Бальтасар Грасиан

Карманный оракул

© Марков А.В., вступительная статья, 2018

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2018

Война и мир идей: достижения Бальтасара Грасиана

Бальтасар Грасиан-и-Моралес (1601–1658) один из самых универсальных умов в истории человечества. Бывают универсальные умы, которые просто много помнят и легко переходят от одних занятий к другим, связывая их для себя, но не для публики. Бальтасар Грасиан умел делать так много вещей в литературе, что даже загадка, помнил ли он сам всё, им сделанное; и он объяснял связь вещей наглядно любому читателю, даже недавно пришедшему к науке.

Эпоху, в которую жил Грасиан, называют эпохой барокко. Мы обычно понимаем под этим словом пышность декораций, множественность изощренных элементов в архитектуре или музыке, внезапные зрительные эффекты, величие замысла и задушевную близость его исполнения, наконец, праздничность и при этом некоторую меланхоличность. Кто внимательнее изучал эпоху, безошибочно назовет принятые тогда формы: обманки (тромплёи) как имитирующие объемные вещи плоскостные изображения; декор, воплощающий идею внезапности в необычно сложенных листьях, завитках и раковинах; предпочтение асимметрии перед симметрией. Кто читал литературу барокко, перечислит ее мотивы: размытые границы между сном и явью, религиозное понимание миссии отдельного человека, остроумие и масштабность сравнений, изысканный синтаксис, перебирающий эмоции с целью настроить на нужную мысль. Такое приближение к барокко верно, но начнем с самого понятия.

Слово «барокко» первоначально означало что-то вроде нашего «причуда»: необычная форма, обещающая внезапную идею; с тем отличием, что идеи барокко при всей их причудливости всегда полезны. Как научный термин для обозначения значительной части европейской культуры XVII в. это слово ввел Генрих Вёльфлин в книге «Основные понятия истории искусств» (1915). В этом труде Вёльфлин противопоставил Ренессанс и барокко не просто как эпохи, сменяющие одна другую, но как творческие и интеллектуальные принципы, противостояние и смена которых еще не раз воспроизводились в истории. Барокко сделалось термином, как только было осознано, что и в культуре ХХ в. мы можем найти свои «ренессансные» и свои «барочные» явления: скажем, Малевич ренессансен, а Шагал барочен, или Ротко ренессансен, а Поллок и Уорхол барочны, Пикассо ренессансен, а Дали барочен.

Ренессанс, считал Вёльфлин, погружен в созерцание контуров и форм, для него важно отделить одно от другого, провести строгие тонкие контуры, чтобы считать судьбу так, как считывают алфавит. Прозрачное небо, рисунок в основе живописи, интерес к астрологии с ее числами и к математической геометрии, перспективные и инженерные штудии – вот первые приходящие в голову приметы Ренессанса, и они все «линейны», подчинены прямому мысленному лучу взгляда. Барокко противопоставило линейности живописность, а именно умение совладать с большими красочными формами, сближая тем самым непохожее. Поэтому барокко всегда спонтанно и выразительно, всегда требует обозревать предмет с разных сторон, находя несходное в сходном, а не только сходное в несходном. Барокко – это большой квест, обучающий видеть не то, как идеи становятся очевидными, но как они вовлечены в работу.

Жизнь Грасиана довольно обычна для выходцев из семей состоятельных и добившихся всего своим трудом. Родился он в семье доктора, и как старший ребенок предназначен был с детства к духовной карьере. Жертва первенца для церкви была обычна в городских семьях: в этом жесте сочетались религиозное рвение с желанием не дробить семейное имущество, но обеспечить надежный тыл всей семье, находящейся тем самым под некоторой защитой духовной конгрегации. В возрасте 18 лет Бальтасар вступил в Общество Иисуса, созданное Игнатием Лойолой. Иезуиты всегда славились как создатели первой системы образования современного типа, с классами и партами, журналами и оценками, контрольными и итоговыми работами.

Образование в Обществе Иисуса перестало быть наставничеством, обращенным к немногим или многим, беседой, не наблюдающей часов, или совместным истолкованием буквы и духа, но стало постоянным подтверждением своего профессионализма, постоянной исповедью перед самим собой и судом над самим собой. Все мы знаем, что иезуиты стояли во главе реакции против Реформации: именно Реформация создала слово «профессия» (исповедание веры как подтверждение качества веры, а значит, и качества работы) и переживание Страшного суда как события личной совести: Контрреформация не опровергла, а развила эти интуиции, введя профессионализм и совестливость в искусство. Если Реформация недолюбливала искусство за иллюзорность, то Контрреформация стала пестовать эту иллюзорность как царство личного переживания.

В 30 лет Грасиан стал профессором морального богословия в каталонской Лериде, а двумя годами позднее перебрался в Валенсию, в иезуитский коллегиум Гандии, где уже читал все основные философские курсы. В 35 лет Общество доверило ему высокое священно- служение: он стал официальным проповедником и исповедником иезуитского коллегиума в Уэске, в Арагоне. Назначенный на эту должность, он сразу начинает создавать пособия для себя и для будущих проповедников. Первым таким пособием стала книга «Герой» (1637), посвященная опровержению трактата Никколо Макиавелли «Государь» (1532). Государь, или, вернее, республиканский вождь Макиавелли – человек, переполненный жизненной силой, virtu, которую он хочет направить ко благу; но роковое устройство политики, в которой все друг с другом соперничают, заставляет его отступить от пути блага и превратиться в организатора больших событий. Герой Грасиана ничего не организует, он стоит перед лицом больших событий и больших открытий (Грасиан и жил в стране, совершившей Великие географические открытия), но умеет настолько проникать в их суть, что оборачивает их в свою пользу. Он встает вровень с яростными вождями и шумной толпой, и они сами не замечают, как внимательно выслушавший их герой, рассказавший им и свою историю и вдохновивший своими действительными или вымышленными деяниями, уже перетянул их на свою сторону. Говоря образами боевых искусств, Макиавелли превозносит карате, грозную сосредоточенность гимнаста, а Грасиан – айкидо, «выведение соперника из равновесия». Но, бесспорно, герой Грасиана – аристократ, а не демократ, мастер безыскусной искусности.

Напомним, что канон аристократизма создал в 1514–1528 гг. Б. Кастильоне, в трактате «Придворный», перенеся цицероновские требования к речи на поведение: подвижное равновесие аргументов, непринужденность, обозрение всех дел человеческих как требование к правильно построенной речи разом превратилось в аристократическое спокойствие, тщательную естественность и высоту помыслов. Если что Грасиан добавил к Кастильоне, так это отношение к удачам и неудачам. Придворный в версии Кастильоне удачлив всегда, он живет при дворе, мыслит при нем и действует, и потому уже спокоен в объятиях милости. А герой Грасиана – первопроходец, не сдающийся неудачам и не имеющий права выставлять себя удачливым: любая показная удачливость подозрительна. Этим и отличается дух Ренессанса от духа барокко: Ренессанс требовал идеального показа своих успехов, барокко настаивает на том, чтобы не слишком показывать успех, но скорее являть собой молниеносное обарывание неуспеха.

Следующая книга, «Политик» (1640), также была выпущена под именем двоюродного брата – молодые преподаватели тогда не имели права издавать книги без разрешения высшего руководства Общества, а Бальтасар отличался резкостью и неуживчивостью, и вряд ли мог быстро обратить в свою пользу какие-либо издательские права. Единственная прижизненная книга, вышедшая под настоящим именем автора, – это «Размышления о причастии» (1655), созданная по всем правилам методического богословского нравоучения, как его понимала Контрреформация. В этой работе мыслитель продолжает развивать идею о том, что настоящий государственный деятель полагается не столько на свою силу, сколько на чужую слабость, и добивается для себя не столько безупречности, сколько умения не поддаться увлечениям толпы.

Книга «Остроумие, или Искусство Изощренного Ума» (1642), посвященная agudeza, буквально остроте, изощренности, заостренности, создана в том же году, в котором в соседней стране юный Блез Паскаль конструирует свою математическую машину. По сути, перед нами не менее мощная машина, чем вычислительная; только комбинирует она не числа, а идеи ума. Именно в этом трактате Бальтасар Грасиан обосновал свое учение о концептах как о сближении непохожих идей, как о возможности для идеи раскрывать себя не только в завершенном замысле, но и в разных несходных обстоятельствах, которые только в их сопоставлении раскроют идею. В том и состоит отличие барочного «концептизма» от ренессансной ясности идеи: Ренессанс мыслит проектами, а культура барокко – ситуациями. Один и тот же концепт, например концепт огня или воды, может раскрываться и при размышлении о Божественной благодати, и о низком человеческом труде, и об эротическом экстазе, и о чистой мысли о чистоте Бога. Концептуальная мысль барокко касается и самого высокого, и самого низкого одновременно. Как написал Иосиф Бродский, обращаясь к крупнейшему английскому концептисту, Джону Донну:

…со всех сторон лишь тьма, лишь тьма и вой. Ты Бога облетел и вспять помчался.

Такой способ мысли в Англии Джон Донн называл wit, буквально остроумие или меткость замечаний, речь шуточная и предельно серьезная. Такой концептизм противостоял в Испании «культеранизму», развитому великим поэтом Луисом де Гонгорой, как раз писавшим свои славные пасторали в те годы, когда Грасиан сидел на школьной скамье, в Англии – эвфуизму, названному так по роману Джона Лили «Эвфуэс» (1580). Названные поэты и писатели прежде всего разрабатывали художественную выразительность, «окультуривали» речь, пытаясь создать емкие и яркие выражения для всех явлений мира. Поэтому их речь часто получалась темной: они хотели, чтобы стихи были содержательнее словарей и энциклопедий, чтобы романы давали образцы стиля на все случаи жизни, чтобы слова вмещали в себя и отношение к происходящему, – в результате следить за происходящим стало очень трудно.

Остроумие, которое создавали Донн или Грасиан, совсем иное – здесь слово было простым и даже грубым, а мысль – утонченной и острой, попадающей прямо в цель так, что мы даже не замечаем, когда прозвучал выстрел. Это остроумие создавали церковные проповедники, которые не могли заискивать в разговоре с прихожанами, а вполне были способны на житейскую грубость ради доходчивости, – и вся их трудность той же природы, что затрудненность понимания, как можно так ловко стрелять или орудовать мечом, а вовсе не сложность слов как таковая.

Грасиан подробно обосновывает это остроумие, которое он называет arte de ingenio – искусством изобретательного ума. Грасиан различает genio – природную одаренность, и ingenio – культурную одаренность, которой можно достичь воспитанием и развитием в себе наблюдательности. Суть «изощренности» – «в гармоническом сопоставлении двух или трех далеких понятий, связанных единым актом разума». В отличие от логических актов разума, вбирающих в себя основательные доказательства, рассчитывающие их применение, изощренное мышление сопоставляет непохожее, благодаря чему прежде неведомое ощущается не просто как знакомое, но как гармоничное. Изощренностью Грасиан объяснял и воздействие искусств на душу – они покоряют нас не столько достоверностью повествования, сколько красотой, которая вдруг осознается нами как что-то родное и потому необходимое, хотя до этого казалась досужим делом среди чуждых нам эмоциональных стихий.

Такую красоту Грасиан противопоставляет красоте привычной риторики, особенно той нарочитой риторики, которую развивал Гонгора или эвфуисты. Для культуранистов фигуры риторики уже прекрасны, каждая из них уже доказывает присутствие благодати и милости в мире. Риторические фигуры как бы прощают всех нас, показывая, что как бы мы ни грешили прежде, их необоримая увлекательность напомнит нам о незыблемой ценности мира. Бальтасар Грасиан, человек желчный и недоверчивый, думал иначе. Он говорил, что красота не бывает только внешней, потому что тогда она быстро станет чужим достоянием, мы в ней не признаем ничего родного. Настоящая красота – это явление нашей мысли, которая внезапно пробуждается в нас сильнее, чем пробуждается совесть, и наполняет нашу жизнь смыслом, после которого легче и дружить, и любить.

Итак, остроумие – это красота для ума, не нуждающаяся ни в каких дополнительных украшениях. В первой части трактата Грасиан рассматривает как основной источник остроумия каламбуры, способные не только скрашивать досуг, но даже спасать жизни. Например, Цезарь, когда сошел на берег Африки, споткнулся и коснулся обеими ладонями земли – это была дурная примета, воспоминание о которой могло бы подорвать твердость его духа. Но Цезарь употребил каламбур, сказав «Я захватил тебя, Африка», превратив дурной случай в знамение победы. Обнимать землю, упав или торжествуя, – предельно далекие состояния, но остроумие самого слова «хватать» исправляет самые глубинные механизмы мироздания.

