замечает: «Сочувствие поэта Лотовой жене, по-видимому, также не является оправданием ее поступка, как сочувствие оказавшимся в изгнании не означает оправдания эмиграции <…> Со временем осуждение всех, кто покинул родину, отступило перед милосердным всепониманием, нашедшим отражение в „Поэме без героя“, что „Настоящий Двадцатый Век“ и ей, и ее современникам навязал роли, которые они обязаны сыграть до конца»[68].

Эта симпатия к библейской героине оказывается более понятной в контексте всего творчества Ахматовой: «„оглядка“ Лотовой жены является прообразом взгляда самой поэтессы, которая в своем позднем творчестве оглядывается на свою прошлую жизнь»[69]. Цветаевой не хватает в этом стихотворении лирического накала и проживания жизни героини как своей, Ахматова же дает отстраненный взгляд, столь характерный для ее поздней манеры и связанный с ее способом переживать трагический опыт — способом, который будет описан в «Реквиеме»:

Нет, это не я, это кто-то другой страдает,

Я бы так не могла, а то, что случилось,

Пусть черные сукна покроют,

И пусть унесут фонари…

Ахматова подверглась внутреннему изгнанию. С 1925-го до 1940 года в Советском Союзе не было напечатано ни одного ее стихотворения — сама она считала, что партийные органы наложили неофициальный запрет на ее публикации[70]. Все это время она продолжала писать, но стихов стало меньше. Причины понятны. Тридцатые стали годами террора, когда многие из писателей и поэтов, друзей Ахматовой, были уничтожены сталинской репрессивной машиной, а сама она — изолирована от читателя.

В ситуации тотального ужаса и разрушения естественных культурных процессов, замещенных декорациями советской литературы, а вскоре и решениями Первого съезда советских писателей по претворению в жизнь идей «социалистического реализма» (более двухсот участников этого съезда были отправлены в лагеря или расстреляны в следующие несколько лет), настоящая поэзия выживала, находя новые защитные механизмы.

Один из них — продолжение диалога с мировой культурой, включение в текст отсылок к ее ключевым произведениям — картинам, операм, книгам — и таким образом сохранение их. Для Ахматовой одной из главных таких книг становится Библия.

Как замечает Роман Тименчик, отсылки к библейским текстам у Ахматовой «это отсылки к общему фону европейской культуры, которого мы не замечаем, как воздух, коим дышим, или, говоря словами другого ахматовского стихотворения, о котором мы в сознании своей нищеты думаем, что его нет, и только переживание ежедневной постепенной его убыли заставляет вспомнить о бывшем богатстве»[71]. Именно так возникают в двадцатые годы стихи Ахматовой на ветхозаветные темы: «Мелхола», «Рахиль», «Лотова жена».

«В обычное представление о том, что цитата приносит с собой в цитирующий текст всю полноту своих былых контекстуальных ассоциаций, следует, применительно к случаю Ахматовой, внести одно уточнение — одновременно цитата как бы настойчиво подчеркивает именно свою вырванность из этого контекста. Она может демонстрировать свое небрежение к духу и букве того эпизода, в который она входит в источнике, она напоминает о своей случайности и необязательности»[72].

Ахматова использует цитаты — явные и скрытые — не только для того, чтобы подключить смыслы цитируемого текста к значению собственного стихотворения. Брошенная вскользь цитата дает сигнал понимающему читателю, показывает, что они с автором принадлежат к одному кругу — кругу культуры, постоянно сужающемуся под давлением самодовольной тупости и произвола.

В Книге Судей в Ветхом Завете есть одна история. В ходе войны между разными коленами израилевыми Иеффай, бывший военачальником, разгромив основную часть вражеского войска, приказал поставить посты на всех переправах через Иордан. Часовые требовали от всех проходящих сказать только одно слово — «колос» («шибболет» по-древнееврейски). В диалекте ефремлян, с которыми он воевал, не было звука «ш», поэтому они произносили не «шибболет», а «сибболет», сразу выдавая себя. Сорок две тысячи ефремлян, согласно библейской истории, были таким образом обнаружены и казнены. С тех пор слово шибболет стало термином, обозначающим своего рода невидимый пароль, особенность речи, по которой можно сразу отличить своих от чужих.

В культуре тридцатых годов такие пароли приобрели необычайно важное значение — употребляясь иногда сознательно, иногда бессознательно, они позволяли донести сообщение до своего читателя, показать принадлежность к обществу, где понимают друг друга с полуслова.

Взгляд на стихи поэтов, писавших «поверх барьеров» советской литературы, показывает, что они насыщены такого рода отсылками. И Ахматова — один из самых интересных примеров подобной поэтической практики. «Сферой поэтической памяти Ахматовой является вся область мировой культуры, и она — при сохранении высокой степени избирательности — свободно черпает из нее цитаты и реминисценции, которые оказываются при этом необычайно органично связанными с ее собственной темой»[73].

Кроме Библии главными книгами для нее в ту пору становятся «Божественная комедия» Данте и тома стихов и прозы Пушкина. Ахматовой всегда свойственно было не экстенсивное чтение, охватывающее все новые и новые имена и заглавия, а перечитывание в течение жизни небольшого количества книг, которые были важны для нее и в которых она каждый раз открывала новые смыслы — в зависимости от личного опыта, исторического контекста и собеседников, с которыми шел разговор об этих книгах.

Данте — один из самых важных для Ахматовой поэтов прошлого. Дантовский миф вошел в ахматовскую поэзию почти с самого начала, а кроме этого довольно рано стал частью ее литературной биографии. Так, Николай Гумилев посвящает семнадцатилетней Ахматовой цикл «Беатриче», где сам он предстает в образе Данте.

«Божественная комедия» — книга, которая была с Ахматовой всегда. В 1939 году отвечая на вопрос Лидии Чуковской о том, знает ли она итальянский язык, Ахматова «величаво и скромно» отвечает: «Я всю жизнь читаю Данта»[74]. Читает она его в подлиннике, по-итальянски. В Литературном музее Института русской литературы (Пушкинского дома) хранится принадлежавший Ахматовой экземпляр антологии итальянской поэзии, начинающейся с «Божественной комедии». В нем сохранились пометки Ахматовой, свидетельствующие о многократном и внимательном чтении — «разного рода подчеркивания, заметки на полях, крестики, отчеркивания, и т. п., а также разнообразные отсылки к другим местам в данном произведении или аналогии с другими авторами»[75].

Главным ее собеседником, с которым она часами говорит о Данте, в моменты нечастых встреч становится Осип Мандельштам. Эмма Герштейн вспоминает: «С Осипом Эмильевичем у Анны Андреевны были свои отдельные разговоры <…> с детским увлечением они читали вслух по-итальянски „Божественную комедию“. Вернее, не читали, а как бы разыгрывали в лицах, и Анна Андреевна стеснялась невольно вырывавшегося у нее восторга»[76].

Сама Ахматова вспоминает: «В 1933 году Мандельштамы приехали в Ленинград по чьему-то приглашению. Они остановились в Европейской гостинице. У Осипа было два вечера. Он только что выучил итальянский язык и бредил Дантом, читая наизусть страницами. Мы стали говорить о „Чистилище“, и я прочла кусок из XXX песни (явление Беатриче) <…> Осип заплакал. Я испугалась — „что такое?“ — „Нет, ничего, только эти слова и вашим голосом“»[77].

Вот терцины из XXX песни «Чистилища», о которых идет речь (в переводе М. Лозинского):

В венке олив, под белым покрывалом,

Предстала женщина, облачена

В зеленый плащ и в платье огне-алом.

И дух мой, — хоть умчались времена,

Когда его ввергала в содроганье

Одним своим присутствием она,

А здесь неполным было созерцанье, —

Пред тайной силой, шедшей от нее,

Былой любви изведал обаянье.

Едва в лицо ударила мое

Та сила, чье, став отроком, я вскоре

Разящее почуял острие,

Я глянул влево, — с той мольбой во взоре,

С какой ребенок ищет мать свою

И к ней бежит в испуге или в горе, —

Сказать Вергилию: «Всю кровь мою

Пронизывает трепет несказанный:

Следы огня былого узнаю!»

Это место «Божественной комедии» было любимым у Ахматовой и Мандельштама, его Ахматова цитирует в своем выступлении на вечере, посвященном Данте: «Это явление навеки, и до сих пор перед всем миром она стоит под белым покрывалом, подпоясанная оливковой ветвью, в платье цвета живого огня и в зеленом плаще»[78].

Кстати, эту же любимую ахматовскую цитату из Данте Бродский имеет в виду, когда в стихотворении «Развивая Платона» описывает утопический город, в котором можно увидеть реальные черты Петербурга/Ленинграда и безошибочно опознать образ неназванной Ахматовой:

Там должна быть та улица с деревьями в два ряда,

подъезд с торсом нимфы в нише и прочая ерунда;

и портрет висел бы в гостиной, давая вам представленье

о том, как хозяйка выглядела, будучи молода.

Я внимал бы ровному голосу, повествующему о вещах,

не имеющих отношенья к ужину при свечах,

и огонь в камельке, Фортунатус, бросал бы багровый отблеск

на зеленое платье. Но под конец зачах.

О разговорах Мандельштама и Ахматовой, в которых они обсуждали Данте, вспоминают и другие мемуаристы. Этот взаимный интерес вылился в творчестве обоих в ставшие классическими тексты. У Мандельштама — большое эссе «Разговор о Данте», у Ахматовой — стихотворение «Данте», которое она написала в 1936 году. Что примечательно — в августе.

Данте

Il mio bel San Giovanni{1}.

Dante

Он и после смерти не вернулся

В старую Флоренцию свою.

Этот, уходя, не оглянулся,

Этому я эту песнь пою.

Факел, ночь, последнее объятье,

За порогом дикий вопль судьбы…

Он из ада ей послал проклятье

И в раю не мог ее забыть, —

Но босой, в рубахе покаянной,

Со свечей зажженной не прошел

По своей Флоренции желанной,

Вероломной, низкой, долгожданной…

17 августа 1936

Это не просто стихотворение об итальянском поэте. Поставленная под текстом дата отсылает нас к истории ахматовского интереса к Данте, к беседам с Осипом Мандельштамом в 1933 году, вскоре после того, как он написал «Разговор о Данте», и к последующей ссылке Мандельштама в Воронеж[79]. «Дикий вопль судьбы» также применим к изгнаннику Данте, как и к изгнаннику Мандельштаму, и Ахматова, говоря об одном поэте, отсылает нас к судьбе другого. Подобную тактику впоследствии использует Бродский в «Декабре во Флоренции».

Интересно, что Ахматова сопереживает Лотовой жене, которая оглянулась, и одновременно восхищается тем, что Данте, уходя в изгнание, не оглянулся. Это кажущееся противоречие снимается, если обратить внимание на то, что в этих двух случаях взгляд назад связан с двумя разными причинами.

Данте следует завету Вергилия «взгляни и проходи», не оглядываясь на остающиеся в преддверии ада души, столь ничтожные, что даже ад не может их принять[80]. Жена Лота, как уже отмечалось выше, оглядывается на свое прошлое, и красные стены родного Содома оказываются местом памяти, как в ахматовских стихах местом памяти оказывается сожженное Царское Село или исчезнувший вместе с друзьями и близкими в мареве революций и войн Петербург:

Из года сорокового,

Как с башни на все гляжу.

Как будто прощаюсь снова

С тем, с чем давно простилась,

Как будто перекрестилась

И под темные своды схожу.

(«Поэма без героя»)

«Лотова жена» и «Данте» оказываются связаны в поэтической системе Ахматовой. Она и сама была склонна объединять их, свидетельство чему — магнитофонная запись, где она читает два этих стихотворения[81].

Очевидно, что тема взгляда назад, возможности или невозможности вспомнить, становится одной из центральных в творчестве Ахматовой. И одновременно встает вопрос о возможности разделить эту память с другими и защитить ее от деформаций и подделок, попыток исправить прошлое. В конце жизни это выразится в борьбе Ахматовой с ошибками и искажениями в мемуарах о Серебряном веке — не только связанных с ней лично, но и касающихся тех, кто был ей дорог — Гумилева, Мандельштама, — или дорогого для нее города.

В тридцатых же это стремление к точности выражается в том числе в обращении к академической среде. Ахматова вступает в диалог с учеными-пушкинистами. Теперь она выступает в роли не только поэта, но и исследователя — знакомым она говорит, что стихов сейчас пишет мало, поскольку много времени тратит на занятия творчеством Пушкина. Ее работы о «Сказке о золотом петушке», «Каменном госте», Пушкине и Бенжамене Констане получают признание у ученых. Так, Борис Эйхенбаум пишет Николаю Харджиеву в октябре 1930 года: «Была у меня Анна Андреевна. Напряженная, но умная. Очень интересны ее наблюдения над Пушкиным»[82].

Работа о «Золотом петушке» читалась Ахматовой как доклад в Пушкинской комиссии. Доклад вызвал оживленное обсуждение, в котором участвовали Б. В. Томашевский, Ю. Г. Оксман и другие известные пушкинисты. Один из очевидцев, Цезарь Вольпе, писал: «Пушкинисты выступали так, как будто условились разыграть все дело как собственную незадачливость»[83].

Ахматова становится регулярным участником заседаний. Так, через год она присутствует на докладе Ю. Н. Тынянова «Пушкин и Кюхельбекер». Размышляя о судьбах поэтов и их отношении друг к другу, она задумывается о причинах непонимания Пушкиным Данте. Поэтесса Мария Шкапская вспоминает слова Ахматовой в разговоре с ней на эту тему: «Любопытно, до какой степени Пушкин не понимал Данта. Он его воспринимал как-то через XVIII век, через Вольтера. Почему об этом никто не писал?»[84]

Том Пушкина, изданный к столетию его смерти и подаренный ей составителем и редактором Б. В. Томашевским, она хранила в своей библиотеке. Сейчас эта книга находится в книжном фонде Музея Анны Ахматовой в Фонтанном доме, и на ее страницах можно видеть многочисленные пометы, подчеркивания, знаки NB, свидетельствующие о медленном и внимательном чтении. Часто эти пометы помогают исследователям найти многочисленные пушкинские подтексты в произведениях Ахматовой[85].

Пушкинские штудии дают ей возможность через призму пушкинской эпохи взглянуть на советскую реальность тридцатых. Центральные темы, которые ее интересуют — эзопов язык и использование подтекстов, чтобы обойти бдительное внимание цензуры, поиски Пушкиным своего места и способа сохранить достоинство поэта в николаевском казарменном государстве. И еще одна тема, которая волнует ее, возможно, больше других: исследование попыток Пушкина найти место захоронения казненных друзей-декабристов, которое было скрыто по указанию Николая I.

Эта тема была для Ахматовой глубоко личной — точно так же, как Пушкин пытался найти могилу пятерых повешенных декабристов, она искала место захоронения Николая Гумилева, расстрелянного около станции Бернгардовка. В конце жизни, в 1962 году, она рассказывала об этих поисках Лидии Чуковской: «Я про Колю знаю, их расстреляли близ Бернгардовки, по Ириновской дороге. У одних знакомых была прачка, а у той дочь — следователь. Она, то есть прачка, им рассказала и даже место указала со слов дочери. Туда пошли сразу, и была видна земля, утоптанная сапогами. А я узнала через 9 лет и туда поехала. Поляна; кривая маленькая сосна; рядом другая, мощная, но с вывороченными корнями. Это и была стенка. Земля запала, понизилась, потому что там не насыпали могил. Ямы. Две братские ямы на 60 человек. Когда я туда приехала, всюду росли высокие белые цветы. Я рвала их и думала: „Другие приносят на могилу цветы, а я их с могилы срываю“… Приговоренных везли на ветхом грузовике, везли долго, грузовик останавливался»[86].

В 1920–1940-е годы планируются разные издания ее стихов, но ни один из проектов не доводится до конца (кроме упомянутой книги 1940 года). В советской печати регулярно появляются статьи, разоблачающие наследие акмеизма в целом и «буржуазные» стихи Ахматовой в частности. Например, в «Литературной газете» в июле 1934-го выходит статья, в которой говорится: «Акмеизм наиболее полно и последовательно выразил идеологию русской буржуазии эпохи столыпинщины»[87]. Ахматова обвиняется в мистицизме, эротизме. В том же 1934 году арестован в первый раз Осип Мандельштам. «Не осталось ни одного писателя, за исключением Анны Ахматовой, которые не подали бы заявления в Союз. Только она одна не подала такого заявления», — ябедничает партийный функционер-литератор при подготовке Первого съезда писателей[88].

К этому же периоду относится и обращение Ахматовой к Шекспиру. В конце двадцатых она начинает изучать английский язык, а в начале тридцатых переводит «Макбета». Перевод этот, скорее всего, не был закончен. «Можно полагать, что практического стимула эта затея лишилась и в связи с опубликованием в 1934 году двух новых переводов трагедии — Сергея Соловьева и Анны Радловой. Переизбыток публикаций шекспировой драмы именно в этом году — одна из очередных дьявольских гримас эпохи», — пишет Р. Д. Тименчик[89].

Убийство Кирова 1 декабря 1934 года и последовавшая после этого волна «большого террора» стали событиями, которые напрямую коснулись миллионов людей, в том числе родных и друзей Ахматовой. Сотни тысяч людей погибли. И точно так же, как строки Пушкина и Данте оказывались созвучны современным событиям в восприятии Ахматовой, «Макбет» вплетался в стихи, посвященные арестам и гибели близких. В это время возникают первые наброски того, что впоследствии войдет в «Реквием».

22 октября 1935 года по типовому обвинению в создании контрреволюционной террористической организации арестованы Лев Гумилев и Николай Пунин. Е. С. Булгакова вспоминает о том, как Ахматова пришла к ней в один из следующих дней. «Днем позвонили в квартиру. Выхожу — Ахматова — с таким ужасным лицом, до того исхудавшая, что я ее не узнала, и Миша тоже. Оказалось, что у нее в одну ночь арестовали и мужа (Н. Н. Пунина), и сына (Гумилева)»[90].

Обоих вскоре выпустили — в этом сыграли роль письма и хлопоты Ахматовой. Но у них впереди были новые аресты. Пунин умер в 1953 году в Абезьском лагере в Коми, Лев Гумилев был дважды осужден, окончательно освобожден в 1956 году, а реабилитирован только в 1975 году.

Наступили страшные времена.

Это было, когда улыбался

Только мертвый, спокойствию рад,

И ненужным привеском болтался

Возле тюрем своих Ленинград.

И когда, обезумев от муки,

Шли уже осужденных полки,

И короткую песню разлуки

Паровозные пели гудки.

Звезды смерти стояли над нами,

И безвинная корчилась Русь

Под кровавыми сапогами

И под шинами черных марусь.

Первые две строки этого стихотворения из «Реквиема» подсказаны монологом из «Макбета»[91]:

Отчизна наша бедная от страха

Не узнает сама себя! Она

Не матерью нам стала, а могилой,

Где улыбаться может только тот,

Кто ничего не знает…[92]

«Осужденных полки» пополнялись близкими друзьями и соратниками Ахматовой по литературной работе. 14 апреля 1938 года, в день своего пятидесятилетия на Колыме был расстрелян поэт Владимир Нарбут. 21 апреля того же года на расстрельном полигоне «Коммунарка», близ Москвы, расстрелян Борис Пильняк. 27 декабря на Второй речке под Владивостоком погиб Осип Мандельштам.

В одном из своих последних выступлений, речи «О назначении поэта», прочитанной в феврале 1921 года, Александр Блок говорил: «Пушкина тоже убила вовсе не пуля Дантеса. Его убило отсутствие воздуха. С ним умирала его Культура»[93]. Не все умершие в годы сталинских репрессий погибли от пуль. Отсутствие воздуха тоже убивало: и Михаила Булгакова, умершего в 40 лет, 10 марта 1940 года, и Марину Цветаеву, покончившую с собой 31 августа 1941-го.

Но разговор, закончившийся на земном пути, Ахматова продолжала «на воздушных путях» — и прежде всего в стихах, обращенных к ушедшим и написанных так, что они выходят за пределы обычного жанра эпитафии:

Все мы немного у жизни в гостях,

Жить — это только привычка.

Чудится мне на воздушных путях

Двух голосов перекличка.

Двух? А еще у восточной стены,

В зарослях крепкой малины,

Темная, свежая ветвь бузины…

Это — письмо от Марины.

Бытие не определяет поэтическое сознание, но условия, в которых живет поэт, могут отражаться в особенностях его языка и выборе творческой стратегии. Оказавшись без возможности опубликовать свои стихи, теряя друзей и собеседников, Ахматова продолжает писать. Никаких «тридцати лет молчания» в ее поэзии не было, вопреки утверждениям ряда критиков и расхожему мнению неискушенной читательской аудитории[94]. Она продолжала писать. Все это время в ее поэтическом языке шли глубинные, возможно, неосознаваемые процессы, определившие своеобразие стихов 1940–1960-х годов. Сформировались новые особенности индивидуального поэтического языка — или, как говорят ученые, идиостиля, — которые, подобно отпечаткам пальцев, позволяющим идентифицировать человека, стали узнаваемым отпечатком ее стиля. Многие из них были усвоены следующим поэтическим поколением, молодыми поэтами, среди которых был и Бродский, но об этом чуть позже.

В программном эссе «О собеседнике» Осип Мандельштам писал об отличии поэта от литератора. «Литератор всегда обращается к конкретному слушателю, живому представителю эпохи». И в этом смысле он должен соотносить себя с эпохой и быть понятным широкой аудитории. Поэт, по словам Мандельштама, «связан только с провиденциальным собеседником»[95]. И этот собеседник не нуждается в объяснениях и разъяснениях. Не в том смысле, что понимает все нюансы душевного состояния автора и мотивировки, управляющие выбором того или иного слова или приема. Это лишило бы поэзию той ауры смутной неопределенности, за счет которой она и существует. Провиденциальный собеседник наделен возможностью видеть ключи, внутреннюю разметку стихотворения и знанием поэтической традиции, позволяющим вписывать данное конкретное стихотворение в контекст бесконечной и многоголосой поэтической переклички «на воздушных путях».

Эта перекличка — естественная реакция в эпоху, когда собеседники по поэтическому цеху погибли, брошены в тюрьмы и лагеря или просто молчат.

Все души милых на высоких звездах.

Как хорошо, что некого терять

И можно плакать. Царскосельский воздух

Был создан, чтобы песни повторять.

Повторяя строки и образы, обращаясь к погибшим поэтам, Ахматова восстанавливает контекст разговора. Один из ярких примеров этого — цикл «Венок мертвым», создававшийся на протяжении более чем двадцати лет: стихотворения цикла датируются от 1938-го до 1961 года.

Одна из особенностей цикла, которая бросается в глаза — это неявное указание. Вот несколько примеров из разных стихотворений цикла:

А тот, кого учителем считаю…

Все это разгадаешь ты один…

В той ночи, и пустой и железной…

И тот горчайший гефсиманский вздох…

И сердце то уже не отзовется…

Здесь личные и указательные местоимения использованы не совсем привычным образом. Обычно в речи или тексте то, на что они указывают, становится понятно из ближайшего контекста. В приведенных примерах это правило нарушено. В каких-то случаях мы можем понять, о чем или о ком идет речь, из заглавия или эпиграфа. Так, в первом случае под учителем имеется в виду Иннокентий Анненский, в последнем — образ сердца, которое уже не сможет отозваться, связано с Николаем Пуниным. В других случаях требуется знание определенных текстов или биографического контекста. Но во всех этих случаях от читателя требуется встречное движение понимания, отвечающее на саму интонацию поэтического текста.

Бродский в «Музе плача» так писал об этом цикле: «Если Ахматова не умолкла, то, во-первых, потому, что опыт просодии включает в себя среди всего прочего и опыт смерти; во-вторых, из-за чувства вины, что ей удалось выжить. Стихотворения, составившие „Венок мертвым“, являются попыткой дать возможность тем, кого она пережила, найти приют в просодии или, по крайней мере, стать ее частью. Дело не в том, что она стремилась „обессмертить“ погибших, большинство из которых уже и тогда были гордостью русской литературы, обессмертив себя самостоятельно. Она просто стремилась справиться с бессмысленностью существования, разверзшейся перед ней, с уничтожением носителей его смысла, одомашнить, если угодно, невыносимую бесконечность, заселяя ее знакомыми тенями. Кроме того, обращение к мертвым было единственным средством удержания речи от срыва в вой»[96].

Или же средством выживания и борьбы с безумием, каковым оказался «Реквием», описывающий и обобщающий трагический опыт женщин в тюремных очередях, где они ожидали свидания с мужьями и детьми, или возможности передачи. Ожидание это во многих случаях оказывалось тщетным.

Уже безумие крылом

Души накрыло половину,

И поит огненным вином,

И манит в черную долину.

И поняла я, что ему

Должна я уступить победу,

Прислушиваясь к своему

Уже как бы чужому бреду.

И не позволит ничего

Оно мне унести с собою

(Как ни упрашивать его

И как ни докучать мольбою):

Ни сына страшные глаза —

Окаменелое страданье,

Ни день, когда пришла гроза,

Ни час тюремного свиданья.

Ни милую прохладу рук,

Ни лип взволнованные тени,

Ни отдаленный легкий звук —

Слова последних утешений.

4 мая 1940

И вновь из эссе «Муза плача»: «Сила „Реквиема“ состоит в том, что подобная биография была слишком типичной. „Реквием“ оплакивает плакальщиц: матерей, потерявших детей, жен, обреченных на вдовство, порой тех и других, как в случае с автором. Это трагедия, где хор погибает раньше героя»[97].

В «Листках из дневника», в набросках о Мандельштаме Ахматова пишет: «Я очень запомнила один из наших тогдашних разговоров о поэзии. Осип Эмильевич, который очень болезненно переносил то, что сейчас называют культом личности, сказал мне: „Стихи сейчас должны быть гражданскими“, и прочел „Под собой мы не чуем“. Примерно тогда же возникла его теория „знакомства слов“. Много позже он утверждал, что стихи пишутся только как результат сильных потрясений, как радостных, так и трагических»[98].

Результатом такого потрясения и явился «Реквием». Ахматова создавала его, зная, что эти стихи могут грозить ей смертельной опасностью — как стало смертельным для Мандельштама стихотворение «Мы живем, под собою не чуя страны…».

Вспоминая те страшные годы и тюремные очереди, в которых родились многие строки поэмы, Лидия Чуковская пишет: «В очередях женщины стояли молча или, шепчась, употребляли лишь неопределенные формы речи: „пришли“, „взяли“; Анна Андреевна, навещая меня, читала мне стихи из „Реквиема“ тоже шепотом, а у себя в Фонтанном доме не решалась даже на шепот; внезапно, посреди разговора, она умолкала и, показав мне глазами на потолок и стены, брала клочок бумаги и карандаш; потом громко произносила что-нибудь светское: „хотите чаю?“ или: „вы очень загорели“, потом исписывала клочок быстрым почерком и протягивала мне. Я прочитывала стихи и, запомнив, молча возвращала их ей. „Нынче такая ранняя осень“, — громко говорила Анна Андреевна и, чиркнув спичкой, сжигала бумагу над пепельницей. Это был обряд: руки, спичка, пепельница, — обряд прекрасный и горестный».

Все разговоры о поэме оказываются зашифрованными. «Потом она прочитала мне новонайденные пушкинские строки — из его Реквиема. „Лунный круг“», — записывает Чуковская 3 марта 1940 года. Но в примечаниях к своим записным книжкам, написанным уже после падения советской власти, поясняет: «Это снова шифр. Пушкин тут ни при чем. „Лунный круг“ — слова из „Реквиема“ Анны Ахматовой, из „Посвящения“: „Что мерещится им в лунном круге?“»[99].

В фантастической повести Рэя Бредбери «451 градус по Фаренгейту» горстка героев заучивает книги, которые должны быть преданы огню, наизусть, чтобы сохранить их. Ко времени публикации романа в 1953 году то, что было выдумкой американского фантаста, уже полтора десятка лет было явью в сталинском СССР — «Реквием» Ахматовой существовал только в памяти нескольких людей, которые практически стали этой книгой и, встречаясь, проверяли друг друга, вспоминая заученные наизусть строки.

Это продолжалось еще долго. В воспоминаниях Чуковской мы находим описание своеобразного «экзамена», когда Ахматова проверяла свою и чужую память. «На днях Анна Андреевна учинила ревизию: проверила наличность в кассе. Она давно уже собиралась уйти со мною куда-нибудь из-под потолка и проверить, все ли я помню. По ее внезапному вызову я к ней явилась, и мы отправились в ближайший сквер. Почти все скамейки в этот час рабочего дня пусты, мы сели подальше от двух теток, пасущих детей, от пенсионера, читающего газету, подальше от улицы. Тепло, солнечно, сыро. Воздух еще весенний, свежий, еще не испачканный запахом пыли, жары, бензина, асфальта. Думая об экзамене, я всегда боялась пропустить какую-нибудь строку, забыть слово. Но страшноватым — и смешноватым! — оказалось другое: читать Анне Ахматовой вслух стихотворения Анны Ахматовой. Уверена, что слушать собственные стихи в чужом чтении — противно. Я изо всех сил старалась читать никак, просто перечислять слова, строчки, но, боюсь, привносила невольно что-то свое. Анна Андреевна сидела рядом в зимнем, уже не по погоде, шерстяном грубом платке, в тяжелом пальто. Солнце сгущало темноту под запавшими глазами, подчеркивало морщины на лбу, углубляло их вокруг рта. Она слушала, а я читала вслух стихи, которые столько раз твердила про себя»[100].

Вообще заучивание наизусть приобретает особое значение в годы «большого террора», когда память зачастую становится последним, что остается у человека. В приемных судов и в очередях на передачу посылок, в тюрьмах и на пересылках запомненные наизусть и воспроизводимые в памяти строки становятся средством борьбы с безумием.

Евгения Гинзбург, автор замечательной документальной автобиографической книги о сталинских тюрьмах и лагерях, пишет: «Сидя в тюрьмах долгими месяцами и даже годами, я имела возможность наблюдать, до какой виртуозности доходит человеческая память, обостренная одиночеством, полной изоляцией от всех внешних впечатлений. С предельной четкостью вспоминается все когда-нибудь прочитанное. Читаешь про себя наизусть целые страницы текстов, казалось, давно забытых. В этом явлении есть даже нечто загадочное»[101].

Историк литературы и поэт Михаил Гронас, описывая явление, которое он называет мнемонической культурой, выделяет заучивание наизусть и воспроизведение по памяти стихов как одну из ключевых черт русской культуры. Говоря о ее развитии в годы «большого террора», он отмечает, что практика не только воспроизведения по памяти чужих стихов, но и создания и заучивания своих была широко распространена среди образованных заключенных, и в качестве примеров приводит воспоминания Александра Солженицына, Анны Лариной-Бухариной, Надежды Иоффе и других, переживших репрессии[102].

В интервью Майклу Главеру Бродский говорил: «Поэзия вряд ли поддерживает духовность. Сам факт, что русским присуще запоминать и помнить много стихов наизусть, в общем-то, не дает им духовной поддержки. Это просто позволяет не быть окончательно сломленным. Говорить о поэзии как о средстве духовного выживания, для меня по крайней мере, слишком высокопарно… Но, конечно же, стихи помогают. Когда ты повторяешь про себя ту или иную строчку, ты как-то справляешься»[103].

В другом интервью он говорит так о стихах Ахматовой: «Вот Ахматова — это такой случай. И какие-то ее фразы вы бубните. Совершенно не понимая, что происходит. Это поэт, с которым вы более-менее можете прожить жизнь»[104].

В курсах, которые Бродский вел в различных университетах и колледжах США, он почти всегда требовал от студентов заучивать большие объемы стихов наизусть. Так, например, в описание курса «Лирическая поэзия», который он вел в Колледже Саут-Хедли, включено требование выучить наизусть около 1000 строк из поэзии Томаса Харди, Уистена Одена, Роберта Фроста, Константиноса Кавафиса, Райнера-Марии Рильке[105].

Это очень большой объем поэтического текста, и я не знаю, проверял ли Бродский каждого из 30 студентов этого курса, но само по себе это требование показывает то важное значение, которое он придавал знанию стихов наизусть.

Для Бродского знание стихов наизусть это не просто профессорская блажь или свидетельство принадлежности к определенному культурному кругу. Это способ существования — если угодно, выживания — в мире, где поэт может быть расстрелян, сослан, уничтожен или просто забыт. Знание наизусть стихов других поэтов позволяет передать их по эстафете памяти, той эстафете, которую Бродский метафорически описывает в «Остановке в пустыне»:

И если довелось мне говорить

всерьез об эстафете поколений,

то верю только в эту эстафету.

Вернее, в тех, кто ощущает запах.

Аллюзия, цитата, подтекст позволяют продолжить жизнь ушедших. Поэтические строки и фразы, по известному выражению Мандельштама, становятся своего рода «письмом в бутылке», а распознавание читателем цитаты озаряет его мгновенной радостью узнавания. И таким отношением к поэзии Бродский во многом обязан Ахматовой.

Она придавала знанию текстов наизусть огромное культурное и моральное значение. В 1962 году Солженицын читал Ахматовой свои стихи, написанные в лагере, а потом рассказал, что знает наизусть «Поэму без героя» — к тому времени не напечатанную, а передававшуюся изустно[106]. Ахматова о стихах отозвалась сдержанно («уязвимые во многих отношениях»), а вот о повести «Один день Ивана Денисовича», которую прочла за несколько месяцев до публикации в «Новом мире», говорила: «Эту повесть о-бя-зан про-чи-тать и выучить наизусть каждый гражданин изо всех двухсот миллионов граждан Советского Союза»[107]. Два главных произведения Ахматовой в тот момент помнило наизусть гораздо меньше людей: «„Реквием“ знали наизусть 11 человек, и никто меня не предал», — говорила она[108].

Сходным с «Реквиемом» образом возникала и «Поэма без героя», существовавшая вначале как облако связанных строф и фрагментов, часто не записанных, а воспроизводимых по памяти, с потенциалом постоянного развития. С одной стороны, это произведение, которое было завершено автором, в этом завершенном виде опубликовано и стало объектом чтения и изучения. С другой, сама специфика «Поэмы» связана с подвижностью и отсутствием четких границ. Р. Д. Тименчик в «Заметках о „Поэме без героя“» охарактеризовал это так: «Безостановочное самодвижение и саморазвитие замысла <…> связано с особой природой этого художественного текста. Ибо это „поэма в поэме“ и „поэма о поэме“, произведение, рассказывающее о своем собственном происхождении. Можно даже сказать, что сюжетом его является история художнической неудачи, история о том, как не удавалось написать или дописать „Поэму без героя“, повесть, сотканную из черновиков, наметок, отброшенных проб, нереализованных возможностей»[109].

Эта «повесть» оказалась самым сложным и требовательным к читателю произведением Ахматовой — и она это прекрасно осознавала:

Но сознаюсь, что применила

Симпатические чернила…

Я зеркальным письмом пишу,

И другой мне дороги нету —

Чудом я набрела на эту,

И расстаться с ней не спешу.

В одном из предуведомлений, включенных в итоговый текст, она пишет: «До меня часто доходят слухи о превратных и нелепых толкованиях „Поэмы без героя“. И кто-то даже советует мне сделать поэму более понятной. Я воздержусь от этого. Никаких третьих, седьмых и двадцать девятых смыслов поэма не содержит. Ни изменять, ни объяснять ее я не буду»[110].

Можно заметить, однако, что, отрицая наличие третьих смыслов, Ахматова ничего не говорит о вторых. В набросках к поэме в записных книжках возникают строки:

Это тайнопись — криптограмма,

А верней запрещенный прием[111].

Эти строки не входят в окончательный текст — и не случайно. Пока поэты рассчитывают на своего читателя и насыщают текст указателями на скрытые смыслы, ревнители партийной чистоты в литературе придирчиво ищут шифровки. Так, в августе 1946 года свежий лауреат Сталинской премии поэт Прокофьев (из хвалебных эпитетов, раздававшихся ему советской критикой, можно, пожалуй, оставить лишь «своеобразный»), выступая на заседании правления Ленинградского отделения Союза писателей, порицал коллегу по цеху, который «рекомендует ее [„Поэму без героя“] к изданию, поэму, зашифрованную самой поэтессой. Она сама здесь говорит — не знаю, почему (думаю, что здесь можно думать об издевательстве над нами): „признаю — я применяла симпатические чернила, я зеркальным письмом писала“. Даже не надо через лупу это рассматривать»[112].

На то, что читатель должен знать культурный контекст, Ахматова еще раз указывает, замечая в предпосланном «Поэме без героя» в качестве одного из предисловий отрывке «Из письма к N»: «Тем же, кто не знает некоторые петербургские обстоятельства, поэма будет непонятна и неинтересна»[113]. О том, как именно Ахматова работает с контекстом и как это отразилось в поэтике Бродского, будет сказано подробнее в одной из следующих глав.

Интересно, что в «Музе плача» «Поэма без героя» вообще не упоминается, хотя непосредственное влияние этого текста на молодого Бродского несомненно, и он приложил большие усилия, чтобы из-под этого ахматовского влияния уйти — показательно, например, его нежелание переиздавать «Шествие», в котором влияние «Поэмы без героя» видно, как говорится, невооруженным взглядом.

Свое впечатление от поэмы Бродский кратко сформулировал в беседе с Соломоном Волковым:

Помню, как я прочел «Поэму без героя» в ее первом варианте. Я очень сильно возбудился. Впоследствии, когда «Поэма» разрослась, она мне стала представляться слишком громоздкой. Впечатление свое о поэме я могу сформулировать довольно точно с помощью одной сентенции, даже не мной высказанной: «Самое замечательное в „Поэме“, что она написана не „для кого“, а „для себя“»[114].

Очевидно, что, несмотря на замечание Ахматовой об отсутствии в «Поэме» третьих смыслов, Бродскому важна именно герметичность поэмы, недоговоренность и система намеков, которые в ней присутствуют. «Конечно, — замечает он, — Ахматова зашифровала некоторые вещи в „Поэме“ сознательно. В эту игру играть чрезвычайно интересно, а в определенной исторической ситуации — просто необходимо»[115].

Биограф Ахматовой Аманда Хейт считает «Поэму» логичным финалом ее творчества: «„Поэмой без героя“ Ахматова в каком-то смысле завершила свое поэтическое странствие. Стоя на позициях акмеизма и постигая через жизненный опыт глубины языка живых символов, она сумела найти место своей жизни не только в судьбе своей страны, но и во всей мировой литературе»[116].

Помните, как Ахматова, опасаясь прослушивания, писала на бумажке, показывала написанное собеседнику и тотчас сжигала над пепельницей? Поздние стихи Ахматовой, и особенно «Поэму без героя», можно представить как текст, комментарии к которому сожжены таким образом. И хотя сама она говорила, что никаких третьих смыслов «Поэма» не содержит, это лишь свидетельство того, что поэма была понятна (вопрос — до какой степени?) тесному кругу современников и единомышленников. Ахматова, однако, и не рассчитывает на полное понимание. Ситуация, в которой отправитель и получатель владеют одной и той же информацией, семиотически бессмысленна[117].

Поэтический текст может быть адресован идеальному читателю, как в стихотворении памяти Бориса Пильняка из «Венка мертвым»: Все это разгадаешь ты один. Но в действительности он попадает к читателям реальным и провоцирует часть из них на поиск смыслов, активное сотворчество, попытку реконструировать авторскую интенцию. Другая часть считает, что в поэзии не все должно быть понятно, и находит удовольствие в авторском голосе, языке и образах. Есть и те, кто отбрасывает недочитанный текст как непонятный и раздражающий.

Это не специфика поэзии именно Ахматовой — это свойство хорошей литературы вообще. Разные когорты читателей (термин из исследований по психологии чтения) выбирают разные тексты. Отличительная черта Ахматовой та, что она выводит момент поиска нужного смысла на передний план, создавая ситуацию, в которой явно указывает на что-то неизвестное читателю, не давая при этом пояснений, облегчающих понимание.

Особенно отчетливо эта особенность видна в ряде поздних стихотворений Ахматовой, например, в цикле «Полночные стихи», который буквально пронизан указательными местоимениями в этой функции. Т. Ю. Хмельницкая писала Г. Ю. Семенову 15 сентября 1963 года: «На днях слушала стихи 74-летней Анны Ахматовой — совсем новые, совсем личные. В них была мраморная твердость и непререкаемая высота. И все-таки каждое слово в них окружено тайной недосказанности, поясом нераскрытых ассоциаций — и очень насыщенно и густо в этих, казалось бы, изваянных строках. И возможность догадки не портит их, а делает еще значительнее»[118].

Вот как характеризует этот цикл Аманда Хейт: «„Полночные стихи“, написанные Ахматовой в конце жизни, образуют обособленный цикл стихотворений о любви. Любви, в них воспеваемой, грозят не новые повороты судьбы, в лице истории, войны или революции, но тень надвигающейся смерти. Обычные разлуки — предвестники этого неизбежного последнего прощания, и во власти влюбленных преодолеть его, побеждая саму смерть. Расставание, быть может, даже легче вынести, чем встречу. И что невозможно на земле, может случиться в музыке или общем для двоих сновидении»[119].

«Полночные стихи» являются своего рода продолжением серии текстов, центральным образом которых является взгляд назад. Среди них «Лотова жена» и «Данте», о которых шла речь выше. Эпиграфом для этого цикла Ахматова выбирает строчку «Все ушли, и никто не вернулся».

Глубинная сложность цикла при его внешней простоте вызывает затруднения не только у многих читателей, но даже у некоторых исследователей, выливаясь в характеристики, подобные хармсовской истории о рыжем человеке: «В лирический сюжет „Полночных стихов“ события биографического характера не инкорпорированы, как не упоминаются здесь и какие бы то ни было фрагменты территориально-географического, культурно-исторического и тому подобного характера»[120]. Если перешагнуть через громоздкое сочетание события биографического характера не инкорпорированы, понимаешь, что мысль автора проста — эти стихи Ахматовой не связаны с ее жизнью. С этим трудно согласиться, хотя, действительно, детали жизненного и непосредственно связанного с ним читательского опыта Ахматовой не упоминаются здесь прямо.

Для других читателей все, напротив, чрезвычайно просто, и они дают сложному тексту ложное, зато романтическое объяснение. Вот, например, запись в дневнике ахматовской знакомой В. А. Сутугиной: «Читали стихи А. А. Исаю <sic!> Бродскому. Это молодой, 22-х лет, поэт, очень талантливый и она в него влюблена и такие стихи ему пишет — как в молодости писала. А он влюблен в какую-то молоденькую красавицу Марину, девушку». Через месяц та же Сутугина писала Ахматовой: «…мне удалось прочитать Ваши „Полуночные стихи“. Что это за прелесть! Это лучшее, что Вы написали за последнее время (по моему мнению). В них такой аромат молодости, что я вспомнила Вас с большим гребнем в волосах и меховом воротнике»[121].

Предупреждая попытки такой интерпретации, Никита Струве пишет: «„Полночные стихи“ <…> обладают всеми признаками „любовных стихов“. В каждом фрагменте присутствуют отчетливо ты и я, сливающиеся большей частью в мы; говорится о встрече, всегда краткой или невозможной, или о разлуке, богаче, чем встреча; о прощании навсегда; об общности, несмотря на пространственное расстояние, и т. д. Однако воспринимать „Полночные стихи“ как любовную лирику в обычном смысле этого слова, а тем более искать в них конкретные черты старческой привязанности — тем самым и экзистенциально, и эстетически ущербной — может привести к радикальному снижению этого последнего взлета ахматовской лирики»[122].

Против поиска конкретных черт, даже в стихотворениях, посвященных конкретным людям, Ахматова выступала и сама. Как вспоминает И. С. Эвентов, беседовавший с Ахматовой о ее, посвященном Маяковскому, стихотворении, на предположение, что в нем имеется в виду конкретное выступление Маяковского, Ахматова «досадливо сказала: „Не пытайтесь искать в моем стихотворении какие-либо факты. Их там нет. Я описываю не случай, не эпизод. Вообще я ничего не описываю“»[123].

Для нее важнее не простые биографические и бытовые соответствия, а сложная сеть литературных ассоциаций, вовлекающая читателя в активный процесс понимания, делающая его соучастником творческого процесса. Если не учитывать этого, можно не понять легкую иронию в строках из стихотворения Ахматовой «Читатель» (особенно если читать их на фоне мандельштамовского «Нет, никогда, ничей я не был современник»):

Чтоб быть современнику ясным,

Весь настежь распахнут поэт[124].

Поэт действительно открыт для читателя, но от читателя требуется высокая степень готовности и знание предшествующей традиции — как показывают и «Поэма без героя», и поздние циклы Ахматовой, в том числе «Полночные стихи».

Это сложная задача. Иногда даже близкие к автору и хорошо знающие контекст читатели не понимали отдельных текстов и отсылок в них. Так, Лидия Чуковская вспоминает о чтении «Полночных стихов» в Комарово: «Я ничего путного сказать не могла, сказала только, что одного стихотворения не понимаю: „Красотка очень молода / Но не из нашего столетья“. Анна Андреевна с большой кротостью прочла его во второй раз <…>. Но я все равно не поняла <…> Анна Андреевна, ничего не объясняя, спокойно спрятала стихи в чемоданчик»[125]. Интересно, что здесь Ахматова самой формой своего ответа на вопрос о непонятном стихотворении как бы дает инструкцию читателю — если возникают вопросы, перечитай заново.

Поздние тексты Ахматовой приглашают читателя к активному сотворчеству, к совместному многоуровневому расследованию, сродни детективному: «То, что на одном уровне выступает как авторский текст, на следующем уровне оказывается цитатой, позволяющей установить новые связи, которые по-новому строят все пространство стихотворения, а на более глубоком уровне обнаруживается, что цитата с определенной атрибуцией представляет собой цитату цитаты (многостепенное цитирование, объясняющее отчасти взаимоисключающие при первом взгляде отождествления у разных исследователей, ср. необычайно показательную в этом отношении „Поэму без героя“»[126].

Хорхе-Луис Борхес мечтал о возможности построить такой текст в своей новелле «Анализ творчества Герберта Куайна», описывая несуществующий детективный роман. «На первых страницах излагается загадочное убийство, в середине происходит неторопливое его обсуждение, на последних страницах дается решение. После объяснения загадки следует длинный ретроспективный абзац, содержащий такую фразу: „Все полагали, что встреча двух шахматистов была случайной“. Эта фраза дает понять, что решение загадки ошибочно. Встревоженный читатель перечитывает соответствующии главы и обнаруживает другое решение, правильное. Читатель этой необычной книги оказывается более проницательным, чем детектив»[127].

Подобного романа так и не появилось, а вот Ахматовой удалось создать текст, который сам себя опровергает, требует повторных прочтений и интерпретаций, вводит читателя в заблуждение, но при этом дает ему в руки ключи, помогающие следовать за смыслом.

Понятно, что такого рода художественная практика не могла не беспокоить блюстителей социалистического реализма, тем более, в контексте многочисленных партийных чисток и кампаний за стерильность советской литературы. «Поэма без героя» и «Реквием» создавались в самые тяжелые годы жизни страны. В биографии Ахматовой эти годы отмечены не только войной и репрессиями родных и друзей. 14 августа 1946 года вышло известное постановление ЦК КПСС о журналах «Звезда» и «Ленинград», которое заклеймило поэзию Ахматовой как идеологически вредную и чуждую советскому читателю. «Ахматова является типичной представительницей чуждой нашему народу пустой безыдейной поэзии. Ее стихотворения, пропитанные духом пессимизма и упадочничества, выражающие вкусы старой салонной поэзии, застывшей на позициях буржуазно-аристократического эстетства и декадентства, „искусства для искусства“, не желающей идти в ногу со своим народом, наносят вред делу воспитания нашей молодежи и не могут быть терпимы в советской литературе»[128].

Больше всего партийные знатоки литературы беспокоились за молодежь «…вдруг на 29-м году социалистической революции появляются вновь на сцену некоторые музейные редкости из мира теней и начинают поучать нашу молодежь, как нужно жить. Перед Ахматовой широко раскрывают ворота ленинградского журнала и ей свободно предоставляется отравлять сознание молодежи тлетворным духом своей поэзии»[129].

Через полтора десятка лет, когда и Жданов, и его главный начальник лежали у Кремлевской стены, именно к Ахматовой продолжала приходить молодежь, те ленинградские и московские девушки и юноши, которые возродили русскую поэзию в последней трети XX века.

Один из них в августе 1946 года, когда «Правда» публиковала текст постановления, готовился пойти в первый класс советской школы № 203, бывшей немецкой Анненшуле — школы Святой Анны — на Кирочной улице, неподалеку от Фонтанного дома, где тогда жила Анна Ахматова.

Глава 2. Величие замысла

«Читать я начал рано…» — Почва и судьба. — В кругу Ахматовой. — Первые встречи. — Поворот. — Степень одиночества. — Действующие декорации. — «Вы не представляете себе, что вы написали…» — Величие замысла.

Иосиф Бродский родился 24 мая 1940 года — на следующий день после того, как сборник Ахматовой «Из шести книг» поступил в ленинградскую Книжную лавку писателей.

Читать он научился рано, а интерес к книгам стал проявлять еще раньше. «Мария Моисеевна <…> с гордостью рассказывала, как однажды, вернувшись с работы, она увидела, что ее трехлетний сын держит в руках книгу „Так говорил Заратустра“, как будто читает ее. Она взяла у него книгу посмотреть и положила ее вверх ногами, а Иосиф тут же вернул ее в правильное положение», — вспоминает беседу с матерью Бродского итальянский поэт и переводчик Аннелиза Аллева[130].

Его детство не было радужным — война, эвакуация с матерью в Череповец, возвращение в Ленинград, истощенный блокадой, голодные послевоенные годы. В поэзии Бродского не найти детских воспоминаний, но очень многое в его характере определилось довольно рано и во многом благодаря эпохе, в которую он жил.

Война парадоксальным образом ненадолго открыла целому поколению недоступные до этого в СССР культурные горизонты. Мировая культура приходила к будущему поэту и его ровесникам не только через книги, но и через трофейное — кинофильмы, привезенные отцами из Европы и Китая вещи.

«Если кто и извлек выгоду из войны, — пишет Бродский в эссе „Трофейное“, — то это мы, ее дети. Помимо того что мы выжили, мы приобрели богатый материал для романтических фантазий. В придачу к обычному детскому рациону, состоящему из Дюма и Жюль-Верна, в нашем распоряжении оказалась всяческая военная бранзулетка — что всегда пользуется большим успехом у мальчишек. В нашем случае успех был тем более велик, что это наша страна выиграла войну»[131].

Может быть, отсюда, из этого детского опыта соприкосновения с непривычными и чарующими предметами, растет внимание к вещи в поэзии Бродского, внимание цепкое, активное, зачастую выводящее вещи на передний план стихотворения — как в «Стуле» или «Подсвечнике», — при этом не ограничивающееся описаниями, а проникающее в метафизическую суть описываемого. Бродский — поэт, который полно и последовательно воплотил принцип, продекларированный Мандельштамом в «Утре акмеизма»: «Любите существование вещи больше самой вещи и свое бытие больше самих себя — вот высшая заповедь акмеизма»[132].

Тот, кто любит свое бытие больше, чем самого себя, становится «меньше, чем кто-либо» — это, наверное, более точный перевод названия самого известного эссе Бродского «Less than One», давшего имя и его первой прозаической книге, эссе, в котором он вспоминает свое детство. А о предпочтении существования вещи ей самой он говорит во многих своих стихах. Вот строки из «Римских элегий» — прямой ответ на слова Мандельштама:

Чем незримей вещь, тем оно верней,

что она когда-то существовала

на земле, и тем больше она — везде.

Но до этого еще далеко, а пока школьник Бродский составляет свой круг чтения и библиотеку из очень разных книг. Идеологизированная школьная программа помогала этому лишь частично. Л. В. Лосев пишет о круге чтения Бродского-школьника: «Иерархии, навязываемые школьной программой, вызывали протест, рудиментом которого осталось ироническое отношение к Толстому (как „главному писателю“ в официальной иерархии), равнодушие к Некрасову и Чехову. Толстому Бродский противопоставлял не только горячо любимого Достоевского, не включенного в советскую школьную программу той поры, но и Тургенева. У Тургенева он любил „Записки охотника“, в особенности рассказы „Гамлет Щигровского уезда“, „Чертопханов и Недопюскин“ и „Конец Чертопханова“. Тень детского иконоборчества лежит на отношении Бродского к Пушкину, хотя центральную роль Пушкина в русской культуре он никогда не оспаривал»[133].

Вообще школьный курс литературы Бродского интересовал не особо, хотя отдельные задания, такие, например, как совместное чтение, могли его увлечь. Отвечая впоследствии на вопрос о детских воспоминаниях о Пушкине, Бродский вспоминал об этом: «В общем, особенных нет, за исключением опять-таки „Медного всадника“, которого я знал и до сих пор, думаю, знаю наизусть. Надо сказать, что в детстве для меня „Евгений Онегин“ почему-то сильно смешивался с „Горем от ума“ Грибоедова. Я даже знаю этому объяснение. Это тот же самый период истории, то же самое общество. Кроме того, в школе мы читали „Горе от ума“ и „Евгения Онегина“ в лицах, то есть кто читал одну строфу, кто читал другую строфу и т. д. Для меня это было большое удовольствие. Одно из самых симпатичных воспоминаний о школьных годах»[134].

Однако большинство школьных впечатлений было не столь приятным, и в конце концов Бродский принимает решение уйти из школы: «В пятнадцать лет я сбежал из школы — просто потому, что она мне очень надоела и мне было интереснее читать книжки. Но это ни в коей мере не является свидетельством какого-то уникального предрасположения к чему бы то ни было — о стихотворстве я вообще тогда не помышлял. В седьмом или восьмом классе я просто приходил в школу с двумя или тремя книжками, которые читал на уроках. Очень хорошо помню, например, роман Джеймса Олдриджа „Дипломат“, довольно большой том, которым я в восьмом классе зачитывался. И не потому, что он „про иностранную жизнь“, а… уже и не знаю, с чем это связано — по крайней мере, то, что там описывалось, не очень совпадало с тем, что происходило вокруг, и это было интересно»[135].

Олдридж, кстати, возникает позднее в его разговорах с Ахматовой, в довольно пренебрежительном контексте: «Анна Андреевна говорила, что русские об английской литературе судят по тем авторам, которые для литературы этой решительно никакой роли не играют. И Ахматова приводила примеры — один не очень удачный, а другой — удачный чрезвычайно. Неудачный пример — Байрон. Удачный — какой-нибудь там Джеймс Олдридж, который вообще все писал, сидючи в Москве или на Черном море»[136].

Свой юношеский опыт чтения поэзии Бродский характеризует так: «Читать стихи я начал рано: Бёрнса в переводах Маршака, Саади, потом почти стандартный набор — естественно, Есенина, Маяковского и т. д.»[137]. Вслед за этим начинаются и его первые самостоятельные поэтические опыты, и вхождение в круг ленинградских поэтов и литераторов.

Яков Гордин, встреча с которым, по словам самого Бродского, была одним из его первых литературных знакомств, так вспоминает о начинающем Бродском-поэте: «Бешеная попытка прорваться в органичное мировосприятие — не жалобная, а трагедийная <…> и острое желание попробовать все. Первые два-три года в стихах идет раскачивание от Лорки до Незвала, от Слуцкого до Баратынского — притом, что есть группа стихов собственно его, ни на что не похожих, но все равно это бесконечные пробы»[138].

Слуцкий упомянут не случайно. В ранней лирике Бродского хорошо чувствуется эхо его стихов, таких, как «Почему люди пьют водку?», «Усталость проходит за воскресенье», «Человечество делится на две команды»[139]. Вместе с Евгением Рейном Бродский ездил в Москву, чтобы показать Слуцкому свои стихи — и посвятил ему написанное по итогам поездки стихотворение «Лучше всего спалось на Савеловском…». Влияние было сильным, но Бродскому удалось его преодолеть, во многом за счет возвращения к классическим образцам русской поэзии и — на какое-то время — к классическим метру и ритму, которые затем под влиянием польской и английской поэзии трансформируются в моментально узнаваемое и ни на кого не похожее звучание его стиха.

Знакомство со стихами Баратынского становится переломным в отношении Бродского к поэзии. До этого она была лишь частью жизни, такой же примерно, как сезонные геологические экспедиции, в которые он нанимался каждое лето, чтобы заработать немного денег, теперь Бродский понимает, что это должно стать главным делом его жизни. Он так рассказывал об этом Евгению Рейну: «Году в пятьдесят девятом я прилетел в Якутск и прокантовался там две недели, потому что не было погоды. Там же в Якутске, я помню, гуляя по этому страшному городу, зашел в книжный магазин и в нем я надыбал Баратынского — издание „Библиотеки поэта“. Читать мне было нечего, и когда я нашел эту книжку и прочел ее, тут-то я все понял: чем надо заниматься. По крайней мере, я очень завелся, так что Евгений Абрамыч как бы во всем виноват»[140].

