Микаель Ниеми

Дамба

И вот, я наведу на землю потоп водный, чтобы истребить всякую плоть, в которой есть дух жизни под небесами: все, что есть на земле, лишится жизни.

Книга бытия 6:17

И из засады хлынула вода, неся с собой страдания и гибель.

Антти Кекси, баллады, XVII век

И что ты будешь делать с машиной и домом?

Пепс Перссон

Mikael Niemi

Fallvatten

© Mikael Niemi, 2012

Книга издана при содействии Hedlund Literary Agency and Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency, Sweden

© Сергей Штерн, перевод, 2021

© “Фантом Пресс”, издание, 2021

Глава 1

Адольфу Паввалю предстоял очень трудный день. Настолько трудный, что он даже вообразить не мог, что он окажется таким трудным.

Но пока он этого не знал и чувствовал себя превосходно. Хотя нотка лирической грусти все же присутствовала. Особенно когда вывел из гаража своего любимца и главного кормильца – “сааб 9000 лимузин” с тонированными стеклами. Водительское сиденье – мечта, как в каком-нибудь “ламборгини”. Словно бы отлито по слепку не с чьей-то среднестатистической, а именно с его, Адольфа Павваля, спины. Как материнская матка. А чего стоит черная, матово поблескивающая телячья кожа! Проведи рукой – и другое слово на ум не приходит: элегантность. Классическая элегантность. Более того, изысканная. Изысканная элегантность. Кладешь руки на штурвал… Язык не поворачивается назвать баранкой – именно штурвал. Кладешь руки на штурвал – и ты уже одно целое с машиной. Собственно, вот это внезапно возникшее чувство полного слияния и подвигло его решиться на тот кредит.

А сейчас он ехал по местам своего детства, несколько миль[1] к западу от Йелливаре, по одному из самых больших в Европе заповедников дикой природы. Довольно узкая местная дорога, на которую он недавно свернул, тщеславно именовалась Дорога на Запад, но он-то, Адольф Павваль, ехал как раз в противоположном направлении – на восток.

Он провел ночь в своей коте[2] в Кирьялуокта, жег хворост, варил кофе и прислушивался к внутренней жизни – ждал, пока выветрится из души многоголосая суета Лондона. Друзья называли такое времяпрепровождение поехал подзарядить аккумулятор. Он не спорил, но был уверен, что все наоборот. Он не заряжал аккумулятор, а разряжал. Дожидался, пока угаснет эхо мощной и недоброй энергии, сочащейся чуть ли не из каждого камня огромного города. Отмыть душу, долго, ни о чем не думая, смотреть на сверкающие жгуты родника. Утолить сосущую тревогу из последнего на Земле источника с настоящей питьевой водой.

Мягкий поворот штурвала – и машина вплыла в ячейку довольно неожиданной в этом лесном краю парковки. Капот лимузина высунулся за черту не меньше чем на полметра – какая разница? На парковке, кроме его “сааба”, ни одной машины. Высокие ели в бахроме лишайника, никогда не просыхающий мох, кое-где торчат похожие на черепа округлые сливочно-желтые камни.

Он неторопливо отстегнул ремень, открыл дверь и, помедлив, покинул уютный кокон салона.

Дождь. Почти незаметный. То ли дождь, то ли туман. Ничто на голову не капает, но воздух перенасыщен влагой. Подошел к придорожной канаве и потянул молнию на ширинке. Заметил в канаве пустую банку из-под кока-колы и поводил по ней струей. Представил себя художником, накладывающим на холст уверенные мазки. Потом попытался попасть в отверстие с приоткрытым алюминиевым клапаном – и не попал. Напора не хватило.

Небесная передышка, как он и ожидал, продолжалась недолго. Дождь усилился. Адольф достал термос со сваренным на арабский манер кофе. Черная горячая жидкость сразу принесла ощущение легкости. Наверное, мотор чувствует нечто похожее, когда заливаешь чистое масло. Никакого сравнения с фильтрованным кофе, который продают на заправках в бумажных стаканчиках. Пластиковая крышка с отверстием; должно быть, предполагают, что ты собираешься пить эту бурду за рулем: вираж – глоток кофе. Еще вираж – еще глоток. И ведь приходится пить… унизительно, конечно, но куда денешься? В городе деньги. Еще несколько лет – и все. Можно начинать жить.

За этими размышлениями Адольф Павваль неожиданно услышал шум. Сначала решил – грузовик. Тяжелый натужный вой груженой фуры. Или дождь усилился… но нет. Не усилился. Как шел, так и идет. Адольф удивленно завертел головой – непонятный шум все приближался. За поворотом закачались верхушки елей – с чего бы им качаться, ни ветерка… Он посмотрел в зеркало заднего вида.

От горизонта, подернутая по верхнему краю обрывками неизвестно откуда взявшихся белых облаков, поднималась грозовая туча. Но почему так быстро? И цвет странный…

Нет, не туча. С горизонта с неправдоподобной скоростью катилась свинцово-бурая вспененная стена. За какие-то секунды она заняла полнеба, глотая по пути деревья, камни, кусты.

И только в эту секунду Адольф Павваль осознал опасность. Захлопнул дверь и лихорадочно повернул ключ зажигания, нажимая левой рукой на все четыре кнопки стеклоподъемников. Мотор исправно заурчал. Адольф вывернул руль и дал полный газ. Колеса с визгом пробуксовали, ища опоры, и лимузин рванулся с места. За спиной сгущалась тьма.

Глава 2

Винсент Лаурин сидел в своей конторе. “Контора”… Аккуратный деревянный сарай к северу от Порьюса, построенный четырнадцать лет назад. Жизнь тогда катилась как по только что сбитому маслу. Разделенная комната, за перегородкой туалет и маленькая кухонька. На фасаде большой щит с надписью Helitours – вертолетные экскурсии. Четырнадцать лет Винсент зарабатывал, доставляя туристов к самым отдаленным горным озерам и тайным форелевым ручьям. Осенью приходила очередь охотников на куропаток. И конечно, саамы – маркировка оленей, забой. То и дело надо кого-то подбросить на летнее пастбище. Иногда приходится взлетать с тушей убитого лося, болтающейся под шасси. Свободная работа, свободная жизнь, свободные времена. И, если погода разрешает, – насладиться головокружительными видами. Мало кто представляет, как прекрасен его край с высоты птичьего полета.

Рекламный щит скоро снимут – этого потребовали адвокаты Хенни. Ну нет. Он вовсе не собирается стать свидетелем этого унижения. Скоро, очень скоро он отправится в свой последний полет – к горной цепи Порте. Представил вертикальную скалу, хруст ломающихся лопастей, себя самого в хрупком коконе стремительно несущейся вниз кабины. Ничего лучшего и не придумаешь. Прекрасный конец. Упасть с неба, как орел, как Икар. Несколько секунд ужаса… да, этих секунд не избежать. К сожалению, почти наверняка придется их пережить. И что? Несколько секунд ужаса, несколько секунд свободного падения между крутыми утесами – и все. Дальше тьма. Лампа погасла. Все, что останется, – склон горы, усеянный изуродованными обломками машины. Через несколько дней, никак не раньше, сюда доберутся парни в комбинезонах из комиссии по расследованию авиакатастроф. Будут карабкаться по склонам, искать причины, ключи к решению загадки. И что они найдут? Ровным счетом ничего. Никаких технических погрешностей, все системы вертолета работали нормально. В крови погибшего пилота ни капли алкоголя. Усядутся со своими термосами с кофе на каком-нибудь выступе скалы и начнут обсуждать – как же могло такое случиться? Что ж, бывает… на секунду отвлекся, потерял концентрацию, слишком близко подошел к скале. Надо же – именно он, с его-то опытом, с его-то мастерством…

Наверняка эти слова и будут произнесены на похоронах. Опыт, мастерство, тысячи летных часов в погоду и непогоду. “Небо было его домом”. И конечно, некрологи с фотографией. В “Норрландском листке” и в “Курьере”. И бесчисленные заметки, в том числе и в центральных газетах. “Известный пилот Винсент Лаурин погиб при аварии вертолета в горном массиве Порте. Вчера нашли тело, родственники поставлены в известность”.

Родственники.

Ловиса. Надо позвонить Ловисе.

Глухая пульсирующая боль во лбу, будто он только что, секунду назад, забил головой тот гол с великолепно поданного углового. Успел заметить растерянную гримасу на физиономии вратаря Нутвикена. Матч, конечно, любительский, но… сколько же лет прошло с тех пор? А сейчас… Многодневный, даже многомесячный недосып, часы непрерывных размышлений в слишком широкой двуспальной кровати, мучительное ожидание рассвета. Начинается новый день, а вчерашний еще не кончился. Только сон отличает их друг от друга, вот вчерашний, а вот уже сегодняшний. Но сна нет, а если не спишь, еще хуже – продолжается бесконечный день, поток, уносящий в бездну. Ни остановить, ни хотя бы задержать. Построить бы плотину в душе и закрывать на ночь. Дождаться желанной тишины.

Те считаные разы, что удается заснуть, – благословение Божье. Словно невидимая сестра милосердия кладет прохладную руку на пылающий лоб. Несколько коротких минут утешения – а потом рывком поднимаешься в постели, как пружина подбрасывает: что-то должно случиться. Будто охрипший старшина на зимних учениях ворвался, начал орать и трясти палатку.

Иногда надо переставать думать… но как это сделать? И как остановить реку? Как остановить фильм, поставить точку? Все, дальше я смотреть не хочу. Несколько минут, хотя бы несколько секунд того, что люди называют умиротворением. Иначе можно… да, по-иному не назовешь: можно сойти с ума.

Та же пульсирующая головная боль, в той же точке – над переносицей. Принять таблетку? Или выпить глоток аквавита? Сунуть голову в колодец и кричать, пока не полегчает? Господи, хоть бы что-то произошло… хоть что-то. Пусть что-то изменится, самую малость. Только не еще один такой же час, похожий на предыдущий, как тролли-близнецы.

Хенни, разумеется, не сдавалась, пока не забрала у него все. Дом он потерял. Откупиться? Да ему в жизни не удастся собрать такую сумму. Значит, продать. Ее адвокат скрипучим голосом разъяснил, будто гвоздем по доске процарапал: придется съехать, а дом продать. Машину поделить. Хочешь оставить за собой – плати. Мебель, компьютер, телевизор, летний домик. И напоследок самое страшное – фирма. Оказывается, половина фирмы принадлежит Хенни. Все, что он терпеливо, шаг за шагом выстраивал годами. Не надо погружаться в сложные расчеты, и так ясно: фирме конец. Придется закрыть. Он потеряет фирму, а фирма – его жизнь.

За окном нескончаемый дождь – ничего удивительного. Всю осень льет как из ведра. Рыбалка никудышная: вода в горных ручьях поднялась, как при весеннем паводке, мутная и быстрая – какой тут клев… Погода отпугнула даже обожающих эти края пеших туристов. Что за радость сидеть в мокрой палатке, если нельзя даже полюбоваться головокружительными видами горного севера? Горные пики, долины, ущелья – все скрыто низкими облаками и серой пеленой дождя.

Винсент Лаурин вышел из конторы. Вертолет на поляне проверен, заправлен – взлетай хоть сейчас. Посмотрел на реку: вода в Люлеэльвен и в самом деле стоит необычно высоко. Он не помнил такого осеннего паводка. Вся эта вода течет тысячи и миллионы лет, почему она никогда не кончается?..

Наверное, надо было снова начать курить. Держать в руке что-то теплое, тлеющий огонек. Какое-никакое общество.

Зашел под навес, вытащил мобильный телефон, посмотрел на дисплей и задумался. Ловиса… он должен услышать ее голос. В последний раз.

– Привет, это я.

– Папа! Разве ты не в полете?

– Почти. Сейчас вылетаю. А ты?

– Зубрю как подорванная. Скоро промежуточный зачет.

– Экономика? Или?..

– Принципы отчетности. А ты чем занимаешься?

– Стою на крыльце и смотрю на реку.

– Да, я слышала… уровень продолжает подниматься? Странно… Воду сбрасывают. Говорят, открыли чуть ли не все затворы.

– Все затворы?

– Для безопасности. На всякий случай.

– Ловиса… я хочу, чтобы ты знала…

– Что?

– Что я очень… очень рад, что ты у меня есть.

– Ой…

– Я… замечательно, что ты появилась на свет.

– Как ты хорошо сказал…

– Пусть у тебя все будет хорошо. Во всех отношениях.

– И у тебя, папа. Все будет хорошо… Папа?

Он торопливо нажал на кнопку отбоя. Обычно они так не разговаривали. Должно быть, решила – папа выпил. Неважно… когда узнает, вспомнит эти слова. Вспомнит и будет повторять: “Рад, что ты у меня есть”. Все же последние слова отца. Ловиса наверняка поймет: папа на меня не злился. Папа меня любил.

Глава 3

Ловиса Лаурин подержала в руке трубку, нажала кнопку и хотела было вернуться к конспектам и книгам, но задумалась. Наверное, зря… надо было поделиться новостью. Хоть они и договорились с Уле Хенриком пока помалкивать. Мало ли что может случиться? Надо подождать несколько недель, привыкнуть к чуду. Хотя к чуду вряд ли можно привыкнуть, на то оно и чудо. То, что привычно, – уже не чудо.

Стоп. Надо сосредоточиться.

Принцип преемственности, консолидированный отчет, в чем разница года отчетного и календарного…

Кухонный стол завален книгами, блокнотами, мандариновой кожурой. На видном месте календарь с собаками. Так называемый мультисенсорный метод занятий: чем больше стимулов, тем больше шансов, что знания зацепятся хоть за какой-нибудь крючочек. Сначала быстрое чтение вслух на разные голоса. При этом подчеркнуть ключевые слова и фразы разноцветными неоновыми фломастерами. И мысленно сочетать новые понятия с чем-то приятным – например, вот с этим фото в календаре: свежеостриженный белый пудель с любопытным черным носом. О правилах аудита хорошо напомнит черный лапландский оленегон: час назад пас оленей, а теперь обглодал косточку и отдыхает у очага, положив голову на лапы. Бедняга… после долгого путешествия на прицепе к снегоходу шерсть пропахла выхлопными газами. Особо малопонятные места можно отметить долькой мандарина и обязательно понюхать кожуру. Или откусить большой кусок перезрелого, уже не желтого, а коричневатого, пахнущего дрожжами банана. А когда уж совсем скверно, можно представить, как открываешь рюкзак и вдыхаешь целую симфонию запахов: дым костра, кожа, хвоя, масло, вяленная на весеннем солнце оленина.

Боже, как трудно сосредоточиться… Теперь ей захотелось кофе. От рюкзачных ароматов прямая ниточка. Достать и развязать пакетик с молотым кофе, оглядеться, посмотреть на подернутые дымкой просторы, развести костерок…

Делать нечего – придется пить кофе. Вытряхнула в ведро уже подсохшую утреннюю гущу, налила воды и поставила кофейник на плиту.

Когда ждешь, вода не закипает очень долго. Она задумалась о телефонном разговоре. Отец стареет, это заметно. Молодец, что позвонил, хотя по голосу слышно, каково ему приходится. Мама, конечно, переборщила. Чересчур жестоко. Но и ему не стоит так переживать. Жизнь продолжается, нельзя зарываться в нору одиночества. Съездил бы куда-нибудь, развеялся, опять почувствовал вкус к жизни. Вылези же наконец из своего треклятого вертолета, папа! Ты скоро будешь дедом!

Зря она ему не сказала… хотя в таком случае обиделась бы мать. Почему это она узнаёт последней? Значит, отец тебе дороже?

Так и приходится все время маневрировать в болоте ненависти. Ощупью искать тропинку, чтобы не провалиться. Постоянно прикидывать, как бы одна чаша весов не перевесила.

Она положила двойную порцию кофе. Крепкий, никакого молока. Черная маслянистая поверхность с радужным отливом, будто сверху налита солярка. Кофеин подействовал быстро, мысли заработали полным ходом.

Почему он звонил? По какому делу? Сообщить, как он рад, что она у него есть, и все?.. Больше он, кажется, ничего не сказал. Странно… Она не могла припомнить, было ли когда-то что-то подобное. Чувство тревоги росло с каждой минутой. Что-то явно не так. Совершенно точно – что-то не сходится.

Надо к нему подъехать. В его контору, как он ее называет. Сарай на берегу реки. Аккуратный, но сарай.

Глава 4

Последним супружеским подвигом Хенни Лаурин были сдобные булочки с солью. Сначала обычное тесто – молоко, масло, мука. Дала подойти, раскатала, посыпала корицей, смазала маслом и щедро посыпала солью – несколько горстей. Свернула в рулет, нарезала как обычно, положила в формочки, смазала яйцом. А сверху добавила еще соли. Крупная соль очень похожа на гранулированный сахар, тот, которым пользуются кондитеры. Поставила в духовку и не отходила, пока булки не стали именно такими, какими и должны быть – бархатистые, загорелые, с белыми аппетитными жемчужинками, только не сахара, а соли. Аромат свежевыпеченной сдобы распространился по всему дому, и тут же явился муж – с абсолютно бараньей физиономией.

– Ты что, булок напекла?

Будто сам не видит – вот же они, лежат на противне.

Ни похвалы, ни даже благодарности – ни слова. Ничего, что прибавило бы ей самоуважения.

Она поставила рядом с его чашкой булочки в облаке душистого пара. Ловиса потянулась было, но Хенни перехватила ее руку:

– Сначала папа.

Винсент откусил большой кусок. Успел даже зажмуриться от наслаждения, настолько силен и приятен был коричный аромат. Но тут же физиономия его перекосилась.

– Какого черта… Хенни…

Он поискал глазами, куда бы выплюнуть. Ничего не нашел – пришлось в ладонь. Глаза округлились, отчего сходство с бараном стало еще более заметным. Эта дурацкая гримаса, этот тупой взгляд… Господи, что за смехотворное существо.

Ловиса переводила взгляд с матери на отца, никак не могла врубиться. Что происходит?

– Good bye, – сказала Хенни.

По-английски. Это была ее последняя реплика. Не заготавливала, просто так вышло. Good bye. The end.

Повернулась и пошла в гараж, где стояли заранее упакованные чемоданы. Заранее позвонила Эйнару, и тот уже ждал за углом в своем пикапе. Полминуты – чемоданы брошены в кузов. Винсент только появился в кухонном окне, а Эйнар уже включил скорость. Все как в голливудском фильме, даже последняя реплика.

– Good bye, – она пересказывала Эйнару всю сцену, и у того живот трясся от хохота.

У них похожее чувство юмора, у нее и у Эйнара. А Винсент начисто лишен этого товара. Если их семейная жизнь что-то собой и представляла, то веселой ее уж никак не назовешь. Как она могла когда-то запасть на такого? Плотоядный цветок с липкими щупальцами. Как он называется? Росянка? Какое там плотоядный… чучело гороховое. Жалкий тип.

Теперь осталось забрать пионы. Это ее пионы. Не он, а она часами перелистывала каталоги, ездила в несусветную даль в лучшие садоводческие магазины, выбирала, платила, сажала и выращивала. Дело, между прочим, непростое, далеко не каждый пион приживется за полярным кругом, как его ни укрывай и ни защищай. “Сара Бернар”, к примеру, так и не пошла. “Ширли Темпл”, “сибирский розовый”, “коралловое пламя” и золотисто-желтый “серный” кое-как перезимовали. И конечно, ее гордость, темно-бордовый “укропный”. Хенни отдала пионам годы жизни. Они же растут так удручающе медленно. Иногда несколько лет проходит, прежде чем им вздумается цвести, зато потом с каждым годом цветов все больше и они все крупнее, все роскошнее, хотя кажется – уже некуда. Пион цветет недолго, неделю-другую, но… что там говорить: король цветника, никаких сомнений. Даже розам трудно с ними тягаться. Хенни могла часами наблюдать, как подмигивает из зеленой тюрьмы розовый глазок, как медленно освобождается от оков бутона спеленатый извечным водоворотом зачатия цветок. Вот уже расправляются атласные лепестки, пахнущие вывешенным на мороз выстиранным бельем и медом, и неодобрительно косятся на соседние, облепленные садовыми муравьями, нераспустившиеся бутоны…

Она с детства обожала эти цветы.

Ну уж нет. Винсент недостоин пионов. Единственное, что ему доступно, – терпеливо, пока не заведется, дергать стартовый шнур газонокосилки. Или в лучшем случае вывинтить свечу и почистить зазор сложенной вдвое наждачной шкуркой.

Она медленно объехала вокруг участка – хотела убедиться, что Винсента в доме нет. Уже скоро полдень, наверняка уехал на работу. Ну что ж… Риск, конечно, есть. Надо поторопиться. В крайнем случае пригрозит позвонить Эйнару. До Эйнара в это время вряд ли дозвонишься, но Винсенту-то откуда знать.

Поставила машину у гаража, достала из багажника лопатку, перчатки, ведра. Покосилась на окно в кухне – все спокойно. Заглянула в гараж – пусто. “Мерседеса” на месте нет.

Дождь то прекращался, то принимался снова. Над Порьюсом уже много дней лежал тяжелый тоскливый туман. Такой мерзкой осени на ее памяти не было. Земля в саду чуть не заболочена, деревья отяжелели и поникли. Трава не стрижена уже несколько недель – ясное дело, напомнить некому. Ей-то что? Она здесь больше не живет.

Хенни начала с южных грядок, самых лучших. Там приживались культуры, районированные для пятой, а иногда даже для четвертой зоны[3]. Все заросло сорняками – подумать только, как легко испортить грядку. К следующему лету здесь будет дикий луг. Одуванчики, молочай, мышиный горошек и тому подобная нечисть. Винсент и пальцем не пошевелит. Пока агрессоры выглядят маленькими и беззащитными, но уже к весне руками не выполоть – с их-то длиннющими неуничтожимыми корнями.

Хенни остановилась как вкопанная. Не поверила глазам, зажмурилась, снова посмотрела.

И закричала. Даже не закричала – застонала от невыносимой душевной боли. Не обращая внимания на грязь, опустилась на колени и начала рыться в безобразных черных ямах.

Кладбище. Он их уничтожил, все до одного.

Будто кто-то воткнул в живот нож и медленно поворачивал. У нее внезапно закружилась голова, и пришлось опереться ладонью, чтобы не потерять равновесие. Сперло дыхание – клумбы с пионами пусты. Пионы выкопаны. Депортированы. Казнены.

Или все же тлеет искорка надежды? Не мог же он забрать все! Она чуть не побежала, скользя на размокшей земле. Но бывший муж постарался на совесть: во всем саду ни единого пиона. Может, посмотреть в компосте?

Она лихорадочно разбросала компостную кучу, но и тут ничего не было. Ни корешка, ни стебелька. Он, видно, догадался: она станет искать и, чем черт не шутит, найдет. Найдет и оживит.

Выкопал, отвез в лес и выбросил. И теперь они где-то лежат и умирают медленной смертью.

Тряхнул озноб, и она обхватила плечи руками. Да… если он хотел ударить побольнее – удалось. И говорить нечего – удалось. Скотина… это же ее дети! В последние годы она уделяла пионам больше времени, чем Ловисе. Годы и годы ежедневной заботы. Пылинки сдувала.

А он их погубил, намеренно и хладнокровно.

А может… сейчас же осень, сокодвижение замерло. К тому же эти постоянные дожди, влаги им хватит. Даже если он выбросил их в канаву, шанс есть. Какие-то, может, и выжили. “Английский королевский”, к примеру, самый устойчивый. Лежит где-то и страдает. Ранен, но не убит. Они все там лежат, стонут и утешают друг друга: Держись, приятель! Скоро придет Хенни, не сдавайся…

Только бы найти их до первых морозов, пока ледяные кристаллы не взорвали их изнутри. Пионы – крепкие ребята, надежда есть. Я заставлю его признаться, куда он их выбросил.

Дрожа от бешенства, она бросилась в кабину пикапа и повернула ключ зажигания. Винсент наверняка в конторе – каждый раз, произнося слово “контора” даже мысленно, Хенни брезгливо морщилась. Она выпытает у него, иначе… иначе она отомстит. Разгромит в клочья его любимую игрушку, этот чертов вертолет.

Глава 5

Барни Лундмарк придавил кнопку китайского помпового термоса и подождал, пока пластиковая кружка заполнится на две трети. Ровно на две трети. С утра он заправлял полную, на восемь чашек, кофеварку и варил кофе с расчетом на весь рабочий день. С расхожим мифом – дескать, кофе должен быть обязательно свежесваренным – Барни распрощался еще в гимназии, когда по выходным подрабатывал в кафе. Хозяин был скуповат, особенно в мелочах – запрещал выливать оставшийся после закрытия кофе, а на следующее утро велел разогревать его и подавать как свежий. Ни один из посетителей разницы не почувствовал. Постоянные клиенты считали, что в этом заведении кофе даже вкуснее, чем в других. Секрет заключался в изящных рёрстрандовских чашках, которые хозяин купил задешево на распродаже наследства какой-то одинокой богатой дамы. В обязанности Барни входило принести чашки с кофе на подносе с как можно более почтительной физиономией, будто доставляет невесть какое сокровище. Люди внушаемы – ни один не заметил, что подали им вчерашнюю бурду.

А здесь, в “Ваттенфале”[4], он пил из пластиковых кружек. Из конторы в Люлео[5] пришло указание: ничего одноразового, никаких пластиковых стаканов, тарелок, вилок и ложек. Кружки только фаянсовые, ножи, вилки и ложки стальные. Поел, выпил кофе – вымой за собой посуду. Новая экологическая политика. Плевать. Пусть там, в городе, играют в эти игры сколько вздумается, но не здесь. Термос легко взять с собой в машину при срочном вызове, а в кармане дверцы прекрасно помещается стопка пластиковых кружек – теперь они даже и с ручками, пальцы не обжигаешь. Хватит и ему, и благодарным техникам на вызове. Ясно как день.

– Чашку кофе? – предлагал Барни коллегам. – Сварен на самой чистой воде во всей Швеции. Чище не бывает.

И это правда. Умопомрачительно чистая вода из водохранилища в Суорве крутит турбины гидростанции в Виетасе. Так что в комнате отдыха, где он варит свой фильтрованный кофе, каждый вольт в розетке может гордиться наичистейшим и наиблагороднейшим происхождением. Там, за окном, – огромное водохранилище, и оно дает ток его кофеварке, а он, Барни Лундмарк, будто черпает чайной ложкой из Ниагарского водопада. Зачерпнул – и ладно, никто не заметит. Электроэнергия пойдет дальше, по шагающим строем, как солдаты, столбам высоковольтных линий, от столба к столбу, от одной подстанции к другой – к далекому югу, где живет столько народу, что даже странно, как люди не наступают друг другу на пятки.

С минуты на минуту должны подтянуться эти девицы, самое время пить кофе. Как же их зовут?.. Карина и Каролина? Или Карола и Катрин? Но они держатся отчужденно. Видно, считают недостойным заигрывать с простым работягой. Бегают по дамбе, втыкают в землю тонкие трубочки с проводками и щелкают по клавишам своих ноутбуков. Что ж… положение и в самом деле неспокойное. Все эти бесконечные дожди – каждый горный ручеек превращается в бурлящую реку с порогами. Даже в весенний паводок такого не было, а сейчас середина сентября. Водохранилище переполнено, по всему руслу открыли все или почти все заслонки. Обидно – столько электроэнергии пропадает, хватило бы отапливать целый город всю зиму. Но что делать, такое случалось и раньше. Дождливую осень еще никто не отменял. Бывает. Сценарии прописаны. Такой-то и такой-то паводок бывает раз в сто лет – значит, раз в сто лет надо сделать то-то и то-то. А кто знает, может, у них там и на тысячелетия все предусмотрено. Вот, пожалуйста, недавно расшифровали какие-то руны. Оказывается, в восьмом веке такая большая вода была, просто ужас. Чуть не все потонули. Всемирный потоп.

Ну нет, дамба построена с расчетом на самое худшее. Скоро придут осенние холода и все успокоится.

Дверь открылась. Катарина или как там ее… забыл. Мокрая как курица. Со шлема капает вода.

– Кофе? Сварен на чистейшей воде во всей…

– Некогда.

Вон оно что. Некогда. За каким хреном тогда явилась?

– Дождь так и идет? – сделал Барни еще одну попытку.

– Угу.

– И что вы там намерили?

– Могу я попросить мобильник? Мой сдох.

– Влажность, – кивнул Барни. Наверняка. Влажность, что ж еще.

– Да, разумеется. Влажность. Дай телефон, мне надо позвонить в Люлео.

– Сначала попроси как следует.

– Что?

– Попроси как следует – получишь.

– Да-да… дай мне твой телефон. Please…

– Нет.

– Да.

– Нет, – повторил он. – Телефон мне самому нужен. Это мой телефон. Но ты можешь получить чашку кофе.

– Телефон не твой, а “Ваттенфаля”.

– Как же, разбежалась.

– Дай телефон! – крикнула она. – Считай, это приказ.

Барни посмотрел на нее с внезапным интересом. Сучка. Не так уж редко встречаются, но это особый экземпляр.

– Не получишь, даже если отсосешь.

– Что ты сказал?

Он широко улыбнулся и отхлебнул кофе.

– Ты не описалась, часом?

– Я заявлю в полицию. Сексуальные домогательства. Такой ветер поднимется, у тебя последние волосенки снесет.

– Заявишь? Твои слова против моих, вот и вся заява.

– В таких случаях всегда верят женщинам.

– Вот и описалась. Ай-ай-ай, стыд какой. Кап-кап…

Ее и в самом деле начала бить дрожь. Современные девки… и какого рожна они такие чувствительные? Жизненного опыта – кот наплакал. Чему их там учат, в ихних университетах? Каждый десятник, каждый мастер должен знать: нельзя отказываться, когда простой рабочий приглашает на кофе. Обязана оказать уважение.

– Послушай, ты, умник… Мне нужно позвонить немедленно. Положение критическое.

– Критическое?

– Дамба.

– Что – дамба?

Барни валял дурака. После того кафе он сменил самое меньшее тридцать мест. Почти везде были в ходу такие страшилки: “критическое положение”, “повышенная готовность”, “чрезвычайная ситуация”. Уж кто-кто, а он прекрасно знал, как устроена пирамида. У твоего начальника тоже есть начальник. Возникла проблема – спихни наверх.

Достал из герметичного инструментального пояса телефон:

– На, возьми.

Она потянулась было, но он отдернул руку, поднял и помахал над головой. Успел глянуть – никаких сообщений, один пропущенный звонок. Кто бы это мог быть?

И тут произошло неожиданное. Соплячка изогнулась и метнулась что твоя кобра. С неожиданной силой вырвала у него телефон. Он среагировал инстинктивно, даже подумать не успел – дернул рукой и ребром ладони ударил ее по темени. Она пошатнулась, но удержалась на ногах.

– Отдай, сука! – заорал он, но было поздно: дверь захлопнулась.

Рука болела, удар пришелся на твердый шлем. Чертова баба.

Барни накинул куртку и собрался было догнать мерзавку, но замер. Что-то он почувствовал. Пол качнулся под ногами. Он несколько мгновений стоял неподвижно – ждал, не повторится ли. Нет, все спокойно. Будто сорокаметровый динозавр под землей поменял положение во сне и затих.

Землетрясение? Он был один раз свидетелем землетрясения, когда жил в Мальмбергете. Несколько лет назад. Тихие, почти незаметные волны в земной коре. Где-то появилась трещина в фундаменте, у кого-то заклинило подвальную дверь. Обвалилась шахта – как раз та, где недавно ставили новые двутавровые крепи и заливали бетоном. Это правильно.

Был бы телефон, тут же позвонил бы Баудину. Сигнал тревоги. Но телефон… надо немедленно разыскать эту сучку. Он же не собирался ее бить! Сработал рефлекс. Сама и спровоцировала.

Барни вышел под дождь. Тяжелые капли застучали по акриловому шлему. Стянул поплотнее шнуровку дождевика. Далеко не ушла. Вон она – бежит к дамбе по дороге, дугой огибающей насыпь. Оглянулась, заметила погоню и прибавила скорость. Он тоже побежал – так называемой трусцой, а потом и вовсе перешел на шаг. Кондиции, конечно, могли бы быть и получше. Никуда не денется, рано или поздно он ее найдет. Телефон же не общественный, его личный телефон! Если каждая профурсетка из Люлео… она его унизила и оскорбила! Вот именно – оскорбила. На всякий случай надо подготовиться, если она будет жаловаться.

Он внезапно остановился. Прямо перед ним поперек дороги шла извилистая трещина. Асфальт лопнул. Трещина не то чтобы большая, но и не маленькая, пара сантиметров. Вчера этой трещины не было, в этом он уверен.

Барни Лундмарк присел на корточки и сунул в трещину палец.

Сухо. Даже дождь не успел намочить землю, асфальт лопнул самое большее минуту назад. Нехорошо. Более того – очень плохо. Вот теперь ему и в самом деле нужен телефон. Чертова сучка…

Глава 6

Жизнь. Даже не сама жизнь, не понятие, а процесс жизни – что может передать его лучше и точнее, чем вода?

Лена Сунд некоторое время поиграла этой мыслью, попыталась почувствовать себя рекой, слиться с ней воедино. Понять внутреннюю сущность, понять медленный, непрерывный и неуловимо-загадочный балет духов реки.

Стура Люлеэльвен. Большая река Люлео – само название внушает почтение. Собственно, оно пришло с саамского – Stuor Julevädno. Что-то в ней шевелилось от этого названия, какие-то семейные корни. До чего же похожи на струны эти корни: только дотронься – начинают звучать. Просыпается музыкальный инструмент души. Кажется, бабушка где-то рядом… а вот и нет, не кажется, она ясно чувствует ее присутствие. Существо иного мира. Стоит за спиной, подняв ладони, будто благословляет или, может быть, лечит… Трогательная картинка: немощная, морщинистая старушка благословляет свою девочку и удивляется, как та выросла.

Две женские души – бабушка и внучка у величественной реки. Ей кажется – волны меняются, упорядочивают движение, приобретают форму человеческих зародышей. Поток хрупких тел, они протягивают к ней крошечные ручонки, взывая о помощи. Маленькие, еще не рожденные дети.

Она перевела дух и выпрямилась – так долго не двигалась, что в спине что-то хрустнуло.

Плотная группа, только что стоявшая под колышущейся крышей разноцветных зонтиков, разбрелась по берегу. Начинающие акварелистки сразу стали похожи на грибы из книги Эльзы Бесков[6]. Кто-то подстелил пластиковые матрасики, другие захватили раскладные стульчики. Сусси вообще примотала зонтик к шее и плечу. Смешно, зато руки свободны. А Маделен соорудила шаткий мольберт из каких-то сучков. Ветер рвет зонтики, но пока держатся, даже удивительно – ни один не вывернулся наизнанку и не сломался. Кружковцы согнулись над коробками с акварельными красками. Надо попытаться передать цветом движение воды.

Именно в этом и заключалось сегодняшнее задание – движение. И реки, и акварельной кисти. Отобразить воду водой же. Что-то в этом есть от крещения – своего рода ритуал. Обожествление воды. Первое, что сделала Лена, – спустилась к реке и набрала воды в кружку. Что может быть правильнее и естественнее – писать реку ее же водой… сама Julevädno текла по листу рыхлой акварельной бумаги.

Мелкий дождь не прекращался ни на секунду. Плотное кольцо измороси, как нимб, окружило ее четырехугольную акварель. Инь и янь, земля и небо, женское и…

– Бобер!

Все дружно подняли головы. Лабан, кто же еще. Лена пыталась не замечать этого типа с самого начала курсов. Но куда денешься – в каждом сообществе есть свой Лабан, свой нарциссист, свой змей-искуситель, уж это-то ей было хорошо известно, годы конференций даром не прошли. А Лабан-то точно знал, как себя подать. Прежде всего, он был самым молодым на курсах акварели, еле-еле за двадцать. Длинные слипшиеся волосы… к тому же мужчина. Лену с самого начала раздражало его присутствие: надеялась, что в кружке будут только женщины. Но больше всего бесили его дешевые трюки. Сегодня, к примеру, явился голым по пояс, хотя довольно холодно и дождь не перестает. Скорее всего, решил поиграть с их материнским инстинктом. И конечно, показать замысловатую татуировку на спине, змеящуюся между лопаток голубым водопадом. Он демонстративно отказался от зонта – будет писать акварель под дождем, пусть стекает по бумаге, наверняка получится интересный и неожиданный эффект. Дураку ясно, никакой эффект не получится, даже до него в конце концов дошло. Скомкал лист и швырнул на землю. И что означал этот идиотский выкрик? Какой еще бобер? Заметил бобра, что ли? Или это какой-то особый Люлео-жаргон? Как бы там ни было, надо проследить, чтобы подобрал испорченный лист. Должен знать – нечего мусорить на природе.

Лабан изогнулся и внезапно, ухая в такт, пустился в какой-то дикарский танец под музыку из наушников-затычек. Как будто мало музыки реки, шелеста леса и шума дождя! Хоть бы в сторону отошел – ну нет, как бы не так. Тогда это будет не Лабан, а кто-то другой. Лабан всегда должен быть в центре внимания. Ему всегда и всего мало. Как младенец: сосет и сосет, и дела ему нет до остальных. Наркоман. Наверняка кокаином балуется. Такому не могло не понравиться! Как же – наркота ставит человека в самое яблочко мироздания, в самый центр. Ненадолго и не бесплатно, но ставит. Ему только этого и надо. Но здесь-то он один. Никому нет дела до его кривлянья. Публики нет, вместо публики – космические лучи вселенского холода. Еще и вправду замерзнет, подхватит воспаление легких или что-то в этом роде.

– Ты брызгаешь! – запротестовала Маделен.

Что он может услышать с заткнутыми ушами? Продолжает свой танец, мотает головой и вихляется. Маделен повернула свой импровизированный мольберт на другую сторону, но теперь ей не виден пейзаж. Мотив, как говорят настоящие художники. Не оглядываться же каждую секунду. Демонстративно вздохнула, взяла сумку и мольберт и пересела подальше ото всех.

Ну и клуша… вот так просто – сдаться и уйти? С какого перепугу? А она бы… что – она? Что бы сделала она на месте Маделен? Да что угодно! Взять комок мокрой глины и залепить в ухмыляющуюся физиономию. Как тортом в кино.

Нет, это бы его только раззадорило. Нечего обращать внимания. Такой может сделать что угодно. Харкнуть на твою акварель. Или начнет рыдать, и все тут же проникнутся состраданием к обиженному, станут бросать на нее осуждающие взгляды. Может, Маделен и права. Нечего обращать внимания на идиотов. Действительно, встать и отойти – что проще? Сам выдохнется. Протянуть самовлюбленному нарциссу зеркало – пусть любуется сам на себя.

И погрузиться в живопись. Вода беспрерывно движется… и конечно же, конечно! Размывы и затеки акварели должны двигаться как вода, смешивая, смещая и разделяя слои, они должны ловить рефлексы света так, словно бы она, Лена, уже не участвует в процессе. Наблюдает со стороны… ну да, со стороны, она-то тут при чем? Если вода в реке не перестает удивлять бесконечной мимолетностью оттенков и переходов, почему та же вода должна вести себя по-иному на листе бумаги? Не мешать воде – вот и все, что от нее требуется.

И не думать, не думать… рука сама возьмет нужный пигмент, к черту самокритику!

Самокритика порождает неуверенность – вот с чем ей пришлось бороться с первого дня на курсах. И вечный грызущий голос, еще до первого прикосновения кисти к бумаге: ничего не получится, все, что ты делаешь, ничтожно и невыразительно.

– Почему ты пишешь всегда одинаково? Ты даже не пытаешься развиваться, искать что-то новое. Идешь по пути наименьшего сопротивления, не хочешь сделать даже минимальное усилие… ничего из этого не выйдет.

Отец. Вернее, то, что от него осталось, – вялое, незаинтересованное ворчание.

Ну нет. Открыть сердечные чакры. Пусть душу захлестнет ее же собственная скрытая энергия, которой отец за всю жизнь так и не помог отыскать правильный и радостный выход.

– Крупнозернистая у тебя есть? Грубая?

– Нет.

Лабан втиснулся к ней под зонтик. Еще не отдышался после своей дурацкой пляски. С волос капает, Лена еле успела прикрыть лист.

– Нет – значит, нет. Возьму обычную. – Он пожал плечами, полез мокрыми руками в ее рюкзак и начал ворошить содержимое.

Лена оцепенела. В животе появился противный холодок. Она знала это ощущение – смесь страха и готовой выйти из-под контроля ярости.

– Не таскать же с собой массу всякого барахла, – пояснил Лабан. – О каком творчестве может идти речь, когда ты вроде вола? Освободиться от всего лишнего, прислушаться к телу… тело никогда не врет.

– Поосторожней, слышишь… – Она совершенно растерялась.

– Никогда не таскаю с собой мольберт, – продолжил он, будто и не слышал ее слов. – И дождь… это же прекрасно! Дождь – это жизнь. Та самая жизнь, что дана нам с небес, надо постараться чувствовать эту жизнь всей кожей, как цветы…

Лабан вытащил альбом, вырвал пару листов. Зажал их зубами, сунул альбом назад в рюкзак, сел на корточки и начал расстегивать карман.

– И скотч, само собой… свой я забыл. В наружном кармане, да?

Лена наконец очнулась. Рывком выхватила у него изо рта бумагу, скомкала и сунула в рюкзак. Он удивленно поднял голову – так и сидел на корточках, с рукой в наружном кармане.

Она подняла ногу, прицелилась и резко толкнула его в голое плечо. К этому он готов не был. Повалился назад, нелепо взмахнув руками, и ударился головой о камень с таким звуком, будто хрустнула яичная скорлупа.

Лена попыталась сделать вид, что ничего не произошло. Вернулась к этюднику, но кисть дрожала. Она покосилась – Лабан лежал неподвижно, с полуоткрытыми закатившимися глазами, и на белки падал дождь. Ей показалось, что река остановилась, исчезли постоянно меняющиеся оттенки, осталось серое неподвижное стекло. И самосветящаяся, почти неоновая капля крови.

Он поднялся, встряхнул головой. Волосы слиплись. Даже не посмотрел в ее сторону – неверной походкой двинулся к реке, зашел по колено, согнулся и начал отмывать голову от крови. Длинные красивые пальцы кругами шарили по затылку, будто он хотел очертить границу ссадины, не позволить распространиться дальше.

Выпрямился, поднял руки и повернулся спиной к берегу. Выглядело как ритуал, как языческое приветствие отсутствующему солнцу.

Теперь все увидели кровь. Розоватая, разведенная водой, она стекала между лопаток. Сомнений не было: кровь. Реакция предсказуемая: кружковцы, точно их током ударило, схватились за кисти – какой мотив! Взбудораженная паводком река и одинокий юноша, взывающий к невидимому богу. И кровь, разумеется; кровь завершала гармонический хоровод символов: Иисус! И Лабан тоже это понимал. Дамы заахали – они чуть не тряслись от художественного волнения. Само собой, как же: женщины и кровь. Месячные, роды… и как же, как же, вот оно, причастие: этот юноша принимает на себя наши грехи. Он вторгается в душу, стирает, как ластиком, все, что ей, этой душе, принадлежит, – и водружает себя в центр.

Лена отложила кисть и начала укладываться. Рюкзак внутри, после того как он копался в нем, совершенно мокрый. Потом высушит. Проросшая травяными корнями земля, несмотря на дождь, была твердой и неподатливой, пришлось поработать каблуком, прежде чем продолбить более или менее заметную ямку. Слежавшаяся глина поддавалась плохо, но все же удалось наковырять достаточно и слепить плотный комок, из которого торчали, как щупальца, оборванные корешки. Потом второй и третий.

Она встала, подошла к реке, прицелилась и залепила комком грязи Лабану в спину. Осталась довольна собственной меткостью, швырнула второй – и тоже не промахнулась. Пятна на белой коже… странная картина: растушевка грязно-рыжих клякс розовыми струйками разведенной водой крови. Дамы словно очнулись от гипноза.

– Ты с ума сошла, Лена? Что ты делаешь?

– Отойди же, заслоняешь мотив! – крикнула она, досадуя на неубедительность интонации.

Лабан услышал. Несуетливо – наверняка примерился, чтобы вышло с достоинством, – повернулся и двинулся к берегу, с заметным усилием преодолевая сопротивление воды. На губах его играла странная улыбка – то ли насмешливая, то ли презрительная. Ясное дело, последнее слово должно остаться за ним.

Лена бросила на землю последний комок глины и заставила себя не шевелиться. Не бежать же от этого поганца.

– Отойди же, заслоняешь мотив! – передразнил он писклявым голосом.

По его поджарой груди тоже стекали розовые ручейки. Подошел совсем близко, поглядел, словно прицениваясь, внезапно схватил ее за запястье и сильно сжал – та же двусмысленная улыбочка, холодные, остекленевшие глаза.

Лена поняла мгновенно: он собирается окунуть ее в воду. Повалить в воду с индейскими воплями и продолжить свою пляску, будто все это обычная дружеская игра. Тогда он снова станет главным героем дня, а она… что – она? Его игрушка. Кот играет с мышью – чем не мотив?

Лена еле успела упереться ногой в камень и попыталась вырваться. Она даже не подозревала, насколько он силен. На голову выше плюс молодая энергия. Он потащил ее за собой, при этом громко и неестественно хохотал, показывал дамам – дескать, все в порядке, никакого конфликта, всего лишь игра. Дамы сидели на холме, как редкие зрители на футбольной трибуне. Кто-то даже схватился за карандаш, вспомнив, видно, одну из лекций, когда Ментор долго и многословно убеждал: старайтесь уловить динамику, движение. Природа, растения, люди, животные, даже горы – все в движении, движение важнее всего. Ну да, сейчас он ее макнет. Даст подножку и свалит в ледяную реку. И никто не заступится, ведь она сама его спровоцировала.

Почему кошка драная? Потому что злая.

Лабан неумолимо тянул ее к воде. Лена упиралась изо всех сил, но ничто не помогало. Он, продолжая делано хохотать, преодолевал ее сопротивление, оттаскивал от спасительных камней – метр за метром. Так заведено веками – женщина подчиняется мужскому насилию. Как же – ведь они, мужчины, ничего плохого нам не хотят. Они просто так устроены.

Ну нет. Эта сказка не про нее.

Расстояние между ними в две вытянутые руки она преодолела одним прыжком. Оставалось совсем немного, он уже был по щиколотку в воде. Прыгнула, как пантера, так, что вода взвилась фонтаном из-под ног, нагнулась и впилась зубами в его руку. Впилась по-настоящему, со всей силы, как будто это была не живая человеческая рука, а сверхпрочная резиновая кость, долгоиграющая забава для собаки. И тут же почувствовала во рту солоноватый, металлический вкус крови.

Лабан завопил почти фальцетом, как женщина, – вопль боли и страха. Это же его правая рука – рука художника! И дрочит наверняка правой. Полукруглые метки от зубов мгновенно почернели и медленно набухали кровью.

Он наклонился, поднял камень величиной с детскую голову и замахнулся.

Глава 7

Винсент Лаурин оглядел контору. Как будто бы все. Кофейник сполоснул, вымыл чашку, стряхнул крошки со стола. Бумаги… бумаги пусть останутся, надо только сложить поаккуратнее. Унитаз… Налил в унитаз зеленую жидкость из яркой пластмассовой бутылки, повозил щеткой и спустил воду. И пятна на мойке… тоже надо вымыть, но не чересчур тщательно. Ничто не должно быть чересчур. И преувеличенная, неестественная чистота, и грязь наводят на одну и ту же мысль: депрессия и отчаяние. Этому человеку надоело жить.

А он сам? Его тело? Достал дезодорант, потер подмышки. И зубы почистил – идентификацию проводят по зубам. Какой-нибудь ко всему привыкший судебный эксперт разложит их в кювете из нержавейки, натянет резиновые перчатки и начнет по очереди брать и разглядывать. Один за другим – его зубы.

Пусть обгорелые, пусть окровавленные, но уж во всяком случае без загнивающих остатков еды.

Трусы он предусмотрительно надел чистые. Неординарная мысль: именно трусы определяют память о человеке. Подумать только – на нем были грязные трусы.

А может, и нет. Ничто не имеет значения, но хочется умереть чистым.

И летная форма. Собственно, из летной формы только куртка, темно-синяя, с массой карманов. Что же касается брюк, то одно дело, когда проводишь экскурсию “Лапландия с высоты птичьего полета”, тогда брюки костюмные, с отутюженной складкой. А если летишь в какой-нибудь саамский лагерь, то грубые, прочные штаны, как и куртка, с множеством карманов. Туристские. Никакой фуражки или пилотки – но обязательно солнцезащитные очки. Обязательно. Все же знают – Винсент никогда не летает без очков. Вертолетные курсы он проходил во Флориде, а во Флориде без очков невозможно. Они там, похоже, и не снимают их никогда. Как в кино – что за пилот без темных очков?

Проверить еще раз, не торопясь. Нормально – все выглядит так, будто погибший покинул контору для очередной воздушной экскурсии. Думать не думал, что эта экскурсия последняя в его жизни. Все останется Ловисе, дочери погибшего. Все, что у него есть, достанется ей. Плюс страховка, плюс похоронные. Не меньше миллиона. Она даже сможет отказаться от студенческого кредита. И Винсент почему-то уверен – дочь наверняка позаботится, чтобы гроб заказали приличный. А может, когда все закончится, когда пройдет шок… может, даже почувствует укол потери, поймет, что он все-таки ее очень любил. Даже вложил фотографию в бумажник – тоже своего рода намек, хотя он и не имел такой привычки. Да, когда Ловиса была совсем малышкой, он всегда держал с собой ее трогательные снимки, а потом – нет. Если машина не сгорит дотла, бумажник тоже передадут Ловисе – осмотрят, сделают какие-нибудь анализы, составят протокол и передадут. Не могут не передать. Откроет и увидит: она была с отцом в его последнем полете. У самого сердца.

Дождь заметно усилился. Винсент запер контору. Взял, как всегда, карту с маршрутом, сумку с бутербродами и термос. Все должно выглядеть как обычно, будто он собирался приземлиться в Сталолуокта, попить кофе и позавтракать. Причина есть – Нильс Хенрик и вся его команда просили заскочить. Саамские поселки – самые крупные заказчики в это время года. Время забоя оленей и переезда на другие пастбища. И по дороге – надо же такому случиться! – вертолет возьмет курс немного правее, к Сареку. Ошибка навигации в тумане вещь не такая уж редкая. И прощай, жизнь. Удар – и все. С земли увидят только дымок из лабиринта ущелий, утесов и ледников… его отлетающую душу.

И вот тут-то потребуется сила воли. Преодолеть выработанный тысячами летных часов рефлекс, не рвануть штурвал, не попытаться избежать катастрофы – сидеть и смотреть, сжать зубы и постараться не замечать отчаянные вопли бурлящего в крови адреналина.

Он запустил ротор – надо прогреть двигатель. Пробежал глазами чек-лист, проверил показания приборов, температуру, уровень топлива. Надел очки – с желтоватыми, специально приспособленными для тумана стеклами. Маршрут заранее согласован с наземными службами в аэропорту Каллакса. Все по давно вызубренным правилам. Рутинный полет. Посмотрел наверх – лопасти ротора, поначалу вращавшиеся медленно и неохотно, уже почти неразличимы.

И почти одновременно краем глаза заметил приближающуюся машину. Это еще что? Пикап резко затормозил, и… о господи… кто же еще! Разумеется, Хенни. С искаженным яростью лицом, не обращая внимания на дождь, мчится к вертолету.

Только не сейчас. Только не сейчас! Он покачал головой и нажал рукоятку газа.

Сильный удар. Боковое стекло мгновенно покрылось паучьей сетью трещин. У нее молоток! Она взяла из машины молоток. И опять подняла… Она что, не знает, сколько стоит стекло в кабине? Гневно искривленный рот – что-то кричит. Винсент отложил наушники и приоткрыл дверь.

– Пионы! Где мои пионы, сукин сын?

Еще один удар в кузов. И еще один. Он представил безобразные вмятины. Неужели она приперлась только из-за этих самодовольных цветов?

– Выкинул в лесу.

– Где! Говори – где?

Она подняла глаза на вращающийся винт. С ума, что ли, сошла? Не соображает: швырнет молоток в ротор – сама погибнет. Сломанные лопасти разлетятся, как наточенные косы, только в сто раз быстрее! А ведь и в самом деле сейчас запустит, физиономия совершенно безумная, зрачки расширены. Ну точно – помешалась на этих цветах.

Но продолжения он не ожидал. Хенни рванула на себя дверцу и бросилась на него. Что она хочет? Избить его? Убить? Во всей сцене было что-то настолько комическое, что он невольно улыбнулся – она собирается убить человека, который уже мертв. Убить второй раз. Она барахталась у него на коленях и что-то истерически визжала, ему никак не удавалось разобрать слова.

Он посмотрел в окно и какое-то мгновение не мог понять: что происходит? Перед ним росла грязно-бурая, покрытая пеной гора. Она двигалась прямо на них, подминая корабельные сосны, столетние ели и даже столбы высоковольтной линии, они гнулись и ломались, как соломинки. И дома… дома! О дьявол, там же могут быть люди! И Хенни… дерется, царапается, орет… одно и то же слово:

– Взлетай! Взлетай!

Что она имеет в виду? Вертолет? А, ну да… он же сидит в кабине вертолета с прогретым двигателем.

И еще до того, как он успел сообразить и хоть как-то оценить происходящее, засевший в душе пилот уже принял решение: Винсент прибавил газ, нащупал между ляжек бывшей супруги рукоятку изменения угла лопастей и сдвинул ее на “взлет”. Машина взмыла в воздух и удержалась, несмотря на глухой, тяжелый удар в брюхо.

Зверь не допрыгнул, только щелкнул зубами.

Вверх, вверх… в мягкую пелену дождя, в безопасный, прохладный туман.

Глава 8

Барни вытер мокрое лицо и продолжил погоню. Наглая девица уже была на дамбе, на ходу кричала что-то в телефон. Наверняка зовет подружку на помощь. Значит, будут двое против одного.

Уровень воды… он такого никогда и не видел. Выше максимальной отметки. Как прилив в море, подумал он. Прибывает и прибывает. Скоро начнет переливать дамбу.

Внезапно городская стерва остановилась. Нагнулась и посмотрела вниз. Что она там ищет? Барни прибавил скорость – заболело колено. Давно пора сбросить вес. И со снюсом[7] завязывать. Много чего пора… теперь еще и правое колено заскрипело. А она… чем она там занимается? А вот и подружка появилась, в таком же голубом дождевике. Но ей еще бежать да бежать, он доберется быстрее. Если, конечно, колено позволит – может заклинить так, что с места не сдвинешься. И селезенка колет – как ножом под ребра.

Но он не остановился, хотя следовало бы передохнуть. Охотничий инстинкт – куда его денешь? Древняя штука. Вонзить зубы в горячее мясо… Но почему она не убегает? Забыла, что сперла у него телефон?

– Давай сюда мобильник, мать твою! – прорычал Барни.

Она не ответила. Посмотрела на него, и он поразился – лицо белее мела. Но не убежала. Он протянул руку:

– Давай сюда телефон, и забудем про это.

Она покосилась на приближающуюся подругу. Хотела что-то сказать, губы зашевелились, но не смогла выдавить ни звука. Заигрывает с ним, что ли?

И тут Барни услышал необычный звук. То есть звук вполне обычный, но не для этого места.

Он подошел к решетке и заглянул вниз.

Из трещины в вогнутой ребристой бетонной стене, пульсируя, как кровь, струей вытекала вода.

– Коричневая! Грязная! – крикнул он внезапно охрипшим голосом.

Она не ответила, но дураку ясно: думает о том же, что и он. Рыжая вода. Бетонная скорлупа дамбы лопнула, и из нее вымывает засыпку. Медленно, но верно. Тысячи тонн земли. И не так уж медленно, все быстрее и быстрее.

– Надо линять отсюда!

Она дрожащими пальцами лихорадочно нажимала клавиши телефона. Ошиблась, начала заново.

– Берегитесь! – Ветер донес отчаянный крик ее подруги.