Во второй части Грасиан говорит уже о значении рассказов как уподоблений: как «Одиссея» или евангельские притчи воспитывают всякого человека. Свой замысел Грасиан объясняет тоже притчей: Разум взял в жены Истину, но Ложь постоянно пытается соблазнить Разум прелестью своих одежд, и поэтому Истина и позвала подругу-Изощренность, которая научила ее шить еще более тонкие одежды, одежды художественного воображения. Заметим, что тонкая одежда соблазнительнее плотной, раз позволяет видеть изящество самого тела, она показывает что есть именно потому, что предельно обманчива в создании эротических иллюзий. Вуаль обманчивее раскрашенного задника, равно как и полуприкрытое тело прельстительнее полностью обнаженного; как раз потому, что тончайшее притворство есть не ложь, а мгновенный фокус самой истины.

Барочное остроумие никогда не ограничивалось только сочинением поэтических сюжетов: гербы, эмблемы, посвящения были не менее важны для того, чтобы показать блеск ума, побеждающего в войне и политике. Грасиан сам сочинял за плату эмблемы и девизы: так, для одного из генералов он придумал эмблему связанных змеей в пучок орудий – змея как символ мудрости определяет употребление каждого орудия, продуманную как «концепт» тактику и стратегию боя. Девиз эмблемы представлял собой каламбур «vincit dum vincit» – побеждает, пока связывает. На русский язык можно было бы перевести: одолевает врага, одолевая свою беспечность; или же: теснит врага теснотой (плотностью) расчета или как- нибудь еще – остроумие призывает нас самих к изобретательности через века.

Название трактата «Благоразумный» (1646) только отчасти передает смысл оригинала: El Discreto означает разборчивый, утонченный, скромный. Идеал аристократа здесь осмысляется иначе, чем раньше, это уже не вождь, а компанейский человек. Он не торжествует на поле боя, но выделяется среди товарищей своей безупречностью, вкусом и доброжелательностью. Его хороший вкус и хорошие манеры завоевывают сердца всех окружающих его, и только в том его победа. Но главное, что этот аристократ умеет хорошо писать, чтобы завоевать и сердца потомков: он умеет сочинять басни и сатиры, философские диалоги и панегирики. Он умеет говорить от лица героев древности и басенных характеров. Он может создавать деловые бумаги, которые сработают немедленно, и философские рассуждения, которые поймут только через века. Считается, что с этого трактата начался некоторый поворот нашего автора к мизантропии – важны стали духовные победы, а не доверие лидера к людям, и общение с древними и с потомками оказывается существеннее любых пламенных речей перед толпой.

«Карманный оракул, или Наука благоразумия» (1647) – самое известное сочинение нашего мыслителя. На французский язык оно было переведено как «Homme de cour» («Придворный»), и под таким названием сочинение вышло в 1741 г. в русском переводе с французского. Этот трактат стал образцом для «Афоризмов житейской мудрости» Артура Шопенгауэра (1851) и до сих пор переиздается, время от времени попадая в списки мировых интеллектуальных бестселлеров.

Разберем кратко понятийную систему «Оракула». Человек должен достичь punto – зрелости, буквально «пункта, точки, вершины», иначе говоря, какого-то момента счастливого самосознания. В этом ему помогают гений и ингений, – как мы уже выяснили, природа и искусство. От грасиановского слова «ингений», кстати, в классической латыни означавшего что-то вроде таланта (а «талантом» в тогдашнем испанском называли скорее избыток обворожительности), буквально внутреннего гения, происходит через французский язык наше слово «инженер», иначе говоря, человек, искусный во всем. Для этого человек должен стать inapassionable – бесстрастным, победившим свои страсти, которые он понимает не как вредящие душе эмоции и пустые увлечения, но как низменные мысли и «вульгарные впечатления», немного мизантропически. Человек при этом должен стремиться к славе (Fama), так как судьба непостоянна, а слава вечна – такая слава у Грасиана скорее напоминает деловую репутацию, чем ренессансный триумф.

«Не бывает красоты без помощи ей» (No ai velleza sin ayuda), иначе говоря, в природе красота слишком зависима от судьбы, и если мы ее не прославим самим своим присутствием, самой своей славой и даже некоторой саморекламой, целое поколение лишится красоты. Человек должен бороться против коварного умысла (intención) природы, судьбы и дьявола, подражающих друг другу, и для этого приобрести манеру (modo – так и хочется перевести «моду», и действительно понятие «моды» в привычном нам смысле восходит к трактату Грасиана), особое изящество и обходительность, что и позволит перехитрить дьявола, ответить на его притворство необоримой изысканностью. Такой модный человек имеет много друзей, и в дружбе с ними приобретает себе recta intención – правильный умысел. Обуздав свое воображение и освоив все житейские уроки, модный человек превращается в «прямодушного человека» (hombre de entereza, как переведено на русский, «праведного человека»), знающего, куда двигаться дальше. Такой человек именуется также Diligente e Inteligente – определенный (решительный) и рассудительный, он обладает «вкусом» (gusto), иначе говоря, умением делать добро с удовольствием, а также умением скрывать свою волю (voluntad, в русском переводе «свои намерения»), чтобы враги не могли заманить его в ловушку.

Многие темы золотой книги Бальтасара Грасиана, такие как необходимость избегать общества глупцов, быть умеренным в желаниях и слушаться мудрецов даже в мелких занятиях, восходят к Ветхому Завету – к Псалмам, Притчам Соломона, любимому им Екклесиасту и особенно неканонической Книге Иисуса Сираха. Но достоинство Грасиана в том, что он не просто возродил это библейское благоразумие, доходящее до глубины души, эту потрясающую сердца и утробы тщательность, о которой забывали почитатели античной этической позы. Он сумел рассказать об этом так, что каждый из нас при чтении его книги промолвит не только «Так надо жить», но и «Так я уже прожил, и это было хорошее время моей жизни». Иначе говоря, это притча, на наших глазах становящаяся романом.

Грасиан написал и настоящий плутовской роман «Критикон» в трех томах (1651; 1653; 1657). Это произведение сюжетно построено по всем законам античного или византийского романа, с невероятными перипетиями, обязательным кораблекрушением и намеренной встречей героев. Античный роман должен был доказать торжество законов истинной жизни над слепотою страстей. Но Грасиан насытил роман множеством философских схем и аллегорий: например, сразу развил идею мира как театра, как обозрения, в котором человек впервые постигает свое предназначение, или идею красоты природы как умеренности в природе, благодаря которой цветы и плоды являются каждый в свой срок, а не поспешно, и потому учат бережливому отношению к себе и к миру. Так роман старого типа, как роман страстей и духовного воскрешения освобождался от собственной формы ради романа нового типа, как эксперимента над самосознанием героя, от состояния самосознания которого и зависят судьбы мира. Те же самые мотивы в точности повторялись в романтическом романе, например, в «Мель- моте Скитальце» Ч.-Р. Метьюрина или «Учениках в Саисе» Новалиса, а значит, косвенно перешли и в реалистический роман. Наследниками Грасиана можно равно считать щедрого Лорку и желчного Беньямина, знатока барокко.

После выхода третьей части о его авторстве стало известно сарагосской коллегии, и приговор начальства оказался суров: Бальтасар был лишен права проповедовать и сослан в дальний монастырь, где ему выдавали только одну буханку хлеба и один кувшин воды в день. Желчный и невыносимый для всех вокруг, он еще более озлобился в заключении и меньше чем через год умер не столько от недоедания, сколько от хронических болезней, вызванных упорными трудами в течение всей жизни. Товарищи по Обществу Иисуса называли его меланхоликом, имея в виду склонность к мрачным размышлениям; ученики не всегда выдерживали его замечания, потому что они были как будто произнесены невпопад: Грасиан требовал от студентов всего или ничего. Но Грасиан был легок в другом: в умении быстро превратить один жанр в другой, один стиль в другой, – в этой гибкости духа он не имел равных. Читая Грасиана сейчас, мы учимся той невероятной гибкости, которую нам не даст никакое умение приспосабливаться и приноровляться к обстоятельствам, но только умение им перечить. Но перечить с тем изяществом, которому не будет равных ни в природе, ни в искусстве, – с изяществом дружелюбивой ответственности и вселенской любви.

Александр Марков

Профессор РГГУ и ВлГУ

25 ноября 2017 г.

·

Карманный оракул, или Наука благоразумия,

Где собраны афоризмы, извлеченные из сочинений Лоренсо Грасиана[1]

1. Все уже достигло зрелости, и более всего – личность.

Нынче от одного мудреца больше требуется, чем в древности от семерых, и в обхождении с одним человеком в нынешнее время надо больше искусства, чем некогда с целым народом.

2. Натура и культура два стержня, на коих красуются все достоинства. Одно без другого – полдела. Образования мало, надобно еще дарование. Но беда невежды в том, что он ошибается насчет своего призвания в жизни, в выборе занятий, места в краю родном, в кругу друзей.

3. Действовать скрытно.

Неожиданность – залог успеха. От игры в открытую – ни корысти, ни радости. Не объявляя своих намерений, возбудишь интерес, особенно там, где высота положения порождает всеобщие ожидания, окружает замыслы тайною и самой этой загадочностью внушает благоговение. Даже когда хочешь быть понят, избегай откровенности и не позволяй всем без разбору проникать в твою душу. Молчаливая сдержанность – святилище благоразумия. Огласить замысел – погубить его: тогда в нем загодя находят недостатки, а потерпит неудачу – окажется злосчастным вдвойне. Итак, в образе действий подражай божественному, дабы всегда привлекать к себе напряженное внимание.

4. Мудрость и доблесть – основа величия.

Бессмертные, они даруют бессмертие. Сколько человек знает, настолько он человек; знающий всемогущ. Для невежды мир – потемки. Разум и сила – глаза и руки; без доблести мудрость бесплодна.

5. Пусть в тебе нуждаются.

Не ваятель кумир творит, а кто кумир боготворит. Лучше пусть тебя просят, чем благодарят. Полагаться на подлую благодарность – обкрадывать благородную надежду: сколь первая забывчива, столь вторая памятлива. Зависимые полезней любезных: утолив жажду, от источника отвернутся, выжатый апельсин сбросят с золота в болото. Конец нужде – конец дружбе, а с ней и службе. Да будет первым твоим житейским правилом – поддерживать нужду в тебе, не удовлетворять ее полностью, пусть в тебе постоянно нуждаются, даже венценосный патрон. Но не следует чрезмерной скрытностью вводить в заблуждение, ниже причинять ближнему зло ради собственного блага.

6. Зрелость человека.

Зрелыми не рождаются, но, изо дня в день совершенствуя свою личность, изощряясь в своем деле, человек достигает высшей зрелости, полноты достоинств и преимуществ – это сказывается в изысканности вкуса, в утонченности ума, в основательности суждений, в безупречности желаний. Иным так и не удается достичь законченности, им всегда чего-то недостает; другие достигают ее поздно. Муж всесовершенный, мудрый в речах, благоразумный в делах, всегда приятен людям рассудительным, они жаждут общения с ним.

7. Избегать побед над вышестоящим.

Победить – значит вызвать неприязнь, победить же своего господина – неразумно, а то и опасно. Превосходство ненавистно, тем паче особам превосходительным. Свои преимущества при старании можно скрыть, как красоту – небрежностью наряда. Многие, особенно же сильные мира сего, охотно согласятся, что уступают другим в удаче, в любых дарованиях, кроме ума: ум царит над всеми дарами, малейшая обида уму – оскорбление его величества. Кто стоит высоко, желает царить и в самом высоком. Их превосходительствам угодна помощь, но не превосходство; им угодно, чтобы совет казался всего лишь напоминанием о том, что забыто, а не объяснением того, что им непонятно. Наглядный урок дают нам звезды: светозарные дети солнца, они никогда не дерзают затмить его сияние.

8. Господство над своими страстями свойство высшего величия духа.

Сама эта возвышенность ограждает дух от чуждых ему низменных влияний. Нет высшей власти, чем власть над собой, над своими страстями, чем победа над их своеволием. И если страсть все же заполонит личность, не давать ей доступа к сану, тем паче высокому: вот достойный способ избежать огорчений, вот кратчайший путь к доброй славе.

9. Избавляться от недостатков, присущих землякам твоим.

Вода приобретает хорошие или дурные свойства от почв, по которым струится, а человек – от края, в котором родится. Одни обязаны родине больше, нежели другие, ибо родились под более благосклонным небом. Каждому народу, даже весьма просвещенному, свойствен какой-либо природный недостаток; соседи обычно подмечают его со смехом либо со злорадством. Вытравить или хотя бы прикрыть эти родимые пятна – немалое искусство: такой человек прославится как исключение среди своих земляков, а что редко, то дорого. Бывают еще недостатки фамильные, сословные, должностные, возрастные, и если все они сойдутся, и не будет человек стараться от них избавиться, то чудищем станет несносным.

10. Счастье и слава.

Сколь первое непостоянно, столь вторая неизменна. То – для жизни сей, эта – для посмертной; то побеждает зависть, эта – забвение. Счастья желают, порой достигают; славу заслуживают. Жажду доброй славы порождает доблесть. Слава всегда была и пребудет сестрою гигантов, она – спутница крайностей: чудо либо чудовище, предмет восхищения либо омерзения.