В начале шестидесятых Бродский много пишет и становится известен любителям поэзии в Ленинграде как один из многих молодых поэтов, читающих свои стихи при первой возможности: на квартирах друзей и знакомых, на «турнирах поэтов» и просто на улице. Он участвует в литературных вечерах в ДК им. Горького, во Всесоюзном геологоразведочном институте (ВНИГРИ), на физическом факультете ЛГУ, в других местах. Некоторые его стихотворения приобретают популярность.

Очевидец вспоминает один из таких вечеров: «Ведущий объявил: „Иосиф Бродский!“ Зал сразу зашумел и стало ясно, что этого поэта знают и его выступления ждут. И когда мальчик, только что подходивший ко мне, появился на эстраде, гул затих, наступила тишина. Раздался его голос — он был до того торжествен и громок, что мне сначала показалось, что говорит не он, а голос идет откуда-то из-за сцены <…> Первым Иосиф прочитал стихотворение „Сад“ („О как ты пуст и нем! в осенней полумгле…“). Когда он кончил — мгновенное молчание, а потом — шквал аплодисментов. И крики с мест, показавшие, что стихи его уже хорошо знали: „Одиночество“! „Элегию“! „Пилигримов“! „Пилигримов“!»[141]

К своим ранним стихам Бродский впоследствии относился очень критически, часто не давал согласия на их переиздание и очень не любил, когда о его поэзии судили только по этим текстам, несмотря на их популярность у массового читателя. Его поэтическая система быстро развивалась, и то раскачивание, о котором пишет Я. А. Гордин, приводило к тому, что на раннем этапе он шел методом проб и ошибок без определенной литературной стратегии. Вскоре, однако, он подошел к тому рубежу, где, по словам Пастернака, «кончается искусство / и дышат почва и судьба». Для того эволюционного скачка, который в 1962–1963 годах привел к формированию новой и оригинальной поэтики Бродского, принципиальны и почва, и судьба. Попробуем взглянуть на них чуть подробнее.

Начнем с судьбы. Бродский был известен не только ровесникам, любящим поэзию. Примерно с двадцати лет он попадает в поле зрения ленинградского КГБ. Причиной этого стали его стихи, появившиеся в одном из номеров самиздатовского литературного альманаха «Синтаксис», составителем которого был Александр Гинзбург. Гинзбург успел выпустить три номера — первые два были посвящены «москвичам», третий, куда вошли пять стихотворений Бродского, — «ленинградцам».

Издание «Синтаксиса» не прошло не замеченное властями. В июле 1960 года сотрудники КГБ произвели обыск в квартире Гинзбурга по подозрению в хранении антисоветской литературы и обнаружили редакционный архив альманаха — как уже вышедшие номера, так и обширные материалы для последующих. По воспоминаниям Гинзбурга чекисты вывезли из его квартиры «полгрузовика» рукописей. Какие же тексты попали им в руки?

Надо сказать, что альманах не был антисоветским[142], как не были антисоветскими стихи Бродского, вошедшие в него. Проблема была в том, что назвать их советскими тоже было нельзя. В третий номер «Синтаксиса» вошли пять стихотворений Бродского: «Еврейское кладбище возле Ленинграда», «Мимо ристалищ, капищ…» (те самые «Пилигримы», которых требовала аудитория, остающиеся одним из самых популярных текстов Бродского, несмотря на скорее негативное к нему отношение самого поэта в зрелые годы), «Стихи о принятии мира», «Земля» и «Дойти не томом…».

Осенью 1960 года Бродского первый раз вызывают в КГБ для беседы. Повод — публикация его стихов в «Синтаксисе». Бродский был не единственным допрошенным по этому делу, но сам факт вызова означал, что КГБ заинтересовался им и начал сбор материала. Вскоре положение усугубилось.

В декабре того же 1960 года Бродский едет в Самарканд по приглашению своего приятеля Олега Шахматова. Шахматов был человеком незаурядным, но при этом абсолютно авантюрного склада. Он окончил военную школу пилотов и стал летчиком, но через несколько лет был осужден на год лишения свободы за злостное хулиганство. Освободившись в 1960 году, он неоднократно менял занятия и места проживания. В Самарканде он оказался в поисках некого мифического клада, но к приезду Бродского сокровища так и не нашлись, а деньги кончались.

Через двадцать с лишним лет в беседе с Михаилом Мейлахом Бродский рассказывал: «Некоторое время мы кантовались как бездомные, мотались с места в место, ночевали бог знает где — в каких-то оранжереях, у корейца-художника, который оформлял щиты то ли для Дома связи, то ли для Красной армии… Какой-то абсолютно фантастический эпос! Зима была довольно жуткая, холодная, мы сильно мыкались, и, в конце концов, нам пришло в голову — а почему бы нам просто не перелететь через границу, угнав самолет в Афганистан?»[143].

Эта мысль, возникшая в праздном разговоре, как возникают многие юношеские безумные мысли, так никогда и не дошла до реализации. Однако Бродский, пробовавший в шестидесятые писать не только стихи, но и прозу, вернувшись в Ленинград, написал рассказ «Вспаханное поле», в котором герой собирается бежать из страны на самолете, и описаны его переживания в ночь перед побегом[144].

Осенью следующего года Шахматова арестовали за незаконное хранение оружия и осудили на два года. Уже в тюрьме он заявил, что хочет дать показания по другим делам (видимо, он хотел смягчить условия содержания), и среди прочего сообщил о плане захвата самолета, в обсуждении которого участвовал Бродский.

29 января Бродского вызывают в ленинградский КГБ, а дома у него производят обыск. Два следующих дня он проводит во внутренней тюрьме КГБ на Шпалерной улице[145]. Однако дело заканчивается ничем — времена все еще относительно вегетарианские, и КГБ не заводит дело о «мыслепреступлении», выражаясь оруэлловским языком. Однако внимание к Бродскому становится прицельным, а изъятые во время обыска стихи и дневник через год послужат материалом для пасквиля «Окололитературный трутень».

Документы свидетельствуют о том, что наблюдение за поэтом продолжалось. Так, например, в КГБ поступают данные «о встречах Бродского в марте 1962 года со стажером США в Ленинградском университете Ральфом Блюмом, от которого Бродский получил какую-то книгу»[146].

Все эти детали важно иметь в виду, поскольку Ахматова считала, что последующие события — суд по обвинению в тунеядстве и ссылка в Архангельскую область — произошли главным образом из-за дружбы Бродского с ней. Сам поэт вспоминал об осени 1963 года: «Мы виделись тогда по два раза в день, это продолжалось всю осень и прекратилось только потому, что меня арестовали. Она чувствовала себя виноватой, так как считала, что меня взяли из-за нашей дружбы. Не думаю, что это так»[147]. В свете этой реплики Бродского и сказанного выше понятно, что дружба с Ахматовой если и повлияла как-то на выбор Бродского властями в качестве жертвы, то была далеко не главной причиной этого. Как позже шутил сам поэт, «на каждого месье — свое досье», и его досье чекисты начали заполнять еще до встречи с Ахматовой.

Но если эта встреча не сильно повлияла на появление «дела Бродского», то влияние Ахматовой на формирование почвы для его поэтического творчества оказалось очень важным. Однако, прежде чем перейти к истории встречи двух поэтов в августе 1961-го и их последующей дружбы, нужно сказать несколько слов о том, кем — вопреки ждановскому постановлению — была Ахматова для молодежи конца 1950 — начала 1960-х.

Это было время, когда стихи Ахматовой после долгого перерыва снова начали печатать в советских газетах и журналах: «четыре — в 1956, двадцать одно — в 1957, восемнадцать — в 1960, восемь — в 1962, двенадцать — в 1963, двадцать четыре — в 1964, семь — в 1965»[148].

В 1961 году вышел сборник стихотворений Ахматовой в серии «Библиотека советской поэзии». И хотя он не давал сколько-нибудь истинного представления о творчестве Ахматовой 1930–1950-х годов, сборник стал знаком ее санкционированного возвращения в мир советской поэзии. Ахматову сново можно печатать, и в оставшиеся пять лет ее жизни стихи стали появляться в литературных журналах, а в 1965 году вышла книга «Бег времени», которая представляла поэзию поздней Ахматовой уже более полно, хотя все равно в урезанном виде.

Для многих молодых людей — и не только поэтов, но инженеров, учителей, врачей, всех, кого интересовала литература — Ахматова стала главным представителем исчезнувшей русской культуры, связующим звеном между застывшей советской современностью и Серебряным веком русской литературы и искусства. А еще — одним из самых ярких представителей культуры, именно петербургской. Корней Чуковский писал: «Архитектура и скульптура ей сродни. Из ее стихов то и дело встают перед нами то „своды Смольного собора“, то „гулкие и крутые мосты“, то „надводные колонны на Неве“ <…> Она и сама в своем творчестве зодчий»[149]. Многие стремятся встретиться с ней в Ленинграде и Москве, и она всегда открыта для этих встреч. Приведу несколько свидетельств современников, которые помогут понять контекст знакомства Ахматовой и Бродского.

Анатолий Найман пишет: «Я познакомился с Ахматовой осенью 1959-го, мне исполнилось 23 года. Были общие знакомые, повод нашелся. К тому времени я уже несколько лет писал стихи, мне хотелось, чтобы Ахматова услышала их. И мне хотелось, чтобы они ей понравились»[150].

Людмила Сергеева, жена поэта и переводчика Андрея Сергеева, ставшего в середине шестидесятых другом Бродского, вспоминает о том, что Сергееву очень хотелось познакомиться с Анной Ахматовой, и, наконец, он получил от Михаила Ардова ее телефон. Она остановилась, как часто делала во время приездов в Москву, в квартире Ардовых на Ордынке. Телефон Ардов продиктовал со словами, что звонить нужно не рано и «Анна Андреевна принимает всех». Было это в 1960 году.

«Когда Анна Андреевна подошла к телефону, Андрей выпалил: „Анна Андреевна, здравствуйте. С вами говорит Андрей Сергеев, я пишу стихи. Мне бы хотелось вам почитать“. Густой, обволакивающий голос Ахматовой, который слышу и я. „Пожалуйста, приходите“. — „Когда?“ — „Сейчас. Только я позову к телефону кого-нибудь из более нормальных людей, они вам объяснят, как добраться“». Они говорили «о самом главном — о силе и ответственности поэтического слова, которое и ведет за собой по жизни»[151].

Александр Кушнер вспоминает: «Впервые привела меня к Анне Андреевне Лидия Яковлевна Гинзбург, один из ее давних, еще с конца 20-х годов, и верных друзей. Пришли мы втроем: Лидия Яковлевна, Нина Королева (она тоже шла к Ахматовой впервые) и я. Это было в первых числах марта 1961 года. Ахматова жила на улице Красной Конницы. <…> голос… Вот что запомнилось прочно и навсегда. Глуховатый, ровный. Медленная, отчетливая, не сомневающаяся в себе речь. Так никто не говорил, никогда, нигде. Разговор не вспоминается. Когда дошла до меня очередь читать стихи, я прочел стихотворение „Графин“, а за ним — „Фонтан“. — Изящно, прелестно, очень мило, — эти слова я, разумеется, записал в тот же вечер, вернувшись домой»[152].

В начале мая 1961 года знакомятся с Ахматовой Евгений Рейн и Дмитрий Бобышев. Рейн вспоминает о первом визите в квартиру на ул. Красной Конницы в Ленинграде: «Ахматова сидела на узком диванчике, сказала, что неважно себя чувствует, расспросила меня о моих занятиях <…> Перед прощанием Ахматова спросила меня, не могу ли я — и лучше всего с каким-нибудь приятелем — помочь ей упаковать библиотеку. Дело в том, что осенью она должна была переехать в новую квартиру <…> У меня был такой приятель, тоже поэт <…> Дмитрий Бобышев. И через несколько дней вместе с ним я пришел к Ахматовой»[153].

Многим из тех, кто стремился встретиться с Ахматовой, смутно осознавая важность этой встречи, ее поэзия была известна в урезанном виде. Натан Готхарт, встретившийся с Ахматовой в Комарово на пару лет позже Бродского (и бывший старше, чем он), вспоминает о том, что ему было известно на момент встречи: «Я первый раз вижу Анну Ахматову. Мне известны самые ранние издания ее стихов, сборник „Из шести книг“, вышедший перед войной, и недавняя книжечка, изданная в 1961 году в серии „Библиотека советской поэзии“, в ней автобиография Ахматовой и, кажется, статья А. Суркова. Знаю ее стихи, напечатанные в последних номерах „Нового мира“, и немного из „Реквиема“, отдельные стихи из него ходят по рукам в машинописи. И очень свежо в памяти постановление ЦК ВКП(б) 1946 года и выступление Жданова»[154].

Бродский неоднократно говорил, что когда он впервые ехал к Анне Ахматовой, то не представлял себе человеческого и поэтического масштаба ее личности. Для него, как и для многих молодых читателей его времени, она оставалась автором любовной лирики 1910-х годов, автором «Вечера» и «Чёток».

Тем не менее некоторые стихи, написанные им до знакомства с Ахматовой, перекликаются с ее более поздними текстами. Один из очевидных примеров — поэма Бродского «Гость», написанная в мае 1961 года:

Постойте же. Вдали Литейный мост.

Вы сами видите — он крыльями разводит.

Постойте же. Ко мне приходит гость,

из будущего времени приходит.

Ср.: В «Поэме без героя» Ахматовой:

Гость из будущего! — Неужели

Он придет ко мне в самом деле,

Повернув налево с моста?

Совпадение очевидно. «Гость», судя по датировке, данной самим Бродским Владимиру Марамзину в 1971 году при составлении его первого самиздатовского собрания сочинений[155], написан до знакомства с Ахматовой.

Это дало основание ряду исследователей сомневаться в датировке поэмы, однако, кроме указания самого Бродского, есть свидетельства того, что он читал ее весной 1961 года на вечере поэзии на физфаке ЛГУ: «В 1961 году по весне, на физфаке ЛГУ состоялся вечер „Два часа русской поэзии“. Правда, устроители в последний момент спохватились: в программе были — Бродский, Рейн, Найман, Бобышев и Горбовский — и заменили это на „Два часа СОВРЕМЕННОЙ поэзии“ <…>. Так вот, на вечере этом (который проходил днем, часа в 3), Бродский читал „Гостя“, Рейн „Соседа Котова“, Горбовский „Квартиру“, Найман — что-то изящное и кокетливое, а эпатировал — Бобышев»[156].

С «Поэмой без героя» автор «Гостя» вполне мог быть знаком — к этому времени по Ленинграду ходили и зарубежная публикация 1959 года в альманахе «Воздушные пути», сделанная без ведома Ахматовой, и списки, исходившие от нее самой.

Бродский впервые приехал к Ахматовой в Комарово в понедельник 7 августа 1961 года. Мы помним, что август играл особую роль в ахматовской судьбе и мифологии. Таким образом, время встречи впоследствии воспринималось как знаковое. Как она писала в стихотворении «Август»:

Он и праведный, и лукавый,

И всех месяцев он страшней:

В каждом августе, Боже правый,

Столько праздников и смертей.

Кстати, последнее стихотворение, которое Бродский отправил редактору своей последней поэтической книги «Пейзаж с наводнением» Александру Сумеркину, тоже называется «Август».

Евгений Рейн вспоминает так о дне, когда он познакомил Бродского с Ахматовой: «Повез его в Комарово я, предварительно договорившись с Ахматовой. Иосиф захватил с собой фотоаппарат. <…> Помнится мне, что фотопленка в этот день была отщелкана целиком, и Иосиф подарил мне потом три или четыре кадрика, снятых тогда. После нескольких общесветских минут нас пригласили пить чай. В этот вечер Иосиф читал стихи, <…> 5 или 6 стихотворений. Я же прочитал только одно, написанное накануне. <…> Спустя долгие годы я стал припоминать дату этого визита. <…> Я вспомнил, что весь путь <…> сопровождался передававшимся репортажем о запуске в космос Германа Титова. А он совершил свой космический рейс 7 августа 1961 г.»[157].

В предыдущем столетии «железная дорога изменила все течение, все построение, весь такт нашей прозы», — писал Мандельштам в «Египетской марке». Теперь же первые космические полеты давали ощущение изменившихся масштабов вселенной и возможностей человека. Это ощущение непосредственно отражается в поэзии Бродского, так что отмеченная Рейном деталь поездки очень хорошо встраивается в картину его литературной биографии.

В беседе с Соломоном Волковым Бродский вспоминает, что после этого визита побывал на даче Ахматовой еще несколько раз вместе с Рейном и Найманом, но эти встречи помнит не очень отчетливо, поскольку до определенного момента не придавал им особого значения. «В те первые разы, когда я к ней ездил, мне, в общем, было как-то и не до ее стихов. Я даже и читал-то этого мало. В конце концов, я был нормальный молодой советский человек. „Сероглазый король“ был решительно не для меня, как и „правая рука“, „перчатка с левой руки“ — все эти дела не представлялись мне такими уж большими поэтическими достижениями. Я думал так, пока не наткнулся на другие ее стихи, более поздние»[158].

Поворотную точку в своем отношении к Ахматовой он описывал так: «На протяжении двух или трех месяцев впоследствии я продолжал наезжать в Комарово, либо сам, либо с кем-нибудь из моих друзей, и навещал Анну Андреевну. Но это носило характер скорее вылазок за город, нежели общения с великим поэтом. Во время этих встреч я показывал Анне Андреевне свои стихотворения, которые она хвалила, она мне показывала свои. То есть чисто профессиональный поэтический контакт имел место. Это действительно носило скорее характер поверхностный. Пока в один прекрасный день, возвращаясь вечером из Комарово, в переполненном поезде, набитом до отказа — это, видимо, был воскресный вечер. Поезд трясло как обычно, он несся на большой скорости, и вдруг в моем сознании всплыла одна фраза, одна строчка из ахматовских стихов [далее в интервью Бродский поясняет, что это была строчка „Меня, как реку, / суровая эпоха повернула“. — Д. А.]. И вдруг в какое-то мгновение, видимо, то, что японцы называют сатори или откровение, я понял, с кем я имею дело. Кого я вижу, к кому я наезжаю в гости раз или два в неделю в Комарово. Вдруг каким-то образом все стало понятным, значительным. То есть произошел некоторый, едва ли не душевный, переворот»[159].

Речь идет о «Северных элегиях», которые Бродский неоднократно называл в числе любимых ахматовских стихов, причем слово переворот как бы откликается на само значение строки и на мощный стиховой перенос в ней. Ср. замечание Р. Д. Тименчика о стихотворении Ахматовой в целом и об этой строке: «Оно начинается выразительным стиховым переносом, кажется, наследующим свою семантику из enjambement’ов Баратынского. Возможно, потому поразило оно Иосифа Бродского, поклонявшегося Баратынскому»[160].

Что важно, перенос в стихотворении Ахматовой носит иконический характер, то есть прием подчеркивает самой своей формой то, о чем идет речь:

Меня, как реку,

Суровая эпоха повернула.

Мне подменили жизнь. В другое русло,

Мимо другого потекла она,

И я своих не знаю берегов.

Поворот — реки или судьбы поэта — оказывается изображен разрывом поэтической строки. В одной из следующих глав будет показано, как Бродский использует этот прием — не просто стиховой перенос или, как его называют, анжамбман (франц. enjambement), а отображение смыслового уровня на формальный.

Видимо, эта идея поворота явно или скрыто была связана в сознании Бродского с Ахматовой — так, в беседе с Волковым, описывая это прозрение в переполненной пригородной электричке, Бродский не приводит саму строчку, но упоминает поворот: «И только в один прекрасный день, возвращаясь от Ахматовой в набитой битком электричке, я вдруг понял — знаете, вдруг как бы спадает завеса — с кем или, вернее, с чем я имею дело. Я вспомнил то ли ее фразу, то ли поворот головы — и вдруг все стало на свои места»[161].

Не могла не произвести впечатления на молодого Бродского и та свобода, с которой Ахматова чувствовала себя в мировой литературе. «Ахматова была человеком чрезвычайно начитанным — она читала по-английски, по-французски, по-немецки, по-итальянски с большой легкостью. Это, возвращаясь к этой фразе, что она нас вырастила, это правда. Я помню, что впервые „Ромео и Джульетту“ по-английски я услышал в ее чтении. Как, впрочем, и куски из „Божественной Комедии“: по-итальянски. В ее чтении»[162]. Вспомните Мандельштама, заплакавшего при чтении Ахматовой фрагментов «Божественной комедии»: «Нет, ничего, только эти слова и вашим голосом»[163].

Ахматова тоже вряд ли поняла по первой встрече, с кем имеет дело. Бродский был одним из многих поэтов, которые приезжали в Комарово. Однако постепенно из этого широкого круга выделилась небольшая группа: четверо молодых поэтов, объединенных отношением к стихам и дружбой, которые ей были особенно близки и от которых она многого ожидала. Анатолий Найман вспоминает: «Ахматова однажды назвала нас „аввакумовцами“ — за нежелание идти ни на какие уступки ради возможности опубликовать стихи и получить признание Союза писателей»[164].

Бродский впоследствии говорил, что названия «аввакумовцы» не помнит, в его памяти отложилось другое имя, которое Ахматова дала их группе: «Нас было четверо: Рейн, Найман, Бобышев и я. Анна Андреевна называла нас — „волшебный хор“»[165].

Постепенно из этого «волшебного хора» все более выделяется голос Бродского. Ахматова с 1962 года начинает говорить о нем сначала как об одном из самых талантливых молодых поэтов, потом — как о главном поэте поколения. Приведу несколько примеров.

Лидия Чуковская записывает содержание беседы с Ахматовой 28 сентября 1962 года: «Потом о стихах Тарковского, Корнилова, Самойлова, Липкина: „Вот это и будет впоследствии именоваться `русская поэзия шестидесятых годов`. И еще, пожалуй, Бродский. Вы его не знаете“»[166]. За неделю до этого упомянутый здесь Самойлов отмечает, что Ахматова «хвалит И. Бродского и Наташу Горбаневскую», а через пару дней знакомится с Бродским сам. «Бродский — настоящий талант. Зрелость его для двадцати двух лет поразительна. Читал замечательную поэму „Холмы“. Простодушен и слегка безумен, как и подобает. Во всем его облике, рыжеватом, картавом, косноязычном, дергающемся, — неприспособленность к отлившимся формам общественного существования и предназначенность к страданию. Дай бог ему сохраниться физически, ибо помочь ему, спасти его нельзя»[167].

24 марта 1963 года на вопрос посетившего ее в Комарово Натана Готхарта об интересных молодых поэтах Ахматова замечает: «Молодые? Вот Бродский. Он еще не печатается». И вновь в беседе с ним же 16 августа 1963 года: «Иосиф Бродский. Настоящий поэт. Прочитайте его поэму „Исаак и Авраам“»[168].

Поэт и прозаик Давид Маркиш в интервью Валентине Полухиной вспоминает, что Ахматова «в конце 50-х или в начале 60-х» привозила стихи Бродского в Москву. «Анна Андреевна достала из своей, если не ошибаюсь, коричневой сумки пачку машинописных листков — то был второй, а, скорее третий экземпляр стихотворного текста — и протянула мне со словами: „Вы знаете, кто это?“ Я узнал Бродского — трудно было его не узнать, да и в нашем институте, и по домам списки стихов Бродского нет-нет да и выныривали, появлялись, наряду со стихами таких запрещенных поэтов, как Мандельштам или Цветаева. Ахматова расспрашивала меня, что молодые московские поэты думают о Бродском. Она говорила не о ленинградских поэтах вообще — а только о Бродском, и видно было совершенно отчетливо, что Ахматова ставит его особняком и на порядок выше других. Я встречался с Ахматовой шесть или семь раз и никогда не видел, чтобы она с такой гордой уверенностью, с таким торжественно-светлым лицом говорила о любимых ею поэтах»[169].

Сходные впечатления об отношении Ахматовой к Бродскому передает 19-летний тогда ленинградский поэт Виктор Кривулин: «Летом 1963-го Ахматова роняет такую фразу: „Вы даже представить не можете, какой расцвет поэзии ожидает Россию“. Я спрашиваю: „Ну а кто, какие поэты, как вы считаете?“ — „Бродский“. — „А еще кто?“ — „Бродский. Разве этого недостаточно?“»[170].

И вновь Давид Самойлов. 29 мая 1963 года он делает запись о телефонном разговоре с Ахматовой: «Звонила Анна Андреевна. Ее тянет в Москву, где у нее подобие „двора“ и подобие литературной школы. Она как-то сказала Копелеву, что Гумилев школы не создал, а она создала. Среди своих продолжателей она числит меня и Бродского. Отчасти (и внешне) это верно»[171].

Что же было известно Ахматовой из стихов Бродского к тому времени и почему она назвала именно его в качестве представителя своей «литературной школы»? Воспоминания самого Бродского и его современников, дополненные записями Ахматовой, могут дать ответ на этот вопрос.

С. С. Шульц вспоминал о поездке с Бродским в Комарово к Ахматовой в октябре 1961-го: «В эту нашу поездку Иосиф привез с собой „Петербургский роман“. Анна Андреевна взяла рукопись и читала сама, внимательно и долго, неоднократно возвращаясь к уже прочитанным страницам. Она спросила Иосифа, когда случилось то, что описано в 8-й и 9-й главах его „Романа“, т. е. в главах о допросах в стенах КГБ, и добавила при этом: „Собственно, не надо рассказывать подробности“. Спрашивала она и о геологических поездках Иосифа, и он, отвечая, сказал с неожиданной твердостью: „Я больше в поле с геологическими партиями не поеду никогда“»[172].

«Петербургский роман», о котором здесь идет речь, — большое произведение Бродского, попытка спроецировать проблематику пушкинского «Медного всадника» в современный Ленинград, сделанная, по всей вероятности, не без влияния «Петербургских строф» Мандельштама[173]. К этой поэме, во многом ученической, поэт впоследствии не возвращался и не включал ее в свои сборники — как и большинство ранних стихов.

Подробностей о допросах в КГБ сдвоенная глава 8–9 действительно не содержит, хотя Бродский и упоминает в ней «госбезопасность», и размышляет о бессмысленном устройстве советской жизни.

Не то страшит меня, что в полночь,

героя в полночь увезут,

что миром правит сволочь, сволочь.

Но сходит жизнь в неправый суд,

в тоску, в смятение, в ракеты,

в починку маленьких пружин

и оставляет человека

на новой улице чужим.

Другая большая поэма, о которой отозвалась Ахматова, — это «Шествие». Бродский вспоминал в беседе с Полухиной: «Я помню, она сказала про „Шествие“: „Какая степень одиночества!“ Это, между прочим, как раз то, что я стремился тогда — как бы это сказать? — to convey, выразить, передать. То есть, я понял всю глубину ее взгляда, оценки, суждений — она действительно смотрела на то, что по-английски — to the moral center»[174].

Кроме степени одиночества Ахматова могла заметить в «Шествии» и некоторые переклички с «Поэмой без героя». Н. Г. Медведева обращает внимание на предупреждение от автора в первой главе поэмы Бродского:

Я попытаюсь вас увлечь игрой:

Никем не замечаемый порой,

Запомните — присутствует герой.

С ее точки зрения, с которой сложно не согласиться, эта реплика звучит «подчеркнуто полемически». «Бродский также использует своеобразный „минус-прием“; но если ахматовская „шкатулка“ скрывает отсутствующего героя, то у Бродского, наоборот, зашифровано его присутствие»[175]. Указывает Медведева и на прямые цитаты, например, «из пепла убывающей любови» в «Шествии» и «И убывающей любови / Звезда восходит для меня» в «Поэме без героя».

Конечно, эти цитаты сами по себе не говорят о сходстве поэтических систем. Это просто неизбежное следствие регулярных встреч с таким поэтом, как Ахматова, чтения стихов и разговоров о них. Бродскому удалось переломить поверхностное влияние, усвоив некоторые глубинные, но принципиальные элементы ахматовской поэтики и сплавив их с собственными языковыми интуициями, цветаевской парадоксалистской интонацией и сдержанностью англо-американской поэзии.

Отзывы о «Госте» и «Шествии» не особенно отличались от того, что Ахматова обычно говорила другим поэтам. Анатолий Найман вспоминает: «Если в том, что она прочла, было описание пейзажа, Ахматова говорила: „В ваших стихах есть чувство природы“. Если встречался диалог — „Мне нравится, когда в стихи вводят прямую речь“. Если стихи без рифм — „Белые стихи писать труднее, чем в рифму“. Тот, кто после этого просил посмотреть „несколько новых стихотворений“, мог услышать: „Это очень ваше“. И наконец, в запасе всегда было универсальное: „В ваших стихах слова стоят на своих местах“»[176].

Но вскоре тональность ее отзывов на стихи Бродского изменилась — примерно к началу 1963 года формируется его узнаваемый поэтический стиль, и стихи приобретают совершенно иные качества. От юношеской романтической лирики, замешанной на советской поэзии 1920–1930-х годов с сильным влиянием старших современников и поэтов того же поколения — Слуцкого, Красовицкого, Рейна, — не остается почти ничего.

Как пишет Дмитрий Лакербай, автор лучшей работы о поэтике раннего Бродского, «осознать изменения, происходящие в поэзии Бродского в 1962–1963 годах, проще всего на примере стихотворения, как будто специально созданного для этой цели»[177]. Это стихотворение «Я обнял эти плечи и взглянул…», которое действительно маркирует смену поэтических ориентиров и появление нового приема, который будет характерен для Бродского на протяжении всего творчества — игры с точками зрения, когда разнонаправленные взгляды дают различные перспективы, а пересечение этих перспектив создает сложную стереоскопическую картину — можно вспомнить «Осенний крик ястреба», «Декабрь во Флоренции» или «На выставке Карла Вейлинка».

В 1919 году Сергей Рафалович писал о стихах Ахматовой: «Если бы можно было себе представить такую пьесу, где обстановка, декорация, бутафория были бы самыми настоящими действующими лицами, совершенно равноправными людям, изображенным в ней, то она точнейшим образом соответствовала бы ахматовским стихотворениям»[178]. Именно такую пьесу представляет собой стихотворение Бродского «Я обнял эти плечи и взглянул…». Вот его начало:

Я обнял эти плечи и взглянул

на то, что оказалось за спиною,

и увидал, что выдвинутый стул

сливался с освещенною стеною.

Был в лампочке повышенный накал,

невыгодный для мебели истертой,

и потому диван в углу сверкал

коричневою кожей, словно желтой.

Стол пустовал. Поблескивал паркет.

Темнела печка. В раме запыленной

застыл пейзаж. И лишь один буфет

казался мне тогда одушевленным.

В этом тексте «вещи образуют особый тип высказывания, своего рода предложение, из которого только и становится понятным окончательный смысл всей ситуации»[179]. Бродского неоднократно упрекали в отсутствии лиризма, бесчувственности и холодном расчете, приводя в пример это стихотворение, но, по сути, перед нами не отсутствие лиризма, а доведенный до своего логического предела ахматовский лиризм «Белой стаи» и «Подорожника», явственный во многих его текстах второй половины шестидесятых — начала семидесятых — от «Все чуждо в доме новому жильцу…» до «Натюрморта».

Новаторство Бродского в этом стихотворении отмечает и Лев Лосев: «Бродский, в ту пору преданный ученик Ахматовой, строго придерживаясь акмеистического канона, избегает здесь всего, что отдавало бы поэтикой прошлого, поэтикой учебника литературы. Здесь практически нет ни одного „поэтического“, то есть риторического, приема: метафор, художественных эпитетов, гипербол, литот и т. п.»[180].

Однако анализируя «Я обнял эти плечи и взглянул…», Лосев приходит к выводу, что в стихотворении проявляется «чеховский лиризм» и видит в нем парафраз финального эпизода «Дамы с собачкой». С такой интерпретацией сложно согласиться[181] — взгляд стареющего Гурова в рассказе Чехова обращен на его собственное отражение в зеркале, взгляд лирического героя Бродского — на предметы, которые раскрывают его психологическое состояние. Это, как уже было сказано, типологически сходно с элементами психологизма в поэзии Ахматовой — от «Песни последней встречи» до «Северных элегий», — при этом это типологическое сходство не означает внешнего подобия. У Ахматовой это переключение на внешние детали в минуту, когда лирическая героиня говорит о своих чувствах:

На кустах зацветает крыжовник

И везут кирпичи за оградой.

(«Как соломинкой пьешь мою душу…»)

Бродский сам отмечал такую особенность поэзии Ахматовой. Валентина Полухина вспоминает о его семинаре в Мичиганском университете: «Анализируя ахматовское стихотворение „Шиповник цветет“, Бродский обращает внимание на то, что Ахматова ничего не говорит о самом герое стихотворения, а просто описывает предметы, его окружающие: нарцисс в хрустале, стол, зеркало, сигары синий дымок. Использование метонимии в любовных стихах — излюбленный прием самого Бродского»[182].

Кроме того, для него, как и для Ахматовой, характерна изначальная установка на сдержанное высказывание, но для Бродского здесь помимо ахматовской интонации важно знаменитое understatement англоязычной поэзии, о котором он пишет в эссе о Роберте Фросте «Поклониться тени» и которое, за редкими исключениями («Прощальная ода», «Горение»), определяет его поэтический голос[183] — как, например, еще в одном стихотворении, своего рода «двойчатке» к «Я обнял эти плечи и взглянул»:

Все чуждо в доме новому жильцу.

Поспешный взгляд скользит по всем предметам,

чьи тени так пришельцу не к лицу,

что сами слишком мучаются этим.

Но дом не хочет больше пустовать.

И, как бы за нехваткой той отваги,

замок, не в состояньи узнавать,

один сопротивляется во мраке.

(«Все чуждо в доме новому жильцу…»)

Интонация здесь напоминает позднюю лирику Ахматовой — которую сам Бродский сравнивал со стихами Фроста по схожему признаку: «монотонность размера, монотонность звучания <…> псевдонейтральность, вот эта глухая нота»[184]. Вот почему в стихотворении «На столетие Анны Ахматовой», речь о котором впереди, он пишет о ее словах «ровны и глуховаты».

Стихотворение Бродского «Я обнял эти плечи и взглянул…», в котором слышна та же ровная, глуховатая интонация, демонстрирует новые возможности его поэтической системы. «Его 5-стопный ямб, его отрешенный, внутренне драматичный, но внешне бесстрастный тон, конципированная описательность, объективированность точки взгляда и жизнь вещей, от которых весьма трудно себя отличить <…> повторяются во многих стихотворениях»[185].

От каталога вещей в «Я обнял эти плечи и взглянул…» — несколько шагов до знаменитого парада предметов в «Большой элегии Джону Донну», датированной 7 марта 1963 года. Идея отстраненного взгляда здесь трансформируется и отделяется от наблюдателя — Джон Донн увиден глазами его души, оторвавшейся от тела и совершающей полночный полет. Известны слова Ахматовой об этом стихотворении: «Вы не представляете себе, что вы написали». Кажется, никто не обращал внимания, что эти слова являются парафразой отклика Вячеслава Иванова после одного из первых чтений Ахматовой на знаменитой «Башне», о котором Ахматова вспоминает в записной книжке 1959–1960 года: «Вы сами не знаете, что делаете…»[186].

Вообще можно заметить, что литературные отношения Ахматовой и Бродского, его «ученичество» у нее и вхождение с ее помощью в литературу моделируют, сознательно или невольно, ряд известных в русской культуре образцов. И, наверное, самый показательный из них, который можно спроецировать на «ученичество» Бродского — это случай Жуковского и Пушкина.

Поэтическое влияние Жуковского на Пушкина нельзя назвать определяющим, тогда как в жизненном и духовном плане это влияние невозможно переоценить. Жуковский, как признанный первый поэт десятилетия после отечественной войны, автор «Певца во стане русских воинов», в двадцатые годы подчеркивает первенство Пушкина в современной русской поэзии.

Вот отрывок из его письма Пушкину 12 ноября 1824 года: «На всё, что с тобою случилось, и что ты сам на себя навлек, у меня один ответ: ПОЭЗИЯ. Ты имеешь не дарование, а гений. Ты богач, у тебя есть неотъемлемое средство быть выше незаслуженного несчастия, и обратить в добро заслуженное; ты более нежели кто-нибудь можешь и обязан иметь нравственное достоинство. Ты рожден быть великим поэтом; будь же этого достоин. В этой фразе вся твоя мораль, всё твое возможное счастие и все вознаграждения. Обстоятельства жизни, счастливые или несчастливые, шелуха. Ты скажешь, что я проповедую с спокойного берега утопающему. Нет! я стою на пустом берегу, вижу в волнах силача и знаю, что он не утонет, если употребит свою силу, и только показываю ему лучший берег, к которому он непременно доплывет, если захочет сам. Плыви, силач. А я обнимаю тебя. Уведомь непременно, что сделалось с твоим письмом. Читал Онегина и Разговор, служащий ему предисловием: несравненно! По данному мне полномочию предлагаю тебе первое место на русском Парнасе. И какое место, если с высокостию гения соединишь и высокость цели»[187].

Эта «высокость цели» напоминает ставшую хрестоматийной фразу о «величии замысла», приписываемую Бродскому и неоднократно воспроизводимую Ахматовой и другими. Эти слова дважды повторяются в письмах Ахматовой Бродскому в ссылку.

15 февраля 1965 года она пишет: «Сегодня ездила туда [в Комарово], вспоминала нашу последнюю осень с музыкой, колодцем и Вашим циклом стихов. И снова всплыли спасительные слова: „Главное — это величие замысла“». И летом того же года (письмо написано в Петров день, т. е. 29 июня: «И в силе остаются Ваши прошлогодние слова: „Главное — это величие замысла“».

Помимо «высокости цели» фраза Бродского о «величии замысла», с точки зрения Я. А. Гордина, может восходить к пушкинской характеристике «Божественной комедии» Данте[188], данной в статье «Возражение на статьи Кюхельбекера в „Мнемозине“»: «единый план Ада есть уже плод великого гения»[189].

Книгу о Бродском Гордин назвал «Рыцарь и смерть, или Жизнь как замысел», и идея «замысла», то есть сознательного жизнетворчества, проходит и через судьбу, и через стихи поэта. Ахматова во многом помогла ему этот замысел реализовать — ее стихи служат образцом создания своего места в русской поэзии, а жизнь — одной из важнейших моделей, показывающих место и роль поэта в литературе и обществе.

Важным уроком, который Бродский усвоил, общаясь с Ахматовой, стало осознание того, что не только каждая строчка, но и каждый поступок поэта способен стать частью его литературной биографии. И здесь есть выбор — отдаться на волю суждений современников и критиков или выстраивать свою биографию осознанно. Именно в те годы, когда они встречаются, Ахматова уделяет все больше внимания тому, чтобы поддержать свою собственную версию биографии, отвечая на многочисленные публикации исследований и мемуаров (прежде всего эмигрантских), связанных с ее поэзией и с литературной средой русского Серебряного века в целом: «Биография выстраивалась ею в расчете на восприятие потомков путем сознательного отбора материала, и конечным продуктом этого строительства оказывался „ахматовский миф“, то есть, иначе говоря, художественный образ»[190].

Элементом этой биографии является и обмен стихотворными посланиями и посвящениями. Посвящают стихи Ахматовой почти все поэты, посещающие ее в Комарово, в этот поэтический диалог вливаются и голоса «волшебного хора». Сам факт такого поэтического диалога между Ахматовой и «аввакумовцами» вызывает в памяти знаменитый обмен стихами между Ахматовой и Блоком.

Не исключено, что эта аналогия возникала и у самих поэтов.

Глава 3. Наискосок

Эпиграфы. — «Закричат и залопочут петухи…» — Спец по противоатомной защите. — Стихи в комаровском пейзаже. — «Ахматовский выкормыш». — Защищая Бродского. — «Гениальная симфония». — «Ни тени озлобления…» — Народ. — «По-настоящему осиротевший».

В стихах Бродского есть несколько эпиграфов из Ахматовой — так, «Сонету» (1964) предпослана строка «Седой венец достался мне недаром…» из ахматовского стихотворения «Какая есть. Желаю вам другую…». Как замечает Лев Лосев, в 1964 году это стихотворение еще не было опубликовано (хотя написано в 1942 году) и могло быть известно Бродскому только от самой Ахматовой[191]. 24 января 1965 года Ахматова показывает Н. Готхарту этот сонет: «Он мне прислал сонет на Новый год. Прекрасный сонет. Не шекспировский вольный, а строгий, как у Петрарки. Почитайте его, он лежит в папке. И если хотите, возьмите, там есть еще экземпляры»[192].

Бродский не только берет эпиграф из Ахматовой для своего сонета, но и развивает в нем один из важных мотивов поэзии Ахматовой — «мотив духоты, нехватки воздуха», который, как отмечает Лосев, «постоянно связан с трагической тематикой в поэзии Ахматовой»[193].

Вообще само внимание к эпиграфу как части текста — неотъемлемый элемент ахматовской поэтики. Она снабжает эпиграфами многие из своих стихов. Как отмечает Т. В. Цивьян, в поэзии Ахматовой «эпиграф становится не столько формулировкой определенной идеи, сколько указанием на некий текст, на некие смыслы; он становится элементом диалога»[194].

В одной из записных книжек Ахматовой читаем: «взять эпиграф к „Листкам из дневника“ из письма И. Б<родского>: „Из чего же он (Человек) состоит: из Времени, Пространства, Духа? Писатель, надо думать, и должен, стремясь воссоздать Человека, писать Время, Пространство, Дух…“»[195].

При этом, как замечает Анатолий Найман, «у Ахматовой нет стихов, посвященных Бродскому. „Последней розе“ предпослана строчка из его стихотворения, но эпиграф, как известно, не посвящение. Единственное основание считать посвященным четверостишие „О своем…“ добыто, насколько я понимаю, из книги „Рассказы о Анне Ахматовой“, где автор [сам Найман — Д. А.] очень осторожно говорит, что оно с самого начала ассоциировалось у него с Бродским из-за „золотого клейма неудачи“ — рыжих его волос»[196].

Обратимся к стихотворениям Бродского, прямо посвященным Ахматовой и прочитанным ей. Самое известное из них — «Закричат и захлопочут петухи…».

Сам Бродский замечал: «Единственное, что я про это стихотворение помню, так это то, что я его дописывал в спешке. Найман и я, мы ехали к Анне Андреевне в Комарово из Ленинграда. И нам надо было нестись на вокзал, чтобы успеть на электричку. Спешку эту я запомнил, не знаю, почему. Не понимаю, почему такие вещи запоминаются <…> Начало у стихотворения беспомощное — не то чтобы беспомощное, но слишком там много экспрессионизма ненужного. А конец хороший. Более или менее подлинная метафизика»[197].

Бродский не включал его в свои поэтические книги, хотя стихотворение дважды было опубликовано в зарубежной периодике — один раз в «Гранях» (№ 72, 1969), второй раз в «Новом русском слове» (9 июня 1972 года — через несколько дней после отъезда автора из СССР). Возможно, это связано с теми же причинами, по которым он не хотел переиздавать другие свои ранние стихи.

В начале стихотворения действительно много от юношеского, романтического периода Бродского, к которому он не любил возвращаться (но который, впрочем, предпочитают многие поклонники его поэзии). Метафорические клише (такие, как повторенный в другом стихотворении того же года «лошадиный изумруд» для описания глаз лошади), обыгрывание названия Марсова поля, когда неуклюжее «марсовое» указывает не только на место в Ленинграде, но, в духе фантастической литературы, на что-то космическое и инопланетное («тени яйцевидных кораблей»).

Грохочущие по проспекту сапоги отсылают к популярной в 1950-е годы песне Булата Окуджавы («Вы слышите, грохочут сапоги…»), да и вообще в стихотворении еще отсутствует та исключительная выверенность каждого слова, которая отличает зрелого Бродского. При этом хорошо уже видно стремление выстраивать анафорическую связь между строфами, в результате которой две первых строфы, словно передающие ритм колес пригородной электрички, создают своеобразный калейдоскоп звуков и света[198].

Есть здесь и та особенность, которая станет характерна для его стихов, адресованных поэтам, живым или умершим. Бродский почти всегда в таких случаях включает в свой текст образы или строки, взятые из поэзии адресата: вот и здесь строчка по отечеству без памятника Вам недвусмысленно указывает на соответствующее место из «Реквиема»: а если когда-нибудь в этой стране / Воздвигнуть задумают памятник мне…

Кроме того, как уже замечали, можно увидеть отсылку к пушкиноведческим штудиям Ахматовой уже в первой строчке — в образе петухов. Первая работа Ахматовой о Пушкине была посвящена именно «Сказке о золотом петушке»[199].

Третья строфа стихотворения Бродского содержит возможную отсылку к «Поэме без героя»:

И помчатся, задевая за кусты,

невредимые солдаты духоты

вдоль подстриженных по-новому аллей,

словно тени яйцевидных кораблей.

В сочетании с «загустевшим воздухом» в последней строфе эти строки недвусмысленно отсылают к стихотворению Николая Клюева, посвященному Ахматовой:

Ахматова — жасминный куст,

Обожженный асфальтом серым,

Тропу ль утратила к пещерам,

Где Данте шел и воздух густ.

Ахматова взяла эти клюевские строки в качестве эпиграфа к одной из частей «Поэмы без героя», существенно трансформировав их: «… жасминный куст / где Данте шел и воздух пуст»[200].

Сам Бродский объяснял появление яйцевидных кораблей еще одной причиной. Р. Д. Тименчик пишет: «В 1971 году я спросил у Бродского о мотивах этого стихотворения. Он сказал, что его волновало, как уберечь персонально Ахматову от будущей ядерной войны»[201]. В воспоминаниях Анатолия Наймана это беспокойство также отражено, он пишет, что после ссылки Бродский, «освободившись, приехал в Комарово и немедленно стал копать под Будкой бомбоубежище для Ахматовой. Придя из леса, я застал его уже по плечи в яме, а ее у окна, улыбающейся, но немного растерянной: „Он говорит, что на случай атомной бомбардировки“. В ее словах слышался вопрос — я ответил: „У него диплом спеца по противоатомной защите“»[202].

«Более или менее подлинная метафизика» в стихотворении «Закричат и захлопочут петухи», о которой говорит Бродский, предвосхищает последнюю часть «Большой элегии Джону Донну». Ахматова напрямую говорит с Богом, сохраняющим в загустевшем воздухе «плоть душ» — совсем как в девизе над воротами Шереметевского дворца: Deus Conservat Omnia[203]:

Вы промолвите тогда: «О, мой Господь!

Этот воздух загустевший — только плоть

душ, оставивших призвание свое,

а не новое творение Твое».

Кстати, когда-то Борис Эйхенбаум отметил, что Ахматова ввела в поэзию разговорный союз только[204], Бродский не только подмечает это и вкладывает этот союз в прямую речь героини стихотворения, но и сам идет по стопам Ахматовой. Ср. «Гость», «Шествие» и другие его ранние стихи.

В стихотворении устанавливается связь между прошлым, настоящим и будущим, которая гарантирована присутствием поэта — Анны Ахматовой. Марсово поле, на которое она приходит «одинешенька-одна», «как бывало и не раз» подчеркивает связь с Петроградом / Ленинградом первых послереволюционных лет, когда Ахматова жила в непосредственной близости от этого места. Кроме того, Марсово поле — место действия четвертой главы «Поэмы без героя», обозначенное как: «Угол Марсова поля. Дом, построенный в начале XIX века братьями Адамини. В него будет прямое попадание авиабомбы в 1942 году. Горит высокий костер. Слышны удары колокольного звона от Спаса на Крови. На поле за метелью призрак дворцового бала»[205]:

Ветер, полный балтийской соли,

Бал метелей на Марсовом Поле

И невидимых звон копыт…

И безмерная в том тревога,

Кому жить осталось немного,

Кто лишь смерти просит у Бога

И кто будет навек забыт.

Одиночество, связанное с гибелью большинства друзей и близких («все души милых на высоких звездах»), проецируется из прошлого в будущее, в то будущее, в котором нет «нас» (а множественное число — вы напишете о нас наискосок — указывает на участников «волшебного хора»). Поэзия Ахматовой позволит ей шагнуть в XXI век — эту идею Бродский четко сформулирует в Нобелевской лекции. «Создаваемое сегодня по-русски или по-английски, например, гарантирует существование этих языков в течение следующего тысячелетия. Поэт, повторяю, есть средство существования языка. Или, как сказал великий Оден, он — тот, кем язык жив. Не станет меня, эти строки пишущего, не станет вас, их читающих, но язык, на котором они написаны и на котором вы их читаете, останется не только потому, что язык долговечнее человека, но и потому, что он лучше приспособлен к мутации»[206].

Получив это стихотворение, Ахматова отметила, что это не просто альбомные стихи: «Ахматова, считавшая нужным зафиксировать в блокноте: „24 <июня 1962> <…>. Стихи Иосифа — не альбомные“, не оставлявшая посылок без ответа (взявшая эпиграф из этого стихотворения) и все время в эти годы помнившая о том, чьей метонимией бывала флейта в ее стихах, как представляется, откликнулась на „флажолет“ по смежности, в стихотворении, обращенном не к Бродскому, но куда-то рядом с ним. „И просит целый день божественная флейта / Ей подарить слова, чтоб льнули к звукам тем“, — а сам Бродский двенадцать лет спустя, обратившись к вдали игравшим солдатам, попросил флейту спеть теперь на манер державинского снегиря»[207].

Анна Ахматова. «Последняя роза». Машинопись с авторской правкой

Ее ответом стала «Последняя роза» — стихотворение, эпиграфом к которому она взяла строчку «Вы напишете о нас наискосок». При публикации эпиграф был снят по цензурным причинам, но Ахматова неизменно вписывала его, даря оттиски стихотворения друзьям. Об истории появления «Последней розы» Бродский рассказал Соломону Волкову: «Ахматова очень любила розы. И всякий раз, когда я шел или ехал к ней, я покупал цветы — почти всегда розы. В городе это было или не в городе <…> Строчка эта — „Вы напишете о нас наискосок“ — взята из стихотворения, которое я написал Ахматовой на день рождения. (Там было два стихотворения — оба, в общем, довольно безнадежные с моей точки зрения»[208].

В стихотворении Бродского таким образом отразились не только стихи Ахматовой, но даже особенности ее почерка. Чтобы узнать эту деталь, достаточно посмотреть на рукописи Ахматовой или прислушаться к свидетельствам современников. «В 62-м году она мне подарила книжку стихов с надписью: „Д. Самойлову в память московских встреч и бесед. Анна Ахматова. 17 июля. Ордынка“. Надпись сделана прямо поперек страницы. Как-то сказала, что любит надписи наискосок. Может, поэтому взяла эпиграф к одному из стихотворений — из Бродского: „Вы напишете о нас наискосок“»[209].

Дарственная надпись Ахматовой на книге «Стихотворения (1909–1960)»

Дарственная надпись Ахматовой Бродскому на той же книге стихотворений 1961 года — на титульном листе черными чернилами: «Иосифу Бродскому / чьи стихи кажутся / мне волшебными. / Анна Ахматова / 28 декабря / 1963 / Москва» — будет сделана не вполне наискосок, но все же с узнаваемым ахматовским наклоном строк[210].

При жизни Ахматовой Бродский посвящает ей еще несколько стихотворений: «Когда подойдет к изголовью…», «Утренняя почта для А. А. Ахматовой из города Сестрорецка», «Блестит залив, и ветр несет…», «В деревне, затерявшейся в лесах…», «Под занавес».

В первом из них, написанном в 1962 году, Бродский в первой части описывает комаровский пейзаж с аллюзией на события «зимней войны» 1940 года («Я вспомню запачканный кровью / укатанный лыжами снег»), которая через два десятилетия более явственно будет повторена в стихотворении «Келломяки». Во второй части, с подзаголовком «Явление стиха», он пишет о процессе творчества, который оказывается в этом описании стихийным, сродни снегопаду. Здесь есть очевидная перекличка с «Поэмой без героя», отмеченная Л. Лосевым[211]. У Бродского стих «молча лежит на столе», у Ахматовой:

Всё в порядке, лежит поэма,

И, как свойственно ей, молчит.

Образ смотрителя в стихотворении может отсылать к разговорам Бродского и Ахматовой о Пушкине и к его «Станционному смотрителю». Хотя свидетельств об обсуждении именно этой повести нет, другие части «Повестей Белкина» в их беседах фигурировали. Вот, например, запись Ахматовой в августе 1962 года: «Бр<одский> сказал, что Поэма (1-ая главка) напомнила ему „Гробовщика“ Пушкина»[212].

В том же 1962 году создана «Утренняя почта для А. А. Ахматовой из города Сестрорецка» — стихотворение, также передающее комаровскую атмосферу и развивающее финскую тему — действие его происходит «В кустах Финляндии бессмертной».

Ахматова показывает посвященные ей стихи Бродского своим гостям. Давид Самойлов записывает 8 ноября 1962 года: «Были у Ахматовой, как всегда умной и удивительной. Анна Андреевна <…> показала мне стихи Бродского о ней. Поэт удивительный»[213].

Еще одно стихотворение Бродский посвящает Ахматовой в ее следующий день рождения, 24 июня 1963 года, до драматических событий осени, до суда и ссылки. В нем вновь возникает тема творчества и ожидания «явления стиха» в комаровском пейзаже.

Блестит залив, и ветр несет

через ограду воздух влажный.

Ночь белая глядит с высот,

как в зеркало, в квадрат бумажный.

Вдвойне темней, чем он, рука

незрима при поспешном взгляде.

Но вот слова, как облака,

несутся по зеркальной глади.

М. Б. Мейлах замечает об этом стихотворении: «Вертикальная ось протянута между бумажным квадратом на столе и глядящим в него, отражающимся в нем небом белой ночи. Поэтические слова, почти незримой рукой фиксируемые на бумаге, уподобляются бегущим по небу облакам. Мотив рождения стиха — продиктованного, пришедшего извне, как бы из водной или воздушной стихии, имеет обширную традицию, наиболее актуальным примером которой в нашем контексте может служить дантовско-ахматовская перекличка в стихотворении „Муза“ („Ты ль Данту диктовала…“)»[214].

Сама неполногласная архаическая форма ветр вместо ветер маркирована как поэтизм, но и как стилистическая черта, тянущаяся от Кантемира и знаменитой хотинской оды Ломоносова к Пушкину, Серебряному веку, и дальше — к Бродскому. Он повторит эту форму в другом стихотворении, посвященном Ахматовой, написанном уже в ссылке: «В деревне, затерявшейся в лесах…»:

А южный ветр, что облака несет

с холодных нетемнеющих высот,

того гляди, далекой Вашей музы

аукающий голос донесет.

Мотив ветра-вестника напоминает «Приморский сонет» Ахматовой:

И этот воздух, воздух вешний,

Морской свершивший перелет.

Написанное в последние дни ссылки стихотворение «Под занавес» также перекликается с ахматовской поэзией. Как отметил Г. А. Левинтон, двухстопный анапест этого стихотворения «скорее всего, отражает „Царскосельскую оду“ Ахматовой, и благодать, хотя и поставленная в позицию предиката, <…> конечно, продолжает такую традицию „перевода“ имени Анна»[215]. Имеется в виду перевод имени Анна (древнееврейское — «благая, благосклонная»), санкционированный Пушкиным в стихах к Анне Вульф (Вас окрестили благодатью!), и, разумеется, известный его носительнице — адресату стихотворения Бродского:

На последнее злато

прикупив синевы,

осень в пятнах заката

песнопевца листвы

учит щедрой разлуке.

Но тому — благодать —

лишь чужбину за звуки,

а не жизнь покидать.

В последних строках процитированной строфы возникает не только отсылка к переводу имени Ахматовой (обособленная и подчеркнутая двойным тире), но и аллюзия на «Евгения Онегина» (Высокой страсти не имея / Для звуков жизни не щадить), сближающая образы двух поэтов.

Стол Ахматовой в Комарово. Фото Иосифа Бродского

По этому обыгрыванию в стихах деталей, понятных автору и адресату, видно, что Бродский становится не просто гостем, а одним из своих в Комарово, где разговоры о стихах перемежаются с бытовыми хлопотами обычной дачной жизни со всеми ее прелестями и неудобствами. 23 октября Чуковская записывает: «Анна Андреевна с благодарной нежностью поминала о Бродском: „Иосиф воды натаскал… Рыжий печку истопил“»[216].

Общение не было односторонним — не только Ахматова вводила Бродского в мир ушедшей петербургской культуры, но и он мог познакомить ее с чем-то новым для нее. Так, Бродский привозил в Комарово пластинки Пёрселла (как он вспомнит в беседе с Волковым: «Пёрселла я таскал ей постоянно»[217]). Однако одну из пластинок с записью Пёрселла Ахматова привезла Бродскому из Англии. Бродский неоднократно вспоминал и о «музыкальных» разговорах с Ахматовой — о том же Пёрселле, Моцарте, Стравинском (особенно «Симфонии псалмов»).

В единственной опубликованной Бродским рецензии на музыкальное произведение — постановку оперы Пёрселла «Дидона и Эней» — он пишет: «Кем должен быть человек, чтобы за одну неделю дважды пойти на „Дидону и Энея“ Генри Пёрселла? Он должен быть человеком, слушавшим Дидону — Кирстен Флагстад и Белинду — Элизабет Шварцкопф лет тридцать назад в России на пластинке, которую получил в подарок из Англии. В Россию пластинку привезла Анна Ахматова, возвращавшаяся из Оксфорда, где ей вручали почетную докторскую степень. Пластинку попросил передать этому самому человеку английский поэт по имени Стивен Спендер. Человек слушал пластинку месяцами, пока не понял, что знает ее наизусть. Эта пластинка была на проигрывателе 5 марта 1966 года — в день, когда умерла Анна Ахматова. Владелец пластинки поставил звукосниматель на предпоследнюю дорожку — зазвучала ария Дидоны: „Помни меня“»[218].