В верхнем бьефе водная гладь совершенно неподвижна, если не считать ряби от мелких уколов дождя. Пока… Суораяуре, Аккаяуре, вся система водоемов, перекрытых дамбой. Миллиарды тонн воды чудовищным брюхом навалились на хлипкое человеческое сооружение и ждут своего часа.

Кажется, дождались…

– Надо немедленно рвать отсюда! – проорал он.

И словно в ответ на его призыв полотно под ногами качнулось, задрожало и, как ему показалось, просело на несколько миллиметров.

– Быстро!

Девушка прижала мобильник к уху и нетерпеливо перетаптывалась – по-видимому, никто не брал трубку.

Барни подошел и схватил ее за руку с телефоном. Она дернулась, как пойманная птица, но он был намного сильнее. Наверняка останутся синяки.

– Дай сюда телефон, черт бы тебя побрал!

Она покачала головой. Шлем мотается на голове – не было бы ремешка, соскочил бы.

– Бе-ереги-итесь! – кричала напарница.

Внезапно в руке девицы зазвонил телефон.

– Алло! – крикнул он. – Дамба! Дамба вот-вот, мать ее…

Он не знал, нажала ли она кнопку ответа, и даже если нажала, слышал ли кто-то на другом конце его крик. Вывернул руку в запястье и потянул на себя. Она попыталась вырваться. Мобильник упал на полотно и, отскакивая от бетона дамбы и подмигивая светящимся дисплеем, полетел в воду.

– О дьявол!

Он с силой дернул девушку за руку. Она застонала, послышался противный треск разрываемого дождевика. Покачнулась и упала – сознание, что ли, потеряла? Нашла время, дура… Уж не убил ли, часом?

Его начало трясти. Он мгновенно сообразил, что это не озноб страха – под ногами ворочался и рвался на волю гигантский зверь, чудовище, готовое разнести в клочья наспех сооруженную для него хлипкую клетку. Полотно вибрировало все сильнее.

По бетонной поверхности поползла трещина, совсем рядом, небольшая, сантиметр, не больше, и из нее тут же фонтаном забила вода. Трещина быстро расширялась. Как в кинокомедии, успел подумать Барни. Одна нога в лодке, другая на берегу.

– Надо уходить…

Подбежавшая подружка смотрела на него как на чудовище. Будто это он тряс дамбу.

– Валим! – Барни повернулся к тому берегу, откуда пришел.

– Ничего подобного, только туда, – она показала на другой берег, – там безопаснее!

– Как же… на тот свет добраться, может, и безопаснее.

– Ты ее ударил, я видела…

Еще одна идиотка. Надо бы и эту мазнуть по размалеванным губешкам.

Некогда. Он неуклюже перепрыгнул фонтанирующую трещину и оглянулся.

Подруги постояли в нерешительности и двинулись, ускоряя шаг, на другой берег. Господи, что за тупицы… Дамба вибрировала все сильнее. Уже не в одном, а в нескольких местах забили фонтаны воды.

Барни заставил себя остановиться и побежал назад, крича и размахивая руками:

– Сюда, бегите сюда! Вы что, ослепли? Спятили?

В ту же секунду обе отчаянно закричали и словно поскользнулись. На его глазах дамба вздрогнула и просела, он видел такое только в фильмах про землетрясения. И все ж Барни успел ухватить виновницу его злоключений за руку. Отбивается, верещит что-то, подруга тащит ее в другую сторону… Ну что – тут только сила. Он дернул руку к себе. Вложил в этот рывок все свои сто килограммов веса и все-таки оторвал от подружки. Под ними что-то происходило, от тихого, но оттого еще более жуткого низкочастотного гула хотелось бросить все и бежать куда глаза глядят. Внезапно полотно перекосилось еще сильнее, превратилось в довольно крутую наклонную плоскость, и Барни еле удержал девушку, упершись ногами в излом бетона. Она просто-напросто висела у него на руке.

– Да помогай же, – хрипло проорал он.

Ей и в самом деле удалось зацепиться и выбраться на еще не просевшую часть.

Они побежали что есть сил. Гул внезапно превратился в оглушительный рев, как в самолете, когда продуваешь уши при посадке. Барни не оглядывался. Легкие невыносимо жгло. Он перепрыгивал через трещины, борясь с желанием остановиться, отдышаться, – и будь что будет. В колене что-то хрустнуло. Он упал ничком и закашлялся, изо рта клейкими нитями летела пена. Поднял глаза – ее лицо выросло до невероятных размеров, заслонило небо.

И только тогда он повернул голову.

Мир перестал существовать.

Описать невозможно. Миллиарды тонн разорванного в клочья мира. Он рефлекторно потянулся за мобильником, собрался сделать снимок – и вспомнил: телефон лежит на дне этого ада.

У него даже нет камеры, чтобы это запечатлеть. Только глаза. Ничего не остается – лишь сидеть и смотреть.

Даже вообразить не мог, что человеку суждено такое увидеть.

Глава 9

Лабан поднял камень и замахнулся. Кто-то из женщин пронзительно завизжал. Лена не двинулась с места. Очередное шоу, опять примеряет главную роль.

– Не посмеешь, – тихо и презрительно произнесла она.

Лабан изогнулся, напрягся – видно, постарался изобразить античную скульптуру. Вылитый дискобол. Или метатель копья с какой-нибудь амфоры. Дамы тут же схватились за карандаши. Ни одна не встала на ее защиту, даже слова не сказала. Сидят и изображают святую преданность искусству. Как это знакомо… та же история, что и в школе. Все эти идиотские собрания… У нас проблемы с дисциплиной, говорит ректор[8], и все дружно кивают: да-да, как же, проблемы с дисциплиной – и говорят, говорят, говорят… а в конце концов приходят к выводу, что дисциплина хоть и хромает иногда, но более или менее ничего. У других хуже. И обязательный протокол: да, кое-что могло быть и получше, но, принимая во внимание… в общем, терпимо. И ни одна шавка не решается вякнуть. Куда девались страстные речи в учительской, сплетни, вечно интригующие группки и отщепенцы? И уж кому бы стоять на своем, как не профсоюзному бабью с их неизменными прическами под французскую училку – подглядели когда-то в кино, – так нет, сидят овцы овцами и кивают, кивают.

Помнится, ей тогда пришел на ум брехтовский зонг – что-то там про шагающих под барабанный бой баранов, которые сами же и поставляют для этих барабанов кожу.

И она попросила слова. Не хотели давать, уже вроде бы подвели черту в так называемых дебатах, но она все равно начала говорить.

И выложила все, о чем шептались в коридорах и на ланчах.

Словно сквозняк пробежал по учительской: заежились, задергались и, конечно, тут же нашли корень проблемы.

Она сама. Лена. Кто же еще? Ах, какая неприятность! Среди прелестных, мирных овечек обнаружилась одна паршивая.

И понеслось! Сразу стало ясно, что именно надо подправить в их благородной деятельности. Разумеется, корректно и осторожно, в лучших традициях шведского консенсуса. Еще одно собрание, потом еще одно, предложение другого места, конфликтологи, психотерапевты… История тянулась два семестра, пока не признали: бедная женщина переутомилась. Utbränd. Outburned. Сгорела на работе. Можешь ехать домой и отдыхать, пока не поправишься. Восемьдесят процентов зарплаты.

Бред. Ничего она не переутомилась и не перегорела, но урок получила: помалкивай, и все будет в порядке. На том стоит общество. Вот вам пример: мерзавец над ней издевается, а этому бабью хоть бы хны. Сидят и мусолят свои кисточки. Как свет упал – важно, а человек… что – человек? Человек – хрен с ним.

Лена глубоко вдохнула, повернулась к Лабану спиной и, стараясь не втягивать голову в плечи, собрала рисовальные принадлежности в рюкзак. Затем взяла зонтик и начала подниматься по береговому откосу. На сегодня хватит. Никаких размывов-подмывов, наплывов-заплывов, никаких затеков, никаких попыток угадать прихотливую игру пигментов и передать непередаваемое – вечное движение реки. Никакого обсуждения сделанных набросков после совместного дружеского пикника.

Разболелась голова. Знакомая история, хотя головная боль все же лучше депрессии, это она уже поняла. Лучше любая боль, чем медленная смерть под одеялом.

Надо уходить. Вернуться в шале, свернуть спальный мешок на двухъярусной кровати, собрать барахло и уходить. Интересно, далеко ли до дороги? И нелегко придется – художественный скарб в рюкзаке весит немало, да еще этот чертов дождь. Холодно, мокро… ну и что? Она прекрасно знала, что будет, если останется. Лабан не успокоится. До разбора рисунков дело не дойдет – он будет демонстрировать дамам ссадину на затылке, следы зубов, рассказывать, как с ним жестоко обошлись и как ему плохо. И все примутся ахать, сочувствовать и поглядывать на нее с осуждением. Знакомая история – все против нее.

Откос был довольно крутым, ей пришлось остановиться и отдышаться. Внизу дамы продолжали рисовать позирующего Лабана. Двенадцать зонтов, двенадцать женщин, склонившихся над мольбертами. Никто не попытался ее догнать, спросить, что на нее нашло, как она себя чувствует. Никто, даже Маделен. Художницы… оказывается, вот что это значит – быть художником. Уставиться в одну точку, пока весь мир не сузится до жалкого прямоугольника, который можно изобразить на бумаге карандашом или красками.

Натурщик успокоился, сел на камень и принял медитативную позу – ни дать ни взять роденовский Мыслитель. Одной рукой обхватил колени, другой подпер подбородок. Голова в полупрофиль, взгляд устремлен на реку. Господи, какая пошлость. Китч.

И именно в эту минуту, когда она нашла это слово, китч, Лена услышала слабый звук, какой-то неясный шорох. Будто в кронах деревьев внезапно зашумел ежесекундно прибавляющий в силе ветер. Странно: кроме нее, среагировал только Лабан. Вскочил с камня и начал вглядываться в верховья реки. Шум становился все сильнее и сильнее, у нее даже мурашки побежали по коже. Теперь он походил на отдаленные непрерывные раскаты приближающейся грозы. В такую погоду хорошо бы оказаться под крышей.

И тут Лабан, скользя и спотыкаясь, побежал вверх по крутому откосу. Спектакль продолжается, успела подумать Лена, но посмотрела на реку и остолбенела.

Излучина исчезала прямо на глазах. Река шла сплошным потоком. Кто-то из дам закричал, но Лена не услышала крика. Увидела только искаженную ужасом физиономию и широко открытый рот, все звуки заглушал нарастающий грохот. Поле зрения сузилось, по какой-то дикой прихоти сознания она вспомнила медицинский термин “туннельное зрение”. Сердце выпрыгивало из груди. Завороженно, не двигаясь, она смотрела, как гнутся и ломаются деревья, как исчезает береговая линия – единственное, что связывает воду и сушу в понятное человеческому рассудку целое. Вот вода, а вот суша. Пункт отсчета в устройстве жизни.

Ноги дрожали так, будто неведомый кукловод дергал за ниточки, пытаясь выбивать ее ногами барабанную дробь. Судорожно, почти захлебнувшись, вдохнула.

Наверное, этого недостаточно – просто жить, успела подумать Лена. Требуется что-то другое.

Начинающих художниц накрыла огромная, ревущая тьма.

Глава 10

Ловиса не успела вырулить за ворота, как почувствовала уже ставшую привычной в последние дни дурноту.

Черт, только не в машине. Включила на полную мощность вентилятор, опустила стекло и с облегчением ощутила холодные уколы дождя на щеке. И еще странный запах в машине… отвратительный, тошнотворный. Должно быть, Уле Хенрик что-то перевозил и запах въелся в обивку. А скорее всего, никакого запаха нет. Чудится. Гормоны уже занялись своим делом – перестраивают организм. Меняется тело, органы чувств воспринимают окружающую среду на новый, материнский лад. Появляются обонятельные и вкусовые галлюцинации. Не ожидала, что эта перестройка начнется так быстро.

Надо сосредоточиться на дороге. Недалеко, пара километров, потом поворот – и к реке, к папиной конторе. Видимость отвратительная, туман, и этот нескончаемый, неутомимый дождь. Добраться поскорей, забежать в туалет, вымыть лицо холодной водой. И вырвать, если удастся, хотя рвота облегчения не приносит.

Что же это за вонь? Дизель? Или фенол? Что-то химическое, ничего хорошего для ребенка. Она наклонила голову поближе к дефлектору и с трудом подавила позыв на рвоту. Кондиционер не работает, воздух уже нагрелся и отдает тем же опасным запахом. Что же он возил? Наверняка что-то для работы. Керосиновый камин? Или рулон строительного полиуретана – они иногда им пользуются, когда перегоняют оленей, хотя все равно непонятно зачем. Саамы занимались этим и тысячу лет назад, когда никакого полиуретана и в помине не было. Сколько раз говорила – бери “тойоту”, когда возишь всякую дрянь. Запахи всасываются в кровь, а у нее с ребенком кровь общая. Дитя любви… Она произнесла эти слова вслух и, несмотря на полуобморочное состояние, улыбнулась.

Нет, не дотянет. Осталось совсем немного… но не блевать же в машине.

Ловиса съехала на обочину у добротного двухэтажного дома и еле успела выскочить наружу. Ее вырвало, потом еще раз. Не надо было пить кофе – рвотные массы черные, как деготь, и примерно такой же вкус. Вообще пора отказаться от кофе.

Дождь не стихает. Не особенно сильный. Не летний ливень – обычный, моросящий осенний дождь. Река за деревьями в поблескивающих пятнах, похожа на жесть после неумелой чеканки. Посмотрела на окна дома – не видит ли кто, как ее выворачивает наизнанку. Хотя могла бы и не смотреть, там никого нет. Все знают: дом купили южане и пользуются им только летом. Любители северной природы, но только до той поры, пока она не особенно северная. Зиму тут они вряд ли бы пережили.

Папина контора совсем близко. Она прислушалась. Шум двигателя… или показалось? Запустил ротор… Куда он собрался в такую погоду?

Она отшатнулась – мимо на большой скорости пронесся пикап, круто, с заносом, обогнул ее припаркованный “вольво” и исчез за поворотом.

Как такое может быть? Это же пикап Эйнара! А за рулем, конечно же, мама. И что это может значить? Только одно: сейчас опять начнется ссора.

Ловиса стерла с губ жгучий желудочный сок. Наверное, папа знал, что ему предстоит, поэтому так странно разговаривал. Искал поддержки. Знал, что мама что-то затевает, и искал поддержки. Опять деньги, разумеется. Не остановятся, пока не разорвут друг друга в клочья.

Внезапно в голову пришла мысль. Даже не пришла, а вспыхнула, как шаровая молния, – маленький ослепительный шарик. Сейчас же ехать к ним и рассказать новость. Поздравляю, дедушка и бабушка. Вы первые, кто узнал.

Шум двигателя нарастал. Неужели отец знал, что мать вот-вот появится, и решил удрать? Но… странная история… это вовсе не двигатель. Гул приближался с другой стороны, с верховьев Люлеэльвен. Она встала на бетонное полукольцо вокруг гриля.

И увидела.

Ребенок… страшная мысль. Ребенок. Не отводя глаз с взбесившейся реки, Ловиса попятилась к дому. Пожарная лестница начиналась метрах в двух от земли. Она взлетела на нее, как кошка, и начала карабкаться вверх.

И ее накрыла тяжелая ледяная мгла.

Глава 11

Адольф Павваль в изнемогающем “саабе” что есть сил вдавливал педаль газа. Кузов жалобно стонал и вибрировал, машина то и дело уходила в занос, даже на мокром асфальте оставались тревожные черные следы. Курсы по вождению… какое счастье, что он в свое время не пожалел денег и прошел курсы вождения в Англии. Ментора звали Райнер, неопрятный и громогласный толстяк, вручивший им по окончании диплом с красивыми жирными печатями, – прекрасно понимал, что именно произведет впечатление на будущих работодателей, не особо охотно доверяющих дорогие машины неопытным водителям. С первого дня Райнер дал понять: никаких вопросов, касающихся его прошлого. Хотя позже время от времени вроде бы нечаянно делился инсайдерскими воспоминаниями о службе в MI5, в каком-то африканском посольстве, где, разумеется, не обошлось без драмы с заложниками. В его речи мелькали имена Мадонны и Спрингстина и, само собой, террористов, которых удавалось накрыть как раз в тот момент, когда они уже надевали пояса шахидов. Впрочем, курсанты тоже были хороши – компания искателей счастья и социопатов. Кока-кола-зависимый молодняк из пригородов, выросший на полном наборе “Крепких орешков”, коротко стриженные сербы в костюмах, не выпускающие из рук мобильников. Более или менее нормальным, пожалуй, был только он, Адольф Павваль. Сокурсники таращились на него с непониманием, когда он рассказывал, что взнос за курсы почти целиком оплачен агентством по трудоустройству. Грант называется “Начни свое дело”, объяснил он и, подумав, перевел на английский: Start It Yourself Subsidy. Без этих денег не видать бы ему курсов как своих ушей.

Занятия сводились к одному: как быстрее и эффективнее спалить покрышки. Гоняли на щербатом бетонном полигоне под Лутэном, где едкий химический чад жженой резины никогда не выветривался из заброшенных цехов, оседая на ржавой арматуре, скорбно торчащей из осыпающихся стен. Кое-что он освоил еще дома, на обледеневших деревенских дорогах, так что нарезать пятаки по льду с ручником труда не составило. Но было много и такого, о чем он и понятия не имел. К примеру, как прорываться через заграждение или избежать попыток вытеснить твою машину с дороги.

– В Ливане ты был бы мертв уже четыре раза, – кричал Райнер в уоки-токи. – Первый – когда не проверил, не прячется ли кто-то на заднем сиденье. Второй – когда забыл посмотреть, нет ли под колесом ручной гранаты. – Помедлил секунду и добавил для ясности, чтобы ученик осознал безнадежность своего положения: – Снятой с предохранителя.

Третью и четвертую смерть Адольф никак не мог припомнить – но какая разница? Помер – значит, помер. Одного раза хватит.

В этой профессии редко удается сделать больше одной ошибки.

Но вот что лучше всего врезалось в память на курсах экстремального вождения, как называл их Райнер, – мощность двигателя. Как много значит избыточная мощность. Акселерация. Способность преобразовать химическую энергию топлива в кинетическую в кратчайшее возможное время. Под капотом “сааба” – инженерное турбо-чудо в двести восемьдесят лошадей с приемистостью как у “феррари”. Смесь бензина с воздухом компримируется и через сложную систему цилиндров, ремней, валов, через шестеренки коробки передач превращается в мощную, направленную вперед силу. А сейчас, в момент наивысшего напряжения, мотор рычал, как раздраженный лев. Спину вдавило в сиденье, будто сзади его подпирала чья-то огромная нога.

Мир вокруг быстро темнел. В зеркале заднего вида громоздилась темная масса, и хотя “сааб” летел с огромной скоростью, растущий вал мрака не отставал, а неумолимо приближался.

И все же настиг. С чудовищным ревом, который буквально оглушил Адольфа, накрыл машину и придавил ее гигантским брюхом.

Последней мыслью Адольфа было вот что: он подумал про машину. Машина… кокон, панцирь, крепчайшая раковина, защищающая его хрупкое тело. Он чувствовал себя голым, когда покидал водительское кресло. А за рулем и плечи становятся шире, и взгляд умнее, и жизнь получает вектор – только вперед. Как и у всех опытных водителей, грань между человеком и машиной почти незаметна, а иной раз и вовсе исчезает. Кузов – как часть твоего лица. При парковке чувствуешь, как невидимое заднее крыло приближается к соседней машине, и ощущение, будто это не лакированный металл, а твоя щека. Люди, наплевательски относящиеся к своей машине, не в состоянии позаботиться и о собственном теле. Он сам вывел этот закон и ни разу не встретил его опровержения. Даже мысль об интимных отношениях с женщиной, приехавшей на свидание на немытой машине, приводила его в дрожь. И он не понимал людей, разъезжающих на старых, чихающих, поцарапанных и ржавеющих “комби”. Это уже не машина. Средство передвижения, не более того. Вроде ходунков. Так некоторые парни щеголяют в драных спортивных костюмах, но никакого отношения к достатку эта манера не имеет. Не то чтобы у них не хватало денег, нет – обычная лень. И конечно, каждый достойный этого звания автомобилист обязан иметь мини-пылесос. У него лежит такой в левом дверном кармане, под рукой, – изящный лакированный приборчик, и он пользуется им постоянно. Воткнул штекер в гнездо для прикуривателя, поводил наконечником по коврикам и между сиденьями – работы никакой, а ощущение совсем другое.

Вот именно этот настрой и подвигнул его к покупке “сааба”. Эта модель выпущена всего-то в нескольких десятках экземпляров. И в самом деле – двигатель уникален. В конце восьмидесятых несколько финских конструкторов на фабрике “Вальмер Линнавуори” в Нюстаде получили задание: уместить под капотом восьмицилиндровый двигатель. Главному инженеру Мауно Иливакери пришла идея сложить два четырехцилиндровых мотора под углом, в виде буквы “V”, и таким образом избежать увеличения моторного отсека. На испытаниях на немецких автобанах машина легко достигала 250 километров в час. Конструкция оказалась и точно рассчитанной, и надежной.

Решено было использовать двигатель в новой программе саабовских лимузинов. Удлинили “сааб-9000”, усилили раму, поставили пуленепробиваемые стекла и кое-какие прибамбасы, явно навеянные бондианой. И под капот воткнули финское изобретение.

К сожалению, в дело вмешался совладелец “сааба”, автомобильный гигант “Дженерал Моторс”. Американцы настояли, чтобы в лимузинах использовали их собственный шестицилиндровый мотор. Таким образом Адольф Павваль оказался обладателем раритета – лимузинов с восьмеркой наверняка осталось не больше десятка, а то и меньше.

Этот экземпляр несколько лет принадлежал бельгийскому посольству в Стокгольме, потом какой-то вип-конторе, возившей поп-звезд из “Гранд-отеля” в Глобен[9] на концерты. Потом “сааб” дежурил на Стуреплане, подбирая подгулявшую золотую молодежь, не пугающуюся бешеных расценок. Наверняка много чего происходило на заднем сиденье – и трахались, и баловались кокаином. Кожаные сиденья сзади… не скажешь, что с иголочки, хотя он, когда купил это чудо, возился с ними много часов: чистил специальной жидкостью, смазывал и полировал. Иногда, если запустить вентилятор на полную мощность, до сих пор можно уловить легкий запашок тонких бельгийских сигарет. И марихуаны – если принюхаться.

Счастью его не было предела. Достаточно взяться за ручку дверцы – сделана по специальному заказу, скрытая, чтобы не перебивать линию кузова, металл нежный, как масло. А чего стоит мягкое, но мощное, сытое чавканье дверного механизма! Ничем не хуже “роллс-ройса”. Наверняка пробовали десятки вариантов, прежде чем добились такого звука. А взять водительское кресло с многоточечным ремнем безопасности. Шесть точек! Поначалу он похохатывал – чего только не придумают, чтобы сшибить побольше бабок! Но решил все же попробовать – и тут же почувствовал, как сиденье меняется: бортовой компьютер учел рост, вес и с миллиметровой точностью выставил все углы так, что казалось, будто кресло и в самом деле сделали по слепку с его спины. Он всегда прибегал к этому сравнению. И не только кресло – наклон штурвала, джойстик автоматической коробки, все будто сделано именно под него, Адольфа Павваля. Впервые в жизни он осознал, что значит правильная посадка за рулем. “Формула-1”. Реактивный истребитель. Или “Звездные войны”, вихрь космического боя: маленький челнок маневрирует между ослепительными лазерными лучами, уходя от погони.

В таком сиденье и вправду можно пересечь Вселенную.

Именно эта дурацкая мысль пришла в голову Паввалю в последние секунды. Он, независимо от сознания, продолжал гнать машину в никуда – чисто рефлекторно, как никогда остро ощущая таинственную связь между совершенной конструкцией и собственным телом. На крышу обрушилась ревущая тьма – внезапно, будто кто-то повернул выключатель, – а он все равно продолжал давить на педаль газа. Машину наклонило, пуленепробиваемые стекла залила какая-то слизь. Все исчезло, остались только смутные контуры чего-то, чему нельзя подобрать название.

Что ж… он встретит неизвестность в идеальном водительском кресле. Конец не хуже, а может, даже и лучше других.

Адольф крепко сжал обтянутый итальянской кожей штурвал – и очнулся.

Галлюцинация. Ему привиделся кошмар.

А на самом деле он успел.

Ушел.

“Сааб”, не снижая скорости, мчался по мокрому норрботтенскому[10] шоссе, а в зеркало он видел постепенно отдаляющуюся и расползающуюся бесформенную рыжую гору, тут и там обрастающую гребнями белой, а кое-где ржавой пены.

Кит. Кит его проглотил, но он, как Иона, вышел из чрева кита.

Как и Иона – живым.

Глава 12

Хенни лежала в объятиях мужчины, которого презирала так, как не презирала ни единого человека во всем мире. Даже не в объятиях, а на его коленях. Лежала на коленях именно этого мужчины и извивалась, как ящерица, стараясь принять более достойное положение. Рев двигателя заглушал крик, кабина раскачивалась из стороны в сторону, и только Хенни пробовала встать, как очередной воздушный ухаб в корне гасил ее намерение.

– Кончай брыкаться! – прорычал Винсент.

Скотина. Опять взялся командовать. Ну нет, пусть забудет раз и навсегда.

Она опять попыталась подняться, бедро уперлось во что-то твердое, и вертолет заложил такой крутой поворот, что засосало в животе.

– Хенни, мать твою…

Только сейчас она сообразила, почему он рычит, – она же лежит на рычаге и мешает ему управлять вертолетом.

Ну хорошо. Дело серьезное. Не хватало ей только рухнуть на землю и распрощаться с жизнью на пару с этим сукиным сыном. И причину оглушительного рева она тоже поняла: дверца, оказывается, по-прежнему открыта и ее ноги болтаются в воздухе.

– Черт-те что! – Винсент силился перекричать шум двигателя и свист ветра.

– Что?

Он ее не слышит, поняла Хенни, и крикнула еще раз:

– Что?!

– Пусто… все исчезло…

Хенни, извиваясь ужом, полезла на пассажирское кресло. Сантиметр за сантиметром. Винсент вознамерился ей помочь, ухватил за задницу. Козел и есть козел.

Наконец ему удалось захлопнуть дверцу. Сразу прекратился разбойничий свист ветра в кабине, заметно стих рев двигателя. Она кое-как устроилась в кресле, перевела дыхание и выглянула в иллюминатор.

Он прав. Все исчезло. Ничего нет, кроме жидкой, вспененной, скрывшей обжитую землю бесконечной массы воды.

Вертолет завис метрах в сорока. Под ними, где должно быть русло реки, ограниченное четкой береговой линией, – сплошное серо-бурое море.

– Я в-видела… я ее видела… – заикаясь, прошептала Хенни.

– Кого?

Хенни надела наушники, подогнула к губам гибкую змейку микрофона. В наушниках, как всегда, что-то хрипело и потрескивало.

– Реку.

– Река? Это река?

– Черт бы ее побрал со всеми потрохами.

– Река? Этого же не может быть!

Вертолет, натужно рыча, поднялся повыше. Видимость сразу резко ухудшилась из-за непрекращающегося дождя и тумана. Винсенту хотелось хоть как-то оценить масштабы происходящего на его глазах конца света. Поляна, где только что стоял его вертолет и была контора, исчезла. Этот всемирный потоп забрал у него все.

– Вон там! – крикнула Хенни. – Вон там, ниже по течению… продолжай туда.

Зачем, подумал он, но подчинился. Ему было все равно, куда лететь. Сдвинул рычаг газа вперед и прибавил скорость.

– Быстрее! Быстрее!

Хенни протянула руку, будто и в самом деле собралась перехватить рычаг. Он послушно прибавил обороты. Сто восемьдесят километров. Не понять – то ли передается вибрация машины, то ли это у него трясутся руки. Ландшафт двигается навстречу… собственно, назвать ландшафтом то, что он видит, вряд ли возможно. Сплошная грязная похлебка, мутные водовороты, в которых крутятся стволы, сучья, доски, лесной мусор, выломанный угол какой-то постройки – кто знает, может, и не какой-то, а его конторы.

Винсент посмотрел по сторонам – надо бы определить, где границы наводнения. Вдали виден лес, но, скорее всего, не устоит и он. Крестовый поход реки против поработителей.

– Гляди, гляди, вон там… – Глаза Хенни расширились и словно остекленели.

Винсент никак не мог сообразить, где они находятся. Да, наверняка под ними бывшее русло, но береговой линии нет. Словно ластиком стерли. Летние домики, тропинки, которые он знал наизусть – и с высоты, и ногами исходил, – ничего нет. Все стер неумолимый ластик.

И наконец понял, на что показывает Хенни. Дракон. Гидра. Что-то такое, чего нет и не может быть на земле.

Он снизил скорость, почти завис и смотрел как зачарованный, не в силах вымолвить ни слова. Гигантская волна сметала все на своем пути. Столетние сосны гнулись и ломались, как хворостинки. Теперь уже даже приблизительно не скажешь, где русло реки, а где совсем недавно был берег.

Он с трудом оторвал взгляд от завораживающего зрелища и посмотрел в другую сторону. Непостижимо… Поворот головы – и все как обычно. Тихий осенний дождь. Вон тот аккуратный бревенчатый сруб – это же летний домик Ниссе Паловаара! С баней и сортиром-скворечником. Винсент сто раз бывал у него в гостях. Они парились, потом пили пиво в предбаннике.

Через пять секунд домик Ниссе Паловаара будет сметен с лица земли. Четыре. Три. И когда вздыбившийся поток уже почти достиг поляны, Винсент оцепенел. Во дворе стоит машина – красный “опель”. Неужели Ниссе взбрело в голову приехать в такую погоду? О господи… из трубы курится дымок! Топят камин…

Он хотел зажмуриться, но не смог себя заставить. Смотрел, как мутный вал смял крепкий сруб, будто это пустая картонная коробка из-под обуви. Крыша несколько секунд парила в воздухе, пока не обрушилась в поток.

Удушающий страх прошил тело, как электрический разряд. Как вонзенный в живот ледяной нож. Страх и сосущая, безнадежная тоска.

Вот сейчас, в эту секунду, погиб Ниссе. Ниссе Паловаара. В пятидесяти метрах от лобового стекла его вертолета.

А что там белое впереди? Катер… катер из стеклопласта, а в нем двое. Пожилая женщина на носу подняла голову и посмотрела на вертолет – лицо похоже на пламя свечи в черном канделябре дождевика.

И тут же заметила и то – другое. Схватилась за щеки и наверняка закричала. Старик на корме, управлявшийся с мотором, даже обернуться не успел. Они исчезли, стертые все тем же беспощадным ластиком. От лодки, как ни вглядывался Винсент в несущийся поток, даже следа не осталось.

– О боже, – прошептала Хенни. Губы ее побелели.

Винсент прибавил скорость.

Вниз по течению все как всегда. Река, лес. Капли дождя на лобовом стекле. Осень – обычная норрландская погода.

Еще одна лодка. Рыбак спокойно выбирает сети. Винсент попробовал покачать машину – а вдруг парень догадается, что это сигнал тревоги? Но тот только небрежно помахал в ответ.

Он уже мертв. Ему осталось не больше тридцати секунд жизни. Тут все кончено. Надо лететь дальше по течению, обгонять вал наводнения, тогда, может быть, удастся кого-то спасти.

– Радио! – крикнула Хенни. – Сообщи по радио!

Винсент нажал кнопку вызова. Тут же ответил диспетчер в Каллаксе. Винсент сообщил свои данные и вдруг запнулся. Как описать то, что происходит? Какими словами?

– Наводнение… надо объявить тревогу.

– Please repeat.

Нейтральный, даже равнодушный голос.

– Наводнение! Черт знает что… прямо позади меня… людей смывает, как муравьев… Срочно объявите тревогу!

– Flood? – Пауза, сухой электрический треск в динамике. – Вы сказали, наводнение? – Диспетчер отказался от традиционного в переговорах с бортами английского и перешел на шведский.

– Волна такая, что… Цунами, черт бы его побрал!

– Цу-на-ми? – скептически повторил диспетчер.

Не поверил. Винсент беспомощно посмотрел на Хенни. И главное слово произнесла именно она:

– Суорва.

– Да-да! – чуть не закричал Винсент. – Суорва! Наверняка Суорва! Прорвало дамбу в Суорве, всю пойму заливает! Надо срочно предупредить людей. Звоните на телевидение, на радио…

– Подождите… Stand by.

Мобильник, спохватилась Хенни. Надо срочно позвонить… и тут же вспомнила: мобильник лежит на пассажирском сиденье пикапа.

– Где твой телефон?

– В сумке.

Хенни дрожащими пальцами отстегнула замок портфеля, достала телефон Винсента и набрала 112.

Абонент недоступен. Попробуйте позвонить попозже, – посоветовал металлический голос.

Хенни выругалась.

– О нет… – простонал Винсент. Только не это! Еще один…

Рыболов из самого аристократического клана – ловит на мушку. Ритмично взмахивает длинным удилищем, вода мирно обтекает высокие, до пояса, резиновые сапоги.

– Надо его предупредить!

– Как?

– Открой дверь!

Винсент круто пошел на снижение и завис над рекой. Вода покрылась рябью.

Рыбак поднял голову, и Винсент с удивлением обнаружил, что это вовсе не рыбак, а рыбачка. Женщина.

– Уходи! – крикнула Хенни что есть мочи. – Потоп!

Женщина покачала головой и показала на уши – что можно услышать в реве мотора?

– Беги! – Хенни яростно махала рукой, показывала направление. – Беги!

Женщина достала бумажник, покопалась и вытащила зеленую карточку: все в порядке. Все уплачено, ловлю по закону.

Решила, что вертолет принадлежит инспекции рыбнадзора.

– Опустись еще!

– Не успеем… не успеем…

– Беги-и! – изо всех сил заорала Хенни.

Женщина опять пожала плечами, пошла к берегу. Наклонилась над рюкзаком и стала собирать принадлежности.

– Нет, нет… беги!

– Хенни, она тебя не слышит…

– Беги, беги, беги!

– Смотри… вода уже здесь.

От горизонта катился тяжелый, обрастающий пеной вал. Женщина замерла. Теперь увидела и она. Увидела и поняла: слишком поздно.

– Я спускаюсь, – услышала Хенни в наушниках решительный голос Винсента.

О том, чтобы приземлиться, не могло быть и речи: неровный каменистый берег, тут и там обросшие мхом валуны. Он завис в двух метрах над землей и встретился с женщиной взглядом. Она инстинктивно присела на корточки, не отводя глаз от бешено ревущей над ней железной громады.

Винсент показал жестом, что делать.

Она не тронулась с места, парализованная паникой. Негнущимися руками отбросила удочку.

– Быстрее! Хватайся.

Пенистая гора была уже совсем близко. Оставались секунды. Она собралась с духом, подпрыгнула и вцепилась в полоз шасси.

Вертолет качнулся. Винсент быстро изменил угол лопастей и прибавил газ. Машина начала подниматься – отчаянно медленно, как ему показалось. В каком-то метре под ними пронесся ревущий поток.

– Держись! Держись! – повторяла Хенни почти беззвучно: она сорвала голос.

Винсент медленно летел над лесом, ближе к холмам, и высмотрел подходящую грунтовую дорогу, вблизи которой не было никаких деревьев и кустов. Завис над землей и ощутил короткий, почти незаметный рывок вертолета вверх, когда машина избавилась от лишней тяжести.

Посмотрел на зеленую фигурку внизу – женщина опустилась на землю и закрыла лицо руками.

В шоке, конечно. Но жива.

Глава 13

Девушка-гидролог билась в истерике, но и в истерике продолжала извиваться, пытаясь освободиться. Барни Лундмарк ухитрился просунуть руки ей под мышки и сцепил пальцы в замок. Она визжала, кусалась, изворачивалась, и если бы не его силища, точно бросилась бы к порогу – на верную смерть. И поймал-то он ее в последнюю секунду.

– Да успокойся ты, черт бы тебя побрал!

Какое там! Завопила еще громче. У Барни даже уши заложило и немного затошнило. Отхлестать бы по щекам – говорят, лучшее средство при истериках. Открытой ладонью по щеке – никому и в голову не придет назвать это рукоприкладством. И помогло бы наверняка, только не выйдет, руки сцеплены за ее спиной.

– Се-е-си-ли-и…

Такой пронзительный дискант, что и тиннитус[11] заработать недолго. Настолько невыносимо пронзительный, что он стиснул ее покрепче и услышал странный звук. Будто кто-то сухарь надломил.

Девушка внезапно замолчала, потом вздохнула – едва слышно, почти умоляюще. Барни осторожно ослабил хватку. Но она даже попытки удрать не сделала, только согнулась и прижала обе руки к груди. Барни не сразу понял – должно быть, ребро сломал. Что за женщины пошли! Хрупкие, как… и в самом деле – как сухари. Соленые палочки. Должно быть, кальция не хватает, мало молока пила.

– О-о-о… – еле слышно простонала девушка. – Сеси-и-или…

– Сесилия? Это твоя подружка, что ли?

Никакой реакции.

– Хочешь сплавать за Сесилией?

Она встрепенулась и снова затихла.

– Я спрашиваю – подружка? В школе вместе учились?

Сразу видно: не просто подружка. Закадычная подружка. Тогда понятно.

Барни опустил девушку на землю и посмотрел на дамбу. Ему самому хотелось завопить, но сдержался. Тут-то и разница между мужчиной и женщиной: женщины кричат, а у мужчин кричит тело. Мелкая дрожь, мышечные волокна извиваются на костях, как змеи.

Зрелище непостижимое. Все водохранилище пришло в движение. Не только Суорва, но и вся система озер, удерживаемая этой чертовой дамбой. Каждую секунду вода выискивает новые щели в бетонном каркасе. Суорваяуре, Вуокаяуре, Алемусъяуре, Аккаяуре… миллионы миллионов тонн воды. Какие там щели – уже никакие не щели. Ревущий водопад, прорвавший нелепое сооружение, четверть часа назад называвшееся дамбой. Все многонедельные, непрерывные осенние дожди по незаметной дождинке, по капельке слились и превратились в машину для убийства. Как Шварценеггер в фильме: только что была безвредная ртутная лужица, и вот пожалуйста – Терминатор.

В ста метрах от него ревел взбесившийся водный континент.

Барни с надеждой посмотрел выше по течению, туда, где озеро постепенно таяло в обступивших горах, – но нет. Зря надеялся. Уровень воды нисколько не упал. Сколько же это может продолжаться? День? Неделю? Кто знает… Ясно одно: наводнение будет шириться, пока уровень воды не сравняется с уровнем в Ботническом заливе.

Девушка-гидролог вскочила, высвободила руку из-под дождевой накидки и начала махать. Каждое движение наверняка причиняло боль, но это ее не остановило. Барни проследил за ее взглядом и только тут заметил, что дамба смыта не полностью. Осталась одна небольшая бетонная секция, метров двадцать-тридцать. Она торчала в заливе, как единственный зуб у древнего старика. Последний часовой гигантского сооружения, но и этому огрызку жить осталось недолго.

Девушка продолжала махать. Тогда увидел и он. По стене уцелевшей секции карабкалась женщина. Добралась до более или менее пологого места и замахала в ответ.

Подружка. Подумать только – тоже уцелела.

Глава 14

Ловиса еле успела ухватиться за конек, как в ту же секунду на дом обрушился гигантский вал вздыбившейся воды. Удар был настолько силен, что дом сорвало с фундамента и повернуло на четверть оборота. Вот-вот развалится. Словно сработал колоссальный экскаватор.

Ребенок… что будет с ребенком? Она судорожно сжала дымовую трубу. Снизу донесся тяжелый металлический хруст – очевидно, свалился камин. Конечно… что же еще? Свалился камин, потянул за собой дымоход. Труба вырвалась из рук и с грохотом провалилась в дом – Ловиса каким-то чудом зацепилась за край оставшейся на ее месте зияющей рваной дыры. Торчащие лохмотья кровельного железа распороли руку, но боли Ловиса не чувствовала. Вообще ничего не чувствовала, кроме разрывающего душу, близкого к безумию ужаса.

Дом оказался в самой середине потока. Река… то, что она видела, нельзя было назвать рекой. Ничего похожего. Серо-коричневая блевотина – мелькнула мысль. Весь мир заполнился блевотиной.

Сильный толчок – вода принесла поваленную березу, довольно толстую, ее ветви чуть не смели Ловису с крыши под звон крошащихся стекол. Дом накренился еще сильнее; теперь, если отпустить руки, точно не удержаться – соскользнешь. Снова натужный, предсмертный скрип, и дом вместе с березой повернуло, как игральный кубик, – и наконец-то чертово дерево унесло потоком, но дом начал качаться, как старая, разваливающаяся телега. То и дело слышались глухие удары стволов, камней на дне… но он держался! Домик, на вид такой хрупкий, держался в бою с неравными силами. Хрупкий?

Йельмар. Как его звали? Йельмар. Йельмар Нильссон.

Или Юханссон? Нет, Нильссон. Точно Нильссон.

Детское воспоминание – скрюченный нелюдимый старик на велосипеде, вечный холостяк. Хмурая физиономия, зеленая ветровка, клетчатая кепка с большой, обтянутой тканью пуговицей на макушке. Этот домик был его последним подвигом – он начал его строить, когда ушел на пенсию после долгих лет работы в транспортном управлении. Никаких чертежей, все в голове – и удивлявшее всех понимание дерева, унаследованное от отца, деда и прадеда. Никаких нейлеров[12], никаких циркулярных пил – обычная ножовка и тяжелый молоток. Дети как завороженные смотрели на его работу, как он соединяет доски в хитрый замок. Кто-то спросил.

– Ласточкин хвост, – улыбнувшись, сказал Йельмар Нильссон, внимательно оглядел толстую доску и недовольно отложил в сторону: – Эта не пойдет. Свилеватая.

Балки с десятикратным запасом прочности, устрашающие шестидюймовые гвозди, излишне массивные доски, но кто об этом думает, если все из собственного леса. На пилораме что сороковку, что двадцатку, что вагонку на двенадцать для внутренней обшивки пилить, все равно. Никаких новомодных штучек вроде ДСП или гипсолита. Вагонка, правда, обходится подороже.

И так балка за балкой, доска за доской, тесно, прочно – ничто не должно повредить его дому, мечте всей жизни. И сотни гвоздей – как в вышивке крестом. Там, где другие забивают один, он забивал четыре.

Здесь, в своей крепости, он и прожил свои последние годы, упрямец Йельмар. Недолго, всего несколько лет, – а потом умер. Не было у него ни семьи, ни друзей, дом достался какому-то племяннику или племяннице с юга. Племянник или племянница тут же продали его какой-то супружеской паре – Ловиса никогда их не видела, ни мужа, ни жену. Дом Йельмара. Никто иначе не называл.

И как теперь оказался кстати этот его пунктик: главное – попрочней!

Упрямство Йельмара спасло ей жизнь. Упрямство и мастерство давно умершего старика в смешной кепке с пуговкой.

Глава 15

Лена Сунд побросала все свои принадлежности и пустилась бежать. Не оглядывалась. Не видела, как обрушившийся вал смыл дам-художниц. Они так и сидели со своими мольбертами и планшетами у самой воды. Услышали рев и глазам своим не поверили: какой мотив! Невиданное зрелище! К тому же зрелище настолько непривычное, настолько чуждое пониманию правил мироустройства, что глаз отказывался его толковать. Наверняка безобидное природное явление, оптический обман. Вроде северного сияния. Только не сияние, а наоборот – надвигающаяся лавина мрака. Пейзаж внезапно покачнулся и пришел в движение… ого, это что-то новое. Они так и не осознали смертельную опасность. А если и осознали, то в самые последние секунды, и не все. Только две женщины вскочили и бросились бежать, но было уже поздно. А остальные так и сидели, парализованные священным восторгом, – ни один норрботтенский художник никогда такого не видел!

И ведь это всего лишь вода! Куда девалась шелковистая мягкость, ласковая прохлада… Даже брызги, принесенные ветром за секунду до катастрофы, были остры, словно пущенные из лука стрелы. Вал обрушился, как каменная стена, как товарный поезд, – каждая колесная пара наносит новый смертельный удар. Несколько секунд в бетономешалке, переломы, вывихи, но вряд ли они почувствовали боль: когда водная лавина унесла их тела, все уже были мертвы.

Среагировать успели только двое. Лена Сунд заметила опасность, когда уже поднялась немного по откосу, а Лабан стоял у самого берега, чуть не в воде, но мгновенно осознал, что происходит, и помчался вверх. Он выбрал другой путь – побежал наискосок. Поднимаясь по откосу, при этом как бы убегал от накатывавшегося вала. Хоть немного, но все же выигрывал время, подсознательно понимая, что до гибели рукой подать. Ноги работали, точно поршни в двигателе, легкие жгло. Лабан не оглядывался, но слышал, как за спиной нарастает рев взбесившегося органа, победный рев вырвавшейся на свободу и погнавшейся за ним стихии. Он невероятным усилием воли заставлял себя бежать, крича от усиливающейся с каждым шагом парализующей боли в бедрах. Мышцы разъедала рекой льющаяся из каких-то желез молочная кислота. Лабан уже почти ничего не видел, кроме стробоскопа мелькающих деревьев.

Лена Сунд добралась до самой вершины откоса, и тут же стало ясно – это не спасет. Водная лавина накроет ее и здесь. Она побежала дальше, хромая и скуля от боли в подвернутом голеностопе. За спиной – предсмертный скрип ломающихся деревьев. Шале… ни за что не успеть.

В отчаянии оглянулась. Береза. Ухватилась за развилку сука и полезла. Выше. Как можно выше, насколько сможет. Изо всех сил обхватила ствол руками и ногами и зажмурилась.

И пришел удар. Береза согнулась чуть ли не пополам. Лена не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть, будто кто-то водил по ней огромной грубой кистью.

Она сама стала акварелью.

Глава 16

Адольфа Павваля приятно вдавило в эргономичное яйцеобразное кресло. Как младенец в материнском чреве, подумал он и полуприкрыл глаза, наслаждаясь целеустремленным жужжанием саабовской восьмерки. Тональность стала повыше. Или показалось? Беспокойно глянул на тахометр – да нет, показалось. До предела еще далеко. Какой там предел – по такой дороге двести пятьдесят не поедешь. Бензина много, мотор не перегрет, никаких предупредительных лампочек.

Руки все еще дрожат.

Время от времени он поглядывал в зеркало заднего вида. Расстояние от вздыбившейся на горизонте пенной горы медленно, но увеличивалось. Да, “саабу” доверять можно. Отец год за годом нахваливал свою “вольво-245”: мотор выносливый, как верблюд, если что, так, по мелочам, самому легко починить – свечи там или мембрана в карбюраторе. Чудо надежности. Если бы гарантировали заправки на дороге, на луну бы съездил. Четыреста тысяч туда, четыреста обратно – о чем говорить.

Но “сааб”, да еще такой, – совсем другое. Речь не о надежности и не о легкости ремонта, а о радости вождения. Радость вождения – дело не последнее. Это, конечно, правда: в современных машинах и свечу поменять – полмотора выложишь на клеенку. А то и на станцию ехать – нужны, видите ли, специальные, патентованные инструменты. Все это так, но… а удовольствие? Даже сейчас, после пережитого, он наслаждался, слыша, как позвякивают бутылочки в мини-баре за спиной. Этот лимузин как сшитый у столичного портного смокинг. Шеститочечный ремень безопасности не то чтобы нигде не давил, о таком и думать нечего, – вообще не чувствовался. Капли дождя вспыхивали на лобовом стекле крошечными мгновенными фонтанчиками. Водная лавина за спиной постепенно удалялась. Он ее обгонял.

Натянул дьяволу нос. Лимузин спас его от верной смерти.

Слегка снизил скорость, и вовремя: из-за поворота на большой скорости навстречу ему летел голубой “опель-астра”. Комби. Адольф подергал изящную ручку дальнего света: остановись, остановись, поворачивай, черт бы тебя побрал! Какое там – короткий воющий аккорд, и “опель” просвистел мимо. Даже скорость не снизил. Он успел встретиться глазами с водителем – женщина, довольно молодая. Наверняка решила, что ее предупреждают: на дороге олени или что-то в этом роде. Она заметила опасность, но слишком поздно. Визг тормозов, зад занесло, но развернуться не успела. Адольф увидел в зеркало, как многометровый вал ударил машину в бок. “Опель” несколько раз перевернулся и исчез в кромешном хаосе. О дьявол… у женщины не было ни единого шанса спастись.

Надо срочно звонить… и как он раньше не догадался? Не снижая скорости, вытащил мобильник и, удерживая левой рукой руль, большим пальцем набрал номер экстренной службы. Но телефон мертв, даже сигнала соединения нет. Еще раз – без толку. Неужели здесь такое плохое покрытие? Попробовал набрать Анн-Марию в Люлео – та же история.

Отрезан от мира. Но надо же как-то предупредить людей. Господи, какая беда… Если сейчас запастись расстоянием, можно попробовать быстро сделать хоть какое-то заграждение. Подтащить поваленное дерево или что-то… какие-то вещи из багажника.

О дьявол… еще один.

Машина на встречной полосе. Старый красный “пассат” с выгоревшим лаком. С прицепом, укрытым полощущимся на ветру зеленым тарпаулиновым[13] тентом.

Павваль опять начал лихорадочно дергать рычажок дальнего света. Должен же хоть этот понять – что-то не так! Надо остановиться! Водитель “пассата” после секундной паузы помигал в ответ. Не понял… ничего не понял. Подумал, что-то с прицепом не в порядке, – тент сорвало или что-то. Посмотрел в зеркало – вроде все на месте. И поехал дальше. Адольф надавил на сигнал и замахал рукой: остановись! Остановись же, черт бы тебя!

Успею, нервно подумал Павваль и снизил скорость.

У того, другого, остается несколько секунд. Всего несколько секунд, чтобы принять решение: жить или умереть. До Адольфа внезапно дошло, насколько нереально все происходящее. Водитель “пассата” наверняка в полусне после долгого дня за рулем. Дорога хорошая, встречного движения почти нет – и вот на тебе: всего несколько судорожно тикающих секунд отделяют его от гибели. И выход только один – бросить машину и искать убежище в шикарном лимузине неистово сигналящего чужака. Совсем молодой парень…

Нет, кажется, понял. Заметил приближающуюся лавину, что-то огромное и бесформенное. Пара мгновений, чтобы поверить в невероятное. И ударил по тормозам так, что завизжали шины. Прицеп начало мотать из стороны в сторону, занесло на встречную полосу. Адольф с ужасом осознал: столкновение неизбежно. Тяжелый, укрытый зеленым тентом прицеп, сзади торчат доски – наверняка парень надумал что-то строить. Еле успел вывернуть руль, но помогло мало. Доски, хоть и по касательной, задели бок лимузина. Адольф рефлекторно вывернул руль, и “сааб” съехал в неглубокую придорожную канаву.

Прицеп сорвался с крюка и перевернулся.

“Сааб” взревел, выбрасывая из-под колес гравий. Адольф уже слышал знакомый глухой рев, теперь гораздо ближе.

На этот раз не успеть.

Он намертво вцепился в руль, откинул голову и зажмурился.

Глава 17

За всю свою долгую жизнь Гуннар Ларссон так и не научился плавать. Так уж получилось. Хоть и вырос на берегу Стура Люлеэльвен. Река присутствовала в его жизни, она всегда была рядом, а вот плавать так и не выучился. В какой-то степени, наверное, виноваты и родители – строго-настрого запрещали ему ходить на берег без старших. И тем более одному. Крутой каменистый откос с невысоким, но все же обрывом. Мать чуть не ежедневно нудила про бездонные омуты и коварные воронки.

– Затащит – оглянуться не успеешь, – говорила она. – И поминай как звали.

А маленькому Гуннару представлялись огромные щуки, грызущие его тельце острыми зубами, пока не останутся только белые ребрышки.

К тому же вода в Стура Люлеэльвен очень холодная, даже летом. Как ни жарит солнце, войти в воду – как в холодильник влезть. Удивляться нечему, река берет начало на севере, в горных ледниках, и предназначена разве что для холоднокровных тварей – рыб там или миног… хотя миноги, кажется, тоже рыбы, пусть даже больше похожи на змей. И зачем вообще учиться плавать, если есть лодки? Водная поверхность разделяет мир на две половины, и лодки, слава богу, всегда выбирают правильную. Так что Гуннар Ларссон за годы рыбалки уверился раз и навсегда: лодки по умолчанию безопасны. И никогда не пользовался спасательным жилетом.

Самое удивительное, что в его поколении жителей Норрботтена он был далеко не одинок. Плавать из его сверстников мало кто умел. Но в шестидесятые коммуны начали строить бассейны. Детей продевали в надувные пояса, давали в руки пробковые доски и сталкивали в прямоугольные, пахнущие хлоркой невиданные доселе водоемы. И обе дочери Гуннара, а уж тем более внуки научились плавать очень рано. Он и сам ходил в бассейн, но предпочитал держаться мелкой зоны. И никогда в жизни не чувствовал себя так странно, как в то памятное лето 1972 года, когда на Олимпиаде в Мюнхене пловец Гуннар Ларссон из Гётеборга выиграл две золотые медали и стал общенациональным героем. Гуннар сам видел по телевидению комплексный заплыв на четыреста метров, когда его двойной тезка опередил американца Тима Макки на какие-то тысячные доли. Время на секундомере одинаковое, но потом с помощью какой-то новейшей электроники установили: швед опередил соперника на две тысячных секунды. На работе его, конечно же, задразнили – просили показать медаль, участливо расспрашивали, что он пережил во время чемпионского заплыва, видел ли соперника или просто плыл, не поднимая головы. Главное – доплыл, а мог бы и утонуть…

Что ж, они славные ребята, его коллеги по “Ваттенфалю”. Не со зла же. Приходится терпеть, если тебя зовут Гуннар Ларссон. Что ж теперь, фамилию, что ли, менять?

– Вот, решил ногти не стричь, – обычно отвечал он. – Накануне и решил. Чем, думаю, черт не шутит. Ногти же тоже вроде весел. Маленьких, но весел. Постриг бы, не видать бы мне медали как своих ушей.

И ведь правда – две тысячных секунды. Те самые два миллиметра неподстриженных ногтей, что принесли его тезке победу.

Уже много лет Гуннар Ларссон на пенсии. И как раз сейчас собрался на ежедневную прогулку по Порьюсу. Моросил дождь, как почти каждый день в эту ненастную осень. Посмотрел – вода в реке опять поднялась. В новостях передавали – в Суорве сбрасывают воду, посчитали, что давление на дамбу великовато. Излишняя предосторожность. Гуннар сам участвовал в строительстве, и кому, как не ему, знать, с каким запасом прочности построены шведские плотины. В семидесятые годы работал в Виете, потом рыл туннели в Сатихауре. Как раз при нем произошло знаменитое ограбление в Виете – из сейфа компании украли всю предназначенную для выплаты зарплаты сумму, пятьсот семьдесят одну тысячу крон. Двенадцатого апреля семьдесят первого, он и сейчас помнил дату. Гуннар был почти уверен, что знает, чьих это рук дело. Но делиться ни с кем не стал. Преступника так и не нашли, а потом и смысла не было искать – истек срок давности.

Так вроде бы и ничего, но раздражение копится – ну что это за погода? За всю жизнь не припомнить такую же дождливую осень. Картошку еле выкопали, бруснику не собрали – тайцам[14] кое-как заплатили и отправили домой. В гараже пахнет плесенью. И не только в гараже, уже и в подвале. Газон пропитан водой, как губка, не сгнил бы к весне.

Хоть бы прояснилось на недельку. Как сейчас нужен крепкий и теплый осенний ветер, просушить раскисшую природу. Но об этом можно только мечтать – моросит изо дня в день. Приходится заниматься домашними делами: перестелить пол, отшкурить и покрасить лестницу на чердак. Разобрать гардероб – черт знает сколько скапливается всякой дряни. И Лидия помогает, когда силы есть. Господи… Разобрать одежду, оставить только самое необходимое, остальное выкинуть. Чем старше становишься, тем меньше тебе нужно. И уйти в иной мир таким же голым, каким пришел в этот. Без всяких украшений и безделушек. И без зубов во рту.