11. Общаться с теми, от кого можно научиться.

Да будет твое общение с друзьями школой знаний, а беседа – изысканно приятным обучением: смотри на друзей как на наставников и приправляй пользу от учения наслаждением от беседы. Дружба разумных взаимно выгодна: кто говорит, тому прибыль в похвале слушателя, а кто слушает, у того ума прибывает. Но обычно мы об этом забываем, ибо тщеславие заслоняет выгоду. Благоразумный посещает славных мужей, чьи домы – ристалища доблести, а не обиталища суетности. Вельможи просвещенные не только сами подают словом и делом пример величия, но и круг их приближенных образует некую академию благих и изысканных нравов.

12. Природа и искусство, материал и творение.

Даже красоте надо помогать: даже прекрасное предстанет уродством, ежели не украшено искусством, что удаляет изъяны и полирует достоинства. Природа бросает нас на произвол судьбы – прибегнем же к искусству! Без него и превосходная натура останется несовершенной. У кого нет культуры, у того и достоинств вполовину. От человека, не прошедшего хорошей школы, всегда отдает грубостью; ему надо шлифовать себя, стремясь во всем к совершенству.

13. Действовать, исходя из умысла, то второго, то первого.

Жизнь человека – борьба с кознями человека. Хитрость сражается, применяя стратагемы умысла: никогда не совершает то, о чем возвещает; целится так, чтобы сбить с толку; для отвода глаз искусно грозит и внезапно, где не ждут, разит, непрестанно стараясь обморочить. Явит один умысел, дабы проверить соперника помысел, а затем, круто повернув, нападает врасплох и побеждает. Ум проницательный, однако, предвидит ее происки, следит за нею исподтишка, усматривает противное тому, в чем уверяют, и вмиг узнает обманный ход; переждав атаку первого умысла, ждет второго и даже третьего. Заметив, что ее раскусили, злокозненность удваивает усилия, используя для обмана самое правду. Иная игра, иные приемы – теперь хитрость рядится в одежды бесхитростности, коварство надевает маску чистосердечия. На помощь тогда приходит наблюдательность; разгадав дальновидную цель, она под личиной света обнаруживает мрак, изобличает умысел, который, чем проще кажется, тем пуще таится. Так, коварные тучи Пифона борются со светозарными лучами Аполлона.

14. Сущность и манера.

Суть дела – полдела; не менее существенно, как дело сделано. Грубость вредит всему, даже справедливому и разумному; любезность все скрашивает: позлащает «нет», подслащает истину, подрумянивает даже старость. Во всех делах важно «как»: приветливость, подобно шулеру, играет наверняка. Bel portarse[2] украшает жизнь, с успехом играя роль дружбы.

15. Иметь разумных помощников.

Преимущество власть имущих – возможность окружить себя людьми выдающегося ума, которые их извлекут из тенет невежества, в любом затруднении выиграют за них спор. Прибегать к помощи мудрых – свойство великих; сколь похвальней оно, чем варварство Тиграна, обращавшего побежденных царей в рабов. В наш просвещенный век – новый вид владычества: в слуг обращать тех, кого природа наделила превосходством. Так много надо знать, так мало дано жить, а жизнь без знания – не жизнь. Посему велико искусство того, кто постигает науки без муки, узнает многое от многих, поглощает мудрость всех. Выступая в совете, он говорит один за многих, устами его вещают всё мудрецы древности, ценою чужого пота он обретает славу оракула. Мудрые помощники отберут лучшее во всех науках и преподнесут ему квинтэссенцию знания. А кто не властен держать мудрость у себя в услужении, пусть ищет ее в кругу друзей.

16. Сочетать ум с благой целью залог премногих успехов. Высокий ум и низкая воля – чудовищная, насильственно обрученная чета. Злое намерение – яд для высоких достоинств, с помощью ума оно лишь искусней творит зло. Презрения достоин высокий ум, примененный для низких целей! Разум без благоразумия – двойное безумие.

17. Менять приемы, дабы отвлечь внимание, тем паче враждебное. Не держаться начального способа действия: однообразие позволит разгадать, предупредить и даже расстроить замысел. Легко подстрелить птицу, летящую по прямой; труднее – ту, что кружит.

Не держаться до конца и второго способа, ибо по двум ходам разгадают всю игру. Коварство начеку. Чтобы его провести, немалая требуется изощренность. Опытный игрок не сделает того хода, которого ждет, а тем более жаждет, противник.

18. Прилежание и одаренность.

Когда нет ни того, ни другого, величие невозможно, когда ж сойдутся, оно ослепительно. Усердием посредственность достигает большего, чем одаренность без усердия. Слава покупается ценой труда; что легко дается, невысоко ценится. Даже на высших постах желательно усердие: оно, как правило, свидетельствует и о даровитости. Кто не довольствуется первым местом в заурядном деле, стремясь занять хотя бы среднее место в высоком, тому извинением служит благородство стремлений; но у того, кто довольствуется средним местом в высоком деле, когда мог бы отличиться в заурядном, этого извинения нет. Итак, требуются натура и искусство, а их союз скрепляется усердием.

19. Не начинать с чрезмерных надежд.

Когда что-либо не в меру восхваляется, оно чаще всего не оправдывает надежд. Действительности не угнаться за воображением, ведь воображать желаемое легко, достигнуть трудно. От брака фантазии с желанием рождается нечто большее, чем дозволяет жизнь. Как ни велико достигнутое, оно не удовлетворит дух, и, обольщенный непомерными надеждами, он испытает скорее разочарование, чем восторг. Надежда – мастерица подделывать истину; пусть же трезвость ее сдерживает, заботясь больше о полезном, чем о желаемом. Вначале, дабы возбудить интерес, следует предоставить некий кредит, не выкладывая, однако, всю наличность. Пускай действительность превзойдет ожидания и даст больше, чем предполагалось. Но для дурного такое правило не годится, тут преувеличение даже полезно: все довольны, когда оно не оправдалось, и теперь находят сносным то, что прежде казалось ужасным.

20. Человек и его век.

Даже люди редких достоинств зависят от своего времени. Не всем суждено было то время, какого они заслуживали; многие, кому оно досталось, не сумели его покорить. Кое-кто достоин был лучшего времени – доброе не всегда торжествует: всему своя пора, даже выдающееся зависит от моды. Но у мудрости то преимущество, что она вечна, и если этот век – не ее век, ей принадлежат века грядущие.

21. Искусство быть счастливым.

Есть для этого немало рецептов, но не всякий годится для мудреца. Успеху может содействовать предприимчивость. Одни с беспечным видом становятся у врат Фортуны и ждут, пока возьмется за дело она. Другие умней – они дерзко пробиваются вперед и действуют, полагаясь на собственные силы, ибо на крыльях доблести порой удается настигнуть счастье и подольститься к нему. Но, правильно рассуждая, нет лучшего пути, чем путь добродетели и усердия, ибо нет высшего счастья, чем благоразумие, как и худшего несчастья, чем неблагоразумие.

22. Приятные знания.

Разумный вооружен светской, изящной ученостью; он обо всем осведомлен и судит в изысканной, не пошлой манере; у него всегда найдутся примеры острых слов, блистательных дел, и он умеет привести их к месту. Ведь совет под видом остроумного слова часто выслушивают охотней, чем высокоученое назидание. Искусство свободной и поучительной беседы пошло кое-кому в жизни на пользу больше, чем все семь свободных искусств.

23. Не терпеть и малого своего недостатка.

Вот признак совершенства. От изъянов духовных или телесных редко кто свободен, но часто их лелеют, когда от них легко бы исцелиться. Вчуже досадно видеть разумному, как ничтожный изъян порой портит великолепное сочетание достоинств, – довольно и облачка, чтобы затмить солнце. Родимые пятна на доброй славе злоба людская сразу подметит – и упорно в них метит. Особенно ценно искусство скрывать свой недостаток, обращая его в преимущество. Так, Цезарь скрывал свою плешь лавровым венком.

24. Управлять своим воображением.

Где надо, придержи его, а где и подстегни, ведь в нем – все наше блаженство; само благоразумие порой у него на поводу. Оно – тиран. Не довольствуясь мечтаниями, вмешивается в Деяния, господствует над жизнью нашей, делает ее, по своей прихоти, радостной или тягостной: от него зависит, довольны мы собой или нет. Домашний палач глупцов, одним оно непрестанно рисует горести; другим, вселяя беспечность, сулит одни лишь удовольствия да приятные развлечения. Оно на все способно, ежели его не обуздывает высокий синдересис.

25. Хвала проницательному.

Некогда выше всего ценилось уменье рассуждать; теперь этого мало – надо еще распознавать и, главное, разоблачать обман. Нельзя назвать разумным человека непроницательного. Бывают ясновидцы, читающие в сердцах, рыси, видящие людей насквозь. Истины, для нас самые важные, высказываются лишь наполовину, но до чуткого ума они дойдут целиком. Если к тебе благоволят, отпусти поводья своей доверчивости, но если к тебе враждебны, дай ей шпоры и гони прочь.

26. К каждому подбирать отмычку.

В этом искусство управлять людьми. Для него нужна не отвага, а сноровка, уменье найти подход к человеку. У каждого своя страстишка – они разные, ибо различны природные склонности. Все люди – идолопоклонники: кумир одних – почести, других – корысть, а большинства – наслаждение. Штука в том, чтобы угадать, какой у кого идол, и затем применить надлежащее средство, ключ к страстям ближнего. Ищи перводвигатель: не всегда он возвышенный, чаще низменный, ибо людей порочных больше, чем порядочных. Надо застать натуру врасплох, нащупать уязвимое место и двинуть в атаку ту самую страстишку, победа над своевольной натурой тогда обеспечена.

27. Не гнаться за многим, стремиться к глубине.

Суть величия – не количество, а качество. Превосходное всегда единично и редко; чего много, тому цена невелика. Вот и среди людей великаны ростом – обычно карлики умом. Некоторые ценят книги по объему, словно книги пишутся для упражнения рук, а не головы. Распространяясь только вширь, не выйдешь за пределы посредственности. Беда людей универсальных в том, что, желая познать все, они толком не знают ничего. Лишь глубина дает превосходство истинное, а в материях возвышенных – героическое.

28. Избегать общедоступности.

Особенно во вкусе. О, велик был мудрец, огорчавшийся, когда его творения нравились многим! Всеобщая хвала претит разумному. Как хамелеоны питаются воздухом, так иные люди упиваются поклонением толпы, и грубое ее дыхание им приятнее сладчайшего дыхания Аполлонова. Также в понимании: не дивись чудесам, изумляющим или пугающим невежд: толпа глупа, мыслить трезво дано лишь немногим.

29. Праведный человек.

Не ведая страха, он всегда на стороне справедливости – ни страсти толпы, ни насилие тирана не вынудят его преступить ее границы. Но где он, сей феникс стойкости? У правды мало поклонников. Многие восхваляют ее, да только вчуже; другие следуют за ней, пока нет опасности, а там – подлецы от нее открыто отрекаются, а хитрецы верными притворяются. Не колеблясь, пойдет она против друзей, против властей, против собственной выгоды – в этом испытании чаще всего ей изменяют. Лукавые в выспренних рассуждениях отрекутся от нее, чтобы не задеть интересы вышестоящих либо государственные. Но муж прямодушный полагает всякую фальшь изменой; гордясь своей стойкостью больше, нежели зоркостью, он всегда привержен правде. И если он покидает ее подданных, переменчив не он, а они, ибо покинули ее первыми.

30. Не посвящать себя занятиям неуважаемым.

Особенно же чудачествам, они доставят скорее презрение, чем почтение. В церкви каприза множество сект, но достойный бежит их всех. Есть любители необычного, которых влечет все то, что благоразумных отталкивает; величайшее для них удовольствие – быть не как все; этим, правда, они становятся известны, но скорее как предмет насмешек, чем почтения. Даже в ученых занятиях не должно преступать меру, тем более в таких, приверженность коим заведомо смешна; точнее их не называем, ибо они уже отмечены всеобщим неуважением.

31. Распознавать счастливцев и злосчастных, дабы держаться первых, а вторых бежать.

Невезение – чаще всего кара за глупость, а для близких прилипчивый недуг. Берегись отворять ворота малой беде, – за ней прокрадется множество других, намного страшней. Первое правило в игре – вовремя снести карту: младшая карта той масти, что сейчас в козырях, больше старшей прежнего козыря. Когда путь неясен, держись людей мудрых и осторожных – рано или поздно они находят удачный выход.

32. Слыть человеком, склонным делать добро.

Для правителей выгодно, чтобы их считали благодетелями: это украшает монархов, доставляя им всеобщую любовь. Единственное преимущество властелина – возможность делать больше добра, чем прочие люди. Друг тот, кто готов удружить. Но есть люди, упорно не желающие делать добро, и не потому, что им трудно, а просто от злости: они во всем противоположны божественному подателю благ.

33. Уметь уклоняться.