Отвечая на вопрос Волкова о самостоятельности музыкальных вкусов Ахматовой, который интервьюер сопроводил замечанием со ссылкой на людей, «хорошо ее знавших», что «высказывания Ахматовой о Чайковском и Шостаковиче — это со слов Пунина, а о Бахе и Вивальди — со слов Бродского», Бродский возражает: «Это глупость беспредельная и безначальная. Просто когда мы с Анной Андреевной познакомились, у нее ни проигрывателя, ни пластинок на даче не было: потому что никто этим не занимался»[219].

Натан Готхарт вспоминает, как в августе 1963 года слушал с Ахматовой в Комарово запись «Неоконченной симфонии» Шуберта, и отмечает: «Проигрыватель с пластинками принес Анне Андреевне, кажется, Бродский». По словам мемуариста, Ахматова так описывает свои музыкальные предпочтения: «Люблю Моцарта, Баха, Бетховена. Не всё Чайковского. Не люблю „Евгения Онегина“, „Пиковая дама“ лучше. Не люблю Рахманинова. Люблю Стравинского»[220].

Вспоминая о тех пластинках, которые слушала Ахматова и ее гости в Комарово, Анатолий Найман пишет: «Летом 1963 года это были сонаты Бетховена, осенью — Вивальди; летом 1964 года — Восьмой квартет Шостаковича; весной 1965-го — „Стабат матер“ Перголези, а летом и осенью — „Коронование Поппеи“ Монтеверди и особенно часто „Дидона и Эней“ Пёрселла, английская запись со Шварцкопф. Она любила слушать „Багателли“ Бетховена, много Шопена (в исполнении Софроницкого), „Времена года“ и другие концерты Вивальди и еще Баха, Моцарта, Гайдна, Генделя»[221].

Практически вся эта музыка была любимой музыкой и Бродского. Вероятно, он же познакомил Ахматову и с Перголези, которого услышал чуть раньше в гостях у друзей: «Вообще, все началось, по-моему, где-то в возрасте двадцати одного года. До тех пор классической музыки для меня не существовало. Но у меня был такой приятель, Альберт Рутштейн, инженер. Жена его была пианисткой, училась и потом преподавала в Ленинградской консерватории — это Седмара Закарян, дочь профессора консерватории. Один раз, когда я к ним приехал, то услышал нечто, что произвело на меня невероятное, сильнейшее впечатление. Это была запись оратории Stabat Mater Перголези. Пожалуй, с этого все тогда и началось»[222].

Комментируя воспоминания Наймана о пластинках, Бродский замечает: «Их была масса — Гайдн, Гендель, Вивальди, Бах, Моцарт, „Стабат Матер“ Перголези, и особенно ею любимые две оперы: „Коронация Поппеи“ Монтеверди и „Дидона и Эней“ Пёрселла. Меня, кстати, не то чтобы озадачило, но несколько смутило то место в воспоминаниях Наймана об Ахматовой, где он описывает ее музыкальные увлечения в шестидесятые годы. Там получается, что он, Найман, имел к этому какое-то отношение. Но здесь Толяй явно напутал, потому что, насколько мне помнится, все эти пластинки к Ахматовой возил один только я. И в диком количестве, между прочим»[223].

Время, когда все это происходило, не было столь гармоничным, как музыка Моцарта и Вивальди. Эти годы стали переломными для советской культуры. Оттепель окончательно уступала политическим холодам, вновь можно было вспоминать знаменитые слова «Россию надо подморозить». Снимается ряд публикаций Ахматовой, Твардовский говорит о невозможности публикации в «Новом мире» «Реквиема» («Реквием», тем не менее, выходит, но в Мюнхене, и выход его по времени примерно совпадает с травлей и судом Бродского).

К концу 1963 года непродолжительная хрущевская оттепель окончательно завершилась. 29 ноября в газете «Вечерний Ленинград» появилась статья под заголовком «Окололитературный трутень», подписанная несколькими авторами и выдержанная вполне в духе разгромного ждановского постановления. В ней Бродского обвиняли в тунеядстве. Текст статьи несколько раз был воспроизведен в различных изданиях (а в упомянутой выше книге Я. А. Гордина дан также краткий анализ обвинений, которые были предъявлены Бродскому авторами пасквиля[224]), поэтому я не буду воспроизводить его здесь. Ограничусь характерной цитатой: «Таково неприглядное лицо этого человека, который, оказывается, не только пописывает стишки, перемежая тарабарщину нытьем, пессимизмом, порнографией, но и вынашивает планы предательства»[225].

События, происходившие вслед за этим, многократно описывались, документы и запись суда, сделанная Фридой Вигдоровой, опубликованы[226]. Я остановлюсь лишь на участии Ахматовой в хлопотах по его защите.

2 декабря Лидия Чуковская делает запись о звонке Ахматовой, связанном с публикацией в «Вечернем Ленинграде»: «Анна Андреевна встревожена и от тревоги больна. Неужели вот так, до последнего дня своего, осуждена она терзаться судьбами друзей? Терзается: она полагает, что в глазах начальства Бродскому повредила его дружба с нею.

— Будут говорить, что он антисоветчик, потому что его воспитала Ахматова. „Ахматовский выкормыш“.

Сказать, разумеется, все можно. Но из чего же следует, что Бродский — антисоветчик? На самом деле в стихах Бродского — в тех, какие известны мне — нету ничего а) антисоветского; б) ахматовского. Никакой связи с поэзией Анны Ахматовой (и вообще с чьей бы то ни было) я в стихотворениях Бродского не улавливаю, я не в состоянии понять, откуда они растут»[227].

И действительно, большинство ранних стихов Бродского ориентировано на совершенно иную поэтическую традицию. Неудивительно, что такой внимательный читатель, как Чуковская, не обнаруживает в них связи с поэзией Ахматовой. Линия влияния ахматовской поэзии, которая никогда не станет ведущей в поэтике Бродского, но начиная со второй половины шестидесятых годов постоянно прослеживается на глубинном уровне как своего рода подводное течение, начнет формироваться под влиянием потрясений, связанных с судом, ссылкой, а затем и отъездом из страны. Драматические события 1963–1964 годов заставляют Бродского задуматься о месте поэта в тоталитарном государстве, о роли поэзии и о трансляции культурного опыта в условиях несвободы. Первой попыткой связать эти размышления с личным эмоциональным опытом станет «Прощальная ода», о которой пойдет речь чуть дальше.

Пока же вернемся к ситуации декабря 1963 года, когда Ахматова почти сразу после выхода фельетона начинает хлопотать о Бродском, понимая, в какую опасную ситуацию эта публикация его ставит и что за этим должно почти неизбежно последовать. Она взвешивает возможные шаги и решает обратиться к Алексею Суркову, хотя председателем Союза писателей, который, по мнению Ахматовой, «благословил» дело против Бродского, был Константин Федин. Сурков (бывший председателем в 1953–1959 годах) имел гораздо больший аппаратный вес, к тому же относился к ней с большим пиететом (если так можно сказать об опытном аппаратчике) и способствовал публикации ее стихов.

Вот письмо Ахматовой Суркову:

Уважаемый Алексей Александрович!

В статье «Окололитературный трутень», помещенной в газете «Вечерний Ленинград» 29 ноября с. г., был ошельмован поэт И. Бродский, один из наиболее талантливых молодых ленинградских поэтов и переводчиков. На 25 декабря в Ленинградском отделении ССП назначен над Бродским общественный суд. Между тем статья эта основана на вымысле, сплетнях и явном желании скомпрометировать нашу молодую поэзию. Стихи, в ней цитируемые, Бродскому не принадлежат. Талант Бродского не подлежит сомнению, его переводы с польского — подлинные произведения искусства.

Прошу Вас вмешаться в это дело, отменить суд и предотвратить гибель молодого поэта.

Анна Ахматова. 16 декабря 1963. Москва[228].

«Подлинные произведения искусства», о которых здесь идет речь, это прежде всего переводы из Константы Ильдефонса Галчинского («В лесничестве», «Заговоренные дрожки», «Конь в театре» и другие). Большая часть из них вошла в опубликованный в 1967 году в Москве сборник стихотворений Галчинского[229].

При встрече Сурков тем не менее отказался обсуждать с Ахматовой судьбу Бродского, переведя разговор на публикацию однотомника самой Ахматовой.

17 декабря Ахматова, Виктор Ардов и Фрида Вигдорова встречаются в Москве с Дмитрием Шостаковичем, который был в это время депутатом Верховного Совета СССР 6-го созыва от Ленинграда, причем, от Дзержинского района, где был прописан Бродский и где впоследствии его судили. Вот как Вигдорова описывает эту встречу в письме Е. Г. Эткинду, активно включившемуся в защиту Бродского в Ленинграде:

Нынче мы с Ардовым разговаривали с Шостаковичем. Он — депутат Ленинграда в Верховном Совете. Обращение к нему — естественно. Разговор был очень хороший. Он сказал, что отыщет на сессии Василия Сергеевича Толстикова и поговорит с ним. Василий Сергеевич уже в курсе дела, с ним вчера разговаривал Ардов.

21-го Шостакович будет в Ленинграде. Если до того времени ничего не изменится, отыщите его непременно и скажите, что все по-прежнему худо. Но я очень хочу надеяться, что нынче произошел какой-то перелом в этом гнусном деле.

Кроме того, мы вчера послали все материалы Суркову, и сегодня он звонил Анне Андреевне и сказал, что будет разговаривать с руководством вашего Союза. Ведь это тоже не вредно, правда?

Я не пишу Дару. Мое письмо Вам одновременно ответ и ему. Если не трудно, передайте Давиду Яковлевичу все, о чем я пишу Вам…

17 декабря 1963 г. Москва[230]

Вскоре Ахматова пишет второе письмо Суркову:

В дополнение к моему предыдущему письму спешу сообщить Вам, что две недели тому назад Иосиф Бродский выписан с Канатчиковой Дачи с диагнозом шизоидной психопатии и что видевший его месяц назад психиатр утверждает, что состояние его здоровья значительно ухудшилось вследствие травли, которую больной перенес в Ленинграде. <…> Нельзя ли признать переводы Бродского работой и тем самым восстановить справедливость? Простите, что обременяю Вас тем, что так тяготит меня. Совесть не позволяет поступить мне иначе[231].

Также она становится одним из организаторов кампании в поддержку Бродского после его осуждения, призывая литераторов и деятелей искусства выступить в его защиту. Подпись Ахматовой стоит под многими коллективными письмами. Вот пример одного из них:

И. о. Генерального прокурора СССР

т. Малярову, Михаилу Петровичу

В Ленинграде по указу о тунеядцах был осужден и выслан на 5 лет в места спецпоселения начинающий поэт-переводчик, Иосиф Александрович Бродский (год рождения 1940).

Мы, нижеподписавшиеся, профессиональные литераторы, просим освободить И. А. Бродского от пребывания на поселении, ограничив срок его осуждения временем, истекшим со дня приговора.

Мы хотели бы, чтобы Бродский вернулся к полюбившейся ему работе — работе поэта-переводчика. В течение полутора лет, предшествовавших его осуждению, любимый труд, литературная среда и первые успехи на избранном поприще явственно излечивали Бродского от заблуждений и ошибок прошлого.

Мы обещаем Вам заняться дальнейшим воспитанием молодого поэта, добиваясь того, чтобы Бродский прочно утвердился на пути советского литератора, неустанно отдавая свои силы работе, в соответствии со своей квалификацией (по договору с издательствами или на других законных основаниях). Мы убеждены, что И. А. Бродский, при его несомненном таланте, систематически занимаясь трудовой деятельностью, безусловно, обеспечит себе необходимый прожиточный минимум.

Всецело сознавая свою ответственность, мы чувствуем себя в силах выполнить свое обещание.

К. Чуковский, К. Паустовский, Ф. Вигдорова, Н. Грудинина, Н. Долинина, Лидия Чуковская, Анна Ахматова, Д. Дар, Б. Вахтин, Е. Гнедин, Глеб Семенов, Э. Линецкая, Т. Хмельницкая, В. Адмони, Е. Эткинд[232].

Дело Бродского получило широкий резонанс в литературной среде. Сосед Ахматовой по комаровской даче поэт Александр Гитович писал поэту Владимиру Лившицу: «С Бродским — дело страшное. Я до всех этих дел часто видел его — он постоянно бывал у Ахматовой, а значит — под моими окнами, так сказать. Но его стихов не знал совсем. Но — уже после фельетона — приехал ко мне профессор геологии и литературовед Македонов и привез стихи „молодого тунеядца“. И я со всей ответственностью могу сказать, что если Бродский проживет еще лет 10–20, то цены ему не будет. А если он снова вскроет себе вены, и на этот раз это окажется роковым — все равно его стихи останутся. И кое-кому История никогда не простит»[233].

Все усилия остаются тщетными, Бродский отправляется в ссылку, и только через полтора года усилия русской интеллигенции и мировой общественности достигают успеха, впрочем, лишь потому, что совпадают с желанием московского центра разобраться с ленинградской парторганизацией[234] — дело об освобождении Бродского рассматривается на уровне ЦК, и срок ему сокращают до фактически отбытого.

Лидия Чуковская записывает, что 27 мая Ахматова дала ей несколько листов со стихами Бродского и попросила прочесть вслух, предварив просьбу словами «гениальная симфония»[235]. Это была «Прощальная ода», стихотворение, написанное Бродским в Тарусе, в январе 1964-го (согласно авторской датировке) и, видимо, дошедшее до Ахматовой только теперь.

Можно считать, что до некоторой степени реакция Ахматовой была вызвана текущими обстоятельствами. Бродский продолжал оставаться в ссылке, навестившие его в Норенской молодые московские врачи были обеспокоены его состоянием здоровья и прежде всего функциональным расстройством сердечной деятельности, усугубленным тем, что ссыльному поэту приходилось заниматься тяжелым крестьянским трудом.

«Впечатление на меня как на врача Бродский произвел тяжелое, — писал Л. К. Чуковской Евгений Герф, один из двух врачей, приезжавших к ссыльному поэту. — Я обнаружил у Бродского признаки декомпенсации порока сердца — боли, кровохарканье»[236].

«Прощальная ода» была не единственным стихотворением, присланным Бродским из ссылки — однако, именно она удостоилась столь высокой оценки. Это один из текстов, который знаменует новый период в творчестве поэта, подготовленный «Большой элегией Джону Донну» и рядом других произведений, но начинающийся на рубеже 1963–1964 годов.

Почему Ахматова называет «Прощальную оду» «гениальной симфонией»? Возможно, потому, что стихотворение оказывается построено на цитатном многоголосии, свойственном русской семантической поэтике, в том числе ее собственной поэзии? Такая высокая оценка Ахматовой, не любившей бросаться «высокими» словами, требует пристального взгляда.

Та же Л. К. Чуковская так пишет о впечатлении от этого стихотворения: «Это сильно, это берет за сердце. Это обращение к возлюбленной, вопль разлуки, это молитва к Богу и к ней»[237]. Действительно, это, наверное, одно из самых эмоциональных стихотворений Бродского, которое по психологическому накалу можно сравнить только с написанным в 1981 году «Горением», обращенным к тому же адресату — М. Б.

Но в «Горении» воспоминания находятся под контролем, это в полной мере соответствует определению, которое Вордсворт дал когда-то поэзии: «Эмоция, припоминаемая в состоянии покоя»[238]. «Прощальная ода» — непосредственная реакция на кошмар, на страх потерять рассудок и предчувствие надвигающейся трагедии. Может быть поэтому Бродский не публиковал это стихотворение, которое было напечатано при его жизни лишь однажды, в первом томе четырехтомника «Сочинения Иосифа Бродского»[239].

«Прощальная ода» — чрезвычайно сложно построенное произведение. С одной стороны, она отражает опыт зимы 1963 года, когда Бродский в небольшой съемной комнате на улице Воинова (Шпалерной) проводит почти все время, читая одновременно две великие книги — Библию и «Божественную комедию» Данте (можно считать, что это чтение — в том числе результат разговоров с Ахматовой).

Название и тональность текста не могут не напомнить прощальную песнь Моисея в 32-й главе Второзакония, которую пророк адресует народу: «Соберите-ка сейчас ко мне всех старейшин колен ваших и приставников, чтобы я в их присутствии сказал им слова эти — слова песни сей, а в свидетели против них призову само небо и землю, потому что знаю: сразу после смерти моей вы совершите поступки постыдные и свернете с пути, которого держаться я вам заповедал».

Со столкновения неба и земли, призванных в свидетели Моисеем в его прощальной песне, начинается и ода Бродского:

Ночь встает на колени перед лесной стеною.

Важно, что первый же жест оды — опускание на колени — жест молитвенный. С этого момента нить повторяющихся библейских образов будет проходить через всю поэму.

Один из основных отличительных признаков жанра симфонии музыкальной — периодичность и симметрия композиции. Отдельные части пронизаны постоянными повторами и сгруппированы таким образом, что как бы отражаются друг в друге, несмотря на смену темпа и чередование тем. «Прощальная ода» действительно может быть названа симфонией, Ахматова здесь точна, как, впрочем, и обычно. Интересно, что и в ее собственной поэзии тема прощания часто связана с музыкой — от «звенела музыка в саду таким невыразимым горем» до «прощальных песен первое изданье».

Но неслучайно и жанровое обозначение, вынесенное в заглавие стихотворения — ода. Жанр оды в русской поэзии связан прежде всего с XVIII веком, и стихотворение Бродского отличается рядом жанровых особенностей, позволяющих сравнивать его с одами Ломоносова и Державина.

Вспомним признаки, которые прежде всего характеризуют оду как жанр: во-первых, это достаточно жестко регламентированная организация текста на всех уровнях, от строфики до риторической структуры и стиля, а во-вторых — значительный объем текста, построенного как развертывание одной центральной идеи.

О связи «больших стихотворений» Бродского с одой XVIII века писал в предисловии к сборнику «Холмы» Я. А. Гордин, который отметил, что у истоков этого жанра Бродского «и одический сомнамбулизм Ломоносова, и „Осень“ Баратынского»[240].

Хотя авторская классификация текста как оды указывает на стремление соотнести его каким-либо образом с традицией, сама по себе она еще не могла бы служить гарантией того, что текст формально будет построен по законам жанра (возьмем хотя бы «Царскосельскую оду» Ахматовой, которая в жанровом смысле одой не является).

Однако Бродский явным образом ориентируется на русскую одическую традицию и следует целому ряду законов жанра, при этом трансформируя его и создавая новое, мощное и завораживающее звучание. Для поэта оказываются несущественными те различия, которые сопровождают развитие русской оды от Ломоносова к Державину — литературный восемнадцатый век выступает для него единым цельным феноменом. Кстати, сходного подхода придерживался и сам Державин в своем «Рассуждении об оде».

Сложно сказать, с чем связан первоначальный интерес Бродского к русской поэзии XVIII века, отразившийся и в его стихах, и в его биографии (первым курсом, который он будет вести в Мичиганском университете, станет курс по русской поэзии XVIII века). Отчасти это может быть связано и с вниманием к фигуре Державина поэтов старшего поколения — прежде всего Марины Цветаевой[241], но затем и Ахматовой[242].

Бродский в своем творчестве оказывается тем самым «архаистом-новатором», который одновременно обращен к предшествующей поэтической традиции и, трансформирует старые формы и придает им новое звучание.

«Прощальная ода» представляет собой двадцать четыре нумерованных строфы, по восемь рифмованных строк в каждой. По подсчетам Ю. Н. Тынянова среднее количество строф (также пронумерованных) в ломоносовских одах равняется 23–24, среднее количество строф в одах Державина приближается к этому числу[243]. Таким образом объем «большого стихотворения» Бродского — вполне одический.

Хотя более характерной для оды является так называемая «одическая строфа» (AbAbCCdEEd), многие оды XVIII века (в частности, большинство философских) написаны восьмистишиями (16,3 % от общего числа строфических произведений по подсчетам М. Л. Гаспарова)[244].

Следует также отметить стремление к созданию сильных связей между строфами, пронизывающих собой все уровни текста, от звукового до смыслового. Это очень важная особенность и од XVIII века, и «больших стихотворений» Бродского. Вполне понятно, что когда объем текста увеличивается, возникает необходимость в том, чтобы каким-то образом удерживать внимание читателя или слушателя. Этим обусловлена важность сукцессивности текста, то есть его организации за счет многочисленных повторов на всех языковых уровнях — от фонетики до синтаксиса, — и важность скрепления строф между собой, которое отличалось бы, как писал Тынянов, от «силлогистического костяка». Как писал другой крупнейший специалист по оде XVIII века, И. З. Серман — кстати, его книга о Державине была в домашней библиотеке Бродского, — в оде, в отсутствие силлогистической, сюжетной связи, возрастает значимость других видов связи, которая бы «раздвигала рамки периода за пределы одной строфы, создавала надстрофическое единство, увеличивая объем тех словесных масс, из которых строилось одическое здание»[245].

Отдельно необходимо отметить особый тип риторического вопрошания, который в русской поэзии имеет свою историю и особенности употребления. Это анафорическая (т. е. повторяющаяся на протяжении стихотворения) вопросительная конструкция с местоимением где. Она была характерна еще для од Ломоносова (ср.: Где ныне похвальба твоя? / Где дерзость? Где в бою упорство? / Где злость на северны края?), однако окончательно закрепилась как один из главных признаков стихотворений In memoriam (т. е. написанных на смерть того или иного человека, чаще всего — поэта), в поэзии Державина. Хрестоматийным примером, о котором в этой связи упоминает и Бродский, когда анализирует цветаевское «Новогоднее», является, конечно, тридцать восьмая строка державинского стихотворения «На смерть князя Мещерского»:

Где ж он? — Он — там — Где там? — не знаем.

Эта вопросительная конструкция (именно в связи с темой «смерти поэта») проходит через всю историю русской поэзии. Вот пример из Мандельштама:

Где первородство? Где счастливая повадка?

Где плавный ястребок на самом дне очей?

Где вежество? Где горькая украдка?

Где ясный стан? Где прямизна речей?

(«10 января 1934»; стихотворение посвящено памяти Андрея Белого)

А вот Цветаева:

Где — ты? где — тот? где — сам? где — весь?

(«Надгробие»; стихотворение посвящено памяти поэта Николая Гронского)

У Бродского мы очень часто встречаемся с подобными конструкциями. «Прощальная ода» особенно показательна в этом отношении. Анафора где пронизывает собой все стихотворение, являясь его своеобразным организующим стержнем:

Где ты! Вернись! Ответь! Где ты. Тебя не видно.

……………………………………………………………………….

Где ты! Вернись! Ответь! Боже, зачем скрываешь?

……………………………………………………………………….

Где она — здесь, в лесу? Иль за спиной моею?

……………………………………………………………………….

Где ж она, Бог, ответь! Что ей уста закрыло?

Чей поцелуй? и чьи руки ей слух застлали?

Где этот дом земной — погреб, овраг, могила?

……………………………………………………………………..

Где же искать твои слезы, уста, объятья?

……………………………………………………………………….

Где они все? Где я? — Здесь я, в снегу, как стебель

горло кверху тяну. Слезы глаза мне застят.

Где они все? в земле? в море? в огне? не в небе ль?

Необходимо отметить, что в более поздний период творчества для Бродского стала характерной скорее попытка ответить на вопрос, поставленный Державиным. Так, стихотворение 1988 года «Памяти Геннадия Шмакова» является, по сути дела, развернутым ответом на традиционный для жанра вопрос Где ты?:

…Ты бредешь, как тот дождь, стороной

вьешься вверх струйкой пара над кофе,

треплешь парк, набегаешь волной

на песок где-нибудь в Петергофе.

Здесь, кстати, есть и отсылка к поэзии Ахматовой, отмеченная Г. А. Левинтоном: «Только что процитированный пар, в свою очередь, пришел из ахматовских стихов о „Бродячей собаке“ („Да, я любила их, те сборища ночные…“: „Над черным кофеем пахучий тонкий пар“»[246]. О влиянии Ахматовой на стихи Бродского, посвященные смерти поэтов будет сказано отдельно, пока же вернемся к «Прощальной оде».

Одной из центральных тем стихотворения является тема безумия, и она тесно связана как с «Реквиемом» Ахматовой, так и с рядом ее суждений о поэзии и стихах. «О связи безумия с творчеством Анна Андреевна не раз говорила по поводу черновиков пушкинского „Вновь я посетил…“ (это видно и из ее напечатанных записей, но в них это сказано осторожнее и сдержанней). По словам Анны Андреевны, в черновиках видно безумие автора, подозревающего всех, ожидающего увидеть доносчика в лучшем друге (я склонен здесь усмотреть автобиографизм исследовательницы: ей и самой случалось быть в таких состояниях, она их в себе опасалась) — но дальше, сопоставляя строки черновиков с окончательной редакцией, мы видим, как Пушкин устранял эту свою болезненную ноту — ее вовсе и не осталось в тексте, который печатается, догадаться о ней можно только по черновикам. „Это зашифровано, но ведь это было тяжелое безумие“, — повторяла она», — вспоминает Вяч. Вс. Иванов[247].

В эссе об Ахматовой Бродский пишет, что специфика ее поэзии в «ноте контролируемого ужаса»: «Механизм, призванный сдерживать эмоции романтического характера, продемонстрировал свою состоятельность применительно и к смертельному страху»[248]. С «Реквиемом» он, разумеется, был хорошо знаком. В записной книжке Ахматовой № 15, которая заполнялась с апреля до начала июня 1963 года, есть список ленинградских читателей «Реквиема», в котором Бродский значится под номером 13[249].

Строка из третьей строфы «Прощальной оды» — Словно ангел — крылом — ты и безумье — слито отсылает к «Реквиему» Ахматовой. Характерно, что соответствующее место из «Реквиема» возникает позже в интервью Бродского Соломону Волкову:

Для меня самое главное в «Реквиеме» — это тема раздвоенности, тема неспособности автора к адекватной реакции. Понятно, что Ахматова описывает в «Реквиеме» все ужасы «большого террора». Но при этом она все время говорит о том, что близка к безумию. Помните:

Уже безумие крылом

Души закрыло половину,

И поит огненным вином

И манит в черную долину.

И поняла я, что ему

Должна я уступить победу.

Прислушиваясь к своему

Уже как бы чужому бреду[250].

В беседе с Дэвидом Бетеа Бродский комментирует эти строки так: «Нормальному человеку эти лишние мысли в голову бы не пришли, а тебе приходят — что в некотором роде лишь усугубляет страдание»[251]. Тема «раздвоенности и неспособности к адекватной реакции» является одной из основных тем и «Прощальной оды».

Бродский строит свое стихотворение как сложное переплетение мотивов Библии, Данте, Ахматовой, Цветаевой, положенное на схему русской оды и звучание польской силлабики[252].

Оно пронизано отсылками к двум книгам, о которых он много говорил с Ахматовой — Библии и «Божественной комедии» Данте.

Образ Данте смешивается с образом Орфея в шестой строфе «Прощальной оды»:

Стало быть, в чащу, в лес. В сумрачный лес средины

жизни — в зимнюю ночь, дантову шагу вторя.

Только я плоть ищу. А в остальном — едины.

Плоть, пославшую мне, словно вожатых, горе.

Лес надо мной ревет, лес надо мной кружится,

корни в Аду пустив, ветви пустив на вырост.

Так что вниз по стволам можно и в Ад спуститься,

но никого там нет — и никого не вывесть!

Вообще для Бродского шестидесятых Данте и Орфей — две поэтических модели, согласно которым он выстраивает свое лирическое alter ego, которое может быть обозначено как новый Орфей или новый Дант:

Новый Орфей за счет

притаившихся тварей,

обрывая большой календарь,

сокращая словарь,

пополняет свой бестиарий.

(«Орфей и Артемида»[253])

Идет четверг. Я верю в пустоту.

В ней как в Аду, но более херово.

И новый Дант склоняется к листу

и на пустое место ставит слово.

(«Похороны Бобо»)

Дантовская тема зазвучит в полный голос в «Декабре во Флоренции», которому посвящена отдельная глава этой книги.

Любимая Бродским цветаевская антиномия из стихотворения «Заводские» — голос правды небесной против правды земной и слова из песни Моисеевой — Верен Бог, и неправды в Нем нет! Правдив и праведен Он! — образуют еще один подлинно симфонический контрапункт «Прощальной оды». Вполне личную драматическую ситуацию — столкновение правды любви и неправды, измены Бродский выводит на метафизический уровень.

Боже! Что она жжет в этом костре? не знаю.

Прежде, чем я дойду, может звезда остынуть.

Будто твоя любовь, как и любовь земная,

может уйти во тьму, может меня покинуть.

Отче! Правды не прячь! Сим потрясен разрывом,

разум готов нырнуть в пение правды нервной:

Божья любовь с земной — как океан с приливом:

бегство во тьму второй — знак отступленья первой!

Некоторые части «Прощальной оды» напрямую перекликаются с текстами псалмов (точно так же, как это происходит в одах Ломоносова и Державина — значимость текстов псалмов для поэзии XVIII века очевидна и подкрепляется обилием их переложений и даже состязаниями между поэтами в таком переложении). Вот несколько цитат из псалмов (курсив мой. — Д. А.):

Когда я взываю, услышь меня, Боже правды моей.

(Пс. 4, 2)

Боже мой! Боже мой! Для чего ты оставил меня?

Далеки от спасения моего слова вопля моего.

(Пс. 21, 2)

Не удаляйся от меня; ибо скорбь близка, а помощника нет.

(Пс. 21, 12)

А вот «Прощальная ода» (курсив мой. — Д. А.):

В сердце бедном моем, словно рассвет на чащу

горе кричит на страсть, ужас кричит на горе.

Не оставляй меня! Ибо земля — все шире…

Правды своей не прячь! Кто я? — пришел — исчезну.

Не оставляй меня! Странник я в этом мире.

Чтение Ветхого Завета отражается и в написанном в 1963 году «Исааке и Аврааме». 20 октября 1963 года Ахматова в беседе с Натаном Готхартом «с интересом говорит о поэме Иосифа Бродского „Исаак и Авраам“ и шутя замечает, сообщив, что Бродский сторожит дачу академика Берга: „Судя по тому, как Иосиф описывает страх, зимой один в Академяках (шутливое название поселка академиков по созвучию с Келломяки — прежним финским названием Комарово) жить он не будет. Я хочу устроить ему переводы. Это хороший заработок. Он знает польский, английский и хорошо переводит“»[254].

Ахматова с большим вниманием отнеслась к поэме «Исаак и Авраам» и даже выписала из нее строки о звуке А: «По существу же это страшный крик / младенческий, прискорбный и смертельный…»[255] — она поставила их эпиграфом к четверостишию «Имя», но затем эпиграф убрала, возможно, просто потому, что ставить двухстрочный эпиграф над четырехстрочным текстом странно.

«Прощальная ода» была написана в один из самых драматических моментов в жизни поэта — в разгар травли, перед арестом, судом и ссылкой.

13 февраля Бродский был арестован в Ленинграде. 18 февраля состоялось первое заседание по его делу, постановившее направить поэта в психиатрическую больницу для экспертизы. 13 марта проходит второе заседание суда, постановившее: «Бродского <…> выселить из гор. Ленинграда в специально отведенную местность на срок 5 (пять) лет с обязательным привлечением к труду по месту поселения»[256].

Все это время Ахматова старается помочь Бродскому и отзывается о нем как о главном поэте поколения. Разговоры о судьбе Бродского становятся одной из главных тем ее разговоров с доверенными собеседниками в Италии, куда она приезжает в декабре 1964 года, чтобы получить литературную премию в городе Таормина, затем в Лондоне и Париже.

Ирландский поэт Десмонд О’Грейди, встретившийся с Ахматовой в Италии в декабре 1964 года, вспоминал: «Во время моего восторженного панегирика молодым русским поэтам Ахматова закрыла глаза, а открыв их, сказала, что понимает мой энтузиазм, но ее как раз и беспокоит всенародная популярность молодых поэтов. Она помолчала, а затем добавила, что мне следовало бы познакомиться с поэзией Иосифа Бродского и обратить внимание на его восходящую звезду, „пока ее не погасили“. Она мельком взглянула на работника советского посольства и рассказала, что в Ленинграде 18 января прошлого [!] года Иосиф Бродский был арестован и отдан под суд за тунеядство и паразитический образ жизни. Помолчав еще немного, она продолжила: 13 марта состоялся второй акт судебного фарса, и Бродский был приговорен к пятилетней ссылке на север России в Архангельскую область, где он и находился в момент нашей беседы. „А ведь он, — добавила Ахматова, — моложе вас“»[257].

В беседе с Глебом Струве 20 июня 1965 года в Париже Ахматова также упоминает о Бродском, в передаче мемуариста это звучит так:

Из молодых поэтов Анна Андреевна выделяла особо Бродского. С некоторым опасением она нас спросила: «А вам не нравятся его стихи? Ведь это настоящий вундеркинд. На процессе он держал себя замечательно, все девчонки в него влюбились». И процитировала задумчиво, грустно:

«Ни земли, ни погоста,

Не хочу выбирать.

На Васильевский остров

Я приду умирать…»[258].

Борис Анреп вспоминает о своей встрече с Ахматовой в Париже: «Мы заговорили о современных поэтах <…> „Кого вы цените?“. А. А. поморщилась и молчала. „Мандельштама, Бродского?“. — „О да, Бродский! Ведь он мой ученик“»[259].

Георгий Адамович в разговоре с Аркадием Ваксбергом рассказывает о своей встрече с Ахматовой в Париже: «Полемики избегала. Бродского считала лучшим поэтом. Боюсь судить, возможно… Лучший — превосходная степень… Таких оценок я избегаю: поэзия все же не спорт… Я читал Бродского, Кушнера, Соснору. Это очень значительно, очень, в этом нет никакого сомнения <…> Я высоко ценю Евтушенко и Вознесенского, признался ей в этом. Ахматова не оспаривала их талант, но сказала, что рядом с Бродским таких поэтов как бы и нет»[260].

Из Италии Ахматова привозит Бродскому свечи: «Это были две свечи <…> Из Сиракуз, совершенно замечательной красоты — знаете, как их делают на Западе: прозрачные свечи. Архимедовские, понятно»[261]. В письме она пишет: «Посылаю Вам древнейшее пламя, в свою очередь, почти украденное у Прометея»[262].

Хлопоты Ахматовой продолжаются. 15 марта 1965 года Л. К. Чуковская записывает: «Анна Андреевна предложила нам такой план: она письмо Микояну напишет, но пусть присоединят свои подписи еще два поэта: Сурков и Твардовский <…> Я сказала, что мысль обратиться к Микояну дельная, но уж если Анна Ахматова свидетельствует, что Иосиф Бродский — поэт, какие, и кому, и чьи, и какого чёрта требуются еще заверения? Какие еще Сурков и Твардовский, эксперты и экспертизы? <…> „Не наивничайте, пожалуйста, я этого терпеть не могу! — оборвала меня Анна Андреевна. — Вам не десять лет. Голоса Суркова и Твардовского для Микояна и для Смирнова [председателя Верховного суда РСФСР] гораздо более весомы, чем голос какой-то Ахметкиной. Наверху своя шкала ценностей“»[263].

В июне 1964 года Бродского отпускают на несколько дней из ссылки, и он приезжает в Ленинград накануне 75-летнего юбилея Ахматовой. «Анну Андреевну на Ленинградском вокзале встречал Бродский. Три или даже четыре дня он пробыл в Ленинграде в отпуске! Вот чудеса!» — записывает Л. К. Чуковская[264].

В конце декабря ему вновь разрешают на несколько дней приехать в Ленинград. 30 декабря он встречается с Ахматовой — запись в ее записной книжке: «12 ч. дня — 1 ч. дня Иосиф. С ним пенсия и сберкасса»[265]. Следующая запись — 4 января 1965: «Вечером Т<оля> [Анатолий Найман] и Иосиф»[266].

На майские праздники 1965 года Бродский вновь получает отпуск из ссылки — и опять во многом благодаря хлопотам за него разных людей, в том числе Ахматовой. Она рассказывает Л. К. Чуковской 10 мая: «Вы знаете, конечно, что в Ленинград приезжал Иосиф? Приезжал на майские праздники. Два дня сидел напротив меня вот на том самом стуле, на котором сейчас сидите вы… Все-таки хлопоты наши недаром — „где это видано, где это слыхано?“, чтобы из ссылки на несколько дней отпускали преступника погостить в родной город?.. Неразлучен со своей прежней дамой. Очень хорош собой. Вот влюбиться можно! Стройный, румяный, кожа как у пятилетней девочки… Но, конечно, этой зимы ему в ссылке не пережить. Порок сердца не шутка… Ходят слухи, что его собираются загнать на Ямал»[267].

11 сентября 1965 года Ахматова записывает: «Освобожден Иосиф по решению Верховного суда. Это большая и светлая радость. Я видела его за несколько часов до этой вести. Он был страшен — казался на грани самоубийства…». Бродский в это время находится в Ленинграде, куда приехал в отпуск на десять дней. Хотя решение суда объявлено, оно еще не спустилось по всем инстанциям и не дошло до места ссылки. Ему нельзя покидать Ленинград, но нужно быть в Москве — чтобы увидеться с любимой женщиной. Игорь Ефимов подробно описывает попытку оторваться от слежки КГБ и вылететь в Москву и крах этой попытки, и затем замечает по поводу процитированной выше записи Ахматовой: «Значит, после моего звонка из аэропорта Бродский поехал к Ахматовой. Возможно, рассказал ей о своей попытке улететь в Москву. Возможно, ей удалось то, что не удалось мне: успокоить его, отговорить от рискованных шагов. Возможно, посвященное ей стихотворение „Под занавес“ (дата — 20 сентября 1965-го), в котором поэт прощается с деревней, — жест благодарности именно за этот день»[268].

Тогда же Бродский читает Ахматовой стихотворение «Народ», которое она оценила столь же высоко, как и «Прощальную оду». Это, наверное, один из самых неоднозначных его текстов, вызвавший множество нареканий со стороны друзей, никогда не печатавшийся при жизни поэта и ставший после его смерти одним из средств официальной и неофициальной пропаганды, с помощью которых Бродского возводят в ранг имперского и чуть ли не советского поэта.

Ахматова записывает: «Мне он прочел „Гимн народу“. Или я ничего не понимаю, или это гениально как стихи, а в смысле пути нравственного это то, о чем говорит Достоевский в „Мертвом доме“: ни тени озлобления или высокомерия, бояться которых велит Ф. М. На этом погиб мой сын. Он стал презирать и ненавидеть людей и сам перестал быть человеком»[269].

Бродскому удалось сквозь ярость и обиду, часто окрашивающие его первые письма из ссылки, почувствовать свою принадлежность к чему-то бо́льшему, чем он — и прежде всего к стихии русского языка, живущего не только на страницах классиков, но в повседневной речи людей, в городе и деревне, профессоров и разнорабочих. Отсюда строки «Народа»:

Припадаю к народу. Припадаю к великой реке.

Пью великую речь, растворяюсь в ее языке.

Припадаю к реке, бесконечно текущей вдоль глаз

Сквозь века, прямо в нас, мимо нас, дальше нас.

Об этом чувстве Бродский вспоминал в беседе с Соломоном Волковым: «Когда я там вставал с рассветом и рано утром, часов в шесть, шел за нарядом в правление, то понимал, что в этот же самый час по всей, что называется, великой земле русской происходит то же самое: народ идет на работу. И я по праву ощущал свою принадлежность к этому народу. И это было колоссальное ощущение! Если с птичьего полета на эту картину взглянуть, то дух захватывает. Хрестоматийная Россия»[270]. Из этого чувства возникают строки, звучащие патетически, но передающие ощущение взгляда с птичьего полета:

Лишь народ может дать высоту, путеводную нить,

Ибо не с чем свой рост на отшибе от леса сравнить.

В эссе об Ахматовой Бродский пишет: «Поэт есть прирожденный демократ не только из-за шаткости его социального статуса, но в силу также того, что он служит всему народу, пользуется его языком»[271]. Эту мысль Ахматова вполне могла разделить, и здесь коренится причина той высокой оценки, которую она дала «Народу». Она вспоминает об этом стихотворении снова и снова. В среду 16 сентября 1965 года Ахматова записывает: «Хоть бы Брод<ский> приехал и опять прочел мне „Гимн народу“»[272].

Бродский вспоминал в интервью Наталье Рубинштейн: «Больше всего ее интересовало именно, говорит ли поэзия, русская поэзия, языком своего времени. Высшей из ее похвал была эта фраза: „Такого еще не было“»[273]. «Народ» оказался как раз стихотворением, которого еще не было — и которого самой Ахматовой написать не удалось.

Незадолго до этого при подготовке к изданию книги «Бег времени» ей пришлось делать выбор. «Сурков попросил вставить в новую книгу непременно что-нибудь из цикла „Слава миру“. — „Не о Сталине, конечно, Анна Андреевна, но чтобы не было с вашей стороны демонстративного отказа от этого цикла“. — Так! Однако и без Сталина весь цикл плох: я, когда впервые читала его, подумала, помнится, что же такое „мастерство“? Уж Ахматова ли не мастер? а вот решила написать — чтобы спасти Леву — стихи в честь Сталина, решила, постаралась — и — и — любой ремесленник исполнил бы свою задачу лучше»[274].

Бродскому удалось написать «патриотическое» стихотворение без всяких компромиссов, естественным образом. Оно, правда, вышло ощутимо слабее, чем его лирика этого периода: «Новые стансы к Августе» или та же «Прощальная ода», но, без сомнения, в нем звучит подлинный голос поэта.

Об этом очень точно написал Лев Лосев: «Понятие „народ“ для Бродского было не жупелом постыдной пропаганды — ее он просто пропускал мимо ушей, — народом для него были люди, с которыми он с пятнадцати лет делал простую работу на заводе, в геологических экспедициях, в кочегарках, колхозные мужики и бабы в Норенской, соседи по койкам и нарам в больницах, тюрьмах, „столыпине“. Будучи сугубым индивидуалистом, он не унижал их ни сентиментальностью, ни отношением к ним как к недифференцированной массе»[275].

Однако Бродский отказался от публикации стихотворения, понимая, как оно может выглядеть вне контекста всего корпуса его стихов. В литературном альманахе «День поэзии. 1967», где ему предложили опубликовать три стихотворения, «Народ» должен был идти первым. Друг Бродского Рамунас Катилюс вспоминает: «Был январь 1967 года. Зайдя днем к Иосифу и услышав об этом, мы с Элей как-то оба одновременно сообразили, что стихотворение „Народ“ в сопровождении всего двух, хотя и замечательных стихотворений в качестве первой публикации после ссылки, будет рядовым читателем воспринято как знак подчинения или даже покаяния. На первых страницах книги оно скорее просто напоминало бы, в какой стране живем, а книга говорила бы сама за себя»[276].

Эля Катилене рассказывала мне, что одним из решающих аргументов в этой беседе стал ее жест — указав на свой живот (она была на последних месяцах беременности), она сказала: «Иосиф, мы тебя поймем, а вот он — не поймет». И на тот момент — когда не было ни изданных книг Бродского, ни перспективы публикации его стихов — это было очевидно.

Можно считать, что в контексте всего творчества Бродского — и шире, в контексте русской поэзии — это стихотворение не выглядит как конъюнктурный ход. «Народ здесь изображается почти в толстовском духе — как некая роевая, коллективная личность, нацеленная на выживание в сложных условиях („способность на северном камне расти“), в бесконечном цикле смертей и рождений („в смертный час зажимающий зерна в горсти“); главное же — народом постоянно творится язык, определяющий самое существование поэта»[277].

При этом нельзя не учитывать, что сам Бродский не печатал это стихотворение при жизни — представляется, по соображениям не политическим, а поэтическим. В «Народе» много тавтологических повторов, четырехстопный анапест, которым оно написано, звучит монотонно, особенно благодаря сплошным мужским рифмам. В нем нет того звучания, которое уже свойственно установившемуся к этому времени голосу поэта. Можно сказать, отвлекаясь от «величия замысла», что это Бродский «Пилигримов», а не «Новых стансов к Августе» или «Исаака и Авраама».

Ахматовские слова об отсутствии озлобления и высокомерия могут быть связаны и с радостью от того, что Бродскому эти чувства удалось преодолеть. Сравнение с сыном Львом напоминает о неприятном эпизоде весны 1964-го, когда побывавший у поэта Михаил Мейлах рассказал Ахматовой о состоянии Бродского. Этот эпизод записала Л. К. Чуковская, так передавшая реакцию Ахматовой: «Вообразите, Иосиф говорит: „Никто для меня палец о палец не хочет ударить. Если б они хотели, они освободили бы меня в два дня“. <…> За него хлопочут так, как не хлопотали ни за одного человека изо всех восемнадцати миллионов репрессированных! и Фрида, и я, и вы, и Твардовский, и Шостакович, и Корней Иванович, и Самуил Яковлевич. И Копелевы. Это на моих глазах, а сколькие еще, именитые и не именитые в Ленинграде! а у него типичный лагерный психоз — это мне знакомо, — Лева говорил, что я не хочу его возвращения и нарочно держу в лагере…»[278].

В сентябре 1965 года Ахматова видит, что Бродский вышел из ситуации с достоинством и «Народ» — одно из свидетельств тому.

6 октября 1965 года Ахматова уезжает в Москву, не зная, что больше уже не вернется в Ленинград. Из дома на Московский вокзал ее провожает Бродский[279]. Через месяц у нее случится четвертый инфаркт. Бродский несколько раз приезжает в Москву и навещает ее в московской Боткинской больнице, в последний раз 1 января 1966-го: «Был у меня Иосиф. Веселая легкая встреча. Поражен, что я уже на ногах. Привез письма из Ленинграда»[280].

5 марта Ахматовой не стало.

Бродский рассказывал Соломону Волкову: «Пунины совершенно не хотели заниматься похоронами Ахматовой. Они всучили мне свидетельство о смерти Анны Андреевны и сказали: „Иосиф, найдите кладбище“. В конце концов я нашел место в Комарово. Надо сказать, я в связи с этим на многое насмотрелся. Ленинградские власти предоставлению места на одном из городских кладбищ противились, власти Курортного района — в чьем ведении Комарово находится — тоже были решительно против. Никто не хотел давать разрешение, все упирались; начались бесконечные переговоры. Сильно помогла мне З. Б. Томашевская — она знала людей, которые могли в этом деле поспособствовать — архитекторов и так далее. Тело Ахматовой было уже в соборе Св. Николы, ее уже отпевали, а я еще стоял на комаровском кладбище, не зная, будут ее хоронить тут или нет. Про это и вспоминать даже тяжело. Как только сказали, что разрешение получено и землекопы получили по бутылке, мы прыгнули в машину и помчались в Ленинград. Мы еще застали отпевание. Вокруг были кордоны милиции, а в соборе Лева метался и выдергивал пленку из фотоаппаратов у снимающих. Потом Ахматову повезли в Союз писателей на гражданскую панихиду, а оттуда в Комарово»[281].

О поисках места для могилы вспоминают также Т. И. Сильман и В. Г. Адмони: «Нас повез туда на своей маленькой машине Баталов, меня, Иосифа Бродского и Мишу Ардова. Лед залива терялся в тумане. Ни машин, ни пешеходов мы не встречали. Пустыми, словно заколоченными, казались дома, когда они возникали по краям пути… Смерзшийся снег безлюдных улиц был бурым, затем мы выехали на лесную дорогу — продолжение Озерной улицы. Черные глухие ели сменялись полиняло-темными, будто выцветшими высокими соснами. Темным было и кладбище, почти еще не заселенное могилами. Мы шли по дорожкам, занесенным неглубоким снегом… Перед нами, за почти незаметной оградой (или тогда ограды вообще еще не было?), высились три сосны. Сомнения кончились. Это было место для могилы Ахматовой»[282].

Н. Я. Мандельштам писала: «В толпе, хоронившей Ахматову, был еще один по-настоящему осиротевший человек — Иосиф Бродский. Среди друзей „последнего призыва“, скрасивших последние годы Ахматовой, он глубже, честнее и бескорыстнее всех относился к ней»[283].

Глава 4. К великим в ряд

Какую биографию. — «На смерть Иосифа Бродского». — Общество мертвых поэтов. — Блондин в кустах. — «Сретенье». — Источники света. — Три Иосифа. — Глухонемые владения смерти.

Одним из важных уроков, которые Бродский усвоил за время дружбы с Ахматовой, как мы помним из второй главы, стало осознание того, что каждая строчка и каждый поступок поэта могут стать частью его литературной биографии. Новый период развития его поэзии, ознаменованный «Большой элегией Джону Донну» и другими стихами, существенно отличавшимися от предыдущих, стал также периодом активного построения собственной литературной биографии, соотнесения своей поэзии с мировой культурой.

Путь к этому лежит через освоение этой культуры. Освоить — значит сделать своим: найти, осознать и передать другим. 25 декабря 1965 года Ахматова записывает: «Сейчас была горькая радость: слушала Пёрселла, вспомнила Будку, мою пластинку „Дидоны“ и мою Дидону. Вот в чем сила Иосифа: он несет то, чего никто не знал: Т. Элиота, Джона Донна, Пёрселла — этих мощных великолепных англичан! Кого, спрашивается, несет Евтушенко? Себя, себя и еще раз себя»[284].

Было бы неправильным говорить, что литературная репутация Бродского возникает благодаря Ахматовой — точно так же, как нельзя говорить, что его успех на Западе обусловлен политическими причинами. Успех Бродского — результат сочетания выдающегося таланта и умения использовать жизненные и литературные события для последовательного построения литературной биографии.

Широко известна фраза, якобы сказанная Ахматовой после приговора Бродскому: «Какую биографию делают нашему рыжему!». Она даже включена в словарь цитат и крылатых выражений, призванный зафиксировать идиоматические единицы, которыми оперируют носители русского языка[285]. Источником этой фразы являются «Рассказы о Анне Ахматовой» Анатолия Наймана, который повторяет ее дважды. «Когда Бродского судили и отправили в ссылку на север, она сказала: „Какую биографию делают нашему рыжему! Как будто он кого-то нарочно нанял“»[286]; «Ахматова, хлопоча за него, одновременно приговаривала одобрительно про биографию, которую „делают нашему рыжему“»[287]. Примечательно, что по форме — это буквальный парафраз из стихотворной повести Ильи Сельвинского «Записки поэта»:

А за гущей рифмэтров, критиков и любопытных

В далеком углу кого-то сосредоточенно били.

Я побледнел: оказывается так надо —

Поэту Есенину делают биографию.

Бродский начиная с середины шестидесятых «делал биографию» сам и делал ее вполне осознанно — если мы говорим о литературной биографии. Это хорошо прослеживается по ряду его стихов, которые как бы встраивают автора в определенный поэтический контекст и ставят в один ряд с великими поэтами прошлого и современности. Начиная со стихов на смерть Роберта Фроста и «Большой элегии Джону Донну», написанных в 1963 году, он обращается к классикам на равных, без хлестаковщины («с Пушкиным на дружеской ноге»), но спокойно и уверенно.

Здесь на память приходит автор-герой «Писем русского путешественника» Карамзина, беседующий с Кантом и показывающий в этом разговоре не только уважение к собеседнику, но и знание его текстов. Стихотворные посвящения Бродского, адресованные другим поэтам, практически всегда опираются на прекрасное знание их стихов и использование цитат или приемов адресата в собственном стихотворении. Особенно ярко это выражено в жанре In memoriam — стихах на смерть, особенно на смерть поэта.

Стихи такого рода занимают заметное место в корпусе произведений Бродского[288]. Точно так же, как и в корпусе произведений Ахматовой (например, цикл «Венок мертвым»).

В самом начале 1960-х годов Бродский делает несколько подступов к жанру. Примечательно, что в его черновиках есть даже неоконченный набросок автоэпитафии, озаглавленный «На смерть Иосифа Бродского» и начинающийся словами:

В ту землю

из которой

вышел

которую руками трогал

в ту землю из которой создал

по своему подобью бога…[289]

Эти строки вызывают в памяти стихотворение Ахматовой «Родная земля», написанное 1 декабря 1961 года[290] и заканчивающееся словами:

Да, для нас это грязь на калошах,

Да, для нас это хруст на зубах.

И мы мелем, и месим, и крошим

Тот ни в чем не замешанный прах.

Но ложимся в нее и становимся ею,

Оттого и зовем так свободно — своею.

И если нельзя однозначно говорить о влиянии ахматовского стихотворения на набросок Бродского, то с очевидностью можно говорить о жанровой преемственности его последующих текстов, посвященных памяти поэтов.

Обратимся к одному из первых законченных стихотворений на эту тему. 29 января 1963 года умирает американский поэт Роберт Фрост, и Бродский, услышавший об этой смерти по радио в Комарово, уже на следующий день пишет стихотворение «На смерть Роберта Фроста». Это, насколько мне известно, первая и единственная стихотворная эпитафия Фросту. Возникает вопрос: почему Бродский так живо откликается на смерть поэта, русскому читателю мало известного? Сам он вспоминает, что впервые прочел Фроста «году в 1962» в машинописных переводах Андрея Сергеева.

Знакомство Бродского с Сергеевым, главным переводчиком и популяризатором Фроста для русского читателя, состоялось только через год, 3 января 1964 года. В разговоре с ним Бродский заметил: «Когда я выходил в люди, я мечтал научиться писать как Найман. А потом прочитал Фроста и понял, что мне так никогда не написать»[291]. Ко времени знакомства он уже знал переводы стихов Фроста, сделанные Сергеевым. Описывая первый визит Бродского в их дом, Людмила Сергеева вспоминает: «Иосиф делал реверансы в сторону Андрея за переводы Роберта Фроста, которые ходили в самиздате, и Иосиф полюбил и высоко оценил Фроста в переводах Андрея Сергеева»[292].

Фрост в поэтическом сознании Бродского был тесно связан с Ахматовой. Голландский литературовед Кейс Верхейл, друг Бродского и автор книги о теме времени в поэзии Ахматовой, вспоминает, что одним из первых вопросов, который задал ему Бродский при знакомстве в июне 1967 года, узнав о теме будущей книги, был таким: «А вы любите Роберта Фроста?» — «Да, пожалуй, — хотя нет, я маловато его читал». — «Фрост — потрясающий поэт, единственный из всех зарубежных похожий на Ахматову»[293].

Подобное сравнение Ахматовой с Фростом с поэтической точки зрения может показаться не слишком оправданным — тем более, что сама Ахматова к Фросту относилась скорее сдержанно и встречей с ним в августе 1962 года осталась не вполне довольна. «Я и не представляла себе, что он такой старый. Весь вечер он мирно спал», — вспоминала ее слова Сильва Гитович[294].

Кстати, Бродский говорил в интервью, что именно он познакомил Ахматову с поэзией Фроста еще до этой встречи. «Я старался убедить ее, что Фрост гениальный поэт. Я дал ей книгу и спросил: „Анна Андреевна, что вы теперь думаете о Фросте?“. А она сказала: „Ну что это за поэт? Он все время говорит о том, что он может продать или купить“. Но она, конечно, прекрасно понимала, о чем шла речь. Они виделись, когда Фрост приезжал встретиться с Хрущевым. И Ахматова, и Фрост знали, что они оба стали кандидатами на Нобелевскую премию. Встретиться было условлено на даче одного академика в Комарово. Встреча не могла состояться у Ахматовой дома, в ее „Будке“, как она его называла. С советской точки зрения было неприлично привести высокого гостя и его эскорт в такое маленькое жилье. Я спросил ее, как выглядит Фрост, и она ответила: „Это дедушка, превратившийся в бабушку“»[295].

В беседе с Волковым Бродский поясняет: «Единственная русская параллель Фросту, которая мне сейчас приходит в голову, это белые стихи Ахматовой, ее „Северные элегии“. И Ахматовой, и Фросту до известной степени присуща общая черта — монотонность размера, монотонность звучания <…> вот эта глухая нота. В „Северных элегиях“ уже никто не кричит, не задыхается. Мы слышим звук самого времени. Вот за что мы все так любим пятистопный ямб»[296].

Бродский начинает стихотворение «На смерть Роберта Фроста» со строки: Значит и ты уснул, подразумевающей, помимо прозрачной метафоры сна-смерти, продолжение разговора об уснувших. И ты указывает на некоторый прецедент — им могла бы быть «Большая элегия Джону Донну», начинающаяся словами Джон Донн уснул…, но она датируется месяцем позже (7 марта 1963 года)[297]. Можно предположить, учитывая объем элегии, что Бродский уже работал над ней в январе и мысленно связал два этих текста, однако такого рода предположения требуют доказательств, которые на данный момент отсутствуют.

Что важнее, начиная текст таким образом, он задает некоторый ряд — это не первая смерть поэта, а лишь следующая в череде смертей. Со стихотворения «На смерть Фроста» Бродский начинает формировать свое «общество мертвых поэтов», продолжая традицию, заданную Ахматовой в «Венке мертвым» и других эпитафических стихах.