Лидия нынче ночью совсем с катушек слетела. Откуда в ней столько злобы? Не успела проснуться – и пошло-поехало.

– Какое ты дерьмо… мешок с дерьмом… дерьмо и дерьмо…

Это у тебя в пасти дерьмо… и откуда столько? – хотел он сказать, но промолчал. А хуже всего, когда она начинает орать, – неудобно перед соседями. Или когда медсестра приходит. Она и на медсестер всех собак спускает. Вы все, говорит, цыганки, только и смотрите, как бы что украсть.

– Я и сам ее не узнаю, – извиняется Гуннар. – Бог знает, что на нее нашло. Это не она.

Но если не она, тогда кто? Кто она? Где та девушка, на которой он когда-то женился? Будто с годами лопнула и осыпалась красивая скорлупка, а под ней ведьма. Дикий зверь. И чем дальше – тем хуже. Иногда даже страшно на нее смотреть – совершенно чужое, незнакомое, злобное и агрессивное существо. С каждым днем она отдалялась от него. Он мучился, старался отыскать в ней черты той, прежней Лидии, – и не находил.

Сейчас-то она спит. Или ему кажется от усталости, или и в самом деле ночи становятся все беспокойнее. Перед рассветом, в час волка, кончается действие лекарств, и тут-то хуже всего. Ее просто разъедает злоба на весь мир, в первую очередь на него, законного мужа. Кричит, ругается последними словами. И что ему остается делать? Молча лежать, следить, чтобы не натворила глупостей. Позже, утром, придет сестра и сделает укол. Тогда Лидия засыпает, умиротворенная и измученная.

И лишь в эти часы он может воспользоваться передышкой и выйти на долгую утреннюю прогулку. Не только выйти, но и прийти. Прийти в себя. Чтобы выветрились из памяти ее проклятия и угрозы. Освободить место для собственных мыслей. Попытаться увидеть ее такой, какой она была когда-то – молодой, здоровой, веселой. В те годы, когда она его любила.

Дождь усилился. И откуда в небе столько воды? Или небо у нас такое? В нормальном небе вода бы давно кончилась. Где-нибудь в Италии ни за что не уместилось бы столько воды в небе. Даже в Стокгольме, и то вряд ли.

Непромокаемый плащ и сапоги из гортекса совершенно не пропускают воду, но воздух в эту мерзкую осень так насыщен влагой, что кажется, костный мозг и тот промок. Все отсырело, даже нижнее белье какое-то волглое и липкое. Хоть бы солнце, что ли, вышло на секунду… или улыбнулся кто. В такую погоду даже и улыбки бы хватило.

Миновал контору “Ваттенфаля” и опять глянул на реку. Здесь она широка как море. Стура Люлеэльвен… собственно, и рекой-то ее в этом месте назвать трудно – двадцатикилометровое водное зеркало. Река, но бывшая, превращенная ниже по течению в водохранилище гидроэлектростанции в Порьюсе. Черт знает сколько воды в этом году. Настоящий океан. Серое текучее электричество разлилось на полпровинции.

Показалась машина, “вольво V-70”. Гуннар знал эту машину – служебная ваттенфалевская тачка, новенькая. Купили несколько штук для руководства. Гибрид с двумя моторами, бензиновым и электрическим. В ногу с современностью.

– Гуннар! Уходи!

Старый знакомый по прозвищу Хинкен. Жбан. Опустил стекло и машет рукой:

– Уходи!

Проработали вместе больше двадцати лет. Разжирел Хинкен. Как стал десятником, сразу разжирел.

– Что?

– Уходи, черт бы тебя побрал! Быстрее!

Что-то случилось? У Жбана никогда не знаешь, когда он всерьез, а когда разыгрывает. И шутки дурацкие. Как-то подвел напряжение к велосипеду практиканта. Не просто глупая шутка – опасная. Паренек завизжал, как щенок.

Гуннар огляделся – все как всегда. Ничего необычного. Хинкен торопливо тыкал пальцем в мобильник, на кончике носа повисла готовая вот-вот упасть капля. То ли дождя, то ли пота.

– Покрытие есть?

– Нет, но… – начал было Гуннар, но Хинкен уже нажал кнопку ручника, вышел из машины и сделал несколько неуверенных шагов, не отрывая глаз от дисплея мобильника. Как лунатик.

Гуннар Ларссон заозирался в растерянности. Может, и вправду вернуться домой? Поглядеть, не проснулась ли Лидия… Прогулка короче обычной, ну и ладно, все равно погода не прогулочная.

На большой скорости пролетела еще одна ваттенфалевская машина и, взвизгнув протекторами, свернула на Йоккмок. Куда они все спешат? Тревога, что ли, какая-то нештатная ситуация? Должно быть, встала одна из турбин.

Надо спросить у Хинкена – наверняка знает. Гуннар обернулся и обомлел: Хинкен исчез. Как сквозь землю провалился. Он же еле шел… неужели так быстро набрал скорость? И сразу заметил бесформенный куль в траве у обочины. Жбан упал ничком, как шел. Мобильник валялся рядом.

– Хинкен… что с тобой? – Гуннар подбежал и потряс бывшего сослуживца за плечо.

Тот шевельнулся. Гуннар с трудом перевернул его на спину.

– Что с тобой? Ты меня слышишь?

Физиономия свекольно-красная, глаза закатились. Дышит с трудом и почти бессознательно шарит рукой по груди. Пиджак насквозь мокрый.

– Ты слышишь меня? – повторил Гуннар, торопливо развязал тугой галстук с логотипом “Ваттенфаля” и расстегнул воротник сорочки. – Что с тобой… сердце? Болит что-то?

– Я… свали… упал, – заплетающимся языком пробормотал Хинкен.

– Ничего страшного, я тебе помогу.

– Надо уходить… быстро… надо уходить.

– Я сбегаю за помощью.

– Там, в верховьях…

– Да, да, конечно.

– Это дамба…

– Ну что ты… какая дамба. Обычная обесточка.

– Она идет сюда! Ты что, не соображаешь? Вода идет сюда!

Гуннар, мало что понимая, уставился на сослуживца. Потом посмотрел на реку – спокойная, чуть ли не зеркальная поверхность, только еле заметная рябь от непрекращающегося дождя.

– Ты меня разыгрываешь?

Хинкен с мученической гримасой помотал головой.

– Я отнесу тебя в машину, – решил Гуннар Ларссон.

Глава 18

С вертолета хорошо видно плотину в Харспронге. Внушительное сооружение. Крепостная стена из серого бетона.

– И эта не выдержит! – крикнула Хенни.

Могла бы и не кричать, и так понятно. Рабочие со всех ног мчались к своим машинам. С высоты они напоминали муравьев. Времени совсем мало – вода поднималась на глазах. Будто ожившая горная цепь надвигалась с верховьев. У самой плотины, там, где водохранилище резко сужалось, река возвращалась в прежнее русло, набирала мощь и напоминала боевой римский таран. Миллионы тонн воды вздыбились, пришли в движение, и с первого взгляда ясно: ничего тут не сделаешь. Остановить невозможно. Насыпь не выдержала даже первого удара – начала крошиться, как пересохшее печенье. Вода перехлестывала бетонную скорлупу, в ней тут же появились трещины, через них сначала понемногу, а потом все сильнее и сильнее сочилась бурая вода, и за считаные секунды плотина превратилась в стометровый водопад, мгновенно затопивший старое русло и бесчисленное количество возведенных на осушенных берегах построек.

Хенни вцепилась в руку бывшего мужа. С высоты поток казался неторопливым, как при замедленной съемке.

– Смотри!

Синий рабочий комбинезон, судорожно фехтующие руки. Даже отсюда было видно искаженный отчаянным криком рот. В следующее мгновение синяя черточка мелькнула в водопаде и исчезла.

– Бедняга… – пробормотал Винсент.

– Лети в Вуоллерим!

– Зачем?

– Надо попытаться предупредить людей! Плотины рушатся одна за другой, будет только хуже.

Он представил весь каскад. Лигга, Мессауре, Порси, Эдефорс. Она права – энергия водной массы нарастает с каждой разрушенной дамбой, вряд ли устоит хоть одна.

– О дьявол…

Винсент заметил желтый колесный бульдозер, со всех сторон окруженный водой. Огромная машина качалась и поворачивалась – в любой момент унесет потоком.

– Там кто-то есть…

Парень в ядовито-желтой бейсболке пытается забраться на крышу кабины – хоть маленькая, но все-таки надежда, авось махина устоит, авось не смоет, не достанет.

– Ему не поможешь! – крикнула Хенни.

Молча снизился и завис над бульдозером. Оставались секунды. Парень заметил вертолет, но, кажется, не понял, откуда и зачем он взялся. Винсент опустил машину еще ниже, не отпуская рычага подъема: в любой момент бульдозер мог встать на попа и задеть шасси. Парень догадался наконец, ухватился за посадочную лыжу, и Винсент тут же поднял вертолет в воздух. Буквально через мгновение бульдозер и в самом деле встал на дыбы и его унесло потоком.

Пару минут спустя, высмотрев поляну на холме, Винсент вновь опустил машину. Парень спрыгнул и покатился по траве.

– Сажусь! – крикнул Винсент.

– Это еще зачем?

– Надо поговорить.

Он посадил вертолет и выскочил. Лопасти продолжали взбивать воздух в дождевую пену. Краем глаза заметил группку бегущих людей поодаль. Они махали руками и кричали, но что можно расслышать за ревом двигателя и воем винта? Спасенный рабочий сидел на траве, раскинув ноги, желтая бейсболка валялась рядом. Серьга в ухе, сбегающая по шее затейливая татуировка.

– Спасибо… – выдавил он, – спасибо, черт бы побрал…

– Ты не ранен?

Парень машинально помотал головой – нет, не ранен. По левому виску сбегала струйка крови.

– Тебя предупреждали? Ты знал?

Парень кивнул и начал шарить по карманам – что он ищет? Сигареты? Снюс?

– Когда? Когда поступило сообщение?

– Н-не знаю…

– У тебя же есть часы? Это очень важно!

– Оставь его! Он же в шоке, ты что, не видишь? – Хенни старалась перекричать рев мотора.

Винсент забрался в кабину и взялся за липкий от его собственного пота рычаг. Глянул на приборы – странно, уровень топлива тот же. Значит, прошло совсем немного времени.

Хенни дернула его за рукав:

– Летим в Вуоллерим! Успеем до волны…

– Их предупредили.

– Откуда ты знаешь? Покрытия же нет! Наверняка мачты повалило.

– Все уже эвакуировались.

– Мы! Этого! Не знаем! – Она сделала акцент на каждом слове.

– А здесь что? Здесь помощь не нужна? Здесь тоже люди, а мы уже рядом.

– Там же Ловиса! В Вуоллерим! Ловиса!

– Наша Ловиса?

Хенни молча кивнула. Веки покраснели, будто всю ночь не спала.

– С чего ты взяла? Ее там нет. Я только что ей звонил. Она у себя дома.

Хенни отвернулась. Неприятно, когда тебя ловят на лжи. Но быстро пришла в себя и выкрикнула с яростью:

– Я там живу! Я!

– А, ну да… у тебя же там дом…

– Наш дом!

– А… это тот, где вы с Эйнаром сочиняете письма адвокатам?

Хенни сжала кулаки. Умей она управлять вертолетом, вытолкала бы эту стокилограммовую тушу за борт и улетела. Сделала над собой усилие:

– Я тебя умоляю…

Винсент хмыкнул и резко потянул на себя рычаг. Вертолет взмыл в воздух.

Наш дом… Вилла на берегу, где живут Эйнар и Хенни. Скоро от нее останутся одни воспоминания. Виллу смоет взбесившаяся река.

Ему вдруг страстно захотелось увидеть это зрелище собственными глазами.

Глава 19

Дом Йельмара Нильссона то и дело опасно кренится в водоворотах, вот-вот перевернется. Наверняка наполовину заполнен водой – все-таки Йельмар строил его не для морских путешествий. Но пока держится. Ноев ковчег. Ноев ковчег.

Ловиса Лаурин повторяла эти слова и вспоминала картинку из учебника в воскресной школе: огромный неуклюжий корабль, больше похожий на амбар, из окошка торчит длиннющая шея жирафа, а на палубе слоны и множество всякой живности. Похоже. Только здесь, на этом ковчеге, она одна.

Нет, не одна. А ребенок, этот крошечный фитилек жизни в ее животе?

Глухой удар – дом наткнулся на затопленное дерево, сильно вздрогнул. Ловиса еле удержалась на скользкой металлочерепице. Сруб заскрипел так, будто вот-вот развалится, но все-таки устоял, совершил медленный балетный пируэт, и течение поволокло его дальше.

Жжение в ободранных кровоточащих ладонях почти невыносимо.

Подумать только – держится! Вот был бы горд Йельмар Нильссон.

Держится, мать его в дупло… – сказал бы Йельмар. – Глянь-ка – не развалился. Держится, так его в душу.

Течение стало заметно быстрее. Ловиса, то и дело оскользаясь на мокром кровельном железе, кое-как добралась до конька, уселась верхом и вытащила из ладони сантиметровую занозу – наверное, в панике хваталась за неоструганные доски чернового потолка.

– Помогите! – крикнула она. – Помогите!

Призыв прозвучал так тихо, так тоскливо и одиноко, что Ловиса замолчала и чуть не заплакала.

Бессмысленно. Ни единого человека на берегу. Никто не машет в ужасе руками, не хватается за мобильный телефон.

А это что… кусок пронзительно желтой ткани с равнодушно вспыхивающими катафотами. Почему-то плывет быстрее, чем ее дом… о господи… выше воротника шея, в воде колеблются длинные светлые волосы. А лицо… лицо опущено в воду, точно изучает что-то там, в глубине.

Утопленник медленно проплыл мимо. Ловиса успела различить логотип на спине: Ваттенфаль.

Господи, Господи… помоги мне, Господи… помоги мне…

И поймала себя на том, что даже мысленно не облекает молитву в слова. Можно ли считать такую молитву молитвой?

Ее ковчег все больше удалялся от берега. Никак не доплыть. Сплошная каша из перегнивших листьев, грязной пены, сломанных веток… Угоди она в воду, не продержится и пяти минут, умрет от переохлаждения. И она, и ребенок… Господи, Господи… что делать?

Грести. Другого выхода нет. Но как грести, если у тебя не лодка и даже не баржа, а целый дом? Ну если не грести, то как-то управлять. Попробовать прибиться к берегу. Раздобыть хоть какое-то подобие весла. Но где? На крыше тонущего дома? У нее нет ничего, кроме ее собственных окровавленных рук.

Поплевала на ладони и кое-как приладила свисающие лоскуты кожи на кровоточащие ссадины, жжение как будто немного стихло.

Ловиса зажмурилась. По телу прокатилась волна озноба.

Это, наверное, смерть. Смерть уже поселилась в ее теле. Ледяной каменный истукан, вроде химер на парижском соборе. Рогатый, терпеливый стервятник, никуда не торопится. Ждет, пока она окончательно ослабеет, и можно приступать к пиршеству.

Вздрогнула и огляделась. Мокрое, скользкое, притворяющееся черепицей черное железо. Пошарила по карманам джинсов – ключи от машины, почти пустая гильзочка губного бальзама, скомканная квитанция из магазина. В куртке бумажник, вечная идиотская смесь наличных и целого набора карточек, из которых она пользовалась в лучшем случае двумя. Лампочка от велосипедного фонаря – так и лежит. Перегорела несколько дней назад, а на заправке такой же не нашлось. Открытая пачка одноразовых носовых платков.

Ни ножа, ни зажигалки, ни хотя бы остатка шоколадной плитки.

А что может предложить ковчег? Листы металлочерепицы закреплены сотнями кровельных саморезов, нечего и думать снять их без инструментов. Ловиса наклонилась и заглянула в дыру, оставшуюся от провалившейся трубы. Слишком узкая, вряд ли удастся в нее пролезть. Виден кусок пола, на котором лениво плещется вода.

Она осторожно поползла по коньку к фасаду, вцепилась в штырь телевизионной антенны и свесилась вниз. Мансардное окно совсем близко, но козырек крыши выступает чуть ли не на полметра. Ни за что не удастся так изогнуться.

Дом опять резко накренился. Антенну вырвало из рук, и Ловиса еле успела ухватиться за козырек крыши. Глухой мощный удар – поваленная сосна врезалась в стену, как таран. Тщательно выведенные Йельмаром углы сруба заскрипели и немного перекосились. Может, показалось, но показалось или не показалось – дом устоял, не развалился. Сухой треск ломаемых веток – странно слышать в этом насквозь промокшем мире. Наконец ствол оторвало от дома. Он некоторое время плыл совсем рядом, и у Ловисы даже мелькнула мысль: прыгнуть в воду, оседлать ствол и попробовать руками подгрести к берегу. Или взяться за него руками и отталкиваться ногами, как в брассе…

Но она прекрасно знала, чем это кончится. Через пару минут холод скует мышцы до полной неподвижности. Она попросту замерзнет. А вместе с ней и ребенок. Слава богу, он лежит у нее в животе, а там-то уж наверняка тепло.

Неужели ничего нельзя придумать?

Нет. Ничего придумать нельзя. Ничего, ничего, ничего…

И только когда она в седьмой раз подряд повторила это звучащее как приговор “ничего”, пришла мысль. Ловиса изогнулась и опять что было сил ухватилась за антенну.

Глава 20

– Туда нельзя, – предостерег Барни Лундмарк. – Даже не думай.

Как же. Так она и послушалась. Ее сжатые кулаки вычерчивали в воздухе странный узор, похожий на сигналы с корабля.

Еле заметная в облаке водяных брызг фигурка на разрушенной дамбе тоже машет в ответ.

– Даже не думай туда плыть, – повторил Барни, постаравшись взять себя в руки. – Утонешь сразу.

Девушка сделала еще один шаг к бурлящему порогу – шаг к смерти. Как еще назвать? Он обхватил ее и прижал к себе. Ладонь пришлась как раз на грудь. Даже под рабочим комбинезоном ни с чем не спутаешь – волнующе мягкая и в то же время упругая девичья грудь.

– Тебе нечего меня бояться, – ласково произнес Барни. – Я ничего плохого тебе не сделаю.

Она вздрогнула. Руки замерли в воздухе в странном, неестественном положении. Будто деревце с сучьями.

– Мы ничем не можем помочь, – заставляя себя не кричать, добавил Барни. – Не можем, сообрази ты наконец. Я тебя понимаю, но мы не можем спасти твою подружку. Тут ничего не поделаешь. Так что сядь и успокойся.

Решив больше не церемониться, он насильно усадил ее на мокрую землю. Она охнула – видно, ребро он ей все-таки сломал. Сел рядом и приобнял за плечи – со стороны они, должно быть, напоминают влюбленную пару – дружеский, немного покровительственный жест.

Она судорожно всхлипнула.

– Была бы лодка, – вслух размышлял Барни. – Любая, хоть самая разнесчастная весельная посудина… и несколько сот метров каната. Закрепили бы канат на берегу и сплавили к ней лодку. Но плыть – даже не думай. Верная смерть.

Похоже, прислушалась. Он даже почувствовал некоторую гордость. Мать хотела, чтобы он стал проповедником. Пошел бы по этой линии – глядишь, и жизнь сложилась бы по-другому. Помогал бы растерянным и отчаявшимся прихожанкам развязывать жизненные узлы.

С чудовищным плеском в воду свалился фрагмент бетонной оболочки. Островок, где оказалась ее подруга, становился все меньше, и далекая фигурка опять начала махать руками – улететь, что ли, собралась? Барни физически ощущал охвативший девушку рядом с ним смертельный ужас. Как электрический ток он передавался через загрубевшую кожу ладони, через мышечный панцирь, через фаланги кисти.

– Ничего не можем сделать… сделать ничего не можем, – повторял он, как мантру. – Сама понимаешь: ничего не можем сделать.

Она достала мобильник. Трясущимися пальцами извлекла аккумулятор, обтерла, подула, вставила на место – никакого результата. С чего бы ему ожить? Как не работал, так и не работает.

– Если бы не сперла мой телефон, я бы тебе его одолжил. – Барни со злостью вспомнил нанесенную обиду. – Могла бы позвонить подружке.

Вечная история с бабами. Натворят черт-те что, а ты потом исправляй.

– Это был мой личный телефон! Поняла? Личный! Несколько тысяч крон, а ты его чуть не в унитаз спустила.

Девушка до сих пор не произнесла ни слова, и это раздражало его еще больше. Могла хотя бы извиниться. Они думают, раз ты мужик – значит, они в своем праве вытворять что хотят. Только потому, что ты мужик. Он ей, можно сказать, жизнь спас четверть часа назад, а она молчит как рыба.

– Две тысячи. Самое малое – две. У тебя деньги есть с собой?

Она отрицательно покачала головой. Механически, как китайский болванчик. Что ж… не глухая, по крайней мере.

– А цепочка на шее? Золотая или как? Давай хоть цепочку в залог – получишь обратно.

Фигурка в пелене дождя продолжала размахивать руками. Даже удивительно, как этот с каждой минутой уменьшающийся бетонный островок все же выдерживал свирепый напор взбесившейся воды. Но что они могут сделать? Ровным счетом ничего.

– Цепочка, – напомнил Барни, протянул мокрую ладонь и погладил мягкую, шелковистую кожу на шее. И что?

Отшатнулась и зашипела, как кошка. Неужели она ей так дорога, эта цепочка? Память о каком-нибудь любовнике?

– Тогда деньги. Две тыщи.

Девушка попыталась вырваться, но Барни крепко ухватил ее за руку и ущипнул. Разозлился еще сильнее. Ну нет, такого прощать нельзя. Она что – вообще не собирается компенсировать ему потерю? Хотя бы извинилась, выказала уважение. Но нет, как же – ни до кого другого ей и дела нет, даже если тот, другой, спас ей жизнь. На первом месте, разумеется, она сама. Она, она и только она. И эта идиотка-подружка на тающем острове. А все остальные – да плевать им с высокой кучи. Девки держатся друг за друга, и парню остается тащиться за ними и платить.

Ущипнул довольно сильно, пальцы у него дай бог каждому. Наверняка синяк будет – и что? Заслужила. Сама виновата.

Девушка вырвалась – ни за что бы ей не вырваться, если б кожа не была такая скользкая от грязи и дождя. Отскочила, неожиданно подняла ногу и заехала ему в челюсть грязным сапогом. Но Барни ловкости не занимать – перехватил ногу, опрокинул мерзавку и навалился на нее всей своей немалой тяжестью.

– Значит, долг отдавать не хочешь? Ничего не хочешь? Да еще лягаешься, как кобыла? И взамен ничего? Цепочку пожалела?

Барни стер с ушибленной щеки мокрую, липкую глину. Хорошо. Так тебе это не пройдет. Я научу тебя благодарности… воспитание всегда на пользу.

Он опрокинул ее на спину. Теперь, когда он принял решение, дело шло на удивление легко. Она трепыхалась, как курица, пока он снимал с нее штаны, расстегивал, чуть не отрывая, кнопки и стягивал с себя джинсы. Хрен с ней, с твоей цепочкой. Зачем она мне? Я не вор и не грабитель. Но заплатить ты должна. Хоть какая-то благодарность человеку, который пришел тебе на выручку, мало того – спас твою жалкую жизнь.

Глава 21

Нестройное журчание воды временами звучало почти как ангельский хор, отдаваясь в ушах многократным гармоническим эхом.

Потом стало потише – или показалось? Лена Сунд открыла глаза и обнаружила, что втиснута в развилку сучьев, как обезьяний детеныш. А береза, на которую она в панике взобралась, превратилась в сосну. Как это могло случиться? Белая береста погрубела и обросла темно-оранжевой чешуей. Несомненно, сосна, причем молодая, иначе не прогибалась бы так под ее тяжестью. С веток, с хвои, с неба – отовсюду капает вода. Голова раскалывается до того, что вот-вот вырвет. Мигрень… опять мигрень. Смахнула воду с ресниц – на пальцах кровь. Откуда? Вот оно что… нет, не мигрень. Ударилась головой. Наверняка очень сильно. Представила глубокий кратер на темени. А может, и на лбу. А может, даже и не кратер – дыра. Пробитый череп.

Руки сиреневые от холода, сведены судорогой, даже выпрямить пальцы не удается. Как старые, плохо вымытые кисти с засохшей до каменного состояния краской. На тыльных сторонах ладоней царапины, будто на нее набросилась взбесившаяся кошка.

Не успела подумать про кошку, увидела змею. Черный, мускулистый жгут прямо над ней, в каком-нибудь метре. Гадюка. Точно не уж – у ужей нет таких зигзагообразных, напоминающих граффити полос на спине. Сначала Лене показалось, что змея мертвая, но почти мгновенно поняла – ошиблась. Вроде бы безвольно свисающая голова выписывает почти незаметные высматривающие петли, на кончике носа повисла крупная дождевая капля, сверкающая водяная линза, а в ней в миниатюре отражается окружающий мир.

Конечно, в это время года змеи впадают в спячку. Лежала, наверное, свернувшись в какой-нибудь каменной крипте, и ее смыло. Гадюка, так же как и она сама, спасается от гибели. Уцепилась за ветку и кое-как заползла на эту березу… эту сосну.

Лена похолодела от страха. Как загипнотизированная, смотрела на качающуюся головку. Не сразу дошло: ядовитая змея бессильна ей навредить. Гадюку защемил треснувший сук.

Страх постепенно ушел, мышцы расслабились. Подумать только – даже в таком отчаянном положении можно выдохнуть с облегчением. Со смешанным чувством брезгливости и остывающего ужаса посмотрела на опасно и часто дергающийся вымпел раздвоенного языка.

Тварь знает, что я рядом. Она меня запеленговала.

Лена, не сводя глаз со змеи, начала выламывать сук.

– Там-та-ра-ра-там-там, там та-ра-ра там, – сама не зная зачем, напевала она. – Имсе-Вимсе шпиндель…

Наверное, посчитала, что песенка про паучка Имсе-Вимсе должна усыпить бдительность этого не менее ядовитого создания.

Сук никак не отламывался. Лена терпеливо крутила его то в одну, то в другую сторону, пока не сдались грубые белые волокна. И начала колотить змею. Та уворачивалась и с тихим грозным шипением показывала длинные ядовитые зубы. Но Лена как одержимая продолжала махать своей палицей, попадая один раз из десяти.

Гадина должна умереть.

Сосенка качалась, и Лене никак не удавалось нанести по-настоящему прицельный удар. Кончилось тем, что один из ударов пришелся по треснувшему суку. Змея выскользнула из расщелины и полетела вниз, упруго и хлестко, как плеть, ударив ее по сапогу.

И тут же исчезла.

Лена долго вглядывалась в грязно-рыжую пенящуюся воду – ни следа.

Руки совершенно онемели. Она начала их растирать. Довольно долго – пока не почувствовала, как в ладони вонзились тысячи иголок, будто прикоснулась к обнаженным полюсам батарейки. Неуклюже, еще не совсем доверяя проснувшимся рукам, попробовала спускаться. С ветки на ветку – перерыв: понять, крепка ли следующая.

Осторожно погрузила сапог в воду. Держась за нижнюю ветку, проверила глубину. Выше колена. Ледяная вода тут же залила сапог, но дно есть. Есть! Меньше метра. Постояла немного, не отпуская ветки, – а вдруг гадюка притаилась где-то рядом, только и ждет, чтобы ужалить.

Но нет. Не ужалила. Наверняка унесло течением. Справа и слева вода, непривычная к новому руслу, закручивала маленькие водовороты. Солома и мелкие щепки, недолго повертевшись в беспощадной воронке, бесследно исчезали.

Лена все еще держалась за дерево: течение очень сильное, как бы и ее не унесло, как змею. Наконец решилась, опустила вторую ногу, потопталась, проверяя равновесие, и, держа руки наготове, отпустила ствол. Дна в мутной закручивающейся воде, само собой, не видно, нужно на каждом шагу проверять брод на ощупь. Несколько раз чуть не упала, приходилось то и дело хвататься за оказавшееся рядом дерево или куст. Весь лес по колено в воде, пейзаж совершенно неузнаваемый. Мелькнула мысль – наверное, это жуткое наводнение поглотило всю землю. Библейский потоп. И в мире осталась она одна. Как Ной. Только в одиночестве и без спасительного ковчега.

Нет. Все же не всю землю. Вон там холм, и туда вода не достает.

По-прежнему очень осторожно, робкими выпадами ноги пробуя каждый шаг, добрела до суши и, задыхаясь, присела на кочку. Голени… должно быть, именно так чувствуют себя ледяные скульптуры на зимних выставках. Стянула сапоги и с отвращением вылила мутную холодную жижу.

Где она? Как определить? Привычное русло исчезло, ни единого знакомого ориентира. Лена не могла оторвать взгляд от бесчисленных водоворотов. Сусси, Линнея, Маделен… а остальные? Их больше нет. Смыло. Просто-напросто смыло, как смывают из ведра муравьев с веранды.

У нее закружилась голова. Представила, как жадно всасывает кровь селезенка, как резко падает давление. Лена резко наклонилась, как можно ниже опустила голову и зажмурилась. Только не потерять сознание, пусть мозгу достанется побольше крови. Потеряет сознание – конец. Замерзнет или утонет. Бессильно, как тряпичная кукла, легла на мокрую землю – еще хуже. Заставила себя натянуть сапоги, встала и открыла глаза.

Гадюка! Она ее преследует…

Наступила на гадину и тут же пришла в себя: змея на глазах превратилась в безобидный сучок.

Сусси, Линнея, Маделен… а может, им удалось спастись, как и ей? Шанс есть… это же не взрыв, в конце концов. И не землетрясение. Земля же не разверзлась, не поглотила всех людей. Всех, кроме нее. Такого не может быть.

Неужели все погибли? Кто-то должен ведь был успеть добраться до шале. Убежали и спаслись. Она же убежала – почему другие не могли? Теперь сидят, завернувшись в одеяла, пьют горячий кофе и рассуждают, как им повезло.

Шале должно быть где-то здесь, а его нет. И тропинки нет, или, может, есть, но где-то под водой. Лена открыла рот, хотела крикнуть что-то вроде “ау-у!”, но не решилась. А вдруг никто не ответит?

Пейзаж вокруг изменился до неузнаваемости, словно его вывернули наизнанку. Ей даже показалось, что река, вернее, уже не река, а черт знает что, поменяла направление и течет в обратную сторону.

Ее начал трясти озноб, и она обхватила плечи руками. Руки показались кривыми и узловатыми, как продуваемая всеми ветрами сосновая поросль в архипелаге. Странная тишина… даже птиц не слышно. Как будто кто-то распылил над миром ядовитый газ. Без запаха и вкуса, газ, уничтожающий все живое. Вдыхаешь холодный воздух, температура уже к минусу, в носу щекочут ледяные кристаллики – а это вовсе не воздух, а смертельный яд. Окись углерода, к примеру. Угарный газ.

Надо бы позвонить, но мобильник остался в шале. Во всем мире теперь она одна – и вода, куда ни глянь. Уровень, похоже, поднялся еще выше. Как такое возможно? И это негромкое, но оттого еще более жуткое многоголосое журчание… Сделала несколько шагов, зачерпнула в горсть воды и промыла лоб. Действительно, ссадина такая, что на ладони остались большие сгустки свернувшейся крови. Но есть и плюс – от ледяной воды голова почти прошла. Правда, кровотечение заметно усилилось. Нашла в кармане полиэтиленового пончо смятый мокрый шарф и прижала ко лбу. Концы завязала на шее и опять накинула капюшон.

Без всякого плана, чтобы не сидеть на месте, пошла по течению новой бесконечной реки. Эта новая река просто-напросто накрыла старую, улеглась ей на спину и, насколько хватало глаз, с тем же издевательским журчанием обтекала стволы берез и елей. Подлесок сочился водой, темно-оранжевые чешуйчатые стволы сосен почернели от влаги. Мимо то и дело дрейфовали сломанные деревья с молитвенно торчащими сучьями. Проплыло белое пластмассовое ведро на перепутанной веревке – видно, стояло на срубе колодца.

Я делаю что-то не то, испугалась Лена. Надо остановиться и дождаться помощи. Иначе забреду куда-нибудь, и тогда никто не будет знать, где меня искать.

Но очень быстро выяснилось, что стоять на месте она попросту не может. Закоченевшее тело требовало движения, и Лена продолжала идти неизвестно куда. Постепенно согрелась, даже вспотела немного – жизнь возвращалась.

По какой-то прихоти судьбы она все еще есть. Она, затопленный лес, вода. Кто-то там, наверху, обмакнул широкую кисть в воду и одним мазком смыл все остальное. Не у кого спросить, не с кем посоветоваться, предоставлена самой себе. Вперед, только вперед – наверняка где-то на земле остались люди, солнце, зеленые газоны.

Кровотечение из раны на лбу усилилось – видно, дождь не давал крови свернуться. Лена затянула мокрый шарф потуже – и тут услышала негромкое ворчание.

Остановилась и оледенела от страха.

Сделала шаг назад и вгляделась сквозь переплетение ветвей. Бревно… нет, не бревно. Поваленная сосна. Странно… Ствол покачивается у самого берега, но течение его не уносит. И опять тихий, сдавленный стон.

Медведь. Большой бурый медведь…

Она отчаянно закричала. Вгляделась и увидела: белая, почти светящаяся кожа, необычные, словно снятые рапидом, движения.

Лабан.

Глава 22

Руль вырвало из рук, и мир погрузился во мрак. Удар гигантского темного кулака, мгновенно вдавивший его, как безжизненную куклу, в водительское кресло. И боль, очень сильная, почти невыносимая… а откуда взялся этот едкий запах? И дикий рев, низкое, отчаянное мычание, будто попал в стадо недоеных коров. Многократно усиленный стон. Непрекращающиеся тяжелые удары по дверям, крыше, лобовому стеклу. Скрежет, хруст – но штучный, на совесть сделанный “сааб” с кузовом повышенной безопасности держался.

Спасибо, ребята.

Шеститочечный ремень удержал его в кресле. Наверное, так себя чувствует кофейное зерно, прилипшее к крышке в нескольких миллиметрах от бешено вращающихся ножей кофемолки.

Внезапно закружилась голова, пришлось зажмуриться, чтобы не потерять сознание. Хотя наверняка на какой-то миг потерял, потому что очнулся от тупого толчка, когда колеса ударились во что-то твердое. Машина накренилась, вращение превратилось в качку. Еще один удар – по крыше. Потом еще несколько, как будто кто-то кидается в машину камнями, и все стихло.

Открыл глаза – плотная мутная тьма. Он так и сидит в своем лимузине, но – жив. По крайней мере, пока. Натужный скрежет, металл по металлу. Что это может быть? И окна… держатся! Окна держатся! Много раз спрашивал себя, зачем ему бронированные стекла. Вот, оказывается, зачем… И теперь понятно, откуда этот едкий запах – подушка безопасности скомканной тряпкой лежит у него на коленях. Сработала, а он даже не заметил. Пошарил в карманах брюк – и вспомнил: зажигалка в куртке на заднем сиденье. Ноги по-прежнему на педалях, но по щиколотку в ледяной воде.

Нащупал замок ремня безопасности и непослушными пальцами вытащил из гнезда. Плечи, руки, грудь прорезала острая боль, будто кнутом хлестнули. Ничего удивительного – преднатяжители наверняка сработали на полную мощность. Сократились, как сокращаются мясные волокна на гриле.

Адольф закашлялся, хотел сплюнуть, но раздумал: в таких машинах не плюются. Проглотил мокроту. Еще не хватало! Его верный “сааб” выдержал чуть ли не Ниагарский водопад. Жестяной бочонок с эргономичными кожаными сиденьями. В этой машине он в безопасности. Руль, рычаг скоростей – все на месте. На ощупь, по крайней мере. Он повернул ключ зажигания, почти уверенный, что сейчас мотор исправно заурчит и родной “сааб” вытащит его из этого чертова омута. Но нет. “Сааб”, конечно, чудо техники, но истинных библейских чудес в технике не бывает. Не засветилась, хотя бы слабо, ни одна контрольная лампочка. Аккумулятор перемкнуло. Он мертв.

Вода на полу поднималась – медленно, но поднималась, уже до середины голени.

Еще один тяжелый удар по крыше – машина покачнулась, но устояла. Надо раздобыть свет. Во что бы то ни стало раздобыть свет. Без света он совершенно беспомощен.

Зажигалка в кармане.

Адольф повернулся, встал на колени и пошарил на заднем сиденье. Куда же делась эта чертова куртка? Должно быть, упала, пока “сааб” вертело, как белье в стиральной машине. Однако на полу тоже пусто. Вода. Куртку куда-то забросило, а куда – поди разберись в такой темноте.

А телефон? Обычно лежит в углублении между сиденьями. Выпал, разумеется. Теперь не найти.

Вода уже до колен. И дышать все трудней.

Стоп. Надо рассуждать логически, иначе ничем хорошим это не кончится. Адольф заставил себя замереть. Не суетиться и подумать. Не так-то легко, когда закипают мозги.

Скребущие звуки снаружи, будто кто-то рвется в салон.

О господи…

Он вновь перегнулся через сиденье и открыл дверцу мини-бара. Под рукой звякнули бутылочки с минералкой. Папка с компакт-дисками. Перепутанные кабели. И вот он – старенький айпод. Величиной с коробочку от сигарилл, но битком набитый всякой малопонятной электроникой.

Адольф с замиранием сердца нажал на кнопку и отпустил. Ничего не произошло. Вспомнил: надо не просто нажать, а подержать немного.

Камень с души.

Музыка

Видео

Фото

Приложения

Настройки

Какой-никакой, совсем слабенький, но все же фонарик. Погас, правда, почти тут же, пришлось нажимать центральную кнопку еще раз. Салон осветился призрачным синеватым светом.

Зрелище мало обнадеживающее. Вода, должно быть, просачивается из моторного отсека.

Времени совсем немного.

За окнами, как ему показалось, полный, компактный мрак. Нет… не такой уж компактный. Он поднес айпод к стеклу и еще раз нажал центральную кнопку. В темной буро-зеленой массе колеблются взвешенные частицы.

Как его угораздило угодить на дно реки? Опять возникла в памяти сюрреалистическая картина в зеркале заднего вида: быстро приближающаяся гигантская вспененная стена. Что-то произошло там, в горах. Дикий зверь, готовый сожрать все на своем пути, вырвался на свободу.

А он сидит в своей стальной скорлупе и с ужасом вслушивается в чудовищной силы толчки. Опять всмотрелся в мерцающий редкими пылинками мрак, и ему померещились сучья дерева. Должно быть, машину придавило деревом. Нет, ничего не померещилось. В который раз нажал кнопку опять погасшего айпода и увидел на лобовом стекле ветку ели. Глянул на крышу – слегка вдавлена. Даже усиленный прокат супер-безопасного лимузина не выдержал давления обрушившегося на него ствола. А дверцы? Удастся ли открыть дверцы? Неизвестно… И почти полный мрак, что толку от то и дело гаснущего маленького дисплея?

Адольф закашлялся, перед глазами запрыгали искры. Надолго ли хватит кислорода? Вода уже покрыла сиденье, он сидел в воде. Итальянская кожа… конец итальянской коже. Какая обида… Всего несколько минут назад он был пилотом замечательного, редкостного автомобиля, а теперь… теперь корабельный червь, пытающийся выбраться с утонувшей шхуны.

Он крякнул от досады. Но какая, к черту, кожа? Речь о жизни и смерти.

В салоне становилось все холодней. Дисплей айпода запотел – значит, уже пар идет от дыхания. Вода до того холодная, что ломит мошонку. Надо любым способом выбираться отсюда, иначе конец. И какая глубина? Хватит ли дыхания? Или ему суждено захлебнуться грязной холодной водой и дрейфовать лицом вниз по течению? Отвратительная, недостойная смерть… И в конце концов труп вынесет на берег, как мешок с мусором.

Или остаться? Умереть в своем “саабе”?

Ему сорок четыре, ни жены, ни детей, ни дома. Пропойца-отец, звонит разве что когда нужны деньги на выпивку. Что у него еще есть? Олени… после “сааба” в его жизни главнее всего олени. Хотя он оставил оленеводство еще в юности. Старший брат захапал все угодья – что ему оставалось делать? Показал средний палец и брату, и всяким мелким начальникам в саамском селении и ушел. Вот так и началась его взрослая жизнь. Обида поначалу казалась невыносимой, но со временем все сгладилось. Он примирился с судьбой.

Почему он вспомнил про оленей именно сейчас, в эту страшную минуту? Покачивающиеся рога, поднятые к западному ветру мягкие замшевые носы, любовные игры, безобидные драки самцов…

Адольф Павваль воткнул в уши затычки айпода и нашел “Буоремус” Симона Иссата Марайнена[15]. Потрясающий йойк, особенно для человека, застигнутого всемирным потопом. Под звуки нежно вибрирующего голоса он сделал несколько глубоких вдохов, чтобы запастись кислородом, использовать весь оставшийся в салоне воздух. Зажмурился и нажал рукоятку двери – надо за считаные секунды ужом пролезть через оплетающие машину ветки и вылететь на поверхность… если она есть.

Глава 23

Хинкен похож на бегемота. Огромная безвольная туша. Рубаха задралась, мелко дрожит дряблый жир на животе.

– Помоги же, Хинкен! У меня сил не хватает!

Никакой реакции. Но вроде бы в сознании: моргает, глаза плавают из стороны в сторону. Губы, правда, застыли в какой-то кривой усмешке. Чему он усмехается?

Гуннар Ларссон завел руки под мышки Хинкена и напрягся. До “вольво” приятеля всего-то несколько шагов по траве, но самому не справиться – слишком уж тяжелый.

– Погоди, сбегаю найду кого-нибудь. Как ты? Переживешь?

Хинкен кивнул. На губах пузырится пена. И как назло, дорога совершенно пуста. Ни одной машины.

– Надо звонить в “скорую”… я возьму твой телефон.

Гуннар подобрал упавший мобильник Хинкена. Старый кнопочный телефон, идиотски маленький. Миниатюризация… Для кого такие делают? Цифры как муравьи. Нужны хотя бы очки, а еще лучше лупа или микроскоп. Наугад набрал 112, но мобильник молчал.

– Помоги, Хинкен. Я не умею…

Протянул телефон приятелю и вздрогнул. Отходит он, что ли… Глаза подернулись белесой пленкой. Господи… уже не моргает. Еще дышит, но поверхностно и судорожно. Лицо медленно наливается синевой. О дьявол, надо торопиться. Сердце, наверное. Надо срочно в больницу. Положил руку на шею, попытался нащупать пульс в складках жира. И нащупал – быстрые, неравномерные, еле ощутимые толчки.

Куда надо уходить? Зачем? О чем бормотал Хинкен?

Гуннар Ларссон посмотрел на Люлеэльвен – ничего необычного. Река подернута пеленой осеннего дождя.

Сменил тактику. Волочь тело ему не по силам – полтора центнера, не меньше. Подсунул руки под спину, напрягся и перевернул толстяка на живот. Передохнул, еще одно усилие – и тот снова оказался на спине. Как мешок с мукой – поднять или тащить невозможно, а катить не так уж трудно. Вернее, трудно, но не так, как волочь, ухватив под мышки. Еще одно усилие – и Жбан опять на спине. Голова каждый раз с глухим стуком падает на землю, но от этого никто не умирал – размокшая от дождя, мягкая земля густо заросла травой. Другого способа нет. Вот и машина.

Гуннар выпрямился, машинально потянулся и дернул ручку двери. Заперто.

– Где у тебя ключи?

Спросил просто так, не ожидая ответа. Пошарил по карманам и достал из брюк ключи – этакая модерновая штуковина с кнопками и малопонятными символами. Начал нажимать все кнопки подряд. Наконец замок мягко чмокнул, приветливо подмигнули фары. В салоне включилось освещение.

Открыл заднюю дверь.

Оставалось самое трудное – втащить на сиденье.

Гуннар вновь просунул руки под мышки и, застонав, приподнял безжизненное тело. В молодости он бы справился с этой задачей мигом. Пусть не мигом, но точно бы справился. Он был довольно силен тогда. Ну, может, и не Шварценеггер, не гора накачанных мышц, но силен. Как-то отнес на спине оружейный сейф в спальню на втором этаже. Тяжеленный сейф, без всякой помощи, по лестнице, – и ничего. Но когда это было… Подташнивает, слегка закружилась голова – верный признак: упало давление. Все не как у людей, у всех в его возрасте высокое, а у него низкое. Слишком мало кислорода доходит до мускулов.

– Помоги же, – натужно прохрипел он. – Хоть ногами оттолкнись…

Какое там… Бессильно повисшая голова болтается, как у куклы. Точно не меньше ста пятидесяти кило. Лося и то погрузить легче, разделал и по кускам втащил.

– Хинкен, черт бы тебя побрал…

Гуннар, как в кино, похлопал сослуживца по блестящим от талька щекам – странное ощущение, будто похлопал пластмассовый манекен. Никакой реакции. Несомненно одно: огонек жизни быстро угасает. Приложил обратную сторону ладони к губам – дыхание почти не чувствуется. В кино прикладывают зеркало, да где его взять… Что делать? Буксировочный трос? Обвязать умирающего тросом, закрепить на крюке и медленно отволочь в больницу? Подложить коврик из багажника, чтобы кожу не ободрать…

Идиотская мысль… нет, конечно. Так не делают. Надо бежать за помощью. Оставить его здесь, на обочине, и бежать за помощью.

А Лидия, должно быть, уже проснулась. Она не сразу начинает кричать, несколько минут в полусне, не понимает, где находится. И он должен тут же предстать перед ней. Тогда она просто бросает на него ненавидящие взгляды и некоторое время молчит. Но не дай бог задержаться – она набирает скорость, как паровоз, и начинает орать. День, считай, пропал. Обзывает его последними словами – даже удивительно, где она их набралась, этих помойных выражений. Всегда была смирной и приветливой. Все обманчиво. Как если копнуть лопатой густой, красивый, только что подстриженный газон – а под травой одни черви. “Да-да, – взял он за привычку отвечать. – Да-да”.

– Псих засратый! Педофильская гнида!

– Да-да.

Если молчать – еще хуже. Лучше всего да-да. Супружеская беседа, можно сказать. Раньше он не выносил этого ора… давно, когда только у нее начались эти припадки. Купил беруши, ярко-желтые, пружинистые. Но она обнаружила хитрость, разъярилась, набросилась на него, чуть глаз не выткнула. И он вынул беруши и больше ими не пользовался. Постепенно привык.

А если рано проснулась? Тогда наверняка уже лежит и орет. В таком случае ее на весь день хватит. Срывает подгузники, еду швыряет на пол. И боже упаси включить спорт по телику, тут ее вообще с катушек сносит.

– М-м-м-м…

Гуннар вздрогнул от неожиданности. Друг, похоже, пришел в себя и пытается что-то сказать. Глаза по-прежнему плавают, но рот уже не сведен судорогой. Губы шевелятся.

– Хинкен… ты меня слышишь? Нам надо в машину.

– Он… Она…

– Я буду тянуть, а ты попробуй толкать ногами.

От брюк сильно пахнет мочой. Наверное, все же не сердце. Беднягу хватил удар. Пострадает обивка, но что поделаешь.

– Ногами можешь двигать? Отталкивайся!

Гуннар согнул ноги в коленях, упер подошвы в асфальт и помассировал икры.

– Толкай. Я тебя подниму, а ты толкай. Одному мне не осилить.

И только теперь он услышал. Отдаленный гул, будто где-то начиналась гроза. Гул быстро нарастал. Река в чем-то изменилась, он не сразу понял в чем, пока не увидел. Если бы не Хинкен, он бы убежал.

– Ггу… Ггуанн…

– Да-да, – привычно произнес он. – Да-да, это я, Гуннар. Я с тобой. А потом…

А потом стало слишком поздно.

Глава 24

Ни одна не выдержит. Ни одна дамба, с ужасом понял Винсент Лаурин. Весь каскад повалится, как костяшки домино. Вырвутся из многолетнего заточения миллионы и миллионы тонн воды. Водохранилища переполнены, сметет всю пойму.

Они как раз пролетали над Лиггой. Винсент проводил взглядом обреченную гидроэлектростанцию – тут уже ничем не поможешь. Надо лететь в Мессауре, примерно двадцать километров. Мысленно подсчитал в уме – удастся выиграть минут десять, не больше. Все-таки. Но расчет, конечно, очень приблизителен, это если скорость смертельного цунами постоянна… а если нет?

Хенни не застегнула ремень. Ерзает на сиденье, а то начинает раскачиваться вперед-назад, будто молится. Да нет, не молится. Инстинктивно пытается увеличить скорость.

– Успеем.

Тщетная попытка успокоить бывшую жену.

Груди под блузкой… даже в такой момент трудно отвести глаза. Как он складывал ладони наподобие чашек, как ему казалось, что груди ее вылеплены точно по мерке его рук. Даже не казалось, а так и было. Вспомнил ее мягкое тело, теплое и обволакивающее, как слегка подтаявшее масло. Господи, до чего же давно это было, словно в другой жизни. В самых первых отрывках подходящей к концу тысячесерийной мыльной оперы. А теперь какой-то Эйнар в одиночестве лижет это масло…

У него похолодело в животе.

Страх? Нет, не страх. Боль за безвозвратно загубленную жизнь.

А почему бы ее не убить? Почему бы не взять с собой? Было бы справедливо. Надавил на рычаг – и через несколько секунд все кончено. Любовная пара в последнем кровавом объятии. Правильно и справедливо, справедливо и правильно. Особенно для Эйнара. Пусть пройдет через тот же ад, через который прошел он, Винсент. Пусть осознает, что потерял ее навсегда, пусть почувствует, что осознание это приходит не сразу, а долгими бессонными ночами. Безнадежность давит горло, не спишь и не бодрствуешь… то, что во сне могло бы показаться кошмаром, происходит наяву. Голод, который невозможно утолить. Тошнота, постепенно пробирающаяся во все уголки сознания, заполняющая все время, с раннего утра до позднего вечера. Он просыпался с этой смутной тошнотой и засыпал с ней. Недели с монотонным свистом пролетали одна за другой, и постепенно приходило понимание: это навсегда. Лучше не будет.

Винсент дотронулся до ее бедра. Она глянула на него с бешенством, но сразу заметила, что он шевелит губами, и надела шлемофон.

– Мы успеем. – Он постарался произнести эти слова спокойно, уверенно и убедительно. – Мы успеем к дому.

– А если Эйнар спит?

– Спит? В это время?

Хенни не ответила. Посмотрела на землю, попыталась сориентироваться в завешенном пеленой дождя пейзаже, сообразить, далеко ли еще лететь.

– Дом смоет.

– Может, и нет, – соврал он.

– Он стоит у самого берега.

Винсент несколько раз проезжал мимо этого дома. Не останавливался, только провожал взглядом виллу мерзавца, похитившего у него жену. Зря, конечно, но не мог побороть любопытство, пусть даже от вида ухоженной, безупречно расположенной виллы становилось только хуже. И каждый раз мелькала мысль – не запалить ли? Подкрасться ночью с канистрой бензина и спрятаться где-нибудь на опушке. Смотреть, как Эйнар выбегает из горящего дома в трусах, как постепенно понимает: конец, он теряет все, дом уже не спасти. Никому – ни пожарным с их шлангами, ни сбежавшимся соседям с ведрами.

Размышлял, прикидывал – но так и не решился. Заподозрят, разумеется, именно его, кого же еще. И Винсент осознал: он трус. На первом же допросе сломается и выложит всю правду. А Ловиса останется на всю жизнь дочерью поджигателя.

– А фотоальбом у тебя тоже там?

Хенни уставилась на него как на сумасшедшего:

– Что? Какой еще альбом?

– Ловисы. Ты могла бы успеть его спасти.

Она не ответила. Глаза будто остекленели.

– Ловиса очень огорчится… там все ее детские фотографии, а копий у нее почти нет. Первая улыбка… первые шаги…

Хенни медленно кивнула. Теперь она поняла. Вообще-то фотографировала она, так что у нее все права на эти снимки. Много раз обещала Винсенту дать негативы, но так и не собралась. А теперь все смоет река.

– А дневники? – напомнил Винсент. – Ты же вела дневники…

– Вот именно… дневники…

– Ты могла бы их спасти.

– Но я еще не успела все распаковать… Даже не знаю, где они.

– Вспоминай, пока летим. Письма… ты же их хранила, они тебе были дороги. И то, что осталось от твоей мамы… память. Нет ничего важнее памяти.

Винсент представил себе серую картонную коробку с ярко-красной наклейкой. Целый ящик документов, бумаги ее родни за несколько поколений.

– Да… этим бумагам цены нет… – промямлила она.

– Выбирай, что важнее всего. И магнитофонная запись… рассказы деда. Ни за что не хотел записывать, а рассказывать – пожалуйста.

– Да… помню. На большой катушке… клееная-переклееная…

Могла бы и у меня оставить. И никаких волнений. Если б не ты и Эйнар…

– Составь список.

– Не успеть…

– У тебя есть несколько минут. Подумай как следует. Напиши три вещи, те, что главнее. Три…

Хенни вытащила ручку, достала из кармана какую-то рекламу, перевернула чистой стороной вверх и задумалась.

Что бы ты взял с собой на необитаемый остров? Идиотский вопрос для интервью, в программе “Меццо” его задают знаменитым музыкантам. Три любимые музыкальные пьесы, которые ты взял бы на необитаемый остров.

Оказывается, не такой уж идиотский. Что в жизни для тебя важнее всего? Три вещи: первая, вторая и третья. Все остальное ты потеряешь.

Глава 25

А насколько, собственно, прочен антенный кабель?

Ловиса Лаурин потянула за белый упругий шнур. Сначала проверила, хорошо ли он сидит в гнезде. Дернула раз, потом сильней, потом еще сильнее. Наверняка затягивают на совесть, всякое ведь бывает. Дождь, ветер, иногда даже шторма случаются.

Кабель спускается по фасаду к просверленному в оконной раме отверстию. Она потянула за другой конец – два-три метра, и стоп. Что-то в доме уперлось в раму. Может, подтащила к окну телевизор? Остается вопрос: выдержит ли этот пятимиллиметровый провод ее пятьдесят три килограмма? Что там внутри?

Она постаралась вспомнить. Многожильный провод – пучок тонких медных нитей, оплетенных металлической сеткой. Экранированный. Медь прочна и гибка. А что, если сложить вдвое? Примерилась – нет, вдвое не хватит. Вытянутая белая петля свисает чуть не до самой воды, но если вдвое – не хватит.

И само крепление на антенне – она, конечно, попробовала, довольно крепко, но все-таки пятьдесят три килограмма… Если оборвется, она рухнет в воду – и все. Верная смерть. Тот конец, в доме, тоже может не выдержать, но в таком случае надо попытаться забраться назад на крышу.

Но можно сделать и по-другому. Для надежности.

Ловиса обмотала стойку антенны кабелем – несколько раз, пока хватало длины перекинуть его над фигурными конструкциями антенны. Оставила запас – конец кабеля, подсоединенный к телевизору, должен быть свободным. Прикинула расстояние до окна, сделала петлю, чтобы поставить ногу. Подползла к краю конька и посмотрела вниз на грязную, закручивающуюся в воронки воду. В животе похолодело. Ей представилось, что страшно стало не ей, а ребенку в ее животе. Вспомнила всякие россказни: дескать, все, что происходит с матерью, обязательно повлияет на ребенка. Может превратиться в тролля. Или родится весь в шерсти и с хвостом. И с зубами. И не покормишь – откусит сосок, и все дела. Таких кормят сырым мясом. А ночью держат на цепи, как собак.