Ежели умение уклоняться – важное для жизни правило, еще важней отказывать себе самому, делам, важным особам. Есть занятия нелепые, это моль, съедающая драгоценное время; заниматься ерундой хуже, чем ничего не делать. Разумный никому не надоедает, но надо еще позаботиться, чтобы тебе самому не надоедали. Кто принадлежит всем, не принадлежит себе. Ограничивай себя даже в друзьях, а от них также не требуй большего, чем тебе дают. Излишество всегда дурно, особенно же в общении с людьми. Благоразумная умеренность сохраняет дружбу и уважение, ибо держится в границах бесценной благопристойности. Итак, возлюбив избранное, сохраняй свободу духа и даже в общении не греши против хорошего вкуса.

34. Знать главное свое достоинство: развивать лучшую из своих способностей, не забывая об остальных. Каждый мог бы в чем-то достигнуть больших высот, кабы знал свои преимущества. Определи главный свой дар и приложи усердие; у одних преобладает ум, у других – доблесть.

Большинство людей насилуют свою натуру и потому ни в чем не достигают превосходства. Легкий успех льстит страстям, но время приносит запоздалое разочарование.

35. Составлять свое суждение.

Особенно важно в делах важных. Глупцы губят себя тем, что не размышляют; неспособные понять и половины дела, не умея предвидеть ни вреда, ни выгоды, не могут они надлежаще действовать; они придают много веса вещам маловажным и мало веса – весьма важным, оценивая все наоборот. Многие же не теряют разума лишь потому, что его не имеют. Есть вещи, в которые должно проникать глубоко и хранить их в недрах своего ума. Мудрый составляет суждение обо всем, но особенно вникает в то, в чем есть глубокий и высший смысл, ибо полагает, что там есть больше, чем он предполагает. Так размышление проникает дальше первоначального суждения.

36. Испытывать свою фортуну чтобы действовать, чтобы достигать.

Это важней, нежели хранить невозмутимость духа. Ежели глупо после сорока взывать к Гиппократу о здоровье, глупей того – взывать к Сенеке о благоразумии. Велико искусство – управлять Фортуной, то ее поджидая (ибо надо также уметь ждать), то догоняя, дабы настичь свой случай, свой черед, хотя намерений этой причудницы никому не постичь. Заметив, что она благосклонна, действуй отважно; она любит смелых и, как красотка, – молодых. Неудачнику же нечего и пытаться – лучше отступить, не навлекать на себя несчастья двойного. А кто Фортуной повелевает, смелей вперед!

37. Метать и отражать тайные стрелы.

Одна из величайших тонкостей обхождения. Тайными стрелами проверяются намерения, Скрытно и глубоко исследуются сердца. Стрелы эти порой коварны, губительны, смочены зельем зависти, смазаны ядом страсти, – невидимые молнии, низвергающие с высот фавора и почета. Многие лишились благоволения высочайшего и всенародного, сраженные пустячным словцом, тогда как целый заговор, составленный злословьем толпы и зложелательством отдельных лиц, не мог и поколебать их положения. Порой стрелы, напротив, действуют на пользу, поддерживая и укрепляя добрую славу. Но с такой же ловкостью, с какой их мечет умысел, осторожность должна их встречать, а прозорливость – предвидеть, ибо знание – самая надежная защита, и удар предвиденный уже не столь опасен.

38. Вовремя прекратить удачную игру.

Правило опытных игроков. Уметь достойно отступать так же важно, как отважно наступать; когда свершено достаточно, когда достигнуто много, – подведи черту. Непрерывное везение всегда подозрительно; более надежно – перемежающееся; кисло- сладкое вернее сплошной сладости. Когда удачи громоздятся одна на другую, есть опасность, что все рассыплется и рухнет. Порой милости Фортуны бывают кратки, зато велики. Но долго тащить счастливчика на закорках надоедает и Фортуне.

39. Искать то, что достигло расцвета и зрелости.

Все создания природы достигают совершенства лишь в некую пору: до того они зреют, после – портятся. Но создания искусства редко бывают таковы, чтобы их нельзя было улучшить. Преимущество хорошего вкуса – способность наслаждаться вещами только в их завершенном виде; не всякому она дана, а иному и дана, да неразвита. Даже в плодах разума есть своя высшая степень зрелости; умей ее распознать, дабы ее оценить и себя развить.

40. Любовь народа.

Нелегко снискать всеобщее восхищение, еще трудней – любовь; отчасти это дается судьбой, но больше – старанием; первая закладывает начало, второе продолжает. Одних достоинств недостаточно, хотя обычно думают, что, заслужив уважение, нетрудно снискать любовь. Чтобы завоевать благоволение, нужны благодеяния: твори добро направо и налево, не скупись на благие слова и еще лучшие дела – люби, дабы быть любимым. Любезность – политичное приворотное зелье выдающихся людей. Сперва берись за деяния, затем – за перо; от полей бранных к полям бумажным. Ибо писателям также даруется любовь народа, притом вечная.

41. Не восторгаться сверх меры.

Избегай превосходных степеней, дабы не исказить картину и не прослыть глупцом. Захваливать, расточать восторги – признак ограниченности понимания и вкуса. Похвалы возбуждают любопытство, разжигают желание, и ежели достоинства окажутся ниже твоей оценки, – а обычно так и случается, – обманутое ожидание отомстит за обман презрением – и к тому, что восхвалялось, и к тому, кто восхвалял. Человек благоразумный сдержан, он охотней прослывет скупцом, чем мотом. Превосходное редко: будь умерен в восторгах. Чрезмерное восхищение сродни лжи; люди утратят доверие к твоему вкусу, что неприятно, и к уму, что уж совсем плохо.

42. О прирожденной властности.

Один из тайных источников превосходства. Нарочитые ухищрения тут не помогут. Ей покоряются все незаметно для самих себя, признавая тем самым тайную силу властелина природного. Наделенные даром повелевать – это короли по достоинству, львы по праву рождения; они похищают сердца и даже дар речи у всех остальных, немеющих от почтения. И когда прочие достоинства благоприятствуют, люди эти созданы быть первыми, вершителями дел государственных, ибо одним мановением достигают большего, чем другие длинными речами.

43. В мыслях с меньшинством, в речах с большинством.

Желание плыть против течения столь же чуждо здравомыслию, сколь опасно. Только Сократ мог на это отважиться. Несогласие воспринимается как оскорбление, ибо отвергает мнение других; число недовольных множится, одни будут хвалить то, что ты осуждаешь, другие будут стоять за тех, кто хвалит. Истина – удел немногих, заблуждение же обычно и повсеместно. По речам на площади не узнаешь мудреца, – не своим голосом он там говорит, а голосом людской глупости, хоть бы в душе с нею не соглашался. Благоразумному не менее противно быть оспориваему, чем самому спорить: он охотно выслушивает мнение другого, но не толпы. Мысль свободна, над нею нельзя и не должно чинить насилие. Пусть же укроется она в святилище молчания, а если и явится на свет, то лишь для избранных умов.

44. Симпатия меж великими мужами.

Герою свойственно сближаться с героями; таинственное это и прекрасное свойство – одно из чудес природы. Существует сродство сердец и характеров, невежественная чернь объясняет его действием приворотных зелий. Начало симпатии – уважение, но ведет она и дальше – к расположенности, а затем и к привязанности. Она убеждает без слов и получает без заслуг. Симпатия бывает двух залогов, действительного и страдательного; и та и другая – блаженство для высокой души. Немалое искусство – распознавать ее, угадывать, различать и завоевывать, а когда нет этой таинственной склонности, никакое упорство не поможет.

45. Употреблять расчет, но не злоупотреблять им.

Напоказ его не выставляй, тем паче не позволяй разгадать; расчет надобно скрывать, он настораживает, особливо расчет тонкий, он ненавистен. Кругом обман, посему будь начеку, но не показывай своего недоверия, дабы не вызвать недоверия к себе; оно опасно, ибо, порождая вражду, побудит к мести и возбудит такое зло, какое тебе и не снилось. Искусный расчет – залог успеха в деяниях; размышление – лучший помощник. Высшее совершенство в делах достигается при полной уверенности.

46. Умерять свою антипатию.

Мы легко поддаемся чувству неприязни, даже признавая несомненные достоинства. Природная эта пошлая склонность порой дерзает замахнуться и на мужей великих. Пусть благоразумие обуздывает ее, нет худшего позора, чем неприязнь к лучшим; сколь похвальна симпатия к героям, столь же постыдна антипатия к ним.

47. Избегать обязательств.

Одно из первейших правил благоразумия. Великие способности ставят перед собой цели великие и далекие; долог путь к ним, и люди часто так и застревают на полпути, слишком поздно берясь за главное. От обязательств легче уклониться, чем выйти из них с честью. Они – соблазн для разума: тут лучше бежать, чем побеждать. Одно обязательство влечет за собой другое, большее, – и вот, ты окончательно завяз! Есть люди горячие по нраву и даже по крови, такие легко берут на себя обязательства; но тот, чей путь озарен разумом, проходит мимо искушений. Он полагает большей доблестью не ввязываться, чем победить, и там, где один глупец уже попался, не желает стать вторым.

48. Насколько человек глубок, настолько он личность.

Всегда и во всем – внутри должно быть больше, чем снаружи. Есть люди с одним фасадом, как дома, недостроенные за недостатком средств: по входу – дворец, по жилью – лачуга. На пристанище здесь не надейся, толковать с ними не о чем: после приветствий при встрече смолкают речи. Сперва, рассыпаясь в любезностях, гарцуют не хуже сицилийских скакунов, да тут же обращаются в молчунов, – где нет источника мыслей, слова иссякают быстро. Таким нетрудно очаровывать людей, как они, поверхностных, но не тех, кто заглядывает вглубь и видит, что их головы, как в той мудрой басне, пусты.

49. Человек рассудительный и приметливый.

Он не подчиняется обстоятельствам, но управляет ими. Сразу нащупывая дно, даже самое глубокое, анатомирует души. Лишь взглянув на важную особу, постигает и оценивает ее сущность. Замечания его метки, способность расшифровывать самые потаенные мысли велика. Он видит ясно, понимает тонко, судит трезво: он все обнаруживает, схватывает, познает и оценивает.

50. Никогда не терять уважения к себе. И наедине не будь в споре с собою.

Да будет твоя совесть мерилом твоей правоты и строгость собственного приговора важнее чужих мнений. Не делай неподобающего, страшась не суда людского, а голоса своего благоразумия. Научись бояться себя, и не понадобится тебе воображаемый наставник Сенеки.

51. Человек с разбором.

Многое в жизни зависит от разборчивости, для чего требуются хороший вкус и верное суждение, – прилежанием и даже хитроумием тут не возьмешь. Где нет отбора, нет совершенства; уменье отбирать, и только наилучшее, – двойное преимущество. Многие люди таланта плодовитого и изощренного, ума острого, к тому же весьма трудолюбивые и ученые, теряются, как дело доходит до отбора: того и гляди схватятся за худшее, будто нарочно ошибаясь. Итак, это один из величайших даров свыше.

52. Никогда не раздражаться.

Важное правило благоразумия – не выходить из себя. Большое самообладание говорит о большом сердце – душу великую нелегко стронуть с места. Страсти – гуморы духа; их избыток причиняет недуги благоразумия, и ежели недуг выходит чрез уста, в опасности добрая слава. Итак, умей владеть собой, дабы ни в счастье, ни в несчастье тебя не осудили за несдержанность, но дивились бы высоте духа.

53. Решительный и рассудительный.

Решительность быстро вершит то, что рассудительность обдумывает долго. Поспешность – страсть глупцов; не видя помех, они действуют без оглядки. Разумный, напротив, часто грешит медлительностью: кто многое видит, тяжел на подъем. Из-за долгих сборов нередко даже удачный замысел идет прахом. Быстрота – мать успеха. Не откладывай на завтра, и ты совершишь многое. Августейший девиз – торопись не спеша.

54. Быть благоразумно отважным.

Мертвого льва даже зайцы лягают. С доблестью не шутят: не решишься, отступишь раз, придется отступить второй раз, и так – до последнего: в конце концов перед тобой окажется все то же препятствие, что и вначале, – не лучше ли было решиться сразу? Сила духа превосходит силу тела; подобно мечу, держи ее всегда наготове в ножнах благоразумия. Она – щит личности. Немощь духа вреднее немощи телесной. Немало людей с недюжинными достоинствами, но без отваги, уподобились покойникам и почили в собственном малодушии. Природа недаром сочетала в пчеле сладкий мед и колючее жало. В теле нашем есть жилы и кости, да не будет же дух мягкотелым.

55. Человек, умеющий ждать.

Он должен обладать и большим мужеством, и немалым терпением. Никогда не спеши и не горячись. Научись властвовать собой, тогда будешь властвовать другими. К благоприятному случаю приходится идти долгими путями времени. Пока ты разумно медлишь, будущие удачи подрастают, тайные замыслы мужают. С костылем времени уйдешь дальше, чем с окованной палицей Геркулеса. Сам Бог карает не дубиной, а кручиной. Мудро сказано: «Время да я – на любого врага». Сама Фортуна награждает терпение лучшими своими дарами.