В этом смысле написать стихотворение памяти Фроста, значит, связать свой поэтический путь с одним из крупнейших американских поэтов XX века, с одной стороны, и войти «к великим в ряд» — с другой. Лермонтов пишет стихи на смерть Пушкина, Оден — на смерть Йейтса, Ахматова — на смерть Пастернака. Пропорция ясна, и Бродский ее достраивает. В этом стихотворении уже видны главные особенности жанра стихов «на смерть поэта», который он развивает и трансформирует.

Сочинительный союз и в начале стихотворения памяти Фроста, «несомненно, сопоставляет [его] со всеми предыдущими — умершими — поэтами», — пишет Г. А. Левинтон, указывая на похожий мотив в «Смерти Софокла» Ахматовой[298].

В следующих строках, помимо обычного погребального клише погасшей или задутой свечи, возникает ряд природных образов: ветер, ручей, вода, напоминающих о поэзии Фроста (ср., впрочем, образ ветра в «Венке мертвым»: «только ветер гудит в отдаленьи»). В стихах американского поэта природа — важный фон для размышления о жизни, человеке и творчестве. Бродский также делает ее фоном своего стихотворения, что для его творчества начала шестидесятых скорее нехарактерно, — он городской поэт, мотивы природы появятся в его стихах уже в ссылке.

Тема смерти и тема природы сталкиваются во второй части этого небольшого текста, которая начинается с обращения к умершему поэту и характеристики места, где находится тот, кто обращается.

Позволь же, старик, и мне,

средь мертвых финских террас,

звездам в моем окне

сказать, чтоб их свет сейчас,

который блестит окрест,

сошел бы с пустых аллей,

исчез бы из этих мест

и стал бы всего светлей

в кустах, где стоит блондин,

который ловит твой взгляд,

пока ты бредешь один

в потемках… к великим… в ряд.

Здесь интересны две вещи. Во-первых, обращение к умершему поэту — старик. Конечно, Фрост, умерший в возрасте 88 лет, мог восприниматься автором эпитафии как глубокий старик — ср. приведенное выше свидетельство мемуаристки о реплике Ахматовой. В то же время это обращение отражает разговорно-фамильярное обращение, принятое в молодежной среде того времени, и в этом смысле подчеркивает равенство поэтов, равенство не возрастное, но цеховое.

Во-вторых, образ мертвых финских террас, обыгрывающий оба значения слова терраса, — «летняя пристройка к зданию» и «горизонтальный уступ земной поверхности». Террасы дачного поселка Комарово (старое финское название — Келломяки) безжизненны зимой, по сравнению с летним оживлением. С другой стороны, словосочетание отражает особенности ландшафта побережья Финского залива, ступенями (террасами) спускающегося к воде. Такое восприятие перекликается с написанным позднее стихотворением Ахматовой «В Выборге»: Огромная подводная ступень / Ведущая в Нептуновы владенья.

Говоря о параллелях с ахматовскими текстами, можно заметить, что строчка где дым обгоняет дух с одной стороны, вписывается в контекст погребальной символики, с другой, само сочетание дыма и духа напоминает строки из «Поэмы без героя»:

Но какие таятся чары

В этом страшном дымном лице —

Плоть почти что ставшая духом.

Итак, в этой части стихотворения Бродский вполне традиционно для жанра эпитафии вводит тему умирающей или засыпающей природы, как параллель словам об ушедшем поэте, при этом текст перекликается как с поэзией Фроста, так и со строками Ахматовой.

В следующей части стихотворения сразу же бросается в глаза рифма аллей — светлей хорошо знакомая читателю по «Приморскому сонету» Ахматовой.

Приморский сонет

Здесь всё меня переживет,

Всё, даже ветхие скворешни

И этот воздух, воздух вешний,

Морской свершивший перелет.

И голос вечности зовет

С неодолимостью нездешней,

И над цветущею черешней

Сиянье легкий месяц льет.

И кажется такой нетрудной,

Белея в чаще изумрудной,

Дорога не скажу куда…

Там средь стволов еще светлее,

И всё похоже на аллею

У Царскосельского пруда.

1958, Комарово

Место действия у двух стихотворений одно и то же — Комарово. Однако у Ахматовой это весенний пейзаж с цветущей черешней и распускающейся изумрудной зеленью леса, у Бродского — картина зимних «мертвых финских террас». В первом случае стихотворение передает ощущение поэтом собственной смертности и уязвимости на фоне возрождающейся природы. Конец жизни воспринимается как воспоминание о ее начале — от комаровской тропинки к заливу до аллеи царскосельского парка. Во втором — на фоне меркнущего света и зимней холодной пустоты возникает своего рода «свет в конце аллеи» — не только как отсвет великих поэтов прошлого, в ряду которых теперь оказывается Фрост, но и как свет, к которому начинает движение поэт настоящего, который рано или поздно займет место в этом ряду.

И умерший Фрост, и живущая Ахматова — части этого ряда. В Нобелевской лекции Бродский назовет обоих — и еще трех поэтов — источниками света, но, читая стихотворение «На смерть Фроста», мы видим, что метафора возникает задолго до того, как Бродский получит премию, которую в 1962-м не получили ни Фрост, ни Ахматова, хотя обоих, по слухам, прочили в лауреаты.

Но кто же этот загадочный блондин, стоящий в кустах? По версии датского слависта Йона Кюста[299] это может быть соглядатай, агент КГБ, из тех, что наводнили Комарово во время встречи Ахматовой с Фростом на даче академика Алексеева. Бродский, общавшийся с приезжавшими в Ленинград иностранными профессорами и аспирантами, не понаслышке знал о том, что такое слежка, и вполне мог создать подобный антураж в стихотворении, но это не объясняет, почему в кустах, где стоит пресловутый блондин, становится еще светлей — там собирается весь свет звезд. Не много ли чести для заурядного соглядатая?

Можно предположить, что это автопортрет. Такое предположение не лишено некоторого основания. Хотя всем известно, что Бродский был рыжим, в стихотворении «Под вечер он видит, застывши в дверях…», написанном в 1962 году, он так описывает свою будущую реинкарнацию:

У каждой околицы этой страны,

на каждой ступеньке, у каждой стены,

в недальнее время, брюнет иль блондин,

появится дух мой, в двух лицах един.

С учетом этого появление блондина в месте, где дым обгоняет дух, вполне может быть соотнесено с образом самого автора эпитафии. Несколько мешает этому обозначенная в тексте позиция автора, который все же смотрит на звезды в окно, а не из кустов. При дальнейшем разговоре о стихах Бродского у нас будет шанс увидеть, что поэт бывает одновременно изобретателен и скрупулезен в изображении и обыгрывании различных точек зрения и вряд ли мог допустить такого рода ошибку в описании.

Скорее, мы имеем дело с alter ego автора, его двойником, призраком. Тема двойничества чрезвычайно занимала Бродского в шестидесятые годы (да и позже) и отразилась в целом ряде его стихов (уже упомянутое «Под вечер он видит, застывши в дверях…», «Прощальная ода»), получив блестящую кульминацию в поэме «Горбунов и Горчаков». «Двойники Бродского, — замечает Валентина Полухина, — это и риторические фигуры, и прием использования двойной оптики: обычный взгляд и рефлектирующий в стихотворении пересекаются»[300].

Конечно, тема двойничества в русской литературе XIX–XX веков — одна из магистральных, но двойник, стоящий в кустах и связанный с ситуацией смерти поэта, первым делом вызывает строки из ахматовского «Позднего ответа», посвященного Марине Цветаевой:

Невидимка, двойник, пересмешник,

Что ты прячешься в черных кустах?

То забьешься в дырявый скворешник,

То мелькнешь на погибших крестах…

И наконец, ахматовский подтекст из «Приморского сонета» может объяснить и появление «блондина» в стихотворении Бродского. Можно предположить, что это наблюдающий за рядом великих (и, увы, мертвых) поэтов Аполлон, статуя которого, запорошенная снегом, вырисовывается «в потемках» «у царскосельского пруда» на Рамповой аллее Екатерининского парка.

Возвращаясь же к стихотворению «На смерть Роберта Фроста» в целом, стоит сказать, что оно не принадлежит к числу самых известных произведений Бродского, да и сам он не включал этот текст в свои сборники — после самиздатского собрания сочинения Бродского, подготовленного после его отъезда Владимиром Марамзиным, при жизни поэта эпитафия Фросту вышла лишь в первом томе четырехтомника в 1992 году и в том же году в подготовленной Виктором Куллэ антологии «Бог сохраняет всё».

Однако это стихотворение, с одновременной отсылкой к Фросту и Ахматовой — первый шаг к регулярному приему соположения в стихах Бродского голосов русской и мировой поэзии — к тому, что впоследствии Дэвид Бетеа, анализируя стихотворение «Декабрь во Флоренции», о котором речь впереди, назовет «треугольным зрением Бродского».

На языке когнитивной науки то, что делает Бродский, называется концептуальным смешением. В обыденной жизни мы проделываем эту операцию постоянно. Мы смотрим на фотографию близкого человека в детстве, которую он протягивает нам, и при всех очевидных отличиях понимаем, что на фотографии и прямо перед нами — один и тот же человек, в облике которого мы прозреваем детские черты, точно так же, как в фотографии ребенка видим черты взрослого человека. Эти два образа смешиваются в целостный, но трудноопределимый образ «человека как он есть».

Точно так же образы Фроста и Ахматовой в тексте Бродского, оставаясь отдельными, смешиваются в целостную картину поэта вообще, в которой время и природа оказываются фоном для стихотворных строк. И что более важно — пишущий строки на смерть поэта оказывается таким образом равным этому поэту.

Бродский закрепит это в стихотворении «На смерть Т. С. Элиота», где моделью поэтического приношения окажутся уже стихи У. Х. Одена, а не Ахматовой[301]. В этом стихотворении «Бродский решает сразу несколько литературных задач: во-первых, он отдает дань памяти умершему поэту; во-вторых, осваивает „новейший вариант метафизической поэзии“; в-третьих, перенимая „метафизическую манеру“ Одена, Бродский занимает место „последнего поэта“, по-элиотовски присваивает традицию и становится ее последним звеном и хранителем»[302].

Примечательно, однако, что он не пишет стихотворений, непосредственно посвященных ни смерти Ахматовой, ни смерти Одена. Очевидно в этих случаях литературные задачи уступали место горю от потери близкого человека.

Отсутствие поэтического отклика на смерть Ахматовой требует некоторой оговорки — часто считается, что таким откликом является стихотворение «День кончился, как если бы она…». Его связь с Ахматовой продекларировал сам Бродский, поместив стихотворение в подборку своих стихов в юбилейном номере «Звезды», посвященном столетию Ахматовой, но даже сам поэт не смог уточнить, когда именно оно было написано — датировка в публикации дана под вопросом: «1966 (?)»[303].

Центральный мотив стихотворения — не смерть поэта, а отсутствие неназванной героини:

День кончился, как делали все дни

ее большой и невыносимой жизни,

и солнце село, и в стекле зажглись не

соцветья звезд, но измороси; ни

одна свеча не вспыхнула, и чай

был выпит, и, задремывая в кресле,

ты пробуждался, вздрагивая, если

вдруг половица скрипнет невзначай.

В стихотворении нет ни мотива поэтического творчества, ни «присвоения традиции», только боль и пустота от отсутствия умершего человека.

Главное поэтическое приношение Ахматовой Бродский написал через пять лет после ее смерти, за несколько месяцев до того, как навсегда покинул родной город. Это «Сретенье» — продолжение диалога с Ахматовой на библейские темы и одновременно — мощный жест в утверждении собственной литературной биографии, разделение первенства и преемственности.

Сам он говорил о стихотворении так: «Я также написал довольно неплохую вещь о Сретении. Знаете о таком празднике? Это о переходе от Старого Завета к Новому Завету. Это первое появление Христа в Библии, когда Мария приносит его в храм. А еще это о первой христианской смерти — святого Симеона. Мне кажется, хорошо получилось»[304].

Согласно датировке Томаса Венцловы, в чьих дневниковых записях скрупулезно зафиксированы в том числе события 1972 года, «Сретенье» было написано Бродским в промежутке между 25 и 29 марта. Вот запись от 29 марта, которую он приводит: «И[осиф] показывал только что написанные стихи — „Сретенье“. Четыре дня тому назад он еще собирался их делать. Стихи несколько попахивают поздним Пастернаком, хотя, видимо, лучше его. По словам И., „это о встрече Ветхого Завета с Новым“»[305]. Там же Венцлова вспоминает и о том, что 4 дня назад, 26 марта, Бродский в компании друзей спрашивал окружающих о деталях евангельского сюжета — «не все они были ему ясны».

Сам Бродский и при первой публикации стихотворения в сборнике памяти Ахматовой, и при публикации перевода указывает дату — 16 февраля. Лев Лосев в комментарии к «Сретенью» считает, что «это, видимо, указывает не на точную дату написания стихотворения, а на день, когда православная церковь отмечает праздник Сретения Господня», и добавляет, что такая датировка указывает на то, что «у Бродского неточность»[306]. Тем не менее никакой неточности здесь нет, поскольку 16 февраля не только приближает стихотворение к празднику Сретения (15 февраля), но непосредственно связывает его с днем памяти Анны Пророчицы, установленным как раз на 16 февраля по новому стилю (3 февраля по старому стилю). Таким образом, Бродский с помощью даты подчеркивает связь стихотворения с Анной Ахматовой.

В интервью Бенгту Янгфельдту он пояснил: «Дело в том, что именины Анны Андреевны Ахматовой на Сретенье приходятся — она сретенская Анна. Кроме того, это до известной степени автобиографическое стихотворение, потому что в этот день у меня родился сын. Так что там довольно много всего намешано: Пастернак, Ахматова, я сам, то есть мой сын»[307]. Вот здесь возникает странная неточность, поскольку сын поэта, Андрей Басманов, родился в октябре, что Бродский вряд ли мог забыть, соответственно, можно осторожно предположить, что к октябрю 1971 года относится первоначальный замысел стихотворения, которое было написано в марте.

Как бы то ни было дата, поставленная Бродским под стихотворением, и посвящение его Ахматовой в поздних сборниках указывают на то, что образ праведной Анны Пророчицы, хотя формально и не находится в центре сюжета, принципиально важен для текста. Это не умаляет значения других образов, но подчеркивает, что «Сретенье» — именно поэтическое приношение Анне Ахматовой.

Образ Ахматовой уже был соположен с библейским сюжетом «Сретенья» — задолго до того, как было написано стихотворение. Исайя Берлин в своих воспоминаниях связывает «Поэму без героя» со словами Симеона «ныне отпущаеши». «Потом Ахматова прочла на тот момент еще не оконченную „Поэму без героя“. Поскольку есть записи ее чтения, я не буду пытаться описать его. Уже тогда я понял, что слушаю написанное гением. Не думаю, что я понимал тогда всю глубину ахматовских аллюзий в этой многослойной и волшебной поэме, как не понимаю их до конца и сегодня, читая ее. Ахматова не скрывала того, что поэма — памятник ее прошлому, памятник ушедшему Петербургу, который был частью ее судьбы, и что в этом святочном шествии ряженых фигур она изобразила своих друзей и их судьбы, равно как и свою — своего рода „ныне отпущаеши“ перед неизбежным и близким концом»[308].

«Сретенье» — один из первых случаев обращения Бродского к новозаветным текстам, хотя до этого он несколько раз обращался в своем творчестве к Ветхому Завету — в «Прощальной оде», о которой шла речь в одной из предыдущих глав и в большой поэме «Исаак и Авраам». Сюжет «Сретенья» основан на главе 2 Евангелия от Луки:

22. А когда исполнились дни очищения их по закону Моисееву, принесли Его в Иерусалим, чтобы представить пред Господа,

23. как предписано в законе Господнем, чтобы всякий младенец мужеского пола, разверзающий ложесна, был посвящен Господу,

24. И чтобы принести в жертву, по реченному в законе Господнем, две горлицы или двух птенцов голубиных.

25. Тогда был в Иерусалиме человек, именем Симеон. Он был муж праведный и благочестивый, чающий утешения Израилева; и Дух Святый был на нем.

26. Ему было предсказано Духом Святым, что он не увидит смерти, доколе не увидит Христа Господня.

27. И пришел он по вдохновению в храм. И, когда родители принесли Младенца Иисуса, чтобы совершить над Ним законный обряд,

28. он взял Его на руки, благословил Бога и сказал:

29. Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром,

30. ибо видели очи мои спасение Твое,

31. которое Ты уготовал пред лицем всех народов,

32. свет к просвещению язычников и славу народа Твоего Израиля.

33. Иосиф же и Матерь Его дивились сказанному о Нем.

34. И благословил их Симеон и сказал Марии, Матери Его: се, лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий, —

35. И Тебе Самой оружие пройдет душу, — да откроются помышления многих сердец.

36. Тут была также Анна пророчица, дочь Фануилова, от колена Асирова, достигшая глубокой старости, прожив с мужем от девства своего семь лет,

37. вдова лет восьмидесяти четырех, которая не отходила от храма, постом и молитвою служа Богу день и ночь.

38. И она в то время, подойдя, славила Господа и говорила о Нем всем, ожидавшим избавления в Иерусалиме.

39. И когда они совершили всё по закону Господню, возвратились в Галилею, в город свой Назарет.

Уже само обращение к библейскому тексту может восприниматься как продолжение разговора с Ахматовой. Бродский в беседе с Волковым отмечал, говоря о своих встречах с ней в 1963-м: «Мы в тот период как раз обсуждали идею переложения Псалмов и вообще всей Библии на стихи. Возникла такая мысль, что хорошо бы все эти библейские истории переложить доступным широкому читателю стихом. И мы обсуждали — стоит это делать или же не стоит. И если стоит, то как именно это делать. И кто бы мог это сделать лучше всех, чтобы получилось не хуже, чем у Пастернака»[309].

В поисках «доступного широкому читателю» стиха Бродский в «Сретенье» останавливается на амфибрахии. Этим же размером, кстати, написаны его рождественские стихи 1988–1990 годов. Это также размер пастернаковской «Рождественской звезды». И, что важно, библейских стихов Ахматовой.

Метрически стихотворение Бродского соотносится со стихами Ахматовой на библейские сюжеты. «Амфибрахический размер, которым написано „Сретенье“, мы встречаем также в библейских стихах Ахматовой „Лотова жена“, „Рахиль“, „Мелхола“ в сборнике „Anno Domini“ (1923). Библейские темы у Ахматовой редки, так что вряд ли выбор размера Бродским случаен»[310]. Тем же четырехстопным амфибрахием написаны завершающие части «Реквиема».

В беседе с Петром Вайлем Бродский так отвечает на вопрос о причинах выбора размера для рождественских стихов конца восьмидесятых: «Чем этот амфибрахий замечателен? Тем, что в нем присутствует определенная монотонность, он снимает патетику. Это абсолютно нейтральный размер, повествовательный. В нем есть монотонность, присущая, как мне представляется, времени как таковому»[311].

Создавая «Сретенье», Бродский опирается не только на евангельский сюжет и традицию библейских стихов в русской поэзии, но и на живописный источник. Об этом свидетельствует друг поэта, голландский литературовед Кейс Верхейл: «Первоисточник стихотворения Бродского, естественно, евангельский, в данном случае: вторая глава Евангелия от Луки. Но есть и другой источник, для голландца легко узнаваемый. Иосиф мне подтвердил, что его изображение библейской сцены в немалой степени основано на картине Рембрандта на тот же сюжет, — эту картину поэт знал только по репродукции, так как оригинал висит в музее Мауритсхейс в Гааге»[312].

Бродский подтвердил эту версию и в интервью Людмиле Болотовой и Ядвиге Шимак-Рейфер, отвечая на вопрос о влиянии Рембрандта на его поэзию: «Это неизбежно, конечно. Вот в „Сретенье“, например, там даже такой рембрандтовский ход с этим лучом и т. д.»[313]. Вот строки, о которых он говорил:

И только на темя случайным лучом

свет падал младенцу; но он ни о чем

не ведал еще и посапывал сонно,

покоясь на крепких руках Симеона.

Вновь дадим слово Верхейлу: «В картине „Симеон во храме“ освещение — двойное. Слева, с высоты, солнечный свет падает на центральную группу. Ему как бы отвечает внутренний свет, исходящий от Младенца Иисуса. Есть основания предположить, что этим сочетанием двух источников света, источника свыше и источника в человеке, Рембрандт выразил идею встречи двух основных религиозных миропониманий»[314].

Точно так же для Бродского «Сретенье» — стихотворение о встрече Ветхого и Нового Завета, но одновременно и о встрече двух поэтических систем.

Ведь мотив источника света связывает стихотворение Бродского не только с Рембрандтом, но и с поэзией Ахматовой. Хотя, помимо самого образа пророчицы Анны, здесь «почти нет открытых, очевидных связей с поминальной тематикой и с самой Ахматовой»[315], один важный подтекст все же присутствует:

Ты с миром, Господь, отпускаешь меня,

затем, что глаза мои видели это

дитя: он — Твое продолженье и света

источник для идолов чтящих племен…

Г. А. Левинтон возводит этот образ источника света к ахматовскому стихотворению «Летний сад», с чем нельзя не согласиться[316]:

И все перламутром и яшмой горит,

Но света источник таинственно скрыт.

Важность образа для Бродского подчеркивается его помещением в позицию стихового переноса, усиленного тем, что это не просто перенос между строками, а перенос из строфы в строфу, причем перенос, создающий иллюзию завершения строки — после слова света читатель склонен поставить интонационную точку, в результате чего возникает представление о Младенце как о продолжении света.

Источник света — важный образ для Бродского. В Нобелевской лекции он называет источниками света пятерых поэтов, которым он благодарен, «чье творчество и судьбы» дороги ему. Разумеется, Ахматова входит в их число. Эти поэты во многом определили собственный поэтический язык Бродского и его миропонимание[317]. Ахматова сыграла в этом чрезвычайно важную роль. Бродский вспоминал: «В те времена я был абсолютный дикарь, дикарь во всех отношениях — в культурном, духовном, я думаю, что если мне и привились некоторые элементы христианской этики, то произошло это благодаря ей, ее разговорам, скажем, на темы религиозного существования. Просто то, что эта женщина простила врагам своим, было самым лучшим уроком для человека молодого, вроде вашего покорного слуги, уроком того, что является сущностью христианства»[318].

Вернемся к световой композиции стихотворения и к тому, что в нем, как и в картине Рембрандта, присутствуют два источника света. Один из них внешний, идущий с высоты и освещающий Младенца, лежащего на руках Симеона.

Вторым источником света является сам младенец, прямо так названный в стихотворении (см.: предыдущую цитату из «Сретенья»).

Интересно, что идея «двойного освещения» может быть заложена в самом имени Анна, хотя нет прямых свидетельств, что Бродский знал об этом. Как уже говорилось выше, это имя может быть переведено с древнееврейского как благодать. В греческих переводах Библии древнееврейское hanan передается как charis, или charisma — последнее хорошо известно нам и на русском языке. В богословском контексте charis — это «прежде всего, чарующее сияние красоты, затем — уже более внутреннее сияние доброты, наконец — дары, свидетельствующие об этой щедрости»[319].

Но к образам, так или иначе связанным с этим двойным сиянием, он обращается в стихах еще, по крайней мере, дважды («Йорк» и «Келломяки»), и оба раза это происходит, когда в этих стихах возникают отголоски ахматовской поэзии.

В финале «Йорка», посвященного Одену, но начинающегося с отсылки к Ахматовой[320] читаем:

Вычитая из меньшего большее, из человека — Время,

получаешь в остатке слова, выделяющиеся на белом

фоне отчетливей, чем удается телом

это сделать при жизни, даже сказав «лови!».

Что источник любви превращает в объект любви.

Эти строки также можно связать с библейской благодатью: «По знаменательному совпадению как евр. слово, так и греч., по-латыни переводящиеся gratia, могут оба означать и источник дара у дающего, и действие, производимое даром у получающего»[321]. О стихотворении «Келломяки» речь еще впереди.

Возвращаясь к «Сретенью», отметим, что «намешано», как выразился Бродский, в нем оказывается многое. Барбара Лённквист отмечает, что уже в названии (неполная церковная форма Сретение, а простонародное Сретенье) Бродский отступает от канонического церковного сюжета. «Мы видим происходящее скорее в человеческом измерении. Это происходит благодаря введению слов, создающих ощущение интимности, будничной разговорности, особенно в отношениях Симеона с Марией и Младенцем»[322].

Симеон, Анна, Мария, Младенец — все они оказываются «освещены» в тех или иных частях стихотворения. В начале можно предположить, что интерьер церкви дан нам глазами входящей в храм Марии, которая выделяет из привычной для нее картины людей «находившихся там постоянно», Симеона и Анну.

Однако во второй и третьей строфе мы сталкиваемся с тем, что точка зрения уже не может принадлежать Марии, она внешняя по отношению к ней:

Тот храм обступал их, как замерший лес.

От взглядов людей и от взоров небес

вершины скрывали, сумев распластаться,

в то утро Марию, пророчицу, старца.

Младенец, Мария, Анна и Симеон оказываются увидены со стороны, как бы в раме церкви, но не взглядом прихожан («людей») и не взглядом Бога («небес»). Чью же точку зрения передает эта картина с рембрандтовским освещением? Вопрос заставляет задуматься о ком-то отсутствующем в стихотворении, и первая мысль, которая возникает — а где же Иосиф, почему он не упоминается в «Сретенье»?

Автор одной из лучших книг о поэзии Бродского Дэвид Бетеа замечал по этому поводу: «Это одновременно проработанное и волнующее посвящение Анне Ахматовой, с ее постоянством „пророчицы Анны“, и загадка отсутствия трех Иосифов: библейского мужа Марии, присутствующего в Евангелии от Луки, но не в „Сретенье“, Мандельштама („первого Оси“), на которого намекают некоторые образы и фразы стихотворения и Бродского („второго Оси“), просматривающегося в будущих мучениях Младенца»[323].

Здесь необходимо пояснение. «Вторым Осей» называла Бродского Надежда Мандельштам, что зафиксировано в ряде воспоминаний современников, ср. свидетельство Андрея Сергеева: «Н. Я. говорила про Иосифа нежно: „Ося второй, Ося младший“, что не мешало в другой раз сказать: „обыкновенный американский поэт“»[324].

Отсутствие одного из героев евангельского сюжета — Иосифа — заставляет задуматься. Почему Бродский выводит за пределы картины, которую рисует в стихотворении, своего библейского тезку? Читатели и исследователи задавались этим вопросом с момента публикации стихотворения и по-разному отвечали на него, но эти разные ответы так или иначе выстраиваются в один ряд.

Дэвид Бетеа считает, что Иосиф не упоминается в стихотворении, так как первый его тезка (Мандельштам) уже умер, а второй — сам Бродский — готовится к отъезду, который равнозначен смерти[325]. Это хорошее объяснение, но оно вызывает дополнительные вопросы: если смерть Мандельштама не позволяет его тезке Иосифу присутствовать в стихотворении, то как быть с Анной?

Может быть, для Бродского Сретенье — не столько встреча Ветхого и Нового Завета, то есть встреча Младенца и Симеона, сколько встреча Младенца с пророчицей Анной? Поэтому там и нет Иосифа-обручника, более важен Младенец, который умрет, чтобы возродиться к новой жизни. Тогда, если отъезд в эмиграцию может быть символически приравнен к смерти, как считает Бетеа, то в подтексте — сам поэт, готовый к отъезду, получивший «благодать» от Ахматовой и осиянный ее светом.

В поддержку этой версии говорит то, что в «Сретенье» чувствуется мощный биографический пласт. Тексты Бродского этого периода связывает общая тема подведения итога, рубежа, выхода в «глухонемые владения» если не смерти, то, по крайней мере изгнания, воспринимающегося, как уже было сказано, почти как смерть.

В первом сборнике своих стихов на английском языке он помещает «Сретенье» непосредственно перед стихотворением «Одиссей Телемаку», своего рода прощанием с сыном перед разлукой. И это не случайно, поскольку «Бродский осознанно относится к структуре своих книг и к тому, как их сюжеты скрещиваются с разворачивающейся историей „жизни поэта“»[326]. В первой публикации Бродский делает посвящение «Анне Ахматовой», в английском варианте меняет дату так, чтобы она дополнительно указывала на нее. Странным может показаться включение «Сретенья» в сборник «Новые стансы к Августе» — книге, собравшей стихи к М. Б., главной любви поэта и матери его сына. Но это не своевольная игра посвящениями, это попытка собрать важнейшие линии жизни в один узел, связав в стихах тех, кто по-настоящему дорог и важен.

Еще одно предположение о причинах отсутствия Иосифа в стихотворении высказывает Барбара Лённквист: «Мне представляется, что Иосиф все же присутствует в образном мире поэтического Сретения. Можно предположить, что сам Бродский, носящий библейское имя Иосиф, и являет то „зрящее око“, то не выраженное „я“ этого стихотворения, которое озирает храм, видит великое Сретение и свидетельствует о нем. Здесь не следует искать буквального отождествления поэта с фигурой евангельского Иосифа. Поэт скорее заимствует его видение — молчаливого и благочестивого свидетеля долгожданного события. И в то же время — уже в пространстве стиха — в храме происходит другая встреча — встреча поэтов Иосифа и Анны»[327].

Эта трактовка очень хорошо соотносится с одним из поэтических принципов Бродского, связанным с позицией наблюдателя/наблюдателей в его стихах. Лучше всего он сформулирован в стихотворении «Доклад для симпозиума» («Самое себя глаз никогда не видит») и написанном одновременно с ним эссе «Набережная неисцелимых». «Глаз — наиболее самостоятельный из наших органов. Причина в том, что объекты его внимания неизбежно размещены вовне. Кроме как в зеркале, глаз себя никогда не видит»[328].

Отсутствующий «под сводами храма» Иосиф — или три Иосифа, если принять предположение Бетеа — оказывается сродни отсутствующему в пейзаже наблюдателю «под бездонным куполом Азии» в «Назидании».

Когда ты стоишь один на пустом плоскогорье, под

бездонным куполом Азии, в чьей синеве пилот

или ангел разводит изредка свой крахмал;

когда ты невольно вздрагиваешь, чувствуя, как ты мал,

помни: пространство, которому, кажется, ничего

не нужно, на самом деле нуждается сильно во

взгляде со стороны, в критерии пустоты.

И сослужить эту службу способен только ты.

Он оказывается наблюдателем, благодаря которому картина обретает смысл и растворяется в стихотворении, одновременно отражаясь в нем, как в зеркале.

И так же отражаются в зеркале «Сретенья» строки его тезки Мандельштама. Среди образов и фраз, намекающих на него в стихотворении, можно указать на строчку «тот храм окружал их как замерший лес», перекликающуюся с многочисленными метафорическими описаниями храма как леса в стихах Мандельштама (отражающими, впрочем, общую традицию описания готической архитектуры):

Стихийный лабиринт, непостижимый лес,

Души готической рассудочная пропасть…

или:

В тот вечер не гудел стрельчатый лес органа…

Есть и более явная перекличка «Сретенья» со стихами Мандельштама. Обратим внимание на следующие строки:

Лишь эхо тех слов, задевая стропила,

кружилось какое-то время спустя

над их головами, слегка шелестя

под сводами храма, как некая птица,

что в силах взлететь, но не в силах спуститься…

Важно, что Бродский говорит не просто о птице, но о «некой птице», создавая ту самую ситуацию «неопределенной-неопределимой единственности», о которой говорилось выше. Учитывая, что одно из тех слов, эхо которых звучит в храме, это имя Господа («Ты с миром, Господь, отпускаешь меня», — говорит Симеон), мы можем с уверенностью говорить об указании на одно из стихотворений сборника Мандельштама «Камень».

Образ твой, мучительный и зыбкий,

Я не мог в тумане осязать.

«Господи!» — сказал я по ошибке,

Сам того не думая сказать.

Божье имя, как большая птица,

Вылетело из моей груди!

Впереди густой туман клубится,

И пустая клетка позади.

Кстати, можно заметить, что хотя на картине Рембрандта никаких птиц нет, в канонической православной иконе Сретения Господня Иосиф держит в руке клетку с двумя голубями — один из них, жертва за рождение первенца (вспомним фразу Бродского о том, что стихотворение имеет отношение и к его сыну), второй — жертва очищения, которую полагалось принести Марии.

Густой туман в стихотворении Мандельштама откликается в «Сретенье» в образах черной тьмы и глухонемых владений смерти, в которые направляется Симеон.

Симеон вообще находится в центре стихотворения. Как говорил сам Бродский в беседе со своим переводчиком Джорджем Клайном, «слова, которые были произнесены тогда впервые, стали словами молитвы. То есть они уже никогда не спустились назад, они шли только наверх»[329].

Таким же образом звучат в стихотворении слова Анны: Бога / пророчица славить уже начала. Мы не знаем этих слов, но знаем из стихотворения, что это единственные звуки, остающиеся в храме после того, как эхо слов Симеона затихает, а сам он вступает в глухонемые владения смерти.

Образ, связанный с глухонемотой — глухонемых владений смерти или глухонемой вселенной, — возникает в поэзии Бродского, по крайней мере дважды, и оба раза в связи с обращением к Анне Ахматовой, первый раз в «Сретенье», второй — в стихотворении «На столетие Анны Ахматовой» (о котором пойдет речь в заключительной главе).

Его, как будет показано, можно связать с Хлебниковым или Пастернаком, но в контексте поэтического диалога с Ахматовой можно вспомнить и ее стихотворение «Когда в тоске самоубийства», в котором она отказывается от слуха:

Но равнодушно и спокойно

Руками я замкнула слух,

Чтоб этой речью недостойной

Не осквернился скорбный дух.

В «Сретенье» мы видим, что Симеон обречен на смерть, но слова его — и слова Анны остаются, а значит, диалог с ушедшими поэтами продолжается.

В следующей реплике этого диалога Бродский перевоплощается, становясь одновременно Ахматовой, Данте, Мандельштамом — поэтом вообще, поэтом для нашего времени. Речь о стихотворении «Декабрь во Флоренции», которому посвящена следующая глава.

Глава 5. «Декабрь во Флоренции»: Взгляд назад

«Декабрь во Флоренции» — одно из нескольких «больших стихотворений», которыми открывается американский период творчества Бродского. Среди них можно назвать «Осенний крик ястреба», «Колыбельную Трескового мыса», цикл «В Англии» и ряд других. Все эти тексты так или иначе связаны с темой преодоления тишины, обретения голоса, реинкарнации в новом культурном и языковом окружении[330]. И одновременно — взгляд из изгнания назад, на «красные башни родного Содома», — как писала Ахматова в «Лотовой жене».

С отсылки к этому стихотворению начинается первый текст Бродского, опубликованный на Западе — письмо в редакцию газеты «Нью-Йорк таймс»:

Уважаемый господин Издатель, оглянувшись на стены родного Содома, жена Лота, как известно, превратилась в соляной столб. Поэтому среди чувств, которые я испытываю, берясь сейчас за перо, присутствует некоторый страх, усугубляющийся еще и полной неизвестностью, которая открывается при взгляде вперед. Можно даже предположить, что не столько тоска по дому, сколько страх перед неведомым будущим заставили вышеупомянутую жену сделать то, что ей было заповедано[331].

Тема обретения поэтического голоса становится одной из центральных в творчестве Бродского в середине 1970-х годов. Ирена Грудзинская-Гросс пишет: «На одной из последних встреч с читателями Бродский вспоминал, что в начале пребывания в эмиграции им овладела паника: в первые же дни в Вене он тщетно пытался подобрать рифму к какому-то слову. Для него это было настоящее потрясение: ведь ему всегда удавалось найти нужную рифму к любому русскому слову. Казалось, случилось непоправимое — он начал забывать русский. Но на следующий день рифма была найдена»[332].

Невозможность найти рифму — кошмар для поэта, особенно для Бродского, уделяющего рифме такое внимание. Позднее в беседе с Соломоном Волковым он вспоминал слова Ахматовой: «Иосиф, мы с вами знаем все рифмы русского языка»[333] (а до этого практически в той же формулировке в разговоре с Михаилом Мейлахом)[334].

Знание «всех рифм» — важная и повторяющаяся характеристика ахматовского представления о настоящих поэтах. Так, Ахматова восхищалась работой, которую проделал Михаил Лозинский, переводя «Валенсианскую вдову» Лопе де Вега. Она вспоминает, как на премьере в театре Акимова шепнула ему: «Боже мой, М<ихаил> Л<еонидович>, — ни одной банальной рифмы. Это так странно слышать со сцены». — «Кажется — да», — ответил этот чудодей[335]. И дописывает на листке дневника: «И невозможно отделаться от ощущения, что в русском языке больше рифм, чем [думала] казалось, раньше. (Поэтам присуще „чувство рифмы“, т. е. знание всех рифм».)[336] Лозинский перевел и «Божественную комедию» — ниже она будет цитироваться именно в его переводе.

«Декабрь во Флоренции» с его сложнейшей схемой тройной рифмовки и составными рифмами безусловно подтверждает это «чувство рифмы». Стихотворение стало одним из самых известных текстов Бродского. О нем много писали исследователи творчества поэта[337]. В их работах были выявлены важные подтексты и достаточно полно описаны особенности стихосложения в «Декабре во Флоренции», но не менее важно то, как Бродский выстраивает изощренную и многоуровневую систему пересекающихся точек зрения или «взглядов», позволяющую ему в рамках жанра стихотворного путешествия не просто создать городскую зарисовку, а свести воедино судьбы нескольких поэтов — Данте, Мандельштама, Ахматовой — и его собственную. Он совмещает пейзажи Флоренции и Ленинграда/Петербурга и соединяет несколько исторических эпох для того, чтобы дать ответ на жизненно важный вопрос: что происходит с поэтом в изгнании.

Покинув родной город и страну, Бродский буквально создает свой собственный поэтический и биографический миф об изгнании. При этом он опирается на биографии и поэзию других изгнанников (Овидий, Данте, Пушкин, Мандельштам), использует разветвленную сеть подтекстов, игру с категориями определенности/неопределенности и совмещение нескольких исторических и пространственных планов — словом, все то, что составляет сложную картину интерференции поэтических влияний, о которых он говорил позднее в Нобелевской лекции.

Сопоставлять Флоренцию и Петербург Бродский стал еще до того, как увидел Италию своими глазами. Томас Венцлова вспоминает последнюю встречу с Бродским в Советском Союзе, когда они, чтобы оторваться от возможного «хвоста», вскочили в отплывающий пароходик у Летнего сада. «Мы плыли мимо лучшей ленинградской набережной. „Вот этого я нигде не увижу. В Европе города рациональны; а этот построен на реке, через которую, в общем, невозможно мост перекинуть“. Я: „И все-таки есть похожая набережная“. И.: „Во Флоренции, я угадал?“ Он действительно угадал, что я имел в виду»[338].

Этот интерес к Флоренции тесно связан с интересом к Данте — как к его произведениям, так и к судьбе. А имя автора «Божественной комедии», как мы помним из предыдущей главы, не менее тесно связано для Бродского с именем Ахматовой, в чьем исполнении он впервые услышал Данте по-итальянски. «Декабрь во Флоренции» становится своего рода продолжением ахматовской двойчатки («Лотова жена» и «Данте»), хотя и существенно бо́льшим по объему, но так же четко выверенным. Бродский ищет ответ на вопрос: как относиться к потерянной родине и какую реакцию выбрать. Дантовское «взгляни и проходи» или «отдавшую жизнь за единственный взгляд» Лотову жену?

Сам Бродский прокомментировал стихотворение так: «Стихотворение — дантовское в определенном смысле. То есть употребляются, так сказать, тотальные терцины. И рифмы — довольно замечательные. Я помню, когда написал, был в полном восторге от себя, от своих рифм.

Не помню, в связи с чем я оказался во Флоренции. Было, действительно, холодно, сыро. Я там ходил, на что-то смотрел. Когда пишешь стихи о каком-нибудь месте, пишешь так, как будто там живешь — не знаю, ставил ли я такую задачу сознательно. Но в таком случае, если стихотворение написано, даже уехав из этого места, ты в нем продолжаешь жить. Ты это место не то что одомашниваешь, а становишься им. Мне всегда хотелось писать таким образом, будто я не изумленный путешественник, а путешественник, который волочит свои ноги сквозь.

Это отвечает тому, что происходит на деле. Сначала ты бежишь в галерею Уфицци, туда-сюда, смотришь на их мэрию — на Синьорию, входишь в Casa di Dante, но главное, что происходит — ты тащишь свои кости вдоль Арно. И даже на автобус не очень-то можешь сесть, потому что не уверен, куда он тебя отвезет. И как-то такси брать неохота, потому что не такие уж большие концы. Вообще, не знаешь, что произойдет дальше, и тебе холодно»[339].

Хотя сам поэт пишет, что не помнит причины посещения Флоренции, можно предположить, что среди прочего оно связано с новым витком интереса к автору «Божественной комедии» после встречи с Робертом Лоуэллом — блестящим знатоком Данте и поэтом, чье творчество Бродский оценивал очень высоко.

14 мая 1975 года по приглашению Лоуэлла Бродский приезжает в Бостон. Они беседуют о Данте. «Впервые после России я смог осмысленно поговорить с настоящим знатоком Данте. Лоуэлл его знал вдоль и поперек, был на нем просто помешан. Выше всего он ставил „Ад“. Кажется, он какое-то время жил во Флоренции, и „Ад“ был ему ближе, чем другие части „Божественной комедии“. Во всяком случае, „Ад“ был в наших беседах на первом плане», — вспоминает Бродский в интервью Свену Биркертсу[340].

Лоуэлл стал первым после Ахматовой собеседником, разговор с которым о Данте был интересен для Бродского: «О Данте, например, со времен бесед с Анной Андреевной мне до 1975 года, то есть до встречи с Лоуэллом, так и не удавалось ни с кем поговорить. „Божественную комедию“ он знал так, как мы знаем „Евгения Онегина“. Для него это была такая же книга, как и Библия»[341]. И в другом интервью: «Этот человек знал „Божественную комедию“ изнутри, очень интимно, у него были почти личные представления о тех ужасах или, вернее, о мире мертвых»[342].

Бродский упоминает, что с тех пор они с Лоуэллом виделись достаточно часто, в том числе в Нью-Йорке, и не исключено, что американский поэт перед поездкой в Италию снабдил автора «Декабря во Флоренции» рядом практических советов.

Надо заметить, что Лоуэлл страдал на протяжении многих лет психическим расстройством, и в период обострения, в 1957 году, находясь в Массачусетской психиатрической клинике, он, по словам врача, «хотел быть вторым Данте и думал, что он может им быть»[343]. Такое «вживание» в других авторов на грани патологии вообще было характерно для Лоуэлла: «…в разные периоды времени и в разных больницах он верил, что он Т. С. Элиот, Шекспир или Гомер и соответственно штудировал их произведения»[344].

Для Бродского характерно самоотождествление с другими поэтами более естественным образом: через сравнение или использование формулы «новый Х» (как уже упоминавшиеся новый Орфей, новый Дант и т. п.). Это позволяло ему вступать в своего рода поэтическое соревнование с ними. С его слов, например, Сьюзен Сонтаг записывает в дневнике 19 июля 1977 года: «Иосиф [Бродский] сказал, что, начав сочинять, он сознательно соревновался с другими поэтами. „Теперь я напишу стихотворение, которое будет лучше (более глубоким), чем вещь [Бориса] Пастернака (или [Анны] Ахматовой — или Фроста — или Йейтса — или Лоуэлла и т. д.“ „А теперь?“ — спросила я. „Теперь я спорю с ангелами“»[345].

Однако мысленное «вживание» в других тоже могло иметь место. Так, отвечая на вопрос интервьюера о влиянии Ахматовой и Одена, Бродский сказал: «Я думаю, они оба дали мне, если что-то дали, ноту, ключ к моему голосу, тональность и отношение к действительности. Я думаю, что их стихи в каком-то смысле — некоторые стихи Ахматовой и много стихов Одена — написаны мною»[346]. Заманчивую задачу поиска стихов Ахматовой, написанных Бродским, оставлю читателю.

Попытка приблизиться к Данте, которую предпринимает Бродский в «Декабре во Флоренции», важна, чтобы получить ответы на вопросы о собственной судьбе — ответы, которые не может дать философия или религия. «…версия жизни после смерти, предложенная Данте в „Божественной комедии“, значительно интереснее, чем та, которую вам дает Новый Завет, не говоря уже о Блаженном Августине и других Отцах Церкви»[347]. Путешествие во Флоренцию дает возможность буквально прикоснуться к этой версии, ощутить ее и примерить на себя.

Бродский, очевидно, считал «Декабрь во Флоренции» одним из самых важных своих стихотворений — по крайней мере, когда в 1980 году он решает перевести несколько поэтических текстов на английский, то начинает именно с него, несмотря на всю техническую трудность задачи (рифмовка терцетами, обилие составных рифм, многочисленные поэтические аллюзии) и на то, что несколько попыток перевода было предпринято носителями языка и опытными переводчиками — уже упомянутым Робертом Лоуэллом, Дэниелом Вайссбортом и Джорджем Клайном[348].

Автоперевод Бродского был опубликован в первомайском выпуске «Нью-Йоркского книжного обозрения» за 1980 год, но значимых откликов рецензентов на него не последовало. Не упоминался он и в рецензиях на сборник Бродского на английском — «A Part of Speech» («Часть речи»), — вышедший в том же году. Критики, не владеющие русским языком, не обращали внимания на это стихотворение и позже — его смысл ускользает, если не видеть многочисленных отсылок не только к Данте, но и к русской поэзии, возникающих с самого начала стихотворения.

«Декабрю во Флоренции» предпослан эпиграф: «Этот, уходя, не оглянулся. Анна Ахматова». Это строка из стихотворения Ахматовой «Данте». Вообще, Бродский нечасто использует эпиграфы в своих стихах, предпочитая посвящения. А вот для Ахматовой эпиграф, начиная с 1920-х годов, становится неотъемлемым элементом значительной части ее стихов. «Ахматова, лишенная в революцию общества большинства своих самых близких друзей и оказавшаяся в стороне от главного течения литературной жизни, видела в эпиграфе не скованный временем и пространством способ общения с другими поэтами»[349].

В двух книгах Бродского, предшествующих «Части речи», в которую включен «Декабрь во Флоренции», эпиграфы встречаются крайне редко — лишь четыре раза. Они предпосланы стихотворениям «Послание к стихам» (из Кантемира), «Два часа в резервуаре» (из Пушкина), «Письмо генералу Z» («из песни об осаде Ла Рошели» — сочинен самим Бродским[350]) и «Натюрморт» (из Чезаре Павезе). В самой «Части речи» эпиграф, кроме «Декабря во Флоренции», присутствует только в двойном стихотворении «Песня невинности, она же — опыта» (из Уильяма Блейка).

Большинство из писавших о флорентийском стихотворении упоминают об эпиграфе вскользь, отмечая, что он вводит тему Данте и изгнания, иногда комментируя отношение Ахматовой к Данте, но почти никогда не задаваясь вопросом: а почему Бродский выбирает в качестве эпиграфа строчку из стихотворения Ахматовой, а не, скажем, строку из «Разговора о Данте» Мандельштама, с которым «Декабрь во Флоренции», безусловно, связан?

Более того, почему он выбирает именно эту строчку? Михаил Крепс, автор первой монографии о Бродском, замечает, что она «аллюзийно наиболее емкая — в ней содержится намек на эпизод из книги Бытия о жене Лота, которая оглянулась на башни родного Содома и превратилась в соляной столп»[351]. То есть строка ассоциируется не только со стихотворением «Данте», но и с «Лотовой женой» — и с вариациями мотива взгляда назад в поэзии Ахматовой.

Для Бродского этот мотив также важен, в том числе по понятным биографическим причинам. «Декабрь во Флоренции» написан через несколько лет после отъезда из Ленинграда и во многом таким взглядом и является (или мог бы являться, о чем далее). Но что мешало поэту дать в эпиграфе более развернутый отрывок из «Данте» Ахматовой, чтобы сориентировать читателя и облегчить ему понимание текста?

Причина в том, что указательное местоимение «этот» в строке, оторванной от контекста, требует от читателя припоминания (или перечитывания) всего стихотворения Ахматовой, которое точно так же строится на неназывании имени Данте в тексте (хотя название четко дает понять, о ком идет речь). Кстати, сам принцип выбора такого синтаксического и смыслового обрывка можно назвать иконическим — точно так же, как многочисленные стиховые переносы в тексте, он подчеркивает идею оторванности от родной почвы, разлуки, изгнания. Но подчеркивает, не называя, — через умолчание.

Вообще такого рода умолчания характерны для Бродского — можно вспомнить, что после отъезда из родного города он ни разу не назвал его по имени в своих стихах, — хотя образ Ленинграда/Петербурга регулярно в них встречается, иногда сам по себе, иногда — просвечивая сквозь другие города, как это и происходит в «Декабре во Флоренции».

Неназванные места, неатрибутированные цитаты, намеки, рассчитывающие на знание читателем контекста и активное чтение, — это свойство, важное для поэзии вообще, становится принципиальным в художественной системе петербургского постсимволизма, прежде всего Мандельштама и Ахматовой. Кларенс Браун, замечательный американский филолог и переводчик Мандельштама, отмечает: «Современная поэзия требует многого от читателя, но мало кто из современных русских поэтов требует столько, сколько Мандельштам. „Чтобы читать меня, вы должны иметь мою культуру“. Он гордится, связывая себя с Данте и, как и Данте, требует, чтобы читатель владел „догадливостью“ — тем высшим качеством по-настоящему образованного человека, которое означает быстроту понимания, способность уловить намек»[352].

Эти слова в полной мере применимы и к поэзии Бродского. В «Декабре во Флоренции» он сополагает Данте и Мандельштама, чтобы обратиться к теме поэта в изгнании, но делает это, обращаясь к стихотворению Ахматовой «Данте», в котором такое соположение прочитывается впервые, и используя характерную для Ахматовой игру с категориями определенности-неопределенности. Обычен для поэзии Ахматовой и сам принцип такого соположения. «…у Ахматовой вообще стихотворения часто создаются на скрещении двух импульсов-источников, на заведомом раздвоении адресата»[353].

Надо сказать, что в упомянутом автопереводе «Декабря во Флоренции» Бродский некоторым образом облегчает задачу читателя по опознанию отсылки, меняя строчки ахматовского стихотворения в эпиграфе. Там он выбирает первые две (разумеется, в переводе на английский): «Он и после смерти не вернулся / в милую Флоренцию свою». Хотя адресат и здесь скрывается за личным местоимением, задано хотя бы место действия.

Однако вернемся к русскому тексту и его эпиграфу. «Можно предположить, — пишет Михаил Крепс, — что тема Данте-изгнанника привлекла Ахматову в силу раздумий о судьбе поэтов на родине и поэтов в эмиграции, многие из которых были ее друзьями. Строчка „этому я песнь пою“ звучит как поэтическая шифровка и, возможно, сквозь призму образа Данте подразумевает неизвестного нам адресата. Ясно одно: Ахматова на стороне поэта в вопросе о том, что лучше — свобода на чужбине или унижение на родине»[354].

Одним из этих «неизвестных адресатов» можно считать Мандельштама, но для Бродского важно не только местоимение «этот», но и то, что он «не обернулся». На это обращает внимание и Майя Кёнёнен: «…строка, выбранная Бродским в качестве эпиграфа <…>, еще раз подчеркивает мотив взгляда, в данном случае взгляда назад в прошлое»[355].

Взгляд назад — устойчивый мотив поэзии Бродского, начиная с его ранних стихов. Так, например, в стихотворении «Прошел сквозь монастырский сад…» прогулка рыжеволосого лирического героя («гостя» — еще одно слово из ахматовского словаря), по пустырю за Смольным собором спускающегося к Неве, вводит мотив невозможности возвращения, который до конца непонятен, но очевидным образом связан с осознанием культурного разрыва, изолированности от традиции и одновременно важности взгляда назад и опасностей, связанных с ним.

Строка эпиграфа связывает Ахматову и Данте не только тематически, но и формально. Она демонстрирует характерный для Ахматовой тип употребления указательного местоимения; причем в ее поэтике, как отмечалось, этот тип связан с влиянием Данте. «Одно из далеко идущих сходств [поэзии Ахматовой и Данте] — семантическая и интонационная выделенность местоимений (обычно — указательных, реже — притяжательных)»[356]. Эпиграф отражает существенное сходство поэзии Бродского и Ахматовой, связанное с указательными местоимениями, о котором будет сказано в следующей главе.

В своих стихотворениях и Бродский, и Ахматова не называют Данте прямо — Ахматова выносит его имя в заголовок и использует в самом тексте лишь местоимение, как она часто делает (ср., например, стихотворение «Летний сад»), Бродский же не упоминает Данте вовсе, создавая пространство для интерпретации, в котором написанное может относиться не только к автору «Божественной комедии», но и к любому поэту в ситуации изгнания, включая самого Бродского.

«Ты» во второй строчке может быть обращено к Данте, косвенно упомянутому в эпиграфе, к читателю, к другим поэтам, побывавшим во Флоренции (прежде всего, Мандельштаму и Ахматовой), а также и к самому автору — случай автокоммуникативного второго лица. Отсутствие определенности как бы подсвечивает глагол, стоящий рядом с местоимением: «не вернешься». Первая строфа в этом смысле перекликается с последней, но выводит сказанное на новый уровень обобщения: в первой — «Это — красивый город», в который «ты не вернешься», в последней — «Есть города, в которые нет возврата».

«Декабрь во Флоренции» начинается самым логичным образом — таким же, каким обычно входят в дом — с дверей. Двери уподоблены рту, они вдыхают и выдыхают:

Двери вдыхают воздух и выдыхают пар; но

ты не вернешься сюда, где, разбившись попарно,

населенье гуляет над обмелевшим Арно,

напоминая новых четвероногих. Двери

хлопают, на мостовую выходят звери.

Что-то вправду от леса имеется в атмосфере

этого города. Это — красивый город,

где в известном возрасте просто отводишь взор от

человека и поднимаешь ворот.

Первая строфа задает место действия, но в отличие от названия указывает на него неявно. Прежде всего — через указательные местоимения и название реки, на которой стоит Флоренция, но также и вводя в стихотворение уже обозначенный эпиграфом образ великого изгнанника. Дантовские аллюзии в первой строфе («лес», «звери», «известный возраст») неоднократно отмечались и очевидны, практически все они приходят из начальных терцин «Божественной комедии», также многократно отмечалось, что образ дверей может соотноситься с вратами дантовского Ада и известной надписью на них.

Двойной временной план — время Данте и время посещения Бродским Флоренции — задается благодаря эпитету при названии Арно. Действительно, во времена Данте река была судоходной, теперь нет, а также благодаря наречию «вправду», подчеркивающему диалог с другим текстом и согласие с ним. Метафора «новых четвероногих», c одной стороны, связанная с «Новой жизнью» Данте[357], с другой — смешивающая дантовских зверей из первой песни «Комедии» и обнявшиеся парочки, гуляющие по набережным современной Флоренции, задает также одну из основных числовых линий стихотворения.

Уже с первых строф можно увидеть, что «Декабрь во Флоренции» строится как баланс между четом и нечетом, сложное равновесие формы, построенной на степенях тройки (3, 9, 81) — «тотальных терцин» (по выражению Бродского), девяти строк в строфе, девяти строф, 81 строки — и смысловой образности, построенной на степенях двойки (2, 4, 8, 16).

При этом четный ряд в поэтике Бродского связан с Ленинградом, нечетный — в поэтике Данте — с Флоренцией. Если второе очевидно, то первое требует пояснения. Характерным примером «четности» Ленинграда, связанной с архитектурной симметрией классических форм, о которой многократно упоминал Бродский, является стихотворение «Полдень в комнате», посвященное «переименованному городу»:

Воздух, в котором ни встать, ни сесть,

ни, тем более, лечь,

воспринимает «четыре», «шесть»,

«восемь» лучше, чем речь.

Когда Валентина Полухина поинтересовалась у Бродского природой этого числового образа, он ответил: «Ну, воздух проще, кратней, делится на два, т. е. удобоваримей, т. е. элементарней. Тут очень простая логика. Она дальше в стихотворении развивается. Я даже помню, как это дальше. Воздух неописуем, т. е. неописываемый; воздух не предмет литературы; можно сказать, он чистый, замечательный и т. д., но он в общем не оцениваем. И 2–4–6 — это такие нормальные, кратные цифры. Обратим внимание, 16-я песнь „Инферно“ делится на два»[358]. Из ответа видно, что Бродский связывает свою нумерологию с нумерологией Данте — почти таким же образом, как это делала Ахматова, например, в цикле «Cinque».

Метафорический образ дверей — рта, выдыхающего пар, превращающийся в па́ры (редкий случай игры с омоформами в поэзии Бродского) — начинает упомянутый четный ряд. В самом образе нет ничего экстраординарного. Такие метафоры встречаются в русской поэзии XX века, ср., например, у Маяковского в «Облаке в штанах»:

Двери вдруг заляскали,

будто у гостиницы

не попадает зуб на́ зуб.