Взялась за кабель. Жесткий и скользкий. Попыталась унять дрожь, но где там…

Ловиса легла на живот и медленно, извиваясь, как угорь, короткими движениями поползла к краю. Ноги повисли в воздухе. Проверила, хорошо ли держит петля. Выдохнула, зажмурилась и, вцепившись что есть силы в кабель, оттолкнулась. Попыталась притормозить – если и удалось, то совсем чуть-чуть. Гладкий кабель жег руки, будто оболочку заменили наждачной шкуркой. Полет продолжался секунду, не больше. Петля больно дернула ногу – и мгновенное удивление: дом накренился под ее тяжестью. Или показалось? Нет, не показалось. Метра на два, не меньше. Вода совсем рядом.

Кабель слегка потрескивал – наверняка рвутся тонкие медные проводки, один за другим. Сейчас лопнет, и она полетит в воду… Мускулы инстинктивно напряглись, изготовились до последнего сопротивляться ледяным объятиям.

Но нет, не лопнул. Она висит в метре от окна. Теперь надо действовать быстро, нельзя слишком долго испытывать на прочность нить, на которой подвешена ее жизнь. Немного раскачалась и свободной ногой попыталась разбить окно. Неудачно – удар пришелся в раму, окно жалобно зазвенело, но устояло. От резкого движения ее закрутило, развернуло, и в этом вращении она не видела ничего, кроме взбесившейся реки. Одинокое существо, подвешенное на тонкой нити над ледяной преисподней.

Вращение замедлилось, остановилось, и смертельный вальс пошел в обратную сторону. Прошла, как ей показалось, вечность, пока она опять неподвижно зависла перед окном. Беспокойно глянула вверх – кабель, похоже, начал сдавать, потрескивание усилилось. Опять ей представились лопающиеся медные нити. К тому же кабель почему-то растягивается – вода еще ближе.

Извиваясь всем телом, раскачалась и со всего маху ударила ногой в стекло – на этот раз удачно. Брызнули осколки. Ее отбросило назад, потом опять понесло к фасаду, и она ударила еще раз. Теперь удалось разбить стекло и во внутренней раме, но по краям остались треугольные, острые как бритва зазубрины. Она попыталась вышибить и их, но получалось плохо. Опасная штука – так запросто можно перерезать все что угодно. Кожу, мышцы, а если по пути попадется артерия – и артерию. И тогда она истечет кровью.

Ловиса вытянулась, как балерина, даже заломило в паху, и носком башмака кое-как вышибла остатки стекла в верхней части рамы. Оттолкнулась, расставила как можно шире локти и полетела вперед. Ноги ткнулись в подоконник, и она в последнюю долю секунды успела уцепиться рукой за верхний откос. С трудом выпростала ногу из затянувшейся петли.

Хотела спрыгнуть на пол и обнаружила, что оказалась на разделочном столе. Ее саму чуть не разделали проклятые осколки. Стол в кухне. Даже не в кухне, а в гостиной – никаких перегородок. Неуклюже повернулась и задела бронзовый подсвечник. Подсвечник наклонился и упал в воду, покачивающуюся, наверное, где-то в метре от пола… если он существует, этот пол. Может, и нет. Пол вполне могло оторвать вместе с лагами, если те закреплены на фундаменте. Обычно так не делают, но кто знает – у Йельмара Нильссона были свои соображения. Так что ее корабль может вообще не иметь днища. Спрыгнешь со стола – и прямо на дно реки.

Надо проверить. Покрепче ухватившись за толстую гранитную столешницу, Ловиса набралась решимости и опустила ноги. Тело тут же пробила дрожь – вода и в самом деле ледяная. Стиснула зубы и преодолела желание забраться назад, на стол. Когда ноги уперлись во что-то твердое, вода уже была выше колена.

Не “что-то твердое”, а пол. Спасибо Йельмару – пришил лаги не к бетонному фундаменту, а к срубу. Пол на месте. Вот теперь вполне можно сказать – она в гостях у Йельмара Нильссона.

Если б не вода, вид вполне обжитой. Новые хозяева решили сохранить деревенский стиль. Никаких обоев – еловая вагонка. Шкаф с дверцами из мореного дуба. Стены увешаны предметами деревенского быта – они, конечно же, появились тут после смерти Йельмара. Сам-то он наверняка считал, что такой ерунде место в сарае. Деревянные грабли с наполовину выломанными зубьями, топор кустарной ковки, челнок для плетения рыболовных сетей, оленья упряжь из кожи и дерева. По инструментам видно, что когда-то ими пользовались весьма усердно, потемневшие от пота и времени деревянные рукоятки отполированы до блеска.

Ловиса легко представила новых хозяев. Люди среднего возраста, образованные. Наверняка с саамскими корнями, иначе что бы их сюда потянуло, в наше комариное царство? Родители, скорее всего, были первыми в истории рода, кто окончил гимназию, у кого появилась возможность собирать книги и обставить дом покупной мебелью. А дети пошли по стопам старших и даже дальше – поступили в университет. У этих, во втором поколении, уже появилась уверенность в своих силах – в отличие от родителей. Родители, скорее всего, так и не преодолели страх опять свалиться в пропасть нищеты. Звания, жалованья – все это легко теряется. Вдруг становится ясно: ты не годишься, не можешь или не умеешь делать то, что тебе поручено, – и, как в настольных играх, возвращаешься на исходную позицию. На клеточку с жирным нулем в углу. А дети – другое дело. Дети уверены в себе. Эта уверенность появляется, когда начинаешь понимать: деньги – не предмет для беспокойства. Уверены-то они уверены, но чувство вины остается навсегда. Легкое, почти незаметное, как пепел от погасшего костра, но именно вины. Осознание, что ты предал какую-то другую, очень важную часть жизни. Жизнь твоих предков. Не то чтобы она ушла в прошлое – нет, она тут, совсем рядом, протяни только руку. Возьми колун или аркан, посмотри на бесконечные леса и громоздящиеся в тумане горы. И этих образованных, успешных детей неотвратимо тянет хотя бы раз в году вернуться в свои края. Затопить печку, понюхать руки перед сном – как сладко пахнут они только что пойманной и выпотрошенной рыбой! В миске засолена грубой солью с сахаром кумжа, работы на пять минут, и готовить не надо – рыба мечты готовится сама, пока ты спишь.

Дом опять накренился, и пол стал уходить из-под ног. И в самом деле, качает как на корабле. Ловиса пробовала каждый шаг – кто знает, весь ли пол цел? Или где-то под водой невидимая дыра, провал, – стоит оступиться, и конец. Засосет в одну из бесчисленных воронок.

Она вцепилась в кухонный шкаф. Стакан сполз с полки и разбился о гранитную столешницу. Тарелки, чашки – все вперемешку, частью тоже разбиты. Другая полка – сковороды, чугунная утятница, кастрюли. Все новенькое, будто только что из магазина. Открыла еще одну дверцу. Там обнаружились консервы – сосиски в рассоле и початый пакет хрустящих хлебцев. И как по заказу – банка легкого пива. Сунула все это под куртку, выдвинула ящик, нашла открывашку, тоже положила в карман и начала осматривать шкафчики и ящички. Шкаф для уборки – веник и совок, сложенные в стопку пластмассовые ведра. Рядом книжная полка, чтение на лето. Сара Линдман, Гуннар Вестин, мрачный, чуть не библейский дневник Ларса Нурена. А с нижней, уже залитой водой полки всплыла “Популярная музыка из Виттулы”. Рядом с книжной полкой гардероб. Дверь открылась с трудом. Аккуратно развешанные на плечиках куртки, свитера.

На крюке дождевики. Висят высоко, еще сухие. А вот декоративные деревянные башмаки, стоявшие внизу, уже плавают. На другом крюке аккуратно свернутый олений аркан. Не лассо, как его называют туристы, а именно аркан, sjuohpan… Шухпан, чудесное слово. Так и просится на язык. И петля из твердого пластика – это уже новодел. Саамы до сих пор предпочитают традиционные петли из оленьего рога. Рядом с арканом плетеный стальной трос. Тонкий и прочный. Наверное, буксировочный. У них наверняка есть катер, осенью отвозят его в ангар. А может, держат пса во дворе, на привязи. Трос на вид довольно длинный, метров тридцать, не меньше.

А если накинуть трос на дерево? Может, удастся остановить дрейфующий в никуда дом?

Посмотрела в окно – нет, ничего не получится. До берега слишком далеко.

Ловиса двинулась вдоль стены, все время ища глазами, за что бы зацепиться, если вдруг пол уйдет из-под ног. Кухонные стулья плавают вверх ножками, будто стадо оленей ни с того ни с сего решило переправиться через неожиданно появившуюся водную преграду. В потолке зияет дыра от провалившегося дымохода. Черная блестящая труба одиноко торчит из воды – похоже на затонувший пароход. Ловису не покидало навязчивое ощущение: надо спешить. Сколько еще может продержаться этот пусть и надежный, но все же не предназначенный для речных прогулок дом? Стены тревожно стонут и покряхтывают… нет. Долго не продержится.

Ноги онемели, потеряли чувствительность. Вернулась к гардеробу и решительно сняла с крюка стальной трос. Взяла грабли, перевернула – все-таки какая-никакая, а опора. И можно потыкать в пол, прежде чем сделаешь следующий шаг. Зажмурилась, передохнула, с бьющимся сердцем покинула спасительную стену и двинулась к середине комнаты, все время проверяя брод. Глухие удары – бум, бум.

Внезапно звук изменился – не такой глухой. Ловиса, морщась от отвращения и холода, сунула руку в мутную воду. Камин. Опрокинутый железный камин. Взялась поудобнее за скользкий металл и поволокла камин к входной двери. Тяжеленный – сорок-пятьдесят килограммов, никак не меньше, к тому же невыносимо болят израненные, да еще обожженные кабелем ладони. Но под водой тащить все же легче.

Затянула вокруг камина петлю, другой конец закрепила на толстой стойке встроенного шкафа – должна выдержать.

Дверь, само собой, заперта. Топор… вот же он, висит на стене как украшение. Вернулась, яростным усилием воли преодолевая сопротивление ледяной воды, сняла со стены топор. Потребовалось не меньше десяти ударов, прежде чем удалось раскрошить раму и выломать замок.

Но даже без замка открыть дверь оказалось непросто – почти до половины под водой. Река хлынула в дом. От неожиданности она схватилась за раму и выронила топор. Зажмурилась. Передохнула, напряглась и из последних сил столкнула камин в реку. Железный ящик тяжело перевалил через порог и исчез.

Трос внезапно натянулся. Дом с гитарным звоном дернулся и накренился. Ловиса поскользнулась и упала в воду, с ужасом наблюдая, как крен усиливается. Чуть не сорок пять градусов… сейчас перевернется.

Нет, не перевернулся. Задержался и пошел в обратную сторону. Она обеими руками вцепилась в раму, ноги уперла в порог – иначе смоет.

Мощный глухой удар. Мель? Она вскочила.

Вода уже достигла талии, но, кажется, больше не прибывала. И дом перестал раскачиваться. Почти перестал. Она пробралась в спальню – там она видела двухъярусную кровать. Верхняя лежанка, к счастью, сухая.

Никак не удается унять дрожь. Стуча зубами, намотала на себя одеяло и свернулась в клубок.

Снаружи слышался новый звук, мирное равномерное журчание. Что это значит? А вот что: дом уже не дрейфует по воле волн. Стоит на камине-якоре, и река обтекает его, как обтекала бы любое препятствие – чудом устоявшее дерево или валун.

Ловиса дрожащими руками открыла банку с сосисками. Скользкие, холодные, с прилипшими комками жира. Но до чего же вкусно! И пиво, и сухой ломкий хлеб…

Это для ребенка. Каждый глоток, каждый пережеванный кусочек для тебя, мой любимый.

Мое сокровище.

Глава 26

По подбородку девчонки стекала кровь. Это, конечно, его вина – пришлось мазнуть тыльной стороной ладони по губам, чтоб не орала. Терпеть не мог, когда ему мешают. Невозможно сосредоточиться. И помогло – сразу затихла и больше не сопротивлялась. Понятное дело – и у нее засвербило между ног, как и у всех баб. Без исключения. Поначалу кобенятся, а тебе-то уж ясно, что к чему, вон соки потекли, как из перезрелой груши. И никакая она, упаси господи, не целка. Просто следует инструкции. Перепихнуться – это с удовольствием, но по правилам. Поныть для начала, набить себе цену. Вообще-то не он, а она должна быть благодарна. Его двадцатисантиметровый огурец небось до позвоночника достает. И не надо никаких игрушек – дескать, когда встретимся или там а не обменяться ли телефонами. Чем обмениваться? Его-то телефон лежит на дне. По ее милости, между прочим.

– Теперь мы в расчете, – спокойно сказал Барни, застегивая штаны.

Точнее, постарался, чтобы вышло спокойно. Конечно, злость еще не прошла, но пора бы подвести черту. Положим, у нее тоже был нелегкий день. Стресс там и все такое, лучшая подруга вот-вот концы отдаст… у девок тоже свои гормоны. Как бы там ни было, дело сделано.

Сидит, поджала колени к подбородку. Смотрит искоса – недовольна, что ли? Может, хочет повторить?

– Ты эти… как их… мини-пили лопаешь?

Никакой реакции. Барни улыбнулся – ладно, мол, что было, то прошло. Заключили мир.

– Даже если нет, нечего бояться. Ружье не заряжено. Холостой выстрел.

Он выждал – пусть погадает, что и как. В каком это смысле – не заряжено?

Молчит.

– Говорю же – не заряжено. Мне в Умео сделали. Вкололи обезболивающее и что-то там перевязали, хрен их разберет. В общем, дети от меня не рождаются. Да я их и не хочу.

Ей, само собой, интересно узнать.

Молчит. Но слушает… рада, наверное. Не показывает, но рада. Никаких “день-после-сношения-мини-пили” не понадобится. И до смерти хочется узнать, как и всем его бабам, как это – не рождаются? Но нет – эта не спросит. Слишком гордая.

– И никогда не хотел, детей то есть, – мирно объяснил Барни. – Еще пацаном был – ну их, думаю. Еще чего не хватало. И знаешь почему? Потому что я их люблю. Детей люблю, вот почему.

Пусть еще подумает. Но тут-то он ничего растолковывать не станет. Не рассказывать же ей про мамашу. Та-то только и делала, что детей рожала. И таких много. Нет уж, увольте. Кормил Барни старший брат. А мамаша… даже еды сходить купить – жопу не оторвет.

– Мы в расчете, – повторил он великодушно. – Тебе твое, мне мое. Я, знаешь, вспыльчивый, но отхожу быстро.

Она повернулась к реке и опять начала сигналить руками. Удивительным образом та секция дамбы, на которой осталась ее подруга, держалась. Стала заметно меньше, много чего вымыло, но держалась. Должно быть, именно в этом месте заложена несущая арматура. Или какие-то дренажные трубы – пропускают воду и снижают нагрузку на засыпанную землей бетонную скорлупу. И подружка тоже машет руками – значит, она все видела… стояла и смотрела. Ничего хорошего, дураку понятно. Ясное дело, девки будут горой стоять друг за друга. Два свидетеля против одного. В запарке он об этом и не подумал. Но не беда – проблема временная. Скоро она решится сама собой. Даже если бы и захотел, спасти девчонку на обломке дамбы не в его силах.

– Про кражу телефона заявлять не буду, – разъяснил он, – хотя имею полное право. Там полно такого… фотографии, контакты… как мне теперь все это восстанавливать? Вечная история, то и дело собирался – надо бы back up сделать. Но сама знаешь, собирался-собирался и не собрался. Это же морока какая, да и знать надо как. А ты его на дно… Ладно, хрен с тобой. Если даже нарочно, забыто. В следующий раз будешь умней. Выпила бы кофе, как предлагали, и ничего такого бы не было. Саамы как говорят? Выпей кофе – поумнеешь. А ты небось и не знала, что я саам. Не… мы народ не заносчивый. Если что… ну, там, к примеру, в лесу заблудился… с чего надо начинать? Правильно. Кофе сварить. Успокоиться надо, а то натворишь сам не знаешь что. Только хуже сделаешь. И тебе… надо бы кофе выпить для начала.

Девчонка по-прежнему молчала. Принцесса… а с чего бы ей задаваться? Ну что ж, ее проблемы – это ее проблемы. Не мои. У нее свои приоритеты. Тут все зимнее электроснабжение Норрботтена катится через пороги, а она сидит и держится за свой меховой треугольничек.

– Ну что ж, попытайся, если не можется… плыви к своей подружке…

Как там ее зовут? Опять забыл. Каролина? Она убрала руки с лобка, прижала к сломанному ребру и покосилась на него.

– Люди гибнут сейчас, – продолжил он, – много людей. Борются за свою жизнь. Я это ясно чувствую. Я, понимаешь, чувствую такие дела.

Вообще-то Барни никому не рассказывал про свои способности. Он даже стыдился их, когда был помоложе. Но не теперь. Теперь не стыдится, но все равно – объяснить трудно. Холод, покалывание в ногах, будто отсидел. Он ощущал охвативший ее подругу ужас так, будто не она, а он оказался на тающем на глазах островке.

Вопрос времени. Как в фильме “Титаник” – корма еще торчит из воды, а морская пучина медленно, но верно засасывает гигантский корабль. Ей никогда в жизни не было так страшно. И Барни ясно чувствовал: с каждой секундой она все больше понимает – спасения нет. Ему казалось, он слышит, как девушка шепчет слова прощания: “Прощай, мама, прощайте, братья и сестры, лучшие друзья”. Интересно, успеет ли достичь высшей точки, когда на смену страху придет покой? Когда можно равнодушно отпустить ниточку, еще связывающую ее с жизнью, и ждать своей участи? Как на старых катушечных магнитофонах: запись уже кончилась, а лента с тихим шипением докручивает последние обороты и обрывается. Был бы телефон, он бы ей позвонил, попробовал утешить.

Барни погрузился в размышления и не заметил, как девушка попыталась улизнуть. Он догнал ее и схватил за руку:

– Сиди на месте и жди.

Зрачки так и бегают, туда-сюда, туда-сюда. Шок, должно быть. Опасное, между прочим, состояние. Первая мысль – убежать. Инстинкт. Как у животных – те пускаются в бегство и бегут, пока не склеятся. А ей куда бежать? На много десятков километров дикие леса и горы. Заблудиться для непривычной девчонки – как два пальца.

– Сиди и жди, – повторил Барни и попытался прижать ее к себе. – Самое надежное.

Она вырвалась и красноречивым жестом показала на брюки.

– Пописать надо? Так бы и сказала… Можешь и поговорить со мной, я не страшный. Пописать… живое дело.

Он дал ей отойти на несколько метров. Она порыскала глазами в поисках укромного места и присела за камнями. Забавно – застеснялась. После того, чем они занимались пять минут назад… вот что значит городская. Да и не привыкла справлять нужду на природе. Все равно не спрячешься. Он с удовольствием поглядел на белые ляжки.

Тем временем дождь усилился. Это от Бога. Господь тоже решил пописать – так они говорили в детстве. Что ж, никому не запрещено, но не в таких же количествах, как этой осенью. Так все развалится к чертовой матери – плотина за плотиной.

И, главное, он, Барни Лундмарк, видел своими глазами, как все началось. Черт, был бы телефон, записал бы видео. Как на глазах увеличивались трещины в бетоне, а потом направил бы камеру назад – наверняка удалось бы записать, как водяной вал, сметая все, перевалил через дамбу. На таких кадрах можно еще как заработать. Не меньше миллиона. Да что там – миллиона… куда больше. По всем бы каналам показывали. Не только в Швеции, во всем мире.

Опять поднялась злость, но он заставил себя успокоиться. Что толку злиться? Все равно ни он, ни она ничего не могут изменить.

– Готова? Иди сюда и садись.

Она не сдвинулась с места. Упрямится, что ли? Штаны вроде бы уже застегнула… Нет, все нормально. Пошла. По крайней мере, убегать не стала. Уж чего-чего, а в догонялки играть ему вовсе не хочется. Наверняка скоро сюда нагрянут люди, пусть ей и занимаются.

Опять остановилась… что у нее на уме? Все-таки собирается удрать? С переломанным ребром далеко не убежит, догнать – пара пустяков. Но все равно – нанялся он, что ли, ее пасти?

– Сядь и успокойся. – На этот раз постарался, чтоб голос звучал строго и внушительно.

Подошел и потянул за руку. Тонкая, как стебелек, не сломать бы еще и руку. Она не сопротивлялась, даже чуть не упала – поскользнулась на мокрой траве.

Хр-рясь! Хруст зубов, свирепая, ослепляющая боль. Рот словно взорвался. Барни физически почувствовал, как мозг со вспышкой молнии отбросило назад, потом вперед – и внезапная, оглушительная тишина, заполненная близкой к судороге рвоты тошнотой.

Удар был такой, что он с размаху сел на землю, но руку ее не выпустил – сам бы не смог объяснить, что за рефлекс сработал. Она упала на него, но вырвалась, вскочила и откатилась в сторону. Как ящерица… скользкое, мерзкое существо. Барни успел ухватить полу дождевика. Сплюнул – сплошная кровь. Она же попыталась его убить… убить! Вон тем камнем… Кончай извиваться, стерва!

Он дотянулся до камня. Справедливость должна восторжествовать. Что тогда останется, если не будет справедливости?

И он ударил ее по голове. И еще раз. И еще.

Она последний раз дернулась и затихла.

Глава 27

А она-то была уверена – никого в этом мире не осталось, кроме нее и змеи. Всех остальных смыл всемирный потоп. Но нет – уцелел еще один. Лежит и скулит.

– Лабан?

Парень повернул голову. Попытался ответить. Адамово яблоко задвигалось, но он не смог выдавить ни звука. Переохлаждение, естественно. Полуголое тело мертвенно-сиреневого цвета, челюсти свела судорога, вряд ли может их разжать.

– Вылезь из воды! – крикнула Лена.

До него четыре-пять метров. Не больше. Ему всего-то надо отпустить ствол, в который он вцепился, выпутаться из ветвей и добрести до суши. Нижняя часть тела в воде, наверняка может нащупать дно. Но тело как-то необычно вывернуто.

– Ты ранен?

Судорожный жест. Что это значит? Кивнул или отрицательно помотал головой – нет, не ранен? И тут же дерево сдвинулось с места и заскользило по воде, но почти сразу остановилось.

– Вода прибывает! Торопись же!

Ствол угрожающе покачивался. Лена зашла в воду, ухватилась за маленькую ветку, потянула к себе тяжелый ствол – понятно, впустую.

– Потерпи, сбегаю за веревкой… – сказала она неуверенно.

Где же она возьмет веревку?.. Парень что-то прошипел, не разобрать. Но что там разбирать? Если ты уйдешь, мне конец. Вот что он хотел сказать.

Дерево опять сдвинулось с места, и ветка обломилась. Лабан начал дрожать, все сильнее и сильнее. Из горла вырвался сдавленный крик… а-а-а-а… и он сразу замолчал, словно с этим криком выдавил из легких весь воздух. Глаза подернулись пленкой, как у птиц. Судорожно сжатая рука разжалась и задергалась.

– Я иду, Лабан! Не отпускай сук! Держись! Потерпи еще чуть-чуть…

Вода почти до пояса. Лена методично раздвигала поросшие густой хвоей ветви, и внезапно до нее дошло: если прибывающая вода все-таки снимет сосну с мели, конец не только ему, но и ей. Она ни за что не успеет выпутаться из переплетения сучьев. Надо торопиться.

В конце концов она добралась до Лабана и потрогала щеку – холодная, как река, и будто резиновая на ощупь.

– Я попробую тебя высвободить. Ты должен отпустить сук. Ради бога. Лабан!

Призыв в никуда, он не может: длинные, красивые пальцы художника намертво вцепились в мокрую шероховатую кору и окоченели настолько, что не слушались приказа мозга.

Заминка была совсем короткой. Она начала решительно отдирать его руку, палец за пальцем. Наверное, ему очень больно – опять закатил глаза и задышал часто и глубоко, с влажными всхлипами. Лена обхватила Лабана со спины, сцепила руки в замок и потянула. Ничего не получилось – очевидно, нога застряла где-то под водой. Он жутко закричал, если можно назвать криком сорвавшийся с заледеневших губ хриплый мучительный стон. Она отдернула руки, будто обожглась. Лабан сделал несколько судорожных движений, лицо погрузилось в воду, и если бы Лена не приподняла ему голову, захлебнулся бы. Потом долго и бессильно кашлял.

– Что… никак? Подожди… Что-нибудь придумаем.

Она попыталась приладить его руки вокруг толстого сука – бесполезно. Руки как у мертвого. Но нашла выход: втиснула его руку в развилку и нажала посильнее, удалось кое-как закрепить предплечье. Нагнулась и стала шарить под водой. Голая грудь, тонкая талия, пах… внушительный бугорок под джинсами… только этого не хватало… нога. Вроде свободна. Она подвела руку под колено и подвигала. Но где вторая нога?..

Второй не было. Она поискала поглубже и опять вернулась к животу. Нет… нога на месте, только отходит как-то странно, почти под прямым углом.

Лена вгляделась в мутную воду и вздрогнула. Голая нога вывернута наоборот – пятка на месте носка.

О боже…

Проглотила слюну, борясь с приступом отвратительной, чуть не до рвоты, тошноты. Оказывается, нога была на поверхности, но в таком диком, ненатуральном положении, что она не обратила на нее внимания.

Это выше ее сил. Она ничего не может сделать. Нога сломана, и перелом скверный, хуже не придумаешь. На секунду мелькнула мысль – бросить все и вернуться на сушу. Оставить парня с его голой волосатой ногой и нестрижеными ногтями.

Лена все же заставила себя опять опустить руку в воду и ощупать ногу. Этот странный угол. Она попыталась приподнять бедро и вскрикнула, когда послышался отвратительный хруст. Вспомнился курс по гражданской обороне: патологическая неподвижность. Признак перелома.

– Ты сломал ногу, Лабан. Где-то в области колена.

Он дернулся. Рука вырвалась из развилки, и парень с головой ушел под воду, на поверхности остался только нимб пышных волос. Задыхаясь от напряжения, Лена все же вытащила его на поверхность. Он опять закашлялся, так в двадцать с небольшим не кашляют, так кашляют старики – долго, натужно, но при этом тихо и бессильно. В углах рта скопилась коричневатая пена.

Плохо дело.

Лена попыталась вновь закрепить его руку в развилке, однако без его помощи ничего сделать не удавалось, а Лабан потерял сознание.

Почти инстинктивно она начала хлестать его по щекам – лихорадочно попыталась вспомнить иные способы привести человека в чувство, но так и не вспомнила. Получилось даже сильнее, чем она хотела, из разбитой губы брызнула кровь, но парень пришел в сознание. По крайней мере, позволил закрепить руку в развилке дерева и даже, кажется, постарался обхватить пальцами сук.

Лена опять начала шарить в воде, заставляя себя действовать последовательно. Провела рукой по вставшему в воде колом дениму джинсов. Вот… голень защемлена в сломанных ветвях. Она попыталась их раздвинуть, сломать, но быстро поняла безнадежность затеи: слишком толстые. Без топора не обойтись.

Внезапно промелькнуло воспоминание: первый вечер на курсах акварели. Еще никто никого не знал, все с интересом поглядывали не столько на заданные преподавателем графические эскизы, сколько друг на друга. Лена обратила внимание, что карандаш Лабана затупился, и предложила ему недавно заказанную по интернету точилку – современная, очень практичная штуковина на батарейках: сунул карандаш, нажал кнопку – ж-ж-ж-ж! – и вся работа. Карандаш заточен идеально. Но Лабан вместо “спасибо” иронически ухмыльнулся, поднял точилку и возвестил всей группе, что настоящие художники никогда не пользуются всякими суррогатами. Электричество убивает душу. Карандаши – живые создания, и точить их надо самым естественным способом.

Произнеся эту выспренную тираду, он зажал карандаш между коленей и достал из кармана нож – очень красивый, наверняка старинный, с перламутровой инкрустацией на рукоятке. Даже не просто старинный – антикварный. Наклонился и начал медленно и тщательно чинить карандаш. Все кружковцы отложили карандаши и точно завороженные смотрели, как медленно падают на пол розоватые кедровые стружки.

Священнодействие. Наверняка он и рассчитывал на такой эффект.

– Поточи и мне, – попросила Камилла.

Как же иначе! Милашка Камилла протянула свой карандаш, за ней потянулись остальные.

– И мне, мне… – Дамы окружили Лабана плотным кольцом.

Жалкое зрелище – перезрелые нимфы, хихикая, толпятся вокруг юного Адониса.

Вне круга осталась только она, Лена. С зажатой в кулаке опозоренной электроточилкой.

И подумать только – все и думать забыли про свои рисунки! Как мало им надо, этим телкам! На полкроны мужского гонора – и готово, сдались. Только почудился торчащий фаллос, сомлели и встали в очередь. Кто же мы такие, женщины? Люди ли? Мы слишком слабы. Слабый пол. Пустые подрагивающие сосуды. Отталкиваем друг друга и раздвигаем ноги для оплодотворения.

Дерево внезапно сдвинулось и тут же остановилось – видно, даже взбесившейся реке не под силу справиться с непокорной, не желающей покидать свой край и всеми своими могучими ветвями цепляющейся за дно огромной сосной. Лена потеряла опору, чуть не упала, но тут же нащупала дно. Холод перестал быть просто холодом, он причинял боль. Пальцы ног потеряли чувствительность. Надо скорее выбираться на сушу.

Она опять начала шарить по брюкам и чуть ниже паха нащупала что-то твердое. Полезла в карман, мысленно усмехнувшись: в другое время и в другом месте – скажем, в гостиничном номере – ситуация была бы, мягко говоря, двусмысленной. Ее рука то и дело натыкалась на его мужское достоинство.

Но главным мужским достоинством был нож – тот самый. Сейчас он показался ей еще красивее, чем тогда. Вот не знала, что перламутр в своей естественной среде, в воде, переливается еще роскошнее. А на лезвии выгравированы замысловатые петельки, похожие на ветку с листьями. Лезвие тонкое, с острым концом, – это, наверное, даже и не просто нож, а оружие. Стилет. И крошечная надпись, еле читаемая, в тот раз она ее даже не заметила. Манила 1943.

– Лабан, я должна разрезать твои джинсы. Пожалуйста, не шевелись. Не мешай мне.

Опять нащупала колено. Нога его лежала почти на поверхности, но вода была настолько мутной, что Лена практически ничего не видела. Придется на ощупь. Мокрая ткань прилегала к бедру до того плотно, что никак не удавалось оттянуть ее хоть немного, чтобы подцепить. Она поставила нож почти параллельно бедру, зажмурилась и неуверенно ткнула. Лабан дернулся.

– Прости…

Царапина. Ничего. Переживет. Она провела нож дальше, приподняла острый конец и сильно надавила – надо как-то прорезать “чертову кожу”, как ее раньше называли, джинсов. Нож и в самом деле заточен не хуже бритвы. Одним движением прошла почти до середины голени.

– Держись, Лабан. Все идет как надо.

Она вытащила нож, взяла в зубы и начала осторожно продвигать руку вниз от колена. Волосы на ноге оказались неожиданно жесткими, как проволока. Где-то в этой области нога сломана… Она приказала себе собраться. Вот… здесь угол явно неестественный… и торчит что-то.

Вялый, заполненный водой мешок отслоившейся кожи. Открытая рана… открытый перелом.

Кое-что осталось в памяти от этих курсов, над которыми тогда все смеялись.

Лабан застонал. Она не сводила глаз с его мученического, побелевшего лица. Вот-вот опять потеряет сознание.

– Потерпи, пожалуйста… потерпи.

А где колено? Колено она не нашла. Какие-то узлы, выступы и… и, если верить ощущениям, обнаженная, торчащая из раны кость. Лена ухватилась за икру и, не спуская глаз с лица Лабана, изо всех сил повернула. Надо как-то высвободить ногу из мышеловки переплетенных и сплюснутых весом огромного дерева ветвей. Парень что-то прошипел, глаза его опять подернулись пленкой. Рука разжалась, он заскользил в воду, но на этот раз Лена успела подхватить голову.

– Помогай… одна не справлюсь.

Ствол пошевелился и тронулся с места.

Это конец. Она закричала – и краем сознания ужаснулась: крик попавшего в западню зверя.

Я еще могу успеть. Бросить все и плыть к берегу. Могу успеть.

Через несколько метров дерево сильно тряхнуло. Движение прекратилось. Ствол слегка покачивался, в просветах между ветками тут и там возникали водовороты. Но здесь было глубже, ей пришлось встать на цыпочки. Лабан с трудом удерживал голову над водой. Он уже мало напоминал человека – бледный как смерть, волосы слиплись в единую слизистую массу… водяной. Наверное, именно так утопленники становятся водяными.

– Лабан, я больше не могу. Нет сил. Это ужасно, но придется тебя оставить.

Выхода нет. Если у течения хватило мощи снять дерево на прежнем месте, где было мельче, то здесь это произойдет наверняка. И тогда конец – их вынесет на середину бесконечно разлившейся реки, и оттуда в такой холод не доплыть. Еще не поздно.

И до Лабана дошло, что его ждет. Он понял: его бросят умирать. Эта женщина появилась как раз в тот момент, когда он был уверен – пришел конец. Она пыталась его спасти. Появилась надежда. А теперь он остается один. Последние минуты жизни он проведет, глядя на серое, затянутое безразличными дождевыми облаками небо.

– У-а, у-ааа… а-а-а…

Писк новорожденного, оставленного в картонной коробке у подземного перехода. Монотонный, с младенческой жалобной хрипотцой.

– А-а-а-а…

Голенькая ручка торчит из коробки от женских сапог. Неужели никто меня не видит? Неужели?

Нет, никто. Ни у кого не дрогнет сердце, никто не склонится над брошенным младенцем.

Лена уже сделала пару шагов к берегу, но остановилась как вкопанная. Нож по-прежнему в руке… почему? Неужели она собиралась сохранить его? Посчитала предсмертным подарком? И это младенческое, постепенно стихающее всхлипывание… нет.

Нет. Она не может так поступить. Это воспоминание разорвет душу на куски. Она не сможет с этим жить.

Словно не по своей воле вернулась к Лабану. Дерево водило течением из стороны в сторону. Неизвестно на чем держится – возможно, какая-то ветка зацепилась за камень на дне. И скоро произойдет неизбежное: либо ветка, либо камень не выдержит подъемной силы прибывающей воды.

Лена пробралась между ветвями, осторожно примериваясь – как бы самой не попасть в такую же западню. Лабан следит за ее действиями, глаза его блуждают. Он опять на грани обморока.

– Ты и в самом деле хочешь жить? Уверен?

Он попытался что-то сказать, но не смог.

Опять полезла под воду. Нашла разрезанную штанину, прощупала еще раз. Никаких сомнений – кости сломаны. Полный перелом… Голень держится только на мышцах и сухожилиях.

Другого выхода нет.

Дрожащей рукой отрезала свисающий, заполненный водой кожный мешок.

Он начал кричать. Нет, криком не назвать, какое-то захлебывающееся бульканье. Хотел свободной рукой ударить ее, заставить прекратить пытку, но сил не хватило.

– Ничего, ничего, – бормотала она успокаивающую мантру, – ничего, все будет хорошо… все будет хорошо…

Нащупала сухожилие. Попробовала перерезать, не получилось. Никогда не думала, что тонкий, намного тоньше карандаша, тяж настолько прочен. Выругалась и начала пилить. Старалась не нажимать – как только увеличивала усилие, нож тут же соскальзывал. Наконец нож провалился и выпал из рук. Чудом поймала и неожиданно для себя грязно выругалась. Всю жизнь старалась не произносить нецензурных слов.

Лабан дергался в конвульсиях, язык вывалился изо рта. Лена заставила себя отвернуться и запела колыбельную – смешную колыбельную, которую мама-троллиха якобы поет одиннадцати троллятам, они только что появились на свет. Не по очереди, а разом, все одиннадцать.

– Хо-ай-ай-ай-буфф… Хо-ай-ай-ай-буфф… нет… что-то еще мешает… Что-то еще… терпи… надо еще что-то отрезать…

С трудом удерживая рвоту, ощупала мягкие, потерявшие жизненную силу лохмотья мышц. О дьявол… еще одно сухожилие. Или мясо. Лена чувствовала, что она и сама в полубессознательном состоянии, вот-вот отключится. Но что делать… резать, резать и резать. Избавиться от наглухо защемленной и уже невосстановимо раздробленной голени.

– Хо-ай-ай-ай-буфф…

Все. Нож прошел насквозь. Она еще раз провела рукой под культей – теперь, кажется, ничего не мешает.

Дерево продолжало дрейфовать от берега. Течение тащило его на середину вновь образовавшейся реки. Почти незаметно, но, несомненно, все быстрее и быстрее. Теперь это вопрос жизни. Лабан опять сполз под воду, но его там ничто уже не удерживало. Лена зажала нож в зубах и ощутила вкус крови. Обхватила Лабана рукой за шею и неуклюже потащила за собой. Насколько могла, отводила свободной рукой колючие сосновые ветви – гигантскую метлу, готовую в любой момент смести ее в реку.

Дна под ногами не было. Она легла на спину и начала по-лягушачьи отталкиваться ногами. Намокшая одежда сделалась невыносимо тяжелой, тянула вниз.

Течение неумолимо оттаскивало ее вместе с деревом в обратную сторону. На глубину.

Наконец ей удалось окончательно выпутаться из переплетения ветвей, и она поплыла к берегу. Почему он не помогает? Без помощи ей не доплыть, ни за что не доплыть. Суставы заледенели, мышцы одну за другой сводила судорога, но она не прекращала эти дурацкие лягушачьи толчки, заставляя себя удерживать голову Лабана над водой. Он, конечно, не мог ей помочь – потерял сознание, пустые глаза уставились в серое небо. Может, уже умер. Нет… наверное, нет. Еще не умер – мертвые выглядят по-другому. Бросить нельзя.

Она уже даже не понимала, плывет ли она к берегу или, наоборот, от берега.

Пятка ударилась обо что-то твердое. Камень? Она неуверенно пошарила ногой – дно.

Все же удалось добраться до суши.

Глава 28

С годами Софии Пеллебру становилось все труднее общаться с идиотами. Идиотов в мире более чем достаточно, это она поняла еще в детстве. Но есть и плюс – не так уж трудно их избегать. Самое мудрое – избегать. Переходить на другую сторону, покупать продукты в других магазинах. Ходить в другие рестораны, выбрать другой фитнес-зал – короче, избавиться от идиотов способы есть. Встречаешься с ними разве что в автомобильных пробках около Будена[16]. Настоящего идиота невозможно чему-либо научить или перевоспитать, она оставила подобные попытки еще в молодости, когда ее угораздило напороться на идиотку в собственной постели. Это были ее первые серьезные отношения. И надо же, как повезло… оказалась идиоткой. Нет, конечно, София пыталась, упорно не хотела верить очевидному факту, но чем упорнее пыталась, тем факт становился очевиднее. Начиная с имени. Анна-Стина, так ее звали, – уже одно имя должно было заставить Софию насторожиться. Типичное идиотское имя. Анна-Стина, Эва-Лена, Инга-Бритта или Бу-Андерс. Мало того, Анна-Стина настаивала, чтобы София называла ее не как-нибудь, а вот как: Ассиав-София. Не просто настаивала, а поставила условие: если хочешь, чтобы мы были вместе, называй меня именно так – Ассиав-София. Асси – вроде как аббревиатура ее настоящего имени, Анна-Стина, ав же – старинный предлог принадлежности. Софиина Анна-Стина. Ни больше ни меньше. И она тогда пошла на эту дурость! По молодости и наивности. А может, и не по наивности, просто хотела выторговать фору в будущих спорах. Еда, к примеру. Вечный предмет несогласий. София с самого начала настаивала: ни один разумный человек не ужинает в пять вечера. Абсолютное безумие, разве что за единственным исключением – если ты работаешь в ночную смену. Тогда да, тогда само собой. А для нормального человека ужин в такую рань означает только одно: до сна успеешь сто раз проголодаться и будешь пихать в себя разную дрянь. Именно этим и занималась Асси. Перед телевизором, потеснив пульты, поселилось большое блюдо с солеными палочками, чипсами и жареными орешками. От соленого, разумеется, хочется пить, и на следующий день рядом с блюдом появилась трехлитровая коробка красного вина. София стойко держалась две недели. Но когда обнаружилось, что она поправилась больше чем на килограмм, а по ночам просыпается от изжоги, решительно воспротивилась. Кончаем с этой глупостью. Континентальный ужин – не раньше восьми вечера. И точка, больше на эту тему не говорим. И чего добилась? Асси рыскала по дому, как сучка в период течки, – критически низкий сахар в крови. И закатывала глаза: я на пороге гипогликемической комы. То и дело лазила в буфет и в холодильник, а кончалось, само собой, тем, что за ужином почти ничего не ела, только ковырялась в тарелке. София держалась. Стойко держалась целый год – это был худший год в ее жизни. Но, как говорится, нет худа без добра. На ошибках учатся. Испытания, если не убивают, укрепляют тело и дух.

А сейчас София Пеллебру стояла перед грузовым терминалом в Люлео-центре с дымящейся сигаретой в руке. Самое забавное вот что: она никогда не курила. Терпеть не могла курильщиков и курение – самый дорогой и самый вонючий способ самоубийства. Она только делала вид, что курит, – подносила ко рту ядовитую дрянь и держала пару секунд в полусантиметре от губ. После чего стряхивала якобы накопившийся пепел в металлическую коробочку из-под японских конфет. Пока этот номер выручает, благодаря этим “курительным паузам” у нее есть возможность хоть немного побыть одной. Иначе ее взорвало бы изнутри.

София достала мобильник и позвонила домой. По привычке сосчитала: прошло восемь сигналов, никто не взял трубку. Может, это хороший знак? Может, Эвелина все-таки надумала пойти в школу? Посомневалась и набрала номер мобильника. После трех сигналов включился автоответчик: абонент недоступен, перезвоните позже. Если на уроке, ничего удивительного – отключила звук. А может, что-то с покрытием. Вечная история здесь, на севере.

Осталось смутное беспокойство. Она вовсе не безумная мать, не клуша, клушой ее никак не назовешь. Не безумная, но мать, а мать есть мать.

Одним пальцем, не выпуская сигарету, отстукала эсэмэску:

Надеюсь, ты в школе, дорогая. М.

“М” – значит мама. Или? Уверенности уже не было, но надеяться-то можно. Эвелина – все, что у нее осталось.

Дождь усилился. София зябко повела плечами, положила сигарету в банку и пошла к складу. Почему так темно? Это уж вовсе неожиданность. Повернула выключатель – никакого эффекта. Бывает. Подождала, пока глаза привыкнут к темноте, и пошла дальше, обходя штабеля картонных коробок со скульптурками из сандалового дерева, стеклянными подносами с прозрачными зелеными листьями по краям, каменными подсвечниками, плетеными занавесками, травяными чаями из Восточного Тимора, лавовыми лампами, массажными рукавицами из конопли и тому подобными предметами первой необходимости, готовыми к упаковке в подарочную мраморную бумагу из Польши. Впрочем, бумагу предстояло нарезать и снабдить собственным логотипом. Ерунда, конечно, но, оказывается, есть такой подвид покупателей, для которых ценность подарка определяется упаковкой.

Она миновала кухоньку. Здесь, по дикой прихоти дизайнера, все было мятно-зеленым. Даже кофейные фильтры. Усмехнулась, иронически мотнула головой, поджала губы и прошла в торговый зал.

Марину осаждал чудовищный толстяк с грозной физиономией. Он выставил на прилавок машину для приготовления суши и требовал вернуть деньги. Он не понимал, что это умело оксидированное, загадочного и волнующего вида высокотехнологичное изделие предназначено исключительно для украшения особой полочки (которая, кстати, прилагалась в качестве подарка при покупке экзотической машинки).

– Надо обязательно увлажнить нори, – робко попыталась Марина.

– Верните деньги, – коротко и мрачно произнес необъятный клиент.

– Мы не можем вернуть вам деньги без квитанции. У вас должна быть квитанция на покупку. Мы даже не знаем, у нас ли вы ее купили.

Внезапно София поняла, что в торговом зале тоже темно. Потолочные светильники, которые великолепно освещали стразовые ожерелья в застекленном выставочном стенде, погасли. Стразы выглядели как осколки разбитой бутылки.

– Обесточка, – заметив ее недоумение, пояснила Марина.

– Как это не у вас? – Покупатель ткнул пальцем чуть не в самое сердце Софии. – Вот у нее и купил. Она и продала.

– Сначала надо обрызгать листья нори из пульверизатора, тогда они не трескаются… у нас не было ни одной жалобы… – продолжала Марина приводить очевидно неубедительные аргументы.

– Вы же меня помните! – прервал ее толстяк и повернулся к Софии: – Вы сами тогда сказали – если что не так, есть гарантия. И право на возврат тоже…

– Вы получите от нас чек, – мгновенно решила София.

– Но… – Марина глянула на нее с неодобрением.

– Чек действителен только в нашем магазине. Можете выбрать товары на ту же сумму прямо сейчас. А если хотите, позже… – Она скептически провела рукой по машине и понюхала пальцы.

Плохо отмыта, воняет рыбой. Естественно, ни один дурак ее теперь не купит. Ну что ж, если продаешь идиотам бесполезное барахло, такие удары судьбы неизбежны.

Клиент начал возражать – наличные, и никак иначе. София незаметно ущипнула Марину за попу – поторопись. Чек и красивая печать с логотипом. Не может не подействовать.

Марина достала подарочный чек, вписала сумму, поставила печать, вложила в красивый, тоже с печатью, конверт и протянула толстяку.

– Действителен полгода, – ласково улыбнулась София. – Желаю хорошего дня!

Марина, глядя на нее, тоже расцвела приветливой улыбкой. Покупатель, по-видимому, решил, что победа все-таки на его стороне, взял прислоненные к прилавку палки для скандинавской ходьбы и с довольной миной ушел.

Марина перестала улыбаться.

– Не-е-е… Она же дорогая как сволочь. Карлос лопнет от злости.

– Через полгода мы все равно банкроты.

– Ты что?

– Думай головой. У нас лучшее место, пешеходная улица, в самом центре – а продаем мы шиш да маленько, едва хватает на аренду.

София раздраженно пощелкала выключателем, выглянула в окно. Понурые жители Люлео спешили куда-то под дождем – кто с зонтом, кто без. Сидели бы в кафе в такую погоду, пили кофе. Или дома, с чашкой горячего чая. Оказывается, не только у них – весь квартал без света.

– Не-е-е… – опять проблеяла Марина.

Умом девица не блещет. Но добрая. Глупая и добрая. Мелкий бесполезный винтик в этой неизвестно откуда взявшейся экономике временной занятости. В этом подозрительном механизме любую шестеренку легко заменить на другую такую же. Или похожую – неважно. К тому же влюблена в Карлоса. А может, пока не влюблена, но определенно намеревается влюбиться. Сидеть под звуки сальсы с развевающимися от ветра волосами в его кабриолете того типа, который на жаргоне искательниц счастья называется “удлинителем члена”. Закрыть глаза и наслаждаться приятным головокружением от открывающихся возможностей. Вступи она в профсоюз, получала бы самое малое на тысячу крон в месяц больше, но Марина не любит профсоюзы. Старомодная затея. И профсоюзное бабье – глянуть не на что. Даже смешно представить профсоюзную тетку на шпильках.

– Пытаюсь дозвониться дочери… должно быть, что-то с покрытием, – поделилась беспокойством София. А вдруг у Марины есть какое-то простое объяснение.

– С покрытием? А что с покрытием?

– Можешь проверить? Как с твоим мобильником – работает?

Марина вытащила телефон в красивом темно-фиолетовом чехольчике, сосредоточенно нажала несколько кнопок и нахмурилась.

– Перезвоните позже? – кивнула София. – Понятно… из конторы, что ли, попробовать…

– Подожди! Ты же знаешь, Карлос неохотно…

София, не слушая, вернулась в комнатку отдыха. Там в уголке помещалась и так называемая контора Карлоса – забитый одинаковыми картонными папками шкаф и письменный стол с телефоном. Набрала домашний номер – длинные сигналы. Никто не берет трубку, но телефон, по крайней мере, работает. А мобильник Эвелины по-прежнему недоступен.

Поморщилась и вернулась к прилавку.

– Что-то с сетью. Может, проклятая обесточка и на них влияет? Все звонят друг другу как подорванные… перегрузка или что-то в этом роде.

– А ты серьезно? Я имею в виду, ты сказала что-то… насчет банкротства?

– Мы же очень мало продаем.

– Странно… мне кажется, покупателей полно.

– Сама видишь.

– Но это же только сегодня! Все сидят без света… Тебе кто сказал, что мы мало продаем? Карлос? Жаловался?

– А у тебя своей головы нет?

– Мы не должны были принимать назад эту дрянь, – Марина мотнула головой в сторону суши-машины, – она вся липкая.

Скоро можно будет выйти во двор и побыть одной. Очень благородное законодательство: курить, конечно, вредно, но раз уж ты такой куряка, то имеешь право на перекур.

Тревога за Эвелину не отступала. Легкая, хорошо знакомая тошнота – никакая это не тошнота. Тревога. Постоянная, изматывающая тревога. Девчачье тельце под одеялом, тонкие ручки, икры… холодные и влажные. Час за часом, день за днем – ни слова, ни звука, ни малейшего движения. Легла и раздумала жить. Даже дыхание не уловить – застывшая, как у восковой куклы, грудная клетка. Неужели опять? Опять выпила что-то? Девочка моя, крошка, идиотка, будь ты проклята, Эвелина… не делай этого… умоляю, пожалуйста, не надо…

Дверь со стуком открылась. Ввалилась рослая тетка в ярко-желтом дождевике. Сразу видно – ничего она покупать не собирается. Походит между полками, все перещупает своими мокрыми пальцами, оставит безобразные влажные следы, согреется и двинет дальше, под этот никогда не кончающийся дождь.

– Нужна помощь? – как могла приветливо улыбнулась Марина.

– Нет, спасибо. Посмотрю, что у вас интересного.

С дождевика капало на пол. София с отвращением отвернулась.

– У нас, к сожалению, нет света.

– Не только у вас. Весь город сидит в темноте.

– Люлео?

– Говорят, не только Люлео. И Буден тоже.

– Могу зажечь ароматические свечи, вам будет лучше видно, – продолжала Марина обхаживать безнадежную посетительницу.

София Пеллебру опять пошла к конторскому телефону. Удивительно – на этот раз и в нем не было сигнала соединения, трубка молчала. Что-то случилось. Где-то что-то случилось. Что-то серьезное.

Посмотрела в окно – все как всегда. Пробежала смеющаяся стайка гимназистов. Веселые и нахальные, какими и должны быть подростки. Вон та девчушка похожа на Эвелину. На какой-то миг Софии даже показалось, что не просто похожа. Это и есть Эвелина. Ее дочь. Но видение тут же растворилось, оставив за собой пустое место. Тревожную дыру в пропитанном влагой воздухе.

Глава 29

Вода неумолимо поднималась. Как железо, подумал Адольф Павваль. Черное железо, расплавленное, но почему-то очень холодное медленно заполняет пространство в его хрупкой, как оказалось, коробке. А потом придет зима, железо застынет, и он останется вечным пленником, как комар в янтаре, – янтарь ведь тоже когда-то был жидким.

Любой ценой вырваться. Его последний шанс, другого не будет.

Отвел рукоятку дверцы и нажал плечом. Дверца не сдвинулась ни на миллиметр.

Он зажал в зубах айпод и нажал на кнопку. Вода уже дошла до пояса. Может, надо подождать, пока уровень в салоне поднимется еще выше, пока выровняется давление? Может быть… но что тогда с рукояткой? Почему нет привычного чмокающего звука, когда тянешь ее на себя? Дотянулся до правой дверцы – та же история. Лихорадочно перепробовал все кнопки стеклоподъемников, но тут удивляться нечему – аккумулятор мертв, он не может работать под водой.

По коже побежали мурашки ужаса. Адольф все время повторял вслух, как мантру: Не паниковать! Не паниковать. Паника – последнее дело. Но попробуй сохранять хладнокровие, когда и дышать уже почти нечем. Кислорода в воздухе наверняка хватит на несколько минут. Он задыхался, но все равно заставлял себя дышать редко и экономно.

Опять толкнул дверцу – бессмысленно. Спокойно, приятель. Спокойно, спокойно… Время еще есть. Несколько минут в твоем распоряжении…

Точно как тогда, в Пеурауре… Они со старшим братом катались на снегоходах. Стояла ранняя, еще не оформившаяся, постоянно соскальзывающая в минус весна, но солнце уже сияло вовсю. Скутер то и дело проваливался в жидкую кашу подтаявшего снега, прячущегося под прочной на вид игольчатой скорлупой весеннего наста.

Прогулка не удалась. Брат молчал, но было видно, насколько он зол и раздражен и как мечтает поскорее вернуться к дымящемуся кофейнику.

Так и решили. Пересечь протоку – и дома. Снежный мостик через протоку был еще цел и, судя по всему, прочен. Еще бы не прочен – видна совсем свежая колея от недавно прошедших снегоходов. Собственно, они даже об этом не думали. Газанул посильнее – и пролетишь с рычанием несколько метров, даже не заметишь. С братом так и вышло. Секундное дело. Адольф тоже направил снегоход в колею, крутанул рукоятку газа – и тут же почувствовал, как полозья прорезали наст, машина осела, и в следующее мгновение он оказался в воде.

Он до сих пор помнит, как ошеломила его мощь талой воды. Еще минуту назад нежно журчащие, вспыхивающие под весенним солнцем струи с силой прокатного стана поволокли его за собой ногами вперед, как вырезанный из куска коры кораблик. За спиной с грохотом провалился снегоход, но он и не пробовал оглянуться, только с ужасом чувствовал, как комбинезон наполняется таким холодом, какого он никогда в жизни не испытывал. Голова в кожаном капюшоне колотилась обо что-то, больно не было, капюшон толстый, к тому же подбит мехом, но чувство такое, будто его жуют огромные челюсти, а его зимний комбинезон – жалкая кожура, шкурка на сардельке, справиться с ней пара пустяков.

Он приподнял голову и увидел, что чуть дальше протока уходит в залитый странным зеленым свечением ледяной туннель. Если его туда унесет – конец. Не найдут. А если даже найдут, то ближе к лету, когда окончательно растает лед.

Он тогда в отчаянии растопырил ноги, как мог. Жалкая рогатка, разве способна она противостоять всей мощи проснувшихся весенних вод? Но, оказывается, способна, все же удалось оттолкнуться от края и упереться ногами. Ему только исполнилось шестнадцать, у него никогда не было девушки. Он слишком юн, чтобы умирать. Сапоги ударились в край ледяной пещеры. Туннель выглядел зеленым только под солнцем, а там, внутри, все было черно. Мирное журчание воды превратилось в раздраженное хрипение, поток подталкивал его в спину, заливал лицо – хотел во что бы то ни стало затащить в черную могилу. Адольф беспорядочно махал руками, пытался зацепиться, но выступы скалы еще не очистились от намерзающего за ночь льда.

Ноги слабели с каждой секундой, ледяная вода заполнила комбинезон, причиняя адскую боль. Адольф помнил и сейчас: он понимал, что еще несколько мгновений – и он не выдержит. Помнил, как все короче, все судорожней и поверхностней становилось дыхание. Еще немного… совсем чуть-чуть…

Он уже был готов сдаться, и тут пришло спасение. В воздухе мелькнула красная, как в фильме “Человек-паук”, нить и тут же натянулась чуть не до звона, когда Адольф сумел каким-то чудом ухватиться за петлю. Олений аркан, шухпан… Брат тянул, стонал от напряжения и тянул, тянул, пока взбесившаяся вода не выпустила Адольфа из смертельных объятий.

Прошла неделя. Адольф приходил в себя, и постепенно созрело решение: уехать. Бросить все это – олени, горы, кочевки, коварные реки… хватит. Заодно сделает приятное спасшему его брату, одним родственником меньше, значит, оставшимся достанется больше оленей при дележе.

С него довольно. Прощайте, горы, прощай, вечная мерзлота, прощай, высокое холодное и равнодушное небо. Лучше спрятать голову под крышу автомобиля – и теплее, и куда более соразмерно человеку.

Это был его выбор, так он и представлял себе будущее – за рулем любимой машины.