56. Быстрота в решениях.

Следствие природной счастливой живости. Для нее, быстрой и отважной, нет ни трудностей, ни колебаний. Одни люди долго думают, а взявшись за дело, все портят; другим все удается без долгих размышлений. Есть способности особого склада, при трудностях они действуют лучше всего. Таким удивительным существам сгоряча все удается, а после размышления – ничего; ежели не получилось сразу, проку уже не жди и на будущее не надейся. Хвала быстрым, они, точно чудом, всюду поспевают, и разумом скоры и в делах разумны.

57. Надежней обдумывающие.

Сделано хорошо – значит, достаточно быстро. Скоро свершается – скоро разрушается; век трудись, чтобы жило вечно. Лишь совершенное восхищает, лишь удачное остается. Ум глубокий покоряет века. Все ценное достается дорогой ценой, – ценнейший из металлов самый тугоплавкий и самый тяжелый.

58. Сдерживать себя.

Не должно перед всеми без разбору красоваться, тратить силы сверх надобности. Ни умом, ни доблестью не бросайся попусту. Добрый сокольничий не пошлет на добычу больше соколов, чем надобно. Не выставляй напоказ все, что имеешь, – назавтра уже никого не удивишь. Всегда держи про запас чем бы вновь блеснуть: кто каждый день открывает новое, от того ждут многого, и никогда не доберутся до дна его сокровищницы.

59. Человек удачного завершения.

Кто входит в чертог Фортуны через врата радости, выходит через врата скорби, и наоборот. Посему думай о конце дела, заботься о том, чтобы счастливо выйти, а не о том, чтобы красиво войти. Обычная беда баловней Фортуны – громкое начало и горький конец. Штука не в том, чтобы тебя при входе приветствовала толпа, – приятно войти всякий сумеет, – но чтобы о твоем уходе жалели: важно быть желанным. Счастье редко сопутствует уходящим: оно радушно привечает и равнодушно провожает.

60. Здравое суждение.

Некоторые люди рождаются благоразумными, с этим даром синдересиса они доходят до мудрости – половина пути к успеху пройдена. С возрастом и опытом их разум вполне созревает, в суждениях воцаряется умеренность; всякая причуда им ненавистна как соблазн для благоразумия, особливо в делах государственных, где огромная важность любого шага требует полной уверенности. Такие правители заслуживают поддержки и делом, и советом.

61. Первенство в наилучшем.

Средь множества достоинств одно должно главенствовать. У всякого героя непременно есть одна особо замечательная черта; а посредственное восхищения не вызывает. Только превосходство в высоком изымает из рядов толпы и подымает до ранга людей недюжинных. Отличиться в скромном деле – это уже быть чем-то, но в малом: где легче, там и славы меньше. Отличие в материях высоких подобно царственному величию, внушает изумление и привлекает сердца.

62. Быть разборчивым в слугах.

Иные хвастают, что поступают чрезвычайно хитро, пользуясь подлыми помощниками. Опасное бахвальство, достойное грозной кары! Честность слуги не умалит величие господина; в случае удачи вся честь достанется первопричине и ей же – позор при неудаче. Слава сопровождает главных. Она не скажет: «У такого-то были хорошие или дурные слуги», а скажет: «Такой-то был хорош или дурен в своем деле». Итак, выбирай и проверяй, в чьи руки вверяешь бессмертие своего имени.

63. Преимущество за первым.

А ежели еще и велик – двойное. Большое дело – первый ход, а стало быть, перевес. Многие стали бы фениксами в своем деле, когда б не опередили их другие. Первые захватывают майорат славы, вторым достаются выклянченные крохи, как ни потей, не смоешь клеймо подражателя. Хитро поступают чудо-таланты, открывая новые пути для дарований, – если только разум эти пути одобрит. Новизною открытий мудрые снискали себе место в списке героев. Иные предпочитают быть первыми во втором ряду, нежели вторыми – в первом.

64. Ограждать себя от огорчений.

Избегать терзаний – и разумно и полезно. От многих избавляет благоразумие: оно Луцина счастья, и тем самым – довольства. Неприятных вестей не сообщай и, паче того, не слушай: да будет им воспрещен вход к тебе, кроме того, где против них есть лекарство. Одни готовы день и ночь внимать сладкой лести, другие – слушать едкие сплетни, есть и такие, кому жизнь не мила без каждодневной досады, как Митридату – без яда. И ничто так не вредит покою, как поступок, совершенный, чтобы угодить другому, пусть лучшему другу, один раз, а себе причинить горе на всю жизнь. Никогда не греши против своего благополучия ради удовольствия тех, кто дает совет, а сам остается в стороне. В любом таком случае помни завет благоразумия: лучше пусть другой огорчится теперь, чем ты – потом, да еще непоправимо.

65. Изощренный вкус.

Для вкуса, как и для ума, необходима культура. Кто тонко чувствует, тот острей жаждет лучшего. Глубина понимания узнается по высоте устремления. Чтоб наполнить большой сосуд, требуется большое количество; что для ненасытных обжор обильная еда, то для возвышенных натур – высокие материи. Правда, дерзновенных замыслов мы страшимся и даже перед явными достоинствами сомневаемся: звезды первой величины редки, так будь же скуп на одобрение. Вкусы прилипчивы, передаются общением и по наследству; посему общество людей хорошего вкуса – великое счастье. Но не следует и брать себе за правило все осуждать – одна из нелепых крайностей, особенно противная, когда вызвана не желчностью, а жеманством. Кое-кто желал бы, чтобы бог создал новый мир с новыми чудесами красоты, – в угоду их причудливой фантазии.

66. Думать об удачном исходе.

Иные больше озабочены тем, чтобы не отклоняться от раз взятого направления, нежели думают о достижении цели; однако порицание за неуспех всегда заглушит похвалу за усердие. Победителю незачем оправдываться. Большинство неспособно оценить все обстоятельства и видит лишь хорошие или дурные следствия; итак, раз цель достигнута, добрая слава не пострадает. Удачный конец все позолотит, хотя бы средства не всегда были хороши. Правило разумных – идти против правил, когда иначе не завершить начатое.

67. Предпочитай занятия восхваляемые.

Многое в жизни зависит от суда людского. Похвала для способностей, что Фавоний для цветов, – пища и жизнь. Есть занятия, всеми почитаемые, есть и другие, хоть более высокие, но менее видные; первые у всех на виду, и все ими восхищаются; вторые редкостней и изысканней, таятся во мраке своей неприметности, их уважают, но не восславляют. Среди государей знамениты победоносные, оттого-то так славны короли Арагона – воители, конкистадоры, великодушные правители. Муж великий предпочитает занятия, приносящие славу, дабы все их видели и сами были к ним причастны, – хвала всенародная принесет ему бессмертие.

68. Наводить на мысль.

Это более тонко, чем приводить на память. Иной раз надо напомнить, а иной – посоветовать. Люди часто не делают нужного шага потому, что в голову не приходит; в таких случаях уместно по-дружески дать совет. Одно из ценнейших свойств ума – вовремя сообразить, что важно. Кто этим обделен, удачу часто упускает. Пусть же сметливый подаст помощь, а недогадливый попросит о ней; один да будет обстоятелен, другой – внимателен, ему как бы подают руку. Искусство наводить на мысль весьма ценно, когда может принести пользу наводящему. Делать это надо с приятностью, но, коль понадобится, выказать настойчивость. «Нет» всегда наготове, «да» приходится искать, и с умом: часто не достигают, ибо не домогаются.

69. Не поддаваться пошлой переменчивости настроения.

Велик тот, кто не подвластен прихотям. Благоразумие учит размышлять о себе самом – познавать нынешнее свое состояние и исправлять его, даже настраивать себя на противоположное, дабы между действительным и искусственным обрести среднюю линию синдересиса. Чтобы направлять себя, надобно познавать себя. Бывают чудовища непостоянства, всякий раз они в другом настроении, то и дело меняют пристрастия; от пошлого неумения владеть собой они вечно впадают в противоположные крайности. Такая переменчивость не только губит волю, но и отражается на суждении, извращая и желания и понимание.

70. Уметь отказывать.

Не следует во всем и всем уступать. Это столь же важно, как и уметь уступать; тем более важно для тех, кто повелевает. Тут помни про манеру: у одних «нет» звучит любезней, чем у других «да», позлащенный отказ легче проглотить, чем сухое согласие. У многих всегда на устах «нет», и оно всему придает горечь; «нет» у них идет первым, и хоть потом они уступают, это уже не ценится из-за прежней досады. Не отказывай сразу, пусть разочарование входит по капле; не надо и отказывать наотрез, это значит рвать узы преданности. Пусть остаются крохи надежды, они умерят горечь отказа. Любезность штопает прорехи благоволения, добрые слова заменят отсутствующие дела. И «нет» и «да» сказать недолго, да прежде долго надо подумать.

71. Не быть неровным, избегать самодурства и природного и напускного. Благоразумный постоянен в высоком, это залог мудрости.

Ежели меняет отношение, то не без причины и по заслугам. Но непостоянство в делах высоких – порок. Есть люди, что ни день на себя непохожие, даже их ум неровен, уж не говоря о желаниях и настроениях: вчера вас встречали светлым «да», нынче огорошат мрачным «нет». Они сами подтачивают доверие к себе и сбивают с толку других.

72. Решительный человек.

Не справиться с делом – меньшая беда, чем нерешительность. Не проточная вода портится, а стоячая. Иные шагу не сделают, пока их не подтолкнешь; и причина порой не в тупости ума – ум может быть проницательным, – но в его вялости. Немало ума надобно, чтобы предвидеть трудности, но еще больше, чтобы найти выход. А иных ничто не смущает, это люди ума великого и решительного; они рождены для больших дел, ясность понимания порождает быстроту действий и успех; все им удается само собой. Один из них, управившись с делами мира сего, успел еще заняться делами мира другого. Веря в свою звезду, они берутся за дело со всей решительностью.

73. Ускользать.

Прием людей благоразумных. Изящной шуткой они открывают себе выход из самого запутанного лабиринта. С улыбкой умеют они выйти целы и невредимы из ожесточенного спора. Этим славился, при всей своей доблести, величайший из великих капитанов. Учтивый способ не отказывать прямо – переменить разговор; иногда же ничего нет умней, чем прикинуться непонимающим.

74. Не быть самодуром.

Подлинные звери – в многолюдных городах. Недоступность – порок тех, кто не познал себя; чем больше прав, тем круче нрав. Хочешь уважения, не начинай с оскорбления. Только поглядеть на этого неприступного зверя, всегда готового впасть в ярость! Кто от него, себе на горе, зависит, на беседу с ним идет, как на бой с тигром, вооружась осторожностью и опаской. Подымаясь к своему месту, всем угождают, а поднявшись, в отместку всем досаждают. По должности им положено быть со всеми, но их грубость и спесь всех отталкивают. Пристойная кара для подобных – держаться от них подальше, благоразумно избегая их общества.

75. Избирать образец героический: не так для подражания, как для состязания. Есть немало доказательств величия, живых учебников славы. Пусть всяк в своем деле глядит на первых, не столько чтобы следовать, сколько чтобы опередить. Александр оплакивал не Ахиллеса погребенного, но себя самого, для подвигов еще не рожденного. Ничто так не возбуждает честолюбие, как труба чужой славы. Она сокрушает зависть, и она же питает доблесть.

76. Не надо всегда острить.

Благоразумие познается в серьезном, оно ценится выше, чем остроумие. Кто вечно острит – пустой человек. Такие люди подобны лжецам: ни тем, ни другим не веришь: одним, опасаясь обмана, другим, опасаясь насмешки. Никогда не знаешь, шутят они или дело говорят, а значит, дела с ними не сладишь. Вечная потеха – делу помеха. Иной обретет славу остроумца, да утратит уважение разумных. Веселью свой час, остальные – делу.

77. Прилаживаться к каждому.

Умен Протей – с ученым ученый, со святым святой. Велико искусство покорять сердца: подобие порождает благосклонность. Изучать характеры и настраиваться в лад; идти в ногу с серьезным и весельчаком, политично преображаясь, что особенно важно для подчиненных. Житейское это искусство требует больших знаний, оно легче дается человеку универсальному с просвещенным умом и прирожденным вкусом.

78. Искусство начинать.

Наобум действует глупость, все глупцы – храбрецы. В простоте своей они в начале дела не предвидят помех, зато в конце не горюют от неудач. Благоразумие приступает к делу с оглядкой, его лазутчики, Предвидение и Размышление, разведывают путь, дабы двигаться беспрепятственно. Опрометчивость осуждена Здравомыслием на провал, хотя иногда спасает Удача. Где опасаешься глубины, продвигайся осторожно: Проницательность нащупывает дно, Благоразумие ведет в гавань. Ныне в обхождении с людьми легко сесть на мель, – почаще опускай лот.