Гораздо интереснее то, как Бродский последовательно развивает этот образ дальше, последовательно развертывая реализацию разных форм заданной метафоры на протяжении всего текста и везде сохраняя заданный с самого начала принцип четности, парности.

«Ты» в первой строфе может читаться сразу в нескольких значениях. Во-первых, второе лицо мотивировано наличием внешнего адресата, который задан эпиграфом, хотя и не назван прямо. Это Данте, изгнанный из Флоренции и лишенный возможности в нее возвратиться. Глагол в предложении стоит в настоящем времени, и читатель может предположить, что основной сюжет стихотворения будет разворачиваться во Флоренции начала XIV века — речь, вероятно, идет о Данте, который еще жив, но уже покинул город и не вернется в него даже после смерти, что и является сюжетом стихотворения Ахматовой, строка из которого вынесена в эпиграф.

Во-вторых, местоимение второго лица единственного числа здесь может читаться как обобщенно-личное, косвенно подразумевающее первое лицо. Второе лицо вместо первого — частый случай как в разговорной речи, так и в поэзии (ср. у Ходасевича — «Бог знает, что себе бормочешь, / Ища пенсне или ключи»). В таком случает речь идет об авторе или его alter ego, идущем вдоль набережной Арно по зимней Флоренции и понимающем, что он больше не вернется в этот город (на самом деле Бродский побывает во Флоренции, еще несколько раз — в 1985-м и начале 1990-х). А вот город будет возвращаться к нему — как и к Данте — многократно, в снах и воспоминаниях. Говоря о Флоренции Бродский замечает: «Сон, который возвращается до конца жизни. Она на меня производит впечатление заброшенной столицы, обедненного дворянства, которое живет теперь в бедности, но, чтобы понять ее лучше, я должен бы пробыть в ней дольше»[359].

Учитывая двойную экспозицию стихотворения, в котором сквозь декабрьскую Флоренцию просвечивает облик родного города Бродского, можно сказать, что это обобщенно-личное прочтение местоимения задает и тему невозможности для самого поэта вернуться в Ленинград — тему, которая уже вне зависимости от интенции автора многократно усиливается в контексте его завершенной биографии и того, что, подобно Данте, он действительно не вернулся в родной город — ни когда его начали звать туда в девяностые, ни после смерти.

Еще один вариант использования местоимения — обращение к читателю как к собеседнику, мысленно ставящему себя на место автора и героя (героев) стихотворения. И наконец, в четвертом значении «ты» может выступать как обозначение деперсонифицированного адресата, относясь сразу ко всем поэтам, побывавшим во Флоренции и не вернувшимся туда — Данте, Ахматовой, Гумилеву — и шире, ко всем, лишенным возможности вернуться в родной город.

Кстати, имя Данте зашифровано в рифмовке первой строфы. Первые две рифмы второго терцета («двери» — «звери») как бы подразумевают третью — «Алигьери», однако ожидание оказывается обманутым и возникает громоздкое — «атмосфере». Кстати, обе рифмы («звери» — «Алигьери», «двери» — «Алигьери») использует Гумилев. Первую — в стихотворении «Флоренция» (1913), написанном после путешествия по Италии с Ахматовой, вторую — в «Оде д’Аннунцио» (1915).

В таком же расширительном смысле как местоимение «ты» используется и местоимение «это» в утверждении «Это — красивый город», которое с первого взгляда можно воспринять как «неожиданную и немыслимую по непоэтичности фразу, которую бы отверг любой романтик или символист»[360]. Для Бродского, однако, смысловой акцент в этой синтагме стоит скорее не на прилагательном и существительном, а на местоимении «это», которое, перекликаясь с местоимением «этот» в эпиграфе, создает своего рода мерцание между двумя (или несколькими) определенными смысловыми пространствами стихотворения.

Возвращаясь к формальной организации текста, можно сказать, что хотя строфическая организация и рифмовка в этом стихотворении совсем не похожи на ахматовскую поэзию, но один из главных заветов Ахматовой Бродский усвоил хорошо: для поэмы (или, можно добавить — большого стихотворения) самое важное — это собственная строфа. «Потому что в русской поэзии вообще не было своей строфы почти ни у кого — вот, скажем, пушкинская, онегинская строфа. Вот что погубило Блока с его „Возмездием“ — что он не свою строфу взял, а пушкинскую. Ахматова говорила, между прочим… Вот, кстати сказать, пример: строфа в „Поэме без героя“. Она говорила, что нужно иметь свою строфу»[361].

«Декабрь во Флоренции» использует строки, зарифмованные по три, организованные в девятистрочные строфы по схеме aaabbbccc («тотальный вариант терцаримы», по замечанию М. Крепса[362]). Для русской поэзии эта схема необычна, в английской же тройная рифмовка регулярно встречается, например, в любимом Бродским стихотворении Томаса Гарди «Схождение двоих», равно как и в целом ряде других текстов, известных Бродскому[363]. Девять строф отсылают к девяти кругам Ада и девяти сферам Рая в «Божественной комедии» — подчеркивая «нечетный», дантовский план стихотворения.

При этом Бродский использует только женские рифмы, что дополнительно отсылает к Данте. «Вот еще существенное отличие англоязычной поэзии: стихотворение по-английски — это стихотворение преимущественно с мужскими окончаниями. Поэтому Данте, представляющийся возможным в русском переводе, по-английски невозможен»[364].

Необходимо упомянуть и еще одну особенность организации текста, видимую с первых же строк и сохраняющуюся на протяжении всего стихотворения. Бродский активно использует стиховые переносы внутри строфы, причем значительная часть этих переносов — «сильные», сделанные на предлогах и союзах (и как результат, — большое количество составных рифм). Однако междустрофические переносы, довольно частые в поэзии Бродского, в «Декабре во Флоренции» полностью отсутствуют. Каждая строфа законченна и самодостаточна.

Обилие составных рифм и стиховых переносов выглядит как «новаторство рассечения доселе нерассекаемых сочетаний»[365]. В чем причина подобного выбора Бродского? Представляется, что составные рифмы и анжамбманы здесь не просто решают техническую задачу рифменного разнообразия внутри сложной схемы рифмовки или эстетическую задачу создания новой стиховой интонации, отличной от интонации предшественников, но связаны непосредственно со значением.

Бродский — поэт, для которого иконичность поэтического языка, то есть мотивированность формальных элементов значением, очевидна, идет ли речь об артикуляционных особенностях произношения звуков («…на площадях, как „прощай“, широких, / в улицах узких, как звук „люблю“»), морфологической структуре слова («Глаголы в длинной очереди к „л“») или синтаксической структуре предложения («За вчерашним днем стоит неподвижно завтра, / как сказуемое за подлежащим»). А в «Декабре во Флоренции» рассечение нерассекаемого, разрыв синтаксических связей между служебными и знаменательными словами подчеркивает тему изгнания, оторванности от родного города, родного языка, невозможности возвращения.

Обозначив в первой строфе тему Данте на формальном и смысловом уровне, Бродский во второй строфе добавляет еще одно измерение, вводя отсылку к стихотворению «Я вернулся в мой город, знакомый до слез…» Мандельштама: «Глаз, мигая, заглатывает, погружаясь в сырые / сумерки, как таблетки от памяти, фонари…» (напомню, у Мандельштама: «Ты вернулся сюда — так глотай же скорей / Рыбий жир ленинградских речных фонарей…»).

Мандельштамовские подтексты в «Декабре во Флоренции» подробно разбирает Бетеа, который отмечает и совпадение месяца (в том же стихотворении: «…Узнавай же скорее декабрьский денек, / Где к зловещему дегтю примешан желток»), и образ щегла в шестой строфе: «Образованный русский читатель может узнать в щегле дух Мандельштама»[366].

При этом дантовские реминисценции не исчезают. Анаит Татевосян, которая попыталась связать строфы «Декабря во Флоренции» с кругами Дантова «Ада», считает начало второй строфы: «Глаз, мигая, заглатывает, погружаясь в сырые / сумерки…» — отсылкой к спуску Вергилия и Данте во второй круг Ада, «где свет немотствует всегда» (Ад, V, 28), говоря о возникающем в строфе «ощущении нисхождения»[367].

Есть еще одна особенность второй строфы, связывающая одновременно Данте и Мандельштама и вводящая важную для стихотворения тему взгляда. В «Разговоре о Данте», характеризуя образы «Комедии», Мандельштам пишет: «Дант, когда ему нужно, называет веки „глазными губами“. Это когда на ресницах виснут ледяные кристаллы мерзлых слез и образуют кору, мешающую плакать. <…> Итак, страдание скрещивает органы чувств, создает гибриды, приводит к губастому глазу»[368]. Губастый глаз, способный заглатывать таблетки фонарей, становится парафразом выражений хищный взгляд или пожирать глазами.

Стихотворение оказывается не просто пересечением цитат, а пересечением взглядов, что подчеркивается, когда в третьей строфе возникает фраза «…под несытыми взглядами молодых торговок…», пришедшая из стихотворения Ахматовой «Настоящую нежность не спутаешь…» («Как я знаю эти упорные / Несытые взгляды твои!»). Это «ахматовское выражение, перекочевавшее из области вожделения в сферу меркантилизма»[369], отсылает не столько к содержанию стихотворения Ахматовой, сколько к мотиву взгляда в ее поэзии, здесь важно само это слово, ключевое и для «Данте», и для «Лотовой жены».

В этой строфе Бродский, совмещая взгляды Ахматовой и Данте, также усиливает сопоставление двух эпох — тогда (Флоренция Данте) и теперь (Флоренция XX века). На Старом мосту торгуют «бранзулеткой» — слово, пришедшее из финала «Золотого теленка» Ильфа и Петрова, где румынский пограничник бросается на Бендера, обвешанного драгоценностями, с криком «бранзулетка, бранзулетка», смотрится странно в этом контексте, но выполняет свою важную функцию — за счет подобных маркеров советская реальность и реальность Флоренции продолжают смешиваться. То же относится и к слову «бюстует».

Людмила Штерн, знакомая Бродского и автор мемуаров о нем, вспоминает о том, как автор «Декабря во Флоренции» читал ей стихотворение по телефону. «„Замечательные стихи, Ося, — сказала я редакторским голосом, — кроме строчек:

На Старом мосту — теперь его починили, —

где бюстует на фоне синих холмов Челлини.

Бюстует — выпендрежный глагол… из лексикона Вознесенского“. Бродский не ответил и повесил трубку»[370].

Соположение двух эпох усилено и образом моста, который теперь починили. Когда о Понте Веккьо говорится «теперь его починили», имеется в виду не только повредившее мост наводнение 1966 года, о котором Бродский упоминает в заметках для переводчика[371], но и другое наводнение, в результате которого Понте Веккьо был разрушен в 1333 году, уже после смерти Данте. Поскольку в «Божественной комедии» Данте видит будущее родного города, логично предположить, что он знает и о разрушении моста, хотя не может заглянуть в будущее настолько далеко, чтобы узнать, что мост починили, поэтому нуждается в уточнении.

Связывают прошлое и настоящее «кошки», которые проверяют, «черны ли / тени». Именно наличие тени отличает Данте, ведомого Вергилием. Об этом упоминается в ряде мест «Божественной комедии», ср. песнь V «Чистилища»:

И мой учитель: «Мы сказать готовы,

Чтоб вы могли поведать остальным,

Что этот носит смертные покровы

И если их смутила тень за ним,

То все объяснено таким ответом:

Почтенный ими, он поможет им».

Другим связующим звеном между прошлым и настоящим становится текст как таковой, сам процесс письма как победы над изгнанием и пустотой. Как замечает Лев Лосев, мотив вытеснения пустоты текстом, который приравнивается к победе над смертью, «развивается и варьируется Бродским во многих произведениях», в том числе в «Декабре во Флоренции» в строках «Человек превращается в шорох пера по бумаге…»[372]. Превращение мира, окружающего поэта, в слова важный мотив и в поэзии Ахматовой. Ср.: «Шиповник так благоухал, / Что даже превратился в слово…».

Из разрозненных знаков, на которые распадается человек, возникает новая реальность, новая жизнь:

Человек превращается в шорох пера по бумаге, в кольца,

петли, клинышки букв и, потому что скользко,

в запятые и точки. Только подумать, сколько

раз, обнаружив «м» в заурядном слове,

перо спотыкалось и выводило брови!

Запятые и точки складываются, как в детском стишке, в образ любимого лица, текст преодолевает разлуку и невозможность — нежелание — возвращения, потому что «чернила честнее крови». Но и этот образ вовлечен в двойную экспозицию стихотворения — в комментарии к автопереводу Бродский сам указывает на дантовский источник, указывая, что эти строки «отсылают к средневековой традиции, согласно которой черты лица представляют собой буквы во фразе ОМО DEI [человек божий]»[373].

Соответственно появляется еще один взгляд — из-под бровей — обладательницы инициала «М». И этот взгляд объединяет в процессе письма чужой город и воспоминания о доме и о любимой женщине, чьи инициалы «М. Б.» стоят над многими стихами Бродского в качестве посвящения.

В следующей строфе метафора дома как человека, заданная в первых строках стихотворения, возвращается, поддержанная дантовским подтекстом, объединяя набережные Ленинграда и Флоренции как в предотъездном разговоре с другом.

Набережные напоминают оцепеневший поезд.

Дома стоят на земле, видимы лишь по пояс.

Сам Бродский отмечал, что дома, которые «видимы лишь по пояс» — аллюзия на XXXI песню «Ада»[374], где речь идет о видимых лишь выше пояса гигантах:

Чтобы тебе их облик не был страшен,

Узнай сейчас, еще не увидав,

Что это — строй гигантов, а не башен;

Они стоят в колодце, вкруг жерла,

И низ их, от пупа, оградой скрашен.

Таким образом, Бродский разворачивает метафору, руководствуясь тем же конструктивным принципом, который использует в «Божественной комедии» Данте и который особо отмечала Ахматова. Ср. В ее очерке о Лозинском: Михаил Леонидович говорил мне: «Я хотел бы видеть „Божественную комедию“ с совсем особыми иллюстрациями, чтоб изображены были знаменитые дантовские развернутые сравненья…»[375].

Дома не просто оказываются подобными людям, что обычно для литературного языка и многократно использовано в классической русской литературе. Бродский движется дальше и развертывает эту метафору. Дома подобны людям, подъезды подобны ртам, двери — губам, лестница — зубам, потолок — нёбу. В контексте этой метафоры понятна и цифровая образность пятой строфы — у человека на верхней челюсти 16 зубов, поэтому они и соседствуют с воспаленным нёбом (можно вспомнить также пояснение Бродского о числе «16», процитированное выше).

Александр Жолковский соотносит это сравнение со строками Мандельштама: «…и тесные дома — зубов молочных ряд / на деснах старческих — как близнецы стоят»[376]. Не оспаривая возможности сопоставления, замечу, что Бродский идет гораздо дальше в использовании смыслового потенциала метафоры.

Если внимательно посмотреть на всю строфу, можно увидеть, что она не просто сравнивает подъезд со ртом, но воспроизводит артикуляционное движение при произнесении звука. Можно сказать, что Бродский реализует описание из «Разговора о Данте» Мандельштама: «Уста работают, улыбка движет стих, умно и весело алеют губы, язык доверчиво прижимается к нёбу. <…> Звук ринулся к затвору зубов»[377].

Казалось бы, в описании речевого аппарата («губы», «полость рта», «зубы», «нёбо») отсутствует самый важный элемент, то есть язык. Однако, если присмотреться, место языка занимает «тело в плаще» (в поэзии Бродского подобные перифразы обычно указывают на самого автора, ср., например, «человек в плаще» в «Лагуне») — именно оно движется внутри «рта» подворотни, касаясь «зубов» лестницы, к «нёбу» потолка. Развернутая метафора сополагает два смысловых ряда — человек, поднимающийся по лестнице старого дома, и артикуляционный аппарат, совершающий определенное движение — для того, чтобы произнести звук.

Что мы можем сказать об этом звуке? Это согласный, но не сонорный, поскольку голос не участвует в артикуляции («пугающий безголосьем»). Можно предположить, что это звонкий согласный — поскольку упомянут «звонок». Язык прижимается к верхним зубам (прилагательное «шершавый» дает качественную характеристику этого ощущения). Это значит, что мы имеем дело с язычно-зубным согласным. Для того, чтобы окончательно установить, какой звук произносится, осталось только понять в фонетических характеристиках смычный он или щелевой. Казалось бы, никаких указаний на это не найти, но можно предположить, что повторенное дважды через дефис слово «просим-просим», равно как и «двери хлопают» в первой строфе, дают представление скорее о смычке. Если согласиться с этим, то характеристика звука готова: согласный, звонкий, смычный, язычно-зубной. В русском языке это однозначно указывает на звук «д»— с которого и начинается имя Данте, центрального, хоть и не названного, героя стихотворения. Правда, мы не можем сказать ничего о твердости или мягкости этого звука, но Бродский и так использует много фонетических характеристик.

Мы видим здесь своего рода «остранение» родного языка, когда поэт, вырванный из языковой среды, обращает внимание на простой и в подавляющем большинстве случаев выведенный из зоны осознанного внимания акт артикуляции. Визит в дом Данте становится поводом задуматься о звучании простых слов.

Но в этой строфе важны не только слова, но и цифры. Комментируя числовую образность этой строфы, Валентина Полухина отмечает, ссылаясь на комментарий, данный самим Бродским, что пара старых эмигрантов, доживающая свои дни во Флоренции Данте, превращается в «две старые цифры „8“»[378]. Параллель между домом Данте и домом Мурузи возникает уже во второй строфе — «твой подъезд в двух минутах от Синьории» — где город Данте сливается с родным городом автора, жившего в нескольких минутах ходьбы от Большого дома, здания ленинградского управления КГБ. Дополнительно указывает на это слово «подъезд», не вполне уместное в флорентийских декорациях, но обычное в советском городе.

Учитывая известное внимание Бродского к цифрам, можно гипотетически предположить, что в строчке «в прихожей вас окружают две старые цифры „8“» для поэта, многократно надписывавшего адрес на открытках и письмах родителям, также зашифрована ленинградская деталь — цифры «2» и «8» составляют номер квартиры поэта в доме Мурузи — квартира 28.

В шестой строфе Бродский продолжает тему взгляда — на этот раз связанного уже с самим поэтом, — используя один из своих любимых метонимических образов:

В пыльной кофейне глаз в полумраке кепки

привыкает к нимфам плафона, к амурам, к лепке…

Глаз, подобно гоголевскому носу, становится самостоятельным. Этот прием обычно связан у Бродского с венецианскими стихами (ср.: В «Лагуне»: «Тонущий город, где твердый разум / внезапно становится мокрым глазом…») и достигает кульминации в эссе «Набережная неисцелимых» и связанном с ним стихотворении «Доклад для симпозиума»[379].

Рисуя картину «кофейни», Бродский использует свой любимый прием «рембрандтовского» освещения, с лучом, проникающим через шторы и выхватывающим из полумрака самые важные детали — мрамор, цветок вербены, клетку со щеглом. О связи образа щегла с поэзией Мандельштама и о том, что в этой строфе сходятся образы трех изгнанников, Данте, Мандельштама и самого Бродского, подробно писал Дэвид Бетеа[380].

Важно отметить, что освещение в стихотворении меняется — после сумерек и света фонарей в первой части здесь, наконец, возникает солнечный луч. А в следующей строфе отсылки к «Аду» и «Чистилищу» сменяются полемической цитатой из «Рая»:

Одну ли, две ли

проживаешь жизни, смотря по вере,

вечером в первой осознаешь: неправда,

что любовь движет звезды (Луну — подавно)…

Ср. у Данте (Рай, 9, 41–42):

Тех, чьи дела величием пресловуты

Вторая жизнь вослед за первой ждет.

И, разумеется, завершающая строчка «Божественной комедии» (Рай, 33, 145):

Любовь, что движет солнце и светила.

«Солнечные» образы важны для подготовки финала стихотворения Бродского. Именно при появлении первых солнечных лучей Данте начинает свое восхождение на холм в начале «Божественной комедии» — вид на Флоренцию с Птичьего холма как на «каменное гнездо» Бродский дает в предпоследней строфе стихотворения.

Вид мотивирует метафоры в этой строфе: «Флоренция видна с Птичьего Холма, поэтому Бродский разворачивает здесь птичью метафору: „каменное гнездо“, „заплеванным/заклеванным“; а в центре — яйцо, снесенное Брунеллески; но звуки не птичьи: визг и лай»[381].

Каменное гнездо оглашаемо громким визгом

тормозов; мостовую пересекаешь с риском

быть зак — плеванным насмерть. В декабрьском низком

небе громада яйца, снесенного Брунеллески,

вызывает слезу в зрачке, наторевшем в блеске

куполов.

Нехарактерный для Бродского прием «дробной» буквы, дающей возможность двойного прочтения, еще раз подчеркивает двойную экспозицию стихотворения. Хотя строфы 6–8 насыщены образами Флоренции и именами флорентийцев, сквозь нее просвечивают очертания другого города. Купола Флоренции не блестят, большинство из них покрыты темно-красной черепицей, как купол собора Санта-Мария дель Фьоре. Скорее можно говорить о куполах родного города Бродского, или вспомнить строки Ахматовой из стихотворения 1919 года «Чем хуже этот век предшествующих. Разве…», которое он знал наизусть[382]:

Открытка с видом на Флоренцию, посланная Бродским родителям (1981)

Еще на западе земное солнце светит

И кровли городов в его лучах блестят…

Здесь вновь появляется мотив взгляда — на этот раз взгляда издали на город, затуманенного слезой, и сквозь призму этой слезы картины декабрьской Флоренции преломляются в вид «переименованного города», который покинул Бродский.

Сначала возникают образы кириллицы:

Полицейский на перекрестке

машет руками, как буква «ж», ни вниз, ни

вверх; репродукторы лают о дороговизне.

О, неизбежность «ы» в правописаньи «жизни»!

Обе буквы — специфически кириллические, не похожие ни на одну букву латинского алфавита. И обе часто оказываются в фокусе метафор и сравнений Бродского — например, «ж» в «Мухе» или «ы» в «Портрете трагедии». Помимо очевидной метафоры неизбежности жизненных ошибок, составная графема «ы» иконически подчеркивает разделенность, разрыв точно так же, как это делают эпиграф или стиховые переносы. А неизбежность «ы» словно подчеркнута в финальной строке, где слова «убыл» и «язык» содержат эту букву[383].

Завершающая строфа как бы сводит все взгляды, которыми наполнено стихотворение, в одной точке, точнее — задает им одно направление за счет четырежды повторенного указательного местоимения «там», которое создает еле уловимую странность, поскольку сочетается с множественным числом («есть города»):

Есть города, в которые нет возврата.

Солнце бьется в их окна, как в гладкие зеркала. То

есть, в них не проникнешь ни за какое злато.

Там всегда протекает река под шестью мостами.

Там есть места, где припадал устами

тоже к устам и пером к листам. И

там рябит от аркад, колоннад, от чугунных пугал;

там толпа говорит, осаждая трамвайный угол,

на языке человека, который убыл.

Лев Лосев замечает, что Бродский в своем описании городов ошибается «в две стороны», поскольку насчитывается девять мостов через Арно в современной Флоренции и семь в Петербурге[384].

Но на этот образ можно посмотреть и по-другому. Если не считать Финляндский железнодорожный, который мало кто из жителей города вспоминает, перечисляя мосты (забывает о нем при подсчете и сам Лосев), то в детстве и юности Бродского через русло Большой Невы действительно было переброшено шесть мостов (Лейтенанта Шмидта, Дворцовый, Кировский, Литейный, Охтинский, Володарский) — мост Александра Невского был закончен и открыт в ноябре 1965 года (соответственно его не видела и Ахматова, уехавшая в Москву в октябре и уже не вернувшаяся в Ленинград).

Что касается мостов Флоренции, то во времена Данте в городе было четыре моста, в наше время — девять. Если посмотреть на цифру «6» с другой стороны, как бы из ситуации изгнания, она превращается в цифру «9». Это предположение выглядело бы фантастическим, если бы не была известна любовь Бродского к различным операциям с цифрами, включая мысленный поворот, и стихотворение не строилось бы как сумма разнонаправленных взглядов. Такое мысленное вращение знаков есть, например, в стихотворении «Тритон»: «При расшифровке „вода“, / обнажив свою суть, /даст в профиль или в анфас / „бесконечность-о-да“». Буква «в» трансформируется сначала в цифру «8», затем, с поворотом (на 90 градусов — от «профиля» к «анфасу»), в знак бесконечности.

Число шесть, кстати, хорошо вписывается и в числовой код стихотворения, являясь произведением двойки и тройки, снимая противоречие четного и нечетного и объединяя построенные на этом противопоставлении образы Флоренции и Ленинграда/Петербурга.

Стихотворение, начавшееся с дверей, заканчивается также естественным образом — уходом. Правда, последние две строки грамматически неоднозначны, давая возможность двойного прочтения: убыл человек или убыл язык?

Убывающий язык напоминает нам пассаж из знаменитой проповеди Джона Донна — с уходом каждого колокольный звон (который можно услышать в повторяющейся анафоре там-там-там-там) «оплакивает уход из мира частицы нас самих»[385]. То же самое можно сказать и о языке — с уходом поэта он убывает.

Применительно к человеку глагол «убыл» звучит официально-бюрократически, подчеркивая, если можно так выразиться, административные аспекты изгнания поэта — любого поэта, но за этим виден мощный образ поэта как средства существования языка. «Ибо, будучи всегда старше, чем писатель, язык обладает еще колоссальной центробежной энергией, сообщаемой ему его временным потенциалом — то есть всем лежащим впереди временем. И потенциал этот определяется не столько количественным составом нации, на нем говорящей, хотя и этим тоже, сколько качеством стихотворения, на нем сочиняемого. Достаточно вспомнить авторов греческой или римской античности, достаточно вспомнить Данте. Создаваемое сегодня по-русски или по-английски, например, гарантирует существование этих языков в течение следующего тысячелетия. Поэт, повторяю, есть средство существования языка»[386].

Язык, на котором говорит толпа, «осаждая трамвайный угол» — язык, созданный поэтом. Эта фраза могла бы звучать крайне нескромно, если бы Бродский говорил в «Декабре во Флоренции» только о себе. Но речь идет и о Данте, Мандельштаме, Ахматовой — о поэтах, научивших народ новому языку, точнее, служащих медиумом языка.

Стихотворение завершает сборник «Часть речи», в котором соединяются стихи ленинградского периода со стихами, написанными после отъезда. Тем самым оно как бы демонстрирует завершенность перехода, адаптацию на другой почве и возможность писать стихи даже в отрыве от родной языковой среды — сомнения в этом были одним из кошмаров Бродского в первые годы после приезда[387].

Хотя можно полностью согласиться с указаниями Дэвида Бетеа на то, что стихотворение наполнено отсылками на стихи Мандельштама, общая его канва, начиная со схемы рифмовки, использования местоимений и заканчивая смысловым развитием мотива взгляда назад, не менее тесно связана с поэтикой Ахматовой. Это поддерживается и биографическим контекстом.

Подобно тому как в более позднем стихотворении «На выставке Карла Виллинка» он дает серию разных точек зрения на одно и то же произведение искусства, в «Декабре во Флоренции» мы видим серию взглядов на изгнание, взглядов, которые поэт чувствует, но которые не заставляют его оглянуться, памятуя о судьбе Лотовой жены и Орфея. Очевидно, что в центре «Декабря во Флоренции» — переплетение образов и судеб Данте, Мандельштама, Ахматовой и Бродского.

Этот страх неизвестности преодолевается в «Декабре во Флоренции» за счет интерференции взглядов — собственного и тех, кто прошел по пути изгнания раньше.

Эти взгляды дают, скорее, не устремленное назад «треугольное зрение», которое разделяет восточную и западную поэтические традиции, несмотря на то, что они сходятся в творчестве поэта, а обращенную в будущее линейную перспективу. И в этой перспективе Ахматова и Мандельштам наследуют Данте, а Бродский оказывается их общей суммой — как это видно по стихотворению и как он сам говорил в Нобелевской лекции о великих тенях своих учителей: «В лучшие свои минуты я кажусь себе как бы их суммой — но всегда меньшей, чем любая из них в отдельности»[388].

В «Декабре во Флоренции» Бродскому удалось, оставаясь собой, стать Данте, Мандельштамом, Ахматовой.

Глава 6. Та и тот

Свои люди. — Только прошлое. — Неопределенная — неопределимая единственность. — Ахматова в Нью-Йорке. — Тень чего-то мелькнула где-то. — Та третья. — «Келломяки». — Грамматика и поэтика. — Белый кролик. — Стать лучшими читателями.

Среди отличительных черт поэтики Ахматовой есть одна, которая отражает и особенности эпохи, когда эта поэтика формировалась, и особенности обращения Ахматовой к своему читателю. Ее поэзия, с одной стороны, кажется простой, с другой, уже на довольно ранней стадии приобретает специфическое свойство разговора одновременно с широкой читательской аудиторией и более узким кругом посвященных.

В. В. Виноградов так писал об этом: «Та форма речи, которая доминирует в ее поэзии, форма непосредственного обращения героини к „милому“, к интимным друзьям, форма личного „дневника“ и т. п. обязывает к обилию неопределённых указаний. Происходит своеобразный эстетический „обман“: речь строится с установкой на одно восприятие, на восприятие „своих людей“, которым многое понятно с полуслова, но с объективным расчетом — попасть в другое»[389].

Вообще, это свойство любого хорошего стихотворения — производить впечатление на многих читателей и в то же время сообщать что-то, известное немногим. Для этого могут использоваться отсылки, намеки, подтексты. Об этом в статье «Выпад» писал Осип Мандельштам: «В отличие от грамоты музыкальной, от нотного письма, например, поэтическое письмо в значительной степени представляет большой пробел, зияющее отсутствие множества знаков, значков, указателей, подразумеваемых, единственно делающих текст понятным и закономерным»[390].

Эта идея отсутствующих знаков, которые парадоксальным образом присутствуют в стихотворении, приложима ко многим авторам и поэтическим направлениям. Однако в эпоху, когда о многих вещах нельзя — или опасно — говорить открыто, обращаясь к неопределенному кругу читателей, такого рода указатели становятся самостоятельным и определяющим средством — не только в поэзии, но и в повседневной жизни.

Вернемся к истории заучивания «Реквиема» наизусть доверенными читателями. Вот еще одна цитата из дневника Л. К. Чуковской: «Она слушала, а я читала вслух стихи, которые столько раз твердила про себя <…> Я прочла все до единого. Я спросила, собирается ли она теперь записать их. „Не знаю“, — ответила она, из чего я поняла, что и я пока еще не вправе записывать. „Кроме вас, их должны помнить еще семеро“. Имен она, конечно, не назвала. А я, конечно, не спросила. Насчет имен я еще в Ленинграде получала от нее ценные уроки. В первых же наших разговорах я заметила особенность ее речи: „один человек говорил мне“; „одна дама мне рассказывала“ — „один“, „одна“ — без имени, — о чем бы мы ни говорили. Хотя бы о чем-нибудь нейтральном. Помню взрыв ее гнева: „Люди совсем не понимают, где живут! Был у меня недавно один молодой человек — не такой уж и молодой, не дитя! — рассказал анекдот: `Анна Андреевна, мне Петр Николаевич смешной анекдот рассказал`. И дальше — текст. За такой текст без всякого смеха давали минимум восемь. Зачем же ты поминаешь Петра Николаевича? Сам свою восьмерку и получай“»[391].

Эту особенность ахматовской речи замечала не только Чуковская. Для поколения Бродского она тоже была очевидна. Так, Игорь Ефимов, писатель и хороший знакомый Бродского, замечает: «Говорят, что она в разговорах старалась не называть имена людей. „Один человек сказал мне“, „я слышала от одной женщины“»[392]. Если даже Ефимов и повторяет отмеченное Чуковской (а его формулировки очень близки к ее записи), это свидетельствует о том, что эта отличительная черта ахматовской речи была очевидна и широко осознавалась.

Здесь примечательно то, как связываются правила практического поведения и особенности речи. Действительно, само существование «Реквиема» могло представлять смертельную угрозу для Ахматовой, если бы о нем узнали власти, особенно в 40—начале 50-х годов. Вспомним ее слова: «„Реквием“ знали наизусть 11 человек, и никто меня не предал»[393]. Но не менее важно то, что в повседневной речи автора «Реквиема» возникает целая система неявных указаний, понятная посвященным и сложная для дешифровки посторонними.

Об этом заходит речь во время самой первой встречи Ахматовой с Бродским. Евгений Рейн вспоминает: «Речь зашла о так называемом герметизме, о темных запутанных стихах, усложненных ассоциациях, которые могут дойти разве что до самого узкого круга людей, а иногда понятны только самому поэту. Ахматова сказала: „Важно только одно, чтобы сам автор имел нечто в виду“»[394].

Впоследствии в разговорах с Соломоном Волковым Бродский возвращается к этой теме. Говоря о «Поэме без героя», он замечает, что хотя в русской поэзии существует традиционная точка зрения, что поэт должен писать для широкой аудитории, лучшие стихи создаются без оглядки на эту широкую аудиторию, а просто «потому, что ему язык, называемый в просторечии музой, диктует». А дальше добавляет о «Поэме»: «Конечно, Ахматовой было интересно узнать реакцию слушателей. Но если бы ее действительно больше всего на свете занимала доступность интерпретации „Поэмы“, то она не написала бы всех этих штук. Конечно, Ахматова зашифровала некоторые вещи в „Поэме“ сознательно. В эту игру играть чрезвычайно интересно, а в определенной исторической ситуации — просто необходимо»[395].

Замечание Бродского перекликается с тем, что вспоминает Исайя Берлин: «Я спросил ее, не собирается ли она написать комментарии к „Поэме без героя“, ведь читатели, мало знающие о ее жизни, не смогут понять всех намеков и аллегорий — зачем же заставлять их блуждать в потемках? Ахматова ответила, что описанный ею мир уже исчез, и поэма тоже обречена на гибель — она будет похоронена вместе с ней самой и ее столетием. Она написана не для вечности и даже не для потомства. Единственное, что имеет значение для поэтов, — это прошлое, а более всего — детство, которое они стремятся воспроизвести и заново пережить. Пророчества, предсказания и вообще взгляд поэта, устремленный в туманное будущее, — все это, включая даже прекрасное послание Пушкина Чаадаеву, она презирала и считала ненужной позой и пустой риторикой»[396].

Но, возвращаясь к характеристике, данной «Поэме» Бродским, следует задуматься — а что он имеет в виду, говоря об «определенной исторической ситуации». Понятно, что речь идет о существовании литературы в условиях жесткой цензуры — более того, в условиях террора и подавления. Ошибка в выборе аудитории в такой ситуации может стать роковой — как, по убеждению многих в окружении Ахматовой, роковым для судьбы Мандельштама стало публичное чтение стихотворения «Мы живем, под собою не чуя страны».

Один из выходов — использование системы намеков и, прежде всего, как в истории с Петром Николаевичем — указательных местоимений, отсылающих к тому, что известно целевому читателю, а остальным лишь намекающих на то, что в стихотворении есть какой-то скрытый пласт.

Подобное использование указательных и неопределенных местоимений, которое требует от читателя знания контекста — одна из отличительных особенностей поэтического языка Ахматовой. Она модифицирует идею Мандельштама о поэтическом письме как зияющем отсутствии — указатели в ее текстах присутствуют, но это указание, с точки зрения правил грамматики, ведет в никуда.

Кстати, этой логике неназывания подразумеваемого, чтобы защититься от цензуры, репрессивной государственной машины и ее исполнителей, Ахматова учится в том числе и у Пушкина. Не случайно в своей статье о «Золотом петушке» она обращает особое внимание на такого рода использование местоимений в пушкинской переписке: «в письмах к жене (1834 года) Пушкин называет царя „тот“»[397].

Такая особенность использования местоимений в поэзии Ахматовой многократно отмечена исследователями ее творчества, и прежде всего Т. В. Цивьян. Применительно к ахматовской поэзии «можно выделить типовые лексические индикаторы, так сказать, „отсылочные“ и указывающие на цитатность данного места текста (например: снова, как тогда, этот, тот, тот самый и т. д.)»[398].

Описывая особенности употребления указательных и неопределенных местоимений и наречий у Ахматовой, Т. В. Цивьян отмечает, что в поэтическом мире Ахматовой возникает ситуация «неопределенной-неопределимой единственности», когда при наличии конкретных отсылок содержание этих отсылок, то, на что они указывают — зашифровано: да, я любила их, те сборища ночные; тот город, мной любимый с детства; я к розам хочу в тот единственный сад и др. Однако при этом «знание ахматовской „тайнописи“ в ряде случаев помогает дешифровке, когда, например, дейксис направлен на текст, на реалию через текст и т. п. <…> в тексте вскрывается глубинный уровень, рассчитанный на посвященного»[399].

Чтобы пояснить это, приведу несколько примеров. Начну с самого простого, который не требует дополнительных пояснений. Это одни из самых известных и цитируемых строк Ахматовой, начало «Реквиема»:

Нет, и не под чуждым небосводом,

И не под защитой чуждых крыл, —

Я была тогда с моим народом,

Там, где мой народ, к несчастью, был.

Вот отзыв о них одного из современников — поэта и критика Льва Озерова: «„Тогда“, „там“, „к несчастью“ — все убийственно понятно»[400]. Понятны они и современному читателю, знакомому с трагическими страницами отечественной истории.

Еще пример: одно — из относительно ранних — 1917 год — стихотворений, уже упоминавшееся выше:

Да, я любила их, те сборища ночные, —

На маленьком столе стаканы ледяные,

Над черным кофеем пахучий, зимний пар,

Камина красного тяжелый, зимний жар,

Веселость едкую литературной шутки

И друга первый взгляд, беспомощный и жуткий.

Вообще говоря, читателю этого стихотворения необязательно знать детали биографии Ахматовой и особенности литературной жизни дореволюционного Петербурга. Описываемая картина вполне обычна: поэты собираются вместе, пьют кофе, говорят о литературе, завязываются дружеские и романтические отношения. Время глагола говорит нам о том, что эти встречи остались в прошлом, но причина не указана, хотя многие читатели, знающие исторический контекст, увидев, что стихотворение помечено 1917 годом (в ряде изданий указан только год без конкретной даты), могут предположить, что эта причина — революция.

Однако читатели могут быть лишены и этого контекста. Несколько назад я видел перевод этого стихотворения на плакатах в вагонах нью-йоркской подземки. В рамках программы «Поэзия в движении» там периодически размещаются небольшие стихотворения или фрагменты стихотворений лучших поэтов мира. Разумеется, в английском переводе. Кстати, этот проект развивает идеи, предложенные Бродским в его программном эссе «Нескромное предложение», написанном, когда он был объявлен поэтом — лауреатом США, и направленные на то, чтобы сделать поэзию доступнее и ближе самому широкому кругу читателей.

Перевод стихотворения Ахматовой, сделанный американской поэтессой и переводчицей Джейн Кеньон, сохранил интересующую нас особенность оригинала — те сборища ночные были переведены буквально — those gatherings late at night. Год не был указан. Для подавляющего числа читателей-пассажиров нью-йоркского метро контекст был совершенно непонятен, несмотря на указательное местоимение, которое подчеркивает, что речь идет о конкретной ситуации, которую автор имеет в виду, однако сам выбор стихотворения для проекта показывает, что оно вполне может быть прочитано — и сказать о чем-то читателю — и без понимания того, куда отсылает местоимение «те».

Но что если этот читатель захочет все же понять, куда ведет неявное указание? в данном случае ответ прост: нужно обратиться к биографическому контексту, который может быть отражен в комментариях к стихотворению или в одном из жизнеописаний Ахматовой. Если мы найдем это стихотворение в собрании сочинений Ахматовой, то увидим, что под ним указан не только год, но и конкретная дата — 5 января 1917. Таким образом, понятно, что ночные сборища, о которых вспоминает героиня стихотворения, прекратились не из-за революции — февраль и октябрь были еще впереди.

Следуя за определенным, но не проясненным указанием, читатель этого стихотворения легко найдет ответ в работах по истории литературы Серебряного века или в воспоминаниях современников. Так, например, комментирует эти строки современник Ахматовой, участник второго «Цеха поэтов» Георгий Адамович: «Сборища действительно были ночные: приезжали в „Бродячую собаку“ после театра, после какого-нибудь вечера или диспута, расходились чуть ли не на рассвете. Хозяин, директор Борис Пронин, безжалостно выпроваживал тех, в ком острым своим чутьем угадывал „фармацевтов“, т. е. людей, ни к литературе, ни к искусству отношения не имевших. Впрочем, все зависело от его настроения: случалось, что и явным фармацевтам оказывался прием самый радушный, ничего предвидеть было нельзя. Было очень тесно, очень душно, очень шумно и не то чтобы весело: нет, точное слово для определения царившей в „Собаке“ атмосферы найти мне было бы трудно. Не случайно, однако, никто из бывавших там до сих пор ее не забыл»[401].

Речь идет о литературно-артистическом кабаре «Бродячая собака» на Михайловской площади (теперь площадь Искусств, 5), одном из самых ярких явлений в культурной жизни Петербурга предреволюционных лет. Кабаре просуществовало недолго, с 1912-го по 1915 год, закрывшись в разгар Первой мировой войны по финансовым и политическим причинам, но навсегда осталось в истории русской поэзии — как и в воспоминаниях очевидцев.

Для тех, кто знает русскую поэзию Серебряного века, эти пояснения выглядят банальными, но тут важно не столько пояснить, сколько показать, как Ахматова использует прием определенного указания на что-то неназванное, как средство либо создать у читателя ощущение причастности и узнавания, либо стимулировать размышления о контексте стихотворения.

Я специально выбрал достаточно простой пример для иллюстрации этой особенности поэтического языка Ахматовой. Вот еще один простой пример. Когда читатель встречает в «Поэме без героя» следующие строки, он может знать или не знать подтекст: Это он в переполненном зале / Слал ту черную розу в бокале, / Или все это было сном? Кто скрывается за местоимением он? О какой именно черной розе идет речь? В тексте поэмы нет ответов на эти вопросы.

Несколько небольших экспериментов, проведенных мной в прошлом году со студентами первого-второго курсов (не филологами), показали, что только единицы из них опознают отсылку к одному из самых известных стихотворений Александра Блока — «В ресторане» (Я сидел у окна в переполненном зале. / Где-то пели смычки о любви. / Я послал тебе черную розу в бокале / Золотого, как небо, аи), большинство же участников отмечают, что какая-то отсылка, несомненно, присутствует — именно за счет употребления указательного местоимения — но непонятно, о ком идет речь. Стихотворение либо ориентировано на знание подтекста, либо стимулирует к его поиску. Либо оставляет читателя со смутным ощущением — кто-то где-то кому-то посылал черную розу. В «Поэме без героя» такое тоже встречается:

Звук оркестра, как с того света,

(Тень чего-то мелькнула где-то),

Не предчувствием ли рассвета

По рядам пробежал озноб?

Но стихотворение Блока «В ресторане» все-таки известно тем, кто любит и ценит поэзию, и неявное указание в «Поэме без героя» можно также отнести к числу простых случаев. Обратимся к еще одному примеру — стихотворению «Зазеркалье» из уже упоминавшегося цикла «Полночные стихи»:

В Зазеркалье

O quae beatam, Diva,

tenes Cyprum et Memphin…

Hor.{2}

Красотка очень молода,

Но не из нашего столетья,

Вдвоем нам не бывать — та, третья,

Нас не оставит никогда.

Ты подвигаешь кресло ей,

Я щедро с ней делюсь цветами…

Что делаем — не знаем сами,

Но с каждым мигом нам страшней.

Как вышедшие из тюрьмы,

Мы что-то знаем друг о друге

Ужасное. Мы в адском круге,

А может, это и не мы.

5 июля 1963, Комарово

Мы вновь видим классический случай ахматовской «неопределенной-неопределимой единственности». Кто имеется в виду во фразе «та третья»? Это вопрос, который волновал самых первых читателей стихотворения. Помните описанную в первой главе ситуацию, когда Чуковская не поняла «В Зазеркалье» и Ахматова прочла его повторно? Через несколько месяцев после той встречи Ахматова вернулась к разговору. Запись Чуковской от 17 октября 1963:

«Анна Андреевна спросила у меня, поняла ли я, в конце концов, „Красотку“ — то стихотворение, которое она читала мне и Володе [Корнилову] среди других, — кажется, семи. Я сказала: нет, не поняла. Она дала мне прочесть все семь глазами. Я прочла — вникнуть толком мне мешало ее ожидание.

— Поняли, что это единый цикл?

— Да… и что-то общее с „Прологом“.

— А поняли стихотворение, которое не понимали раньше?

— Нет. Я не понимаю, кто эта дама. „Красотка очень молода, / Но не из нашего столетья“.

— Это не женщина, а то состояние, в котором они находятся, — терпеливо объяснила Анна Андреевна.

— И состоянию подвигают кресло? „Ты подвигаешь кресло ей…“ Состоянию — кресло?

— Лидия Корнеевна, я не узнаю вас сегодня»[402].

Ахматова рассчитывала на то, что читатели, входящие в близкий круг, понимают отсылки, сделанные в стихотворении, вот почему она вновь возвращается в беседе с Чуковской к этому стихотворению через несколько дней: «Тем же тихим и кротким голосом снова сделан был упрек мне, — в том, что я не поняла „Красотку“. „Значит, вам и весь цикл из семи непонятен“. Ладно, пусть непонятен. Я перечить не стала, хотя непонятно мне только одно стихотворение»[403].

В конце концов, Ахматова решает облегчить задачу непонятливому читателю (запись Чуковской от 22 октября): «Идя навстречу вашему непониманию, я решила разъяснить „Красотку“ с помощью эпиграфа. Найду что-нибудь из Катулла или Горация. Большего я сделать не могу»[404].

Не только Чуковской было трудно понять «В Зазеркалье». Редакторы московского альманаха «День поэзии», в котором Ахматова хотела напечатать «Полночные стихи» целиком, изымают из цикла это стихотворение — то ли по собственным читательским ощущениям, то ли из-за цензурных соображений. Действительно, как можно печатать стихотворение, в котором содержится намек непонятно на что!

Скорее всего, как это часто бывает у Ахматовой, эта ситуация неопределенной-неопределимой единственности указывает одновременно на два источника — русский и классический. Р. Д. Тименчик считает[405], что та, третья отсылает к статье Иннокентия Анненского «Трагедия Ипполита и Федры», где Анненский указывает на восклицание Федры: говоря о порочной и трагической любви, «обнимавшей сначала ее мать, Пасифаю, а потом Ариадну, ее сестру, и она выстанывает с болью: „Я третья и злосчастно гибну“»[406].

«Федра» Еврипида — одно из важнейших произведений для русской постсимволистской традиции. Ее отзвуки есть в стихах Мандельштама, темы «Федры» пронизывают творчество Марины Цветаевой (это не только драма ее «Федры», но и частое возвращение в стихах к заглавному образу трагедии и ее мотивам), и для Ахматовой древнегреческая трагедия — текст, объединяющий трагические судьбы русских поэтов XX века и указывающий на них.

Однако специфика неопределимой единственности заключается в том, что любая предложенная интерпретация не является единственной. Стихотворение создает концентрические круги ассоциаций, зависящие от читательского опыта и знакомства с поэтикой Ахматовой. Это попытка вовлечь читателя в движение понимания, сделать его соавтором, но соавтором не произвольным, а знающим правила сложной поэтической игры и следующим им.

В программном эссе «О собеседнике» Осип Мандельштам писал об отличии поэта от литератора. «Литератор всегда обращается к конкретному слушателю, живому представителю эпохи»[407]. И в этом смысле он должен соотносить себя с эпохой и быть понятным широкой аудитории. Поэт, по словам Мандельштама, «связан только с провиденциальным собеседником». И этот собеседник не нуждается в объяснениях и разъяснениях — не в том смысле, что понимает все нюансы душевного состояния автора и мотивировки, управляющие выбором того или иного слова или приема. Это лишило бы поэзию той ауры смутной неопределенности, за счет которой она и существует. Провиденциальный собеседник наделен возможностью видеть ключи, внутреннюю разметку стихотворения и знанием поэтической традиции, позволяющим вписывать данное конкретное стихотворение в контекст бесконечной и многоголосой поэтической переклички «на воздушных путях».

Особенно эта направленность на провиденциального собеседника усиливается в годы подавления свободы печатного слова. Бродский говорил: «Цензура способствует совершенствованию метафорической речи. Метафорических оборотов. Потому что, когда не разрешается сказать „тиран“, можно сказать „этот человек“ и это придает определению некое ускорение, метафорическое ускорение, если хотите»[408].

Это может показаться парадоксальным, но Бродский неоднократно повторял эту мысль. Сьюзен Сонтаг вспоминает его слова: «Цензура полезна для писателей. По трем причинам. Во-первых, она объединяет всю нацию в сообщество читателей. Во-вторых, она выстраивает перед писателем стену, барьер, который нужно преодолеть. В-третьих, она усиливает метафорические свойства языка (чем жестче цензура, тем более эзоповым должен становиться язык)»[409].

В этих соображениях о цензуре важным кажется не столько эзопов язык, сколько представление о сообществе читателей. Все большие поэты так или иначе ориентируются на такое сообщество и зависят от него. Но у каждого своя стратегия поиска своего читателя и разговора с ним. Только два русских поэта использовали для этого разговора весь потенциал «неопределимой единственности», возникающей за счет употребления в стихе указательных местоимений, оторванных от того, на что они указывают — Ахматова и Бродский. Мы видели, как это происходит в поэзии Ахматовой, обратимся теперь к текстам Бродского.

Для начала — несколько характерных случаев использования неопределимой единственности в разных стихотворениях Бродского, для удобства сведенные в таблицу:

По этим примерам видно, что, так же как и Ахматова, Бродский загадывает читателю загадку, дает ему ключ, но при этом не указывает, где находится замок, который этим ключом отпирается. Комментарии к текстам отчасти помогают разобраться в этой головоломке, но не все случаи — а их много — прокомментированы и не у всех читателей этот комментарий под рукой. И тем не менее Бродский многократно повторяет эти «указания в никуда».

Чтобы разобраться, как они работают, обратимся еще к одному его стихотворению, связанному с Ахматовой. Это написанное в 1982 году «Келломяки», которое можно назвать своего рода упражнением в неназывании. Этот текст требует от читателя постоянно расшифровывать намеки и иносказания, иногда совсем простые, иногда требующие хорошего знания литературы и серьезного размышления.

Начинается все с заглавия. Келломяки — финское название поселка Комарово, того самого, где находилась знаменитая ахматовская Будка, как она называла неказистую, выделенную Литфондом дачу, где Бродский познакомился с Ахматовой и многократно встречался с ней, и где Ахматова похоронена. Стихотворение включено в сборник «Новые стансы к Августе» и очевидным образом обращено к героине этого сборника, М. Б., с которой Бродский прожил несколько недель в Комарово. Однако при этом оно представляет собой своего рода этюд в ахматовских тонах, по крайней мере, в части использования «неопределенной-неопределимой единственности».

Называя стихотворение несуществующим более именем места, Бродский задает утопическое пространство памяти (а слово утопия, как известно, можно перевести с древнегреческого как «нет такого места»). Поселок Келломяки, находящийся на той части Карельского перешейка, которая отошла к СССР по итогам «зимней войны», когда, согласно Московскому мирному договору 1940 года, была аннексирована значительная часть Карельского перешейка, перестал существовать в 1948 году.

Его переименовали в Комарово. В то время там активно строились советские академические дачи, одной из первых была дача президента АН СССР ботаника В. Л. Комарова, умершего в 1945-м, и его имя было дано поселку в процессе массовой замены финских названий на русские.

Бродский эту историю знал, в его кругу было принято шутливо называть поселок «Академяками», но когда он называет стихотворение «Келломяки», для него важна не столько финская история места, сколько то, что оно больше не существует для него, оставаясь только в памяти. Его вообще привлекала проблема переименованных городов: Петербурга/Ленинграда (эссе «Путеводитель по переименованному городу»), Кенигсберга/Калининграда (стихотворение «Einem Alten Arkhitekten in Rom»), Келломяки/Комарово.

Измененное имя создает ту же ситуацию указания в никуда — этого названия нет на географической карте, оно существует только в памяти. Это тоже своего рода загадка, хоть и не самая сложная. Не сложнее чем в строчке «Мелкие, плоские волны моря на букву „б“» с которой начинается вторая строфа. Не требуется усилий, чтобы узнать Балтийское море, на берегу восточной части которого, Финского залива, находится Комарово. Однако море не названо — текст как будто дает читателю размяться, готовя его к загадкам более трудным.

Неназывание имен — один из главных конструктивных принципов этого стихотворения, и ближе к финалу стихотворения Бродский дает этому принципу объяснение:

Необязательно помнить, как звали тебя, меня;

тебе достаточно блузки и мне — ремня,

чтоб увидеть в трельяже (то есть, подать слепцу),

что безымянность нам в самый раз, к лицу,

как в итоге всему живому, с лица земли

стираемому беззвучным всех клеток «пли».

По замечанию Марины Илие, здесь «вещи, тесно связанные с детством, с сокровенным пространством рождения и формирования поэта, отделяющегося от частного контекста и растворяющегося в чужой среде, уходят в подтекст, теряют свою суть и имя, изменяются или принимают вид секретного кода, который может быть расшифрован только путем постоянного возвращения к деталям биографии поэта»[410].

Блузка и ремень — случайные и обыденные предметы выступают заместителями живых героев с их страстями и воспоминаниями. Предметы оказываются в центре стихотворного мира, но эти предметы, как и в раннем стихотворении Бродского «Все чуждо в доме новому жильцу», подчеркивают переживания человека и говорят нам о них, возможно, больше, чем прямые слова о чувствах.

Обратите внимание, что даже местоимение первого лица единственного числа в этом стихотворении оказывается оторвано от своего значения. Оно не указывает на говорящего, а приводится косвенно в качестве метафорического примера:

Это сковывало разговоры; смех

громко скрипел, оставляя следы, как снег,

опушавший изморозью, точно хвою, края

местоимений и превращавший «я»

в кристалл, отливавший твердою бирюзой,

но таявший после твоей слезой.

Один из центральных мотивов стихотворения — мотив безличности, ненужности имен. Даже людей здесь можно узнать не в лицо, но по спинам длинных очередей.

Даже героиня стихотворения почти не имеет лица. Как отмечала Валентина Полухина, «образ лирического адресата в этом стихотворении, как и в стихотворении „Загадка ангелу“, вводится только через вещи, принадлежащие ей»[411].

Почти, потому что часть лица мы все-таки видим в стихотворении:

И, воробья кормя,

на него там смотрели всею семьей в окно,

где деревья тоже сливались потом в одно

черное дерево, стараясь перерасти

небо — что и случалось часам к шести,

когда книга захлопывалась и когда

от тебя оставались лишь губы, как от того кота.

Опять ахматовский прием неявного указания, и вновь он легко расшифровывается. Речь, разумеется, идет об исчезающем Чеширском коте из «Алисы в Стране чудес» Льюиса Кэрролла: «Первым исчез кончик его хвоста, а последней — улыбка; она долго парила в воздухе, когда все остальное уже пропало»[412].

Строфа, в которой появляется это сравнение, начинается еще с одного неявного указания:

Несмотря на все это, были они крепки,

эти брошенные спичечные коробки.

Речь идет о домах в дачном поселке, и употребление местоимения эти оправдано тем, что речь уже шла о доме и «городке из фанеры», так что читатель может без затруднения понять метафору дачные домики — это спичечные коробки, но режим неявного указания, который Бродский последовательно выдерживает в стихотворении, здесь сохраняется.

Указание на текст Кэрролла может быть понято читателем довольно легко, но следующий случай уже сложнее:

Ты могла бы сказать, скрепя

сердце, что просто пыталась предохранить себя

от больших превращений, как та плотва.

Поиски плотвы, стремящейся избежать превращений, на страницах литературных текстов или в словарях пословиц и поговорок ни к чему не приводят. Можно предположить, что, возможно, речь идет о пескаре из сказки Н. Е. Салтыкова-Щедрина «Премудрый пискарь», пытавшемся «предохранить» себя от опасностей жизни, не вылезая из своей норки в речном песке (ср.: ставшее известным за месяцы карантина стихотворение Бродского «Не выходи из комнаты…»).

В «Келломяках» вновь возникает знакомый по «Декабрю во Флоренции» дантовский мотив середины жизни в сочетании со взглядом назад:

В середине жизни, в густом лесу,

человеку свойственно оглядываться — как беглецу

или преступнику: то хрустнет ветка, то всплеск струи.

Предшествует ей двойная ахматовская цитата:

Эта скворешня пережила скворца,

кучевые и перистые стада.

С точки зрения времени, нет «тогда»:

есть только «там».

Первая часть — это вновь «Приморский сонет»:

Здесь все меня переживет,

Все, даже ветхие скворешни

И этот воздух, воздух вешний,

Морской свершивший перелет.

Вторая — упомянутое в этой главе начало «Реквиема» с тогда и там.