А теперь он в ловушке, не может из нее выбраться. Не может выбраться из любимой машины. Будь это обычная тачка, он бы выбил ногами переднее стекло. Но на его посольском “саабе” установлены бронированные стекла, способные выдержать автоматную очередь или ударную волну от гранаты. Он дергал и дергал непослушную дверную ручку – с люкс-лимузином такого быть не может. Что за чертовщина! Должно быть объяснение…

И тут же понял: режим раковины.

Ни один из подобных лимузинов не сходит с конвейера без этой примочки. Инструктор в Лутэне несколько раз напоминал: не забывайте! Иммобилизатор. Режим раковины. Вообще-то центральный замок, но куда более продвинутый. Нажатием кнопки запираешь все: двери, окна, багажник, капот – и силой их не открыть. С такой штукой ты можешь возить, к примеру, мировых рок-звезд, не опасаясь разгоряченной толпы поклонников и поклонниц. Накачанные виски и кокаином рок-знаменитости, может, и желали бы в который раз насладиться популярностью, но ничего не выйдет. И правильно: вздумай они открыть окно и начать раздавать автографы… хорошо, если обойдется выдранными на сувениры клоками волос и поломанными пальцами. К счастью, Адольфу Паввалю пришлось воспользоваться этой штуковиной только один раз в жизни, в Сундсвале, несколько лет назад. Он вез Джерри Вильямса после концерта, где группа возбужденных девиц несла лимузин с рок-звездой чуть не на руках.

Нажал кнопку – и ты в непробиваемой броне. Но и без кнопки, поскольку система завязана на подушки безопасности. Срабатывает подушка – и автоматически включается режим раковины. На всякий случай: а вдруг авария не случайна и подстроена с целью похищения? Или, скажем, кто-то решил ограбить богатую тачку? Самый простой способ – подстроить дорожное происшествие, врезаться на каком-нибудь тяжелом рыдване, как правило, слева, чтобы обезвредить водителя. А потом выковыривают из машины жену миллиардера или ребенка и требуют выкуп. Просто и эффективно, но в режиме раковины такой трюк не пройдет. Даже если водитель и охранник отключились. Грабители могут стрелять и колотить сколько угодно, пугать и материться – до приезда карабинеров пассажирам ничто не грозит.

Так… режим раковины… есть кнопка разблокировки. Адольф нащупал на панели нужную кнопку и нажал.

Ничего. Хитроумный способ защиты всем хорош, но у него есть большой недостаток – его невозможно отключить под водой.

Пойман, как крыса. Замечательная, доведенная до совершенства конструкция спасла ему жизнь, когда он угодил в ревущий водоворот, выдержала удары подводных камней и топляков. А теперь равнодушно дожидается, пока он сдохнет. Вода уже по грудь и все прибывает.

Ничего нельзя сделать. Есть только одно, пусть слабое, но все же утешение: ему суждено умереть в своем “саабе”. В своем любимом “саабе”, с его благословенным ощущением вечного комфорта и райского покоя.

Минутку…

Он потянулся к бардачку – вспомнил, что там лежит подаренный кем-то армейский карманный нож. Судорожно открыл, закрепил айпод на солнцезащитном козырьке, единственном сухом месте во всем лимузине, набрал воздух и нырнул к заднему сиденью. Нажал рычаг – слава богу, хоть что-то не завязано на электронику. С трудом перевел кресла в горизонтальное положение и под водой проскользнул в багажник. Содрал с пола декоративный коврик, нащупал каменно-твердый протектор запаски и из последних сил ткнул ножом.

В лицо ударила плотная, тугая струя пахнущего резиной воздуха. Резиной и еще чем-то… весной? Почему спрессованный до трех атмосфер воздух в запасном колесе должен пахнуть весной?

Странное, и в этих обстоятельствах удивительное, почти ностальгическое чувство: он вспомнил заправку в Йоккмокке. В апреле, поменяв колеса, он заехал проверить давление и заодно подкачал запаску. Солнце щедро лило на подтаявшие сугробы потоки ослепительного света, и в пруду пара лебедей-кликунов затевала неторопливые любовные игры.

Именно этот запах сохранился в герметичной камере колеса.

Весенний воздух Йоккмокка. Поездка продолжается. Еще не конец.

Глава 30

Будто угодил в центрифугу исполинской стиральной машины в режиме полоскания. Бешено вращающийся барабан. Серо-рыжая мутная лавина швыряла его из стороны в сторону, топила, выкидывала на поверхность, выкручивала, как половую тряпку, с дикой болью выламывала кости из суставов. Противостоять этой чудовищной мощи невозможно. Даже чемпион мира по плаванию или там по рафтингу был бы бессилен. Остается одно – отдаться на волю провидения. В природе есть силы настолько превосходящие человеческие, что их невозможно измерить. Лошадиные силы, киловатты, мегаватты… стрелки любого прибора начнут бешено вращаться, пока не улетят в никуда и никогда не вернутся, как бумеранг, пущенный рукой неумелого аборигена. Можно молиться, можно не молиться, можно делать все что угодно, все, что подсказывает инстинкт самосохранения, – безразлично. В твоей власти только одно – покориться стихии.

И поэтому Гуннар Ларссон ужасно удивился, когда ему удалось открыть глаза. Он не предпринимал ровно никаких усилий, чтобы спасти свою жизнь. Мало того, не мог предпринять никаких усилий. И как следствие непринятия усилий по спасению должен быть мертв. Он даже произнес вслух, а может, и не произнес, только показалось: Я должен быть мертв. И повторил несколько раз. А может, показалось, что повторил.

Должен быть мертв, мертв, мертв, мертв.

И увидел воду. Откуда взялась вода? Воды здесь быть не должно, но факт оставался фактом: со всех сторон его окружала мутная бурливая вода, и не просто окружала, а несла в неизвестном направлении. Скорее всего, он наглотался, иначе с чего этот рвущий легкие кашель и отвратительный вкус во рту? Не успел он сделать это открытие, как сразу понял, что для него, Гуннара Ларссона, во всем мире не найти худшего места. Он же не умеет плавать!

И как только он, Гуннар Ларссон, осознал окончательную безнадежность своего положения, тут же пошел ко дну.

Ничего отвратительнее он в жизни не испытывал. Если ты на реке или на озере, под тобой должна быть лодка, иначе конец. Гуннар начал судорожно дергать руками и ногами. Каким-то загадочным образом он сумел подняться на поверхность и схватить глоток воздуха, совсем немного, но удержаться не удалось – опять начал тонуть. Одежда стала свинцово-тяжелой – такого он тоже не ожидал. Все вещи, что он, почти не замечая, носил с утра до ночи – привычная одежда, куртка, брюки, – словно налились свинцом, стесняли движения, попросту топили его. Хуже всего сапоги, старые резиновые сапоги с высокими голенищами, – но, слава богу, вертясь под водой, он сумел их стащить. Сапоги исчезли. Гуннар начал инстинктивно перебирать ногами, как на велосипеде, и даже успел удивиться, когда ему вновь удалось подняться на поверхность и сделать вдох. Даже не один, а пару, после чего он завалился набок и опять ушел под воду.

Несколько отчаянных, судорожных и бессмысленных движений – и снова вынырнул. И тут же понял: силы на исходе. Долго не выдержит. Тем более в таком адском холоде, вода если и выше нуля, то ненамного. Мышцы работают все медленнее, координация исчезает.

Гуннар лихорадочно старался вспомнить спортивные передачи: как же они это делают? Он интересовался спортом, много раз с радостью смотрел по телику, как шведские пловцы завоевывали одну за другой медали на крупных международных соревнованиях. Голубая вода бассейна, красно-белые поплавки на разделяющих дорожки нейлоновых шнурах. Стартовый клаксон. А дальше? Дальше он помнил только впечатляющий плеск от прыжка. Руки работают, ноги взбивают пену… одно и то же движение, тот же механизм, да… но какое движение? Детали стерлись в памяти, помнил только отсчитывающие время цифрочки в левом верхнем углу экрана.

А собаки? Их же никто не учил плавать, но плавают за милую душу. Не так ловко, как те, в телевизоре, но уверенно. Вот про собак он как раз помнил: перебирают лапами, будто бегут куда-то. Наверное, и в самом деле думают, что бегут. Попробовать… или как те, в телевизоре, крутить руками наподобие мельницы?

Гуннар Ларссон попытался в отчаянии объединить и то и это: перебирал ногами, крутил руками, но все, чего ему удавалось достичь, – время от времени высунуть нос на поверхность и украсть у смерти еще один, а еще лучше – несколько судорожных глотков воздуха. Определенно, надолго не хватит. Силы, если их можно так назвать, на исходе. Молочную кислоту в мышцах еще никто не отменял.

В последний раз удалось вынырнуть всего на пару секунд, на два вдоха, зато он сделал открытие: что-то плывет совсем рядом с ним, в трех-четырех метрах. Плывет и не собирается тонуть… Какой-то мешок, что ли… довольно большой. Держится на воде, по крайней мере. Если ухватиться, может, и выдержит. Но как до него добраться? Легкие горят, вопят о кислороде.

Он опять начал перебирать ногами. Каждое движение причиняет острую боль, уже невыносимую. Сейчас захлебнется… Внезапная судорога паники, настолько непреодолимая, что тело выгнулось дугой. Короткий прилив сил – скорее всего, последний в жизни, и он опять вынырнул на поверхность.

Вдохнул, погрузился снова, но теперь хотя бы знает направление. Господи, как много движений, а он почти не движется… Вода как старая полусгнившая стена, а он пробивает в ней путь, словно жучок-древоточец. Но до чего медленно, господи, до чего же медленно…

Еще раз вдохнуть, еще раз ощутить спасительное прикосновение воздуха к лицу…

Гуннар Ларссон вынырнул, жадно вдохнул и уткнулся пальцами во что-то мягкое. С надеждой ухватился за спасительный поплавок как можно крепче… сработало! Он уже не тонул.

Легкие наполнились кислородом, сладким, розовым кислородом.

– Я доплыл! – гордо сообщил он, отдышавшись. – Почти пять метров!

Хинкен не ответил. Лежит лицом вниз, наблюдает за подводным миром, будто на оленьей шкуре на зимней рыбалке. Лежит и заглядывает в прорубь – не клюет ли? Мертв, наверное… а может, и нет. Раскинул руки, как птица над морем, парит… По сравнению с той огромной тушей, которую Гуннар безуспешно тащил к машине, выглядит почти грациозно. Чудовищного пивного брюха не видно, оно под водой, но наверняка именно они, эти два или три пуда жира, держат его на плаву. Ирония судьбы – те самые пуды, помешавшие Гуннару подтащить Хинкена к машине и спасти его жизнь, теперь спасают жизнь ему самому. Поменялись ролями. Все поменялось, все наоборот. Он вцепился покрепче в бывшего товарища и подумал о Лидии. Что делать? Ничего. Он ничем не может ей помочь.

Вокруг то сильнее, то слабее бурлила вода. Гуннар Ларссон из последних сил забрался на Хинкена и лег сверху. На секунду испугался, что утопит друга и утонет сам, но нет – тот ушел под воду, но совсем немного. Зато сам Гуннар оказался на несколько сантиметров выше. Подумал, как дико выглядит со стороны их экипаж. К тому же неустойчив. Волна посильней – и перевернется, начинай все сначала.

– Спасибо, Хинкен, – пробормотал он. Голос сорвался на писк.

Кто его знает, может, и услышал. Те, кто побывал по ту сторону и чудом вернулся, рассказывают, что даже после остановки сердца человек что-то слышит.

– Спасибо, Хинкен, – повторил он, стараясь, чтобы вышло поубедительнее, чем в первый раз. – Никогда не забуду… ты спас мне жизнь.

Неожиданно по телу Хинкена прошла судорога. Еле заметная, как при последнем, завершающем ударе сердца. Гуннар заставил себя не шевелиться, пока не понял: река. Он смотрел на бурлящие водовороты вспененной грязной воды, на плывущие доски, кусты, целые деревья. Значит, это та самая река, которую они с Хинкеном пытались приручить. Да что там приручить… разве так приручают? Приручают лаской. А они разрезали ее, как змею, несколькими дамбами, пропустили через ее тело электрические провода и в тщеславии своем чокались: вот это мы! Река побеждена и укрощена!

А река словно дремала, словно и не замечала пыток и издевательств. Но теперь очнулась и вырвалась из клетки. Яростная, бурлящая и грохочущая. И уже не они, а сама река определяла, что ей делать. Она нас победила. И его самого, и товарищей по работе. Надо было строить выше, прочнее и надежнее.

Только представить, что в эту минуту творится в конторе в Люлео…

Огромное кирпичное здание “Ваттенфаля” позади Дома культуры. Он бывал там не раз, сидел на совещаниях. Вместе с Хинкеном. А что они делают сейчас? Щелкают как безумные по клавишам своих компьютеров? Бегают из кабинета в кабинет, как муравьи, и орут, перебивая друг друга? Какая разница… остановить реку, загнать ее в прежнее русло они не в состоянии. Это ясно любому, кто хотя бы неделю проработал в “Ваттенфале”. Небеса разверзлись. Адский поток не остановить – он стремится и будет стремиться к морю. Все надо начинать заново.

Гуннар присмотрелся, и ему показалось, что в туче брызг и дождя он видит берег. Вернее, то, чему теперь по прихоти природы отведено быть берегом. Довольно далеко, но если не шевелиться, ближе не станет.

Преодолевая боль и усталость, он начал по-лягушачьи неуклюже отталкиваться непослушными ногами.

Очень и очень медленно, почти незаметно они приближались к берегу.

Подумать только… на старости лет он, Гуннар Ларссон, все же научился плавать.

Глава 31

Винсент заметил их дом издалека, но вида не подал. Незачем показывать Хенни, что он знает, где она живет со своим Эйнаром. Незачем ей знать, что он сто раз тут бывал. Подкрадывался, смотрел, если был за штурвалом, выбирал курс поблизости – типичный персонаж шведской комедии тридцатых годов. А у Хенни нет навыка ориентироваться с высоты. К тому же поглощена размышлениями. Склонилась над бумажкой. Святая… русые волосы свисают на лоб, как съехавший нимб.

Три вещи. Только три.

– Далеко еще? – притворно поинтересовался Винсент.

– Погоди… Нет… вроде бы… погоди-ка… нет, думаю, подальше.

– Уверена?

Именно в этот момент они как раз летели над домом, на который Винсент охотно бы сбросил бомбу с напалмом, если б она у него была.

– Сейчас посмотрю… нет, чуть подальше…

Но он все же снизил скорость и завис в сотне метров от земли.

Хенни лихорадочно осматривала окрестности.

Поторопись, Хенни… Катастрофа приближается с каждой секундой.

– Вон то… это не наша сельская дорога?

– Откуда мне знать? – соврал Винсент.

Конечно, знает. Это именно их сельская дорога.

– О-о-о…

Наконец-то…

Она глухо простонала, встала в тесной кабине и прижалась к боковому окну, чтобы лучше видеть.

Винсент начал снижаться.

– В-в-вилла… – Хенни начала заикаться. – В-вилла… это же Эй… Эйнар! Это же его дом!

Он поискал глазами. Спуск к реке… хоть и пологий, но для посадки слишком крутой. Вертолет может запросто завалиться набок. Но вон тот газон… лучше не придумаешь. Огромный. Наверное, когда-то был лугом, где паслись коровы. Автоматически проверил: линии передач, флагштоки, притворяющиеся травой кусты, телефонные мачты… ничего этого нет. Ровный, недавно постриженный газон. Покосился на датчик топлива: полбака. Хватит, чтобы выбраться.

– Подожди здесь, – попросила Хенни.

– Тебя? Кого я должен ждать? Тебя?

У Эйнара же есть его чертов пикап, пусть на нем и улепетывают. Нет… пикапа нет. Хенни оставила его у конторы.

– Ладно… подожду.

– Обещаешь?

– Пока не увижу эту… волну. Тогда поднимаюсь и никого не жду.

– Спасибо, – пробормотала Хенни.

Уже изготовилась выпрыгнуть.

Винсент приземлился и отпустил рычаги управления. Посадка получилась довольно жесткой – ничего удивительного. В таком дурдоме и разбиться недолго. Хенни сорвала наушники, спрыгнула на землю и, пригибаясь под штормовым ветром от работающих лопастей, побежала к дому. Сорок-пятьдесят метров, не больше.

Скрылась за углом. Десять минут. У нее максимум десять минут… в лучшем случае.

Двигатель работает на холостом ходу, все готово, чтобы взмыть в воздух. Три предмета… она должна взять три предмета. Сколько надо времени, чтобы захватить три самые дорогие тебе вещи? Она же обдумала, записала…

Фотографии. Мысль о фотоальбомах не давала Винсенту покоя. Неужели она не спасет альбомы? Хотя бы ради Ловисы… все остальное – наплевать.

Он покосился на пустое сиденье – под наушниками белел листок бумаги. Забыла… неважно. Три вещи, всего три! Не так уж трудно запомнить. Даже ерунду какую-нибудь можно запомнить, а тут… сама же посчитала важным.

Не без усилия воли удержался, не стал заглядывать в листок. Надо смотреть не на бумажки бросившей тебя жены, а на реку. Река как река. Невозможно представить, в какой ад она превратится через считаные минуты. Дом Эйнара, конечно, наиболее уязвим, но есть и другие. Построены вроде бы не так близко к воде, но вряд ли уцелеют. Всего-то в нескольких километрах вверх по течению дамба в Порси. Винсент почти не сомневался, что прорвет и ее, и тогда уровень поднимется еще выше. Хотя если вспомнить, что они видели, выше уже некуда. Выше – это всемирный потоп. А над потопом он, Винсент, порхает, как бабочка, на своем вертолетике.

И тут он заметил девочку. Лет пять, от силы шесть. Розовая дождевая курточка, розовые же непромокаемые штанишки на помочах и резиновые сапожки – те совсем уж ярко-розовые. Тянет за собой крошечный велосипедик с опорными колесами. Винсента прошил такой спазм страха, что он едва не обмочился. Как она здесь оказалась? Откуда? Из какой-то соседней виллы… значит, там тоже есть люди?

Девочка, осторожно оглядываясь, подошла поближе, за ней подбежал мальчонка. Такой же малыш, на пару лет постарше.

Что они здесь делают? Их тут быть не должно! Неужели никто ничего не знает? Чем занимаются власти? Почему не предупредили? Он же сразу позвонил авиадиспетчеру, просил немедленно объявить тревогу…

Винсент сорвал шлемофон и выпрыгнул. Ноги утонули в мокрой траве. Мать-Земля… опять. Он же твердо решил: никогда больше нога его не коснется земной поверхности…

Дождь не унимался. Тихий, неторопливый осенний дождь. Летная куртка заблестела, будто ее смазали маслом.

Он пошел к девочке, с трудом соорудив улыбку.

– Привет! – Как можно более весело и миролюбиво.

– Отолёт! – Девчушка округлила глаза и показала на вращающиеся лопасти вертолета.

Нет, ей никак не пять и тем более не шесть. Года четыре, не больше.

– А где твоя мама? Где мама?

Девчушка сделала серьезные глаза и показала на дом. Винсент раньше не смотрел в ту сторону, а теперь увидел: во дворе стоит машина.

– Побежали? – предложил он, очень стараясь, чтобы его слова прозвучали как приглашение к игре. И трусцой пустился к дому.

Дети остались на месте. Они с удивлением смотрели на странного дядю.

– Быстро! – крикнул он, обернувшись на бегу. – Бежим к маме!

Его собственное запаленное дыхание заглушало рев лопастей. Форма хуже некуда, после ухода Хенни он совершенно забросил тренировки. Свернул во двор. В два прыжка взлетел по крыльцу и рванул незапертую входную дверь.

Яркие пластмассовые игрушки на полу – и женщина у газовой плиты. Очень стройная, с короткими светлыми волосами.

– Уезжайте! – крикнул он таким отчаянным голосом, что нисколько не удивился, когда она точно так же отчаянно закричала и закрыла лицо белыми от муки руками.

– Простите… – он с трудом боролся с одышкой, – но дело такое… Я хочу помочь…

Женщина, не сводя с него глаз, отступила на пару шагов. Сейчас схватит кухонный нож. Как же доказать, что он никакой не грабитель, а пытается спасти жизнь ей и ее детям?

– Наводнение, – прохрипел Винсент. – Дамбы прорвало… там, в верховьях… неужели вас не предупредили?

Женщина молча покачала головой.

– Должны были сообщить по радио! Срочная эвакуация…

– Ничего не работает… света нет.

– Света? У вас обесточка?

– Да… вот плюшки пеку… а где дети? – внезапно встрепенулась она.

– Да слушайте же, ради бога… она появится в любую минуту.

– Кто? Кто появится?

– Не кто, а что… Вода! Река! Я же сказал – наводнение! – Винсент пытался говорить как можно спокойнее, но получалось плохо.

Ее лицо окаменело. Она подставила перепачканные мукой руки под тонкую прозрачную струю из крана.

– Ключи от машины! – хрипло заорал Винсент.

– Возьми, – мертво сказала женщина. – Возьми машину. Возьми все, не трогай детей…

– Твои дети погибнут! Не понимаешь? Погибнут!

– Не трогай детей…

– Не я! Река! – Мотнул головой в сторону двери, схватил женщину за руку и потащил за собой.

Она не успела надеть туфли, ноги в носках шлепали по мокрому асфальту. Похоже, начала что-то понимать.

– Позови их!

– Тильда! Хампус!

Слава тебе господи, дети стоят у дороги.

– Отолёт! – Тильда никак не могла поверить, что на их газон села огромная рычащая стрекоза.

– Быстро в машину!

Он рванул дверцу автомобиля, забросил детей – они тут же затеяли возню. Запустил двигатель и втолкнул мать на водительское сиденье.

– Там есть еще кто-то?

Он яростно засигналил и несколько секунд под вой сигнала смотрел на дом.

Наверное, никого нет. Иначе кто-то наверняка открыл бы окно. Или, по крайней мере, откинул занавеску.

– Немедленно уезжайте! Немедленно!

Она обернулась – на месте ли дети.

– А Моллан? – жалобно спросил мальчик.

– Моллан, Моллан! – позвала девочка.

Винсент краем глаза заметил проскользнувшего за куст сирени мяукающего котенка.

– Полный газ! Успеешь! Наводнение… Старайся забирать в гору…

Женщина включила скорость, судорожно газанула, и “вольво” тронулся с места – еле-еле, будто кто-то привязал его к опустевшему дому. Тут она, видимо, вспомнила про ручник и опустила рычаг. Машина рванула с места и почти мгновенно скрылась из виду. Винсент с облегчением выдохнул.

Отолёт… Они ничего не знали! Чем занимаются власти? Существуют же сценарии подобных катастроф, их разрабатывают долго и тщательно, привлекают экспертов, ездят на международные конференции, даже ролевые игры проводят! И почему не эвакуируют всю пойму?

Надо еще раз связаться с Каллаксом. Еще раз предупредить. И еще раз, и еще, если понадобится. Кричать в трубку одно и то же, пока не дойдет. Или диспетчера в аэропорту вообще ничего не интересует, кроме светящихся точек на радаре?

И что дальше? Радио слушают не все. Винсент попытался среди знакомых найти хоть одного, кто регулярно слушает радио, – и не нашел. И телефон не у всех под рукой… и потом… сколько времени займет, чтобы всех обзвонить? Хорошо… кажется, можно всем сразу послать эсэмэски. И опять: есть больные, кто-то поработал и решил вздремнуть. Но что-то же надо делать! Иначе всех смоет, как муравьев с веранды. Как крыс…

Это сравнение привело его в отчаяние. Как крыс! Живые люди тонут, как крысы… сейчас, в эти мгновения, люди тонут, как крысы, и он бессилен им помочь. Сколько? Десять? Пятьдесят? А может, сотни или даже тысячи? Но ведь есть еще время, кого-то можно спасти. Хотя бы так, как он только что спас мамашу с детьми. Отолёт…

Где сейчас река? Сколько дамб успела прорвать? Какие еще держатся? Винсент прислушался, попробовал уловить роковой гул, но за воем двигателя и вращающегося ротора ничего не услышал. А где Хенни? Уже пора бы… три вещи. Не просто три, а три небольшие вещи, такие, что она сможет унести. Фотоальбом, магнитная запись с дедом… сколько можно копаться? Представил, как она стоит в нерешительности перед застекленным шкафом. Оррефорсская[17] ваза? Картина Эрлинга Юханссона?[18] Столовое серебро? Деревянная резьба Ларса Пирака? Поторопись же, Хенни, плюнь на все эти безделушки. Хотела с помощью адвоката отнять у меня все? Удалось. Молодец. Но река поступит с тобой так же, как ты с твоим адвокатом поступили со мной, – отберет все до последнего. Но не задерживайся, иначе тебе конец.

“А мне-то что? – пробовал уговорить себя Винсент. – Это твой выбор, а я сажусь за штурвал и кладу руки на рычаги. Как только замечу воду, поднимаюсь в воздух. Если будешь сидеть рядом – уцелеешь. Нет – утонешь в обнимку со своими вазами и серебряными вилками”.

Он посмотрел на свой отолёт. Матка. Маленький пузырь с пуповиной, неустанно взбивающей небо, пока в нем не появится отверстие, через которое рождаются люди. У вертолета, конечно же, женская душа. Самолеты – другое дело. Стремительные, прочерчивающие небо во всех направлениях сперматозоиды. А вертолет медленно поднимается в воздух и замирает под испытующим взглядом Господа.

Винсент еще раз взглянул на вращающиеся на холостом ходу лопасти и побежал к дому.

Глава 32

А вот это полная неожиданность: ребенок начал толкаться! Едва ощутимое сотрясение в прочной скорлупе таза – и захлестнувшее сердце чувство неуместного в ее отчаянном положении счастья. Ребеночек хочет напомнить о своем существовании: не забудь, я тут…

Ловиса не сразу поняла, что это всего лишь сон. Ей приснилось. Как он может толкаться? У него еще нет ни ног ни рук. Ничего нет – мягкая фасолинка, не более того.

До чего же все-таки холодно… Она поплотнее закуталась в одеяло. Невылупившийся птенец в ожидании счастливого стечения обстоятельств, чтобы можно было безопасно проклюнуться. Как она замечательно поела! Теперь тепло шло изнутри, из желудка. Дрожь постепенно унялась, хотя брюки промокли до нитки.

Уле Хенрик… Она вспомнила его короткие и широкие пальцы. Как им, этим грубым простонародным пальцам, удается иной раз становиться такими мягкими и ласковыми? Вспомнила, как ловко разделывает он только что забитого оленя. И она, конечно, тоже тут – помогает вывесить на просушку стейки и антрекоты, взбивает кровь для пудинга, замачивает в тузлуке шкуру с густым и приятным на ощупь осенним мехом. И еще картинка: они мчат на мотоцикле в чум на пастбище… кровь, моторное масло, запах его шеи, горячая мускулистая спина.

Они встретились на зимней ярмарке в Йоккмокке. Она вообще-то не собиралась туда ехать, все получилось случайно. Позвонила Анн-Марит: свободное место в машине, не хочешь ли съездить на ярмарку? На один день, не больше. Потолкаться в праздничной толпе, поесть кебаб из оленины на двадцатиградусном морозе, встретиться с давними знакомыми – и домой. Как они там, в Йоккмокке, делают такой вкусный кебаб – уму непостижимо.

Но, как всегда с Анн-Марит, планы поменялись. Она встретила знакомую – та собиралась на саамские танцы, и, конечно, Анн-Марит уговорила Ловису пойти с ней. Не без труда, но уговорила. У Ловисы даже не было габдэ, саамского национального костюма. Джинсы и джемпер мало подходят для народных танцев. Но, как выяснилось, она не одна. Хотя многие все-таки пришли в традиционных одеждах. Сплошная импровизация.

К новому зданию Народного дома выстроилась довольно длинная очередь. Несколько лет, пока шла бесконечная стройка, танцы устраивали в спортзале. Очень неудобно. Странно, но даже в очереди не было обычных перепалок – настроение превосходное. А когда им все-таки удалось пробиться в танцзал, Ловисе показалось, что она попала в цветущий сад. Здесь были костюмы из всей Сапми[19]. Парни из Карашёки с накладными плечами и серебряными галунами, более скромные костюмы из Южной Лапландии с расшитыми круглыми воротничками, плиссированные юбки и пламенно-желтые накидки на плечах у девушек из Каресуандо. Местных саамов, из поймы Люлеэльвен, отличал сплетенный из прямоугольников изысканный орнамент на воротниках. У Ловисы тоже был национальный костюм, но после конфирмации она ни разу его не надевала, да и не могла – выросла. А купить новый руки не доходили.

В зале кружились, кланялись, расходились и сходились пары – изящно и не очень, в зависимости от промилле алкоголя в крови. Но это ее не волновало и не смущало. Впервые в жизни Ловиса почувствовала: что-то в жизни она потеряла, что-то прошло мимо нее.

Какой-то парень улыбнулся и, наверное, сказал что-то смешное, но Ловиса не поняла, она почти не знала язык северных саамов. Улыбнулась в ответ, но парень наверняка догадался, что она не оценила его шутку, огорчился и исчез в толпе. Анн-Марит взяла костюм напрокат. Ловисе это показалась не особо приличным, вроде бы как попросить поносить чужую кожу, но парни, вероятно, так не думали – Анн-Марит приглашали и приглашали, она не успевала вернуться на место. То в одном углу зала, то в другом взлетала и опускалась волна ее смоляных волос.

Ловиса стояла в углу. Даже имя ее ощущалось неправильным. По-саамски ее звали Инга-Ловиса, но поскольку она считалась шведкой, то перестала использовать первое имя. Она чувствовала себя серой и плоской, как лист бумаги. На одной стороне можно что-то написать, а другая спрятана, прижата к столу. Так и она – прижалась к стене и никому не показывает спину. Да никто ее и не приглашал – а что еще ожидать? Никто же не знает, кто она такая. Ушла бы, но надо дождаться Анн-Марит, именно у ее вновь обретенных приятелей они собирались переночевать.

И вдруг кто-то ухватил ее за запястье и поволок за собой. Ловиса глазом не успела моргнуть, как оказалась в самой середине зала. Парень был настолько пьян, что не мог выговорить ни слова. Но руки работали: впился пальцами в попу, не оторвешь. Ловиса попыталась вывернуться, пьянчуга поскользнулся, упал и потащил ее за собой. Мало того – повалил соседнюю пару. Оскорбленный кавалер вскочил и полез в драку, остальные уже изготовились его поддержать, орали и угрожающе махали руками. Ловиса на своем убогом саамском пыталась их успокоить. Ей было стыдно и страшно. Она хотела только одного – поскорее уйти. Но пьянчуга не отпускал, вцепился в рукав так, что затрещали швы.

И тогда она впервые увидела Уле Хенрика. Он возник из ниоткуда, словно просочился через толпу. Протянул дебоширу пластиковый стакан с пивом. Тот жадно схватил, начал звучно пить и отпустил Ловису. Та встала, отряхнулась и с удивлением заметила, что кураж пропал не только у пьяного, но и у других. Уже никто не лез в драку. Разошлись, качая головами: вот же идиот…

– Как ты? – спросил миротворец.

– Giihtu, – промямлила Ловиса. – Спасибо.

– Потанцуем?

Первым побуждением было отказаться – ей не нужна жалость посторонних. Нет, я не танцую. Спасибо, я шведка.

Но, сама не зная почему, протянула ему руку. Вот такой он, Уле Хенрик, – мягкий и уступчивый. С самого начала с ним было на редкость легко. Всего-то дел – встать рядом и следовать за ним.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Ловиса… нет. Я хотела сказать – Инга-Ловиса.

– Еще бы! Я сразу понял: ты саамка.

* * *

А теперь их ребенок толкается у нее в животе. Приснилось, конечно, но приснилось не зря. Это сигнал. Ребенок хочет жить. Он разбудил ее, он чувствует приближающуюся опасность.

Дом довольно ощутимо качался. У нее возникло подозрение, что импровизированный якорь уже сорвало, дом тащит его за собой. Течение слишком сильное, камину не удержать такую тяжесть. И как далеко уволокло дом, пока она спала? По ее расчетам, где-то близко должен быть Порьюс. И порьюсская дамба.

Господи, дамба! Она чуть не закричала от радости и облегчения. Какое счастье, дамба! Только бы дом Йельмара Нильссона продержался до дамбы! Упрется в бетонную стену и послушно остановится. И уж как-нибудь она заберется наверх, зубами и ногтями, лишь бы оставить этот скрипучий, готовый в любую минуту развалиться ковчег. А потом добираться домой. Как вроде бы ничего и не случилось. Позвонит Уле Хенрику – все хорошо… конечно же, все хорошо… нет, конечно, кое-что произошло. А так – нормально…

Мысль была настолько приятной и успокаивающей, что она постаралась ни о чем другом не думать. Как прекрасно, что мир устроен так, как устроен. Сначала видишь жуткие картины, пугаешься, а потом приходит мама с чашкой горячего шоколада и ломтем горячего хлеба, а с него, с этого небрежно отрезанного ломтя, капает растаявшее масло. Ночной шторм миновал, осталось только вечное молчание гор и мамина всепрощающая улыбка.

Она вспомнила эту страшную водную лавину, тяжелую, как расплавленный металл. Постаралась представить плотину в Порьюсе, широкую, мощную конструкцию. Наверняка выдержит и воду, и уж подавно ее жалкое убежище, дом Йельмара Нильссона.

Выдержит, разумеется выдержит. Река, может, и перехлестнет плотину, но перекинуть целый дом на другую сторону точно не сможет.

Опять вспомнила сон, нежные, упругие, но тревожные толчки.

А если вода уже пробила дамбу? Если в ней образовалась брешь?

Тогда она плывет к водопаду.

Ловиса так и сидела на верхней лежанке двухъярусной кровати. Изогнулась и заглянула в маленькое фасадное окно. Не так уж много отсюда видно, но сколько ни вглядывалась, никакой дамбы не увидела.

И… послышалось? Послышалось или нет?

Глухой, мощный рев исполинской, плюющейся ледяной пеной лавины.

Глава 33

Барни сел, раскинул ноги и разглядел камень. Он так и не выпустил его из рук – черно-серый, под килограмм. Похож на кусок железняка, но вряд ли – железняк весил бы вдвое больше. Диабаз, должно быть. Грубая, шероховатая поверхность. Видно, никогда не лежал в воде, вода бы его отшлифовала. Следы крови и прилипшие длинные волосы.

Он с отвращением отбросил камень.

Сквозь неумолкающий шум воды послышался отдаленный крик. Это та фря, на оставшемся от дамбы островке. Кланяется и кланяется… кому она кланяется? Складывается чуть не пополам. Подумал бы, что молится, кабы не руки – машет то так, то эдак, будто в конвульсиях. И визжит без перерыва. Физиономия как у маски “Крик” на Хэллоуин – белый овал под капюшоном с растянутым ртом. Кончай визжать, сдавайся. Никто тебе не поможет. Никто! И уж точно не твоя подружка.

Подружка не поможет, она лежит у его ног. На спине. И вид испуганный. Что ж… Никто и не собирался. Сама виновата, что так получилось.

Открытые, остекленевшие глаза. Барни попытался их закрыть и в ужасе вздрогнул: как это может быть? Глаза снова открылись и невидяще уставились на него. Попробовал еще раз – то же самое. Потрогал лоб – мягкий, как перезревшая груша. Нажал посильнее – кость подалась, но с сопротивлением, будто там что-то давило изнутри. Мозг, что ли? Кора головного мозга или как это там у них называется. Наверное, мысли и воспоминания просятся наружу. Потрогал шею – есть ли пульс? Нет… прохладная кожа, под ней никакого движения. Неуверенно нагнулся и прислушался – дышит ли? О… что-то есть, вроде легкого ветерка… Нагнулся пониже. Рот приоткрыт, видны ровные белые зубы. Он мог бы целовать этот рот, встреться они где-нибудь в другой обстановке. У барной стойки, к примеру. Там-то уж точно все повернулось бы иначе. Еще раз провел пальцем по глазам – всегда так делал, если случалось сбить на дороге косулю или оленя. Нет… ни малейшего рефлекса. К пальцу прилипло что-то скользкое… Барни передернулся от отвращения. Что это за дрянь? Лоскут роговицы? Уже начала разваливаться на части? Он судорожно махнул рукой, будто отшвырнул паука или осу, – и тут же сообразил: контактная линза.

Нервы ни к черту.

Потрогал свои разбитые губы. Ничего утешительного: передние зубы сместились внутрь, как у грызунов. Из десен продолжает сочиться кровь, а сплюнуть больно, потому приходится то и дело закидывать голову и глотать соленую слизь. Зачем она это сделала? Зачем она его ударила? Кому это было нужно? Она ведь уже расплатилась, все встало на свои места. Не набросься она на него с камнем, все бы кончилось миром. В конце концов, он же ей жизнь спас, если б не он, уже рыб бы кормила. Могла бы хоть спасибо сказать. Пойми их, женщин… обязательно надо перечить. Обязательно все сделать наоборот. Женская душа… говорят, чужая душа – потемки. Так и есть, а уж женская-то – вообще глаз выколи.

Разболелась голова. Раздобыть бы таблетку альведона[20], о выпивке и мечтать не приходится, когда такое творится. Может, у нее найдется что-то?

Но нет, никаких таблеток. И тем более фляжки с аквавитом. В кармане дождевика только сломанный телефон и мокрый носовой платок. В джинсах – небольшой красный бумажник. Пластиковые банковские карты, права и довольно много налички. Барни пересчитал деньги и окончательно растерялся. Две тысячи! Могла же заплатить, и никаких проблем. И не случилась бы вся эта дурость. Но женщины, ясное дело, устроены по-другому. Переложил деньги в карман, оставил пару сотен в бумажнике – он же не вор какой-нибудь, взял за украденный мобильник. Телефон, конечно, стоил больше, но все же не новый. Все по справедливости.

Альведона не нашел. С трудом засунул бумажник назад в карман – оказалось куда труднее, чем вытащить, – и задумался. Проглотил в очередной раз кровавую слюну и попытался сосредоточиться.

Что ж… даже если заблудился, почти всегда выходишь на дорогу. Всегда можно найти правильное направление.

Подумал о матери. Вспомнил ее халупу под Арьеплугом. Саамский алкоголизм в худшем виде. Вечно чем-то занята, то заготавливала дрова, то выделывала кожу, а смысл один – жить как можно дешевле, так, чтобы пенсии хватило на выпивку. И бесконечные собутыльники – слетались, как вороны, едва бутылка появлялась на столе. Помнит ее йойки, и ведь неплохо получалось, пока промилле со свистом не проскакивали приемлемый уровень. Поначалу всегда была весела, общительна, обнималась и говорила ласковые слова – и вдруг в один момент настроение круто менялось и мать превращалась в рычащее чудовище, вечно хватающееся за нож. Барни навещал ее в прошлом году – постоял, зажав нос в насквозь провонявшей мочой и перегаром хибаре, посмотрел на мать – она валялась на койке голая, даже одеялом не укрылась. И будить не стал – повернулся и пошел прочь. Ни один из ее приятелей ухом не повел – все в отключке.

У Барни внезапно и сильно закружилась голова и как-то странно ослабли ноги. Должно быть, крови наглотался. Представил, как кровь сворачивается в желудке. Наверняка капли тянутся друг к другу, как ртуть, а потом сворачиваются в черный, клейкий, раздувшийся мешок.

Hivds. До свиданья.

Взял женщину за ноги и потащил к воде. Гораздо легче, чем представлялось. Отвернувшись, чтобы не видеть, как прыгает по камням затылок, напрягся и попытался столкнуть тело в мутный бурлящий поток, но ничего не вышло – слишком мелко. Пришлось зайти в воду чуть не по колено, в сапоги тут же набралась вода. Ругнулся про себя, но что поделаешь, другого выхода нет. И на тебе – тело запуталось в залитых водой прибрежных кустах, а там уже довольно глубоко. Барни повезло, удалось отломить длинный сук от поваленного дерева, и он не с первой попытки, но все же высвободил труп. Почему-то одна рука торчала вверх. Будто плыть куда собралась. Сейчас поплывешь… У него уже силы на исходе. Пусть река доделывает свое. И вообще – никто не виноват. Все сделала река. Разбитый череп, рваный дождевик – мало ли что может случиться. Такая силища…

Он проследил взглядом, как желтое пятно все быстрее и быстрее приближается к разрушенной дамбе.

И вот – исчезло в водопаде.

На душе было совершенно пусто. Он ничего не чувствовал.

Да… еще камень. Черный диабаз со следами крови на реку не спишешь. Его-то уж точно ни к чему оставлять на берегу. Поднял, взвесил в руке, размахнулся и закинул в воду – далеко, насколько мог. Барни уже не помнил, ощущал ли он когда-либо такую слабость. Всплеска не услышал, все звуки заглушал неумолчный гул взбесившейся реки.

Огляделся – не забыл ли еще чего? Тело, само собой, найдут. Но ясное дело, никто и докапываться не станет… разбитый череп – что ж тут удивительного? Могло бы и руки-ноги переломать в такой неразберихе. Какому дураку придет в голову искать следы спермы? И даже если придет, ничего не найдут, он же стерилен. Спасибо доктору из Умео.

Так… а контактная линза, которую он выбросил? Идиот. Там же могут остаться отпечатки пальцев.

Он встал на колени и начал шарить вокруг, переползая с места на место. Скверно… очень скверно. Полицейские собаки наверняка унюхают. Но с чего бы они стали вообще что-то искать, да еще именно здесь? Если никто не донесет, – с чего бы им искать?

Барни поднял голову и задумчиво посмотрел на женщину на бетонном огрызке дамбы. Пока держится. Непонятно как, но держится. Глядит на него и орет что-то. Слов не слышно, но видно, что орет.

Глава 34

До чего же он тяжелый… тяжелый и бесформенный. Лена нащупала пяткой дно и перехватила Лабана за ледяные руки. Длинные, бледные и вялые, как проросшие в погребе стебли. Будто всосал реку, словно губка. Река пропитала его насквозь. Невозможно определить, где кончается река и где начинается Лабан. А может, он уже утонул? Она рискует жизнью, спасая утопленника? Она волочет его на берег, а река тащит в противоположную сторону, к себе. Реке мало ноги Лабана, ей нужен он весь.

– Помоги…

Молчание. Голова болтается из стороны в сторону, как у тряпичной куклы, лицо почти закрыто длинными слипшимися волосами.

Силы иссякли, надо передохнуть. Лена села прямо на дно. Отвратительное ощущение: ягодицы словно стиснули ледяными клещами. Да она вся чудовищно замерзла, ее бил озноб. По-прежнему сеял мелкий дождь. Все вокруг стало похоже на неумело размытую акварель, где краски слились воедино в тускло мерцающий туман.

Наконец-то она доволокла его до берега и, несмотря на смертельную усталость, почувствовала облегчение. Осталось вытащить из воды, это самое трудное…

Вновь образовавшаяся река устроила здесь небольшой полукруглый залив. Лес отступил, открылась поляна, довольно большая, при желании можно назвать лугом. Лена остановилась на минуту передохнуть, подняла голову и вздрогнула: ее вдруг пронзило ощущение небывалой красоты мира. В низкой и мягкой сентябрьской траве, в жемчужном тумане тут и там яркой, солнечной желтизной вспыхивали соцветья кульбабы и золотарника. Туман нисколько не приглушал краски – наоборот. Даже подчеркивал. А вон там, на опушке, кирпично-красный ковер опавших с неправдоподобно огромной рябины листьев. Захотелось взять кисти и передать это волшебство…

– Лабан! Нам надо забраться повыше. Совсем чуть-чуть осталось.

Внезапно почувствовав прилив сил, ухватила Лабана за запястья и потащила на берег. Полметра, передышка. Еще полметра. Река не хотела выпускать свою добычу.

И вот он, этот загадочный и прекрасный луг. Здесь можно будет перевести дух.

Удивительно, но на берегу тащить тяжелого Лабана оказалось если не легче, то и не трудней, чем в воде, голая спина скользила по мокрой траве, как по льду.

Вспомнила затаившуюся где-то гадюку – а вдруг змея тоже прячется в этой уже слегка пожухлой траве? Поежилась и начала впечатывать каждый шаг, будто идет великан, – наверняка змея испугается такой опасной поступи.

Остановка. Прикинула: сюда река уже не достанет… наверное. Достанет или не достанет – судьба, но тащить еще выше она уже не в состоянии. Задыхаясь, отпустила его руки, они упали, раскинувшись ладонями вверх, как у новорожденного младенца. Нет, как на распятии. Длинноволосый бунтарь на кресте. Лена вздрогнула и поспешила переложить руки поближе к туловищу. Заодно попробовала нащупать пульс на запястье. Пульс не нашла, но ей показалось, что грудная клетка чуть-чуть, совсем незаметно, поднимается и опадает. Дышит? А пульс? И что – пульс? Пальцы настолько заледенели, что ничего не чувствуют. И кровь – тонкая, но безостановочно пульсирующая струйка ярко-красной крови из обрубка ноги.

– Лабан?

Какого ответа она ждет? Парень в коме. Надо действовать, и действовать быстро.

Лена схватила все тот же нож и огляделась. Ее дождевик… больше ничего под рукой нет. Она отрезала длинную полоску таслана[21], потом штанину джинсов и вздрогнула: культя выглядела жутко. Обрывки мышц, сухожилий и светящихся изнутри фасций. Осторожно прикоснулась к ране ножом – никакой реакции. Даже не дернулся.

Как могла аккуратно подровняла лохмотья плоти, расправила кое-как полоску пластика, упрямо сворачивающегося в спираль, сложила в несколько раз, сделала петлю и затянула на культе.

Рана продолжала кровить.

Тогда она затянула петлю еще туже, так туго, что пластик врезался в кожу. Кровотечение как будто бы прекратилось, но тут новая напасть – Лабан перестал дышать. Если бы просто замерло и без того еле заметное шевеление груди, можно было бы и просмотреть, но тут что-то произошло. Вялое, водянистое тело внезапно напряглось, правая рука дернулась и плотно прижалась к телу, пальцы сжимались и разжимались.

Лена никогда не сталкивалась со смертью. Никогда не видела, как кто-то умирает. Он словно помахал ей рукой на прощанье. А может, это мольба о помощи… эта дергающаяся рука – последнее, что еще связывает Лабана с жизнью.

Лихорадочно вспоминая курсы оказания первой помощи, оседлала Лабана и пригнулась. Неожиданно ласково откинула волосы и слегка отогнула голову назад. Подбородок отвалился, обнажились белые ровные зубы. Свежая пломба в коренном, успела она заметить. Прильнула к губам. Можно ли назвать то, что она делает, поцелуем? Наверное, можно: во рту еще сохранялось тепло, свежий и немного пряный вкус слюны. Да, поцелуй… разница одна: он не ответил. Когда она последний раз целовалась? Два года назад? Нет… наверняка больше. Ощущение забыто. Забыто желание. Забыто, как близки друг другу целующиеся. Она машинально лизнула его язык – странный вкус… сама юность. Телятина. Новорожденный ребенок не может быть грязен, даже пот его пахнет ванилью. Лена чуть не заплакала от этой мысли – как они близки Создателю, только что появившиеся на свет дети! Даже ходить сами не могут, лежат и ждут, когда Господь наполнит их содержанием и смыслом, молоком и светом. Всем, что называется жизнью.

Набрала полные легкие и до последней капли выдохнула Лабану в рот. Куда тяжелей, чем она думала. Еще и еще… Услышала шипение и сообразила: впустую. Она вдувает воздух в рот, а он выходит через нос. Что там еще было, на этих курсах?.. Да как же она могла забыть! Надо зажать нос! Накрепко сжала ноздри большим и указательным пальцами. Дело пошло лучше: грудная клетка вновь приподнялась. Потом опала, и Лена снова выдохнула свой собственный воздух в легкие юноши. У нее возникло странное чувство, будто она проникает… даже не проникает, а вламывается в самые заветные уголки души чужого и даже неприятного ей человека.

Двенадцать глубоких вдохов, двенадцать выдохов. По счету – двенадцать раз. Откуда взялась эта цифра, она не знала. Может, и называли на тех курсах гражданской обороны, но это было так давно…

Лена выпрямилась и взяла паузу – закружилась голова. Еще одно словечко с курсов – гипервентиляция. Судорога, похоже, немного отпустила. Вялая рука упала на траву. Хорошо это или плохо? Дождь усилился, по восковому лбу Лабана стекали прозрачные струйки. Опять попробовала найти пульс – и опять ничего не получилось. Грудная клетка ледяная и скользкая, как рыбье брюхо. Господи, как ему, наверное, холодно… Белый как мел. Большая кровопотеря, а может, и вода в легких.

Дыхание рот в рот. Что еще она может сделать?

Десять глубоких вдохов, десять выдохов.

Жутко тошнит, но по-другому никак. Сменить некому. Никого больше нет, его жизнь в ее руках.

Еще восемь. Пульс так и не нащупывается. Массаж сердца? Как там показывали?.. Она несколько раз, сложив ладони, надавила на грудную клетку, но никакой уверенности, что так и надо, что она делает все правильно, не было.

Еще восемь раз. Еще и еще. Постепенно тело расслабилось, судороги прекратились. Лена боролась с пугающим и неприятным чувством, что она измывается над покойником. Что он уже далеко по ту сторону, а веки закрыты вовсе не от слабости. Они прячут взгляд в иной мир, куда ей, как и никому из живущих, входа пока нет.

Силы кончились. Она приложила ухо к груди.

Лабан? А ты и в самом деле хочешь жить?

Хочет, хочет… еще как хочет. У нее до сих пор стоял в глазах его стремительный рывок в гору от надвигающейся водяной лавины. Если бы ты бегал похуже, тебя бы смыло вместе с акварельными тетушками. Впрочем, все равно смыло. Но жить ты хочешь.

А право? Есть ли у тебя право жить? Достоин ли ты неизвестно кем данного права жить на земле?

Она с отвращением отбросила эту мысль. Как может один человек определить право другого на жизнь? Вспомнила картину… не из музея, это точно, в музеях она ее не видела. Наверняка из какого-то альбома с репродукциями. Женская фигура с весами в руке. На одной чаше – Зло, представленное жабами и змеями. На другой, разумеется, – цветы и фрукты, олицетворяющие Добро. В самом низу картины, слева, пылает адское пламя преисподней, а справа в облака уходит лестница, ведущая к вратам Рая. И туда и сюда выстроились длинные очереди крошечных человечков.

И что? Художник полагает, можно измерить достоинства человека так просто? Положить на весы и оценить, что перевесит, добро или зло? Или еще проще – нечто вроде лакмусовой бумажки. Сунул в душу и посмотрел, покраснеет или посинеет.

А Лабан? Самовлюбленный Нарцисс, вечно жаждущий внимания и одобрения. Из тех, кто причиняет женщинам неисчислимые страдания. Будет домогаться, завлекать, а когда цель достигнута, повернется спиной. Сделает первого ребенка в двадцать три и исчезнет задолго до рождения. Второй ребенок – в тридцать один, от другой женщины, очень красивой и совершенно слепой, не имеющей ни малейшего представления, с кем имеет дело. Еще и третий ребенок, уже в сорок четыре, с дурочкой номер три. На этот раз будет уверен, что все серьезно, вроде бы остепенился. Но где там… На пороге старости, в пятьдесят или пятьдесят пять, появится начинающая художница, студентка, хрупкое, похожее на ангела трогательное существо. Ее будет сводить с ума седеющий конский хвост и отточенный горький сарказм по отношению к молодым художникам, обошедшим его во всех смыслах – и свежестью замыслов, и в глазах критики, и, что самое главное, в плане финансов. И этот ангелочек родит ему четвертую дочь, обреченную расти без отцовской опеки, в нищете и с раз и навсегда разочарованной матерью с поджатыми губами.

Так бы оно и было. Дорога ясная и прямая.

Но вот пожалуйста: всемирный потоп. Нежданно-негаданно. Землетрясение, оползень, цунами. Калейдоскоп встряхнули, и картинка изменилась. Появился новый, никем не предусмотренный узор.

Нога. Она отрезала ему ногу.

Безногий Лабан. Лабан с безобразной культей вместо ноги. Вряд ли он будет таким же самоуверенным. Боли, опять боли, операция. Скорее всего, не одна. А потом недели, если не месяцы восстановления, прежде чем он получит протез. Несколько месяцев, чтобы поразмышлять о жизни.

Она нагнулась и положила ладони на его щеки. Мягкая, пушистая бородка. Можно постричь, волосок за волоском, и собрать в превосходную кисть.

И продолжила дыхание рот в рот, поглядывая на зеленовато-фиолетовые закрытые веки. Необычная цветовая гамма… надо бы запомнить, ничего похожего в жизни не видела. Но как они близки сейчас… ближе и быть не может. Крайняя степень близости. Не смогла подавить желание и на какое-то мгновение легла на него, живот к животу, грудь к груди. И тут же оправдалась мысленно: ему нужно тепло.

Приподнялась, осторожно приложила ухо к его груди. Ничего… нет, как это ничего?

Пу-пуфф. Опять ничего… потом еще раз: пу-пуфф… Сердце кое-как, еле-еле, но все же продолжает биться.

Рот в рот… Шесть раз. Передышка. Еще шесть.

И… показалось? Нет, не показалось – стало теплее. В этом тонком, то и дело исчезающем просвете, там, где соприкасаются их тела, ее и Лабана, стало теплее. Живот к животу, грудь к груди. Лабан и Лена. На этом райском лугу, в Норрланде, во всем мире остались только они одни.

Лабан и Лена.

Глава 35

Свет так и не дали. Кассовый аппарат, само собой, не работает. Немногочисленным покупателям, которым пришло в голову забрести в их магазинчик, Марина выписывает чеки от руки. Удивительно, что их сюда погнало в такую погоду? Бродят между полками в полумраке, что-то высматривают, что-то покупают.

– Говорили, что под Буденом вроде бы прошла сильная гроза. Молния ударила. Вырубило крупную подстанцию или что-то в этом роде. А потом как в Нью-Йорке – цепная реакция. Перегрузка.

София Пеллебру вслушивалась в медлительный, певучий, типичный люлео-диалект. Никто особого беспокойства не проявляет.

– Зимой-то еще хуже было. Минус двадцать, а дома с электроотоплением… вот беда так беда. Вы тогда, видать, миллионерами стали на разных свечах, – улыбнулся покупатель и вышел на улицу.

София нервно ходила из угла в угол маленького бутика. Снимала с полки какие-то безделушки, вытирала пыль, переставляла на другое место, повыгоднее. Карлос наверняка бы одобрил. Вышла на порог и посмотрела на полупустую пешеходную улицу.

Все тот же занудный, бесконечный дождь… Никто никуда не торопится, тащат свои пакеты и сумки с озабоченными, но вполне спокойными физиономиями.

Внезапно завыла сирена.

– Что это? – Марина удивленно подняла брови.

– Понятия не имею.

– Пожарные… Наверняка пожарные. Кому еще тут выть.

Внезапно все стихло, но почти сразу же вой возобновился.

– Включи радио, – попросила София, не отходя от двери.

– Это еще зачем?

– Может, скажут что-то.

– Какое радио? Света же нет.

– Да, в самом деле. Глупо с моей стороны.

София вглядывалась в прохожих. Никого, кажется, сирена не беспокоит. Воет и воет, мало ли что.

– А в мобильнике? У тебя нет радио в мобильнике?

– К сожалению.

– Наверное, ты права. Пожарная тревога.

– Наверное. Хотя странно, что может загореться в такой сырости? Или учебная тревога?

– Да… скорее всего.

Они помолчали. София никак не могла унять внутреннюю дрожь. Что-то надо предпринять… но что? И зачем? Непонятно… Нет. Лучше всего ничего не предпринимать. В девяти случаях из десяти – самое верное решение. Если учебная тревога, то вой скоро прекратится.

Так оно и вышло: через несколько минут сирена смолкла. Женщины переглянулись. Марина пожала плечами и потыкала пальцем выключатель кассового аппарата.

– Можно подумать, мы не хотим ничего продавать и нарочно не включаем кассу. Как у тебя с математикой?

– Возьми калькулятор.