79. Дар острословия.

Коль знаешь меру, это не изъян, а достоинство. Крупица острого придает вкус. Даже великие люди не брезгают сходить пешкой остроты, снискать всеобщее расположение, держась, однако, в границах благоразумия и чтя приличия. Иные пользуются шуткой как удобной лазейкой, ибо к неким вещам надлежит относиться шутливо, даже если кто-то принимает их всерьез. Подобное спокойствие духа – приманка для сердец.

80. Не всему верить.

Больше всего мы узнаем от других, куда меньше видим сами; мы живем тем, что слышим. Слух – черный ход для правды и парадный для лжи. Правду мы часто видим, но редко слышим, в чистом виде почти никогда, особенно когда она идет издалека: в ней тогда есть примесь пристрастий, чрез которые она прошла. Страсть окрашивает в свои цвета все, до чего коснется, ненавидя, как и любя: главное для нее – произвести впечатление. Будь начеку, когда хвалят, и особенно – когда осуждают. Напряги все внимание, чтобы разгадать намерение посредника, понять, что им движет. Размышление да будет щитом и от глупости, и от низости.

81. Обновлять свою красу.

Привилегия феникса. И превосходное стареет, а с ним – его слава. Привычка умаляет восторги, и новая посредственность затмевает постаревшую знаменитость. Итак, возрождайся – в доблести, в таланте, в победах, во всем; являй все новые красоты, показывайся, как солнце, всякий раз в новом блеске, меняя подмостки, дабы в одном месте отсутствие твое сделало тебя желанным, а в другом новизна возбудила восхищение.

82. Не упорствовать ни в злом, ни в добром. Некий мудрец сводил всю мудрость к мере. Чрезмерность и правду приводит к кривде; без конца жать апельсин – пойдет горечь.

Даже в должном не впадай в крайность. Если талант расточать, он быстро иссякнет. Без зазрения совести доить, вместо молока потечет кровь.

83. Дозволять себе мелкие небрежности.

Иной огрех – лучшая рекомендация достоинствам. Зависть охотно прибегает к остракизму, и чем несправедливей, тем единодушней. Самому совершенству она поставит в упрек его безупречность и, ни в чем не сыскав изъяна, осудит все; Аргусом становится она, выискивая недостатки в отличном, тем и тешится. Подобно молнии, хула разит наиболее высокие достоинства. Так пусть же порою вздремнет Гомер, пусть позволит себе небрежность в делах таланта или доблести, но не в благоразумии: надо утишить злобу, дабы, переполнясь яду, не лопнула. Ты как бы бросаешь быку зависти плащ – во спасение бессмертия.

84. Извлекать пользу из врагов.

Любую вещь надо брать умеючи, не за клинок, где порежешься, а за рукоять, себя защищать; тем паче при соперничестве. Разумному больше пользы от недругов, чем глупцу от друзей. Вражда порой ровняет те горы трудностей, пред коими останавливается благосклонность. Многим славу создали их враги. Лесть куда опасней, чем ненависть; одна помогает избавиться от изъянов, которые другая прикрывает. Благоразумный сделает злобу людскую своим зеркалом, более верным, нежели зеркало приязни, и либо предотвратит обличение, либо исправит недостатки. Живя на порубежье с соперничеством, с недоброжелательством, держись настороже.

85. Не стать шестеркой.

Беда превосходного – став обиходным, оно тускнеет. Сперва его жаждут, под конец приедается. Великое несчастье – быть ни к чему не пригодным, но не меньшее – стараться быть всем и всегда угодным; пожадничаешь, все растеряешь, и от тебя отвернутся те, что прежде ценили. Таких шестерок встретишь в любом роде занятий, прежде ими восхищались, как чудом, теперь презирают, как пошлость. Единственное спасение для превосходного – мера и в блеске; да будет у него в совершенстве избыток, но в щегольстве – умеренность. Чем ярче факел горит, тем быстрей выгорает. Скупость в расточении вознаграждается процентами почтения.

86. Упреждать дурные толки.

У толпы много голов, а стало быть, злобных глаз и язвящих языков. Пойдет дурной слух – очернят самое добродетель, а наградят позорной кличкой – простись с доброй славой. Поводом послужит любой промах или смешной недостаток – для злоречия лакомый кусок. Иной раз изъяны эти – мнимые, коварными соперниками придуманные и в толпу злобно пущенные; злоречивые уста великую славу сокрушат сплетнею верней, нежели открытой дерзостью. Дурную славу нажить легко, дурному охотно верят, а попробуй-ка очиститься! Мужу благоразумному надо избегать подобной напасти, не давать повода пошлой наглости – легче упредить, чем поправить.

87. Культура и шлифовка.

Человек рождается дикарем; воспитываясь, он изживает в себе животное. Культура создает личность, и чем ее больше, тем личность значительней. Культурная Греция вправе была называть остальной мир варварским. Неотесанность – от невежества; для культуры нужны прежде всего знания, но сама ученость будет грубовата, коли не отшлифована. Изящны должны быть не только мысли, но и желания, и особенно – речь. Одни люди от природы наделены изяществом внутренним и наружным, в мыслях и словах, в каждой части тела и в каждом свойстве души, подобно плоду, его кожуре и мякоти. Другие, напротив, так неотесанны, что все их природные качества, порой превосходные, меркнут из-за несносной дикарской грубости.

88. Будь в обхождении терпим, выказывая широту души. Муж великий не будет мелок и в повседневном. Не вникай в пустяки, тем паче в неприятные; иногда, правда, полезно подмечать и мелочи, но как бы невзначай, не нарочито. Благородная широта взглядов – основа благовоспитанности. Хочешь управлять другими, умей скрывать свои чувства. На многое в делах домочадцев, друзей и особенно врагов смотри сквозь пальцы. Придирчивость всегда неприятна, а как черта характера – несносна. Постоянно возвращаться к чему-то неприятному – род мании. И обыкновенно поведение каждого определяется тем, каково его сердце, сколь оно широко.

89. Самопознание.

Познай свой нрав, свой ум, свои суждения, пристрастия. Пока себя не знаешь, нельзя собою властвовать. Для лица есть зеркала, для духа – нет; пусть же тут будет зеркалом трезвое размышление о себе. Можно забыть о наружном своем облике, но всегда помни про облик внутренний, дабы его улучшать, совершенствовать. Проверяй, насколько ты тверд в благоразумии, насколько способен к деятельности; испытывай свою горячность, измеряй глубину духа, взвешивай способности.

90. Искусство долго жить: жить достойно. Две вещи быстро приканчивают человека: глупость и распутство. Одни потеряли жизнь, потому что хранить ее не умели, и другие – потому что не хотели. Как добродетель – сама себе награда, так порок – сам себе кара. Кто торопится жить в пороке, погибает быстро в обоих смыслах; кто торопится жить в добродетели, никогда не умрет. Здоровье духа сообщается телу, жизнь праведных долга не только делами, но и годами.

91. Действовать лишь тогда, когда не сомневаешься.

Сомнение в удаче у того, кто действует, становится уверенностью в неудаче у наблюдателя, тем паче соперника. Если в пылу страсти разум сомневается, то, когда страсть остынет, он осудит твой поступок как явную глупость. Действовать, когда сомневаешься в разумности деяния, – опасно, лучше воздержись. Благоразумие не допускает неуверенности, оно всегда шествует при полуденном свете разума. Можно ли ждать успеха, когда поступок едва задуман, а уже осуждается опасением? И если предприятие, вполне одобренное внутренним nemine discrepante[3], тоже иногда не удается, чего ждать от дела, начатого с колебаниями, со зловещими пророчествами?

92. Благоразумие трансцендентно, сиречь превыше всего. Первое важнейшее правило в делах и в речах, тем более важное, чем выше и почетней занятие. Зернышко здравомыслия дороже арроб хитроумия. Пусть не все тебя одобряют, шествуй уверенно и по праву: благоразумным прослыть – высшая слава. Довольствуйся одобрением рассудительных, их голос – пробный камень твоей правоты.

93. Универсальный человек.

В нем сошлись все достоинства, он один стоит многих. Он вносит в жизнь огромную радость и заражает ею близких. Многосторонность купно с совершенством – услада жизни. Велико искусство – усваивать все лучшее. И если Натура, дабы возвысить человека, сделала его неким сводом всего лучшего в природе, пусть искусство путем воспитания вкуса и ума сделает его малой вселенной.

94. Непроницаемость духа.

Муж осмотрительный, коль хочет, чтоб его уважали, не позволит нащупать свое дно – ни в познаниях, ни в деяниях; с ним можно лишь познакомиться, но нельзя до конца постигнуть. Пусть никто не знает предела твоих возможностей, иначе дашь повод для разочарования. Никогда не дозволяй видеть тебя насквозь. Когда не знают и сомневаются, почитают больше, чем когда все твои силы, хоть бы и большие, налицо.

95. Поддерживать ожидания, неустанно питать их; пусть от тебя ждут многого – выгодней играть крупно. Не выкладывай с первого хода всю наличность. Важный прием игры – знать меру, когда открывать свои силы, свои знания и опережать надежды.

96. О великом синдересисе.

Это трон разума, основа мудрости; кто им обладает, без труда преуспеет. Дар небес, самый желанный, ибо главный, ценнейший. Главная часть доспехов наших, наинужнейшая из всех: только лишенного ее называют умалишенным; только тот, кто ею обделен, поистине обездолен. Все наши действия свершаются под синдересиса воздействием, каждое нуждается и в его одобрении, ведь разум надобен во всем. Суть синдересиса – в природном влечении лишь к тому, что согласно с разумом и сочетается с выбором единственно верного пути.

97. Снискать и сберечь доброе имя.

Оно дает право пользования славой. Стоит дорого, надобны достоинства великие, а они столь же редки, сколь часты посредственные. Но если снискал, сберечь легче. Ко многому оно обязывает, еще больше дает. Внушая почтение, окружает как бы ореолом величия, когда высоки его носитель и сфера. Но истинно доброе имя не зависит от положения.

98. Скрывать свои намерения.

Страсти – окна духа. Мудрость житейская требует скрытности: кто играет в открытую, рискует проиграться. Сдержанность таящегося вступает в поединок с зоркостью проницательного: против глаз рыси темная струя каракатицы. Пусть не знают, чего ты хочешь, не то помешают: одни противодействием, другие угодливостью.

99. Сущность и наружность.

О вещах судят не по их сути, а по виду; мало кто смотрит вглубь, чаще довольствуются наружностью. Толку ли, что ты прав, коль на лице твоем лукавство.

100. Муж, не подвластный соблазнам, разумный христианин, светский философ. Таковым надо быть, а не казаться, тем паче не притворяться. Философствовать ныне не в почете, хотя это главное занятие людей мыслящих. Наука благоразумия – в пренебрежении. Сенека – зачинатель ее в Риме, долгое время ее чтили при дворах, теперь же почитают нелепостью. Однако трезвая мысль всегда пребудет пищей мудрости, усладой праведности.

101. Половина людей смеется над другой, и обе равно глупы.

Любая вещь, по мнению одних, хороша, а других – дурна; чему один следует, то другой преследует. Несносный глупец тот, кто тщится все переделать по-своему. Совершенству не в ущерб, что кому-то оно не по душе: вкусов – что лиц, и они столь же разнообразны. На всякую дичь найдется охотник, и нечего унывать, коль что-то кому-то не понравилось, – найдутся и такие, что оценят. Но и похвала пусть не кружит тебе голову, – глядишь, другие осудят. Мерило истинного удовлетворения – похвала славных и в деле сведущих. Одно мнение, одна мода, один век – еще не все.

102. Для больших кусков удачи большой желудок.

В теле благоразумия не последняя часть – изрядное брюхо, ибо емкость целого зависит от вместительности частей. Добрая удача не вызовет несварения у того, кто достоин еще лучшей; один сыт по горло, другой все еще голоден. Многим и царское блюдо не впрок – кишка тонка, они непривычны, не рождены для высоких постов. Отсюда их грубость, фимиам льстивых почестей кружит голову; высоты для них опасны; лопая удачу без меры, они лопаются от спеси. Но муж великий покажет, что способен вместить еще больше, пуще всего остерегаясь выказать ограниченность сердца.

103. Каждый – монарх на свой лад.

Да будут твои поступки, хоть ты и не король, достойны короля в твоем деле: держись в пределах своей сферы, благоразумно найденной, по-королевски; будь велик в деяниях, возвышен в мыслях. Во всем и всегда походи на короля достоинствами, пусть не саном, ибо подлинная царственность – в высоте души; не станет завидовать чужому величию тот, кто сам – его образец. И особенно тем, кто приближен к престолу, надлежит заимствовать нечто от подлинного величия. Да будут они причастны не столько к церемониям суетности, сколько к достоинствам царственности, не напуская на себя пустую спесь, но проникаясь сущностью величия.

104. Испробовать различные занятия.