Вообще, если попробовать описать сюжет стихотворения «Келломяки» в терминах личных, пространственных и временных координат, то можно сказать, что Бродский берет так называемую точку origo («я»-«здесь»-«сейчас»), преобразует ее в «я»-«там»-«тогда», а затем сокращает временную ось этой системы координат, редуцируя их до «я»-«там» (или, скорее, «я и ты»-«там»).

Уже в первой строфе триада координат оказывается редуцированной. В начальном предложении поэт избегает финитных (то есть указывающих на время и лицо) форм глагола в главном предложении, что задает ситуацию вневременную:

Заблудившийся в дюнах, отобранных у чухны,

городок из фанеры, в чьих стенах, едва чихни —

телеграмма летит из Швеции: «Будь здоров».

Дальше, в полном соответствии с заявленной в стихотворении «точкой зрения времени», появляются «там» и «ты», в отсутствие «тогда»: и ты, / как готовясь к побегу и азимут отыскав, / засыпала там в шерстяных носках. Использование прошедших форм глагола не дает сильной временной локализации, так как действие изображено, скорее, как итеративное, то есть регулярно повторяющееся.

Интересно, что, снимая таким образом временную дистанцию, Бродский меняет указательные поля и в самом тексте. Поскольку лирический герой не отделен временем от описываемых событий, он может использовать указательные местоимения первого порядка, например, этот (наряду с указателями второго порядка, такими как, тот). И действительно, если мы обратим внимание на пространственное указание, указательное местоимение этот преобладает в тексте: Несмотря на все это, были они крепки, / эти брошенные спичечные коробки; этих бывших вещей покой; эта скворешня пережила скворца.

При этом Бродский использует преимущественно глаголы несовершенного вида, создавая ощущение вечно длящегося времени, где зафиксированы все дейктические координаты (снег / опушавший изморозью, точно хвою, края / местоимений и превращавший «я» / в кристалл, отливавший твердою бирюзой).

Описание грамматической структуры стихотворения можно было бы продолжить, но это требовало бы более терминологического разговора и другого жанра книги. Из сказанного уже видно, что Бродский использует указательные местоимения для того, чтобы поставить читателя перед задачей дешифровки смысла, требующей не только понимания языка, но и уже упоминавшейся возможности видеть ключи и внутреннюю разметку стихотворения, связывая их с литературным контекстом. Здесь вновь можно напомнить слова Мандельштама: «Чтобы читать меня, вы должны иметь мою культуру».

Выше была упомянута отсылка к сказке Кэролла. Интересно, что сам прием неявного указания, которому посвящена эта глава, лингвисты часто иллюстрируют другим примером из «Алисы в Зазеркалье»: Там побывали та и тот. Это строчка из стихотворения Белого Кролика, которое принято считать одним из характерных примеров поэзии нонсенса или бессмыслицы. Как отмечает Н. В. Демурова, «при всей четкости грамматической конструкции, использовании простейших слов и прозрачном построении фразы стихи эти остаются на удивление „темными“ по смыслу»[413].

На русский язык стихотворение перевела Д. Г. Орловская, и ее перевод стал каноническим. Демурова, переводившая основной текст и выступавшая в качестве редактора переводов, замечает: «Д. Орловская, как нам кажется, нашла удачное решение, переводы ее в должной мере „безличны“ и в то же время точны при общей „абстрактности“ смысла. Они лишены каких бы то ни было „дополнительных“, привнесенных интонаций. При этом в них словно брезжит какой-то смысл, словно проглядывает какой-то намек, который так и остается намеком, не получая никакого логического или рационального завершения»[414].

Надо сказать, что в той части, где нонсенс создается за счет использования указательных местоимений, переводчица довольно сильно отходит от оригинала:

Возможно, не столь уж невероятной гипотезой будет предположить, что подобный перевод — точнее, адаптированный текст — возникает на фоне поэтической традиции умолчания, созданной Ахматовой и впоследствии развитой Бродским. Не зря стихотворение Ахматовой, которое так трудно было понять Чуковской, называется «В Зазеркалье».

И если стихи Белого Кролика воспринимаются абсурдно, то та третья Ахматовой или тот дождь Бродского выдвигают требование к читателю — требование двигаться навстречу.

Клайв Льюис в одной из своих литературоведческих работ сформулировал четыре признака, по которым немногие читатели отличаются от большинства. Вот эти признаки[415]:

Большинство читателей никогда не читают книг дважды. Однажды прочитанная книга больше не существует для них. Немногие перечитывают постоянно.

Для большинства чтение является второстепенным времяпрепровождением, оно не встроено в их день. Они могут читать много (в дороге, болея, чтобы заснуть), но как только появляется более интересное занятие, бросают чтение.

Для немногих чтение впервые романа или стихотворения — событие, которое захватывает, о котором они думают и переживают трансформацию в процессе чтения (это сродни опыту любви или религиозному опыту). Они становятся теми, кем не были раньше. Когда большинство читателей заканчивают книгу, мало что (или вовсе ничего) меняется в них.

То, что прочли немногие, остается в их сознании, они повторяют про себя любимые строчки и фразы в одиночестве и используют их в разговоре с другими, говоря о прочитанных книгах.

И Ахматова, и Бродский (думается, во многом под ее влиянием) принадлежали к немногим. Это видно из их опытов чтения и перечитывания Пушкина, Данте, Мандельштама… Это отражается в возможности перевоплощения — возможности на какое-то время стать Данте, стать Шекспиром, стать Ахматовой. И это видно по тому, как оба поэта передают любимые строки и образы нам, но не преподнося их в готовом для легкого употребления виде, а заставляя думать, искать, находить. Заставляя нас становиться лучшими читателями.

Глава 7. В глухонемой вселенной

На смерть поэта. — Шестистопный ямб. — Вновь Ветхий Завет. — Deus Conservat Omnia. — Сохраненное слово. — Памятник. — В глухонемой вселенной.

В июне 1989 года в Ноттингемском университете в Англии проходила юбилейная конференция, посвященная столетию со дня рождения Анны Ахматовой. Бродский, который проводил начало июля в Лондоне, прислал через Диану Майерс стихотворение «На столетие Анны Ахматовой», которое в заключительный день конференции было публично прочитано присутствовавшим там Анатолием Найманом. В том же году стихотворение было опубликовано в «Литературной газете» (от 16 августа) и напечатано в подборке стихов Бродского в журнале «Континент» (№ 61).

Стихотворение короткое, непохожее на фирменные «большие стихотворения» Бродского. Оно, скорее, ближе к стихам его адресата — Ахматовой (вновь на память приходит цикл «Венок мертвым»). При очевидной краткости текста смысловая компрессия в нем позволяет считать «На столетие Анны Ахматовой» одним из лучших образцов жанра In Memoriam — как в творчестве Бродского, так и в русской поэзии.

Лев Лосев, впрочем, не считает это стихотворение принадлежащим к стихам на «смерть поэта»: «„На столетие Анны Ахматовой“ отличается от насыщенных интимными воспоминаниями об умершем и эмоциональными медитациями на тему смерти, и, как правило, не коротких стихотворений на смерть. Личные воспоминания и мотив непосредственной утраты в нем отсутствуют. Если здесь есть описание Ахматовой, то лишь крайне обобщенное. Некоторые детали стихотворения могут быть соотнесены с ее личной биографией — ровный и глуховатый голос, рваный пульс как симптом аритмии, сжигание рукописей, — но эти приметы лишены уникальности»[416].

Лосев опирается прежде всего на суждение самого Бродского о стихотворениях «на смерть»: в эссе «Об одном стихотворении», где поэт виртуозно анализирует цветаевское «Новогоднее», он пишет: «Всякое стихотворение на смерть, как правило, служит для автора не только средством выразить свои ощущения в связи с утратой, но и поводом для рассуждений более общего порядка о феномене смерти как таковом», а также упоминает об издержках жанра, среди которых первое место занимает, по его мнению, ситуация вытеснения «адресата» текста его автором[417]. В пользу точки зрения Лосева выступает и тот факт, что стихотворение — юбилейное, написанное не к дате смерти, а к столетию со дня рождения.

И все же я склонен согласиться не с Лосевым, а с Г. А. Левинтоном, для которого «На столетие Анны Ахматовой» — прежде всего стихотворение «на смерть поэта»[418]. Это связано как с традициями жанра, так и с системой образов этого текста и его поэтическим устройством, начиная со стихотворного размера, заканчивая особенностями лексики и синтаксиса.

Начнем с размера. Бродский, уверенно расшатывающий метрические схемы и нечасто использующий классические размеры, выбирает для этого стихотворения не просто шестистопный ямб, но его самую классическую форму — цезурированный александрийский стих, с его жесткой регламентацией, обязательными ударениями на шестом и двенадцатом слогах, цезурой после шестого и смежным расположением мужских и женских рифм. Это сразу же обратило на себя внимание читателей и критиков: «Учитывая, что вообще стихи в строгих правилах силлаботоники в творчестве Бродского после 1970-х годов редки, уникальность метрической основы стихотворения „На столетие Анны Ахматовой“ очевидна и является существенным смыслообразующим компонентом»[419]. Эта модификация александрийского стиха позволяет передать «царственность образа Ахматовой в трагедийном размере, вместо того чтобы разбавлять лапидарный текст стихотворения прямыми сравнениями»[420].

Для Бродского шестистопный размер был одним из часто используемых. Шестииктный стих «занимает значительное место в метрическом репертуаре Бродского: им поэт написал, по самым скромным подсчетам, более 6 тысяч строк»[421]. Однако случаи чистого шестистопного ямба в его поэзии единичны, по подсчетам Геннадия Миропольского их всего четыре[422]. Кроме стихотворения «На столетие Анны Ахматовой» это «Пятая годовщина», «Чем больше черных глаз, тем больше переносиц…» и «Письмо в оазис».

«Бродский хорошо знал русский шестистопный ямб со смежной цезурой: он ценил его за классическую ауру и особо торжественную, „мрачную окраску“»[423]. Такого рода построение текста характерно для Анны Ахматовой начиная с двадцатых годов. Константин Мочульский в рецензии на ее сборник «Anno Domini» писал: «Технически все стихи этой эпохи отличаются устойчивой классической композицией, полновесно медлительным ритмом (преобладание пяти — и шестистопных ямбов), строгой чеканностью слов»[424].

Тот же Л. В. Лосев признает, что «стихи в строгих правилах силлаботоники в творчестве Бродского после 1970-х годов редки, уникальность метрической основы стихотворения „На столетие Анны Ахматовой“ очевидна и является существенным смыслообразующим компонентом»[425].

По ритму стихотворение Бродского больше всего похоже на ахматовское «Памяти В. С. Срезневской»[426]. Вот его начало:

Почти не может быть, ведь ты была всегда:

В тени блаженных лип, в блокаде и больнице,

В тюремной камере и там, где злые птицы,

И травы пышные, и страшная вода.

Это ритмическое сходство может показаться непринципиальным, однако, если внимательно присмотреться к стихотворению Бродского, становится понятно, что почти каждое слово и интонация в этом коротком тексте соотносятся с важными характеристиками ахматовского мира, где личная биография и творчество сплавляются, становясь биографией литературной:

Страницу и огонь, зерно и жернова,

секиры острие и усеченный волос —

Бог сохраняет всё; особенно — слова

прощенья и любви, как собственный свой голос.

Бродский начинает стихотворение со слова страница — вновь, как и в «Декабре во Флоренции» выбирая самое естественное начало. Страница со стихотворением, открытая перед читателем, как бы называет сама себя. Образ страницы часто встречается в поэзии Бродского, входя в число излюбленных поэтом метафор и сравнений, связанных с текстом и языком[427]. Этот образ важен и для Ахматовой — Бродский как бы начинает там, где она заканчивает, дописывая недописанное, вернее, давая языку (или Музе) завершить эту работу:

А не дописанную мной страницу —

Божественно спокойна и легка

Допишет Музы смуглая рука.

Слова страница и божественно стоят рядом в «Уединении» Ахматовой, откуда взята эта цитата — божественная рука Музы довершает то, что не успела завершить героиня, и эта смежность подчеркивает общее для Ахматовой и Бродского представление о поэтическом творчестве как следовании за вдохновением, записью слов под диктовку чего-то большего, чем поэт.

Антитезой странице выступает огонь. Г. А. Левинтон замечает, что первые и вторые члены антитез в начальных двух строках перекликаются с целым рядом текстов: «в отдаленной перспективе первая из них (страница и зерно) перекликается с мандельштамовским „день сгорел, как белая страница“ (как, разумеется, и со множеством других сожженных страниц и тетрадей — последнее уже относится к Ахматовой), а вторая — с темой колоса в поминальных стихах Ахматовой»[428].

Речь идет о ряде стихотворений Ахматовой, в которых появляется образ сожженной страницы или сожженной тетради — прежде всего о цикле «Шиповник» с подзаголовком «Из сожженной тетради» и первым стихотворением «Сожженная тетрадь»:

Уже красуется на книжной полке

Твоя благополучная сестра,

А над тобою звездных стай осколки

И под тобою угольки костра.

Как ты молила, как ты жить хотела,

Как ты боялась едкого огня!

Но вдруг твое затрепетало тело,

А голос, улетая, клял меня.

И сразу все зашелестели сосны

И отразились в недрах лунных вод.

А вкруг костра священнейшие весны

Уже вели надгробный хоровод.

Образ повторяется и в других стихах:

И вот пишу как прежде без помарок

Мои стихи в сожженную тетрадь.

(«Сон»)

Это я, твоя старая совесть

Разыскала сожженную повесть,

(«Поэма без героя»)

И ты пришел ко мне, как бы звездой ведом,

По осени трагической ступая,

В тот навсегда опустошенный дом,

Откуда унеслась стихов сожженных стая.

(«Ты выдумал меня. Такой на свете нет…»)

Г. А. Левинтон приводит ряд важных для понимания текста наблюдений над первыми строками стихотворения Бродского — попробую их кратко пересказать. В двух стихах, открывающих «На столетие Анны Ахматовой», можно видеть сочетание отрицательных и положительных образов, при том, что все они построены по принципу уничтожения объекта некой превосходящей силой. С одной стороны, образ сгоревшей страницы (вопреки известному булгаковскому «рукописи не горят») окрашен негативно, вызывая целый шлейф ассоциаций с сожженными рукописями в истории русской культуры и поэзии. С другой — размолотое в жерновах зерно не исчезает, а становится мукой, затем хлебом. Усеченный волос выступает в качестве метонимического замещения казни, но — особенно с учетом того, что третья строка начинается со слова Бог — и подразумевает отсылку к многократно повторяющемуся в Ветхом и Новом Завете образу: «Жив Господь, и волос не упадет с головы его на землю» (1 Цар. 14: 45), «ни один волос его не упадет на землю» (3 Цар. 1: 52), «ни у кого из вас не пропадет волос с головы» (Деян. 27: 34), «у вас же и волосы на голове все сочтены» (Мф. 10: 30). Этот образ контрастирует с темой казни, точно так же, как контрастируют между собой образы сожженной страницы и размолотого зерна в начале стихотворения[429].

Обращение к Ветхому Завету в стихотворении, посвященном Ахматовой, абсолютно органично в контексте продолжающегося поэтического диалога с ней. Круг замыкается — как в свое время в «Прощальной оде» Бродский сводил воедино цитату из «Реквиема» и Книгу Псалмов, или в «Сретенье» вводил образ Ахматовой в сюжет «ныне отпущаеши», так и теперь прощальные строки, адресованные Ахматовой, насыщены мощной библейской образностью.

Эта образность сочетается с обращением к деталям ахматовской биографии и чертам ее поэтики. Само слово острие не случайно. Не знаю, осознавали ли это участники симпозиума, слушая «На столетие Анны Ахматовой» в исполнении Наймана, но при внимательном перечитывании, на которое и рассчитан этот текст, можно заметить, что, хотя для секиры (как холодного оружия) острие не самая очевидная деталь, для характеристики ахматовской поэзии острота с самого начала стала одной из ключевых характеристик. Критики многократно использовали ее для описания поэтики Ахматовой, сделав «ходовым обозначением» существенных особенностей этой поэтики, как замечает Р. Д. Тименчик: «Появление этого слова (или его синонимов) не от случая к случаю, а в подавляющем большинстве отзывов об Ахматовой с 1912-го по 1921 год — факт исключительный»[430]. Думаю, что этот исключительный факт осознавал и Бродский.

Л. В. Лосев пишет, что в начале стихотворения «дана серия фрагментарных, не связанных между собой ни синтаксически, ни прямой повествовательной логикой картин уничтожения»[431]. Однако монтаж этих антитез представляется далеко не случайным, если посмотреть на него сквозь призму стихов «на смерть поэта».

Образы огня и зерна связаны между собой в одном из самых известных текстов XX века в этом жанре — цветаевском цикле «Маяковскому», безусловно, прекрасно известном Бродскому:

Зерна огненного цвета

Брошу на ладонь,

Чтоб предстал он в бездне света

Красный, как огонь[432].

Переход от первой антитезы ко второй, таким образом, следует логике жанра, где обращение к адресату стихотворения сочетается с общим контекстом стихотворений «на смерть» в русской поэзии. Образы зерна и жерновов, по мнению Лосева, могут быть также соотнесены со строчкой из стихотворения Осипа Мандельштама «Египтянин»: Тяжелым жерновом мучнистое зерно…[433].

Как отмечает А. М. Ранчин, «огонь — не просто окказиональный антоним страницы, но и ее окказиональный синоним (традиционная метафора вдохновения); жернова — орудие преображения зерна в хлеб, ассоциирующийся именно с жизнью»[434].

Переход от зерна и жерновов к секире тоже следует вполне определенной повествовательной логике, создавая сцену жатвы, общую для традиции стихотворной эпитафии (с заменой серпа на секиру, готовящей тот мощный пласт библейских ассоциаций, о которых писал Г. А. Левинтон), но вписанной в контекст поэзии Ахматовой:

Я слышу иволги всегда печальный голос

И лета пышного приветствую ущерб,

А к колосу прижатый тесно колос

С змеиным свистом срезывает серп.

(«Я слышу иволги всегда печальный голос…»)

Аллитерация на с в последней строке этой ахматовской строфы изображает описываемый свист, и тут же аллитерацию можно слышать во второй строке стихотворения Бродского: секиры острие и усеченный волос.

В следующей строке возникает фраза Бог сохраняет всё — перевод латинского девиза графов Шереметевых Deus conservat omnia. Девиз этот начертан на гербе над воротами Фонтанного дома в Петербурге — дворца Шереметевых, в одном из флигелей которого Ахматова прожила, по ее собственным словам, 35 лет, «не считая короткие отъезды»[435]. Слова девиза стали эпиграфом к «Поэме без героя». Таким образом эти три слова с герба Шереметевых, переведенные на русский язык, соединяют биографию и поэзию Ахматовой в единое целое.

В конце строки стиховой перенос ставит «слова» в особую позицию. На следующей после переноса строке мы поймем, что речь идет о словах прощенья и любви, но логика чтения заставляет сначала выделить именно «слова» сами по себе, «слова как таковые» — пользуясь известной формулировкой русских футуристов. Футуристы стремились увеличить роль слова в поэзии, но, кажется, уступили в этом Анне Ахматовой, в стихах которой слово играет особую роль. Уже упоминавшийся Николай Недоброво, статью которого о своих первых двух книгах Ахматова выделяла как лучшее, что о ней было написано, был первым, кто выделил эту особенность. «Не из ритмов и созвучий состоит поэзия, но из слов; из слов уже затем, по полному соответствию с внутренней их жизнью, и из сочетания этих живых слов вытекают, как до конца внутренностью слов обусловленное следствие, и волнения ритмов, и сияния звуков — и стихотворение держится на внутреннем костяке слов»[436].

Если Бог сохраняет слова — и сам он Слово, как следует из Евангелия от Иоанна, — то стихи Ахматовой, которые, по наблюдению Недоброво (и многих других), «построены на слове», сохранятся, а значит, ее поэзия продолжает — и продолжит — жить после ее смерти. Главная характеристика этой поэзии, смысловая емкость и наполненность каждого слова, та «иероглифичность», о которой говорил Бродский, эту жизнь написанных Ахматовой стихов обеспечивает.

С учетом стихового переноса, ставящего в сильную позицию то, что прежде всего сохраняет Бог — т. е. слова, — этот образ очевидным образом перекликается со стихотворением Ахматовой «Мужество»:

Не страшно под пулями мертвыми лечь,

Не горько остаться без крова, —

Но мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово.

В четвертой строке Бродский переходит к частной характеристике этих слов — слова / прощенья и любви. Это сочетание может вызвать в памяти строчку из вошедшего в «Белую стаю» стихотворения «Они летят, они еще в дороге…» (1916): слова освобождения и любви. Нопрежде всего они связаны с той чертой, которую Бродский считал главной в Ахматовой — способность к прощению.

Эту способность прощать Бродский всегда подчеркивал особо и в «Музе плача» связал ее со временем как категорией. В эссе он писал: «Она была, в сущности, поэтом человеческих связей: лелеемых, интенсивных, прерванных. Она продемонстрировала их эволюцию — сначала через призму индивидуальной души, затем через призму истории, которая выпала на долю ее и ее народа. Этим, похоже, возможности оптики и исчерпываются. Совмещение этих перспектив в четкий фокус осуществлялось посредством просодии, которая, по сути дела, есть хранилище времени в языке. Отсюда, кстати, ахматовская способность прощать, ибо прощение не есть добродетель, постулируемая верой, но свойство времени как в повседневном, так и в метафизическом смысле. Потому ее стихам и суждено было выжить, опубликованным или нет: благодаря просодии, благодаря тому, что они заряжены временем — в обоих означенных смыслах»[437].

Тема прощения с самого начала отчетливо звучит и в стихах Ахматовой:

Я у Бога вымолю прощенье

И тебе, и всем, кого ты любишь.

(«Ты пришел меня утешить, милый…», 1913)

Этой способностью прощать и вымаливать прощенье «всем, кого ты любишь», Ахматова щедро делилась. «Вы знаете, сколько всего было в ее жизни, и тем не менее в ней никогда не было ненависти, она никого не упрекала, ни с кем не сводила счеты. Она просто многому научила нас. Смирению, например. Я думаю — может быть, это самообман, — но я думаю, что во многом именно ей я обязан лучшими своими человеческими качествами. Если бы не она, потребовалось бы больше времени для их развития, если б они вообще появились», — говорил Бродский[438].

Слова прощенья и любви сравниваются с голосом Бога — но характеристики их звучания безошибочно вызывают образ адресата стихотворения — Ахматовой. Многие связывали образ «рваного пульса» в стихотворении Бродского с аритмией, которой страдала Ахматова, и эта связь верна и лежит на поверхности. Но в рваном пульсе, который бьется в словах, слышна еще и неровность стихотворных размеров, черта ахматовской поэзии, на которую обратили внимание еще ранние критики. Ср.: характеристику Гумилева в рецензии на «Чётки»: «для лирики Ахматовой характерна слабость и прерывистость дыхания»[439].

А сам глагол биться — завершающее слово стихотворения Пастернака «Анне Ахматовой»:

Но, исходив от первых ваших книг,

Где крепли прозы пристальной крупицы,

Он и во всех как искры проводник,

Событья болью заставляет биться.

(«Анне Ахматовой»)

Слова, о которых говорится в стихотворении, ровны и глуховаты. Характеристика голоса Ахматовой как «глуховатого» часта в воспоминаниях современников. Напомню уже цитировавшееся выше свидетельство Александра Кушнера о голосе Ахматовой, опубликованное в июньском номере «Звезды» за 1989 год и дословно совпадающее со словами Бродского: «Глуховатый, ровный. Медленная, отчетливая, не сомневающаяся в себе речь. Так никто не говорил, никогда, нигде»[440].

Характерный для Ахматовой союз затем, что[441] (ср., например, в финале «Реквиема»: Затем, что и в смерти блаженной боюсь / Забыть громыхание черных марусь) Бродский уже использовал в «Сретенье» и повторяет здесь, как эхо.

Интересна метафора облаков как «надмирной ваты». В поэзии Бродского облака — частые гости, но с ватой они сравниваются только в этом стихотворении. Вата входит в семантический ряд глухоты, в котором противопоставляются глуховатые слова прощенья и любви и равнодушная глухонемая вселенная. Отчетливость звучания этих слов позволяют как бы слышать их по звукам: Бродский включает в стихотворение анаграмму имени Ахматовой. В пяти из шести окончаний слов третьей строфы — ударная гласная а (душа, моря, нашла, благодаря, дар), тогда как в заударной позиции женских рифм удваивается согласная н (тленной, вселенной)[442]. Таким образом имя Анна словно звучит в финале стихотворения.

Продолжая разговор об анаграмматическом прочтении текста Бродского, можно также обратиться к остроумной догадке Ф. Н. Двинятина: «Как известно, великая душа — довольно точный перевод индийского махатма, слова, уже вполне освоенного в русском языке и, в свою очередь, образующего тесную звуковую перекличку с фамилией Ахматова: МАХАТМА — АХМАТовА. Тем самым имя Ахматова, помимо прочего, возвращается в „восточный“ контекст, но не в исламский, откуда берет начало, а в индийский»[443].

К этому можно добавить, что слово махатма известно говорящим на русском языке прежде всего по титулу Махатмы Ганди, который применительно к этому индийскому политическому и общественному деятелю впервые использовал Рабиндранат Тагор. Ахматова переводила Тагора на русский язык, начиная с 1957 года. Работа над переводами шла и тогда, когда они встречались с Бродским, ср. запись в одной из записных книжек от 1 февраля 1964: «В субботу днем — Иосиф. В 8 — Алиев (Ибрагимов) смотрит Тагора»[444]. А 27 мая 1964 Ахматова записывает: «Смерть Неру. Особенно горестно после Тагора и приближения к буддизму, которым я живу последнее время»[445].

Йэн Лилли обратил внимание на то, что в стихотворении, подчеркивающем «духовную общность» Ахматовой и Бродского, поэт избегает речи от первого лица — «поклон через моря» звучит почти анонимно, «я» не появляется в этом стихотворении, описывающем баланс созидательных и разрушительных сил в созданной Богом вселенной[446].

К «Мужеству» Ахматовой отсылают и слова о родной земле в стихотворении Бродского:

Да, для нас это грязь на калошах,

Да, для нас это хруст на зубах.

И мы мелем, и месим, и крошим

Тот ни в чем не замешанный прах.

Строчка и мы мелем, и месим, и крошим, кстати, соотносится с образом зерна и жерновов в первой строке стихотворения Бродского.

Бродский посылает последний поклон через моря, отделяющие Англию, где написано стихотворение от кладбища в Комарово. «Части тленной, что спит в родной земле», противопоставлена великая душа, или большая часть, которая бессмертна, и здесь поэт вводит прозрачную аллюзию на «Памятник» Горация в переводе Державина:

Так! — весь я не умру, но часть меня большая,

От тлена убежав, по смерти станет жить,

И слава возрастет моя, не увядая,

Доколь славянов род вселенна будет чтить.

У Державина упоминается и вселенная — только в поэзии XX века она становится глухой или глухонемой. Вспомним финал «Определения поэзии» Пастернака:

Площе досок в воде — духота.

Небосвод завалился ольхою,

Этим звездам к лицу б хохотать,

Ан вселенная — место глухое.

Андрей Ранчин отмечает, что образ глухонемой вселенной связан не только с пастернаковским «Определением поэзии», но и стихотворением Хлебникова «Над глухонемой отчизной „Не убей“»[447]. У Хлебникова в названном стихотворении 1919 года Отчизна оказывается глухонемой, потеряв дар речи и слуха от жестокости Гражданской войны:

У забора из оград

Общий выстрел, дымов восемь —

«Этот выстрел невпопад!»

Громкий выстрелов раскат.

18 быстрых весен

С песней падают назад.

Напомню стихотворение Ахматовой, написанное под впечатлением от ареста и ожидания расстрела Николая Гумилева:

Не бывать тебе в живых,

Со снегу не встать.

Двадцать восемь штыковых,

Огнестрельных пять.

Горькую обновушку

Другу шила я.

Любит, любит кровушку

Русская земля.

Те «невиданные зрелища», с которыми пришлось столкнуться поколению Ахматовой, невозможность выхода к читателю и существование в культурном вакууме, в той «ночи советской», о которой писал Мандельштам, только усилили эту потерю речи и слуха. Отчизна, расширяясь до размеров вселенной, остается глухонемой — и единственный шаг эту глухоту и немоту преодолеть — продолжать ту перекличку на «воздушных путях», о которой писала Ахматова в «Венке мертвых».

И эта перекличка, это обретение дара речи и передача его — земле, городу, народу — мотив чрезвычайно важный для поэтической философии и Ахматовой, и Бродского (ср. «Декабрь во Флоренции»).

Как сказано в другом переложении «Памятника»:

И славен буду я, доколь в подлунном мире

Жив будет хоть один пиит.

Послесловие

В 1990 году корреспондент газеты «Неделя» спросил у поэта, как тот относится к тому, что его называют «учеником Ахматовой». Бродский сказал: «Я хочу ответить по возможности емко, но, пожалуй, мне не удастся, потому что однажды попытавшись ответить на этот вопрос, я написал двести или триста страниц. Думаю, что более всего я обязан Ахматовой в чисто человеческом отношении. Мне повезло: два-три раза в жизни я сталкивался с душами, гораздо более совершенными, чем вашего покорного слуги. Анна Андреевна была для меня прежде всего примером духовным, примером нравственным, а потом уже чисто профессиональным. Ей я обязан девяноста процентами взглядов на жизнь (лишь десять — мои собственные), умением прощать. Может быть, это единственное, чему я как следует научился в нашей жизни»[448].

Двести страниц этой книги, разумеется, также не могут ответить на этот вопрос. Все, что я старался сделать, это показать определенную преемственность поэзии Бродского по отношению к Ахматовой — не исключающую других влияний, но и не теряющуюся среди них. Здесь можно вспомнить известную формулу Вяземского: «В Пушкине нет ничего Жуковского, но между тем Пушкин есть следствие Жуковского. Поэзия первого не дочь, а наследница поэзии последнего»[449].

Бродский наследует поэзии Ахматовой, как может показаться, в мелочах. Но в этих мелочах и заключается поэтическая культура. Из незначительных, на первый взгляд, деталей — особенностей использования союзов и местоимений, манеры обращения к читателю, своеобразной поэтической «шифровки» — складывается поэзия.

А из отношения к поэзии и представления ее соотношения с жизнью, из понимания того, как реальные и зачастую случайные события складываются в неизбежную и целостную картину поэтической биографии — вырастает поэт.

Возможный выход из «глухонемой вселенной», в культурном вакууме которой наследие прошлого представлено лишь как «обрывки старых арий», — спроецировать себя на это прошлое, слиться с ним, как с пейзажем. Стать его частью и таким образом сделать его настоящим.

Такого рода аналогии вообще одно из фундаментальных качеств нашего мышления, но Бродский делает это сознательным приемом, выводя из автоматизма и развертывая в целостное художественное полотно. Героями этой картины оказываются Одиссей, Данте, Джон Донн, Цветаева, Ахматова — список можно расширить, неизменным остается соотнесение собственной судьбы — человеческой или литературной, с судьбой предшественников. Не как эпизодическое размышление, а как жизнетворческая практика.

Влияние Ахматовой на Бродского, разумеется, не исключительно. В отдельные периоды его творчества другие поэты становились важнее. Да и не складывается поэтическая система из элементов поэзии предшественников, как игрушечный дом из кубиков. Но во многом именно ахматовское влияние стало для него — мы не знаем, осознанно или нет, — первым толчком к тому, чтобы задуматься о том, что такое поэзия и где ее корни.

Дальше начиналась его собственная биография, в которой мотив взгляда назад, столь важный для Ахматовой, возникал все настойчивее и, наконец, после перемен на родине должен был вылиться в решение — возвращаться или нет?

Когда в ответ на многочисленные предложения приехать в Ленинград, ставший Санкт-Петербургом, Бродский посылает первому мэру А. А. Собчаку сборник «Конец прекрасной эпохи» с автографом «Городскому голове от городского сумасшедшего. Иосиф Бродский»[450], — это не просто шутка поэта. Это развернутый ответ, в котором значимо всё. Но для того, чтобы понять его, нужно знать ахматовские стихи — и отношение Бродского к повороту, обороту, взгляду назад в ее поэзии. Смог ли городской голова прочесть подтекст?

Все ушли, и никто не вернулся,

Только, верный обету любви,

Мой последний, лишь ты оглянулся,

Чтоб увидеть все небо в крови.

Дом был проклят, и проклято дело,

Тщетно песня звенела нежней,

И глаза я поднять не посмела

Перед страшной судьбою своей.

Осквернили пречистое слово,

Растоптали священный глагол,

Чтоб с сиделками тридцать седьмого

Мыла я окровавленный пол.

Разлучили с единственным сыном,

В казематах пытали друзей,

Окружили невидимым тыном

Крепко слаженной слежки своей.

Наградили меня немотою,

На весь мир окаянно кляня,

Обкормили меня клеветою,

Опоили отравой меня

И, до самого края доведши,

Почему-то оставили там.

Любо мне, городской сумасшедшей,

По предсмертным бродить площадям.

Приложение

АННА АХМАТОВА

Венок мертвым

I. Учитель

Памяти Иннокентия Анненского

А тот, кого учителем считаю,

Как тень прошел и тени не оставил,

Весь яд впитал, всю эту одурь выпил,

И славы ждал, и славы не дождался,

Кто был предвестьем, предзнаменованьем,

Всех пожалел, во всех вдохнул томленье —

И задохнулся…

1945

II

De profundis…[451] Мое поколенье

Мало меду вкусило. И вот

Только ветер гудит в отдаленье,

Только память о мертвых поет.

Наше было не кончено дело,

Наши были часы сочтены,

До желанного водораздела,

До вершины великой весны,

До неистового цветенья

Оставалось лишь раз вздохнуть…

Две войны, мое поколенье,

Освещали твой страшный путь.

1944, Ташкент

III

Памяти М. А. Булгакова

Вот это я тебе, взамен могильных роз,

Взамен кадильного куренья;

Ты так сурово жил и до конца донес

Великолепное презренье.

Ты пил вино, ты как никто шутил

И в душных стенах задыхался,

И гостью страшную ты сам к себе впустил

И с ней наедине остался.

И нет тебя, и всё вокруг молчит

О скорбной и высокой жизни,

Лишь голос мой, как флейта, прозвучит

И на твоей безмолвной тризне.

О, кто поверить смел, что полоумной мне,

Мне, плакальщице дней погибших,

Мне, тлеющей на медленном огне,

Всех потерявшей, всё забывшей, —

Придется поминать того, кто, полный сил,

И светлых замыслов, и воли,

Как будто бы вчера со мною говорил,

Скрывая дрожь смертельной боли.

1940, Фонтанный Дом

IV

Памяти Бориса Пильняка

Всё это разгадаешь ты один…

Когда бессонный мрак вокруг клокочет,

Тот солнечный, тот ландышевый клин

Врывается во тьму декабрьской ночи.

И по тропинке я к тебе иду.

И ты смеешься беззаботным смехом.

Но хвойный лес и камыши в пруду

Ответствуют каким-то странным эхом…

О, если этим мертвого бужу,

Прости меня, я не могу иначе:

Я о тебе, как о своем, тужу

И каждому завидую, кто плачет,

Кто может плакать в этот страшный час

О тех, кто там лежит на дне оврага…

Но выкипела, не дойдя до глаз,

Глаза мои не освежила влага.

1938

V

О. Мандельштаму

Я над ними склонюсь, как над чашей,

В них заветных заметок не счесть —

Окровавленной юности нашей

Это черная нежная весть.

Тем же воздухом, так же над бездной

Я дышала когда-то в ночи,

В той ночи и пустой и железной,

Где напрасно зови и кричи.

О, как пряно дыханье гвоздики,

Мне когда-то приснившейся там, —

Это кружатся Эвридики,

Бык Европу везет по волнам.

Это наши проносятся тени

Над Невой, над Невой, над Невой,

Это плещет Нева о ступени,

Это пропуск в бессмертие твой.

Это ключики от квартиры,

О которой теперь ни гу-гу…

Это голос таинственной лиры,

На загробном гостящей лугу.

1957

VI. Поздний ответ

М. И. Цветаевой

Белорученька моя, чернокнижница…

Невидимка, двойник, пересмешник,

Что ты прячешься в черных кустах,

То забьешься в дырявый скворечник,

То мелькнешь на погибших крестах,

То кричишь из Маринкиной башни:

«Я сегодня вернулась домой.

Полюбуйтесь, родимые пашни,

Что за это случилось со мной.

Поглотила любимых пучина,

И разрушен родительский дом».

Мы с тобою сегодня, Марина,

По столице полночной идем,

А за нами таких миллионы,

И безмолвнее шествия нет,

А вокруг погребальные звоны,

Да московские дикие стоны

Вьюги, наш заметающей след.

16 марта 1940 г., Фонтанный Дом

VII

Борису Пастернаку

1

И снова осень валит Тамерланом,

В арбатских переулках тишина.

За полустанком или за туманом

Дорога непроезжая черна.

Так вот она, последняя! И ярость

Стихает. Все равно что мир оглох…

Могучая евангельская старость

И тот горчайший гефсиманский вздох.

1957

Как птице, мне ответит эхо.

Б. П.

2

Умолк вчера неповторимый голос,

И нас покинул собеседник рощ.

Он превратился в жизнь дающий колос

Или в тончайший, им воспетый дождь.

И все цветы, что только есть на свете,

Навстречу этой смерти расцвели.

Но сразу стало тихо на планете,

Носящей имя скромное… Земли.

1 июня 1960

3

Словно дочка слепого Эдипа,

Муза к смерти провидца вела,

А одна сумасшедшая липа

В этом траурном мае цвела

Прямо против окна, где когда-то

Он поведал мне, что перед ним

Вьется путь золотой и крылатый,

Где он вышнею волей храним.

11 июня 1960, Москва. Боткинская больница

VIII. Нас четверо

Комаровские наброски

Ужели и гитане гибкой

Все муки Данта суждены.

О. М.

Таким я вижу облик Ваш и взгляд.

Б. П.

О, Муза Плача.

М. Ц.

…И отступилась я здесь от всего,

От земного всякого блага.

Духом, хранителем «места сего»

Стала лесная коряга.

Все мы немного у жизни в гостях,

Жить — этот только привычка.

Чудится мне на воздушных путях

Двух голосов перекличка.

Двух? а еще у восточной стены,

В зарослях крепкой малины,

Темная, свежая ветвь бузины…

Это — письмо от Марины.

1961

IX

Памяти М. М. Зощенко

Словно дальнему голосу внемлю,

А вокруг ничего, никого.

В эту черную добрую землю

Вы положите тело его.

Ни гранит, ни плакучая ива

Прах легчайший не осенят,

Только ветры морские с залива,

Чтоб оплакать его, прилетят…

1958, Комарово

X. Памяти Анты

Пусть это даже из другого цикла…

Мне видится улыбка ясных глаз,

И «умерла» так жалостно приникло

К прозванью милому, как будто первый раз

Я слышала его.

1960

XI

Памяти Н. П<унина>

И сердце то уже не отзовется

На голос мой, ликуя и скорбя.

Все кончено… И песнь моя несется

В пустую ночь, где больше нет тебя.

1953

XII. Царскосельские строки

Пятым действием драмы

Веет воздух осенний,

Каждая клумба в парке

Кажется свежей могилой.

Справлена чистая тризна,

И больше нечего делать.

Что же я медлю, словно

Скоро свершится чудо?

Так тяжелую лодку долго

У пристани слабой рукою

Удерживать можно, прощаясь

С тем, кто остался на суше.

1921, Царское Село

Северные элегии

Всё в жертву памяти твоей.

Пушкин

ПЕРВАЯ

Предыстория

Я теперь живу не там…

Пушкин

Россия Достоевского. Луна

Почти на четверть скрыта колокольней.

Торгуют кабаки, летят пролетки,

Пятиэтажные растут громады

В Гороховой, у Знаменья, под Смольным.

Везде танцклассы, вывески менял,

А рядом: «Henriette», «Basile», «André»

И пышные гроба: «Шумилов-старший».

Но, впрочем, город мало изменился.

Не я одна, но и другие тоже

Заметили, что он подчас умеет

Казаться литографией старинной,

Не первоклассной, но вполне пристойной,

Семидесятых, кажется, годов.

Особенно зимой, перед рассветом

Иль в сумерки — тогда за воротами

Темнеет жесткий и прямой Литейный,

Еще не опозоренный модерном,

И визави меня живут — Некрасов

И Салтыков… Обоим по доске

Мемориальной. О, как было б страшно

Им видеть эти доски! Прохожу.

А в Старой Руссе пышные канавы,

И в садиках подгнившие беседки,

И стекла окон так черны, как прорубь,

И мнится, там такое приключилось,

Что лучше не заглядывать, уйдем.

Не с каждым местом сговориться можно,

Чтобы оно свою открыло тайну

(А в Оптиной мне больше не бывать…).

Шуршанье юбок, клетчатые пледы,

Ореховые рамы у зеркал,

Каренинской красою изумленных,

И в коридорах узких те обои,

Которыми мы любовались в детстве,

Под желтой керосиновою лампой,

И тот же плюш на креслах…

Все разночинно, наспех, как-нибудь…

Отцы и деды непонятны. Земли

Заложены. И в Бадене — рулетка.

И женщина с прозрачными глазами

(Такой глубокой синевы, что море

Нельзя не вспомнить, поглядевши в них),

С редчайшим именем и белой ручкой,

И добротой, которую в наследство

Я от нее как будто получила, —

Ненужный дар моей жестокой жизни…

Страну знобит, а омский каторжанин

Все понял и на всем поставил крест.

Вот он сейчас перемешает все

И сам над первозданным беспорядком,

Как некий дух, взнесется. Полночь бьет.

Перо скрипит, и многие страницы

Семеновским припахивают плацем.

Так вот когда мы вздумали родиться

И, безошибочно отмерив время,

Чтоб ничего не пропустить из зрелищ

Невиданных, простились с небытьем.

3 сентября 1940. Ленинград,

Октябрь 1943. Ташкент

ВТОРАЯ

О десятых годах

Ты — победительница жизни,

И я — товарищ вольный твой.

Н. Гумилев

И никакого розового детства…

Веснушечек, и мишек, и игрушек,

И добрых тёть, и страшных дядь, и даже

Приятелей средь камешков речных.

Себе самой я с самого начала

То чьим-то сном казалась или бредом,

Иль отраженьем в зеркале чужом,

Без имени, без плоти, без причины.

Уже я знала список преступлений,

Которые должна я совершить.

И вот я, лунатически ступая,

Вступила в жизнь и испугала жизнь:

Она передо мною стлалась лугом,

Где некогда гуляла Прозерпина.

Передо мной, безродной, неумелой,

Открылись неожиданные двери,

И выходили люди и кричали:

«Она пришла, она пришла сама!»

А я на них глядела с изумленьем

И думала: «Они с ума сошли!»

И чем сильней они меня хвалили,

Чем мной сильнее люди восхищались,

Тем мне страшнее было в мире жить,

И тем сильней хотелось пробудиться.

И знала я, что заплачу́ сторицей

В тюрьме, в могиле, в сумасшедшем доме,

Везде, где просыпаться надлежит

Таким, как я, — но длилась пытка счастьем.

4 июля 1955. Москва

ТРЕТЬЯ

В том доме было очень страшно жить,

И ни камина жар патриархальный,

Ни колыбелька нашего ребенка,

Ни то, что оба молоды мы были

И замыслов исполнены.

и удача

От нашего порога ни на шаг

За все семь лет не смела отойти, —

Не уменьшали это чувство страха.

И я над ним смеяться научилась

И оставляла капельку вина

И крошки хлеба для того, кто ночью

Собакою царапался у двери

Иль в низкое заглядывал окошко,

В то время как мы заполночь старались

Не видеть, что творится в зазеркалье,

Под чьими тяжеленными шагами

Стонали темной лестницы ступеньки,

Как о пощаде жалостно моля.

И говорил ты, странно улыбаясь:

«Кого они по лестнице несут?»

Теперь ты там, где знают всё, — скажи:

Что́ в этом доме жило кроме нас?

1921. Царское Село

ЧЕТВЕРТАЯ

Так вот он — тот осенний пейзаж,

Которого я так всю жизнь боялась:

И небо — как пылающая бездна,

И звуки города — как с того света

Услышанные, чуждые навеки.

Как будто всё, с чем я внутри себя

Всю жизнь боролась, получило жизнь

Отдельную и воплотилось в эти

Слепые стены, в этот черный сад…

А в ту минуту за плечом моим

Мой бывший дом еще следил за мною

Прищуренным, неблагосклонным оком,

Тем навсегда мне памятным окном.

Пятнадцать лет — пятнадцатью веками

Гранитными как будто притворились,

Но и сама была я как гранит:

Теперь моли, терзайся, называй

Морской царевной. Все равно. Не надо…

Но надо было мне себя уверить,

Что это все случалось много раз,

И не со мной одной — с другими тоже, —

И даже хуже. Нет, не хуже — лучше.

И голос мой — и это, верно, было

Всего страшней — сказал из темноты:

«Пятнадцать лет назад какой ты песней

Встречала этот день, ты небеса,

И хоры звезд, и хоры вод молила

Приветствовать торжественную встречу

С тем, от кого сегодня ты ушла…

Так вот твоя серебряная свадьба:

Зови ж гостей, красуйся, торжествуй!»

Март 1942. Ташкент

ПЯТАЯ

Блажен, кто посетил сей мир

В его минуты роковые.

Тютчев

Н. А. О-ой

Меня, как реку,

Суровая эпоха повернула.

Мне подменили жизнь. В другое русло,

Мимо другого потекла она,

И я своих не знаю берегов.

О, как я много зрелищ пропустила,

И занавес вздымался без меня

И так же падал. Сколько я друзей

Своих ни разу в жизни не встречала,

И сколько очертаний городов

Из глаз моих могли бы вызвать слезы,

А я один на свете город знаю

И ощупью его во сне найду.

И сколько я стихов не написала,

И тайный хор их бродит вкруг меня

И, может быть, еще когда-нибудь

Меня задушит…

Мне ведомы начала и концы,

И жизнь после конца, и что-то,

О чем теперь не надо вспоминать.

И женщина какая-то мое

Единственное место заняла,

Мое законнейшее имя носит,

Оставивши мне кличку, из которой

Я сделала, пожалуй, все, что можно.

Я не в свою, увы, могилу лягу.

Но иногда весенний шалый ветер,

Иль сочетанье слов в случайной книге,

Или улыбка чья-то вдруг потянут

Меня в несостоявшуюся жизнь.

В таком году произошло бы то-то,

А в этом — это: ездить, видеть, думать,

И вспоминать, и в новую любовь

Входить, как в зеркало, с тупым сознаньем

Измены и еще вчера не бывшей

Морщинкой…

Но если бы откуда-то взглянула

Я на свою теперешнюю жизнь,

Узнала бы я зависть наконец…

2 сентября 1945. Фонтанный Дом (задумано еще в Ташкенте)

ШЕСТАЯ

Последний ключ — холодный ключ забвенья.

Он слаще всех жар сердца утолит.

Пушкин

Есть три эпохи у воспоминаний.

И первая — как бы вчерашний день.

Душа под сводом их благословенным,

И тело в их блаженствует тени.

Еще не замер смех, струятся слезы,

Пятно чернил не стерто со стола —

И, как печать на сердце, поцелуй,

Единственный, прощальный, незабвенный…

Но это продолжается недолго…

Уже не свод над головой, а где-то

В глухом предместье дом уединенный,

Где холодно зимой, а летом жарко,

Где есть паук и пыль на всем лежит,

Где истлевают пламенные письма,

Исподтишка меняются портреты,

Куда как на могилу ходят люди,

А возвратившись, моют руки мылом,

И стряхивают беглую слезинку

С усталых век — и тяжело вздыхают…

Но тикают часы, весна сменяет

Одна другую, розовеет небо,

Меняются названья городов,

И нет уже свидетелей событий,

И не с кем плакать, не с кем вспоминать.

И медленно от нас уходят тени,

Которых мы уже не призываем,

Возврат которых был бы страшен нам.

И, раз проснувшись, видим, что забыли

Мы даже путь в тот дом уединенный,

И, задыхаясь от стыда и гнева,

Бежим туда, но (как во сне бывает)

Там все другое: люди, вещи, стены,

И нас никто не знает — мы чужие.

Мы не туда попали… Боже мой!

И вот когда горчайшее приходит:

Мы сознаем, что не могли б вместить

То прошлое в границы нашей жизни,

И нам оно почти что так же чуждо,

Как нашему соседу по квартире,

Что тех, кто умер, мы бы не узнали,

А те, с кем нам разлуку Бог послал,

Прекрасно обошлись без нас — и даже

Всё к лучшему…

5 февраля 1945. Фонтанный Дом

СЕДЬМАЯ

А я молчу, я тридцать лет молчу.

Молчание арктическими льдами

Стоит вокруг бессчетными ночами,

Оно идет гасить мою свечу.

Так мертвые молчат, но то понятно

И менее ужасно.

Мое молчанье слышится повсюду,

Оно судебный наполняет зал,

И самый гул молвы перекричать

Оно могло бы, и подобно чуду

Оно на всё кладет свою печать.

Оно во всем участвует, о Боже!

Кто мог придумать мне такую роль?

Стать на кого-нибудь чуть-чуть похожей,

О Господи! — мне хоть на миг позволь.

.

И разве я не выпила цикуту,

Так почему же я не умерла

Как следует — в ту самую минуту?

.

Нет, не тому, кто ищет эти книги,

Кто их украл, кто даже переплел,

Кто носит их, как тайные вериги,

Кто наизусть запомнил каждый слог

.

Нет, не к тому летит мое мечтанье,

И не тому отдам я благодать,

А лишь тому, кто смел мое молчанье

На стяге очевидном — написать,

И кто с ним жил, и кто в него поверил,

Кто бездну ту кромешную измерил

.

Мое молчанье в музыке и песне

И в чьей-то омерзительной любви,

В разлуках, в книгах…

В том, что неизвестней

Всего на свете.

.

Я и сама его подчас пугаюсь,

Когда оно всей тяжестью своей

Теснит меня, дыша и надвигаясь:

Защиты нет, нет ничего — скорей.

.

Кто знает, как оно окаменело,

Как выжгло сердце и каким огнем,

Подумаешь! Кому какое дело,

Всем так уютно и привычно в нем.

Его со мной делить согласны все вы,

Но все-таки оно всегда мое

.

Оно мою почти сожрало душу,

Оно мою уродует судьбу,

Но я его когда-нибудь нарушу,

Чтоб смерть позвать к позорному столбу.

1958–1964. Ленинград

Приморский сонет

Здесь всё меня переживет,

Всё, даже ветхие скворешни

И этот воздух, воздух вешний,

Морской свершивший перелет.

И голос вечности зовет

С неодолимостью нездешней,

И над цветущею черешней

Сиянье легкий месяц льет.

И кажется такой нетрудной,

Белея в чаще изумрудной,

Дорога не скажу куда…

Там средь стволов еще светлее,

И всё похоже на аллею

У царскосельского пруда.

1958. Комарово

Последняя роза

Вы напишете о нас наискосок…

И. Б.

Мне с Морозовою класть поклоны,

С падчерицей Ирода плясать,

С дымом улетать с костра Дидоны,

Чтобы с Жанной на костер опять.

Господи! Ты видишь, я устала

Воскресать, и умирать, и жить.

Все возьми, но этой розы алой

Дай мне свежесть снова ощутить.

1962

Комарово

Иллюстрация — страница из журнала «Новый мир» со стихотворением Ахматовой «Последняя роза» и ее дарственной надписью Бродскому

Письма Бродскому[452]

1

20 окт. 1964

Иосиф,

из бесконечных бесед, которые я веду с Вами днем и ночью, Вы должны знать о всем, что случилось и что не случилось.

Случилось:

И вот уже славы

высокий порог,

но голос лукавый Предостерег[453] и т. д.

Не случилось:

Светает — это Страшный Суд[454] и т. д.

Обещайте мне одно — быть совершенно здоровым, хуже грелок, уколов и высоких давлений нет ничего на свете, и еще хуже всего то, — что это необратимо. А перед Вами здоровым могут быть золотые пути, радость и то божественное слияние с природой, которое так пленяет всех, кто читает Ваши стихи.

Анна

2

Иосиф,

свечи из Сиракуз. Посылаю Вам древнейшее пламя, в свою очередь, почти украденное у Прометея.

Я в Комарово, в Доме творчества. В будке[455] Аня[456] и сопровождающие ее лица. Сегодня ездила туда, вспоминала нашу последнюю осень с музыкой, колодцем и Вашим циклом стихов.

И снова всплыли спасительные слова: «Главное — это величие замысла».

Небо уже розовеет по вечерам, хотя впереди еще главный кусок зимы.

Хочу поделиться с Вами моей новой бедой. Я умираю от черной зависти. Прочтите

Письмо Ахматовой Бродскому.

20 октября 1964

«Ин. лит.» № 12 — «Дознание» Леона Фелипе… Там я завидую каждому слову, каждой интонации. Каков старик! и каков переводчик![457] Я еще таких не видывала. Посочувствуйте мне.

Стихи на смерть Элиота[458] м. б. Не хуже, но я почему-то не завидую. Наоборот — мне даже светло от мысли, что они существуют.

Сейчас получила Вашу телеграмму. Благодарю Вас. Мне кажется, что я пишу это письмо очень давно.

Анна

15 февраля 1965. Комарово

3

Иосиф, милый!

Так как число неотправленных Вам моих писем незаметно стало трехзначным, я решила написать Вам настоящее, т. е. реально существующее письмо (в конверте, с маркой, с адресом), и сама немного смутилась.

Сегодня Петров День — самое сердце лета[459]. Все сияет и светится изнутри. Вспоминаю столько разных петровых дней.

Я — в Будке. Скрипит колодезь, кричат вороны. Слушаю привезенного по Вашему совету Пёрселла («Дидона и Эней»). Это нечто столь могущественное, что говорить о нем нельзя.

Оказывается, мы выехали из Англии на другой день после ставшей настоящим бедствием бури, о которой писали в газетах. Узнав об этом, я поняла, почему я увидела такой страшной северную Францию из окон вагона. И я подумала: «Такое небо должно быть над генеральным сражением» (день, конечно, оказался годовщиной Ватерлоо, о чем мне сказали в Париже). Черные дикие тучи кидались друг на друга, вся земля была залита бурой мутной водой: речки, ручьи, озера вышли из берегов. Из воды торчали каменные кресты — там множество кладбищ и могил от последней войны. Потом был Париж, раскаленный и неузнаваемый. Потом обратный путь, когда хотелось только одного — скорей в Комарово; потом — Москва и на платформе всё с цветами, все как в самом лучшем сне.

Унялись ли у Вас комары? У нас их уже нет. Мы с Толей[460] заканчиваем перевод Леопарди, а в это время стихи бродят где-то далеко, перекликаясь между собою, и никто не едет со мной туда, где сияет растреллиевское чудо — Смольный Собор.

И в силе остаются Ваши прошлогодние слова: «Главное — это величие замысла».

Благодарю за телеграмму — античный стиль Вам очень удается, как в эпистолярном жанре, так и в рисунках; когда я их вижу, всегда вспоминаю иллюстрации Пикассо к «Метаморфозам».

Читаю дневники Кафки.

Напишите мне.

Ахматова

P. S. Я думаю, что Вам бы понравилась моя встреча с Гарри[461]. Жена его — прелесть. А вот совершенно забытое и потерянное мною четверостишие, которое вынырнуло в моих бумагах:

Глаза безумные твои

И ледяные речи,

И объяснение в любви

Еще до первой встречи[462].

Может быть, это из «Пролога»? [463]

ИОСИФ БРОДСКИЙ

А. А. Ахматовой

Закричат и захлопочут петухи,

загрохочут по проспекту сапоги,

засверкает лошадиный изумруд,

в одночасье современники умрут.

Запоет над переулком флажолет,

захохочет над каналом пистолет,

загремит на подоконнике стекло,

станет в комнате особенно светло.

И помчатся, задевая за кусты,

невредимые солдаты духоты

вдоль подстриженных по-новому аллей,

словно тени яйцевидных кораблей.

Так начнется двадцать первый, золотой,

на тропинке, красным светом залитой,

на вопросы и проклятия в ответ,

обволакивая паром этот свет.

Но на Марсовое поле дотемна

Вы придете одинешенька-одна,

в синем платье, как бывало уж не раз,

но навечно без поклонников, без нас.

Только трубочка бумажная в руке,

лишь такси за Вами едет вдалеке,

рядом плещется блестящая вода,

до асфальта провисают провода.

Вы поднимете прекрасное лицо —

громкий смех, как поминальное словцо,

звук неясный на нагревшемся мосту —

на мгновенье взбудоражит пустоту.

Я не видел, не увижу Ваших слез,

не услышу я шуршания колес,

уносящих Вас к заливу, к деревам,

по отечеству без памятника Вам.

В теплой комнате, как помнится, без книг,

без поклонников, но также не для них,

опирая на ладонь свою висок,

Вы напишете о нас наискосок.

Вы промолвите тогда: «О, мой Господь!