– Да… калькулятор. Но как считать НДС?[22] Иначе потом не разобраться.

– Думаешь, Карлоса это заботит? Вряд ли.

– Что с тобой? Конечно, заботит! Почему ты так говоришь?

– А, не обращай внимания. Шестое чувство.

– Нет-нет, скажи, что ты имела в виду? Неужели ты считаешь, что Карлос…

– Я же говорю – ерунда.

И неожиданно вновь завыли сирены. Софии показалось, что на этот раз еще громче, будто приблизились.

Б-ё-ё-ё-ё-ё-ё… Б-ё-ё-ё-ё-ё…

Невольно поежилась – стало не по себе. Наверное, те, кто создавал и режиссировал звук сирен, на то и рассчитывали, чтобы люди ощутили тревогу. Ей представилась армада бомбардировщиков. Она видела в каком-то фильме: в строгом строю приближаются десятки напичканных смертельным грузом тяжелых самолетов, а люди на земле задирают головы – уж не парад ли? Сверху эти несчастные наверняка выглядят как маленькие белые кегли в кегельбане. Прицелься и кидай.

– А здесь есть бомбоубежище?

Марина пожала плечами:

– Понятия не имею. Здесь, в этом доме?

– Забудь… сама не знаю, почему спросила.

– Подвал точно есть. Надо запереть магазин… ты это имела в виду?

– Да говорю же, ничего я в виду не имела. Просто так. Поинтересовалась.

– Учебная тревога, – твердо заключила Марина и возобновила попытки оживить кассовый аппарат. – В первый раз я тоже насторожилась, а теперь чего там… понятно. Беспокоиться не о чем.

– А может, они решили погудеть насчет обесточки? – предположила София. – Дескать, будьте осторожны. У нас все в порядке, но света нет. Или намекают, чтобы включили радио – там скажут, почему и надолго ли. Надо ли спасать еду в морозильниках.

– Сутки.

– Что – сутки?

– Морозильники держат температуру самое малое сутки.

– А фермеры? Им-то точно надо знать. Доильные аппараты все на электричестве.

Марина не ответила. Чем она занята? Сосредоточенно нажимает кнопки калькулятора и записывает что-то на клочке бумаги. О боже…

– Пойду покурю.

Тревога не оставляла. София задержалась на складе. Зачем-то начала переставлять картонные коробки, но тут же бросила. Сначала надо разработать систему. По алфавиту, скажем. Сейчас последние поступления лежат сверху, а предыдущие постепенно задвигаются все глубже, и чтобы их найти, приходится ворошить весь штабель.

Сирены вновь стихли. Слава тебе господи. Хотя здесь, внутри склада, звук приглушенный, не так рвет душу. А там, наверху, как ссадина в ухе. Даже дышать трудно.

София Пеллебру раздумала устраивать спектакль с курением и вернулась в бутик. Пока ходила, дождь усилился. Капли, сползавшие по витрине извилистыми жемчужными дорожками, превратились в ручьи. И на улице то же самое, наверняка у прохожих мокрые ноги. Впрочем, и прохожих-то совсем мало. Все из-за погоды. Дневная выручка – кот наплакал.

Она обратила внимание на какого-то мужчину – тот двигался, мягко говоря, странно. Плечи ходят вверх-вниз, как поршни, более или менее ритмично машет руками с расставленными локтями. София даже не сразу поняла, в чем дело, потом сообразила: пытается бежать. Темно-серая шляпа, длинный элегантный плащ, черные кожаные перчатки, сверкающие туфли. Сверкают, понятно, от дождя, но и начищены с похвальным усердием. Не сразу заметила: очень толстый. Красная потная физиономия, отдувается, как паровоз. Куда он так спешит? На каждом шагу морщится, наверняка болят колени. София проводила его глазами – могла поклясться, что чувствует запах пота и дорогого одеколона.

Свернул на Кунгсгатан.

А вот и женщина. Тоже куда-то торопится. В юбке, чуть старше тридцати. Не так-то легко бегать в сапогах на высоченных каблуках. Мелкими шажками, на носочках, как лошадь на выездке: цок-цок-цок.

Куда они все бегут?

София в который раз глянула на дисплей мобильника. Сигнала как не было, так и нет. Разве мачтам тоже нужно электричество? А резервное питание? В больницах же не прерывают операции из-за отключения электричества.

Еще одна… эта бежит по-настоящему. Всклокоченные соломенные волосы под зонтом, джинсы чересчур облегающие для ее возраста.

– Что происходит? – крикнула София вдогонку.

– Уходите!

– Что случилось?

– Уходите отсюда! Быстро!

Вытаращенные, неприятно оловянные глаза.

Паника. Ужас. Вот так и выглядит паника, подумала София и крикнула что-то ей в спину, но женщина уже убежала. Убежать-то убежала, однако передавшийся от нее страх остался, едкий и парализующий.

– Что с ней? – Молодой парень в рабочем комбинезоне с пятнами краски.

– Понятия не имею… Кричит, надо уходить.

– Да… слышал.

– “Уходите отсюда! Уходите!” А почему уходить, куда уходить – ни слова.

– Могу подбросить, если что, у меня машина от фирмы.

– Спасибо, я останусь в магазине.

– Да? Не знаю, не знаю… Думаю, лучше все же уехать. На всякий случай.

– Понятно…

– А у вас машина?

София вздрогнула от неожиданности – женский голос у нее за спиной.

Две женщины в дождевиках. С завязанными под подбородком капюшонами и пакетами в руках. Одна высокая, лет сорока, а другая поменьше, и не женщина вовсе, как ей показалось на первый взгляд, а девочка-подросток. Лет четырнадцать, не больше. Мать и дочь.

– Вообще-то…

– Эвакуация, – не дала ей закончить мать. – У вас не найдутся места в машине?

– Эвакуация?

– Так они сказали. Я сама слышала. Вы нас возьмете?

– Кого?

– Нас.

– Я имею в виду – кого эвакуируют?

– Весь город.

– Весь город? Это невозможно!

– А с какого перепугу? – вставил маляр. – Атомную бомбу нашли?

– Не знаю. – Женщина явно волновалась. – Так вы нас возьмете или нет?

Парень пожал плечами и пошел на парковку. Мать и дочь засеменили следом.

София вернулась в торговый зал. Голова слегка кружилась.

– Они… эвакуируют… Люлео, – почему-то шепотом выговорила она. – Весь город…

Марина подняла глаза от записей:

– Да ладно!

– Женщина сказала. Слышала от кого-то.

– Почему? По какой причине?

– Не знает.

– Этого не может быть! Весь город… – Марина постаралась передразнить интонацию Софии.

София, помешкав несколько мгновений, решительно переобулась и сняла с крючка плащ.

– Ты куда?

– На всякий случай. Если это правда, надо быть наготове.

Она глянула в окно – прохожих стало больше, и все куда-то спешат. Марина не торопясь вышла на порог и остановила первого попавшегося:

– Алло! Скажите же кто-нибудь, что происходит? Извините…

– Эвакуация! – София не видела говорившего, только слышала его напряженный, тревожно звонкий голос. – Весь центр эвакуируют.

– Вы смеетесь… – недоверчиво хмыкнула Марина.

– Наводнение. Вода!

– Ты слышала? Вода… – крикнула она Софии, не оборачиваясь.

София покачалась на каблуках. Интересно, сколько людей в центре в такое время, чуть раньше полудня? Пять тысяч? Шесть?

– Я уезжаю.

– А бутик?

– Запрем. Ты едешь со мной.

– А что скажет Карлос? София, это же моя первая постоянная работа…

София хотела было напомнить, что банкротство все равно неизбежно, но ей стало жалко девушку.

– У тебя же есть ключи?

– Ключи-то у меня есть…

Дверь с грохотом приоткрылась, и в магазин влетел здоровенный мужик с багровой, совершенно свекольного цвета физиономией. С опозданием припомнил правила вежливости и постучал по косяку.

– Эвакуация! Всем срочно уходить! – И побежал дальше.

Было слышно, как он заколотил в соседнюю дверь.

София нервно перебирала ключи.

– Он пьян, – заключила Марина.

– Я уезжаю.

Марина ответила расплывчатым жестом, который вполне мог означать глубокую мысль: разве властны мы над жизнью своей?

София махнула рукой и пошла на парковку. Через склад, через грузовой двор, где она взяла за обычай притворяться, что курит. Ее “тойота” припаркована почти вплотную к стене, занимает минимальное место – условие, чтобы избежать парковочных платежей. Бросила сумку на пассажирское сиденье, повернула ключ и в несколько приемов вывела машину из тесного угла. Включила приемник – U2. I still haven’t found what I’m looking for. Может, и не самый лучший их хит, но того сорта, что попросту не могут, не имеют права быть плохими. Ее ежеутреннее утешение по дороге на Голгофу. Тихий призыв: Держись!

На Варвследен движение как в большие праздники. София встроилась в крайний левый ряд, и ей пришлось прождать три или четыре цикла светофора, прежде чем удалось свернуть. С облегчением выдохнула, но на Кунгсгатан оказалось еще хуже. На примыкающих улицах пробки – конца не видно. Водитель “опеля” вообще ехал по “встречке”, опустил стекло и жестикулировал отчаянно и умоляюще. София сжалилась, притормозила и под аккомпанемент негодующих сигналов пропустила растяпу.

Паника невольно передалась и ей. Руки на руле вспотели и ощущались жирными – отвратительное чувство. Надо сменить музыку. Начала шарить в папке с дисками – очень неудобно. Давно пора переписать музыку на флэшку, все недосуг. Замешкалась, между бампером и машиной впереди образовался просвет, совсем небольшой, метров пять-шесть. И тут же послышался нетерпеливый сигнал. Глянула в зеркало – “ауди”. Ничего удивительного. Почти все владельцы “ауди” – законченные идиоты. Фермеры. Переехали в город и начали зарабатывать слишком много и слишком быстро. Деревенщина.

Она включила поворотник – подразнить нахала. Если опять начнет гудеть, ударит по тормозам, он въедет ей в зад и оплатит ремонт. Всегда виноват тот, кто сзади. Держи дистанцию, дебил.

Наконец она миновала Восточную школу. Скоро поворот на Буденвеген, но и там шоссе забито. Светофоры мало того что переключаются раздражающе медленно, так еще и красный почему-то горит гораздо дольше зеленого – три-четыре машины, и опять стоп. София то и дело поглядывала на примыкающие улицы – забиты насколько хватает глаз.

Похоже, краснорожий сказал правду. Эвакуация.

Переключила проигрыватель на радио и спустя несколько попыток нашла местную станцию.

Какая-то танцевальная группа… не музыка, а рвотное. Усилием воли заставила себя подождать.

Вы слушаете “Радио Норрботтен”. Река Люлеэльвен вышла из берегов. Служба спасения рекомендует всем проживающим в пойме реки немедленно покинуть береговую зону. Призываем жителей густонаселенных районов в Будене и Люлео следовать предложенному местными властями плану эвакуации. Телефонная сеть перегружена, просим пользоваться телефоном только в случае крайней необходимости.

София машинально надавила педаль газа, не отпуская тормоз. Мотор взревел. Импульс: быстрее двигать ногами, бежать, поскорее добраться до места. С трудом удержала крик, поперхнулась и закашлялась в сжатый кулак.

Эвелина… я сейчас взорвусь от волнения.

Схватила мобильник и набрала номер. По-прежнему никаких сигналов. Грозное, глухое молчание. Посмотрела по сторонам – не она одна такая умная. Чуть не все водители лихорадочно тыкали пальцем в свои мобильники. Эвелина, ты же слышала предупреждение? Уходи! Написала эсэмэску, но сообщение не ушло. Осело в неотправленных.

Наконец дошла очередь и до нее. Свернула и тут же попала в новую пробку. Буденвеген всего в каких-то двухстах метрах, уже видны “Макси” и заправка на перекрестке. Перебрала несколько радиостанций – а вдруг какая-то новая информация? Да… по крайней мере, объяснили причину: прорвало какую-то дамбу. В целях безопасности предпринята временная эвакуация.

Река. Их привычная, мирная река стала опасной.

Маленький “рено” неожиданно вывернул из очереди и, отчаянно сигналя, вылетел на встречную полосу, уворачиваясь от редких машин. Под вой сигналов “рено” прогрыз дорогу до перекрестка и втиснулся в поток машин на Буденвеген.

Дурной пример заразителен. Не прошло и нескольких секунд, как счастья решил попытать еще один лихач, на “форде”. Выбрал неудачный момент, идиот, как раз уперся в сгустившееся встречное движение. Хотел сдать назад, но его место уже заняли. Маша руками и сигналя, съехал на тротуар и старался развернуться, но каждый, к кому он обращал мольбы, делал непристойный жест и даже не думал пропускать.

Не стоит и пытаться. За много лет за рулем она твердо усвоила: пробку не объехать.

Диктор продолжал репортаж. София знала его нарочитый местный диалект, как его там… Мике Блёвгрен? Или Сральман? Его деланое спокойствие никого не обманет.

Да он и сам ничего толком не знает, с ужасом поняла София. И наверное, никто не знает.

Наводнение… что это может означать? Дождь… Понятное дело, никто и не упомнит, чтобы дождь лил всю осень без перерыва. Уровень воды повысился, но на гидроэлектростанциях такая возможность предусмотрена, они могут время от времени открывать шлюзы и спускать воду. Очевидно, на какой-то дамбе что-то не сработало.

Плюс ко всему отключение электричества. И телефоны, как назло, не работают. Диктор изо всех сил старался выглядеть осведомленным и убедительным, потом его сменила какая-то женщина из управления провинции, однако и она не стала комментировать, насколько серьезно положение. Серьезно, несерьезно – но эвакуацию необходимо провести. Очень важно – провести эвакуацию.

И несколько раз повторила: очень важно. Прежде всего для населения прибрежных районов.

По коже побежали мурашки. Что-то не так. Что-то они скрывают. Знают больше, чем рассказывают, но боятся вызвать панику. А может, сами ни в чем не уверены, гадают на кофейной гуще.

Но одно ясно как день: ее дом в маленькой деревушке Расмюран стоит на берегу, совсем близко к воде. Каждое утро, особенно летом, смотрит она в окно и любуется игрой солнечных искр на реке. Даже ночью чувствуется спокойное, убаюкивающее движение. Что там говорить – она обожает эту реку. Именно близость к реке заставила ее в свое время взять кредит на этот дом. Стефан протестовал – слишком далеко до города, до ближайшего магазина, форменная изоляция, ни с кем не встретишься, – но она лаской и уговорами добилась своего.

А теперь и Стефана давно нет. Последний мужчина, кому она доверила свое тело. Зато дом остался, и она живет в нем и поныне. Сколько ей пришлось биться, сколько выворачиваться, искать вторую и третью работу, чтобы его сохранить! И в доме есть детская… теперь уже не детская, подростковая, увешанная черно-красными афишами комнатка, а в комнатке этой живет девочка, и сейчас эта девочка в школе. Она же обещала – пойду в школу… Да, да, наверняка именно сегодня она пошла в школу – короткий день и никаких уроков физкультуры.

А если передумала?

Если передумала, лежит в кровати на черной простыне и глядит в одну точку, а часы бегут, и бегут, и бегут… Почему она так любит черное?

Срочно домой. Я должна срочно добраться до дома. Нет другого способа получить ответ.

Эвелина… бедная, любимая девочка.

Глава 36

Адольф Павваль сидел по шею в ледяной воде и дышал воздухом из запасного колеса. Все уменьшающийся воздушный карман неумолимо заполнялся углекислым газом. Он выторговал у смерти несколько секунд, пусть даже минут… а какой смысл? Стоит ли бороться? Шея болит – он задрал подбородок как можно выше, чтобы не захлебнуться. Сердце бьется слабо и часто, не хватает кислорода. Если такая жизнь все же считается жизнью, без нее вполне можно обойтись. Ни к чему продолжать мучиться.

Как титры после фильма. Кино давно кончилось, публика расходится, никто эти титры не читает, но они ползут и ползут по экрану. Никому они не нужны, кроме тех, чьи фамилии мелькают на экране. Сунуть бы эти драгоценные секунды куда-нибудь в середину, где от них была бы польза. Оргазм, к примеру. Или опять оказаться на концерте Dire Straits на Уэмбли, послушать гитарное соло Марка Нопфлера в Telegraph Road, – Адольф чуть не умер тогда от восторга, извивался, как морской огурец, нутро наружу. Вот это было да! Ради такого стоит жить…

Если задуматься, жизнь и состоит из таких мгновений. Настоящая жизнь. Оглядываешься – пустота. От всей долгой жизни остались только вот эти песчинки, разрозненные обрывки воспоминаний. Сияние низкого полуночного солнца в Каллакчокка… новорожденный олененок сосет твой мизинец… Мягкие шлепки веток вербы, когда пробираешься на насиженное место рыбалки. Обрывки, осколки – и никакой цельной картины. Воссоздать из этих осколков всю жизнь не удастся никогда. Да и времени не осталось.

Кто ты? Зачем ты жил?

Почему-то тьма вокруг стала чуть менее плотной. Ну нет, с чего бы… вряд ли. Только кажется. Кислородное голодание. Последние вспышки сознания. Нажал кнопку поднятого к потолку айпода – наверное, в последний раз.

Вода прибывает. Вода по-прежнему прибывает. Воздушный карман все меньше и меньше. Восемь-десять дюймов, не больше. Чтобы рот оказался над водой, пришлось встать на колени на сиденье и прижаться щекой к мягкой обивке потолка.

Адольф выключил айпод, но ощущение сохранилось: стало светлее. Нет, не светлее. Светом это не назовешь, но… не так темно. Будто кто-то плеснул молока и размешал.

Причина непонятна. Повертел головой, закрыл глаза. Открыл опять.

Определить невозможно. Нет… все же, скорее всего, галлюцинация. Ничего удивительного. Дыша таким воздухом, каждый начнет галлюцинировать. Он слегка закашлялся, и еще сильнее закружилась голова. Свет… откуда этот свет? Уж не небесный ли это свет?.. Он видел такой на картинках в детстве – набожные тетки, сестры отца, давали ему рассматривать Библию с картинками. Светлое небо, а там огромный глаз в треугольной рамке. Откуда взялся этот треугольник? Тетки объяснили: Триединство Бога. Тогда он не особенно в это поверил. Что ж, скоро узнает, правы ли тетки. Старые, морщинистые, с трубками в зубах – он и сейчас ясно представлял, как они плетутся в молельный дом в своих сапожках из оленьей кожи с загнутыми носками. Доплелись – теперь сидят там, на небесах, и ждут его, их маленького Дольфи. И Иисус с ними. Сидит и судит живых и мертвых.

Свет медленно прибывал, и так же неторопливо мутнело сознание. Жалко… он никогда не думал, что неотвратимость смерти причиняет такую боль. Тело била крупная дрожь, все чаще прошивали судороги. Одно утешение: скоро все это кончится, но пока не кончилось, тяжко невыносимо. Лучше бы его просто смыло… Стоило бы, пожалуй, и сейчас попробовать. Перестать тянуться к остаткам воздуха, нырнуть и, так сказать, поторопить события. Но заставить себя невозможно. Умом он понимал: лучший выход, но тело не сдавалось, не подчинялось воле. Губы упрямо тянулись к обитому дорогой замшей потолку.

А если это все же свет? Не предсмертная игра воображения, а взаправдашний свет? Это может означать только одно: поверхность воды стала ближе. То есть уровень падает… но сколько там еще, над головой? Полметра? Метр? Но падает, падает. Сомнений нет – уровень падает.

Глаза застилает багровый туман. Рот на какое-то мгновение оказался под водой, и Адольф последним, больше инстинктивным усилием поднял голову. Он бы и не поднимал – тело сопротивлялось. Оказывается, вовсе не душа желает во что бы то ни стало продолжать жить. Душа смирилась, а тело – нет. Тело главнее.

Все, все… конец. Сколько вдохов ему осталось? Десять? Пять? А потом уже ничто не имеет никакого значения.

Закрыл глаза, напрягся и заставил себя нырнуть. Ледяной холод обжег затылок. Негнущимися пальцами ощупал дверной карман – там лежал портативный пылесос. Неужели переложил его куда-то в другое место? Нет, здесь. Вынырнул, сделал несколько почти бесполезных глотков воздуха и отсоединил от пылесоса шланг с наконечником. Нашарил под водой рукоятку сдвижного панорамного люка. Зажмурился и крутанул – пан или пропал. Люк отошел от резиновой прокладки, тут же застрял, и последние пузырьки воздуха с роковым бульканьем устремились наверх.

Пути назад нет.

Адольф взял наконечник в рот и, стараясь дуть что было сил, начал просовывать шланг в образовавшуюся щель, ясно чувствуя сопротивление воды в шланге.

Нет… не достать. Шланг слишком короток.

И в самую последнюю секунду, нет, даже долю секунды он ощутил легкий толчок. Дыхание прорвалось судорожным кашлем. Чудом не выпустив наконечник изо рта, он, ожидая конца, вдохнул, уверенный, что этот вдох – его последний.

Но легкие заполнились сырым холодным воздухом.

Нормальным воздухом, таким же, каким он дышал… когда? Сколько времени прошло? Час? Два? Три или четыре?

Ответить на этот вопрос он мог только двумя словами: очень давно.

Адольф Павваль так и стоял на коленях на сиденье своего “сааба” в холодном, еле-еле подсвеченном мутном мраке. Вода леденила закрытые веки, щекотала в ушах, но теперь он мог дышать.

Рука дрогнула, наконечник выскользнул изо рта. Шланг поехал вниз, и в него устремилась вода. Он едва не захлебнулся, но перехватил трубку, продвинул вверх и продул оставшимся в легких воздухом.

Маневр удался, но стало ясно: спасительная трубка едва достигает поверхности. Торчит из воды на каких-нибудь полпальца.

Что ж… лишь бы вода не начала подниматься опять. Лишь бы удержаться в этой странной, неестественной позе. Лишь бы сохранить шланг в вертикальном положении.

Он стиснул наконечник зубами – не дай бог, опять выскользнет. Жесткий пластик, отдающий асфальтом и характерным запахом автомобильной пыли с пола и сидений. Какая разница… пыль, грязь, асфальт – этот игрушечный пылесос спас ему жизнь.

Он втягивал в себя воздух с закрытыми глазами, как алкоголик. Воздух по ожившим бронхам устремлялся к мельчайшим альвеолам. И ему казалось, он чувствует, как эти альвеолы заполняются воздухом, всасывают спасительный кислород и выдавливают его в кровь.

И в то же время он совершенно беспомощен и беззащитен. Его жизнь подвешена на этой гофрированной пуповине. И он ничего не может предпринять. Только ждать. Отсчитывать секунду за секундой, минуту за минутой, а может, и час за часом в надежде на чудесное спасение.

Глава 37

Дурацкое решение – Винсент понял это сразу. Вопреки всем резонам, вопреки здравому смыслу, он все же побежал к дому. Водная лавина вот-вот появится, и если он не успеет добежать до вертолета, ему конец. Но уже ни разум, ни даже инстинкт самосохранения не работали. Есть кое-что посильнее: Хенни только что сидела рядом с ним, они, чуть не прижавшись друг к другу, облетали район катастрофы. Он опять почувствовал ее тепло, никуда оно не делось, лучилось через кожу, даже через одежду.

Липкими от пота пальцами взялся за ручку входной двери дома, который всей душой ненавидел. Дом Эйнара, дом, отнявший у него женщину. Поставил ногу на коврик у двери – и горло опалила изжога. Значит, здесь они и живут. Ходят босиком вон по тому темно-синему ковру, по щитовому паркету, жрут и трахаются, поглядывают на эти пошлые псевдогуставианские обои… Нет. Она уже пустила корни в этом доме и вряд ли сумеет вырваться.

– Хенни!

Хотел крикнуть, а получилось жалкое шипение.

Здесь такой воздух, что даже крикнуть невозможно. Воздух, побывавший в легких Эйнара. Пропитанный Эйнаром воздух. Хорошо бы им вообще не дышать, этим воздухом.

Борясь с собой, пошел дальше. Винсент чувствовал себя вирусом, внедрившимся в тело чужого дома. Дом мобилизовал против него весь свой иммунитет. Комнаты вокруг него смыкались, пытались инкапсулировать, обезвредить. Кухня с тяжелым на вид дубовым столом и такими же стульями. Встроенная духовка и множество всяких прибамбасов. Гостиная с хрустальной люстрой – как же без хрустальной люстры? Правда, не старинная, современного покроя, с вкраплениями полудрагоценных камней.

И спальня… Выглядит как демонстрационный салон мебельного магазина: стерильно, со вкусом, и главное – будто здесь никто не живет. Никаких сомнений – кто-то помогает с уборкой. Какая-нибудь несчастная молдаванка слоняется по комнатам с моющим спреем в одной руке и салфеткой в другой.

Он остановился у двуспальной кровати с бронзовой рамой, украшенной литьем в виде переплетающихся ветвей виноградной лозы. Даже с гроздьями. Интересно, с какой стороны она спит? Какая сторона ее, а какая – Эйнара?

Вот здесь, в этой спальне…

У него возникло непреодолимое желание расстегнуть штаны и обоссать эту паскудную постель. Даже потянулся к ширинке, но не успел – раздался какой-то грохот.

Винсент похолодел – неужели река? Тогда конец…

Нет. Пока нет… Звук донесся сверху.

Винсент с бьющимся сердцем в несколько прыжков взлетел по лестнице.

– Хенни… – Голос совершенно сел.

На этот раз услышала. Здесь, на втором этаже, оборудовано нечто вроде конторы. Папки на полках, компьютеры, принтеры и величественный вид на реку.

Винсент ожидал увидеть гору барахла. Не три вещи, а сто три. Держит в охапке или того чище – связала веревкой и тащит за собой.

Но нет. В руках у нее ничего не было. Руки заняты: она тащила вовсе не барахло, а здоровенного мужика. За ногу. Оказывается, тут был еще небольшой спальный альков. Она, очевидно, свалила этого борова с дивана на ковер и теперь волокла к лестнице. Полуголый, с толстым брюхом, никак не меньше центнера.

– Винсент, пожалуйста… – Лицо ее залито потом. – Он же спит! – выкрикнула она, и в голосе тут же появились умоляющие нотки. – Я же тебе говорила – он наверняка спит!

Само собой – спит. И не подает никаких признаков жизни, кроме звучного, с рычанием, храпа. Винсент подавил ярость и ухватился за вторую ногу. На одной ноге гольф, другая босая. Только трусы. Толстое волосатое брюхо трясется с каждым толчком. Более безобразного существа мужского пола Винсент не видел с тех пор, как демобилизовался.

– Хенни. Мы не успеем…

– Должны! Должны успеть!

Вот оно, ее упрямство, ее неумение и нежелание искать компромисс, ее невероятная способность подчинять всех своей воле.

– Подложи ему что-нибудь под башку.

Хенни кивнула, схватила первую попавшуюся подушку и затолкала под шею Эйнара.

Винсент бросил ногу, ухватился за край ковра и перетащил тушу через порог лестницы. Ступенька за ступенькой, их можно было сосчитать по глухим ударам лопаток и необъятной задницы. Винсент старался изо всех придержать ковер, притормозить скоростной спуск. Помогало мало, к тому же Эйнару, похоже, было все равно. Лишь только когда он приземлился на паркет в гостиной, храп изменил тональность и послышалось нечто вроде стона – возможно, боли, хотя глаза оставались закрытыми.

– Проснись, умоляю, проснись…

Она погладила его небритую щеку так, что у Винсента защемило сердце.

Он понял: это любовь. Хенни никогда его не оставит.

С двух сторон подхватили Эйнара под мышки и придали ему сидячее положение.

– Эйнар, держись. Отталкивайся ногами, у нас вертолет…

Непостижимым образом слова эти дошли до отключенного сознания. Эйнар начал двигать ногами – странные челночные движения, будто решил покататься на коньках. Кое-как подняли его, закинули руки себе на плечи с обеих сторон и потащили к двери. Боком протиснулись через входную дверь. Из полуоткрытого рта Эйнара щедро несло дорогим виски. Или коньяком, определить трудно, но тоже дорогих сортов. Потребовалось не меньше пары тысяч крон, чтобы достичь такого впечатляющего результата.

Кое-как спустились по крыльцу и поволокли пьяного к вертолету. Рука Эйнара безвольно висела на шее Винсента, и он с трудом преодолевал отвращение, настолько неуместно интимной была эта близость. На его шее голая рука мужчины, укравшего у него жену.

Хенни то ли споткнулась, то ли не выдержала непомерной тяжести и упала на траву, Эйнар рухнул на нее. Выглядело это чуть ли не как акт любви. Она обхватила его руками, но это, слава богу, никакое не объятие, просто пытается выбраться из-под своего ненаглядного алкаша. Винсент с тревогой посмотрел на реку – на удивление спокойная вода с мелкой дождевой рябью. Уж не случилось ли чудо? Рука Господа остановила лавину? Создатель перегородил русло необъятной своей ладонью и предотвратил окончательную катастрофу. И грозная стена ила, воды и мусора замерла. Пенится, наращивает силу, дрожит от нетерпения, но сделать ничего не может: велено дать людям время спастись.

– Винсент, помоги же!

И вновь пришлось поднимать безжизненное пьяное тело. На этот раз было труднее – Эйнар то приходил в сознание, то вновь повисал у них на руках, трусы промокли насквозь, к тому же сильно воняли мочой.

До вертолета самое малое метров сорок. До моего вертолета, с горечью подумал Винсент. Того самого вертолета, который эти двое собираются у меня отобрать.

– Держись же на ногах, – хрипло прошипел он.

Какое там – на ногах… мешок с дерьмом. Да еще и скользкий от дождя мешок. Хенни старалась как могла, но через несколько метров они опять были вынуждены остановиться.

– Река… в любой момент… река будет здесь, – задыхаясь, почти по слогам выговорил Винсент.

– Нет…

– В любой момент. В любой момент река будет здесь.

– Эйнар! Эйнар! Проснись же…

Хенни простонала что-то неразборчиво, и им удалось протащить бесчувственного Эйнара еще несколько метров.

Вертолет по-прежнему работает на холостом ходу. Лопасти крутятся. Шанс есть.

– Попробуем. Хенни…

– Иди же сам, Эйнар! Ты должен идти сам… Я не могу…

– Слушай! – Винсент замер.

– Нет… ничего не слышно, Винсент.

Она права. Он прислушался. Тишина. Но он ясно почувствовал: что-то изменилось. Будто внезапно повысилось атмосферное давление, воздух начал вибрировать на низких, почти неуловимых, но оттого еще более тревожных частотах.

– Эйнар… ну иди же, умоляю… Иди-и-и!!!

Возможно, Эйнар и хотел предпринять попытку идти самостоятельно, но она не увенчалась успехом. Он потерял и без того шаткое равновесие и навалился на Хенни. Лицо ее побелело, потом покраснело, она попыталась его удержать, но в конце концов оба свалились на газон. Хенни схватила его руку, целовала. Кричала что-то, целовала… звук сделался странным, как в испорченном телевизоре. Винсент несколько мгновений смотрел на них, постепенно осознавая, что стал свидетелем чувства настолько сильного, что ни он, ни Хенни, пока была с ним, ничего даже близкого не испытывали.

Повернулся и побежал к вертолету. Пригибаясь и преодолевая усиливающееся с каждым шагом сопротивление ветра от лопастей. Их сплетенные тела так и лежали под дождем, и, как ему показалось, ни он ни она не делали никаких попыток подняться с земли.

Он бросился в кабину, прибавил обороты и нажал рычаг подъема. Машина зависла в полуметре от земли.

Теперь можно подняться в воздух в любой момент.

Можно… но тогда Хенни погибнет. Если он улетит, погибнут оба, и Хенни, и Эйнар.

Краем глаза Винсент заметил какое-то движение. Глянул и не поверил своим глазам. “Вольво”! Тот самый “вольво”, с детьми. Машина остановилась у въезда. Оба, и мальчик и девочка, выскочили и побежали к дому. За ними поспешила мать. Они бегали вокруг дома, заглядывая во все углы.

Ищут котенка. Вернулись спасать котенка. И он ничего, ровным счетом ничего не может сделать, чтобы им помочь.

Последнее, что он увидел, – Хенни изо всех сил пытается сдвинуть Эйнара с места, а тот не делает никаких попыток хотя бы ползти. За шумом двигателя не слышно, но по движениям губ понятно: Хенни что-то кричит. Если ей и удалось сдвинуть нового мужа с места, то на шаг, не больше.

Я остаюсь. Пусть приходит река, я встречу реку с ней, с Хенни, решил Винсент.

Мысль показалась привлекательной. Он так бы и сделал, если бы не Эйнар. Но тут же другая мысль – что им с Эйнаром суждено захлебнуться одной и той же водой – вызвала приступ отвращения. Ну нет.

Он опять опустил машину на траву, открыл дверцу и заорал:

– Хенни!

Но она не услышала. О, Хенни… будь ты проклята…

Река. Она уже здесь. Хенни только что удалось посадить Эйнара и даже заставить открыть глаза. Тот сидел и с дурацким видом смотрел на приближающуюся смерть. И Тильда, и Хампус, и их мама тоже ее увидели. Удивление, мгновенно перешедшее в ужас. Эйнар опять повалился на бок, мать инстинктивно рванулась к машине, резко развернулась и побежала за детьми. Вот и все, что они успели, прежде чем их поглотил мутный ревущий вал.

Винсент успел подняться в воздух даже не в последнюю минуту – в последнюю секунду. Все произошло автоматически, он даже не понял как. Тело решило за него, подчиняясь древнейшему инстинкту – инстинкту самосохранения. Вертолет взмыл в серую пелену дождя и круто накренился. Подул сильный ветер – гигантский вал гнал перед собой такую же гигантскую массу воздуха. Винсент на всякий случай поднял вертолет метров на тридцать и развернул к дому Эйнара.

К этому трижды проклятому дому. И река, неумолимая река, хаос глины, топляков и унесенных наводнением кустов и деревьев, ударила в него, как таран в крепостную стену. Полетели выбитые стекла, вода подпирала и подпирала козырек крыши, пока не дала слабину одна из балок, потом другая, и крыша, еще удерживаемая какими-то уцелевшими стропилами, криво и бесформенно приподнялась над домом. Река словно проверяла строение на прочность, искала слабый пункт. Вода поднималась все выше и выше, выламывала оконные рамы и перегородки, отдирала панели, изоляцию, выкидывала мебель. Потом не выдержал и каркас, дом покосился и осел, словно встал на колени, моля пощады, – но у кого? Поздно: крыша рухнула внутрь – очевидно, сдались последние потолочные балки, и все строение превратилось в кучу строительного мусора.

Дома больше не существовало.

Винсент недвижно, словно парализованный, смотрел на последний смертный поединок ненавистного дома. Сохранится ли в памяти эта картина? Будет ли она служить ему хоть каким-то утешением? Это же вилла Эйнара, а где-то там, в мутных водоворотах, и сам Эйнар. Утешением?.. Вряд ли. Фильм, который он в будущем, возможно, и найдет в себе силы пересматривать. А скорее всего, не найдет. Потому что в захватывающем полотне всемирного потопа навсегда останется, и не просто останется, а будет расти незаживающая рана под названием Хенни. Все. Хенни больше не существует. Три предмета, будь они трижды прокляты… И ведь он сам доставил ее сюда, он же собирался лететь к Порте, а вместо Порте прилетел сюда. Где-то там, в пене и обломках, альбом с детскими фотографиями Ловисы, магнитофонная запись с рассказами деда. Дневники… зачем это все? Старые бумаги… они вовсе не нужны были ни ему, ни ей, чтобы продолжать жить.

Три предмета… Он всхлипнул. На сиденье так и остался лежать белый листок с ее записями.

Винсент поднял бумажку. Всего три слова. Три слова, написанные таким знакомым, круглым и красивым почерком.

Эйнар. Эйнар. Эйнар.

Три раза. Трижды Эйнар. И больше ничего.

Ей не было нужно ничего. Ей ничто не было дорого.

Кроме Эйнара.

Глава 38

У круговой развязки на Молочном мысу мертвая пробка. Хотя обычно именно здесь движение оживляется. Сразу за клумбой стоит знак 90, и редкие водители едут медленнее, как правило, даже превышают – торопятся в Буден, Сюндербюн или куда там им еще надо. Но не сегодня. Все въезды забиты, машины на холостом ходу стоят бампер к бамперу. Трудно дышать – выхлопные газы от множества автомобилей смешиваются с дождевой изморосью в отвратительную кислотную смесь.

София Пеллебру выключила двигатель – зачем добавлять отравы в и без того тяжелый воздух, если все равно стоишь на месте. Но радио оставила и не выпускала мобильник – единственное, чем можно занять руки, сидя за рулем. Покрепче сжала бедра, укрощая мочевой пузырь, – такое ощущение, будто в промежности у нее ручная граната. Расслабить ляжки – как выдернуть чеку: тут же взорвется. Да езжайте же, езжайте… сколько можно стоять!

Открыла дверцу и вышла. Терпение кончилось. Лучше бегом. К вечеру буду в Расмюран.

Многие водители опустили стекла. Пальцы с обручальными кольцами нервно постукивают по металлу дверцы, у всех работает местное радио. Странно: один и тот же голос, один и тот же текст, а звучит в разной тональности, будто у каждого свой диктор. И никто не выключает мотор, сидят и дышат ядом. София провела по руке пальцем – дождевая вода липкая, как масло. Что за болваны! Неужели у нее одной что-то еще шевелится в черепе…

– У вас сигнал есть?

Молодой человек из соседнего ряда высунулся из окна чуть не по пояс.

– Нет, – она развела руками для ясности, – сигнала нет.

– О дьявол… дьявол…

София огляделась. Не только она одна нервничает. Фрустрация на точке кипения.

– Почему стоим?

– Говорят, где-то там, впереди, авария, – неуверенно крикнула женщина в “ниссане” позади.

– О дьявол… – простонал молодой человек. – Это может длиться часами при такой пробке! Им же надо как-то выковыривать разбитые машины…

Хрусткий удар позади – “мерс” врезался в грузовой минивэн, и еще несколько машин позади тут же влепились в виновника. Взвыли гудки. Теперь и те, кто сидел с закрытыми окнами, опустили залитые дождем стекла – надо же разглядеть, что там произошло. С места происшествия доносились гневные голоса.

Все. Надежды больше нет. Вся развязка забита машинами.

– Здрасьте, приехали, – хмыкнула женщина в “ниссане”.

– Редкостные идиоты, – подтвердил парень, хотя настроение у него заметно поднялось – наконец-то хоть что-то произошло.

– От твоих комментариев лучше не станет, – вмешался еще один. – В такой пробке других нет. Все идиоты, и ты в том числе.

– Заткнись!

– Ну ты… поосторожнее… сученыш…

Только этого не хватало.

София села в машину и выкрутила громкость, чтобы не слышать ругань. Эвакуация идет полным ходом во всей пойме Люлеэльвен. Буден, Харадс, Вуоллерим, Порьюс. Центр Люлео уже эвакуирован, эвакуация проходит организованно и спокойно. Администрация провинции тем не менее призывает воспринимать события с должной серьезностью: наводнение может быть очень сильным и опасным.

Показалось или нет? Интонация диктора очень странная. Напряженная, даже искусственная, будто он что-то скрывает. Наверняка у него куда больше информации, чем он хочет показать. Сидят там сейчас в студии и обмениваются многозначительными взглядами.

И неожиданно сообразила: конечно, скрывает. Гибнут люди. В эту самую секунду люди борются за свою жизнь – и проигрывают. Контроль над ситуацией утерян, и лучше не будет. Будет только хуже.

София сжала руль. Сердце забилось так, что вот-вот выскочит из груди. Попыталась оценить положение – очередь до самого горизонта. За последние четверть часа не сдвинулась ни на миллиметр. Парни продолжали вяло переругиваться, не выходя из машин. Никак не решат, сцепиться или не стоит. Слишком трезвые. Будь дело в пятницу или в субботу, не сидели бы в своих машинах – давно б катались по асфальту. Остальные с интересом прислушивались к ссоре.

Сколько еще здесь торчать? Десять минут? Двадцать? А может, этот скандалист прав? Часы?

Дождь залил стекло. София повернула ключ и, не запуская двигатель, подняла рычажок стеклоочистителей. И ведь некому задать вопрос, некого попросить о помощи. Все сидят в своих машинах, как в камерах. Тюрьма для особо опасных преступников.

Она решительно вырвала из замка ключ, оборвав заполняющий паузу лот какой-то танцевальной группы. Задержала дыхание, резко выдохнула и вышла из машины. Схватила сумочку и с размаху захлопнула дверцу. Запирать не стала. Бросила ключи в сумку и, не оглядываясь, пошла между рядами. И справа и слева стояли, тесно прижавшись друг к другу, машины, как домики на узкой улочке.

С каждым шагом она прибавляла скорость. До Будена далеко. Но, по крайней мере, она приближается к цели. Упрямо моросит дождь. Пока дойдет, ее можно будет выжимать, как тряпку. И плащу конец – не стирать, только химчистка. Так написано на этикетке на подкладке.

– Эй, вы! Вы не можете просто так бросить машину!

София даже не оглянулась. Откатят на тротуар, если понадобится. Плевать.

Она быстро шла вдоль бесконечной колонны урчащих на холостом ходу машин. Люди за рулем поглядывали на нее так, будто она лапп-лиза[23] и собирается их оштрафовать. Подумать только, сколько машин развелось на севере! Каждому нужна своя. Что ж… нечего жаловаться. Чем больше машин, тем больше пробок и тем они безнадежнее.

Шла мимо загородных торговых центров в Нутвикене, куда ездят за покупками только автовладельцы. Даже выезды из гипермаркетов забиты машинами.

Скоро еще одна кольцевая развязка, с ее знаменитым Ржавым Мячом. Издалека скульптура и вправду напоминает рыжий мячик для гольфа. Но чем ближе подходишь, тем больше он становится, а когда ты рядом, нависает над тобой громадиной с двухэтажный дом. Покатится – костей не соберешь. Огромный стальной шар, и, надо признать, ржавчина ему к лицу. Огненно-рыжая планета с похожими на лунные моря сквозными просветами.

Очередь все еще не двигалась. Наверное, та женщина в “ниссане” права – что-то случилось там, впереди. Столкнулись несколько машин и перекрыли все движение. Аварийные службы пытаются их растащить в немыслимой толкотне, а сзади и спереди напирают все новые автомобили. Неужели пробка до самого Будена? Три шведские мили, тридцать километров, тридцать тысяч метров… и пять тысяч машин на холостом ходу отравляют атмосферу. Кто-то вполне может и отравиться насмерть. Господи, откуда столько машин…

Она решила не обходить круговую развязку и двинулась прямо через клумбу. Не удержалась и постучала кулаком по Ржавому Мячу. Судя по звуку – полый, как она и думала. На руке остались следы ржавчины. Отсюда, с середины клумбы, хорошо видно, как со всех четырех въездов напирают машины. Похоже на розетку. Можно было бы вышить такой узор и продавать в сувенирном бутике Карлоса.

Чем дальше, тем хуже. Кто-то пытался объехать очередь – кое-где машины стоят поперек движения. В придорожной канаве лежит на боку “форд-мондео”. Собрался, видно, обойти очередь по обочине и не справился с управлением. Чуть дальше лежит на крыше “пассат”, на водительской дверце следы крови. И конечно, вездесущие мальчишки. Разожгли в канаве костер, и дождь не помешал. Передают друг другу пакет с леденцами. Натянули капюшоны. Замерзли, пытаются согреться. А ей нисколько не холодно. Тепло от быстрой ходьбы разлилось по телу, хотя влага уже пробирается и под плащ из якобы водоотталкивающей ткани.

От этой погоды можно осатанеть окончательно.

В “субару” ссорятся муж и жена. Похоже, всерьез, хотя друг на друга не глядят. Уставились в лобовое стекло и орут так, что зубы оскалены. Беззвучная битва с пристегнутыми ремнями безопасности. Могли бы и освободиться от удавок, все равно никто никуда не едет. У мужа руки на руле показывают десять минут второго. А она сжимает и разжимает кулаки, будто душит кого-то. Слов не разобрать, предмет ссоры не ясен. А может, никаких слов они и не произносят. Фонограмма медленной детонации давно заложенной бомбы, разваливающегося супружества, крушения здания, которое они называли семьей.

Мимо, мимо… звуки ссоры вскоре потонули в монотонном урчании работающих двигателей. Миллионы шмелей. Какие-то идиоты время от времени жали на газ – почему бы не добавить окиси углерода в и без того ядовитую атмосферу. Чем хуже, тем лучше – известный феномен; так подсказывает подавляемый, но время от времени сжимающий пальцы на горле вечный соперник инстинкта самосохранения – тоскливый инстинкт саморазрушения. София шла вдоль бесконечного ряда, и урчание то затихало, то усиливалось по мере того, как она миновала одну машину и переходила к следующей.

Но вот в бормотание полусонных двигателей внезапно вмешался еще какой-то звук, более резкий, трескучий. Более злой и настырный, если можно так сказать.

Она обернулась. Звук приближался неправдоподобно быстро, двух мнений быть не может: кто-то, несмотря ни на что, ехал по забитому шоссе, причем ехал на хорошей скорости. Как это может быть?

Мотоцикл! София остановилась и загородила проход между автомобилями. Расставила ноги как можно шире и раскинула руки. Мотоцикл подлетел до того стремительно, что она с трудом подавила импульс отскочить в сторону. В последнюю секунду мотоцикл резко затормозил. Передние колеса встали как вкопанные, зад отбросило в сторону.

– Жить надоело? – Совсем молодой парень, за пластиком шлема неправдоподобно синие глаза. – Какого…

– Тысяча крон, – оборвала его София. И помахала у него перед носом заранее приготовленными деньгами: две розовые ассигнации по пятьсот крон.

– Я тебя чуть не сбил!

Совсем молодой. И невероятно высокий голос – тенор. Вылитый Дэвид Ковердэйл. Или Стинг.

– Тысяча! Ты же все равно едешь в ту сторону. Ну пожа-а-луйста…

Женская покорность и беспомощность – безотказное оружие, действует лучше любых просьб. Делай со мной что пожелаешь, только выполни мою просьбу. Именно так она получила место у Карлоса. Плюс, разумеется, тысяча крон. Хватит на заправку месяца на два, а то и на три.

Кивнул, взял деньги и сунул в крагу. София влезла на заднее сиденье. Оно было немного наклонено вперед, и она тут же съехала ему на ягодицы и прижалась животом. Большое дело. Обхватила широкую кожаную спину, сжала пальцы в кулаки, а то окончательно заледенеют.

Парень топнул по рычажку переключателя скоростей, крутанул рукоятку газа и сорвался с места так резко, что не держись София за его спину, непременно полетела бы на асфальт. Небольшая вроде игрушка – мотоцикл, чуть побольше велосипеда. Откуда такая мощь?

В момент старта ее откинуло назад, а теперь она снова прилипла к его спине. Даже не знает, как его зовут, ее рыцаря-защитника и покровителя. Настоящий рыцарь… за тысячу крон. Ее дневная зарплата, несколько мучительных, тоскливых часов в затхлом бутике… Важно другое: с каждой минутой она ближе к Эвелине. Только это и важно.

А рыцарь ее газовал как сумасшедший – тоже спешил, не меньше, чем она. Расстояние между рядами машин около метра, и несколько раз он резко притормаживал – кому-то вздумалось открыть дверцу. Наклонял мотоцикл то в одну, то в другую сторону, извивался угрем, объезжая торчащие зеркала. София свела ноги насколько могла – запросто разбить коленную чашечку об одну из этих железок. И шлема нет… любая авария – и ей конец. Череп вдребезги. А без кожаного комбинезона, если провезет по асфальту, то продерет и плащ, и блузку, и кожу чуть не до костей.

За спиной мотоциклиста ей было почти ничего не видно, и она едва не упала от неожиданности, когда парень отчаянно засигналил – хрипло-писклявый, не очень громкий, но на редкость настырный сигнал. Она выглянула из-за спины: дорогу загородил какой-то мужик в той же позе, как и она совсем недавно, – расставил ноги и раскинул руки. Ее рыцарь, не снижая скорости, гнал прямо на него, не отпуская кнопку гудка. Но тот не уходил. Только сейчас София разглядела, что в руке у него трость и он целится острием в наглого мотоциклиста. Сцена из исторического фильма: пешие воины храбро отбиваются от наседающей кавалерии. И это копье… как они назывались, эти копья? Алебарды? Нет, алебарды с топориком на конце. Неважно, как назывались, – важно поразить коня. До рыцаря добраться трудно, а вот конь…

Тяжелый удар. Она краем глаза успела заметить, как нападавший перевернулся через капот машины в странном балетном па, намного выше головы взметнулись мокрые подошвы. И все. Промелькнула сцена – и нет. Те же лоснящиеся бока бесконечных машин по сторонам.

Проехали Гаммельстад. София успевала кое-как сориентироваться, сообразить, где они и сколько еще осталось до дома. Но это точно Гаммельстад – четырехугольная башня средневековой церкви, а вокруг нее хоровод маленьких красных домиков служителей.

Шоссе кончилось. Теперь в каждую сторону шла лишь одна полоса, что заметно затруднило возможности маневра. Все время приходилось съезжать на обочину, а то и просто на луг. Неплохо… значит, гонка продолжается. Хорошо бы он довез ее до Будена. Но, как говорится, выбирать не приходится.

В одном месте пришлось провести мотоцикл – слишком тесно.

– Что там в Люлео? – крикнула, опустив стекло, какая-то женщина.

– Полный затор!

Хаос на дороге не уменьшился, а то и увеличился. Многие при попытке объехать очередь застряли окончательно, другие переругивались, стоя у столкнувшихся машин. Все больше людей следовали примеру Софии: побросав все, шли пешком, каждая брошенная машина служила дополнительным препятствием. Другие вышли из автомобилей и обсуждали невиданную в этих краях пробку. Кто-то выгружал из салона или багажника наиболее ценные вещи, чтобы не оставлять без присмотра.

Руки у Софии совершенно окоченели и ничего не чувствовали. Сколько она ни сжимала и ни разжимала кулаки, гимнастика против встречного ветра была бессильна. А отпустить спасительную кожаную спину она не решалась. Наоборот, прижалась плотнее – так все же теплее. В грудь ей уперлась защитная арматура комбинезона. Почти любовная сцена. Вот, значит, как это – иметь партнера… друга, так сказать, жизни. Обнять и прижаться к спине. Почти забытое ощущение. Можно забраться под его панцирь и вместе куда-то ехать…

– До Расмюран довезешь?

– Куда? – крикнул парень, коротко обернувшись.

– Расмюран. У меня там дом.

Парень покачал шлемом. Возможно, не расслышал. Нет, расслышал, потому что показал куда-то направо.

– Тебе туда?

Шлем кивнул. Место знакомое – София бывала тут довольно часто. Огромный больничный комплекс в Сюндербюн. Не просто бывала – Эвелина тут лечилась от анорексии. Девочку кормили питательными смесями и психотерапевтическими беседами. Тетка в белом халате с розовыми, как у Санта-Клауса, щеками.

– Ты тут работаешь?

– Что?

– Ты! Тут! Работаешь? В госпитале?

Парень сделал резкий поворот, и София рефлекторно ухватилась за него покрепче. Он прижал сцепление и перешел на передачу пониже.

– Моя девушка! Она больна.

Вот оно что… его девушка.

– Как тебя зовут? Могу я позво…

Мир взорвался. Парень даже затормозить не успел. София со всей силы ударилась лицом в его спину, разбила нос, она даже рук не разжала, они вдвоем перелетели через руль. Металлический скрежет за спиной… она проскользила по гладкой, податливой поверхности – крыша машины, промелькнула мысль. А дальше – сплошной водоворот боли, серого неба и серого асфальта.

Пришла в сознание на мокрой земле. Гул голосов, автомобильное колесо в сантиметрах от лица, серая резина. Грязный алюминиевый диск. Кто-то склонился над ней… пожилая седая женщина… золотой зуб, морщины… волосы собраны в узел на затылке. И пальцы, как когти, ощупывают ее тело.

– Лежите, лежите, – сказала женщина со славянским акцентом. – Лежите… главное, не двигайтесь.

София оттолкнула ее руки. Уцепилась за шину и кое-как села. Из носа льет кровь. Боль в спине, бедрах, локтях… везде. Начала пробовать суставы – сначала руки, потом ноги, все части тела… пыталась собрать все в единое целое и понять, чего не хватает для жизни. Славянская женщина ей мешала, назойливо хватала цепкими пальцами и пыталась уложить. София отбивалась как могла и нечаянно ударила ее в горло. Та закашлялась, согнулась пополам, плюнула и отстала.

О дьявол… дьявол, дьявол…

Покачиваясь, встала, боясь потерять равновесие. Как долго она была без сознания? В глазах туман… нет, не туман. Слезы. В нескольких метрах валяется мотоцикл, похожий на гигантское насекомое, сверкающий синий жук. А подальше – машина с оторванной дверцей, какой-то идиот открыл ее прямо у них перед носом. Рядом двое стоят и по очереди пихают друг друга в грудь. Один из них – ее рыцарь. Другой – пожилой мужик в кожаном пальто. Уже собралась публика, несколько десятков человек. Рыцарь без страха и упрека снял шлем, и какая-то клуша из публики восхищенно ахнула: на кожаные плечи упала волна роскошных золотых локонов.

Тысяча крон. Тысяча крон псу под хвост.

София протерла глаза негнущимися пальцами – кровь. Видно, что-то повредила, пока ее волокло по асфальту. Повезло, что асфальт мокрый – не продрало одежду, наверное, скользила, как хоккейная шайба. Подняла лицо – пусть хоть дождь промоет. Придержала пальцами веки, чтобы не моргать. Капельки дождя щекотали роговицу, как крошечные иголки.

Куда делась эта когтистая славянка… пуфф! – и нет. Уж не ведьма ли… Несколько человек по очереди предложили помощь, но она упрямо отказывалась. Преодолевая боль во всем теле, подошла к мотоциклу. Кто-то из доброхотов помог его поднять. Зеркала заднего вида сломаны, почему-то оба. Бензобак помят, но на удивление цел. Она даже нагнулась понюхать – бензином не пахнет. Выжала сцепление и повернула ключ зажигания – мотор исправно заработал. Услышав характерные мотоциклетные выхлопы, София с трудом перенесла ногу, села в седло и отпустила рукоятку сцепления. Мотоцикл рванул с места, ее спаситель едва увернулся, что-то закричал, слов она не расслышала, но прибавила обороты. Мимо просвистело черное ядро – золотоволосый растяпа запустил в нее шлемом, но угодил в заднее стекло чьей-то машины, и оно тут же покрылось паутиной трещин. Неуклюже подцепила носком крошечный рычажок переключения скоростей. Еще раз, и еще… третья передача, четвертая… крик за спиной уже не слышен. Машины по сторонам мелькают все быстрее и быстрее. Около больницы несколько человек отчаянно машут руками – так же, как и она, просятся в пассажиры.

Ну нет. Забудьте. София прибавила газ и нагнулась – овальный визир все же кое-как защищает от ледяного ветра. Полкоролевства отдала бы за теплые перчатки… но все это неважно, важно одно: с каждой секундой она приближается к цели. Муравей рвется к своему муравейнику под названием Расмюран. Несколько миль от Будена, близко к реке.

Слишком близко.

Глава 39

Дом с разрывающим душу протяжным не то стоном, не то скрипом накренился. Не выдержал якорь? И грубый скребущий звук вдоль наружной стены. Ловиса нагнулась и увидела толстый сук в двери. Унесенное наводнением дерево пытается составить ей компанию. Тонкий трос, по принуждению играющий роль якорной цепи, натянут до звона. Теперь она была уверена – якорь не удерживает дом. Медленно, но неуклонно ползет по дну.

И тут она услышала гул. Вернее, не услышала, гул был настолько низкий, что воспринимался не слухом, а телом – грозная подземная вибрация; так, наверное, бывает при землетрясениях. И тут же поняла причину: скальный грунт сотрясает обрушивающаяся гигантская масса воды. Что ж… Ловиса завернулась плотнее в одеяло, стараясь сохранить остатки тепла.