Они разнообразны, важно их знать, а для этого – понимать. В одних требуется отвага, в других тонкость. Легче преуспеть в тех, где достаточно прямоты; труднее там, где надобно притворство. Для первых довольно иметь хорошие природные данные, для вторых мало и величайшего внимания и старания. Трудное дело – управлять людьми, вдвойне – безумцами или глупцами; дабы с теми справиться, у кого нет головы, надобно иметь две головы. Тягостны занятия, требующие человека целиком, причем в точно отсчитанные часы и в определенном деле; приятней занятия, сочетающие важность предмета с разнообразием, ибо перемены освежают интерес. Наиболее достойные те, где меньше зависимости от других или она более далекая. А наихудшие занятия такие, от коих под конец прошибает пот при отчете перед судьею земным, а тем паче – небесным.

105. Не быть надоедливым.

Кто носится с одним делом, вечно толкует про одно, – тягостен. Краткость и сердцу любезна и делу полезна: ею обретешь то, что из-за многословия упустишь. Хорошо да коротко – вдвойне хорошо; дурно да не долго – уже не так дурно. Квинтэссенция всегда лучше, чем груда рухляди. Известное дело, нудного болтуна не слушают, отпугивает не предмет его речи, но форма. Иных людей назовешь не красою мира, а помехой; они – как выброшенный хлам, от которого все открещиваются. Разумный не станет докучать, особливо – особам важным; ведь они всегда заняты, одного такого разгневать опасней, чем целый мир. Сказать метко – сказать кратко.

106. Не хвалиться фортуной.

Чванство положением больше раздражает, чем похвальба талантами. Корчить из себя важную персону – возбуждать не только зависть, но и ненависть. Уважения чем больше домогаются, тем меньше достигают; зависит оно от мнения: силой его не возьмешь, надобно заслужить и терпеливо ждать. Высокая должность требует авторитета под стать ей. Для исполнения своих обязанностей береги честь, что заслужил; ее не потребляй, но подкрепляй. Кто, исполняя должность, стонет, что перетрудился, доказывает этим, что ее недостоин, что чин выше его разумения. Хочешь покрасоваться – хвались достоинствами, а не везением; даже короля надлежит почитать больше за достоинства личные, нежели за внешнее величие.

107. Не выказывать самодовольства.

Не терзай себя недовольством – это малодушие, но и самодовольство – малоумие. У большинства самодовольство порождено невежеством и приводит к глупому блаженству, оно хоть и лестно, но для доброй славы отнюдь не полезно. Редкостные достоинства другого невежде недоступны, и он утешается заурядными, да зато своими. Всегда полезно, даже мудро, жить с благоразумной опаской – для пущего усердия в достижении успеха и для утешения в случае неуспеха: жестокость судьбы не так поразит того, кто опасался заранее. Сам Гомер порой дремлет, сам Александр опускается ниже своего сана в миг самообмана. Любое дело зависит от многих обстоятельств: место и время не всегда для него благоприятны. Но глупец неисправим – пошлое самодовольство расцвело в нем пышным цветом и непрестанно дает новые побеги.

108. Кратчайший путь, чтобы стать личностью, умей выбирать друзей. Велико воздействие общения – передаются вкусы и привычки, незаметно меняется характер, даже ум.

Пусть быстрый дружит с медлительным, и так же пусть поступает каждый; без всякого принуждения он достигнет умеренности, а умерять себя – важнейшее дело. Сочетание противоположностей украшает мир и поддерживает его строй; оно порождает гармонию в сфере натуральной, тем более – в моральной. Следуй же сему поучительному примеру, подбирая приближенных и подчиненных, – во взаимодействии крайностей установится разумная середина.

109. Не быть хулителем.

Есть люди свирепого нрава: всюду видят преступления, и не в пылу страсти, а по природной склонности. Всех осуждают: одного за то, что сделал, другого за то, что сделает. Сие знак души не только жестокой, но хуже того – подлой. Осуждая, они так преувеличат, что из атома бревно сотворят и глаза им выколют. На любом месте злобные надсмотрщики, они и Элизиум превратят в галеру. А если примешается еще страсть, удержу им нет. Наивность, напротив, все извиняет, и не по умыслу, а по недомыслию.

110. Не ждать, пока станешь солнцем заходящим.

Правило благоразумных – удалиться от дел прежде, чем дела удалятся от тебя. Умей и свой конец обратить в триумф: само солнце порой в полной силе прячется за облака, дабы не видели его закат; нам остается лишь гадать, зашло оно или нет. Загодя уйди от скорбей, чтобы не страдать от дерзостей. Не жди, пока повернутся к тебе спиною, похоронят, и, еще живой для огорчения, ты уже труп для почтения. Прозорливец загодя отпустит на отдых борзого коня, дабы не пал конь посреди поля, а всадника не подняли на смех. И пусть красавица разумно и вовремя разобьет зеркало, не дожидаясь, когда оно разгневает ее горькой правдой.

111. Обзаводиться друзьями.

Дружба – второе бытие. Всякий друг для друга своего хорош и умен; меж друзьями все улаживается. Человек стоит столько, во сколько другие его оценят, а путь к их устам лежит через сердце. Нет сильнее чар для друга, чем добрая услуга. Лучший способ заслужить дружбу – выказывать ее. Большая и лучшая часть того, чем мы богаты, зависит от других. Жить приходится среди друзей и врагов, а посему каждый день обзаводись приятелем, пусть не близким, но благорасположенным. Выдержав испытание, иной из них со временем станет верным наперсником.

112. Искать преданной любви.

Даже Верховная Первопричина в величайших своих делах предусматривает ее и предписывает. Через чувство любовь проникает в убеждение. Иной, полагаясь на свои достоинства, не стремится ее завоевать, но благоразумие знает, сколь долгий путь надобно пройти заслугам, коль не поможет благорасположенность. Все облегчит, всем одарит преданная любовь; награждает не всегда за достоинства, чаще сама их воображает – доблесть, благородство, ученость, даже ум; недостатков не видит, ибо видеть не хочет. Порождает ее обычно общность жизни материальной: нрав, сословие, родство, родина, занятие. Для общности же духовной требуется более высокое: дарования, обязательность, репутация, заслуги. Вся трудность в том, чтобы такую преданность завоевать, сохранить же ее легко. Обрести ее можно, и надо учиться ею пользоваться.

113. В дни благоденствия готовиться к черным дням.

Разумен, кто летом запасается на зиму: можно не торопиться, милости достаются дешево, друзей множество. Хорошо сберечь на черный день, когда все дорожает и во всем нехватка. Имей в запасе друзей и должников: придет день, и весьма кстати окажется то, что нынче не ценишь. Подлость же не имеет друзей: в дни благополучия она их не признает, в дни бедствий не признают ее.

114. Не ввязываться в соперничество.

Где состязание, там во вред любое притязание: один другого порочит, чтобы себя упрочить. Мало кто борьбу ведет честную. Противник живо найдет недостатки, о коих позабыла учтивость; многие пребывали в почете, пока не появились соперники. Жар распрей разжигает, воскрешает погребенный позор, выкапывает вонючие нечистоты, давние и древние. Начинается обличение пороков, в ход идет все, что можно, пусть и не должно. Иногда, даже почти всегда, оскорбления – не наилучшее оружие, но соперничество злобно тешит ими свою мстительность и так яростно потрясает оружием оскорбления, что с грехов былых слетает пыль забвения. Благожелательность же всегда миролюбива, а добропорядочность благожелательна.

115. Мириться с дурным нравом окружающих, как миришься с непригожим лицом, особливо, коль связан узами зависимости.

Есть люди нрава свирепого, и жить с ними нелегко, и уйти от них нельзя. Надобно благоразумно да постепенно с этим свыкаться, как с безобразием лица, дабы свирепость не поразила тебя неожиданно. Сперва они пугают, но первоначальный страх мало-помалу проходит, а осмотрительность научает предотвращать вспышки либо терпеливо сносить.

116. Общаться с людьми порядочными.

Им можно верить в долг и самому у них одолжаться. Их порядочность – верная порука в делах, даже в спорах, ибо они поступают, как велит их натура. Лучше с порядочными сражаться, чем подлых побеждать. С подлостью не договоришься, она не признает правил: оттого-то меж подлецами нет истинной дружбы, а благосклонность их низкая, не на чести основанная. От человека без чести беги без оглядки; кто чести не чтит, не чтит и никакой добродетели. Честь – престол честности.

117. Никогда не говорить о себе.

Придется либо себя хвалить, а это тщеславие, либо хулить, а это малодушие; о себе говорить – против благоразумия грешить, да и слушающим докучать. Избегай сего и в дружеском кругу, но особенно – на высоком месте, где приходится говорить перед многими и где подобная слабость сделает тебя посмешищем. Неблагоразумно говорить и о присутствующих: тебе грозит опасность наскочить на один из двух рифов – либо лесть, либо оскорбление.

118. Заслужить репутацию человека учтивого.

Ее одной довольно, чтобы привлечь сердца. Учтивость – главная черта культуры, приворотное зелье, что внушает окружающим любовь, как неучтивость – презрение и негодование. Когда неучтивость порождена спесью, она отвратительна; когда невежеством – презренна. В учтивости лучше больше, чем меньше, но не со всеми равно – то было бы несправедливо. Меж врагов она – долг и верное мерило их доблести. Стоит она немного, а ценится высоко: уважительного уважают. Преимущество любезности и чести – они остаются при том, кто расточает первую и оказывает вторую.

119. Не искать вражды.

Избегай вызывать к себе неприязнь, она и помимо твоей воли вырвется вперед. Многие ненавидят просто так, не ведая, за что и почему. Зложелательный опередит порядочного. Злоба еще усердней стремится к злу, чем корыстолюбие к корысти. Иные даже хвалятся тем, что ни с кем не ладят, что легко и оскорбляются и оскорбляют. Овладеет ненависть душою, ее, как дурную славу, нелегко вытравить. Людей проницательных побаиваются, злоречивых не любят, тщеславных сторонятся, насмешников страшатся, а достойных оставляют в покое. Итак, выказывай почтение, дабы тебя почитали: хочешь жить мирно, держись смирно.

120. Жить, не споря с веком.

Даже знания хороши, когда в ходу, а где им нет ходу, лучше притвориться невеждой. Меняются годы, меняются суждения и моды; не рассуждай по старинке и во вкусах держись современного. Вкус общепринятый берет верх во всех областях. Надлежит ему следовать и по возможности его облагораживать; пусть тело твое приноровится к настоящему, хотя прошлое тебе любезней и в убранстве тела, и в убранстве души. Только в сфере нравственной это житейское правило не годится, – тут добродетель превыше всего. В наши дни не принято – и кажется старомодным – правду сказать, слово сдержать; добропорядочные люди словно из доброго старого времени явились; их и теперь хвалят, да нет у них ни почитателей, ни подражателей. О, великая беда века нашего! Добродетель непривычна, зато подлость – дело самое обычное! Пусть же рассудительный живет как можется, хотя и не так, как хочется. Пусть будет доволен тем, чем судьба наделила, и не горюет о том, чего лишила.

121. Не изображать не-дело делом.

Одни все обращают в шутку, другие – в дело: обо всем толкуют с видом преважным, всякий пустяк их тревожит, всюду мерещатся интриги да козни. А между тем в любой неприятности искать смысла – занятие, лишенное смысла. К сердцу принимать то, что надо с плеч долой, – путать части тела. Что казалось важным, как отвернешься от него, часто обращается в ничто; напротив, иное ничто, став предметом сугубого внимания, разрастается невесть во что. С бедой вначале покончить легко; впоследствии – трудно. Нередко сама болезнь порождает лекарство. Предоставить все ходу вещей – не из худших правил житейских.

122. Величавость в речах и в делах.

Где бы ты ни оказался, доставит тебе почетное место и внушит другим почтение. Она сказывается во всем: в беседе, в молитве, даже в походке, взгляде и, конечно, в желаниях. Пленять сердца – великая победа! Ее не одержишь ни безрассудной отвагой, ни докучным шутовством, дается она лишь благопристойной уверенностью, порождаемой нравом и опирающейся на достоинства.

123. Человек без напускной важности.

Чем больше достоинств, тем меньше напускного – оно одно придает им всем отпечаток пошлости. Тягостное для окружающих, оно столь же тяжко для самого спесивца – он становится мучеником своих забот, терзая себя мелочами церемониала. Даже высокие достоинства много теряют из-за напыщенности, в них тогда видят лишь плод нарочитых ухищрений, а не свободной натуры, естественное же всегда приятней искусственного. Людей напыщенных считают несведущими как раз в том, чем они чванятся. Чем лучше удалось дело, тем меньше говори о своих трудах, дабы казалось, что совершенство достигнуто совершенно естественно. Но, избегая притворной важности, не впадай в притворную скромность, всячески показывая, что ничего не выставляешь напоказ. Благоразумный виду не подаст, что сознает свои достоинства, – и само его равнодушие вызывает у окружающих интерес к ним. Вдвойне велик тот, кто, сочетая все совершенства, ни об одном сам не говорит; к всеобщему признанию он придет с другого конца.