этот воздух загустевший — только плоть

душ, оставивших призвание свое,

а не новое творение Твое!»

Июнь 1962

* * *

А. А. А.

1

Когда подойдет к изголовью

смотритель приспущенных век,

я вспомню запачканный кровью,

укатанный лыжами снег,

платформу в снегу под часами,

вагоны — зеленым пятном

и длинные финские сани

в сугробах под Вашим окном,

заборы, кустарники, стены

и оспинки гипсовых ваз,

и сосны — для Вас уже тени,

недолго деревья для нас.

2 (Явление стиха)

Не жаждал являться до срока,

он медленно шел по земле,

он просто пришел издалека

и молча лежит на столе.

Потом он звучит безучастно

и тает потом на лету.

И вот, как тропинка с участка,

выводит меня в темноту.

1962

* * *

А. А. Ахматовой

За церквами, садами, театрами,

за кустами в холодных дворах,

в темноте за дверями парадными,

за бездомными в этих дворах.

За пустыми ночными кварталами,

за дворцами над светлой Невой,

за подъездами их, за подвалами,

за шумящей над ними листвой.

За бульварами с тусклыми урнами,

за балконами, полными сна,

за кирпичными красными тюрьмами,

где больных будоражит весна,

за вокзальными страшными люстрами,

что толкаются, тени гоня,

за тремя запоздалыми чувствами

Вы живете теперь от меня.

За любовью, за долгом, за мужеством,

или больше — за Вашим лицом,

за рекой, осененной замужеством,

за таким одиноким пловцом.

За своим Ленинградом, за дальними

островами, в мелькнувшем раю,

за своими страданьями давними,

от меня за замками семью.

Разделенье не жизнью, не временем,

не пространством с кричащей толпой,

Разделенье не болью, не бременем,

и, хоть странно, но все ж не судьбой.

Не пером, не бумагой, не голосом —

разделенье печалью… К тому ж

правдой, больше неловкой, чем горестной:

вековой одинокостью душ.

На окраинах, там, за заборами,

за крестами у цинковых звезд,

за семью — семьюстами! — запорами

и не только за тысячу верст,

а за всею землею неполотой,

за салютом ее журавлей,

за Россией, как будто не политой

ни слезами, ни кровью моей.

Там, где впрямь у дороги непройденной

на ветру моя юность дрожит,

где-то близко холодная Родина

за Финляндским вокзалом лежит,

и смотрю я в пространства окрестные,

напряженный до боли уже,

словно эти весы неизвестные

у кого-то не только в душе.

Вот иду я, парадные светятся,

за оградой кусты шелестят,

во дворе Петропавловской крепости

тихо белые ночи сидят.

Развевается белое облако,

под мостами плывут корабли,

ни гудка, ни свистка и ни окрика

до последнего края земли.

Не прошу ни любви, ни признания,

ни волненья, рукав теребя…

Долгой жизни тебе, расстояние!

Но я снова прошу для себя

безразличную ласковость добрую

и при встрече — все то же житье.

Приношу Вам любовь свою долгую,

сознавая ненужность ее.

1962

Печатается по публикации в сборнике: Об Анне Ахматовой. Л.: Лениздат, 1990. С. 395–396

Утренняя почта для А. А. Ахматовой из города Сестрорецка

В кустах Финляндии бессмертной,

где сосны царствуют сурово,

я полон радости несметной,

когда залив и Комарово

освещены зарей прекрасной,

осенены листвой беспечной,

любовью Вашей — ежечасной

и Вашей добротою — вечной.

1962

* * *

А. А.А.

Блестит залив, и ветр несет

через ограду воздух влажный.

Ночь белая глядит с высот,

как в зеркало, в квадрат бумажный.

Вдвойне темней, чем он, рука

незрима при поспешном взгляде.

Но вот слова, как облака,

несутся по зеркальной глади.

24 июня 1963

На смерть Роберта Фроста

Значит, и ты уснул.

Должно быть, летя к ручью,

ветер здесь промелькнул,

задув и твою свечу.

Узнав, что смолкла вода,

и сделав над нею круг,

вновь он спешит сюда,

где дым обгоняет дух.

Позволь же, старик, и мне,

средь мертвых финских террас,

звездам в моем окне

сказать, чтоб их свет сейчас,

который блестит окрест,

сошел бы с пустых аллей,

исчез бы из этих мест

и стал бы всего светлей

в кустах, где стоит блондин,

который ловит твой взгляд,

пока ты бредешь один

в потемках… к великим… в ряд.

30 января 1963, Комарово

Прощальная ода

1

Ночь встает на колени перед лесной стеною.

Ищет ключи слепые в связке своей несметной.

Птицы твои родные громко кричат надо мною.

Карр! Чивичи-ли, карр! — словно напев посмертный.

Ветер пинает ствол, в темный сапог обутый.

Но, навстречу склонясь, бьется сосна кривая.

Снег, белей покрывал, которыми стан твой кутал,

рушится вниз, меня здесь одного скрывая.

2

Туча растет вверху. Роща, на зависть рыбе,

вдруг ныряет в нее. Ибо растет отвага.

Бог глядит из небес, словно изба на отшибе:

будто к нему пройти можно по дну оврага.

Вот я весь пред тобой, словно пенек из снега,

горло вытянув вверх — вран, но белес, как аист, —

белым паром дыша, руку подняв для смеха,

имя твое кричу, к хору птиц прибиваюсь.

3

Где ты! Вернись! Ответь! Где ты. Тебя не видно.

Все сливается в снег и в белизну святую.

Словно ангел — крылом — ты и безумье — слито,

будто в пальцах своих легкий снежок пестую.

Нет! Все тает — тебя здесь не бывало вовсе.

Просто всего лишь снег, мною не сбитый плотно.

Просто здесь образ твой входит к безумью в гости.

И отбегает вспять — память всегда бесплотна.

4

Где ты! Вернись! Ответь! Боже, зачем скрываешь?

Боже, зачем молчишь? Грешен — молить не смею.

Боже, снегом зачем след ее застилаешь.

Где она — здесь, в лесу? Иль за спиной моею?

Не обернуться, нет! Звать ее бесполезно.

Ночь вокруг, и пурга гасит огни ночлега.

Путь, проделанный ею — он за спиной, как бездна:

взгляд, нырнувший в нее, не доплывет до брега.

5

Где ж она, Бог, ответь! Что ей уста закрыло?

Чей поцелуй? И чьи руки ей слух застлали?

Где этот дом земной — погреб, овраг, могила?

Иль это я молчу? Птицы мой крик украли?

Нет, неправда — летит с зимних небес убранство.

Больше, чем смертный путь — путь между ней и мною.

Милых птиц растолкав, так взвился над страною,

что меж сердцем моим и криком моим — пространство.

6

Стало быть, в чащу, в лес. В сумрачный лес средины

жизни — в зимнюю ночь, дантову шагу вторя.

Только я плоть ищу. А в остальном — едины.

Плоть, пославшую мне, словно вожатых, горе.

Лес надо мной ревет, лес надо мной кружится,

корни в Аду пустив, ветви пустив на вырост.

Так что вниз по стволам можно и в Ад спуститься,

но никого там нет — и никого не вывесть!

7

Ибо она — жива! Но ни свистком, ни эхом

не отзовется мне в этом упорстве твердом,

что припадает сном к милым безгрешным векам,

и молчанье растет в сердце, на зависть мертвым.

Только двуглавый лес — под неподвижным взглядом

осью избрав меня, ствол мне в объятья втиснув,

землю нашей любви перемежая с Адом,

кружится в пустоте, будто паук, повиснув.

8

Так что стоя в снегу, мерзлый ствол обнимая,

слыша то тут, то там разве что крик вороны,

будто вижу, как ты — словно от сна немая —

жаждешь сном отделить корни сии от кроны.

Сон! не молчанье — сон! Страшной подобный стали,

смерти моей под стать — к черной подснежной славе —

режет лес по оси, чтоб из мертвых восстали

грезы ее любви — выше, сильней, чем в яви!

9

Боже зимних небес, Отче звезды над полем,

Отче лесных дорог, снежных холмов владыка,

Боже, услышь мольбу: дай мне взлететь над горем

выше моей любви, выше стенанья, крика.

Дай ее разбудить! Нет, уж не речью страстной!

Нет, не правдой святой, с правдою чувств совместной!

Дай ее разбудить песней такой же ясной,

как небеса твои, — ясной, как свод небесный!

10

Отче зимних равнин, мне — за подвиг мой грешный —

сумрачный голос мой сделавший глуше, Боже,

Отче, дай мне поднять очи от тьмы кромешной!

Боже, услышь меня, давший мне душу Боже!

Дай ее разбудить, светом прильнуть к завесам

всех семи покрывал, светом сквозь них пробиться!

Дай над безумьем взмыть, дай мне взлететь над лесом,

песню свою пропеть и в темноту спуститься.

11

В разных земных устах дай же звучать ей долго.

То как любовный плач, то как напев житейский.

Дай мне от духа, Бог, чтобы она не смолкла

прежде, чем в слух любви хлынет поток летейский.

Дай мне пройти твой мир подле прекрасной жизни,

пусть не моей — чужой. Дай вослед посмотреть им.

Дай мне на землю пасть в милой моей отчизне,

лжи и любви воздав общим числом — бессмертьем!

12

Этой силы прошу в небе твоем пресветлом.

Небу нету конца. Но и любви конца нет.

Пусть все то, что тогда было таким несметным:

ложь ее и любовь — пусть все бессмертным станет!

Ибо ее душа — только мой крик утихнет —

тело оставит вмиг — песня звучит все глуше.

Пусть же за смертью плоть душу свою настигнет:

я обессмерчу плоть — ты обессмертил душу!

13

Пусть же, жизнь обогнав, с нежностью песня тронет

смертный ее порог — с лаской, но столь же мнимо,

и как ласточка лист, сорванный лист обгонит

и помчится во тьму, ветром ночным гонима.

Нет, листва, не проси даже у птиц предательств!

Песня, как ни звонка, глуше, чем крик от горя.

Пусть она, как река, этот «листок» подхватит

и понесет с собой, дальше от смерти, в море.

14

Что ж мы смертью зовем. То, чему нет возврата!

Это бессилье душ — нужен ли лучший признак!

Целой жизни во тьму бегство, уход, утрата…

Нет, еще нет могил! Но уж бушует призрак!

Что уж дальше! Смерть! Лучшим смертям на зависть!

Всем сиротствам урок: горе одно, без отчеств.

Больше смерти: в руке вместо запястья — запись.

Памятник нам двоим, жизни ушедшей — почесть!

15

Отче, прости сей стон. Это всё рана. Боль же

не заглушить ничем. Дух не властен над нею.

Боже, чем больше мир, тем и страданье больше,

дольше — изгнанье, вдох — глубже! о нет — больнее!

Жизнь, словно крик ворон, бьющий крылом окрестность,

поиск скрывшихся мест в милых сердцах с успехом.

Жизнь — возвращенье слов, для повторенья местность

И на горчайший зов — все же ответ: хоть эхом.

16

Где же искать твои слезы, уста, объятья?

В дом безвестный внесла? в черной земле зарыла?

Как велик этот край? Или не больше платья?

Платьица твоего? Может быть, им прикрыла?

Где они все? Где я? — Здесь я, в снегу, как стебель

горло кверху тяну. Слезы глаза мне застят.

Где они все? В земле? В море? В огне? Не в небе ль?

Корнем в сумрак стучу. Здесь я, в снегу, как заступ.

17

Боже зимних небес, Отче звезды горящей,

словно ее костер в черном ночном просторе!

В сердце бедном моем, словно рассвет на чащу,

горе кричит на страсть, ужас кричит на горе.

Не оставляй меня! Ибо земля — все шире…

Правды своей не прячь! Кто я? — пришел — исчезну.

Не оставляй меня! Странник я в этом мире.

Дай мне в могилу пасть, а не сорваться в бездну.

18

Боже! Что она жжет в этом костре? Не знаю.

Прежде, чем я дойду, может звезда остынуть.

Будто твоя любовь, как и любовь земная,

может уйти во тьму, может меня покинуть.

Отче! Правды не прячь! Сим потрясен разрывом,

разум готов нырнуть в пение правды нервной:

Божья любовь с земной — как океан с приливом:

бегство во тьму второй — знак отступленья первой!

19

Кончено. Смерть! Отлив! Вспять уползает лента!

Пена в сером песке сохнет — быстрей чем жалость!

Что же я? Брег пустой? Черный край континента?

Боже, нет! Материк! Дном под ним продолжаюсь!

Только трудно дышать. Зыблется свет неверный.

Вместо неба и птиц — море и рыб беззубье.

Давит сверху вода — словно ответ безмерный —

и убыстряет бег сердца к ядру: в безумье.

20

Боже зимних небес. Отче звезды над полем.

Казни я не страшусь, как ни страшна разверстость

сей безграничной тьмы; тяжести дна над морем:

ибо я сам — любовь. Ибо я сам — поверхность!

Не оставляй меня! Ты меня не оставишь!

Ибо моя душа — вся эта местность божья.

Отче! Каждая страсть, коей меня пытаешь,

душу мою, меня — вдаль разгоняет больше.

21

Отче зимних небес, давший безмерность муки

вдруг прибавить к любви; к шири ее несметной,

дай мне припасть к земле, дай мне раскинуть руки,

чтобы пальцы мои свесились в сумрак смертный.

Пусть это будет крест: горе сильней, чем доблесть!

Дай мне объятья, нет, дай мне лишь взор насытить.

Дай мне пропеть о той, чей уходящий образ

дал мне здесь, на земле, ближе Тебя увидеть!

22

Не оставляй ее! Сбей с ее крыльев наледь!

Боже, продли ей жизнь, если не сроком — местом.

Ибо она как та птица, что гнезд не знает,

но высоко летит к ясным холмам небесным.

Дай же мне сил вселить смятый клочок бумажный

в души, чьих тел еще в мире нигде не встретить.

Ибо, если следить этот полет бесстрашный,

можно внезапно твой, дальний твой край заметить!

23

Выше, выше… простясь… с небом в ночных удушьях…

выше, выше… прощай… пламя, сжегшее правду…

Пусть же песня совьет… гнезда в сердцах грядущих…

выше, выше… не взмыть… в этот край астронавту…

Дай же людским устам… свистом… из неба вызвать…

это сиянье глаз… голос… Любовь, как чаша…

с вечно живой водой… ждет ли она: что брызнуть…

долго ли ждать… ответь… Ждать… до смертного часа…

24

Карр! чивичи-ли-карр! Карр, чивичи-ли… струи

снега ли… карр, чиви… Карр, чивичи-ли… ветер…

Карр, чивичи-ли, карр… Карр, чивичи-ли… фьюи…

Карр, чивичи-ли, карр. Каррр… Чечевицу видел?

Карр, чивичи-ли, карр… Карр, чивичири, чири…

Спать пора, спать пора… Карр, чивичи-ри, фьере!

Карр, чивичи-ри, каррр… фьюри, фьюри, фьюири.

Карр, чивичи-ри, карр! Карр, чивиче… чивере.

* * *

А. А.А.

В деревне, затерявшейся в лесах,

таращусь на просветы в небесах —

когда же загорятся Ваши окна

в небесных (москворецких) корпусах?

А южный ветр, что облака несет

с холодных нетемнеющих высот,

того гляди, далекой Вашей музы

аукающий голос донесет.

И здесь, в лесу, на явном рубеже

минувшего с грядущим, на меже

меж Голосом и Эхом — все же внятно

я отзовусь — как некогда уже,

не слыша очевидных голосов,

откликнулся я все ж на чей-то зов.

И вот теперь туда бреду безмолвно

среди людей, средь рек, среди лесов.

Май 1964

Под занавес

А. А. Ахматовой

Номинально пустынник,

но в душе — скандалист,

отдает за полтинник —

за оранжевый лист —

свои струпья и репья,

все вериги — вразвес, —

деревушки отрепья,

благолепье небес.

Отыскав свою чашу,

он, не чувствуя ног,

устремляется в чащу,

словно в шумный шинок,

и потом, с разговенья,

там горланит в глуши,

обретая забвенье

и спасенье души.

На последнее злато

прикупив синевы,

осень в пятнах заката

песнопевца листвы

учит щедрой разлуке.

Но тому — благодать —

лишь чужбину за звуки,

а не жизнь покидать.

20 сентября 1965

Народ

Мой народ, не склонивший своей головы,

мой народ, сохранивший повадку травы:

в смертный час зажимающий зерна в горсти,

сохранивший способность на северном камне расти,

мой народ, терпеливый и добрый народ,

пьющий, песни орущий, вперед

устремленный, встающий — огромен и прост —

выше звезд: в человеческий рост!

Мой народ, возвышающий лучших сынов,

осуждающий сам проходимцев своих и лгунов,

хоронящий в себе свои муки — и твердый в бою,

говорящий бесстрашно великую правду свою,

мой народ, не просящий даров у небес,

мой народ, ни минуты не мыслящий без

созиданья, труда, говорящий со всеми как друг

и, чего б ни достиг, без гордыни глядящий вокруг,

мой народ! Да, я счастлив уж тем, что твой сын!

Никогда на меня не посмотришь ты взглядом косым.

Ты заглушишь меня, если песня моя не честна.

но услышишь ее, если искренней будет она.

Не обманешь народ. Доброта — не доверчивость. Рот,

говорящий неправду, ладонью закроет народ,

и такого на свете нигде не найти языка,

чтобы смог говорящий взглянуть на народ свысока.

Путь певца — это родиной выбранный путь.

И куда ни взгляни — можно только к народу свернуть,

раствориться, как капля, в бессчетных людских голосах,

затеряться листком в неумолчных шумящих лесах.

Пусть возносит народ — а других я не знаю судей.

Словно высохший куст — самомненье отдельных людей.

Лишь народ может дать высоту, путеводную нить,

ибо не с чем свой рост на отшибе от леса сравнить.

Припадаю к народу. Припадаю к великой реке.

Пью великую речь, растворяюсь в ее языке.

Припадаю к реке, бесконечно текущей вдоль глаз

сквозь века, прямо в нас, мимо нас, дальше нас.

* * *

1

День кончился, как если бы она

была жива и, сидя у окна,

глядела на садящееся в сосны

светило угасающего дня

и не хотела зажигать огня,

а вспышки яркие морозной оспы

в стекле превосходили Млечный Путь,

и чай был выпит, и пора уснуть…

День кончился, как делали все дни

ее большой невыносимой жизни,

и солнце село, и в стекле зажглись не

соцветья звезд, но измороси; ни

одна свеча не вспыхнула, и чай

был выпит, и, задремывая в кресле,

ты пробуждался, вздрагивая, если

вдруг половица скрипнет невзначай.

Но то был скрип, не вызванный ничьим

присутствием; приходом ли ночным,

уходом ли. То был обычный скрип

рассохшегося дерева, чей возраст

дает возможность самому

поскрипывать, твердя, что ни к чему

ни те, кто вызвать этот звук могли б,

ни тот, кто мог расслышать этот возглас.

День кончился. И с точки зренья дня

все было вправду кончено. А если

что оставалось — оставалось для

другого дня, как если бы мы влезли,

презрев чистописанье, на поля,

дающие нам право на длинноту,

таща свой чай, закаты, вензеля

оконной рамы, шорохи, дремоту.

2

Она так долго прожила, что дни

теперь при всем своем разнообразьи

способны, вероятно, только разве

то повторять, что делали они

при ней.

<1966?>

Сретенье

Когда она в церковь впервые внесла

дитя, находились внутри из числа

людей, находившихся там постоянно,

Святой Симеон и пророчица Анна.

И старец воспринял младенца из рук

Марии; и три человека вокруг

младенца стояли, как зыбкая рама,

в то утро, затеряны в сумраке храма.

Тот храм обступал их, как замерший лес.

От взглядов людей и от взора небес

вершины скрывали, сумев распластаться,

в то утро Марию, пророчицу, старца.

И только на темя случайным лучом

свет падал младенцу; но он ни о чем

не ведал еще и посапывал сонно,

покоясь на крепких руках Симеона.

А было поведано старцу сему,

о том, что увидит он смертную тьму

не прежде, чем Сына увидит Господня.

Свершилось. И старец промолвил: «Сегодня,

реченное некогда слово храня,

Ты с миром, Господь, отпускаешь меня,

затем что глаза мои видели это

дитя: он — Твое продолженье и света

источник для идолов чтящих племен,

и слава Израиля в нем». — Симеон

умолкнул. Их всех тишина обступила.

Лишь эхо тех слов, задевая стропила,

кружилось какое-то время спустя

над их головами, слегка шелестя

под сводами храма, как некая птица,

что в силах взлететь, но не в силах спуститься.

И странно им было. Была тишина

не менее странной, чем речь. Смущена,

Мария молчала. «Слова-то какие…»

И старец сказал, повернувшись к Марии:

«В лежащем сейчас на раменах твоих

паденье одних, возвышенье других,

предмет пререканий и повод к раздорам.

И тем же оружьем, Мария, которым

терзаема плоть его будет, твоя

душа будет ранена. Рана сия

даст видеть тебе, что сокрыто глубоко

в сердцах человеков, как некое око».

Он кончил и двинулся к выходу. Вслед

Мария, сутулясь, и тяжестью лет

согбенная Анна безмолвно глядели.

Он шел, уменьшаясь в значеньи и в теле

для двух этих женщин под сенью колонн.

Почти подгоняем их взглядами, он

шагал по застывшему храму пустому

к белевшему смутно дверному проему.

И поступь была стариковски тверда.

Лишь голос пророчицы сзади когда

раздался, он шаг придержал свой немного:

но там не его окликали, а Бога

пророчица славить уже начала.

И дверь приближалась. Одежд и чела

уж ветер коснулся, и в уши упрямо

врывался шум жизни за стенами храма.

Он шел умирать. И не в уличный гул

он, дверь отворивши руками, шагнул,

но в глухонемые владения смерти.

Он шел по пространству, лишенному тверди,

он слышал, что время утратило звук.

И образ Младенца с сияньем вокруг

пушистого темени смертной тропою

душа Симеона несла пред собою

как некий светильник, в ту черную тьму,

в которой дотоле еще никому

дорогу себе озарять не случалось.

Светильник светил, и тропа расширялась.

Декабрь во Флоренции

Этот, уходя, не оглянулся…

Анна Ахматова

I

Двери вдыхают воздух и выдыхают пар; но

ты не вернешься сюда, где, разбившись попарно,

населенье гуляет над обмелевшим Арно,

напоминая новых четвероногих. Двери

хлопают, на мостовую выходят звери.

Что-то вправду от леса имеется в атмосфере

этого города. Это — красивый город,

где в известном возрасте просто отводишь взор от

человека и поднимаешь ворот.

II

Глаз, мигая, заглатывает, погружаясь в сырые

сумерки, как таблетки от памяти, фонари; и

твой подъезд в двух минутах от Синьории

намекает глухо, спустя века, на

причину изгнанья: вблизи вулкана

невозможно жить, не показывая кулака; но

и нельзя разжать его, умирая,

потому что смерть — это всегда вторая

Флоренция с архитектурой Рая.

III

В полдень кошки заглядывают под скамейки, проверяя, черны ли

тени. На Старом Мосту — теперь его починили —

где бюстует на фоне синих холмов Челлини,

бойко торгуют всяческой бранзулеткой;

волны перебирают ветку, журча за веткой.

И золотые пряди склоняющейся за редкой

вещью красавицы, роющейся меж коробок

под несытыми взглядами молодых торговок,

кажутся следом ангела в державе черноголовых.

IV

Человек превращается в шорох пера по бумаге, в кольца,

петли, клинышки букв и, потому что скользко,

в запятые и точки. Только подумать, сколько

раз, обнаружив «м» в заурядном слове,

перо спотыкалось и выводило брови!

То есть, чернила честнее крови,

и лицо в потемках, словами наружу — благо

так куда быстрей просыхает влага —

смеется, как скомканная бумага.

V

Набережные напоминают оцепеневший поезд.

Дома стоят на земле, видимы лишь по пояс.

Тело в плаще, ныряя в сырую полость

рта подворотни, по ломаным, обветшалым

плоским зубам поднимается мелким шагом

к воспаленному нёбу с его шершавым

неизменным «16»; пугающий безголосьем,

звонок порождает в итоге скрипучее «просим, просим»:

в прихожей вас обступают две старые цифры «8».

VI

В пыльной кофейне глаз в полумраке кепки

привыкает к нимфам плафона, к амурам, к лепке;

ощущая нехватку в терцинах, в клетке

дряхлый щегол выводит свои коленца.

Солнечный луч, разбившийся о дворец, о

купол собора, в котором лежит Лоренцо,

проникает сквозь штору и согревает вены

грязного мрамора, кадку с цветком вербены;

и щегол разливается в центре проволочной Равенны.

VII

Выдыхая пары, вдыхая воздух, двери

хлопают во Флоренции. Одну ли, две ли

проживаешь жизни, смотря по вере,

вечером в первой осознаешь: неправда,

что любовь движет звезды (Луну — подавно),

ибо она делит все вещи на два —

даже деньги во сне. Даже, в часы досуга,

мысли о смерти. Если бы звезды Юга

двигались ею, то — в стороны друг от друга.

VIII

Каменное гнездо оглашаемо громким визгом

тормозов; мостовую пересекаешь с риском

быть зак — плеванным насмерть. В декабрьском низком

небе громада яйца, снесенного Брунеллески,

вызывает слезу в зрачке, наторевшем в блеске

куполов. Полицейский на перекрестке

машет руками, как буква «ж», ни вниз, ни

вверх; репродукторы лают о дороговизне.

О, неизбежность «ы» в правописаньи «жизни»!

IX

Есть города, в которые нет возврата.

Солнце бьется в их окна, как в гладкие зеркала. То

есть, в них не проникнешь ни за какое злато.

Там всегда протекает река под шестью мостами.

Там есть места, где припадал устами

тоже к устам и пером к листам. И

там рябит от аркад, колоннад, от чугунных пугал;

там толпа говорит, осаждая трамвайный угол,

на языке человека, который убыл.

1976

Келломяки

I

Заблудившийся в дюнах, отобранных у чухны,

городок из фанеры, в чьих стенах, едва чихни —

телеграмма летит из Швеции: «Будь здоров».

И никаким топором не наколешь дров

отопить помещенье. Наоборот, иной

дом согреть порывался своей спиной

самую зиму и разводил цветы

в синих стеклах веранды по вечерам; и ты,

как готовясь к побегу и азимут отыскав,

засыпала там в шерстяных носках.

II

Мелкие, плоские волны моря на букву «б»,

сильно схожие издали с мыслями о себе,

набегали извилинами на пустынный пляж

и смерзались в морщины. Сухой мандраж

голых прутьев боярышника вынуждал порой

сетчатку покрыться рябой корой.

А то возникали чайки из снежной мглы,

как замусоленные ничьей рукой углы

белого, как пустая бумага, дня;

и подолгу никто не зажигал огня.

III

В маленьких городках узнаешь людей

не в лицо, но по спинам длинных очередей;

и населенье в субботу выстраивалось гуськом,

как караван в пустыне, за сах. песком

или сеткой салаки, пробивавшей в бюджете брешь.

В маленьком городе обыкновенно ешь

то же, что остальные. И отличить себя

можно было от них лишь срисовывая с рубля

шпиль кремля, сужавшегося к звезде,

либо — видя вещи твои везде.

IV

Несмотря на все это, были они крепки,

эти брошенные спичечные коробки

с громыхавшими в них посудой двумя-тремя

сырыми головками. И, воробья кормя,

на него там смотрели всею семьей в окно,

где деревья тоже сливались потом в одно

черное дерево, стараясь перерасти

небо — что и случалось часам к шести,

когда книга захлопывалась и когда

от тебя оставались лишь губы, как от того кота.

V

Эта внешняя щедрость, этот, на то пошло,

дар — холодея внутри, источать тепло

вовне — постояльцев сближал с жильем,

и зима простыню на веревке считала своим бельем.

Это сковывало разговоры; смех

громко скрипел, оставляя следы, как снег,

опушавший изморозью, точно хвою, края

местоимений и превращавший «я»

в кристалл, отливавший твердою бирюзой,

но таявший после твоей слезой.

VI

Было ли вправду все это? и если да, на кой

будоражить теперь этих бывших вещей покой,

вспоминая подробности, подгоняя сосну к сосне,

имитируя — часто удачно — тот свет во сне?

Воскресают, кто верует: в ангелов, в корни (лес);

а что Келломяки ведали, кроме рельс

и расписанья железных вещей, свистя

возникавших из небытия пять минут спустя

и растворявшихся в нем же, жадно глотавшем жесть,

мысль о любви и успевших сесть?

VII

Ничего. Негашеная известь зимних пространств, свой корм

подбирая с пустынных пригородных платформ,

оставляла на них под тяжестью хвойных лап

настоящее в черном пальто, чей драп,

более прочный, нежели шевиот,

предохранял там от будущего и от

прошлого лучше, чем дымным стеклом — буфет.

Нет ничего постоянней, чем черный цвет;

так возникают буквы, либо — мотив «Кармен»,

так засыпают одетыми противники перемен.

VIII

Больше уже ту дверь не отпереть ключом

с замысловатой бородкой, и не включить плечом

электричество в кухне к радости огурца.

Эта скворешня пережила скворца,

кучевые и перистые стада.

С точки зрения времени, нет «тогда»:

есть только «там». И «там», напрягая взор,

память бродит по комнатам в сумерках, точно вор,

шаря в шкафах, роняя на пол роман,

запуская руку к себе в карман.

IX

В середине жизни, в густом лесу,

человеку свойственно оглядываться — как беглецу

или преступнику: то хрустнет ветка, то всплеск струи.

Но прошедшее время вовсе не пума и

не борзая, чтоб прыгнуть на спину и, свалив

жертву на землю, вас задушить в своих

нежных объятьях: ибо — не те бока,

и Нарциссом брезгающая река

покрывается льдом (рыба, подумав про

свое консервное серебро,

X

уплывает заранее). Ты могла бы сказать, скрепя

сердце, что просто пыталась предохранить себя

от больших превращений, как та плотва;

что всякая точка в пространстве есть точка «a»

и нормальный экспресс, игнорируя «b» и «c»,

выпускает, затормозив, в конце

алфавита пар из запятых ноздрей,

что вода из бассейна вытекает куда быстрей,

чем вливается в оный через одну

или несколько труб: подчиняясь дну.

XI

Можно кивнуть и признать, что простой урок

лобачевских полозьев ландшафту пошел не впрок,

что Финляндия спит, затаив в груди

нелюбовь к лыжным палкам — теперь, поди,

из алюминия: лучше, видать, для рук.

Но по ним уже не узнать, как горит бамбук,

не представить пальму, муху цеце, фокстрот,

монолог попугая — вернее, тот

вид параллелей, где голым — поскольку край

света — гулял, как дикарь, Маклай.

XII

В маленьких городках, хранящих в подвалах скарб,

как чужих фотографий, не держат карт —

даже игральных — как бы кладя предел

покушеньям судьбы на беззащитность тел.

Существуют обои; и населенный пункт

освобождаем ими от внешних пут

столь успешно, что дым норовит назад

воротиться в трубу, не подводить фасад;

что оставляют, слившиеся в одно,

белое после себя пятно.

XIII

Необязательно помнить, как звали тебя, меня;

тебе достаточно блузки и мне — ремня,

чтоб увидеть в трельяже (то есть, подать слепцу),

что безымянность нам в самый раз, к лицу,

как в итоге всему живому, с лица земли

стираемому беззвучным всех клеток «пли».

У вещей есть пределы. Особенно — их длина,

неспособность сдвинуться с места. И наше право на

«здесь» простиралось не дальше, чем в ясный день

клином падавшая в сугробы тень

XIV

дровяного сарая. Глядя в другой пейзаж,

будем считать, что клин этот острый — наш

общий локоть, выдвинутый вовне,

которого ни тебе, ни мне

не укусить, ни, подавно, поцеловать.

В этом смысле, мы слились; хотя кровать

даже не скрипнула. Ибо она теперь

целый мир, где тоже есть сбоку дверь.

Но и она — точно слышала где-то звон —

годится только, чтоб выйти вон.

На столетие Анны Ахматовой

Страницу и огонь, зерно и жернова,

секиры острие и усеченный волос —

Бог сохраняет всё; особенно — слова

прощенья и любви, как собственный свой голос.

В них бьется рваный пульс, в них слышен костный хруст,

и заступ в них стучит. Ровны и глуховаты,

затем что жизнь — одна, они из смертных уст

звучат отчетливей, чем из надмирной ваты.

Великая душа, поклон через моря

за то, что их нашла, — тебе и части тленной,

что спит в родной земле, тебе благодаря

обретшей речи дар в глухонемой вселенной.

Июль 1989

МУЗА ПЛАЧА

Узнав, что несколько стихотворений его дочери вскоре должны появиться в одном из петербургских журналов, отец призвал ее к себе и, заметив, что в принципе он ничего не имеет против того, что она сочиняет стихи, попросил все же не компрометировать его доброе имя и воспользоваться псевдонимом. Дочь согласилась, вследствие чего вместо Анны Горенко в русскую литературу вступила Анна Ахматова.

Покорность эта была вызвана не сомнениями по поводу избранного ею занятия или отпущенной ей меры таланта, ни, тем более, предвидением преимуществ, возникающих для автора с отстранением его личного «я» от литературного. Анна Горенко пошла на это ради «соблюдения приличий», ибо в семьях, принадлежащих дворянскому сословию, — а Горенки были дворянами — профессия литератора рассматривалась как не слишком достойная, приличествующая скорее выходцам из сословий низших, у которых нет другого способа приобрести себе имя.

Требование отца, тем не менее, было несколько чрезмерным. Горенки, конечно, были дворянами, но все же нетитулованными. С другой стороны, однако, семья проживала в Царском Селе — летней резиденции царской фамилии, — и это топографическое обстоятельство оказало, по-видимому, определенное влияние на главу семейства. Для его семнадцатилетней дочери обстоятельство это имело, впрочем, иной смысл: в Царском находился Лицей, в чьих садах столетие тому назад «безмятежно расцветал» юный Пушкин.

Что касается псевдонима, выбор его был подсказан тем обстоятельством, что со стороны матери линия Горенок восходила к последнему хану Золотой орды, Ахмату, прямому потомку Чингисхана. «Я — Чингизидка», — говаривала Ахматова не без гордости; и в самом деле, для русского уха «Ахматова» обладает азиатским, точнее, татарским призвуком. Тот факт, что в России имя с татарским звучанием воспринимается не столько с любопытством, сколько с предубеждением, означает, что псевдоним выбирался не экзотики ради.

Так или иначе, пять открытых «а» Анны Ахматовой обладали гипнотическим эффектом и естественно поместили имени этого обладательницу в начало алфавита русской поэзии. В каком-то смысле это имя оказалось ее первой удачной строчкой, запоминающейся тотчас своею акустической неизбежностью, — с этими «ах», оправданными не столько сентиментальностью, сколько историей. Строчка эта свидетельствовала о неординарной интуиции и качестве слуха семнадцатилетней девушки, ставшей вскоре после первой публикации подписывать свои письма и официальные документы тем же именем — Анна Ахматова. Как бы предваряя идею личности, возникающую от совпадения звука со временем, псевдоним обернулся пророчеством.

Анна Ахматова принадлежит к категории поэтов, не имеющих ни генеалогии, ни прослеживаемого «развития». Она принадлежит к типу поэтов «свершившихся», являющихся в мир с уже поставленной дикцией и присущим им уникальным мироощущением. Она пришла в русскую поэзию полностью экипированной и ни на кого не похожей. Характерно, что ни одному (ни одной) из ее бесчисленных эпигонов никогда не удавалось сколь-нибудь убедительно ее имитировать; дело всегда кончалось тем, что друг друга они напоминали более, чем автора. Это наводит на мысль, что ахматовская идиома была вызвана к жизни чем-то куда менее постижимым, нежели хитроумные стилистические изыски; она ставит нас перед необходимостью уточнения второго компонента знаменитой формулы Бюффона: «Стиль — это человек». Помимо общих возвышенных аспектов данной субстанции, в ахматовском случае уникальность удостоверялась ее физическим обликом. Высокая, темноволосая, со светлыми серо-зелеными, как у горного барса, глазами, тонкая и невероятно гибкая, она на протяжении полувека служила моделью художникам, которые рисовали, писали, лепили, гравировали и фотографировали ее, начиная с Амедео Модильяни. Что до стихов, ей посвященных, их количество далеко превосходит ее собственное собрание сочинений.

Все это свидетельствует о том, что видимая оболочка этой субстанции производила захватывающее впечатление; а тот факт, что содержащаяся в оболочке этой сущность ей более чем соответствовала, подтверждается стихотворениями, совмещающими оба эти аспекта с убедительностью живой плоти.

Вышеупомянутое целое отличалось благородством и сдержанностью. Ахматова — поэт строгой метрики, точных рифм и кратких предложений. Ее синтаксис прост и свободен от сложноподчиненных построений, центробежные завихрения которых ответственны за бо́льшую часть русской литературы; фактически своей упрощенностью ее синтаксис напоминает английский. С самого начала своей литературной деятельности до самого конца она оставалась внятной. Среди своих современников она напоминала Джейн Остен. Если ее речь временами оказывалась темна, это было вызвано не грамматикой.

В эпоху, отмеченную обилием технических экспериментов в поэзии, она подчеркнуто сторонилась авангарда. Более того, ее технические средства обладают внешним сходством с тем, что в начале века породило волну новаций как в русской поэзии, так и повсеместно: со строфикой символистов, вездесущей, как трава. Это внешнее сходство соблюдалось Ахматовой сознательно: она стремилась не к упрощению, но к усложнению задачи. Ей попросту хотелось вести игру честно, не уклоняясь и не изобретая собственных правил. Иными словами, и в стихотворении она стремилась к соблюдению приличий.

Ничто так не демонстрирует слабости поэта, как традиционный стих, и вот почему он повсеместно избегаем. Заставить пару строк звучать непредсказуемо, не порождая при этом комического эффекта и не производя впечатления чужого эха, есть предприятие крайне головоломное. Традиционная метрика наиболее придирчива по части этого эха, и никакое перенасыщение строчки конкретными физическими деталями от него не спасает. Ахматова звучит так независимо именно потому, что она с самого начала знала, как эксплуатировать источник опасности.

Ей удавалось это благодаря технике, если угодно, коллажа, разнообразящего содержание. Часто в пределах одной строфы она вводит в круг действия множество, на первый взгляд не имеющих друг к другу отношения, вещей. Когда человек на одном дыхании говорит о глубине своих чувств, о цветении крыжовника и о надевании на правую руку перчатки с левой руки, это как бы компрометирует самое дыхание — что в стихотворении есть его ритм, — причем, компрометирует до такой степени, что читатель забывает об этом дыхании родословной. Эхо, иными словами, подчиняющееся разноголосице предметов, в итоге приводит их к единому знаменателю; оно перестает быть формой и оборачивается нормой речи.

Рано или поздно это всегда происходит с эхом, так же как и с отличием самих предметов друг от друга — в русском стихосложении это случилось благодаря Ахматовой, точнее, благодаря тому «я», которому принадлежало это имя. Трудно отделаться от ощущения, что в то время как скрытая часть ее «я» слышит, как посредством рифм язык склоняет к близости несовместимые вещи, внешняя ее часть смотрит на это с высоты своего реального роста. Ей как будто только и оставалось знакомить, сводить воедино тех и то, что было уже связано самим языком и обстоятельствами ее существования, то есть обручено, так сказать, самими небесами.

Отсюда благородство ее дикции, ибо она не претендовала на авторство своих открытий. Ее рифмы ненастойчивы, размер ненавязчив. Иногда она опускает слог или два в последней или предпоследней строчках строфы, чем создается ощущение пресекшегося голоса, невольной неловкости, вызванной эмоциональным перенапряжением. Но это — примерно предел того, что она себе позволяет, ибо она чувствует себя как дома в рамках классического стиха, как бы намекающего, что терзания и откровения ее героини не заслуживают экстраординарных формальных средств для их выражения, что они не более значительны, чем оные же у ее предшественников, прибегавших к тем же размерам прежде.

Разумеется, все это было не совсем так. Никто не впитывает прошлое полнее, чем поэт, хотя бы потому, что он опасается изобрести уже изобретенное. (Вот почему, кстати, поэт часто оказывается, что называется «впереди своего времени» — занятого, естественно, пережевыванием клише.) Поэтому независимо от того, что поэт собирается изложить, в момент речи он точно знает, что по отношению к теме он — наследник. Великая литература прошлого приучает к скромности не столько в силу своего качества, сколько вследствие прецедента тематики. Причина же, заставляющая поэта говорить например, о своем горе сдержанно, состоит в том, что с точки зрения горя как такового он, в сущности, есть Вечный Жид. В этом смысле Ахматова была прямым производным петербургской традиции русской поэзии, основоположники которой, в свой черед, имели за плечами европейский классицизм, не говоря уже о его греко-римских оригиналах. Ко всему прочему и сословное их положение было сходным.

Ахматовская сдержанность частично объясняется именно этой невольной ролью носительницы наследия ее предшественников в искусстве XX века. То было лишь естественной данью уважения к ним, так как именно это наследие сделало ее поэтом своего столетия. Она попросту считала себя, со всеми своими драмами и откровениями, как бы постскриптумом к их творчеству, к тому, что они засвидетельствовали о своем бытии. Бытие было трагичным, такими же оказались и свидетельства. Постскриптум, в свою очередь, представляется трагичным потому, что свидетельства были усвоены полностью. Если при этом она не позволяла себе срываться на крик и не посыпала голову пеплом, то это потому, что и они обходились без этого.

Таковы были тон и ключ, в которых она начинала. Первые сборники принесли ей успех как в глазах критики, так и у публики. Вообще говоря, заботиться об отклике критики на творчество поэта следует в последнюю очередь. Тем не менее успех Ахматовой достаточно знаменателен, если учесть его хронологию, особенно — второй и третьей книг: 1914 (начало Первой мировой войны) и 1917 (Октябрьская революция). С другой стороны, возможно, именно этот оглушающий фон мировых событий и обусловил тот факт, что голосовое тремоло молодой поэтессы оказалось столь внятным и столь необходимым. Опять-таки в самом начале ее творческого пути уже содержалось подобие пророчества о том, с чем ей пришлось потом иметь дело на протяжении полувека. Ощущение пророчества усиливается тем, что на русское ухо, об эту пору заложенное бурей мировых катаклизмов, вдобавок напластывалось непрерывное и достаточно бессмысленное бормотание символизма. В итоге оба эти шума слились в единый угрожающе-механический гул новой эры, на фоне которого ей суждено было говорить до конца своих дней. В первых сборниках («Вечер», «Чётки», «Белая стая»), естественно, преобладает любовная тематика — de rigueur{3} раннего творчества. Стихотворениям этих книг присуща дневниковая интимность и непосредственность; они описывают не более одного реального или психологического события и, как правило, коротки — от шестнадцати до двадцати строк, в лучшем случае. Будучи таковыми, они усваиваются памятью практически мгновенно (что продолжает происходить с ними из поколения в поколение по сей день).

Однако не столько сжатость их формы или их тематика ответственны за желание памяти немедленно их присвоить; подобными качествами квалифицированного читателя не удивишь. Новым в этих стихотворениях оказался способ мироощущения, выразившийся в обращении автора с темой. Преданной, мучимой ревностью или чувством вины, исстрадавшейся героине этих стихотворений свойственно скорее обвинять себя, нежели кого-то вовне; она прощает красноречивее, чем негодует, в голосе ее слышна скорее мольба, чем вопль. В ахматовской лирике этого периода сказалась вся эмоциональная тонкость и психологическая усложненность русской прозы XIX века со всеми теми достоинствами, каковым поэзия того же столетия эту прозу обучила. Помимо того, в этих стихотворениях содержится изрядная доля иронии и самоотстранения — сугубо личных свойств автора, оказавшихся скорее производными ее метафизики, чем формой подслащивания той или иной горькой пилюли.

Нет нужды говорить, что именно эти качества ее произведений оказались в глазах читательской публики весьма своевременными. Поэзия — более, чем другие виды искусства, — есть способ воспитания чувств, и заучиваемые наизусть ахматовские строчки закаляли сердца и сознание читателей, чтобы выдержать натиск пошлости новой эры. Осознание метафизической природы драмы личной увеличивает шансы индивидуума при столкновении с драмой исторической. Именно это, а не эпиграмматическое очарование ее строк, приковало к ним бессознательно читательскую массу. Реакция эта была инстинктивной; инстинкт же был инстинктом самосохранения, ибо гул приближающейся истории стремительно нарастал.

Ахматова во всяком случае различала его чрезвычайно отчетливо. Высокий накал чисто личного лиризма «Белой стаи» окрашен нотой того, чему суждено было стать ахматовской спецификой: нотой контролируемого ужаса. Механизм, предназначенный сдерживать эмоции романтического характера, продемонстрировал свою состоятельность применительно и к смертельному страху; резко возрастающая взаимосвязь последнего с первым обернулась в итоге эмоциональной тавтологией; «Белая стая» свидетельствует о начале этого процесса. На страницах этого сборника русская поэзия столкнулась с «некалендарным, настоящим Двадцатым веком» и в этом столкновении уцелела.

По крайней мере можно утверждать, что Ахматова оказалась подготовленной к означенному столкновению лучше, чем большинство ее современников. Ко времени революции ей было двадцать восемь лет, из чего следует, что она была ни настолько молода, чтобы поверить в нее, ни слишком «умудрена», чтобы ее оправдать. Более того, она была женщиной, и ей представлялось в равной степени неподобающим превозносить или проклинать случившееся. Еще менее была она склонна рассматривать изменение социального порядка как повод к изменению метрики или к разрушению ассоциативных связей. Искусство не подражает жизни, хотя бы из одного только отвращения к клише. Ахматова оставалась верной своей дикции, своему личному тембру, более преломляя, чем отражая действительность сквозь призму своего собственного сердца. Только функция детали, служившей прежде для переключения внимания с эмоциональной перегруженности содержания, постепенно отказывается в ее стихах от роли громоотвода и оборачивается своей противоположностью.

Она не отвергала революцию: демонстративно-горделивая поза тоже была не для нее. Если воспользоваться современным жаргоном, она усвоила, приняла ее как бы вовнутрь. Она просто приняла ее именно за то, чем та и была: гигантской национальной катастрофой, означающей непомерное увеличение объема страдания на долю каждого индивидуума. Понимание этого далось ей не только потому, что ее собственная доля возросла чудовищно, но прежде всего благодаря ее ремеслу. Поэт есть прирожденный демократ не только из-за шаткости его социального статуса, но в силу также того, что он служит целой нации, пользуется ее языком. То же можно сказать и о трагедии, и отсюда их родство. Ахматовой, чьи стихи всегда тяготели к просторечию, к идиоматике фольклора, легче и естественней было отождествлять себя с народом, нежели с тем, кто «в данный исторический момент» был занят литературным самоутверждением или достижением каких-либо иных целей; просто она узнала — в лицо и на слух — трагедию.

Более того, утверждать, что она отождествляла себя с народом, означало бы — прибегать к рациональной тавтологии, не имевшей места в ее сознании. Ахматова была частью целого, и псевдоним ее только усиливал ее социальную анонимность. Помимо всего прочего, она всегда относилась с предубеждением к некоторому оттенку превосходства, заключающемуся в понятии «поэт». «Я вообще не понимаю этих „больших“ слов, — говорила она, — поэт, биллиард». Это диктовалось не избытком скромности, но трезвостью отношения к своему положению в обществе. Сама настойчивость любви как темы ее поэзии указывает на ее чисто человеческую обыкновенность. От своей аудитории она отличалась главным образом отсутствием склонности приспосабливать свои этические принципы к историческим обстоятельствам.

Во всем остальном она была как все. Да и самое время не располагало к большому разнообразию. Если ее стихотворения — не vox populi{4}, то только потому, что народ никогда не говорит в один голос. В то же время то не был и голос сливок общества, уже хотя бы потому, что он начисто лишен столь присущей русской интеллигенции тоски по народу. «Мы», которым она начала пользоваться в этот период времени в качестве самозащиты против всеобщей боли, причиняемой историей, расширялось до лингвистических пределов этого местоимения не ею, но массой тех, для кого русский язык был родным. Принимая во внимание качество будущего, этому «мы» суждена была долгая жизнь — как и авторитету, это «мы» употреблявшему.

Во всяком случае, нет психологической разницы между ахматовскими «гражданскими» стихотворениями времен Первой мировой войны и революции и теми, что написаны добрых тридцать лет спустя, во время Великой Отечественной войны. Если бы не конкретные даты, проставленные ею, такие стихотворения, как «Молитва», и в самом деле могли бы быть датированы практически любым моментом русской истории этого столетия — что оправдывает, в частности, заглавие этого стихотворения. Помимо доказательства чуткости ее поэтического слуха, это доказывает также, что исторические условия России последних восьмидесяти лет в значительной степени упростили задачу поэта; настолько, во всяком случае, что поэт относится к пророческой роли с извечным отвращением, предпочитая простое описание факта или ощущения.

Отсюда — назывной характер ахматовской строки в целом, в описываемый период в особенности. Она понимала не только то, что эмоции ее и ее открытия достаточно заурядны, но также и то, что Время, верное своему принципу повторяемости, возведет их в ранг общечеловеческих. Она сознавала, что у истории, так же как и у ее жертв, вариантов не так уж много. Более существенно, однако, то, что «гражданские» стихи были как бы щепками в ее общем лирическом потоке, превращавшем их «мы» в практически неотличимое от употреблявшегося чаще, эмоционально насыщенного «я». Благодаря их постоянному совмещению, оба местоимения сильно приобретали в достоверности. Поскольку имя потоку было «любовь», стихотворения о родине и об эпохе оказывались пронизанными ощущением почти неуместной интимности; и наоборот, стихи о сильных чувствах как таковых приобретали эпический оттенок. Последнее означало расширение лирического потока.

Гораздо позднее, десятилетия спустя, Ахматова часто негодовала по поводу попыток критиков и исследователей свести значимость ее творчества к рамкам любовной лирики 10-х годов. Негодование ее абсолютно справедливо, ибо произведения последующих сорока лет перевешивают первое десятилетие ее творчества и количественно, и качественно. В подобном отношении критиков и исследователей, однако, нет ничего удивительного, так как после 1922 года до ее смерти в 1966 году Ахматова не имела возможности издать авторский, то есть составленный ею самой, сборник, и критикам приходилось иметь дело только с тем, что было доступно. Существовала еще, по-видимому, и другая причина, менее очевидная и менее осознаваемая, привлекавшая этих критиков и исследователей к ранней Ахматовой.

На протяжении жизни Время обращается к человеку на разных, так сказать, языках: на языке невинности, любви, веры, опыта, истории, усталости, цинизма, вины, распада и т. д. Из всех этих наречий язык любви, судя по всему, есть lingua franca{5}. Его словарь вмещает в себя все другие языки, а высказывания на нем осчастливливают любой предмет, сколь бы неодушевленным он ни был. К тому же отмеченный данного языка вниманием предмет приобретает священное, заповедное почти значение, подтверждая как характер отношения к объектам наших страстей, так и истинность библейского указания на предмет того, что есть Бог. Любовь, в сущности, есть отношение бесконечного к конечному. Обратное ему порождает либо веру, либо поэзию.

Ахматовская любовная лирика была, естественно, прежде всего — просто стихотворениями. Помимо всего прочего эти стихотворения обладали такими замечательными в чисто повествовательном отношении качествами, что читателю, проводившему время, вычисляя разнообразные пертурбации и события жизни их героини, не угрожала скука. (Некоторых только это и интересовало, и, на основании этих стихотворений, воспаленному читательскому воображению представлялись романтические отношения автора как с Александром Блоком, выдающимся поэтом данной эпохи, так и с Его Императорским Величеством, несмотря на то, что она была лучшим поэтом, чем первый, и на добрых пятнадцать сантиметров выше последнего.) Полуавтопортрет-полумаска, их лирическая героиня усугубляет реальную драму фатальностью, свойственной театру, испытывая, таким образом, как собственные свои, так и присущие самой боли пределы. Темы более счастливые подвергаются такой же разработке. Реализм, иными словами, употребляется ею как средство передвижения к метафизическому пункту назначения. И тем не менее все это могло бы быть сведено к одушевлению традиции жанра, к осовремениванию его, — если бы не самое количество стихотворений, посвященных вышеуказанной теме.

Количество их исключает как биографический, так и психоаналитический подход, ибо оно перехлестывает возможную конкретность адресатов, сводя их, в сущности, до уровня повода для авторской речи. Общность искусства и эротики состоит в том, что и то и другое являются сублимацией одной и той же — творческой — энергии, уничтожающей возможность какой-либо между ними иерархии. Почти маниакальная настойчивость ранних любовных стихотворений Ахматовой предполагает не столько повторяемость страсти, сколько частоту мольбы. Соответственно, сколь бы различны ни были воображаемые или реальные их прототипы, стихотворения эти являют собою стилистическое единство, ибо любовь как тема обладает склонностью к ограничению формальных приемов. То же самое приложимо и к религии. В конечном счете, способов для демонстрации сильных чувств и впрямь не так уж много — что, в итоге, и объясняет ритуалы.

Именно эта тоска конечного по бесконечному и объясняет повторяемость любовной темы в ахматовских стихотворениях, а не конкретные перипетии. Любовь и на самом деле стала для нее языком, кодом для регистрации сообщений Времени или, по крайней мере, для выражения их тональности и частоты; она просто отчетливей различала их в этом контексте. Ибо предметом ее интереса была не ее собственная жизнь, но именно Время как таковое, и воздействие его монотонности на человеческую психику вообще и на ее собственную дикцию в частности. Если она и сопротивлялась попыткам свести ее творчество к раннему периоду, то это происходило не оттого, что ей не нравился статус вечновлюбленной девочки, но оттого, что ее дикция, а с нею и самый код постепенно претерпевали значительные изменения, позволяя различить монотонность, присущую бесконечному, более отчетливо.

Действительно, монотонность эта становится достаточно внятной уже в «Anno Domini МСМХХI» — ее пятой и практически последней книге. В некоторых стихотворениях этого сборника упомянутая монотонность сливается с авторским голосом до такой степени, что автору приходится заострять конкретные детали или образы, спасая их, а с их помощью — и собственный разум, от бесчеловечной нейтральности метрики. Их слияние или, лучше сказать, подчинение первого последнему пришло позднее. Пока же она пыталась сохранить свои представления о действительности от захвата их представлениями, подсказываемыми ей просодией: ибо просодия знает о Времени куда больше, чем способен учитывать человек.

Столкновение вплотную с этим знанием, точнее, с этой памятью о реорганизованном Времени, приводит в результате к невероятному ускорению мышления, которое отнимает у открытий, порождаемых реальностью, их новизну, если не самую значимость. Ни одному поэту не дано преодолеть этот разрыв; но если он добросовестен, он может понизить высоту тона или приглушить интонацию, чтобы уменьшить степень своего отстранения от реальности. Иногда это делается из соображений чисто эстетических: дабы убрать из голоса излишнюю театральность, лишая его бельканто. Чаще же целью подобного камуфляжа является опять-таки сохранение разума, и Ахматова, поэт строгой метрики, пользовалась этим средством неуклонно. Чем тверже она придерживалась его, тем неумолимее голос ее приближался к безликой тональности Времени, пока они не слились в нечто, что заставляет вздрагивать пытающегося разгадать — как в «Северных элегиях», — кто там прячется за местоимением «я».

Выпавшее на долю этого местоимения выпало и другим частям речи, то уменьшающимся, то увеличивающимся в порожденной просодией перспективе Времени. Ахматовскому творчеству присуща чрезвычайная конкретность, но чем конкретнее были ее образы, тем более вневременными они становились из-за сопровождающего их размера. Не существует стихотворений, написанных одного сюжета ради, как и не бывает жизни, прожитой ради некролога. То, что называется музыкой стихотворения, есть, в сущности, процесс реорганизации Времени в лингвистически неизбежную запоминающуюся конструкцию, как бы наводящую Время на резкость.

Звук, иными словами, является в стихотворении воплощением Времени — тем задником, на фоне которого содержание приобретает стереоскопический характер. Сила ахматовских строк заключается в ее способности выразить безликий эпический размах музыки, каковой более чем совпадал с их содержанием поэтическим; в особенности начиная с 20-х годов и далее. Действие, оказываемое ее инструментовкой на содержание, сходно с ощущением человека, предполагавшего, что его ставят к стенке, и неожиданно обнаружившего за спиной линию горизонта.

Вышесказанное следует иметь в виду иноязычным читателям Ахматовой, поскольку горизонт этот начисто пропадает в переводе, оставляя на странице пусть и насыщенное, но все же одномерное содержание. С другой стороны, иноязычный читатель может утешиться тем, что и отечественной аудитории приходилось иметь дело с ее творчеством в чрезвычайно искаженном виде. Цензуру с переводом сближает их общий принцип «по возможности»; следует, однако, заметить, что языковые барьеры зачастую оказываются не ниже, чем воздвигаемые государством. Ахматова окружена обоими, и только первые проявляют признаки того, что они поддаются.