– Господи, помогите мне… помоги…

Молитва задохнулась в судорожно прижатых к губам руках. Узловатые толстые сучья напавшего на дом дерева вели себя, как грабители, – уверены, что в доме никого нет и никто им не помешает. Упрямо лезут в дверь, за ними готовятся следующие. С предсмертным хрустом лопнула дверная рама, застонали балки перекрытия. Дом погибал.

Надо что-то делать.

Только теперь до нее дошло: надо что-то делать, и немедленно. Когда дом наклоняется, вода уже почти достигает ее убежища. Грязная пена плотоядно облизывается на уровне верхнего яруса кровати. Риск оказаться в ловушке очень велик. Надо уходить. Уходить любой ценой. Решиться, спрыгнуть в эту отвратительную ледяную жижу и уходить.

Изогнулась, выглянула в маленькое мансардное окошко – берег показался знакомым. Наверняка Порьюс. И этот гул, что она слышит… дамба в Порьюсе. Или то, что когда-то было дамбой в Порьюсе… Покосилась на входную дверь. В нее медленно, но упрямо протискивались узловатые лапы. Дом накренился еще сильнее, вот-вот перевернется и она окажется в мышеловке. Мелькнувшая в воображении картинка вызвала острый приступ клаустрофобии: она плавает под самым потолком в тающем пузыре воздуха, перемещающемся с каждым новым наклоном. Даже не под потолком, а под полом, сделавшимся потолком.

– Раз, два, три, четыре, пять – я иду искать, – пробормотала Ловиса детскую считалку, спустила ноги с кровати, зажмурилась и с легким всплеском соскользнула в темную воду.

От холода перехватило дух, ноги поехали по косому полу, Ловиса чуть не упала. И упала бы, не успей ухватиться за стену. Примерила направление и двинулась к выходу, пробуя каждый шаг и преодолевая упругое сопротивление воды.

Беспорядочный клубок ветвей. Может, как-то удастся их раздвинуть? Вернулась к гардеробу, сняла с крюка аркан и повесила на плечо. Дом раскачивался все сильнее, вода временами достигала подмышек. Разводя воду руками, как в брассе, Ловиса добралась до двери – вернее, до того места, которое совсем недавно было дверью, – и вцепилась в пульсирующий корявый ствол. Большая, вырванная с корнями старая сосна. А может, и сломанная.

Течение прижимало сосну к проему и слегка поворачивало – опять вспомнились взломщики с фомкой. И с каждым поворотом ствола слышались натужные стоны выдираемых гвоздей, все жалобней и жалобней. Дверная рама уже вырвана, из нее торчат огромные регулировочные болты.

С силой потянула за одну из ветвей. Какая там ветвь, в руку толщиной, крепкий, здоровый сук, покрытый коричного цвета грубой чешуей. Такой ни за что не сломать. Дом клонится все больше, паника нарастает. Срочно наружу, срочно.

Попробовала ногами – показалось, что там, внизу, есть более или менее свободное пространство. Мгновенное сомнение – и решилась. Набрала в легкие как можно больше воздуха, нырнула и проскользнула в случайную дыру, не зная, что ждет впереди. Вода такая темная и мутная, что можно различить только тени. Хватаясь за колючие ветки, она протискивалась вперед, все дальше и дальше, стараясь оценивать запас воздуха.

Внезапно ее что-то дернуло сзади и сильно сдавило плечо.

Шухпан… этот чертов аркан! Зачем она потащила его с собой?

Она едва не закричала, и закричала бы, если бы не сообразила: тут же захлебнется. Аркан за что-то зацепился, необходимо любой ценой его освободить, иначе конец. Потрогала рукой – натянут как струна. Изо рта помимо воли время от времени вырывались пузырьки воздуха и исчезали в ржавой мути. Ловиса с трудом перевернулась на спину и попробовала сдвинуться назад. Легкие жгло так, что вот-вот взорвутся, вкус металла во рту… в запасе несколько секунд, потом сработает рефлекс и она захлебнется.

Теперь понятно: веревка зацепилась за сломанный сучок. С трудом сдвинулась еще на пару дециметров назад, дернула в сторону – и, слава богу, аркан соскочил с сучка, веревка провисла. Она рванулась вперед, уже ничего не соображая. В глазах потемнело. Со всех сторон ее окружали тени утыканных иглами веток. Но где же поверхность воды? Только ил, мусор и неземной, сковывающий холод.

И все. Она не выдержала и вдохнула. Но странно: ожидала немедленного конца, однако… не так уж и страшно. Почти как воздух, только пахнет почему-то гнилой капустой и картофельными обмывками. Отвратительный запах, без него было бы лучше, но что есть, то есть.

Мрак неумолимо сгущался.

Глава 40

Барни Лундмарк зажмурился. И до того было нестерпимо, но сейчас боль достигла вовсе уж дьявольской силы, и Барни подозревал, что это еще не конец. Позыв на рвоту такой, что он еле добежал до воды. Успел. Это хорошо, не стоит блевать на берегу – говорят, в блевотине тоже можно найти ДНК.

Он тяжело опустился на камень. Пульсирующая волна боли поднималась от челюстей к вискам и превращалась в огромные, сжимающие голову клещи. И не отпустят, пока череп не лопнет, как спелый арбуз. Дождь опять усилился. Так и продолжалось все последние недели, прибавит-убавит, прибавит-убавит, но чтобы совсем прекратился – такого не было. Все осенние радости псу под хвост – и брусника, и рыбалка, и лосиная охота. Какая брусника, когда хлюпает под ногами и затекает за воротник. Или рыбалка – еще и поклевки ни одной, а тебя уже хоть выжимай.

Удалось ей все-таки ему нагадить. Ну что ж, за телефон она расплатилась. Справедливость восстановлена, и река подвела под происшествием длинную мокрую черту.

А подружка? Ее-то почему никак не смоет?

Боль усиливала раздражение. Островок, где та зацепилась, уже почти не существовал; крошечная уцелевшая платформа в ревущем потоке, нунатак[24], где чудом сохранилась жизнь. Почему этот огрызок все еще держится? Видимо, в основание дамбы залили бетон покрепче, меньше песка, иначе не объяснить.

Ничего хорошего. Если кто-то невесть откуда появится и подхватит эту стерву, неприятностей не оберешься. Она же все видела. Уже не пляшет, сучка, сидит, только еще больше скукожилась. Несколько раз теряла равновесие, но умудрялась зацепиться – то за бетонный выступ, то за кусок арматуры. Сколько до нее? Метров пятьдесят? Сорок? Доплыть пара пустяков, если б не ревущий, пенящийся поток по обе стороны безобразного островка. Захлестнет, и думать нечего, а если не захлестнет, то уволочет вниз по течению.

Барни поднял небольшой плоский камешек, размахнулся и кинул – так, попробовать. Камень заметно притормозило ветром, упал совсем близко от берега.

Нечего удивляться – слишком легкий. Попробовал другой, побольше, – этот почти долетел. Ну что ж… донна-белладонна, попрыгай. Попрыгай, русалочка. Глядишь, согреешься.

Превозмогая боль, начал искать камни. Еще мальчишкой он был чемпионом по этой части. Многие не понимали, – дело не в силе, а в технике. Эффект рычага, крутящий момент, идеальная кооперация мышц спины и ключицы при замахе и, конечно, последний и главный, тончайший регулирующий механизм – кончики пальцев. Именно пальцы определяют, высоко или низко полетит камень, насколько его закрутить, – знания, дошедшие из незапамятных времен. Тут и думать нечего – самым первым орудием охоты был камень. И ведь сколько тысяч лет прошло, а может, и сотен тысяч, прежде чем кто-то догадался этот камень заточить и насадить на конец копья. Но и без копья неплохо, ловко брошенным камнем можно убить и птицу, и всякую четвероногую мелочь. Особенно легко с птицами – у этой летающей нечисти такие тонкие, надутые воздухом косточки, что ломаются от малейшего прикосновения.

Уже с четвертой попытки он попал – маленький, бешено вращающийся каменный диск угодил ей в бедро. Она вздрогнула и подобралась. Заверещала, должно быть, но за шумом потока не слышно. Вряд ли ей чересчур уж больно, ну синяк будет – самое большее. Разве это боль? Чушь собачья – по сравнению с тем, что он испытывает сам. Но испугалась, даже отсюда видно. Закрыла лицо ладонями. Тоже неплохо, руки заняты, если что, не успеет схватиться за какой-нибудь спасительный кусок ржавого железа. Начала озираться. Ищет место, где можно укрыться от обстрела. Поди найди, весь ее пятачок с гулькин нос. А ему всего-то сделать шаг в сторону, изменить угол.

Не прошло и трех минут, как камень опять достиг цели. На этот раз попал в предплечье. Повезло ей, подняла руку, иначе бы угодил точно в рыло. Что ни говори, по части метания камней равных ему поискать. Нелегко ей там, бедняжке. Но и ему не легче. В голове точно паровой молот, да и молочная кислота в мышцах дает о себе знать. Камни побольше не под силу, а от мелочи проку не много. Нужного эффекта не добьешься.

Барни сделал передышку и помассировал плечо. Девушка на островке повернулась к нему спиной. Синяки под одежкой уже дают о себе знать. А вот, гляди-ка, обернулась и посмотрела исподтишка. Он помахал в ответ и ухмыльнулся: не бойся, я тут. Уж не думаешь ли ты, что я сдался?

Не сразу, но довольно быстро он все же понял: пустая затея. На ней живого места не останется, а она все будет цепляться за свой насест. К тому же силы тают с каждой минутой. Ему самому скоро понадобится помощь. Такое чувство, будто в черепе какая-то сволочь ковыряется острой ложкой и мозги превращаются в серое желе. Передние зубы шатаются и царапают небо. Попробовал прижать языком к губе – не получается, язык не слушается. Барни ухватился за сломанный зуб и с мученическим вскриком выдернул. Рассмотрел и выбросил в воду – мерзость какая. Липкий, с ошметками десны. Попытался выдернуть и второй, но этот сидел крепко. Ничего, кроме разряда острой боли, не добился. Представил счета от дантистов… привести рот в порядок после такого – целое состояние. У той в кошельке были еще деньги – дурак, не взял. Ей-то не все равно? Плывет в Люлео и о деньгах уж точно не думает.

Подружка? Что делать с подружкой?

Барни огляделся. Неподалеку высокие кусты прибережной ракиты. Согнул ствол, проверил на гибкость. Лук? Он делал такие в детстве, большие тугие луки, гнуть их приходилось через колени, лежа на спине, а приятель натягивал тетиву. Мысль неплохая, но где взять стрелы? Если стрелять из лука, стрелы должны быть прямыми и прочными, поди поищи. Даже если найдешь – заострить и утяжелить наконечники… весь день уйдет. А там ночь, а ночью ни хрена не видно.

Барни вынул из кармана нож и задумался. Вспомнил ветхозаветную притчу – еще ребенком слышал в церкви. Срезал несколько длинных веток ракиты и начал гнуть их, скручивать и раскручивать. Ноги подгибались от боли и усталости. Он сел и оглянулся – женщина на пятачке внимательно наблюдает за его действиями. В руке у нее мобильник. Звонить пытается? А вдруг сеть заработала, появилось покрытие?

Ну тут уж ничего не попишешь. Как есть, так есть. Надо продолжать.

Вспомнил, как это делала мать, хотя занимались этим, конечно, не осенью, а в начале лета. Мать сидела на траве, напевала что-то и обрабатывала прутья, а он следил за костром. Плела, крутила – и вдруг неожиданно быстро и ловко надела ему на голову нечто вроде шлема, душистую плетеную корзинку. Тогда-то она была трезва как стеклышко, засмеялась и сказала:

– Вылитый Паттон. Генерал Паттон.

Он знал, откуда она взяла это имя, – недавно смотрела фильм в Йоккмокке.

– Здравия желаю, господин генерал! – Мать отдала честь и начала плести новое лукошко. Как легко у нее получалось! Скручивала, раскручивала, сгибала и разгибала, пока не станут мягкими и податливыми сочные древесные волокна.

По весне – да, сочные, а сейчас, осенью, пришлось потрудиться. Ветки царапали руки и часто ломались. Но все же удалось: он сделал несколько канатиков и связал их в один, метра полтора, а к концу привязал корзинку, маленькую, раза в два меньше, чем каска генерала Паттона.

Барни встал. Его так качнуло, что он еле удержался на ногах. Давление, должно быть, упало – такое бывает, когда долго сидишь, а потом резко поднимешься. Положил в корзинку камень – намного тяжелее, чем те, что он метал до этого. Проверил узлы и начал раскручивать пращу. Быстрее, быстрее, еще быстрее… Одно завершающее движение, остановить руку как раз в тот момент, когда она под прямым углом к туловищу, – и камень полетел в цель. На ее пятачке не так-то легко увернуться от летящего со скоростью пули камня. Но все же удалось: камень просвистел в нескольких сантиметрах от шеи и врезался в бетон. Осколки исчезли в воде.

Не страшно. Главное – работает. Его внезапно переполнило чувство удовлетворения. Всегда есть решение проблемы. Заблудился, потерялся – неважно. Важно найти верную дорогу. Давид с пращой. Вылитый Давид, жаль, Голиаф маловат, попасть нелегко.

Осталось только подыскать подходящие камни.

Глава 41

Руки на руле совершенно закоченели. София попыталась натянуть рукава на кулаки, прижать большими пальцами, но помогало мало. Она видела все как в тумане, встречный ветер резал глаза так, что гнала почти зажмурившись. Вот когда бы точно не помешал добротный шлем с визиром. К тому же со лба стекала какая-то жижа… почему “какая-то”, она прекрасно знала, что это за жижа. Кровь пополам с дождевой водой. Ссадила кожу на голове, пока скользила, переворачиваясь, по мокрому асфальту. Приходилось все время левой рукой вытирать лоб, чтобы не текло в глаза. Вид у нее, должно быть… валькирия на драконе. Да и дракон выведен из баланса, все время забирает влево. А заднее колесо с противным ритмичным скрипом задевает за вилку – восьмерит, как они говорили в детстве про свои велосипеды.

Она уже миновала Сэваст с его полями для гольфа, пасторальными конференц-усадьбами и уютными виллами, явно выстроенными по единому архитектурному проекту. Дорога в обоих направлениях по-прежнему забита работающими на холостом ходу автомобилями. София ехала по разделительной полосе, уворачиваясь от яростно орущих людей, время от времени пытающихся с риском для жизни ее остановить. Кое-где и разделительная полоса заблокирована стоящими поперек машинами – какие-то умники пытались объехать очередь и, само собой, застряли. Иной раз приходилось съезжать на обочину и, помогая ногами, на первой скорости прокладывать путь в размокшей глине, а когда дорогу перегородила дальнобойная фура с прицепом, София выехала на луг и помчала прямо по осенней траве, молясь только, чтобы мотоцикл не занесло.

Эвелина… ты же пошла в школу, Эвелина? Ты же смогла утром заставить себя подняться и пойти в школу?

София попыталась сфокусировать мысли на спальне девочки… вот ее постель… где она? Под одеялом? Как передать мысль, как проткнуть раскаленной спицей мольбы пространство, отделяющее ее от этой спаленки?

Уходи, Эвелина! Оставаться здесь очень опасно. Уходи немедленно!

Опять вывернула на дорогу. Из открытых окон машин доносились обрывки сообщений. Голоса дикторов звучат неестественно, преувеличенно спокойно.

Они знают.

На самом деле все намного хуже, чем они пытаются изобразить.

Она с трудом, с криками и бранью пробивала дорогу через группы пешеходов; чем ближе к Будену, тем больше водителей предпочли бросить свои машины в бесконечной пробке и добираться пешком. У многих даже зонтов не было, защищались от непрестанного дождя кто чем мог – кто утренней газетой, кто пластиковым пакетом. Многие несли с собой узлы и сумки с вещами, очевидно ценными, – не решились оставить в машине. Какая-то полная женщина заметно хромала. Должно быть, натерла ноги в неприспособленных для долгой ходьбы туфлях.

Внезапно дорогу загородил широкоплечий мужчина средних лет в синем рабочем комбинезоне. Она демонстративно газанула, но он и с места не сдвинулся. В отчаянии София отпустила сцепление. Мотоцикл рванул, мужчина еле успел отскочить и вскрикнул от боли: она переехала ему ногу. София поняла это по заметному толчку.

– Ах ты, сука! Держите ведьму! – услышала за спиной.

Что делать? Резко вывернула руль и съехала в канаву. Переднее колесо заскользило по мокрой траве, и мотоцикл завалился набок. Ослепительный протуберанец боли в правом колене. Будто бомба взорвалась. Этот здоровяк уже совсем близко. О дьявол… София усилием не столько мышц, сколько воли выпростала ногу из-под лежащего мотоцикла, с трудом подняла тяжелую машину, неуклюже забралась в седло, автоматически включила низшую передачу – и чуть не упала: мужик в рабочем комбинезоне ударил ее кулаком в поясницу так, что она едва не потеряла сознание. А может, и потеряла – на долю секунды. Отпустила сцепление и крутанула ручку газа. Заднее колесо мотнуло, и она вновь чуть не свалилась. Скорость не прибавлялась – она поняла, что мужик вцепился в багажник. Его волокло за мотоциклом.

София не решилась оглянуться. Прибавила газ. Едва не уронила мотоцикл. Заметила в траве какой-то предмет. Не сразу, но сообразила: кто-то выкинул деревянный грузовой поддон. Это шанс. Провела мотоцикл как можно ближе к поддону и услышала глухой удар и вопль боли.

– Отцепись! – заорала София, не оборачиваясь. – Отцепись, идиот!

Заметив островок кустарника, проехала через него, пригибаясь и уворачиваясь от хлещущих по лицу и плечам веток. Проделала этот номер трижды – и наконец-то избавилась от идиота. Мотоцикл, освободившись от якоря, резко набрал скорость. Оглянулась – на выхлопной трубе кровь. Не ее – его.

Пешеходов становилось все больше. Уже почти все решили добираться в Буден на своих двоих.

Так… а вот это серьезно – несколько полицейских “вольво” с вращающимися голубыми огнями на крышах, “соковыжималками”, как их называли.

Полицейские в оранжевых светоотражающих жилетах пытаются уговорить толпу остановиться. Почему? Почему им туда нельзя?

София сбросила скорость до минимума. Время от времени вынуждена была останавливаться и опираться на здоровую ногу. Она лихорадочно старалась понять, что происходит. Полицейские отчаянно жестикулировали – туда нельзя.

Туда – значит, к реке. К реке нельзя…

Голос из рупора:

– Освободите девяносто седьмую государственную трассу!

Почему освободить? Они эвакуируют весь Буден?

И в самом деле, из города тоже шли люди. С чемоданами, сумками и рюкзаками. Некоторые даже бежали.

– Никаких транспортных средств!

Она повернулась. Молодой полицейский. Загорелый, с идеальными дугами бровей над яркими, добродушными карими глазами.

– Хорошо, хорошо. – София покорно кивнула.

Он обращался именно к ней, а не к кому-то еще.

– У вас даже шлема нет! – Он решительно шагнул и предупреждающе поднял руку.

Как-то не очень уверенно, наверняка новичок. Только что окончил школу полиции.

София опять кивнула – полное согласие и готовность подчиниться. Потом указала в сторону толпы и пожала плечами: и куда прикажете припарковать мотоцикл? И разве вы не видите – я ранена? Кровь и все такое?

– Немедленно сойдите с мотоцикла!

– Ой! Что ты делаешь? – внезапно завопила София.

Бритый паренек в джинсовой куртке, стоявший рядом, остолбенел.

– Я? Ничего…

– Кончай толкаться!

София подняла руку, будто защищаясь от удара.

– Я же ничего… – Парень совсем растерялся.

– Я на тебя заявлю! Как ты смеешь бить женщину!

Полицейский несколько раз перевел взгляд с приличной дамы на мотоцикле на балбеса-скинхеда и строго уставился на парня:

– Слушай-ка, приятель, полегче на поворотах…

Заставив малоопытного стража порядка отвлечься, София бросила рукоятку сцепления и выкрутила до упора муфту акселератора. Никто и слова не успел сказать. Легкий упругий удар в грудь – разорвала желто-голубую ленту полицейского оцепления. Приказала себе не оглядываться – черт их разберет, какие у них предписания. Может, кто-то уже полез в кобуру за служебным пистолетом. А уж номер-то чужого мотоцикла наверняка успели записать или сфоткать.

Колено болело все сильнее, будто кто-то долбил по нему зубилом, и заметно опухло. Надо стараться держать ногу неподвижной – хорошо, что правая, не мешает переключать скорости. Одежда промокла до нитки, очень холодно, в ботинках хлюпает вода.

Теперь уже недалеко.

Около Ойердана еще одна застава, но не полиция. Какие-то люди в ярко-желтых светоотражающих жилетах. Откуда они? Пожарные? Служба спасения? Дорожные рабочие? У них, кажется, тоже такие жилеты… Стоят к ней спиной и перенаправляют движение на юг, к Эльвсбюн.

Она прибавила газу и просвистела мимо с такой скоростью, что никто глазом не успел моргнуть. И сразу увидела: что-то блеснуло впереди. Не “что-то” – это она. Река.

Вода показалась неправдоподобно яркой, словно поверхность отражала куда больше света, чем на нее падало из-под низких сизых туч.

Люлеэльвен… любимая подруга, утешительница… неужели ты хочешь мне зла?

Внезапно заглох мотор. С харкающим звуком, как если бы кто-то прочистил горло перед публичным выступлением. Потом заработал опять, но как-то странно, неровно и с беспорядочными выхлопами, и вскоре смолк окончательно. София прокатилась еще несколько десятков метров по инерции, с выжатым сцеплением, и вынуждена была опустить ноги. Попробовала запустить снова. Пустой, бессильно подвывающий звук стартера. В чем дело? Бензин?

Открыла крышку бензобака – заполнен почти до половины.

Она еще надеялась на чудо, не отпускала ключ, пока унылое завывание не перешло в отдельные судорожные, хриплые вздохи.

Сел аккумулятор.

Поставила правую ногу на землю.

Мощный электрический разряд боли, от колена в пах, – такой, что чуть не упала. Слава богу, догадалась поставить рожок подножки. Зажмурилась и выждала, пока хоть немного отпустят мучительные волны боли.

Поставила на землю здоровую левую ногу, подождала, обеими руками осторожно перенесла через седло правую и попробовала шагнуть – очень больно, но боль можно пересилить, лишь бы не потерять сознание. Может, попросить о помощи? Оглянулась и вздрогнула: ни души. Куда все подевались? Издалека мчался темно-зеленый “вольво V-70”. Она жалобно замахала руками, но водитель даже не снизил скорость, пролетел мимо.

Серый, блестящий от дождя асфальт, кое-где пузырящиеся лужи. Сколько до дома? Километров около семи. При такой ходьбе она доберется к концу дня, не раньше.

Эвелина, Эвелина…

Короткий шажок. София даже не пыталась сдержать крик боли – зачем, когда вокруг никого? Еще один.

Дождь ненадолго прекратился. Поверхность воды в реке гладкая, мертво поблескивающая, как оксидированная сталь.

Все как обычно. Пока. Но где-то там, совсем недалеко, чуть выше по течению, зреет, копит силы и вот-вот обрушится смертельная лавина.

Глава 42

Гуннар Ларссон намертво вцепился в безжизненное тело приятеля. Вода то и дело хлестала по лицу желтоватой пеной, но он не делал даже попыток прикрыть рот. Упрямо, хоть и без малейшей пользы отталкивался ногами в шерстяных носках. Всем телом ощущал непреодолимую силу воды. Тяжелая, как свинец, она толкала его вперед и вниз, вперед и вниз.

Вода стремится вниз, в этом ее природа, смысл и суть – стремиться вниз. Куда падают капли дождя? Вот именно, они падают вниз, собираются в крошечные стрелки, всегда указывающие вниз. Маленькие, почти незаметные ручейки находят какую-нибудь ямку в перегное – и замирают. Замирают, но не успокаиваются, ждут, пока ямка переполнится, и вот уже не еле заметно поблескивающая стрелочка, а целый ручей устремляется вниз, сливается с другими… В природе воды не заложено ощущение достигнутого, она всегда стремится вниз, как и миллионы лет назад. Ручейки сливаются в реки. Дно пологое – вода течет медленно и спокойно, чуть покруче – начинает шуметь, пениться, закручивать воронки, а попадается обрыв – падает стремглав.

Вниз, вниз, вниз…

И что? – думал Гуннар Ларссон, стараясь держать ноздри над поверхностью. Разве это ее вина? Разве это вина воды? Мы совершенно безразличны воде, она нас даже не замечает, как и вся природа. А мы зазнались. Строим плохо и ненадежно.

Литр воды весит килограмм. Собственно, килограмм – это и есть литр воды. Скажем, вода падает вниз со скоростью один метр в секунду – получаем десять ватт. Так, должно быть, все и начиналось: сидел какой-нибудь тоскующий по электричеству умник и прикидывал – а если десять килограммов? А если десять тонн? Сидел-сидел и покосился на Люлеэльвен.

А что теперь? Все расчеты – прахом. Гуннар пытался оценить происходящее как-то по-иному, но в голову лез один и тот же вывод: все прахом. Переполненные осенними дождями водохранилища, миллионы киловатт. Десятки, если не сотни атомных бомб. Сколько тепла могли бы дать эти мега- и гигаватты! Мало того что он, Гуннар Ларссон, вот-вот пойдет на дно, мало того что не его одного ждет такая судьба – Хинкен и десятки, если не сотни неизвестных ему уже погибли. Но какое бессмысленное расточительство!

Он прижался потеснее к Хинкену. Может, повезет и в огромном брюхе приятеля еще сохранились остатки тепла. Ноги и руки онемели от холода. Продолжал отталкиваться, но понимал, насколько бессмысленны эти попытки. Что произойдет раньше – утонет или умрет от переохлаждения? Не такого конца он ждал, но уж если выбирать, то лучше второе. Лучше замерзнуть. Захлебнуться – это вроде как медленная виселица. Судороги, последние попытки ухватить глоток воздуха… ну нет. А замерзнуть – как уснуть. Как от снотворных, которые принимает Лидия, – он иногда украдкой воровал таблетку-другую. Маленькие, голубоватые, как осколки льда. Всегда дожидался, пока она уснет, – тогда можно считать, день закончился. Крика больше не будет, Лидия не станет сдирать с себя памперсы и нарочно мочиться на матрас. Садился у телевизора и смотрел – неважно что. Боевики, детективы, “Бинго”, спорт… да, пожалуй, спорт лучше всего. Если день выдавался скверным, приходил в себя довольно долго. Пил кофе, потом потихоньку вытаскивал из упаковки ледяную таблетку и долго смотрел на прямоугольную светящуюся картинку. Картинка постепенно теряла резкость, мутнела и превращалась в дверь. Туда можно войти и спрятаться, как охотник в хижине. Горит очаг, а за дверью покой и огромный затаившийся мир.

Гуннар удивлялся сам себе: он не испытывал ничего похожего на панику. Мысли текли ровно и солидарно, ни одна не забегала вперед и не спешила перебить другую, успевшую появиться раньше. Впрочем, так и должно быть, в его-то возрасте и при его жизни причины для паники если и есть, то их очень мало.

Охота… вот чего ему не хватало больше всего. Первое, что он сделал бы, будь он властен над своей жизнью, – опять завел собаку. От Бамсе пришлось избавиться: Лидия издевалась над ним, мучила, била, и пес, натурально, начал огрызаться, а потом и укусил по-настоящему. Гуннар поступил старым дедовским способом: отвел беднягу в лес и пристрелил. Дал Бамсе большой кусок колбасы… а пес, пока он загонял в ствол патрон, лизал ему руку и смотрел, не отрываясь, преданными карими глазами. А когда вернулся домой, Лидия как с цепи сорвалась. Бесилась, швыряла в него посудой – мол, где же ты пропадал так долго? Так и не дала возможности погоревать по другу.

А сейчас… сейчас она уже проснулась. Скорее всего. Проснулась и вовсю надрывается. Это даже хорошо, успокоил себя Гуннар. Может, кто-нибудь услышит и ей не придется лежать одной и мучиться.

– Тебе-то хорошо, Хинкен, – попытался он позавидовать другу.

Челюсти настолько свело холодом, что получилось что-то вроде “э-э-о-о-ошо-инке”.

Как помогла бы сейчас голубая таблетка! Но нет ее, что же тут поделаешь, нет – значит, нет.

Хинкен уже по пути туда, на другую сторону. И он, Гуннар, скоро к нему присоединится.

Поперхнулся и закашлялся. Ноги уже почти не сгибались в коленях, но он, зажмурившись, упрямо продолжал отталкиваться по-лягушачьи.

Внезапно их нелепый экипаж на что-то наткнулся. Гуннар Ларссон открыл глаза и тут же закрыл. Заслонил ладонью, чтобы не выколоть, и открыл опять. Мешанина сучьев и ветвей. Он ухватился за сук побольше. Движение прекратилось, можно оглядеться. Вырванное дерево во что-то уперлось… как это могло получиться? Во что-то, что способно противостоять мощному и быстрому течению. Они теперь стояли на месте, а вода с журчанием обтекала огромную тушу Хинкена. Гуннар сунулся туда, сюда – везде одно и то же. Вода. Ни клочка суши. Но ведь они не плывут? Их уже не уносит река?

Гуннар начал одну за другой отодвигать ветви и уже нанесенный мусор – надо же понять, в чем дело. Чуть подальше он заметил что-то большое, во всяком случае, больше, чем ствол дерева. Какая-то здоровенная штуковина, почти целиком затонула, только край торчит. Он протянул руку пощупать и мгновенно понял: релинг!

Это же лодка… Лодка!

Но почему она не плывет по течению, да еще каким-то чудом держит на себе весь мусор?

Протиснулся поближе к носу и нащупал в воде трос. Вот оно что… трудно представить, чтобы кто-то заякорил лодку в таком месте. Лежала, видно, на берегу, и ее унесла с собой река. Лодка накренилась, якорь соскользнул и зацепился за что-то на дне. Наверняка так оно и было. Другого объяснения не найти. И конечно, вокруг лодки, этого единственного неподвижного предмета в стремительном мутном потоке, собралось все подряд: ветки, сучья, оторванные доски с торчащими ржавыми гвоздями.

Какое сильное течение… якорный канат натянут так, что аж вибрирует под рукой. Гуннар ухватился за деревянный релинг и со свистящим вдохом попытался подтянуться, но ничего не вышло, в закоченевших руках не было силы.

Надо попробовать по-другому. Сделал несколько движений ногами, будто бежал, – маневр удался. Ноги поднялись на поверхность. Вода показалась густой, как смола. Лодка почти затоплена, борт выше уровня воды всего на пару десятков сантиметров. Это плохо, но и хорошо, иначе не забраться. Хлебнул воды, долго кашлял и отплевывался. Но все же в конце концов цель достигнута: он теперь лежит рядом с лодкой. Можно попробовать закинуть ноги, тогда будет легче.

Первая попытка оказалась неудачной, нога в шерстяном носке скользнула по покрытому речной слизью борту и опять оказалась в воде. Со второго раза удалось кое-как изогнуть ступню и зацепиться пяткой за уключину.

То и дело застревая в переплетении веток, Гуннар все же ухватился за релинг и постарался вызволить туловище из тяжелой, маслянистой воды. Показалось странным: он словно прилип к борту, и вес его будто возрос раза в три. Впрочем, ничего странного – он же никогда не плавал. Так и должно быть. Закон Архимеда.

Лодка тут же накренилась и черпнула воды, хотя куда же еще, и так полна, как кастрюля с супом.

Попытка удалась, но он вновь нахлебался, на этот раз посерьезней. Долго кашлял, пока не вырвало. Хорошо. Небывалое наводнение – что ж, игра и месть природы, но река в легких и в желудке – это уж чересчур. С острой резью в бедре высвободил застрявшую в уключине ногу. Лодка под его тяжестью почти затонула. Странно, что пока не затонула совсем, то и дело черпает бортом очередную порцию воды.

Что делать? Отчерпывать. Другого выхода нет. Он начал горстями вычерпывать ледяную воду. Большая часть, конечно, просачивается между пальцами. Черпак либо унесло, либо лежит в одном из затопленных рундуков. Но делать нечего – надо отчерпывать.

Если бы только так не мерзли руки…

А в переплетении сучьев лежит, покачиваясь на волнах, Хинкен. Совсем рядом. Голова погружена в воду, только ухо на поверхности. Лежит и прислушивается – что тут происходит.

Ага, решил отчерпывать, сказал Хинкен.

Ну да… ясное дело. Отчерпывать.

А дальше что?

Есть мотор.

Вот оно что… мотор…

Ну да, Хинкен. Мотор. Это моторная лодка.

Пауза.

Значит, решил остаться там… наверху?

Да… Дай, думаю, попробую.

А меня оставляешь тут… одного.

Гуннар не ответил. Борт лодки медленно-медленно, по миллиметру, поднимался из воды. Темное, разбухшее дерево.

Руки болят, пожаловался он.

Ну и кончай с этим.

Не могу. Должен.

С чего это ты должен? Кому?

Не знаю… должен – и все тут.

Почему?

Тут еще и бензобак, Хинкен. Цепью принайтовлен, а то уплыл бы к черту. Бензин легче воды.

Бензин…

Да, Хинкен. Бензин. Не знаю сколько. Еще не добрался.

Мотор не заведется.

Заведется… с чего бы ему не завестись.

Не успеешь. Сам знаешь, что там, впереди.

Господи, как болят руки… Гуннар решил передохнуть – надо дать молочной кислоте рассосаться немного. Осторожно, чтобы не черпнуть воды, покачал опутанный цепями сундучок бензобака – что-то плещется. Точно не вода, крышка завернута наглухо. Только бы удалось вычерпать хоть половину воды…

Только бы удалось. Хоть половину. Хоть треть… Только бы выдержал якорь.

Теперь Гуннар прекрасно понимал, что имел в виду Хинкен. Плотина в Порьюсе. Наверное, ее уже нет, этой огромной плотины. На ее месте многометровый водопад. Ниагара. Отсюда-то, конечно, не видно, но шум слышен. Или, может, это только воображение, игра больного ума… нет, вряд ли воображение. Вибрация воды передается на деревянный корпус лодки, как на огромную звуковую колонку. Низкочастотный гул. Настолько низкочастотный, что уже и звуком не назовешь.

Это смерть, Хинкен?

Да. Смерть. Конечно, смерть. Что же еще…

Вот, значит, как она звучит, смерть…

Руку Хинкена понемногу отнесло течением, он будто указывал туда, в сторону плотины. К водопаду, и дальше – к морю, в глубины, где отдыхают после дневных трудов все дождевые капли севера. Туда им и дорога – и Хинкену, и Гуннару.

Там мир и покой…

Только бы запустить мотор… Сколько до берега? Сотня метров? Сто двадцать? Не больше…

Но сначала отчерпать воду. С каждым движением руки – легкий всплеск, с каждым всплеском борт поднимается над водой. Очень и очень медленно, но поднимается. Это несомненно. И не только борт.

Гуннар Ларссон без передыху черпал воду и поминутно оглядывался – на корме медленно всплывал похожий на маленькую подводную лодку кожух подвесного мотора. Черный, изрядно потертый лак. Он знал эту модель. Старый верный “Меркурий”, примерно тридцатисильной мощности и тридцатилетней давности. Шелушащийся лак, пересохшие прокладки. Но, видимо, служит верно. Плотно и надежно закреплен на транце, винт на месте. Какой-нибудь саамский старичок выезжает пару раз в неделю и ставит сети в водохранилище.

Размотал бензиновый шланг, нажал и коротким поворотом подсоединил к штыковому замку мотора. Повернул рукоятку в положение “запуск”, вытянул черную бакелитовую кнопку подсоса. Подкачал бензин резиновой грушей. Все правильно – даже окоченевшей рукой почувствовал, как по шлангу устремился поток бензина.

Так… нейтраль. Взялся за ручку стартового шнура и дернул.

Маховик коротко буркнул и тут же смолк. Гуннар подумал, подкачал еще бензина и дернул еще раз – с тем же результатом. Еще раз и еще – знакомое каждому лодочнику отчаяние. Каждый раз упругая отдача шнура, каждый раз тот же короткий булькающий звук – и мертвое молчание.

Безнадежно. Будь у него хоть гаечный ключ, почистил бы свечи. Дернул еще несколько раз, прислушался: в чем дело? Поступает ли топливо? Есть ли искра? Хотя бы дымок из выхлопной трубы…

Нагнулся и отщелкнул замки кожуха по бокам. Да… как он и подозревал. Ржавый металл, грязная смазка чуть не пополам с песком. Кое-где подгоревшая изоляция на кабелях. Владелец, судя по всему, не из аккуратистов. Эх, ящик бы с инструментами… тогда была бы надежда.

Вода в лодке опять начала прибывать. Еще и лодка дырявая… Он начал снова вычерпывать ледяную жижу горстями, и тут взгляд его упал на кожух. Чем не ведро?

Дело пошло на удивление быстро. Уровень воды заметно понижался.

Можно попробовать опять.

Гуннар вновь принялся дергать за шнур. Показалось, что лопатка вот-вот оторвется от туловища. В этом был и плюс: он немного согрелся. Согреться-то согрелся, но чертов мотор так и не подавал признаков жизни.

Что-то плывет, подал голос Хинкен.

Что?

Здоровенная штуковина…

Теперь увидел и Гуннар. Увидел и не поверил глазам, а когда понял, что это не видение, то испугался. Огромный, красный, с белыми, красиво выведенными углами.

На них двигался дом.

Вот сейчас мы и помрем, сказал Хинкен.

Гул водопада с порьюсской плотины не стихал ни на секунду.

Глава 43

Карстен Асон сидел в своей однушке на Гражданской площади в Стокгольме и неторопливо решал кроссворд в “Дагенс Нюхетер”. В крошечной кухне даже места для стола не было, пришлось соорудить откидную доску: откинул, поел, вернул на место и закрепил крючком. На нижней стороне доски приспособил репродукцию Цорна – голая девица перед зеркалом с длиннющим полотенцем в руке. “В ванной комнате”. Будто это и не стол вовсе, а украшение. Так и задумано. И смотреть приятно, и крючка не видно, он хитро разместил его сзади.

Собственно говоря, фамилия его была не Асон, а Андерссон, но в резюме при устройстве на работу Асон выглядит посолиднее. Что-то испанское, без провинциальной шведскости.

Устаревшая и односторонняя точка зрения. Семь букв. Вторая буква “о”, от “тиффози” – шутливого названия итальянских футбольных болельщиков. Жители Эстермальма вряд ли угадают, они футболом не интересуются. А вот с точкой зрения непонятно. Ничего не подходит.

Карстен достал с полки сухарик с кардамоном, обмакнул в еще теплый латте и посмотрел в окно. Серый, блеклый день. В эту осень солнце вообще не появлялось и дожди чуть не каждый день. Листья с каштанов облетели, ветер согнал их в глянцевые сугробы у велостоянки. Осень плюс похмелье. Херманссон хочет выкупить его квартиру, попросту выжить его из дома. И правление, похоже, на его стороне.

Сволочи.

Устаревшая и односторонняя… Наверняка какое-то стокгольмское словечко. Нольоттур[25], одно слово. У них в Стэде никто такого не слышал.

Карстен встал и со всего размаху треснулся головой об угол дверцы стенного шкафа – опять забыл закрыть. Доставал сухари и не закрыл. Такое и раньше бывало, но как-то обходилось. Искры из глаз. И главное, выбрал время – только сегодня утром принял решение и побрился наголо. Теперь будет красная блямба на лысине. Придется замазывать – вечером ему предстоит фотографироваться. Провел рукой по темени, глянул на пальцы – кровь. Только этого не хватало.

Шаг вперед, шаг вбок направо, немного назад и опять направо – отработанный маневр. Дверь в туалет. Сколько раз он просил правление ее перевесить: по какой-то идиотской прихоти дизайнеров она открывалась внутрь и упиралась в унитаз. Отказали, хотя у всех остальных съемщиков однушек была та же проблема.

Карстен, втянув живот, протиснулся внутрь, повернулся к зеркалу и закрыл за собой дверь. На темени небольшая, но безобразная ссадина. Скинхед после драки. Кровь сочится по виску.

Оторвал кусок туалетной бумаги, смочил, хотел вытереть, но остановился, пораженный внезапно пришедшей мыслью.

Вообще-то довольно внушительная картина.

Карстен вытащил из кармана халата мобильник и быстро сделал несколько селфи с разных ракурсов. Бритая голова, рана, загадочный взгляд… что бы еще добавить? Акцент? Или, еще лучше, татуировку? Или что-то совсем нелепое, какой-нибудь анахронизм. Монокль, к примеру.

Монокль… вот оно! Устаревшая и односторонняя точка зрения… Конечно же, монокль.

Бывают же такие неожиданные откровения, когда словно приоткрываются все завесы мира, исчезают все двусмысленности и сомнения. Почему, собственно, монокль – это точка зрения? А почему бы и нет? Составитель кроссворда наверняка обрадовался, придумав это определение. Все встало на свои места – и кроссворд, и вечерняя фотосессия, и размытые следы крови на виске.

И именно в этот момент выключили свет. Все лампы погасли.

На две-три секунды, не больше. Потом, как всегда, с нескольких попыток разгорелась люминесцентная лампа в туалетном шкафчике над раковиной.

Будто кто-то подмигнул. Затвор закрылся и приоткрылся опять. Монокль, одним словом.

Две секунды темноты – вот и все, что пришлось пережить в эти дни жителям Стокгольма.

Глава 44

Грудная клетка Лабана слабо, но шевелилась. Это ее заслуга. Она вернула его к жизни, вырвала из смертельных объятий реки.

В груди у него что-то булькало и скрипело, скорее всего, хотел прокашляться и не мог. Лена уперлась ногами в камень, повернула Лабана на бок, и на траву полилась грязная желтая жидкость – из легких. Подождала, пока судорожные потуги на кашель прекратятся, и опять перекатила на спину. Почему-то казалось, что так лучше. Как будто он может ее видеть и слышать. Глаза обращены внутрь. Она уже встречала такие глаза. Давно, на Бали. Йог с заплетенными в тугие колбаски волосами и ожерельем из красно-коричневых орехов, похожих на маленькие мозги. Перед ним стояла оловянная миска, туда кидали деньги и фрукты. Йог не обращал на туристов ни малейшего внимания, неподвижно сидел в позе лотоса. Белые, такие же, как сейчас у Лабана, обращенные внутрь черепа зрачки были почти не видны, только угадывались за влажной пеленой глаз. Взгляд, который и взглядом-то нельзя считать. Лена то и дело оглядывалась на этого йога – за все время экскурсии по храму он ни разу не пошевелился.

Кожа у Лабана неприятного цвета, серо-белая, будто бы неживая. Из уродливой культи сочится розоватая жидкость – где-то там, внутри, еще теплится огонек. Слабенький росток, который ей удалось пробудить к жизни.

Снова начались судороги. Мышцы беспорядочно вибрировали, пытались выработать необходимое для жизни тепло. Если бы не она, ему бы давно пришел конец.

Лена наклонилась, расстегнула дождевик, пуговицы на кофте и блузке и прижалась к нему голой грудью.

Холодный, точно выловленная щука. Торопливо укрыла себя и его снятой одеждой, постаралась подоткнуть ему под бока. Свила гнездо и высиживала, как птенца.

Под ее тяжестью ему стало труднее дышать, но конвульсии прекратились, особенно грудных мышц, там, где соприкасались их тела. Она щедро делилась с ним теплом, опустошала себя в его поры. Прижалась еще теснее и обхватила руками.

Держись. Я помогу тебе. Во всем мире остались только мы, ты и я. Никого больше нет.

Похлопала по щеке. Слышала звук пощечины, видела, как деформируется под ее ладонями кожа, но на лице не отразилось ничего – ни гримасы боли, ни удивления. Ни желания очнуться. Но ей показалось, что оттенок кожи изменился, что Лабан чуточку порозовел. Не такой пепельно-серый, как был. И все время она чувствовала грудью сердечные толчки – слабые, но ритмичные. Пу-пуфф, пу-пуфф…

– Лабан, – прошептала она нежно. – Очнись, Лабан…

Осторожно провела рукой по лбу, шее, плечу. Холодные и влажные. Расстегнула пуговицы на джинсах, неуверенно сунула руку и нащупала в паху бедренную артерию. Пульс есть, к тому же… показалось или нет, что здесь кожа немного теплее? Нет, не показалось. Холод отступает, ей просто надо набраться терпения. Выпростала руку, задев при этом член. Плоский, холодный и съеженный, как сдувшийся резиновый шар.

Вот и весь его мачизм. Шарик, из которого выпустили воздух. Не удержалась и провела рукой еще раз. Жесткие, почти проволочные волосы на лобке. И эта маленькая покорная улитка…

Лабан. Лабан с его мужским обаянием. Лабан, который нынче утром в шале, пока они собирались на натуру, поломал все кисти, разбросал обломки по полу и призвал всех следовать его примеру.

– Кисти – фальшь, – объявил он. – Намеренное отдаление от природы, душевное оцепенение. Только пальцы. Твои пальцы, твои волосы, ногти, кровь твоего сердца, в конце концов.

И обошел дам-акварелисток, заглядывая каждой в глаза. Многие и в самом деле с восторженными восклицаниями поломали свои дешевые кисточки. Преподавательница уже раскрыла было рот, чтобы предложить писать акварельные пейзажи под музыку – дескать, мазок становится мягче и ритмичнее. Но после неожиданной выходки Лабана промолчала. А у дам затуманились глаза и трусики наверняка увлажнились.

– Лабан, мой Лабан…

Как будто стал немного теплее? Поганец, принц несчастный с зачарованных островов… Лежит, изо рта стекает какая-то дурно пахнущая жидкость. Что-то не складывается, почему-то не вяжется эта прозрачная жижица с его мачо-замашками… как, впрочем, и его акварели. Лена сорвала пучок травы, вытерла уголки рта, но полупрозрачная жидкость так и продолжала течь. Легкие булькают, как пузырящееся болото.

И вдруг она что-то почувствовала. Еле заметное движение там, внизу. Какой-то узелок… или, скорее, зверек. Она потрогала. Звериный детеныш, щенок, тычущийся мордочкой в ласкающую руку.

Он жил. Он начал шевелиться.

Лена лежала на Лабане совершенно неподвижно. Должно быть, подействовало тепло ее тела. Промежностью она ясно чувствовала эту возрождающуюся жизнь, росток, зародыш, этого пробуждающегося от спячки зверька.

Она погладила его член – мягкая нежная кожа, уже не холодная слизь, как у пойманной рыбы.

– Лабан?

Неужели очнулся? Тяжелое, с хрипами дыхание, полузакрытые невидящие глаза. Может, это что-то вроде рефлекса? Непроизвольная предсмертная эрекция? Она растерялась от волнения. Зажмурилась и ткнула в кровоточащую культю. Нет… Будь он в сознании, взвыл бы от боли, а тут даже не вздрогнул. Она сложила ладонь горстью на его члене и непроизвольно улыбнулась. Сколько времени прошло с тех пор, как она касалась мужчины таким недвусмысленным образом? Давно… слишком давно. И что хотела доказать? С какого перепуга она отказывала себе в самом естественном, самом трогательном и убедительном контакте мужчины и женщины? Эти мучительные годы… они позади теперь. Все смыла река. Река смыла всю грязь, мир снова стал простым и чистым, как после долгого, горячего душа. Или после бревенчатой сауны с дровяной топкой. Кожа загорелась, подумать только, а ведь она должна бы дрожать от холода в насквозь промокшей одежде.

Лена осторожно отодвинула крайнюю плоть, обнажила розово-сиреневый, слегка синюшный желудь головки. Эрекция несильная, оставшейся в организме крови не хватает. Не беда – справится. Дрожа от возбуждения, стянула штаны и трусы. Она знала – будет нелегко. Пришлось долго возиться, прежде чем удалось сделать все так, как завещано природой. Раздвинула большим и безымянным пальцем половые губы и, защемив указательным и средним ускользающую, трогательно податливую головку, с третьей или четвертой попытки заправила в упругое, обволакивающее тепло влагалища.

– Остались только мы, – лихорадочно шептала она. – Ты и я. Никого больше нет.

И начала осторожно, с минимальной амплитудой двигать тазом, с восторгом осознавая естественную, вечную красоту этих движений. Мужчина и женщина. Чуть дальше – чуть ближе… чуть дальше – и опять, словно испугавшись потери волшебства, ближе, ближе…

– Только мы… Лабан и Лена.

Подоткнула плотнее одежду, постаралась отдать ему все тепло тела. Помогло: она уже не боялась потерять контакт, можно двигаться посвободнее. Дождь усилился, но Лена даже не заметила, шепот падающих на дождевик капель казался ей забавным и волнующим.

Мягкие нежные движения… Почему парни вечно тычут изо всех сил, будто неандертальцы, впервые взявшие в руки копье? Они не ценят своего дара, не понимают, что Господь наградил их вовсе не орудием убийства. То, что у них между ног, – не оружие. Чудодейственный жезл, гарант и хранитель вечного воспроизводства жизни. Нет… мужчины думают только о войне. Для них овладеть женщиной все равно что одержать очередную победу в кровавой схватке.

Но теперь все. Война окончена – благодаря ей. Жизнь спасена, войне конец. На одной ноге не помаршируешь. Одноногих солдат не бывает, их удел – лежать и ждать, пока не возьмет верх женское начало. И в этом есть какая-то высокая правота.

Она невольно увеличила частоту, и постепенно под ней все быстрее и быстрее, побег за побегом рос райский сад, собравшийся, похоже, покрыть весь земной шар.

И он пошевелился! Он старался ей помочь! Или… или нет, просто какой-то спазм. Какое-то сейсмическое сотрясение, пульсирующий удар… Она чуть не потеряла равновесие и рефлекторно оперлась рукой о мокрую траву. Как обезьяний детеныш на материнской спине, когда та, приустав от гигантских прыжков с дерева на дерево, на секунду спустилась на землю.

И все замерло. Тихое, пронизывающее тепло. Как будто лопнул перезревший тропический фрукт и потек сладкий до одурения, пропитанный солнцем сок.

Несколько мгновений Лена лежала с полузакрытыми глазами. Подняла голову – дождь ласково барабанил по губам, мягкие, почему-то солоноватые капли. Она только сейчас заметила: мир уже не был уныло-серым, он окрасился в новый цвет. Фруктово-зеленый, сильно разбавленный… мякоть киви… нет, светлее. Дыня, к примеру. И то ли неожиданная смена освещения, то ли что-то еще, но внезапно ушла тревога. Неопрятные снежные сугробы, сваленные бульдозером во всех уголках ее души, осели, исчезли, растаяли, словно по мановению волшебной палочки. Река времени опять текла широко и свободно. Перепутанные узлы развязались сами собой, будто в руке престидижитатора. Жизнь… шелк между пальцами, мягко вьющаяся атласная лента… Она не испытывала ничего подобного с самого раннего детства.

Но почему он затих? Бульканье и хрипы прекратились, грудная клетка неподвижна. Она надавила пальцем на плечо – никакого сопротивления, мышечный тонус исчез.

Лена полежала еще немного, вслушиваясь. Дышит? Если нет, возможно, удастся запустить снова? Один раз же удалось? Нерешительно потрогала голубой клубок вен на запястье. Сдвинулась вниз и приложила ухо к груди.

Тишина.

Нет, кажется… нет. Какой-то звук… пу-пуфф… и все. Будто что-то оборвалось там, внутри.

Она довольно долго лежала неподвижно. Начали мерзнуть ноги и голые ягодицы. Прислушалась: неумолчный шорох реки в одном ухе, смертельное молчание распростертого на земле изуродованного тела в другом.

Может, что-то еще можно сделать?

Вечная назойливая подсказка времени: можно что-то сделать. Опять начать дыхание рот в рот, попробовать запустить сердце упорным массажем…

А можно оставить все как есть.

Очень медленно встала, натянула трусы и джинсы, застегнула пуговицы на блузке и кофте – неторопливо, с паузами.

Пусть Лабан отдохнет. Его детородный орган лежит на бедре, синеватый и сморщенный. Пусть так и лежит. Может, придет какой-то зверь и сжует. Почему-то это не казалось ни страшным, ни противным – предоставить все природе. Отблагодарить и покаяться, включиться в кругооборот.

Глава 45

Адольфу Паввалю оставалось только стоять на коленях на суперэргономичном кресле “сааба-лимо” и сосать гофрированный шланг мини-пылесоса. Вода дошла до крыши, он зажмурился, чтобы не разъедало глаза. Вся разнообразная и божественно скоординированная телесная жизнь сосредоточилась на одном-единственном незначительном органе – на губах.

Губы. Только губы соединяли его с жизнью, губы, судорожно сжимающие пластмассовый мундштук. Несколько раз пластиковая штуковина чуть не выскользнула изо рта. Упорно возникала картинка: Чалми с ее четырьмя намертво присосавшимися щенками. Даже когда собака вставала, щенки не хотели отпускать соски и висели, удерживаемые силой вакуума. Надолго, правда, не хватало, несколько секунд парили в воздухе, а потом с писком шлепались, как созревшие груши, в корзину.

Вокруг царила полная, неправдоподобная тишина. Нет, не полная. Полная была бы, если бы он уже умер. Но он не умер. Время от времени слышалось шумное бульканье выдыхаемого через нос воздуха. Так и надо: вдыхать через трубку, выдыхать в воду через нос. Тогда кислород не смешивается с углекислой отравой отработанного воздуха. И, главное, ни одного лишнего движения… какое там лишнего, вообще ни одного, ни малейшего. Сохранить тепло как можно дольше. Между кожей и одеждой – тонкий слой согретой температурой его тела воды, но при каждом движении эта пленка размывалась и становилась холоднее.

Надо все время быть начеку, стоит шлангу наклониться, и в него тут же попадает вода. Одной рукой удерживать примыкающую к мундштуку часть, другой стараться придать шлангу более или менее вертикальное положение. Вроде бы стало темнее… или показалось? Неужели вода опять прибывает? Тогда ему конец. Тогда через несколько минут он захлебнется и перестанет существовать.

И по силам ли ему такая задача? Что он хочет – посоперничать в терпении и выносливости с вечной и неживой природой?

Только бы не эта боль! – мысленно взмолился он в который раз и мысленно же вслушался в эту мольбу. Только бы не эта боль. Челюсти сведены судорогой, держать мундштук все труднее и труднее. Зубы начали выбивать дробь, тело сотрясал озноб… и в конце этой пытки мундштук выскользнул изо рта, как сосок из крошечной пасти новорожденного щенка.

Последнее, что он сделал, – схватился за руль. Сел в кресло, инстинктивно нащупал педали газа и сцепления. Почему-то это принесло облегчение. Ему представилось сытое урчание стартера, ровный и мощный гул безотказно заведшегося двигателя. Последняя поездка… и, конечно же, лимузин сдвинулся с места. Кто бы сомневался! Он и “сааб”, “сааб” и он, Адольф Павваль, – единое целое. Как всегда. Их уже не разделить. Сердце – могучий турбодвигатель, клапаны сердца – клапаны мотора, вместо крови – бензин, вместо лба – отлитое по спецзаказу ветровое стекло. Долой мутную жижу за окном, долой непроглядную тьму – к свету. Могучий снаряд, летящий к сияющему лику Бога. Он почувствовал это с каждым мигом усиливающееся сияние, почувствовал приближающуюся неземную красоту и вечный, обволакивающий покой.

Но инстинкт оказался сильнее. Адольф отпустил руль и задергался в поисках мундштука – тот куда-то ускользнул. Нашел, лихорадочно сунул в щель потолочного люка и попытался продуть.

Ничего не вышло, в легких просто-напросто не оказалось достаточно воздуха. Как мог, преодолевая сопротивление воды, ударил себя кулаком в грудь. По-видимому, где-то там, в путанице бронхов и альвеол, все же оставался пусть небольшой, но все же резерв воздуха. Он выдул из шланга остатки воды и жадно, с протяжным хрипом, вдохнул живительный кислород.

Приступ паники удалось унять не сразу. Вдох ртом, выдох в воду, носом. Вдох ртом, выдох носом.

Стало светлее… или показалось?

И опять судорога свела челюсти, и опять он выронил мундштук, и опять чудовищным усилием воли поймал, стиснул зубами.

Вдох ртом, выдох носом.

Нет… ему не уцелеть. Он физически ощущал, как кровь замедляет бег по сосудам, и больше всего ему хотелось спать.

Хватит…

Нет. Еще несколько секунд. И еще, и еще. Секунды тоже становились длиннее и невыносимее.

Время остановилось.

Он открыл глаза, посмотрел на боковое стекло и не поверил глазам.

Он увидел линию. Плавно изгибающуюся линию.

Глава 46

Она нашла палку. Лежала в канаве, деревянная, занозистая, посеревшая от старости. Метра полтора, заостренный конец темный от гнили. И выцветшая надпись черной тушью: PL 763-E. Землемерная вешка, торчала в углу какого-нибудь дачного участка.

А теперь постукивала по асфальту, как твердый каблучок-шпилька, и София Пеллебру опиралась на импровизированный костыль, морщась от боли в правом колене. Что ж… и на том спасибо: с палкой длина шага увеличилась сантиметров на пятнадцать. Все равно очень медленно, как муха в киселе, но все-таки приближалась к цели.

За поворотом увидела – что-то лежит на асфальте, сначала показалось, сбитый олень. Но нет, всего лишь автомобильная покрышка. А чуть подальше сугробы стеклянных осколков, хаотичное нагромождение сверкающего разноцветным лаком металла. Пять изуродованных легковых машин. Наверняка столкновение произошло на большой скорости, невозможно понять, где кончается один разбитый автомобиль и где начинается другой. И ни одного человека. Тишина. Открытые и отломанные дверцы… правда, вон там, на разбитом стекле, брызги крови.

Она издалека заметила на водительском сиденье одной из машин дорожную аптечку. Порылась, достала бинт и туго обмотала колено поверх брюк. Стало заметно лучше. Все равно больно, но она уже могла опереться на поврежденную ногу.

На заднем сиденье чья-то сумка. Туалетная бумага, хлеб… литровый пакет йогурта. Трясущимися руками открутила пластмассовую пробку и сделала несколько жадных глотков. Что тут еще? Лук-порей, паприка, антрекот в вакуумной упаковке. Прокладки, щетка для мытья посуды, даже две – одна уже насажена на ручку, вторая запасная. И вот оно: плитка горького восьмидесятишестипроцентного шоколада. Отломила пару квадратиков, остальное сунула в карман плаща. И допила йогурт – только выдавив последние капли, почувствовала вкус черешни.

Постояла немного с закрытыми глазами, выкинула пустой пакет и двинулась дальше.

Странно, но тревога слегка унялась. Вернее, тревога осталась, но София сообразила: ее действия за последние часы иначе, чем паникой, не объяснить. Типичная паника. И, как ни странно, голод. Чтобы подрос уровень сахара в крови и отступила головная боль, потребовались всего лишь пакет йогурта и шоколадка. Но главная проблема осталась: она двигалась слишком медленно. Посмотрела на часы – так и есть. Прошло уже несколько часов с тех пор, как она села в машину в Люлео. В таком темпе раньше чем через еще пару часов до дома не добраться. Успеет ли? Тревожно вгляделась вверх по течению реки, прислушалась – пока вроде бы все спокойно.

Показались первые дома Виттъерва. Она попыталась ускорить шаг. Чертов посох… кровавые мозоли натерла. Обмотать ладонь рукавом плаща не получалось, рукав все время соскальзывал. А колено… колено после временного облегчения от тугой повязки болело все сильней. Каждый шаг – как удар током. Больничный лист. Самое малое – неделя. Карлос будет прыгать от ярости.

Поселок будто вымер. Дома, судя по всему, пустые, ни одной машины во дворах, никаких играющих детей. Нет… все же кто-то есть. Внезапно открылась дверь и появилась пожилая женщина в накидке от дождя, с маленьким терьером на поводке. Собачка, завидев Софию, встала на задние лапки и начала тявкать.

– Послушайте! – София помахала рукой.

– Да? – Женщина приоткинула капюшон и попыталась угомонить песика.

– Если вы подбросите меня, буду очень благодарна.

– А я никуда не собираюсь.

– Вы же слышали? По радио?..

– Никуда не собираюсь.

– А наводнение?

– Сюда не достанет, – уверенно сказала женщина.

София пожала плечами:

– Что ж… поступайте как знаете.

– Вы же и сами понимаете, сюда не достанет. Дом стоит довольно высоко.

София внимательно посмотрела на реку.

– Может, и не достанет. И в самом деле – довольно высоко.

– Не “может”, а точно!

Кто-то ее убедил. Муж. Или внуки.

– Я-то иду в Расмюран, – сказала София, будто бы ни к кому не обращаясь.

– Вот как…

– У меня там дом. Но пробки на дорогах… никогда таких не видывала. Пришлось бросить машину. Еще и ногу повредила.

И опять:

– Вот как…

– Может, у вас есть велосипед? Завтра же верну.

Женщина быстро отвела глаза, уставилась на присевшую пописать собачку. Не успела та закончить, повернулась и, не сказав ни слова, вернулась в дом и заперлась – София услышала характерный щелчок замка.

Страх… что ж, объяснимо. У страха много обличий.

В следующем дворе она увидела два велосипеда, оба надежно заперты на кабельные замки. Постучала в дверь – никто не открыл. Обошла дом, поднялась на большую террасу с садовой пластмассовой мебелью и газовым грилем, заглянула в большое панорамное окно.

Гостиная пуста. Огромный плоский телевизор. Кожаный диван, витринный шкаф с декоративными вазами, лакированный дубовый паркет.

Осторожно, потом посильнее, постучала в окно.

Никого.

Глубоко вдохнула, зажмурилась и посохом, как пикой, ударила в окно.

С оглушительным звоном посыпались осколки. Но оказалось недостаточно: она пробила только наружное стекло. Пригляделась – тройная рама. По наивысшим стандартам безопасности. Еще раз, и еще. Осторожно, чтобы не порезаться, просунула руку через звездчатое отверстие, нащупала рукоятку замка и нажала. Окно легко открылось.

А та женщина с терьером? Наверняка слышала грохот. И что? Пусть. Надо спешить. Любой ценой. Где могут лежать ключи от велосипедных замков? В кухне? Быстро пооткрывала ящики в белоснежной, только что отремонтированной кухне, порылась среди столовых приборов и салфеток. Дальше – в прихожую, столик под зеркалом… очень вероятно, но тоже пусто. Спальня… Господи, что за люди здесь живут? Двуспальная кровать застелена, как на выставке мебели, покрывало с японским мотивом – стилизованная древесная текстура.

В ящиках ночных тумбочек? Тоже нет.

София вышла из спальни и осмотрелась. Дальше по коридору домашняя прачечная. Стиральная машина, сушильный барабан – все одной фирмы, новехонькое. Из прачечной – дверь в гараж. Не очень большой, но порядок в нем, как и во всем доме, идеальный. У короткой стены небольшой верстак, стенд с инструментами. Может, взять напильник или ножовку по металлу и перепилить кабель замка? Нет… на это уйдет полдня.

Она подняла голову. Под потолком на крюке висит подростковый велосипед. Ярко-голубая рама, толстые, как для велокросса, шины.

София подтащила стремянку и, хоть и не с первой попытки, сняла велосипед с крюка. Тот рухнул на пол.

Все в порядке. Замка нет, шины накачаны. И заносчивое название: Racing Hero.

Через минуту она уже катила по Виттъерву. Колени задевают за руль – не догадалась еще в гараже открутить гайку и поднять седло. Но есть и другой способ: можно превратить велосипед в самокат. Отталкиваться здоровой ногой, а больная пусть отдыхает на педали. Не особенно удобно, но куда быстрее, чем с посохом. И не так больно.

В одном из домов распахнулось окно:

– Возвращайтесь! Там опасно!

Мужчина в окне отчаянно жестикулировал: назад, назад!

София отмахнулась.

– Полиция! – крикнула она в ответ. И небрежно подняла открытую ладонь, будто показывает удостоверение.

Мужчина пожал плечами. Молча провожал ее взглядом, пока она не скрылась за поворотом.

Занимайся своими делами. Мне надо домой. Тебя не спросили…

Она успела проехать – если это можно назвать ездой – еще пару километров, когда услышала за спиной звук двигателя. Обернулась – огромный темно-синий джип, ощерившийся полудюжиной дополнительных фар на бампере. За рулем тот самый тип, что стоял в окне.

– Эй, ты!

София сделала вид, что ее это не касается.

– Ты разбила окно у Туреса!

Она даже головы не повернула. Может, надоест и отстанет.

– Я к тебе обращаюсь! – Он догнал ее, снизил скорость и начал забирать вправо, вытесняя ее с дороги.

София съехала с асфальта на обочину, а потом и на траву, но продолжала упрямо толкать ногой свой детский велосипед.

Джип медленно ехал рядом. Преследователь явно что-то планировал.

– Никакая ты не полиция. Ширяльщица из Будена, вот ты кто.

Прибавил газу и обогнал на пару десятков метров. Затормозил, вышел из машины и заступил дорогу. Высокий, здоровенный дядька лет шестидесяти с седеющей шкиперской бородкой.

София остановилась.

– Я добираюсь до Расмюран.

– Надумала еще один дом взломать?

– Я там живу.

– А почему я тебя не знаю?

– Я чуть не каждый день… какое там каждый! Дважды в день проезжаю мимо. Темно-зеленая “тойота”. Наверняка видел.

Он задумался и посмотрел на нее изучающе. Видно, прикидывал, нет ли у нее с собой ножа.

– Дальше не поедешь.

– Не тебе решать.

– Почему же не мне? Именно мне.

Он намного сильнее, к тому же у нее повреждено колено.

– Вода поднимается, – сделала она робкую попытку.

– И что?

– Наводнение!

– Знаю. Скажи спасибо, что я о тебе позаботился.

– У меня там дочь! Одна в доме. Лучше бы подбросил меня до Расмюран.

Могла бы сказать “пожалуйста”, или “очень прошу”, или что-то в этом роде.

Но не сказала.

– Забудь, – произнес он тихо, будто обращался сам к себе.

Она в панике огляделась. В канаве полно всякой дряни: бутылка, смятые пивные банки, булыжник. Булыжник! Не очень большой, но внушительный.

Она схватила камень и подняла над головой.

– Если кинешь, тебе конец, – угрожающе произнес бородач.

– Не в тебя! В твой поганый джип! – отчаянно завизжала София.

Он замер.

– Еще шаг – и кину. Будь спокоен, постараюсь.

Он открыл рот и закрыл. Повернулся к машине, словно желая ее защитить.

– Повредишь машину – убью.

– Назад, – сжав зубы, прошипела София.

Шкипер замер. София сделала замах. Может, успеет сообразить: она не шутит. Он отступил на шаг, но это был лишь прием. В следующую же секунду с поразительной для его возраста скоростью рванулся вперед, раскинув руки и прикрыв спиной машину, как хоккейный вратарь.

И она швырнула камень – навесом, как кидают шары в игре. Булыжник перелетел через нападавшего, странно закрутился в воздухе и звучно ударился о капот. Из горла шкипера вырвалось яростное, почти звериное рычание. Он бросился на нее со сжатыми кулаками. Зрачки как у акулы, успела заметить София. Ничего человеческого. Она подняла перед собой велосипед, но он одним рывком отшвырнул несчастный Racing Hero в сторону.

София как завороженная смотрела на его руки – они росли на глазах, белые, с на удивление тщательно ухоженными ногтями. Попытался схватить ее за плащ и повалить, но она исхитрилась увернуться. Он ударил ее раскрытой ладонью по лицу. Удар получился не сильный, вскользь, но что-то оцарапало кожу. Что у него в руке? Нож? Нет, вероятно, это обручальное кольцо.

Мужик потерял равновесие, споткнулся и упал.

Сейчас поднимется, и ей конец.

Взгляд заметался по сторонам. Бутылка в канаве. Схватила, одним ударом отбила горлышко и выставила перед собой. Наверняка испугается опасно поблескивающих, острых как бритва стеклянных зубцов.

Похоже, не испугался. Или, ослепленный яростью, не увидел. Бросился на нее, размахивая кулаками. Короткий чавкающий звук… в первый момент он, кажется, ничего не заметил, но внезапно остановился – из резаной раны на руке хлынула кровь.

– Ах ты сука… сука…

София кинулась к машине. Надежда оказалась напрасной: ключей в замке не было. Но ей повезло: оттесняя ее с дороги, он вывернул колеса к канаве. София отпустила ручной тормоз, поставила джип на нейтраль и выскочила. Машина поползла к канаве. Преследователь пытался остановить кровь и не сразу понял, что происходит. Рванулся к машине, успел впрыгнуть в кабину, но было уже поздно: передние колеса съехали с дороги, и джип остановился. Жаль, что не перевернулся, подумала София, дохромала до велосипеда, вскочила в седло и покатила, неуклюже отталкиваясь. И не оглядывалась, только прислушивалась к натужным взрёвам мощного двигателя и безнадежному вою буксующих в мокрой глине колес.

Не догонит.

Висок саднит после удара. К тому же, скорее всего, рассечена бровь, и левый глаз почти не открывается, да еще и сильно тошнит. Но она приближается к дому, а это самое важное. Теперь ее никто не остановит. Она едет к Расмюран, в дом у реки.

Осталось совсем немного.

Глава 47

Видимо, вертолет обо что-то ударился при посадке, его сильно кренило, но Винсенту Лаурину было наплевать.

Эйнар. Эйнар. Эйнар.

Эйнар и Хенни в холодных объятиях реки. Он остался один.

Сделал широкий разворот над водой. В мутном потоке плыли останки домов, искореженные крыши, мебель – целый мир, все, из чего люди строили жизнь. Мяукающий котенок, насмерть перепуганная мать, двое детишек в ярких комбинезончиках, Эйнар, Хенни… Ничего и никого не осталось, все поглотила серо-бурая жижа. Перегной жизни, ее окончательный цвет.

Собственно, и ему полагалось быть там. Он не мог объяснить, что заставило его поднять машину в воздух. Какой смысл? И что теперь на очереди? Лететь к массиву Порте и завершить, как задумал? Уже была такая возможность. Несколько минут назад…

Но каждый пилот отчасти робот. Плот-Никлас[26]. Выполняет запрограммированные и отшлифованные до рефлексов механические движения независимо от сознания и обстановки. Если бы сейчас, в эту минуту, погасла Вселенная, он продолжал бы жать на педали и рычаги и следить за показаниями приборов. Оказывается, можно жить и так – как робот. Надежный автопилот, аккуратно облетающий зазубренные горные пики, торчащие из внезапно возникшего хаоса взбунтовавшейся воды.

Отпустить рычаг. Откинуться в кресле, закрыть глаза и отпустить рычаг. Десять секунд. Пусть двадцать. Самое большее – тридцать, и все кончено.

Он так и сделал, отпустил рычаг, но рука помимо воли тут же потянула его на себя. Тело сопротивлялось. У тела были свои желания. Какие? Поскорее попасть домой, к примеру. Встать под горячий душ. Домой? Это куда – домой? В сад с выкопанными пионами?

Не надо было этого делать. Дались ему эти пионы… Теперь валяются в овражке в лесу, а могли бы напоминать о Хенни.

На глаза навернулись слезы. Внезапно возникло желание напиться вмертвую, больше ни о чем не думать, превратиться в тесто, в безмозглую амебу. Как Эйнар. Он никак не мог понять… да этот тип конченый алкаш! И Хенни оставила его ради этого пьяного, жирного болвана? А может, это любовь? Похоже… даже наверняка. Настоящая любовь. И если так, то что это значит? А вот что: ему, Винсенту Лаурину, любовь недоступна. Жизнь чересчур коротка, чтобы такому научиться.

А теперь у Эйнара сколько угодно питья. Продолжает похмеляться. Видно, начал еще до завтрака, а теперь валяется где-то там, среди развалин своей роскошной виллы. Захлебнулся, не приходя в сознание.

А он, Винсент, сидит за штурвалом вертолета. Машина повреждена, топливо кончается. Но в воздухе держится, несмотря на все жесткие посадки. И он ею управляет.

Провел по глазам тыльной стороной ладони. Рука мокрая. Ловиса… что он ей скажет? Мама погибла. Мамы больше нет, и в этом отчасти и его вина. Он обязан был отказаться лететь к Эйнару. Надо было высадить Хенни на поляне у овражка:

– Вот тебе твои вонючие пионы.

И тогда она была бы жива. Разъярилась, начала швырять в него камни, ругаться на чем свет стоит, но не погибла бы. Он мог спасти ее жизнь.

Внезапно вертолет слегка тряхнуло. Винсент очнулся – похоже на внезапный порыв ветра. Рефлекторно выправил машину и тут же заметил – баланс изменился. Крен исчез. С удивлением выглянул в окно. Сначала услышал легкий всплеск – то ли услышал, то ли показалось. И только потом заметил белую розетку пены. Он не сразу связал этот всплеск со странным поведением машины, но понял почти мгновенно: с вертолета что-то упало.

Винсент вгляделся. В мутной беспокойной воде мелькнул малиновый сполох.

Хенни!

Исчезла.

Винсент заложил крутой поворот. Слишком крутой, машина потеряла высоту и стабильность. Автоматически выправил, не отрывая глаз от реки. Никого. Река поглотила надежду. Он лихорадочно следил за течением, пытался запомнить ориентиры…

Как это возможно? В последнюю секунду перестала нянчить Эйнара и бросилась к вертолету? Успела уцепиться за шасси? И кричала, конечно… кричала как могла, но разве расслышишь за грохотом мотора и воем лопастей? Держалась до последнего, а потом сил не хватило. Заледенели руки, отчаяние пересилило желание жить.

Куда могло ее унести? Или угодила в водоворот и ее засосало на дно?

Винсент кружил в десяти метрах над потоком, взбивая пену ветром от лопастей, наращивал спираль и вглядывался, вглядывался… вглядывался так, что забывал сморгнуть и глаза казались чужими. Может, чуть ниже по течению, вон там, у сломанной ветлы? Господи, сколько мусора… Белое пластмассовое ведро, несколько сбитых досок, наверняка бывший кусок веранды. И мутная, глинистая вода, ледяная, маслянистая на вид жижа, стремящаяся в бесконечность.

Стоп… что-то малиновое… старый пластиковый пакет? Нет, это не пластик. Ткань. Похоже на ткань. Но не шевелится… мало ли что?

Винсент перевел машину в режим зависания, открыл дверь и что есть силы крикнул. Кричал и кричал… Голос расщепился надвое, потом еще надвое, и еще… кричал, покуда не почувствовал в гортани металлический привкус крови.

Пошевелилась?

Он чуть не уронил машину. Судорожно схватился за рычаг подъема – снова сработал рефлекс. Баланс восстановлен.

А где малиновая куртка? Опять скрылась под водой? Нет… вон она. Похоже на смятый мешок. Не шевелится. Медленно плывет по течению… нет, чуть медленнее. Почему-то медленнее.

Внезапно увидел руку. Слабый взмах, безнадежная попытка повернуться в воде.

На этот раз он снизился до предела, который во всех инструкциях считается недопустимым. Тем более когда невозможно уследить за плывущими бревнами, остатками домов. Порыв ветра, машину качнет, шасси зацепится за топляк – и пиши пропало. Вертолет, твой верный слуга, опрокинется, как жук на спину, и станет малозначительной частью всего этого апокалиптического мусора. Поплывет вместе с ним.

Опять выпала из поля зрения. Он доверился интуиции, чиркнул шасси по воде. Сможет ли она? Хватит ли сил? Осторожно приподнял вертолет – как будто бы нет, никакой дополнительной тяжести не почувствовал. Но ведь и раньше не чувствовал, думал, что повреждено шасси. Может, Хенни без сознания? Или просто выбилась из сил? Или вообще у нее нет желания жить? Хочет остаться там. С Эйнаром.

Винсент взял немного влево. Что-то тяжелое ударило в стойку – должно быть, бревно. Лишь бы не застряло. Отлетел чуть в сторону… вроде бы освободился. Набрал высоту, но машина стала тяжелее. Может, какая-то доска или отломанный сук? Видеть он не мог, но малиновое пятно в воде исчезло. Он не стал вглядываться – все равно это был последний шанс. По корпусу вертолета при малейшем повороте проходила легкая вибрация. Он вспомнил, как перевозил убитых лосей на саамской осенней охоте – корпус вертолета вздрагивал при любом качании подвешенной на стальном тросике туши. И все время казалось, что он слышит крик. Винсент понимал, что это иллюзия, невозможно перекричать рев мощного турбодвигателя. Везде одно и то же – взбесившаяся река, мутные потоки, хаос. Летел очень низко, четыре-пять метров. С такой высоты много не увидишь. Надо бы подняться повыше, но он не решался – вдруг она не удержится.

Заметил вдалеке прямую черту. Дорога? Нет… высоковольтная линия. А дальше лес.

Держись, Хенни. Винсент поднял машину метров на двадцать и полетел над макушками деревьев. Лес ощетинился пиками елей, как средневековое войско. Слава богу, оказался небольшим. За лесом уже луг.

Винсент опять опустил машину, несколько секунд летел над заросшими пожелтевшей травой кочками, давно отцветшим иван-чаем и осотом.

Садиться он не решился, чтобы не придавить Хенни шасси. Завис в метре и выждал. Когда понял, что она уже на земле, отлетел метров на двадцать и посадил машину – небрежно и жестко. Не выключая двигателя, сорвал наушники, спрыгнул на землю и побежал к Хенни, машинально отметив, что никакой ошибки при посадке не совершил. Лучше не посадишь, на этом лугу не найти более или менее ровного участка. Он несколько раз споткнулся, поскользнулся на раскисшей глине и чуть не упал, проклиная этот луг и эту бесконечную, заполонившую весь мир воду. Эта чертова осень испортила все, его жизнь утонула в льющейся с небес серой ядовитой слюне.

Яркое малиновое пятно выглядело совершенно чужеродным в мутном промозглом пейзаже. Как роскошный садовый пион, вываленный из тачки в лесной овраг.

– Хенни!

Куртка насквозь промокла, прилипла к телу. Швы потемнели. Хенни лежала на боку, уткнувшись лицом в траву.

Он опустился на колени, потряс за плечо… надо же что-то сделать, она должна очнуться.

– Хенни…

Осторожно повернул, она оказалась неожиданно тяжелой. Что-то хрустнуло. Волосы облепили лицо. Он отвел их в сторону – глаза широко раскрыты, как при шоке.

– Все хорошо, Хенни… теперь все хорошо. Мы на суше. Мы оба на суше…

Не отвечает. Что-то не так.

Мощный удар паники. Наклонился поближе – слава богу, дышит. Быстрое поверхностное дыхание, грудь еле заметно поднимается и опускается.

– Тебе холодно?

Кажется, услышала. Губы и ноздри задрожали, как у кролика. Он торопливо снял летную куртку, укрыл ее и подоткнул со всех сторон, укутывая, как маленького ребенка.

– Летим в больницу, Хенни.

Те же пустые, немигающие глаза. Время… что-то случилось со временем. Оно идет слишком медленно, будто преодолевает сопротивление своего вечного спутника – пространства.

Винсент подвел руку ей под спину и попытался ее посадить.

– Поднять тебя? Посадить? Подскажи, что мне делать? Нести?

Нести… вряд ли он ее донесет. Она должна идти сама, а он ей поможет, заведет руку себе за шею и будет поддерживать за талию.

Из горла Хенни вырвался хриплый крик. Она начала отбиваться, и он ее отпустил. Возможно, причинил ей боль.

– Что с тобой, Хенни?

Лицо ее исказила страдальческая гримаса. С тихим стоном показала вниз.

Нога. Наверное, сломана нога. Он осторожно ощупал бедро, колено, голень. Потрогал ступню. Никакой реакции – мышцы расслаблены и неподвижны. Вроде бы переломов нет.

– Пошли, – решил Винсент.

Хенни попыталась его ударить. Винсента ни на миг не оставляло чувство, что надо торопиться, времени нет. Ей срочно нужна медицинская помощь. Не обращая внимания на сопротивление Хенни, поймал ее руки, прижал к туловищу и поднял. Колени подогнулись, бедра начали дрожать. Силы были на исходе.

– Помоги же, Хенни!

И опять этот влажный, отвратительный хруст. Хенни тоже его услышала и начала отчаянно царапать ногтями его руки.

Винсент опустил ее на траву.

– Я не могу тебя здесь оставить! – выкрикнул он чуть не со слезами в голосе. – Что я потом скажу людям? Себе самому?

Вот так всегда и начиналось. Его первая подача, сейчас она что-нибудь съязвит в ответ. Все как всегда.

Но Хенни молчала. Белое, бескровное лицо, смотрит куда-то в сторону. Только сейчас он заметил пузырящуюся пену в углах рта. Пена на глазах становилась все гуще и темнее.

– Потерпи, Хенни… Прости меня.

Он попытался вытереть пену ладонью, но только размазал по лицу. Голова ее безвольно моталась из стороны в сторону, он осторожно положил ее себе на бедро. Погладил по голове, потом еще раз. Глаза ее постепенно закрывались, становились все уже. Это пугало его – она должна оставаться в сознании. Нагнулся, прикоснулся губами к холодной щеке и вздрогнул, настолько мягкой и нежной показалась кожа. Прикосновение превратилось в поцелуй, очень нежный и осторожный, – он и сам не понял, как это получилось. Прихоть памяти? Время сделало петлю и встретилось само с собой: они опять в Рауте… их первые выходные вдвоем. Ночь в маленьком прицепе, единственный пойманный голец, запах оленьих шкур и керосинового камина.

Внезапно ее начал бить озноб. Замерзла… еще бы не замерзнуть. Он прижался к ней, попытался согреть, но успеха не добился, дрожь перешла в конвульсии.

– Они в лесу, в овражке, – беспомощно прошептал он. – Я тебе покажу, они наверняка живы…

Слышит ли она? Руки ее свело судорогой, пальцы сжались, как цветочный бутон. Он зачем-то раз за разом пытался их расправить. Почему-то было важно, чтобы рука ее вновь стала мягкой и податливой.

Глава 48

Неукротимая рвота. Река вырвалась наружу с мерзким бараньим блеянием. Вся река Люлеэльвен, во всей своей длине, от ручейков в Аккаяуре до фьорда Грошель в Ботническом заливе, а между ними – полкоролевства. Река пряталась в ее внутренностях, как свернувшаяся в клубок кобра, а теперь вырвалась наружу. Ожерелье из миллиардов молекул воды, сверкающие нити, соединяющие реку, ее, Ловису, ее ребенка, всех, кто живет и умирает в эти жуткие часы.

Она не могла вспомнить, как ей удалось высвободиться. Колючие ветви, иглы… похожа на упавшую в воду белку. Она видела однажды: крошечная, уменьшившаяся раз в пять, насквозь промокшая, с огромными, полными ужаса глазами. Каждый раз, когда с натужным скрипом ломалась очередная доска, Ловиса вспоминала Йельмара Нильссона, как тот с помощью примитивного старинного стусла неторопливо выпиливал в торцах правильные треугольники.

Ласточкин хвост. Надежнее замка не бывает.

Но и надежность имеет пределы. Дома умирают, как и люди. Впереди был слышен рев тяжелой, как свинец, воды у плотины в Порьюсе, похожий на неразличимо частые удары миллионов огромных кувалд. Ловиса кожей ощущала гигантское давление воды, неумолимо подталкивающей полуразрушенный дом к смертельному водопаду.

Внезапно раздался странный звонкий звук, будто лопнула струна, послав в мир жалобные предсмертные обертоны. Как электрический удар в сердце – она сразу поняла, что значит этот звук. Тросик, кое-как удерживающий дом на якоре, лопнул. Дом наклонился еще больше, и река ринулась, равнодушно пожирая кухонную мебель, выламывая дверцы ящиков – все, что как-то еще держалось благодаря искусству Йельмара Нильссона. С треском рушились оконные рамы. Она из последних сил вжалась в ствол сосны.

Пришел конец. До Порьюса совсем близко, а там водопад, который не пережить. Плыть? Где там… такое течение ей не одолеть ни за что.

И тут она услышала крик. Не сразу поняла откуда – уши заложены водой. Ствол слегка повернулся… Что-то мелькнуло? Какое-то движение?

– Сюда!

Мужской голос… низкий и в то же время писклявый.

– Я… не могу…

Дом закрутило в водовороте так, что она вновь оказалась под водой, не успев задержать дыхание. Кашляя и отплевываясь, Ловиса вынырнула.

– Быстро!

Только сейчас она увидела лодку.

Ужом проскользнула между веток и сразу поняла: не успеть. Ее несло вниз по течению, а лодка если и двигалась в том же направлении, то намного медленнее.

И тут Ловиса вспомнила про свой шухпан. Тот, что едва не стал ее убийцей. Сняла с себя аркан, быстро, как могла, свернула в полуметровые петли и кинула. Из очень неудобного положения, не так, как кидают оленеводы – прямо, хлестко, почти параллельно земле. Нет, бросок получился вялый. Она почувствовала, как неуклюже повернулась плечевая кость в своей капсуле, как ушла вбок лопатка, как дернулась ключица, с каким трудом выпрямились окоченевшие пальцы.

Аркан медленно, словно неохотно, разворачивался в воздухе. Петля куда-то упала, куда – она не поняла.

Шухпан натянулся. Чувствительный рывок. Из лодки донесся одобрительный крик. Слов за ревом воды она не расслышала, но на всякий случай потуже намотала аркан на запястье и высвободилась из колючей паутины веток и сучьев. Собственно, и в этом ей помог все тот же умница-дом Йельмара Нильссона: отдавшись течению, вместе с сосной он поплыл дальше, как остов погибшего корабля. Ей надо было только не отпустить шухпан.

Только не отпустить шухпан.

Вот когда она ощутила всю силу реки. Река неумолимо тащит ее дальше, но кто-то ее удерживает, тянет к себе. Ловиса попыталась отталкиваться одеревеневшими от холода ногами, но ничего не вышло, ноги словно срослись между собой, как у русалки. Намокшая, тяжелая одежда тянула на дно, лицо заливала вода, не давая вдохнуть.

– Сюда! Сюда!

Под руку ей попалось что-то мягкое, похожее на резину… человеческое ухо! Не может быть… Ловиса обомлела от ужаса.

Чья-то рука ухватила ее за воротник и втащила через релинг. Лодка опасно накренилась. Она кое-как перевалилась через борт, ударившись обо что-то, успела только заметить, что уровень воды в лодке почти такой же, как в реке.

– Не пугайся… это Хинкен. Всего-навсего Хинкен.

Она узнала его: Гуннар Ларссон. Ветеран “Ваттенфаля”. Часто видела, как он прогуливается по поселку. Седые волосы прилипли к темени, говорит будто сквозь вату. И дрожит мелкой дрожью, как собака.

– Спасибо, – кое-как выговорила она, откашлявшись и отплевавшись.

Старик отвернулся и дернул за стартовый шнур.

Вр-р-р… Мотор буркнул коротко и безнадежно.

Дом Йельмара Нильссона приближался к водопаду. Его перевернуло течением, но стены все еще держались. Крыша уперлась в торчащий из-под воды обломок плотины, дом встал на дыбы и на несколько мгновений замер, но давление воды пересилило. Сначала медленно, потом все быстрее дом завращался и рухнул в пропасть.

– Отчерпывай! – крикнул Гуннар и ткнул пальцем в кожух мотора.

Тяжелый, грязный, заляпанный смазкой. Она зачерпнула воду и вылила за борт. Совсем рядом с Хинкеном.

Но Хинкена уже не было. Пиджак отцепился от соснового сука, и Хинкен начал медленно кружиться, увлекаемый почти незаметным водоворотом. Кружиться и отплывать все дальше от лодки. Видна была только массивная спина в темно-сером шерстяном пиджаке, похожая на спину бегемота.

Еще несколько рывков – результат тот же. Короткое влажное урчание – и тишина. У Гуннара устала рука, он время от времени опускал ее и встряхивал: пальцы сводила судорога. Беспокойно поглядывал вверх по течению, откуда несло горы мусора. Дерево побольше – и лодка перевернется. Или еще хуже, ее сорвет с якоря и потащит к водопаду. Он и так чудом избежал гибели, его запросто мог раздавить дом. Если бы захотел, мог бы похлопать по стене. Гуннар прекрасно знал, что это за дом, – знаменитый на всю округу дом Йельмара Нильссона. Случайность. И еще одна случайность, тоже больше похожая на чудо, – он расслышал за шумом бурлящей воды женский захлебывающийся кашель.

Гуннар снова дернул за шнур. На этот раз звук изменился, стал ниже тоном, послышался короткий треск. Гуннар сразу понял: наконец-то сработало зажигание. Свечи не забросаны, значит, шанс есть. Мотор жив.

– Отталкивай мусор! – крикнул он.

Лодка очень медленно, но неуклонно приближалась к водопаду.

Ловиса начала торопливо отталкивать сучья, доски – все, с чем не хотела расставаться вырвавшаяся из плена могучая река. Саднящие ладони кровоточили. А Гуннар раз за разом склонялся над мотором, брался за замусоленную ручку стартового шнура и беспрерывно его дергал.

Вр-р-р-р-р-р…

Он успел схватиться за рукоятку газа и повернуть. И в самом деле – обороты прибавились, мотор заработал, но тут же смолк, будто устыдился своей смелости. Гуннар прекрасно знал, что это значит – плохая подача топлива. Засоренный карбюратор, спекшийся топливный фильтр… Годы и годы наплевательского отношения к верному другу. Две минуты, не больше, – разобрать карбюратор, продуть, почистить и поставить на место. Раз в год хотя бы.

Внезапно мотор довольно бодро чихнул, и из выхлопной трубы повалил белый, маслянистый двухтактный дымок. Гуннар убавил газ – помогло. Но мотор проработал лишь несколько секунд и опять заглох.

Еще одна попытка. Теперь он включил скорость и чуть прибавил газ. Винт начал было взбивать воду, но тут же замер.

– Плотина! Порьюсская плотина! – в ужасе крикнула Ловиса.

Они и в самом деле двигались к водопаду все быстрее. Давление воды нарастало, и маленький якорь не выдерживал, его волокло по дну.

– Отталкивай же мусор! Освободи дорогу, сейчас поплывем.

– А якорь?

Ловиса подползла к носу. Якорный канат на месте, но так называемый прямой узел намок и настолько туго затянут на стальном кольце, что развязать без инструмента – даже думать нечего. Был бы нож. Может быть, вывинтить кольцо? Попробовала – сидит намертво. Наверняка закреплено изнутри заржавевшей гайкой. Перегрызть, как крыса? Вкус плесени и пластика… Зубы скользят, не причиняя узлу ни малейшего вреда.

– Нужен нож!

– Нет… ножа нет.

Она полезла в карман, и рука тут же наткнулась на что-то твердое. Вытащила на свет – блеснул металл. Та самая открывашка для консервов, которой она вскрыла банку с сосисками. Ни секунды не мешкая, Ловиса принялась пилить мокрую веревку крошечным лезвием.

Канат постепенно становился все тоньше и через пару минут с глухим уханьем лопнул. Лодку развернуло и понесло течением.

– Погоди! – в отчаянии крикнул Гуннар, но было уже поздно. Лодку несло к водопаду.

Гуннару удалось вновь запустить мотор, лодка двинулась было против течения, но успех был недолгим – двигатель опять заглох, и опять их потащило к бездне.

Еще одна попытка. На этот раз он осторожно прибавлял газ, а свободной рукой сжимал резиновую грушу на шланге.

– Подними бак! – пришла в голову мысль.

Ловиса, с трудом удерживая равновесие, перебралась в кокпит и взялась за когда-то красный, а теперь облезлый и помятый бензобак. Каблуком вышибла удерживающие его деревянные рейки и подняла на уровень груди, стараясь придать горизонтальное положение. Тревожно легкий, только где-то на дне слабо плещется бензин.

Двигатель опять заглох. Еще одна попытка… скорость, осторожно прибавить газ…

Винт заработал. Корма немного осела, а нос приподнялся. Мотор начал чихать, и Гуннар сразу убавил газ, добиваясь оборотов на минимальном уровне, позволяющем справиться с течением. Ловиса держала бак как святыню, как урну с прахом родственника. Осторожно оглянулась назад, туда, где река, не желая расставаться с Хинкеном, исчезала в густом облаке водяного тумана.

И тут же, прямо на ее глазах, тело исчезло. Как темная, неуклюжая птица полетело оно в кипящую бездну, нелепо переворачиваясь в воздухе.

Как странно, подумал Хинкен. Я вижу себя с высоты.

Он парил в водяном дыму над обрывом, а его тяжелое тело кувыркалось в кипящем провале.

Глава 49

Уже замахиваясь, Барни был уверен: вот сейчас он попадет. Как при акробатическом прыжке на батуте или безукоризненном свинге в гольфе, когда человек чувствует и даже знает: ошибки не будет. Глаз передает информацию мозгу, мозг реагирует, а каждое мышечное волокно, каждое сухожилие, каждая косточка выполняет его приказы мгновенно и безошибочно. Все тело превращается в идеально отточенное оружие. Барни прекрасно помнил свою короткую юношескую карьеру в метании копья. Раз за разом тот же разбег, то же короткое пружинистое движение, то же впившееся в землю, вибрирующее копье. Воткнутые в месте приземления вешки. Раумо, тренер, настаивал: продолжай тренироваться.

– Все дело в траектории, – говорил он на своем певучем финско-шведском диалекте. – Что отделяет тебя от мирового рекорда? Труба. Невидимая гнутая труба траектории копья. Ты должен найти ее, эту точку, где она начинается. Нелегко – труба тонкая, диаметром не больше монеты в одну крону, к тому же, как сказано, невидима. Вроде бы всего-то надо научиться находить эту невидимую дырочку, а когда нашел – попасть. Будешь метать копье всю жизнь – когда-нибудь наверняка повезет. Попадешь в это единственное отверстие под единственно точным углом, и воздух будто сам засасывает снаряд, аж с чмоканьем – плопп! – и вот тебе пожалуйста! Бросок мечты. Мировой рекорд.

Раумо также советовал изучать траекторию мочи, когда писаешь.

– Эта парабола – точное отражение полета копья. Подними член, старайся направить струю подальше и следи за углом атаки.

Барни быстро надоели тренировки, но слова тренера он запомнил на всю жизнь. И сейчас, именно в эту долю секунды, когда камень вырвался из самодельной пращи, он знал: попал.

Красноватый камень, даже не красноватый, а цвета охры. Прежде чем начать новый обстрел, он собрал небольшую кучку камней. До сих пор той девке, там, на островке, удавалось уворачиваться. Она изгибалась, наклонялась, отскакивала – и камни летели мимо. Но этот летел по другой траектории. Он поднялся довольно высоко, а потом, в верхней точке, замер, как будто выбирая цель, и опустился, вращаясь и словно бы меняя направление. Она попыталась увернуться, но опоздала – камень угодил ей в голову. Девица, правда, успела соорудить какое-то подобие шлема из капюшона дождевика, перчаток и чего-то лилового. Шарф, должно быть. Но помогло мало, потому что она зашаталась, явно теряя сознание. Камень скатился с бетонного пятачка и с плеском упал в воду.

Этим моментом было бы глупо не воспользоваться. Барни торопливо вложил в пращу новый камень, швырнул – и грубо промазал. Слишком уж разгорячился. Но следующий снаряд опять попал в цель, на этот раз в бедро. Он с удовлетворением приметил: ага, вытирает кровь со лба… Зарядил следующий камень. Теперь он не торопился. Понимал: победа будет за ним. Еще одно попадание, в запястье. Нелепо подняла руку – кисть висит под совсем уж неестественным углом.

Внезапно Барни почувствовал что-то вроде сострадания и опустил пращу. Вообще-то и эта уже заплатила, как и та, первая. Можно бы и оставить все как есть… но она же проболтается. Суд, снюты…[27] И кто поверит здоровенному парню? Ему, видите ли, размозжила челюсть хрупкая женщина…

Села на бетонный выступ и не двигается. Даже уворачиваться, бедняга, больше не в состоянии. Голова с каждым попаданием опускается все ниже, но все же упрямо поднимается, как у боксера, повисшего на канатах. Почти в отключке, а сдаться гордость не позволяет.

Барни уже почувствовал вкус победы, расслабился, несколько раз промазал, и снаряды кончились. Пришлось собирать и снова начинать обстрел.

Второй или третий камень попал в скулу. Голова откинулась, как от пощечины, и женщина начала крениться в сторону, как в замедленной съемке. Барни почему-то вспомнились телевизионные кадры вьетнамской войны: облитые напалмом, пылающие буддистские монахи продолжают качаться в медитативном трансе и в конце концов один за другим падают – кто на бок, кто навзничь.

И она тоже упала. Рука судорожно – скорее всего, уже бессознательно – ухватилась за огрызок бетона, но бурлящий поток тут же смыл женщину и понес к водопаду у дамбы в Суорве.

Барни Лундмарк несколько мгновений стоял неподвижно, словно вслушиваясь в глухой рев реки. Болел локоть – должно быть, порвал какую-то связку в одном из бросков. А про рот и говорить нечего – остатки зубов врезаются в небо, точно ножи, и дергает, как током; наверняка обнажены зубные нервы, вся пульпа.

Только сейчас Барни осознал, насколько он измучен. Выбросил самодельную пращу и проследил, как она исчезла в водовороте, стала частью многотонного природного и созданного человеческими руками мусора. Кусты, деревья, обломки заборов, шкафов, стулья, даже фанерный самолет с какой-то детской площадки. Никому и в голову не придет как-то связать его с двумя погибшими женщинами – во всем виновата река. Река измолотила их о камни и унесла с собой. Если шире посмотреть на вещи, так оно и есть. Эти проклятые дожди…

А зубы? Ничего удивительного: упал и ударился о бетон. Нет, еще лучше: производственная травма. Несоблюдение техники безопасности – небрежно закрепленный газовый баллон сорвался с крепления, а ему не повезло, оказался рядом. Вот это правильно. Тогда другое дело. Тогда, считай, полученное на рабочем месте увечье со всеми вытекающими последствиями: профсоюз, страховка и куча денег. Хватит и на ремонт челюсти, и на отпуск.

Все-таки у меня железная психика, похвалил Барни Лундмарк себя. Надо же – такая ясность в мыслях после всего, что он пережил. А теперь поскорее добраться до главной дороги. Не так уж далеко. А там сесть у обочины и ждать помощи – в конце концов кто-то же должен заметить его бедственное состояние. И еще вот что: нужно потребовать новый телефон. Пусть “Ваттенфаль” оплатит новый телефон. Они и так ему кругом задолжали.

Барни встал и замер: на огрызке бетона, где только что плясала эта деваха, что-то блеснуло. Осколок стекла, что ли… откуда там стекло? Вгляделся и похолодел: телефон.

Это ее телефон.

Выронила, должно быть. Или выпал из кармана, когда летела в воду. Нет… вряд ли. Как такое может быть: выпал, значит, и сам, по своей воле, аккуратно втиснулся в расщелину? Чушь, никуда он не выпал, она сама успела его туда засунуть. Спрятала для потомков, так сказать.

И почти все время девка держала телефон в руке. Барни тогда решил, что она пытается куда-то дозвониться. А вдруг она фотографировала? Или, еще того чище, снимала видео? Вот это нехорошо. Очень и очень нехорошо. Могла и написать что-то о негодяе, работнике суорвской плотины, который убил ее подругу, а теперь пытается забить ее камнями, как в Средние века. Тогда дело плохо. Тогда начнется ад – допросы, арест и сплетни в поселке. До смерти не отмоешься.

Закружилась голова, тошнило так, что вот-вот вырвет. Наверняка сотрясение мозга. Он ощутил такую слабость, что был вынужден сесть, судорожно сглатывая скопившуюся во рту клейкую, с железным привкусом, слизь.

А может, и обойдется. Только бы у реки хватило мощи раздробить этот непонятно как устоявший бетонный островок. И все, проблема решена – мобильник упадет в ил, и там его никто и никогда не найдет. Разве что какой-нибудь дотошный археолог лет через пятьсот, а то и тысячу. Найдет, вытащит карту памяти и сдаст в музей: вот, мол, какие драмы происходили в наших краях в древности.

А если нет? Если телефон все-таки найдут не археологи, а снюты?

Господи, как хочется пить… Если бы у него был с собой его полулитровый термос с кофе. Если бы время можно было отмотать назад…

Кофе? Сварен на чистейшей воде…

Спасибо, вы очень добры…

Что ей стоило так ответить… что ей стоило выпить эту чашку кофе. Тогда были бы живы и она, и ее подружка.

Глава 50

Дом у реки все ближе. Обычно София чувствовала облегчение. Дневной стресс отпускал, распрямлялись плечи, словно с них сняли тяжкий груз. Забывались все дневные неприятности, а от вида искрящейся серебром реки начинало сладко щекотать веки. Оазис, тень раскидистого дерева в саванне, где уставшая львица может спокойно дожидаться, чтобы вечерние облака заслонили грудью палящие лучи тропического солнца и дали желанную прохладу.

Теперь уже не отталкиваясь, а, наоборот, придерживая здоровой ногой велосипед, спустилась по крутому откосу. С коленом стало хуже, она уже не могла выпрямить ногу, нога так и осталась в полусогнутом положении. Одежда прилипла к телу, а глаз окончательно заплыл. Веко на ощупь напоминало перезревший фрукт.

София въехала во двор и остановилась у крыльца. Все как обычно. Ровное, еле слышное журчание реки. Возникло желание приложить ухо к земле, как к железнодорожным рельсам, когда стараются уловить далекий грохот поезда. Но для этого надо слезть с велосипеда, она и слезла, что обернулось адской болью, в колено будто стамеску вонзили. Она вскрикнула и упала, едва не теряя сознание. Несильно стукнулась головой о ступеньку. Полежала несколько мгновений. Из-под крыльца тянуло запахом сырой земли. Постепенно в глазах прояснилось, София собралась с силами и села. Непослушными пальцами поискала в правом кармане – старая квитанция, тюбик губного бальзама. И все. Ключи от дома исчезли. Обомлев от ужаса, обшарила другие карманы – пусто. Должно быть, выронила где-то среди этой сумасшедшей суеты.

Опустила плечи, закрыла глаза и представила здоровенного седобородого мужика около джипа в канаве. И дальше, дальше… нескончаемая пробка от Севеста до госпиталя в Сюндербюн, несчастный парень, у которого она украла мотоцикл, развязка с Ржавым Мячом… и, наконец, бутик Карлоса, где Марина, наверное, и сейчас переставляет с полки на полку никому не нужные безделушки.

Нажала на ручку – заперто. Разумеется, заперто, а чего она ожидала? Щадя больную ногу, встала, дотянулась до дверного звонка и уловила слабое звяканье внутри.

– Открой, Эвелина! Это мама!

Позвонила еще раз и напряженно вслушалась. Попыталась хотя бы угадать присутствие дочери, представить, как она лежит, завернувшись в одеяло, как голубец. Непробиваемый кокон молчания.

– Эвелина, это мама! Нам надо уходить!

Никакого ответа. А может, дочь все-таки пошла в школу?

София торопливо вытащила скользкий мобильник – дисплей не засветился. Попробовала перезагрузиться – пустое. Либо намок, либо разрядился.

Начала колотить ладонью по косяку двери, так, что весь дом завибрировал. Это-то должно ее разбудить? Если не откроет, значит, точно в школе. Тогда и ей здесь делать нечего, тогда надо спасаться самой.

Но так поступить она не могла.

Может, пройти через веранду? Надо обойти вокруг.

Прикусив губу, София спустилась с крыльца. Волны острой боли прошивали ногу, пришлось опираться на стену. Шаг – отдых, перетерпеть боль. Подобрала камень и каждые два метра стучала в стену. Мансардное окно спальни Эвелины на втором этаже, гардины задернуты. Вставала ли она сегодня? Или так и лежит там, дожидается следующей ночи? С наступлением темноты ей лучше, она даже иногда спускается вниз и пытается есть.

Наскребла с грядки горсть земли, слепила в плотный комок и кинула в окно мансарды. Попала с первого раза. На стекле остались грязные пятна. Подождала немного. Шевельнулась штора… или показалось? Бешено забилось сердце.

– Эвелина!

Да, шевельнулась… или нет? Стекло отсвечивает, понять трудно. Она продолжала колотить в стену, но штора на втором этаже оставалась неподвижной.

София двинулась дальше, всхлипывая от боли. Дверь на веранду тоже заперта.

Окончательно измученная, почти теряя сознание от боли, она опустилась на мокрый, неуместно белый пластмассовый стул.

Посмотрела на матовую сталь реки и, как всегда не сразу, все же немного успокоилась. Боль слегка отпустила, в голове прояснилось. Здесь-то она дома. Еще хоть минута отдыха, а потом возьмет этот чертов стул и вышибет окно веранды. Опыт уже есть. Дохромает до лестницы и поднимется на второй этаж, в комнату Эвелины, подойдет к ее черной кровати.

– Эвелина, девочка моя, – скажет она самым ласковым голосом. – Мама вернулась.

И это будет началом новой жизни.

София закрыла глаза и подставила лицо холодной, щекочущей мороси. Как прекрасно… наконец-то можно отдохнуть. Сидеть и вслушиваться в собственное дыхание. Еще несколько секунд, всего несколько секунд. А потом борьба начнется снова. Взяться за спинку стула и как следует ударить, уворачиваясь от острых стеклянных брызг. Но не сейчас, не в это мгновение. Сейчас замереть и дождаться, пока утечет в реку зашкаливающий, никогда раньше ею не испытываемый стресс. Мышцы становятся мягче и тяжелее, боль постепенно стихает, уходит на второй план.

Я унесу тебя отсюда, Эвелина. Как маленького ягненка.

Откуда взялся этот свет? Словно, не дождавшись ночи, опять наступило утро. Эвелина лежит у нее на руках, прильнув к огромной от молока груди, согревает ее своим ни с чем не сравнимым детским теплом. Пушок на голове, забавный поскуливающий писк при каждом глотке. Вот тогда они были по-настоящему счастливы, и София, и Эвелина. Они плыли в потоке взаимной, всепоглощающей любви…

Какой-то необычный звук вырвал ее из грез, София открыла глаза. Первое, что пришло в голову: река изменилась. Куда делась спокойная стальная поверхность? Вода поднималась с такой скоростью, что ей даже показалось, будто это не вода поднимается, а ее дом сползает по откосу.

София встала так резко, что больное колено подломилось, и она упала на рифленый пол веранды. Попыталась понять, что происходит, но то, что она видела, не складывалось ни в какую картину. Линии, объемы и контуры исчезли, осталась только ревущая, всепоглощающая слепота.

– Эвели…

Она не успела выговорить имя дочери. Ее подбросила сила, противостоять которой не мог бы никто, даже слон. Последнее, что она услышала, – сырой, мучительный треск досок веранды. Прижала руки к груди – защитный рефлекс, сохранившийся еще с внутриутробной жизни.

И она начала разрушаться. Резкий хруст ломающихся ребер – София даже успела подумать, насколько этот звук несопоставим с кажущейся мягкостью обрушившейся на нее силы. Она перестала сопротивляться. Отдалась потоку и в последний миг даже успела восхититься этим непривычным состоянием. Она превращалась в жидкость, это было облегчением. Оболочки клеток лопались, как яичная скорлупа, животворная плазма выливалась и становилась рекой.

Она стала рекой, София Пеллебру.

Глава 51

К пропитанному влагой берегу Люлеэльвен причалила лодка с кашляющим и дымящим подвесным мотором. Несколько человек помогли Ловисе выйти на берег.

Теперь-то Лидия точно рвет и мечет, кричит как резаная, подумал Гуннар Ларссон, с облегчением отпуская ручку газа и прислушиваясь к последним выхлопам. Что теперь сделаешь, пусть кричит.

На другом берегу той же реки, той же Люлеэльвен, Винсент Лаурин, стоя на коленях и припав к безвольным губам Хенни, старался вдуть в нее жизнь. А в другом месте, у плотины в Суорве, Барни Лундмарк дождался помощи: двое парней подоспели с аптечкой первой помощи и дали ему болеутоляющие таблетки. Лекарство подействовало быстро, но он не мог отвести глаз от поблескивающей точки на торчащем из воды бетонном островке.

Лена Сунд сидела на поляне, прислушиваясь к внутренней жизни. Она была уверена: в глубинах ее организма сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее начинает делиться дождавшаяся оплодотворения яйцеклетка.

Вода начала спадать. Из глубины неспешно, как подводная лодка, всплыл “сааб-лимо”, прижатый стволом сосны. Через боковое стекло с трудом, извиваясь, как огромный червь, вылез человек и упал, хватая ртом воздух.

Воздух!

Адольф Павваль замахал руками, стараясь восстановить кровообращение. Огромная, безуспешно пытающаяся взлететь птица.

А тем временем одним циклопическим взмахом, как гигантский, миллионотонный веер, обрушилась Люлеэльвен на сонные шхеры Ботнического залива. Ил, мусор, гниющие растения проползли под мостом в Бергнесе и начали свой неторопливый путь на морское дно.

В полуразрушенном доме на берегу Эвелина Пеллебру вылезла из-под промокшего ледяного одеяла в черном пододеяльнике. Стен не было.

Мама… Ее словно ударило током.

– Мама? – крикнула она слабым голосом.

И прислушалась.

И именно в этот момент наступила тишина. Дождь прекратился.

Примечания

1

Шведская миля – 10 километров. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Кота – традиционное зимнее саамское жилище, невысокое бревенчатое строение с четным количеством граней от 4 до 6, в форме усеченной пирамиды.

3

В Швеции выделено восемь климатических зон – от первой (юг страны, острова Готланд и Эланд) до восьмой (Заполярье).

4

“Ваттенфаль” – шведская энергетическая компания, одна из крупнейших в Европе. Vattenfall (шв.) – водопад.

5

В России устоявшаяся транскрипция – Лулео. Но фонетически вернее Люлео. Если в разговоре со шведом вы упомянете город Лулео, он, скорее всего, не поймет, что вы имеете в виду.

6

Эльза Бесков (1874–1953) – автор популярных детских книг, художник и иллюстратор.

7

Снюс – популярный в Швеции жевательный табак.

8

В шведских школах директор называется ректором.

9

Глобен-Арена – крытый стадион в Стокгольме в виде шара, используемый также для рок-концертов. Самое большое сферическое здание в мире (диаметр 110 метров).

10

Норрботтен – провинция на северо-западе Швеции.

11

Тиннитус – хронический шум в ушах.

12

Нейлер – гвоздезабивной пистолет.

13

Тарпаулин – толстый плетеный водонепроницаемый полиэтилен, предназначенный для изготовления тентов, укрытий и т. д.

14

На сбор брусники, черники и морошки в Швецию приезжает много наемных рабочих из Таиланда, Вьетнама, восточноевропейских стран.

15

Симон Иссат Марайнен (р. 1980) – саамский поэт и певец, мастер йойка, саамских народных песнопений. Buoremus – чудесный день (саамск.).

16

Буден – небольшой город в Норрботтене, на самом севере страны.

17

Оррефорс – знаменитая фабрика по изготовлению изделий из хрусталя.

18

Эрлинг Роланд Юханссон (р. 1934) – известный шведский художник.

19

Сапми – саамское название Лапландии.

20

Альведон – парацетамол.

21

Таслан – синтетический водоотталкивающий материал.

22

НДС – налог на добавленную стоимость.

23

Лапп-лиза – так в Швеции называют сотрудниц парковочной службы. Лапп (lapp) – бумажный листок, квитанция на штраф, которую они оставляют на лобовом стекле.

24

Нунатак – пик горной вершины, торчащий над скрывшим всю гору ледником.

25

Нольоттур – прозвище жителей Стокгольма, происходит от телефонного кода города 08, ноль-восьмерки.

26

Плот-Никлас – “Железный Никлас”, герой мультфильма, робот, собранный из консервных банок.

27

Снют – презрительное название полицейских в Швеции.

Content

Микаель Ниеми
Дамба

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Примечания