«Anno Domini МСМХХI» был ее последним сборником: в последующие сорок четыре года она была лишена возможности опубликовать самостоятельно составленную книгу. В послевоенный период, строго говоря, появилось два тощих сборника ее произведений, составленных преимущественно из перепечаток ранней лирики плюс сугубо патриотических стихов военного времени и раешников, приветствующих наступление мира. Эти последние были написаны ею с целью вызволения из лагеря сына, где он, тем не менее, провел в общей сложности восемнадцать лет. Эти публикации ни в коей мере не могут рассматриваться как ее собственные, ибо они составлялись редакторами госиздательств, чьей целью было убедить публику, особенно зарубежную, что Ахматова жива-здорова и лояльна. В них вошло около пятидесяти стихотворений, имевших весьма немного общего с тем, чем она занималась на протяжении четырех десятилетий.

Для поэта такой величины, как Ахматова, это было равносильно погребению заживо с парой слов на плите, указывающих, чья это могила. Погребение это было результатом нескольких сил, по преимуществу исторических, чье основное свойство — вульгарность и чей непосредственный инструмент — государство. Тем более, что к MCMXXI, то есть к 1921 году, новое государство уже было на ножах с Ахматовой, муж которой, поэт Николай Гумилев, был расстрелян органами госбезопасности — по слухам, по прямому приказу В. И. Ленина. Принцип «око за око» сработал, новое государство не могло ожидать от Ахматовой ничего иного, кроме ответного удара, — особенно принимая во внимание ее пресловутую склонность к автобиографичности.

Такова, судя по всему, была логика государства на протяжении полутора десятков лет, последовательно уничтожившего почти полностью все ее окружение (включая ближайших друзей, поэтов Владимира Нарбута и Осипа Мандельштама). Кульминацией этого явился арест ее сына, Льва Гумилева, и ее третьего мужа, искусствоведа Николая Пунина, вскоре умершего в тюрьме. Затем грянула Вторая мировая война.

Эти пятнадцать лет, предшествовавшие войне, были, по всей видимости, наиболее черными во всей русской истории; безусловно, таковыми были они и в жизни самой Ахматовой. Именно материалу, составившему этот период, вернее, жизням, в этом промежутке отнятым, она обязана своим прозвищем: Муза Плача. Эпоха эта попросту заменила частоту стихотворений о любви частотой стихотворений in memoriam. Смерть, призываемая ранее для избавления от тех или иных переживаний героини, обернулась реальностью, исключавшей подобные переживания. Из фигуры речи она превратилась в фигуру, дара речи лишавшуюся.

Если Ахматова не умолкла, то, во-первых, потому, что опыт просодии включает в себя среди всего прочего и опыт смерти; во-вторых, из-за чувства вины, что ей удалось выжить. Стихотворения, составившие «Венок мертвым», являются попыткой дать возможность тем, кого она пережила, найти приют в просодии или, по крайней мере, стать ее частью. Дело не в том, что она стремилась «обессмертить» погибших, большинство из которых уже и тогда были гордостью русской литературы, обессмертив себя самостоятельно. Она просто стремилась справиться с бессмысленностью существования, разверзшейся перед ней, с уничтожением носителей его смысла, одомашнить, если угодно, невыносимую бесконечность, заселяя ее знакомыми тенями. Кроме того, обращение к мертвым было единственным средством удержания речи от срыва в вой.

Отголоски воя, однако, различимы в ахматовских стихотворениях этого периода, как, впрочем, и впоследствии. Они возникают либо в форме крайне перегруженной рифмы, либо в форме непоследовательной, на первый взгляд, нарушающей в целом внятное повествование, строки. Впрочем, стихотворения, относящиеся к чьей-либо конкретной гибели, свободны от вещей такого рода, как если бы автор боялся оскорбить адресата своими эмоциональными эксцессами. Этот отказ от последней возможности навязать себя адресатам — тем более — мертвым — проистекал, несомненно, из ее лирики. Продолжая обращаться к мертвым, как если бы они были живыми, не приспосабливая свою дикцию «к случаю», она отказывалась от возможности эксплуатировать мертвых в качестве абсолютных собеседников, каковых каждый поэт ищет и обретает среди мертвецов или ангелов.

Так тема смерти всегда служит лакмусовой бумажкой для этики поэта. Жанр стихотворений In memoriam часто используется для упражнений автора в жалости к самому себе либо в качестве приглашения к метафизическому путешествию, и свидетельствует о подсознательном превосходстве спасшегося над жертвой, большинства (живых) над меньшинством (мертвых). Ахматовой подобная практика абсолютна чужда. Она конкретизирует своих умерших, а не обобщает их, поскольку она обращается именно к меньшинству, с которым ей во всяком случае естественнее себя отождествить. Она продолжает обращаться к ним по-прежнему как к людям, которых она знала и которым, она это чувствовала, было бы неприятно, чтобы ими пользовались в качестве отправных точек, сколь бы заманчив ни был пункт назначения.

Естественно, стихи подобного рода не могли быть опубликованы, ни даже переписаны или перепечатаны на машинке. Их могли только запомнить наизусть автор и шесть-семь доверенных лиц, поскольку автор не мог полагаться на свою собственную память. Время от времени она встречалась с каждым из них по отдельности и просила прочитать вполголоса тот или иной цикл, как бы в порядке инвентаризации. Эта предосторожность не была излишней: люди исчезали навсегда из-за меньших провинностей, нежели клочок бумаги с несколькими строчками. К тому же она страшилась не столько за собственную жизнь, сколько за жизнь сына, находившегося в лагере, освобождения которого она безуспешно пыталась добиться в течение восемнадцати лет. Клочок бумаги с несколькими строчками мог дорого стоить — и более ее сыну, чем ей самой, рисковавшей потерей разве только надежды или рассудка.

Дни обоих, впрочем, были бы сочтены, если бы власть предержащие обнаружили «Реквием», цикл стихотворений, описывающих удел женщины, чей сын арестован, женщины, которая часами простаивает у стен тюрьмы с передачей и обивает пороги инстанций, пытаясь узнать о его участи. На этот раз стихотворения действительно были автобиографическими, однако сила «Реквиема» состоит в том, что подобная биография была слишком типичной. «Реквием» оплакивает плакальщиц: матерей, потерявших детей, жен, обреченных на вдовство, порой тех и других, как в случае с автором. Это трагедия, где хор погибает раньше героя.

Степень сострадания, пронизывающего многоголосье этого реквиема, может быть объяснена только православной верой автора; степень же понимания и всепрощения, наполняющая эти стихи пронзительным, почти непереносимым лиризмом, — уникальностью ее сердца, ее «я» и тем, как ощущает это «я» свое Время. Никакое вероучение не позволило бы понять, ни тем более простить, ни даже просто пережить это двойное вдовство от руки государства, судьбу сына и сорок лет замалчивания и остракизма. Анна Горенко с этим бы не справилась. Анна Ахматова выдержала, словно заранее знала, выбирая псевдоним, что ему предстоит самостоятельное существование.

В определенные периоды истории поэзия — и только она — оказывается способной иметь дело с действительностью, придавая ей форму, позволяющую ее осознать и удержать в сознании. В этом смысле вся нация взяла псевдоним Ахматовой — что объясняет ее популярность и, что более существенно, позволило ей не только говорить от имени всей нации, но и сообщить нации нечто, о чем та не имела представления. Она была, в сущности, поэтом человеческих связей: лелеемых, интенсивных, прерванных. Она продемонстрировала их эволюцию — сначала через призму индивидуальной души, затем через призму истории, которая выпала на долю ее и ее народа. Этим, похоже, возможности оптики и исчерпываются.

Совмещение этих перспектив в четкий фокус осуществлялось посредством просодии, которая, по сути дела, есть хранилище времени в языке. Отсюда, кстати, ахматовская способность прощать, ибо прощение не есть добродетель, постулируемая верой, но свойство времени как в повседневном, так и в метафизическом смысле. Потому ее стихам и суждено было выжить, опубликованным или нет: благодаря просодии, благодаря тому, что они заряжены временем — в обоих означенных смыслах. Им суждено выжить потому, что язык старше, чем государство, и потому, что просодия всегда переживает историю. В принципе, просодия едва ли нуждается в истории; в ком она нуждается, так это в поэте. Анна Ахматова им и была.

1982

Авторизованный перевод с англ. Марины Темкиной

Примечания редакции

1

Мой прекрасный Сан-Джованни Данте (итал.)

2

О богиня, которая владычествует над / счастливым островом Кипром и Мемфисом — Гораций (лат.)

3

Здесь: неизбежный спутник (франц.)

4

Глас народа (лат.)

5

Универсальный язык (лат.)

Примечания

1

Тименчик Р. Д. Анна Ахматова в 1960-е годы. М.; Торонто: Водолей, 2005.

2

Полухина В. П. Иосиф Бродский глазами современников: сборник интервью. СПб.: Журнал «Звезда», 1997. С; Полухина В. П. Иосиф Бродский глазами современников. Книга вторая (1996–2005). СПб.: Звезда, 2006. С; Полухина В. П. Иосиф Бродский глазами современников (2006–2009). СПб.: Звезда, 2010.

3

Polukhina V. Joseph Brodsky: A Poet for Our Time. Cambridge England; New York: Cambridge University Press, 1989.

4

Полухина В. П. Больше самого себя: О Бродском. Томск: ИД СК-С, 2009.

5

Лосев Л. В. Иосиф Бродский: опыт литературной биографии. М.: Молодая гвардия, 2008.

6

Волков C. М. Диалоги с Иосифом Бродским. М.: Независимая газета, 1998. C. 256.

7

Лосев Л. В. Солженицын и Бродский как соседи. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2010. C. 104–105.

8

Новиков В. И. Роман с литературой. М.: Интрада, 2007. С. 118.

9

Гордин Я. А. Рыцарь и смерть, или Жизнь как замысел: О судьбе Иосифа Бродского. М.: Время, 2010. C. 193.

10

Венцлова Т. Статьи о Бродском. М.: Baltrus, 2005. C. 137.

11

Лосев Л. В. Солженицын и Бродский как соседи. C. 102.

12

Полухина В. П. Иосиф Бродский глазами современников: Сборник интервью. C. 143.

13

Там же. C. 158.

14

Там же. C. 18.

15

Рейн Е. Б. Вся жизнь и еще «Уан бук» (беседу вела Т. Бек) // Вопросы литературы. 2002. № 5. C. 189.

16

Полухина В. П. Иосиф Бродский глазами современников: Сборник интервью. C. 173.

17

Там же. C. 190.

18

Полухина В. П. Больше самого себя: О Бродском. C. 262.

19

Лосев Л. В. Солженицын и Бродский как соседи. C. 105.

20

Бродский И. А. Стихотворения и поэмы. Т. 1. СПб.: Лениздат, 2017. C. 550.

21

Там же. C. 618–619.

22

Там же. C. 634.

23

Там же. C. 643.

24

Там же. C. 700.

25

Бродский И. А. Стихотворения и поэмы. Т. 2. СПб.: Лениздат, 2017. C. 495.

26

Бродский И. А. Стихотворения и поэмы. Т. 1. C. 536.

27

Бродский И. А. Книга интервью. М.: Захаров, 2008. C. 38.

28

Там же. C. 620.

29

Там же. C. 125.

30

Ахапкин Д. Н. «Источники света» Иосифа Бродского // Звезда, 2018. № 5. C. 37–56.

31

Лакербай Д. Л. Ранний Бродский: поэтика и судьба. Иваново: Ивановский государственный университет, 2000. C. 174.

32

Гадамер Г.-Г. Актуальность прекрасного. М.: Искусство, 1991. C. 136.

33

Эйхенбаум Б. М. Анна Ахматова. Опыт анализа. Пг.: 1923. C. 10–11.

34

Воспоминания об Анне Ахматовой. М.: Советский писатель, 1991. C. 498.

35

Стендаль. Собрание сочинений в 12 т. Т. 1. М.: Правда, 1978. C. 414.

36

Бродский И. А. Сочинения Иосифа Бродского. СПб.: 1998. Т. 1. C. 6.

37

Записные книжки Анны Ахматовой (1958–1966). Москва — Torino: Einaudi, C. 80. (Далее — ЗК.)

38

Воспоминания об Анне Ахматовой. C. 628.

39

Черных В. А. Летопись жизни и творчества Анны Ахматовой (1889–1966) / Изд. 3-е, испр. и доп. М.: Азбуковник, 2016. C. 46.

40

Там же. C. 38.

41

Хейт А. Анна Ахматова: поэтическое странствие. М.: Радуга, 1991. C. 24.

42

См. приложение. С. 253.

43

Ахматова А. А. Собрание сочинений в шести томах. Т. 5. Биографическая проза. Pro domo sua. Рецензии. Интервью. М.: Эллис Лак, 2001. C. 23.

44

Там же.

45

Черных В. А. Летопись. C. 85.

46

Ахматова А. А. Собрание сочинений. Т. 5. C. 751.

47

Волков C. М. Диалоги с Иосифом Бродским. C. 206.

48

Ахматова А. А. Собрание сочинений. Т. 5. C. 176.

49

Ахматова А. А. Десятые годы / Сост. и прим. Р. Д. Тименчика и К. М. Поливанова. М.: МПИ, 1989. C. 128.

50

Недоброво Н. В. Анна Ахматова // Анна Ахматова: Pro et Contra. Антология. Т. 1. СПб.: Издательство РХГИ, 2001 [1915]. C. 119.

51

Там же.

52

Там же. C. 120.

53

Ковтунова И. И. Поэтический синтаксис. М.: Наука, 1986. C. 28–29.

54

Ахматова А. А. Десятые годы. C. 134.

55

См. приложение. С. 264.

56

Цветаева М. Собрание сочинений в семи томах. Т. 4. Воспоминания о современниках. Дневниковая проза. М.: Эллис Лак, 1994. C. 287.

57

См. приложение. С. 258.

58

Гинзбург Л. Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство, 2002. C. 124.

59

Бродский И. А. Книга интервью. C. 185. Ср. строчки из знаменитой «Песни последней встречи»: «Показалось, что много ступеней, / а я знала — их только три!»

60

Эйхенбаум Б. М. Анна Ахматова. Опыт анализа [1923] // Эйхенбаум Б. М. О прозе. О поэзии: Сборник статей. Л.: Художественная литература, 1986. C. 425.

61

Там же. C. 434.

62

Ахматова А. А. После всего / Сост. и прим. Р. Д. Тименчика и К. М. Поливанова. М.: МПИ, 1989. C. 58.

63

Ахматова А. А. Собрание сочинений. Т. 5. C. 207.

64

Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. В 3 т. М.: Согласие, 1997. C. 1–124.

65

Белкина М. И. Скрещение судеб. Изд. 2-е, перераб. и доп. М.: Рудомино, 1992. C. 264.

66

Мейлах М. Б. «Не оглядывайся!»: Где, когда и позади кого оглянулась Лотова жена? // Мейлах М. Б. Поэзия и миф. Избранные статьи. 2-е изд. М.: Издательский дом ЯСК, 2018. C. 40.

67

Lamont R. C. Joseph Brodsky: A Poet’s Classroom // The Massachusetts Review. 1974. № 4. C. 563.

68

Хейт А. Анна Ахматова. C. 101.

69

Мейлах М. Б., Топоров В. Н. Ахматова и Данте // Мейлах М. Б. Поэзия и миф. Избранные статьи. 2-е изд. 2018 [1972]. C. 300.

70

Хейт А. Анна Ахматова. C. 95.

71

Тименчик Р. Д. О «библейской» тайнописи у Ахматовой // Звезда, 1995. № 10. C. 201. Стихотворение, упомянутое в цитате: «Думали: нищие мы, нету у нас ничего…».

72

Там же. C. 207.

73

Мейлах М. Б., Топоров В. Н. Ахматова и Данте. C. 264.

74

Чуковская Л. К. Записки. Т. 1. C. 26.

75

Мейлах М. Б., Топоров В. Н. Ахматова и Данте. C. 265.

76

Черных В. А. Летопись. C. 334.

77

Ахматова А. А. Собрание сочинений. Т. 5. C. 40–41.

78

Ахматова А. А. Собрание сочинений в шести томах. Т. 6. Проза. Из дневников. М.: Эллис Лак, 2002. C. 7.

79

Bethea D. M. Joseph Brodsky and the Creation of Exile. Princeton: Princeton University Press, 1994. C. 67.

80

Мейлах М. Б., Топоров В. Н. Ахматова и Данте. C. 300.

81

Там же. C. 301.

82

Черных В. А. Летопись. C. 320.

83

Там же. C. 328.

84

Там же.

85

См. об этом: Позднякова Т. С., Попова Н. И. Ахматова читает «Полтаву» // Вченi записки ТНУ iменi В. I. Вернадського. Серiя: Фiлологiя. Соцiальнi комунiкацiï. 2018. № 2.

86

Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. C. 513.

87

Черных В. А. Летопись. C. 338.

88

Тименчик Р. Д. Анна Ахматова в 1960-е годы. C. 17.

89

Ахматова А. А. Requiem / Сост. и прим. Р. Д. Тименчика и К. М. Поливанова. М.: МПИ, 1989. C. 19.

90

Черных В. А. Летопись. C. 345.

91

Ахматова А. А. Requiem. C. 51.

92

Пер. C. Соловьева.

93

Блок А. А. Собрание сочинений в 8 т. Т. 6. М.-Л.: Художественная литература, 1963. C. 167.

94

Как замечает Р. Д. Тименчик, «ответом на толки о молчании должна была стать седьмая северная элегия („Последняя речь подсудимой“), оставшаяся в набросках: „а я молчу, я тридцать лет молчу“» (Ахматова А. А. Requiem. C. 24).

95

Мандельштам О. Э. Полное собрание сочинений и писем в трех томах. Т. 2. Проза. М.: Прогресс-Плеяда, 2010. C. 10.

96

См. приложение. С. 265.

97

См. приложение. С. 266.

98

Ахматова А. А. Собрание сочинений. Т. 5. C. 41–42.

99

Чуковская Л. К. Записки. Т. 1. C. 83.

100

Там же. Т. 2. C. 491.

101

Гинзбург Е. C. Крутой маршрут. Хроника времен культа личности. М.: Советский писатель, 1990. C. 48.

102

Gronas M. Cognitive poetics and cultural memory: Russian literary mnemonics. New York: Routledge, 2011. C. 90–96.

103

Бродский И. А. Книга интервью. C. 533.

104

Там же. C. 526.

105

MHC Archives and Special Collections. Box 2. Folder 1.

106

Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. C. 532–533.

107

Там же. Т. 2. C. 512.

108

Там же. Т. 2. C. 536.

109

Ахматова А. А. Поэма без героя / Сост. и прим. Р. Д. Тименчика и К. М. Поливанова. М.: МПИ, 1989. C. 3.

110

Там же. C. 31.

111

Ахматова А. А. Записные книжки. C. 91.

112

Цит. по: Тименчик Р. Д. Анна Ахматова в 1960-е годы. C. 566.

113

Ахматова А. А. Поэма без героя. C. 32.

114

Волков C. М. Диалоги с Иосифом Бродским. C. 234.

115

Там же.

116

Хейт А. Анна Ахматова. C. 197.

117

Лотман Ю. М. Культура и взрыв. М.: Гнозис, 1992. C. 14–15.

118

Цит. по: Тименчик Р. Д. Анна Ахматова в 1960-е годы. C. 588.

119

Хейт А. Анна Ахматова. C. 195.

120

Тюрина И. И. Поэтика отражений в лирике А. Ахматовой («Северные элегии», «Полночные стихи») // Вестник ТГПУ. Серия: Гуманитарные науки (Филология). 2006. № 8 (59). C. 96.

121

Тименчик Р. Д. Анна Ахматова в 1960-е годы. C. 588.

122

Струве Н. О «Полночных стихах» Анны Ахматовой // Анна Ахматова: Pro et Contra. Антология. Т. 2. СПб.: Издательство РХГИ, 2005. C. 698–699.

123

Эвентов И. C. От Фонтанки до Сицилии // Об Анне Ахматовой: Стихи. Эссе. Воспоминания. Письма. Л.: Лениздат, 1990. C. 363.

124

См. подробнее об этом стихотворении и его контексте: Поливанов К. «Тайны Ремесла» Анны Ахматовой как описание законов поэзии первой половины ХХ века // Acta Slavica Estonica X. Silver Age in Russian Literature and Culture in the Late 19th Century and the First Half of the 20th Century. On the 90th Birth Anniversary of Zara Minz. Тарту, 2018.

125

Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. C. 77–78.

126

Левин Ю. И. et al. Русская семантическая поэтика как потенциальная культурная парадигма // Russian Literature. 1974/75. № 7/8. C. 54.

127

Борхес Х. Л. Проза разных лет. М.: Радуга, 1989. C. 77.

128

Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) — ВКП (б), ВЧК — ОГПУ — НКВД о культурной политике. 1917–1953. / Под ред. А. Н. Яковлева. М.: Международный фонд «Демократия», 1999. C. 587.

129

Жданов А. А. Доклад о журналах «Звезда» и «Ленинград». М.: Государственное издательство политической литературы, 1952. C. 12.

130

Полухина В. П. Иосиф Бродский глазами современников. Книга вторая (1996–2005). C. 308.

131

Бродский И. А. Сочинения Иосифа Бродского. Т. 6. C. 12.

132

Мандельштам О. Э. Проза. C. 25.

133

Лосев Л. В. Иосиф Бродский: опыт литературной биографии. М.: Молодая гвардия, 2006. C. 43.

134

Бродский И. А. Книга интервью. C. 156.

135

Мейлах М. Б. «Поэт сам узнает по темпераменту своего предшественника» (Из разговоров с Иосифом Бродским, 1992) // Новое литературное обозрение, 2006. № 79. C. 274.

136

Волков C. М. Диалоги с Иосифом Бродским. C. 138.

137

Там же.

138

Полухина В. П. Иосиф Бродский глазами современников: Сборник интервью. C. 57.

139

Нестеров А. В. О «литературной репутации» И. А. Бродского, аудитории поэтических чтений и медийном продвижении «Новой поэзии» в России в 1960-е годы // Вестник РГГУ. Серия: Литературоведение. Языкознание. Культурология. 2013. № 12 (113).

140

Бродский И. А. Книга интервью. C. 425.

141

Шульц C. С. Иосиф Бродский в 1961–1964 годах // Звезда, 2000. № 5. C. 75–76.

142

В чем легко можно убедиться сегодня, когда все номера «Синтаксиса» опубликованы в сети: https://rvb.ru/np/publication/05supp/syntaxis/syntaxis.htm#30

143

Мейлах М. «Жизнь тогда носила приблизительный и такой среднеинтуитивный характер…»: Разговор с Иосифом Бродским // «Чернеть на белом, покуда белое есть…»: Антиномии Иосифа Бродского. Томск: PaRt.com, 2006. C. 12.

144

РНБ. Ф. 1333. Ед. хр. 405.

145

Полухина В. П. Эвтерпа и Клио Иосифа Бродского: Хронология жизни и творчества. Томск: ИД СК-С, 2012. C. 60.

146

Эдельман О. В. Процесс Иосифа Бродского // Новый мир. 2007. № 1.

147

Бродский И. А. Книга интервью. C. 182.

148

Хейт А. Анна Ахматова. C. 184.

149

Чуковский К. И. Анна Ахматова // Чуковский К. И. Собрание сочинений в 15 томах. Т. 5. Современники: Портреты и этюды. М.: Терра-Книжный клуб, 2001. C. 204.

150

Найман А. Г. Рассказы о Анне Ахматовой. М.: Художественная литература, 1989. C. 5.

151

Сергеева Л. Г. Жизнь оказалась длинной. М.: АСТ, 2019. C. 60.

152

Кушнер А. C. У Ахматовой // Звезда, 1989. № 6. C. 110–111.

153

Цит. по: Черных В. А. Летопись. C. 678.

154

Готхарт Н. Двенадцать встреч с Анной Ахматовой // Вопросы литературы. 1997. № 2.

155

Марамзин помечает в комментарии по поводу даты: «со слов Иосифа в 1971» (РНБ, Ф. 1153. Ед. хр. 610. Л. 87).

156

Кузьминский К. К. Bobysheff [Электронный ресурс] // Кузьминский К. Ахматовские сироты [Электронный ресурс] // Кузьминский К. К., Ковалев Г. Л. Антология новейшей русской поэзии «У Голубой лагуны» в 5 томах. Т. 2 (https://kkk-bluelagoon.ru/tom2/bobysheff.htm).

157

Рейн Е. Сотое зеркало. http://ahmatova.niv.ru/ahmatova/vospominaniya/rejn-sotoe-zerkalo.htm

158

Волков C. М. Диалоги с Иосифом Бродским. C. 225.

159

Интервью Наталье Рубинштейн. https://www.bbc.com/russian/society/2015/05/150523_brodsky_interview

160

Тименчик Р. Д. Анна Ахматова в 1960-е годы. C. 208.

161

Волков C. М. Диалоги с Иосифом Бродским. C. 224.

162

Интервью Наталье Рубинштейн.

163

Глава 1. С. 40

164

Найман А. Г. Рассказы о Анне Ахматовой. C. 73.

165

Интервью Наталье Рубинштейн.

166

Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. C. 524.

167

Самойлов Д. C. Поденные записи. Т. 1. М.: Время, 2002. C. 302.

168

Готхарт Н. Двенадцать встреч с Анной Ахматовой.

169

Полухина В. П. Иосиф Бродский глазами современников (2006–2009). C. 18.

170

Цит. по: Полухина В. П. Эвтерпа и Клио Иосифа Бродского: Хронология жизни и творчества. C. 73.

171

Самойлов Д. C. Поденные записи. Т. 1. C. 330.

172

Шульц C. С. Иосиф Бродский в 1961–1964 годах.

173

Ранчин А. М. О Бродском: Размышления и разборы. М.: Водолей, 2016. C. 5–9.

174

Полухина В. П. Больше самого себя: О Бродском. C. 24.

175

Медведева Н. Г. «Портрет трагедии»: Очерки поэзии Иосифа Бродского: Учеб. пособие для студентов филол. фак. Ижевск: Удмурт. гос. ун-т, 2001. C. 17.

176

Найман А. Г. Рассказы о Анне Ахматовой. C. 24.

177

Лакербай Д. Л. Ранний Бродский: поэтика и судьба. C. 81.

178

Ахматова А. А. Десятые годы. C. 223.

179

Суханов В. А. Принципы создания художественной реальности в поэзии И. Бродского 1960-х годов («Я обнял эти плечи и взглянул…») // Вестник ТГПУ. 2004. № 3. C. 101.

180

Лосев Л. В. Солженицын и Бродский как соседи. C. 481.

181

О Лосеве и «чеховском лиризме» у Бродского см.: Ахапкин Д. Н. Еще раз о «чеховском лиризме» у Бродского // Русская филология: Сборник научных работ молодых филологов. Вып. 10. Тарту, 1999.

182

Полухина В. П. Мичиганский университет: 1980 // Иосиф Бродский: труды и дни. М.: Независимая газета, 1998. C. 58.

183

Ахапкин Д. Н. «Источники света» Иосифа Бродского. C. 45–48.

184

Волков C. М. Диалоги с Иосифом Бродским. C. 93.

185

Лакербай Д. Л. Ранний Бродский: поэтика и судьба. C. 83.

186

Ахматова А. А. Записные книжки. C. 93.

187

Пушкин А. C. Полное собрание сочинений в 17 т. М.: Воскресенье, 1996. Т. 12. C. 120.

188

Гордин Я. А. Рыцарь и смерть, или Жизнь как замысел: О судьбе Иосифа Бродского. C. 218.

189

Пушкин А. C. Полное собрание сочинений в 17 т. Т. 11. C. 42.

190

Мусатов В. В. «В то время я гостила на земле…». Лирика Анны Ахматовой. М.: Словари. ру, 2007. C. 14.

191

Бродский И. А. Стихотворения и поэмы. В 2 т. / Вступ. статья, сост., подг. текста, примеч. Л. Лосева. СПб.: Лениздат, 2017. Т. 2. C. 596.

192

Готхарт Н. Двенадцать встреч с Анной Ахматовой.

193

Бродский И. А. Стихотворения и поэмы. В 2 т. Т. 1. C. 536.

194

Цивьян Т. В. Семиотические путешествия. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2001. C. 189.

195

Ахматова А. А. Записные книжки. C. 724.

196

Найман А. Г. Великая душа // Октябрь, 1997. № 8. C. 3–4.

197

Волков C. М. Диалоги с Иосифом Бродским.

198

Shohl M. The Independent Turn in Soviet-Era Russian Poetry: How Dmitry Bobyshev, Joseph Brodsky, Anatoly Naiman and Evgeny Rein Became the ‘Avvakumites’ of Leningrad. New York: Columbia University, 2011. C. 218.

199

Там же.

200

О возможных причинах этой трансформации и смысловом механизме, управляющем ею, см.: Цивьян Т. В. Семиотические путешествия. C. 193–195.

201

Тименчик Р. Д. Трилистник юбилейный с субботним приложением // На рубеже двух столетий: Сборник в честь 60-летия Александра Васильевича Лаврова. М.: Новое литературное обозрение, 2009. C. 722.

202

Найман А. Г. Рассказы о Анне Ахматовой. C. 211.

203

Бог сохраняет всё (лат.).

204

Эйхенбаум Б. М. Анна Ахматова. Опыт анализа. C. 18.

205

Ахматова А. А. Поэма без героя. C. 49.

206

Бродский И. А. Сочинения Иосифа Бродского. Т. 1. C. 15–16.

207

Тименчик Р. Д. Трилистник юбилейный. C. 724.

208

Волков C. М. Диалоги с Иосифом Бродским. C. 250.

209

Самойлов Д. C. Памятные записки М.: Время, 2014. C. 495.

210

Книга хранится в фондах Музея Анны Ахматовой в Фонтанном доме: МА КП-10961. Инв. ОФ-3024.

211

Бродский И. А. Стихотворения и поэмы. В 2 т. Т. 2. C. 595.

212

Ахматова А. А. Записные книжки. C. 245.

213

Самойлов Д. C. Поденные записи. Т. 1. C. 308.

214

Мейлах М. Б. Об одном «топографическом» стихотворении Бродского // Иосиф Бродский: творчество, личность, судьба. СПб.: Журнал «Звезда», 1998. C. 251.

215

Левинтон Г. А. Смерть поэта: Иосиф Бродский // Иосиф Бродский: творчество, личность, судьба: Итоги трех конференций. СПб.: Журн. «Звезда», 1998. C. 194.

216

Чуковская Л. К. Записки. Т. 3. C. 92.

217

Волков C. М. Диалоги с Иосифом Бродским. C. 242.

218

Бродский И. А. Помни ее // Звезда, 2004. № 1.

219

Волков C. М. Диалоги с Иосифом Бродским. C. 241.

220

Готхарт Н. Двенадцать встреч с Анной Ахматовой.

221

Найман А. Г. Рассказы о Анне Ахматовой. C. 154.

222

Петрушанская Е. М. Музыкальный мир Иосифа Бродского. СПб.: Звезда, 2004. C. 11.

223

Волков C. М. Диалоги с Иосифом Бродским. C. 263.

224

Гордин Я. А. Рыцарь и смерть, или Жизнь как замысел: О судьбе Иосифа Бродского. C. 57–72.

225

Там же. C. 47–49.

226

Помимо книги Я. А. Гордина, назову следующие работы: Эткинд Е. Г. Процесс Иосифа Бродского. London: Overseas publ. interchange, 1988; Якимчук Н. А. Дело Иосифа Бродского: как судили поэта. СПб.: Сев. Звезда, 2005; Эдельман О. В. Процесс Иосифа Бродского; Орлов В., Устинов А. Неуслышанные голоса. Материалы к «делу Бродского» // Звезда, 2020. № 5. С.73–92.

227

Чуковская Л. К. Записки. Т. 3. C. 112–113.

228

Цит. по: Тименчик Р. Д. Анна Ахматова в 1960-е годы. C. 204.

229

Галчинский К. И. Стихи. М.: Художественная литература, 1967.

230

Эткинд Е. Г. Записки незаговорщика. Барселонская проза. СПб.: Академический проект, 2001. C. 99.

231

Ахматова А. А. Записные книжки. C. 421.

232

Гордин Я. А. Рыцарь и смерть, или Жизнь как замысел: О судьбе Иосифа Бродского. C. 102–103.

233

Кичанова-Лившиц И. Прости меня за то, что я живу. New York: Chalidze Publications, 1982. C. 144.

234

См. документы, публикуемые в статье: Эдельман О. В. Процесс Иосифа Бродского.

235

Чуковская Л. К. Записки. Т. 3. C. 219.

236

Там же. C. 410.

237

Там же. C. 219.

238

Coleridge S. T., Wordsworth W. Lyrical Ballads 1798 and 1800 / Ed. by Michael Gamer and Dahlia Porter. Broadview Press, 2008. C. 183.

239

В четырехтомнике стихотворение напечатано с ошибкой, пропущена одна строка. Эта ошибка исправлена в первом томе семитомника.

240

Бродский И. А. Холмы: Большие стихотворения и поэмы. Л.: ЛП ВТПО «Киноцентр», 1991.

241

См., например: Ахапкин Д. Н. Цикл «Надгробие» Марины Цветаевой в русском поэтическом контексте // Борисоглебье Марины Цветаевой: Шестая цветаевская международная научно-тематическая конференция (9–11 октября 1998 года): Сборник докладов. М., 1999.

242

Тименчик Р. Д. Ахматова и Державин (заметки к теме) // Jews and Slavs. (2004). №. 14 C. 305–310.

243

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977. C. 230.

244

Гаспаров М. Л. Очерк истории русского стиха. Метрика. Ритмика. Рифма. Строфика. М.: Наука, 1985. C. 303.

245

Серман И. З. Поэтический стиль Ломоносова. М.; Л.: Наука, 1966. C. 85.

246

Левинтон Г. А. Смерть поэта. C. 190–191.

247

Воспоминания об Анне Ахматовой. C. 497.

248

См. приложение. С. 258.

249

Ахматова А. А. Записные книжки. C. 314.

250

Волков C. М. Диалоги с Иосифом Бродским. C. 243.

251

Бродский И. А. Книга интервью. C. 304.

252

Подробно о поэтическом многоголосии «Прощальной оды» см.: Ахапкин Д. Н. «Прощальная ода»: у истоков жанра больших стихотворений // Звезда, 2000. № 5.

253

См. подробнее об этом стихотворении: Ахапкин Д. Н. Несколько замечаний об «Орфее и Артемиде» Иосифа Бродского // Die Welt Der Slaven, 2018. № 1.

254

Готхарт Н. Двенадцать встреч с Анной Ахматовой.

255

Ахматова А. А. Записные книжки. C. 390.

256

Гордин Я. А. Рыцарь и смерть, или Жизнь как замысел: О судьбе Иосифа Бродского. C. 88.

257

Цит. по: Тименчик Р. Д. Анна Ахматова в 1960-е годы. C. 231–232.

258

Ахматова А. А. Десятые годы. C. 268.

259

Ахматова А. А. Десятые годы. C. 207.

260

Цит. по: Тименчик Р. Д. Анна Ахматова в 1960-е годы. C. 257.

261

Волков C. М. Диалоги с Иосифом Бродским. C. 263.

262

См. приложение. С. 221.

263

Чуковская Л. К. Записки. Т. 3. C. 272–273.

264

Там же. C. 237.

265

Ахматова А. А. Записные книжки. C. 502.

266

Там же. C. 503.

267

Чуковская Л. К. Записки. Т. 3. C. 279–280.

268

Ефимов И. М. Нобелевский тунеядец: [О Иосифе Бродском]. М.: Захаров, 2009. C. 31.

269

Ахматова А. А. Записные книжки. C. 667.

270

Волков C. М. Диалоги с Иосифом Бродским. C. 85.

271

См. приложение. С. 258.

272

Ахматова А. А. Записные книжки. C. 669.

273

Два радиоинтервью с Иосифом Бродским // Иерусалимский журнал. 2001. № 9. C. 170.

274

Чуковская Л. К. Записки. Т. 3. C. 167.

275

Лосев Л. В. Солженицын и Бродский как соседи. C. 120.

276

Катилюс Р. Иосиф Бродский // Иосиф Бродский и Литва. СПб.: Изд-во журнала «Звезда». 2015. C. 78–79.

277

Лосев Л. В. Солженицын и Бродский как соседи. C. 124.

278

Чуковская Л. К. Записки. Т. 3. C. 207.

279

Черных В. А. Летопись. C. 843.

280

Ахматова А. А. Записные книжки. C. 692.

281

Волков C. М. Диалоги с Иосифом Бродским. C. 255.

282

Сильман Т., Адмони В. Мы вспоминаем. СПб.: Композитор, 1993. C. 321.

283

Мандельштам Н. Я. Вторая книга. YMCA Press, 1983. C. 118.

284

Ахматова А. А. Собрание сочинений в шести томах. Т. 6. Данте. Пушкинские штудии. Лермонтов. Из дневников. М.: Эллис Лак, 2002. C. 333.

285

Душенко К. В. Большой словарь цитат и крылатых выражений. М.: Эксмо, 2011. C. 46.

286

Найман А. Г. Рассказы о Анне Ахматовой. C. 10.

287

Там же. C. 142.

288

Левинтон Г. А. Смерть поэта. C.; Левинтон Г. А. Три разговора: о любви, поэзии и (анти)государственной службе (I. Наблюдения над «Снежной границей»; II. От всего человека вам остается часть / речи (Три заметки о Бродском). III. Попытка политического дискурса (о диссидентстве семидесятых годов).) // Россия / Russia. Вып. 1[9]: Семидесятые как предмет истории русской культуры. М.; Венеция: Объед. гуманитар. изд-во, 1998.; Ахапкин Д. Н. Стихотворения In memoriam в художественной системе И. Бродского // Культура: Соблазны понимания: Материалы научно-теоретического семинара (24–27 марта 1999 г.). Ч. 2. Петрозаводск, 1999.

289

РНБ. Ф. 1333. Ед. хр. 203. Л. 1.

290

Черных В. А. Летопись. C. 688.

291

Сергеев А. Я. Omnibus: Роман, рассказы, воспоминания, стихи. М.: Новое литературное обозрение, 2013. C. 432.

292

Сергеева Л. Иосиф Бродский и Андрей Сергеев // Иосиф Бродский и Литва. СПб.: Издательство журнала «Звезда», 2015. C. 185–186.

293

Верхейл К. Танец вокруг мира: Встречи с Иосифом Бродским. СПб.: Изд-во журнала «Звезда», 2002. C. 14.

294

Гитович C. С. В Комарово // Воспоминания об Анне Ахматовой: Сборник. М.: Советский писатель, 1991. C. 517.

295

Бродский И. А. Книга интервью. C. 184.

296

Волков C. М. Диалоги с Иосифом Бродским. C. 94.

297

Полухина В. П. Эвтерпа и Клио Иосифа Бродского: Хронология жизни и творчества. C. 70.

298

Левинтон Г. А. Смерть поэта. C. 78.

299

Выступление в Музее Анны Ахматовой в Фонтанном Доме в 2005 году, не опубликовано.

300

Полухина В. П. Больше самого себя: О Бродском. C. 85.

301

См. подробный разбор этого стихотворения в: Bethea D. Joseph Brodsky. C. 120–139.

302

Соколов К. C. И. Бродский и У. Х. Оден: К проблеме усвоения английской поэтической традиции: Автореф. дис. … канд. филол. наук. Иваново: Ивановский государственный университет, 2003. C. 11.

303

Звезда. 1989. № 6. C. 47.

304

Бродский И. А. Книга интервью. C. 29.

305

Венцлова Т. Статьи о Бродском. C. 143.

306

Бродский И. А. Стихотворения и поэмы. Т. 1. C. 648.

307

Бродский И. А. Книга интервью. C. 308.

308

Berlin I. Personal Impressions. Princeton University Press, 2014. C. 406.

309

Волков C. М. Диалоги с Иосифом Бродским. C. 242.

310

Lönnqvist B. Что празднует Иосиф Бродский в своем стихотворении «Сретенье»? // Russian Literature, 2007. № 62(1). C. 60.

311

Бродский И. А. Рождественские стихи. Рождество — точка отсчета (беседа И. Бродского и П. Вайля). М.: Независимая газета, 1992. C. 59.

312

Верхейл К. Танец вокруг мира: Встречи с Иосифом Бродским. C. 143–144.

313

Бродский И. А. Книга интервью. C. 672.

314

Верхейл К. Танец вокруг мира: Встречи с Иосифом Бродским. C. 147.

315

Левинтон Г. А. Смерть поэта. C. 195.

316

Там же. C. 208.

317

Подробнее см.: Ахапкин Д. Н. «Источники света» Иосифа Бродского.

318

Бродский И. А. Книга интервью. C. 125.

319

Словарь библейского богословия. Брюссель: Жизнь с Богом, 1990.

320

Ахапкин Д. Н. Цикл Иосифа Бродского «В Англии»: подтекст, многозначность, канон // Australian Slavonic and East European Studies, 2017. № C. 167–195.

321

Словарь библейского богословия.

322

Lönnqvist B. Что празднует Иосиф Бродский в своем стихотворении «Сретенье»? C. 58.

323

Bethea D. Joseph Brodsky. C. 50.

324

Сергеев А. Я. Omnibus: Роман, рассказы, воспоминания, стихи. C. 436.

325

Bethea D. Joseph Brodsky. C. 172.

326

Там же. C. 170.

327

Lönnqvist B. Что празднует Иосиф Бродский в своем стихотворении «Сретенье»? C. 61.

328

Бродский И. А. Сочинения Иосифа Бродского. Т. 7. C. 46.

329

Бродский И. А. Книга интервью. C. 15.

330

См. подробнее: Ахапкин Д. Н. «Колыбельная Трескового мыса»: Открытие Америки Иосифа Бродского // Новое литературное обозрение. 2017. № 6 (148). C. 249–265; Ахапкин Д. Н. Цикл Иосифа Бродского «В Англии»: подтекст, многозначность, канон. C. 167–195.

331

Бродский И. А. Сочинения Иосифа Бродского. Т. 7. C. 71.

332

Грудзинская-Гросс И. Милош и Бродский: Магнитное поле. М.: НЛО, 2013. C. 14–15.

333

Волков C. М. Диалоги с Иосифом Бродским. C. 256.

334

Мейлах М. Б., Топоров В. Н. Ахматова и Данте. C. 830.

335

Ахматова А. А. Собрание сочинений. Т. 5. C. 63–64.

336

Там же. C. 67.

337

См.: Крепс М. О поэзии Иосифа Бродского. Ann Arbor (Mich.): Ardis, 1984. С; Bethea D. Joseph Brodsky. C. 48–73; Ishov Z. «Joseph Brodsky’s ‘December in Florence’: re-interpreting exile in the company of Dante» // Australian Slavonic and East European Studies Journal, 2017. № 1–2. C. 121–163.

338

Венцлова Т. О последних трех месяцах Бродского в Советском Союзе // Иосиф Бродский и Литва. СПб.: Издательство журнала «Звезда», 2015. C. 348.

339

Бродский И. А. Пересеченная местность: Путешествия с комментариями. М.: Независимая газета, 1995. C. 174–175.

340

Бродский И. А. Книга интервью. C. 105.

341

Волков C. М. Диалоги с Иосифом Бродским. C. 146.

342

Бродский И. А. Книга интервью. C. 255.

343

Jamison K. R., Traill T. A. Robert Lowell, setting the river on fire: a study of genius, mania, and character. New York: Alfred A. Knopf, 2017. C. 15–16.

344

Там же. C. 16.

345

Сонтаг C. Сознание, прикованное к плоти. Дневники и записные книжки 1964–1980. М.: Ад Маргинем, 2014. C. 458.

346

Бродский И. А. Книга интервью. C. 281.

347

Там же. C. 468.

348

Berlina A. Brodsky translating Brodsky: Poetry in self-translation. Bloomsbury Publishing USA, 2014. C. 9–10.

349

Хейт А. Анна Ахматова. C. 75.

350

Бродский И. А. Стихотворения и поэмы. Т. 1. C. 602.

351

Крепс М. Б. О поэзии Иосифа Бродского. C. 182–183.

352

Brown C. On Reading Mandelstam // Мандельштам О. Собрание сочинений в 3 т. / Под ред. Г. П. Струве и Б. А. Филиппова. Т. 1. Стихотворения. Вашингтон: Международное литературное содружество, 1967. C. XIV.

353

Тименчик Р. Д. Анна Ахматова. Тринадцать строчек: Из комментариев // De Visu, 1994. № 5/6. C. 66.

354

Крепс М. Б. О поэзии Иосифа Бродского. C. 183.

355

Könönen M. «Four ways of writing the city»: St. Petersburg-Leningrad as a metaphor in the poetry of Joseph Brodsky. Helsinki: Dept. of Slavonic and Baltic Languages and Literatures, 2003. C. 99.

356

Мейлах М. Б., Топоров В. Н. Ахматова и Данте. C. 270.

357

Ishov Z. Joseph Brodsky’s ‘December in Florence’.

358

Полухина В. П. Больше самого себя: О Бродском. C. 17.

359

Паван C. Посещения. Иосиф Бродский во Флоренции // Firenze e San Pietroburgo: Due culture si confrontano e dialogano tra loro: Atti del Convegno (Firenze, 18–19 giugno 2003). Firenze, 2003.

360

Крепс М. Б. О поэзии Иосифа Бродского. C.

361

Бродский И. А. Иосиф Бродский: неизвестное интервью. Разговор поэта с Элизабет и Хайнцем Маркштейнами / Публикация Г. Морева // Colta.ru 23/10/2013 (https://www.colta.ru/articles/literature/907-iosif-brodskiy-neizvestnoe-intervyu).

362

Крепс М. Б. О поэзии Иосифа Бродского. C. 184.

363

Berlina A. Brodsky translating Brodsky. C. 11.

364

Волков C. М. Диалоги с Иосифом Бродским. C. 96.

365

Крепс М. Б. О поэзии Иосифа Бродского. C. 192.

366

Bethea D. Joseph Brodsky. C. 70.

367

Татевосян А. По «следам» Данте. Комментарий к стихотворению И. Бродского «Декабрь во Флоренции» // Вестник Ереванского университета. Русская филология, 2017. № 1. C. 32.

368

Мандельштам О. Э. Полное собрание сочинений и писем. В 3 т. Т. 2. М.: Прогресс-Плеяда, 2010. C. 166–167.

369

Крепс М. Б. О поэзии Иосифа Бродского. C. 188.

370

Штерн Л. Бродский: Ося, Иосиф, Joseph. М.: Изд-во Независимая газета, 2001. C. 139.

371

Ishov Z. Joseph Brodsky’s ‘December in Florence’.

372

Бродский И. А. Стихотворения и поэмы. Т. 1. C. 643.

373

Brodsky J. Collected poems in English. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2000. C. 151.

374

Ishov Z. Joseph Brodsky’s ‘December in Florence’. C.

375

Ахматова А. А. Собрание сочинений. Т. 5. C. 66.

376

Жолковский А. К. Блуждающие сны и другие работы. М.: Наука, 1994. C. 353.

377

Мандельштам О. Э. Проза. C. 157.

378

Polukhina V. Joseph Brodsky: A Poet for Our Time. C. 167.

379

Подробнее см.: Ахапкин Д. Н. Статья для каталога [О стихотворении И. Бродского «Доклад для симпозиума»] // 2-я Уральская индустриальная биеннале современного искусства. Екатеринбург, 2012.

380

Bethea D. Joseph Brodsky. C. 68–70.

381

Онипенко Н. Эгоцентрическая синтаксическая техника в поэзии И. Бродского // Gramatyka a tekst. T. 4. Katovice, 2012.

382

Есть запись чтения Бродским этого стихотворения в радиопрограмме Мэри Рассел для радио и телевидения Ирландии (RTÉ): http://www.maryrussell.info/assets/audio/the_stars_of_death_side_one.mp3.

383

Könönen М. «Four ways of writing the city»: St. Petersburg-Leningrad as a metaphor in the poetry of Joseph Brodsky. C. 128.

384

Loseff L. Brodsky in Florence // Firenze e San Pietroburgo: Due culture si confrontano e dialogano tra loro: Atti del Convegno (Firenze, 18_19 giugno 2003). Firenze, 2003. C. 123.

385

Донн Д. По ком звонит колокол. М.: Энигма, 2004.

386

Бродский И. А. Сочинения Иосифа Бродского. Т. 6. C. 53.

387

См. подробнее: Ахапкин Д. Н. В кругу другого языка: об одном эпизоде из переписки Иосифа Бродского и Чеслава Милоша // Пограничье как духовный опыт: Чеслав Милош, Иосиф Бродский, Томас Венцлова: Материалы Международной конференции. СПб.: Польский институт в Санкт-Петербурге, 2016.

388

Бродский И. А. Сочинения Иосифа Бродского. Т. 6. C. 44.

389

Виноградов В. В. О поэзии Анны Ахматовой (стилистические наброски). Л., 1925. C. 90–92.

390

Мандельштам О. Э. Проза. C. 151.

391

Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. C. 491–492.

392

Ефимов И. М. Нобелевский тунеядец. C. 31.

393

Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. C. 536.

394

Рейн Е. Б. Мне скучно без Довлатова. Спб.: Лимбус Пресс, 1997. C. 72.

395

Волков C. М. Диалоги с Иосифом Бродским. C. 234.

396

Berlin I. Personal Impressions. C. 423.

397

Ахматова А. А. Собрание сочинений в шести томах. Т. 6. Данте. Пушкинские штудии. Лермонтов. Из дневников. C. 40.

398

Левин Ю. И., Сегал Д. М., Тименчик Р. Д., Топоров В. Н. и Цивьян Т. В. Русская семантическая поэтика как потенциальная культурная парадигма. C. 73.

399

Цивьян Т. В. Наблюдения над категорией определенности-неопределенности в поэтическом тексте // Цивьян Т. В. Семиотические путешествия. СПб.: Изд-во И. Лимбаха, 2001. C. 172–173. Дейксис (от древнегреческого «указание») — система указательных средств языка, слов, которые принимают свое значение в зависимости от позиции говорящего. Я, ты, здесь, сейчас, тот, там, тогда — все эти и подобные слова называются дейктическими.

400

Воспоминания об Анне Ахматовой. C. 613.

401

Об Анне Ахматовой. Л.: Лениздат, 1990. C. 90.

402

Чуковская Л. К. Записки. Т. 3. C. 84.

403

Там же. C. 92.

404

Там же. C. 108.

405

Тименчик Р. Д. О «библейской» тайнописи у Ахматовой. C. 189–190.

406

Анненский И. Ф. Книги отражений. М.: Наука, 1979. C. 388.

407

Мандельштам О. Э. Проза. C. 10.

408

Бродский И. А. Книга интервью. C. 49.

409

Сонтаг C. Сознание, прикованное к плоти. Дневники и записные книжки 1964–1980. C. 468.

410

Ilie M. The Cities of Joseph Brodsky // Filologie Rusă. 2012. № XXVIII. C. 79–91.

411

Polukhina V. Joseph Brodsky: A Poet for Our Time. C. 227.

412

Кэрролл Л. Приключения Алисы в Стране чудес. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса, или Алиса в Зазеркалье / Изд. подг. Н. М. Демурова. М.: Наука, 1991. C. 54.

413

Там же. C. 334.

414

Там же.

415

Lewis C. An Experiment in Criticism. Cambridge University Press, 1965. C. 1–3.

416

Лосев Л. В. Солженицын и Бродский как соседи. C. 568.

417

Бродский И. А. Сочинения Иосифа Бродского. Т. 5. C. 142–143.

418

Левинтон Г. А. Смерть поэта.

419

Лосев Л. В. Солженицын и Бродский как соседи. C. 571.

420

Там же. C. 573.

421

Левашов А. М., Ляпин C. Е. Шестииктный дольник Иосифа Бродского: метрическая модель и ритмические тенденции // Актуальные вопросы филологии и методики преподавания иностранных языков: Статьи и материалы 4-й Международной научной конференции, 21–22 февраля 2012. Т. 2. СПб.: Государственная Полярная академия. C. 126.

422

Сводные таблицы по всем годам приведены им в электронной публикации «Прогулки стиховеда. Иосиф Бродский. Стихотворения 1969–1995 гг.» (https://www.academia.edu/9706200/).

423

Николаев C. Г. Бродский — переводчик Набокова (об одном опыте русско-английского поэтического переложения) // Язык. Текст. Дискурс. 2011. № 9. C. 250.

424

Ахматова А. А. Десятые годы. C. 58.

425

Лосев Л. В. Солженицын и Бродский как соседи. C. 571.

426

Lilly I. The Metrical Context of Brodsky’s Centenary Poem for Axmatova // The Slavic and East European Journal, 1993. № 37 (2). C. 218.

427

Ахапкин Д. Н. «Филологическая метафора» в поэтике Иосифа Бродского.) // Русская филология: Сборник научных работ молодых филологов. Вып. 9. Тарту, 1998. C. 228–238.

428

Левинтон Г. А. Смерть поэта. C. 202.

429

Там же.

430

Ахматова А. А. Десятые годы. C. 264–265.

431

Лосев Л. В. Солженицын и Бродский как соседи. C. 569.

432

Цветаева М. И. Собрание сочинений в семи томах. Т. 2. Стихотворения и переводы. М.: Эллис Лак, 1994. C. 277.

433

Лосев Л. В. Солженицын и Бродский как соседи. C. 573.

434

Ранчин А. М. «На пиру Мнемозины»: Интертексты Иосифа Бродского. М.: Новое литературное обозрение, 2001. C. 77.

435

Ахматова А. А. Собрание сочинений. Т. 5. C. 224.

436

Недоброво Н. В. Анна Ахматова. C. 118.

437

См. приложение. С. 267.

438

Бродский И. А. Книга интервью. C. 181.

439

Ахматова А. А. Десятые годы. C. 126.

440

Кушнер А. C. У Ахматовой. C. 111.

441

Эйхенбаум Б. М. Анна Ахматова. Опыт анализа. C. 19.

442

Лосев Л. В. Солженицын и Бродский как соседи. C. 577.

443

Двинятин Ф. Н. Еще о межъязыковых звукосмысловых соответствиях в поэзии Бродского // Новое Литературное Обозрение, 2011. № 6 (112). C. 288–299.

444

Ахматова А. А. Записные книжки. C. 431.

445

Там же. C. 464.

446

Lilly I. The Metrical Context of Brodsky’s Centenary Poem for Axmatova. C. 212.

447

Ранчин А. М. «На пиру Мнемозины»: Интертексты Иосифа Бродского. C. 113.

448

Бродский И. А. Книга интервью. C. 521.

449

Вяземский П. А. Полное собрание сочинений в 12 т. Т. 1. СПб.: 1878. C. 181.

450

Штерн Л. Бродский: Ося, Иосиф, Joseph. C. 247.

451

Из бездны (взываю) (лат.).

452

Текст и примечания печатаются в: Гордин Я. А. Рыцарь и смерть, или Жизнь как замысел. C. 120–122.

453

Из поэмы Ахматовой «Путем всея земли».

454

Первая строка стихотворения Ахматовой «Из „Дневника путешествия“».

455

Так Ахматова называла свой литфондовский домик в Комарово.

456

Анна Каминская, внучка последнего мужа Ахматовой Н. Н. Пунина.

457

Анатолий Гелескул.

458

Стихи И. Бродского (см.: День поэзии-1967. Л., 1967. C. 134–135; Бродский И. Остановка в пустыне. Нью-Йорк, 1970. C. 139–141).

459

По содержанию письмо датируется 10 июля 1965 г.

460

Анатолий Найман.

461

Друг И. Бродского Г. Гинзбург-Восков. Впервые опубл. в записках А. Наймана («Новый мир». № 2. 1989. C. 131).

462

Имеется в виду сожженная ахматовская пьеса в стихах.

463

Там же.

Content

Денис Ахапкин
Иосиф Бродский и Анна Ахматова
В глухонемой вселенной

От автора

Введение. Общее чувство жизни

Глава 1. «Так вот когда мы вздумали родиться»

Венеция

Лотова жена

Данте

Глава 2. Величие замысла

Глава 3. Наискосок

Глава 4. К великим в ряд

Приморский сонет

Глава 5. «Декабрь во Флоренции»: Взгляд назад

Глава 6. Та и тот

В Зазеркалье

Глава 7. В глухонемой вселенной

Послесловие

Приложение

АННА АХМАТОВА

Венок мертвым

I. Учитель

II

III

IV

V

VI. Поздний ответ

VII

1

2

3

VIII. Нас четверо

IX

X. Памяти Анты

XI

XII. Царскосельские строки

Северные элегии

ПЕРВАЯ Предыстория

ВТОРАЯ О десятых годах

ТРЕТЬЯ

ЧЕТВЕРТАЯ

ПЯТАЯ

ШЕСТАЯ

СЕДЬМАЯ

Приморский сонет

Последняя роза

Письма Бродскому

ИОСИФ БРОДСКИЙ

Утренняя почта для А. А. Ахматовой из города Сестрорецка

На смерть Роберта Фроста

Прощальная ода

Под занавес

Народ

Сретенье

Декабрь во Флоренции

Келломяки

На столетие Анны Ахматовой

МУЗА ПЛАЧА

Примечания редакции

Примечания