124. Быть желанным.

Немногим удалось снискать любовь всенародную, а если только у людей благоразумных, это тоже счастье. Когда идешь к закату, тебя провожают с прохладцей. Есть разные способы снискать расположение: надежный – отличиться делами и достоинствами, скорый – угождать. В человеке, достойном своего места, всегда есть нужда, и все видят, что должность нуждалась в нем больше, нежели он в должности: одних место красит, другие красят место. И если дурной преемник и придаст тебе цену, невелико утешение; это не значит, что тебя любили, а только то, что другого ненавидят.

125. Не быть зеленой книгой.

Верный знак собственного упадка – когда начинаешь особенно примечать чужой позор. Пятная других, многие норовят скрыть, хотя и не смыть, собственные пятна. Тем они тешатся, но это утеха глупцов. Уста их воняют, ибо они – сточные канавы для нечистот общества. Кто там копается, пуще марается. Правдой иль неправдой, у каждого сыщешь родимое пятно; никому не известны лишь недостатки людей неизвестных. Разумный да остережется стать перечнем чужих грехов, всем ненавистной хроникой, не то заживо погубит душу свою.

126. Не тот глуп, кто глупость совершил, а кто, совершив, не скрыл.

Втайне держи свои страсти, тем паче – слабости. Ошибаются все, но вот в чем различие: хитрые от содеянного отрекаются, а глупые еще не содеянным похваляются. Доброе имя зависит больше от твоего молчания, нежели от поведения; раз уж грешен, будь хоть осторожен. Промахи людей великих, как затмения светил небесных, всем заметны. Не поверяй и другу ошибок своих, и даже, будь сие возможно, лучше бы самому о них не знать. Но тут сгодится другое житейское правило – побольше забывать.

127. Непринужденность во всем.

Она животворит достоинства, вдохновляет речи, одушевляет дела, красит все прекрасное в человеке. Прочие достоинства – украшение натуры, а непринужденность – украшение самих достоинств; даже в рассуждениях ее весьма ценят. В основном она дается природой, меньше – усердием, ибо она выше любых правил. Она всюду легко пройдет и с изяществом всех опередит; она предполагает внутреннюю свободу и придает всему завершенность. Без нее и красота мертва, и чары бессильны; она бывает присуща доблести, уму, мудрости, даже царственному величию. Она придает приятность отказу, изящно выходит из любого затруднения.

128. Высота духа.

Один из главных атрибутов героя, ибо воспламеняет любовь ко всему великому: придает утонченность вкусу, широту сердцу, парение мысли, благородство характеру и располагает личность к величию. Где бы ни явилась, сразу ее заметишь; даже когда завистливый рок ее гнетет, она рвется ввысь, ширится в желаниях, хоть стеснена в возможностях. Она признанный источник великодушия, благородства и всего героического.

129. Никогда не жаловаться.

Жалоба всегда приносит вред; она скорее подзадорит злые чувства, чем возбудит соболезнование и сочувствие; она укажет путь к другой такой же обиде, и оправданием для второго обидчика послужит то, что он узнал о первом. Иные своими жалобами на прошлые обиды дают повод для будущих и, уповая на помощь или утешение, вызывают злорадство и даже презрение. Куда политичней выхвалять за услуги одних, дабы подзадорить других; либо твердить о любезности отсутствующих, дабы побудить к ней присутствующих, как бы наделяя вторых щедростью первых. Муж осмотрительный не станет говорить ни о своих обидах, ни об оплошностях, но не забудет упомянуть о лестном, – тем сбережет друзей и сдержит недругов.

130. Делать дело – и показывать дело.

Все ценится не за суть, а за вид. Иметь достоинство и уметь его показать – двойное достоинство: чего не видно, того как бы и нет. Сам разум не встретит почтения, коль вид у него неразумный. Ведь обманывающихся куда больше, чем проницательных; обман преобладает, обо всем судят по наружности, и многое на деле вовсе не то, чем кажется. Благовидная наружность – лучшая рекомендация достоинств внутренних.

131. Красота поведения.

И у души есть свое изящество, некое щегольство духа: красота поступка доставляет немалое наслаждение сердцу. Не всем она дана, в ней сказывается величие души. Первый ее признак – о враге отзываться хорошо, обходиться с ним еще лучше. И ярче всего блистает она в тех случаях, когда ждут мести: она не просто отказывается от мести, но все кончает по- хорошему, в тот миг, когда кажется, что вот сейчас последует месть, поражает нежданным великодушием. Она полезна и в политике, украшая даже государственный резон. Никогда не хвастая победой, ибо вообще не хвастает, она, одержав победу заслугами, скрывает ее простодушием.

132. Семь раз обдумать.

Всегда надежней перед делом осмотреться, особенно коль успех не очевиден. Оттягивай время, либо чтобы отказаться, либо чтобы утвердиться, когда на ум придут новые доводы в пользу твоего решения. Если дело идет о том, чтобы дать, то выше оценят данное по совету благоразумия, нежели в угоду страсти: чем дольше желают, тем больше ценят. Если же надо отказать, успеешь обдумать, как смягчить горечь «нет»; к тому же, когда горячка желания проходит, проситель, поостынув, меньше огорчается отказу. Тому, кто просит поскорей, давай помедлив: тем охладишь ожидания.

133. Лучше быть безумным со всеми, чем разумным в одиночку, говорят люди политичные. Раз безумны все, никто не осудит. Но мудреца одинокого объявят безумцем за то, что не плывет по течению. Иногда лучшая наука – не знать либо притворяться, что не знаешь. Жить приходится с людьми, а люди в большинстве невежды. Чтобы жить в одиночестве, надо либо во многом походить на бога, либо во всем – на скота. Но я изменил бы афоризм и сказал бы: «Лучше быть благоразумным с большинством, чем безумным в одиночку». Некоторым же нравится быть единственными в своих чудачествах.

134. Удваивать опоры жизни удвоить жизнь. Да будет у тебя не один покровитель, никогда не ограничивай себя чем-то одним, пусть и необычным: всего да будет по два, особенно источников выгоды, милостей, наслаждений. На всем сказывается изменчивость луны, символа непостоянства, тем паче на делах, зависящих от бренной человеческой воли. Против превратностей поможет запасливость: помни о важнейшем правиле житейском – иметь по два источника благ и удобств. Как природа удвоила наиболее нужные и увечьям подверженные члены нашего тела, так да поступит благоразумный с покровителями.

135. Не выказывать духа противоречия, прослывешь глупцом и брюзгой.

Противопоставь ему благоразумие. Противиться, конечно, можно, особливо если остроумно, но упрямство всегда неразумно. Вечные спорщики превращают приятную беседу в стычку, они больше враги своим близким, нежели тем, кто с ними не общается. Что косточки колючие в лакомом куске, то дух противоречия для всякого веселья. В этих зловредных глупцах сочетается тупость скота с яростью зверя.

136. Разбираться в предмете: в любом деле сразу уловить суть. Многие растекаются по ветвям бесплодного мудрствования либо по листве нудного многословия и никак не доберутся до существа; по сто раз кружат вокруг одной точки, утомляясь и утомляя, да так и не доходят до самого важного. Причина сего – туман в умах, что не дает выбраться на дорогу. Время и терпение ушли на то, чем надо бы пренебречь, а на главное уже не хватает.

137. Мудрый довлеет себе.

Все его достояние – он сам, и все свое он несет с собою. Если друг универсальный может заменить Рим и мир, будь сам себе таким другом, и ты сможешь прожить в одиночестве. Кого тебе еще надо, когда во взглядах и вкусах никто тебе не указ? Ты зависишь лишь от себя самого, а походить в этом на Высшее Существо – высшее блаженство. Кто сумеет вот так жить один, ни в чем не подобен скоту, во многом – мудрецу, и во всем – Богу.

138. Искусство не вмешиваться.

И прежде всего тогда, когда море общественное или семейное разбушевалось. В отношениях между людьми те же вихри, бури страстей; в такую пору разумней укрыться в надежной гавани, переждать. От лекарства недуг нередко обостряется; предоставим действовать здесь природе, там – нравам; мудрый врач столько же должен знать, чтобы прописать лекарство, сколько – чтобы не прописать, и зачастую искусство его в том, чтобы обойтись без лекарств. При непогоде житейской всего лучше сложить руки и выждать, пока буря уляжется; отступишь сейчас – победишь потом. Ручей и от ветерка замутится, и вода станет прозрачна не твоими стараниями, а когда от нее отойдешь. Нет лучшего средства от неурядиц, чем предоставить им идти своим чередом, – все как-нибудь уладится.

139. Знать свой черный день помнить, что он бывает. В такой день ничего не удается; как ни меняй игру, судьба неизменна. С двух ходов надо такой день распознавать и отступиться, как только заметишь, светит тебе или не светит. Даже для разума есть свое время, никто не был разумен всегда. В добрый час и рассуждаешь хорошо, и письмо напишешь удачно. Всякому достоинству своя пора, сама красота не всегда в чести. Рассудок порой сам себе изменяет – то ниже себя, то выше; любому делу его день. В одни дни ничего не удается, в другие удается все и с меньшими усилиями, словно делается само собою: ум ясен, настроение ровное, звезда твоя сияет. Тогда лови ее, не упускай ни частицы. Но муж рассудительный не станет по одному случаю заключать, что день злосчастен или благоприятен, неудача еще может обернуться добром, а удача – худом.

140. Добираться во всем до лучшего счастливый удел хорошего вкуса. Пчела сразу добирается до сладости – для меда, а гадюка до горечи – для яда. Таковы же и вкусы людей: одни тянутся к лучшему, другие к худшему. Нет вещи, в которой не нашлось бы чего-то хорошего, особенно в книге, творении мысли. Но у иных такой противный нрав, что среди тысячи совершенств наткнутся на один-единственный недостаток и пошли его бранить и ославлять; в страстях и суждениях собиратели отбросов, только о дурном толкуют – заслуженная кара за отбор дурного, за недостойное ума проницательного занятие. Горестная у них жизнь: кормятся горечью, насыщаются дрянью. Куда счастливей вкус тех, что среди тысячи недостатков сразу отыщут одну-единственную удачу, как с неба им упавшую.

141. Не слушать только себя.

Что толку нравиться себе, коль другим не нравишься; самодовольство обычно карается общим презрением. Собой упоен – всем противен. Говорить и слушать только себя – не получается; и если беседовать с самим собой – безумие, то слушать только себя, говоря с другими, – двойное. Важные особы имеют дурную привычку приговаривать, будто костылем стучать: «Верно я сказал?» или «Ведь так?»; каждым словом выколачивают они себе одобрение или лесть, никакого терпения на них не хватит. Так же и у спесивцев надутых – пустым их словам требуется гулкое эхо, речь ковыляет на ходулях, и потому-то каждое слово нуждается в поддержке глупейшего «славно сказано!».

142. Не хвататься из упрямства за худшее оттого, что твой противник, тебя опередив, выбрал лучшее. Будешь уже с самого начала побежден, и придется потом с позором отступать. Не видать тебе удачи, коль позиция твоя неудачна. Противник оказался хитрей, он раньше занял лучшую, и глупо, замешкавшись, двинуться против него с худшей. Упрямцы в делах хуже, чем упрямцы в речах, – настолько, насколько действия обычно опасней слов. Глупость строптивцев: из страсти противоречить не видят истины, из жажды спорить не замечают выгоды. Здравомыслящий всегда в стане разума, а не пристрастия, он либо первый туда поспешит, либо потом ошибку исправит. И ежели противник глуп, то, глядя на такое, тоже изменит позицию, перейдет на противную сторону, чем и ухудшит свое положение. Чтобы глупца отвратить от лучшего, надо самому там укрепиться: глупость оттуда противника изгонит и строптивость его погубит.

143. Чуждаясь пошлого, не впадать в оригинальничанье.

Обе крайности предосудительны. Всякое дело, умом серьезным порицаемое, – неразумное дело. Оригинальничанье – это некий самообман, вначале приятный, соблазняющий новизной и пряной остротой, но затем, когда ничего хорошего не получится и ты прозреешь, – весьма прискорбный. Это некое наваждение, а в делах политики – пагуба для государства. Кто не может, кто не дерзает идти к великому стезей добродетели, сворачивает на тропинки оригинальничанья, восхищая глупцов и неудачей доказывая правоту благоразумных. В таких решениях царит своеволие, они далеки от здравомыслия. И если порой основа у них и не ложная, то все же ненадежная, и чем важнее дело, тем опаснее провал.

144. Начинать на чужой лад, чтобы закончить на свой.

Это тактика успеха; даже в материях божественных учители христианства одобряют эту святую хитрость. Тут важно притвориться и вожделенной приманкой завлечь и пленить волю: ей мнится, что она преследует свои виды, а на самом деле ее ведут к чужой цели. Не начинай опрометчиво, не бросайся очертя голову в омут. С особами, у коих первое слово всегда «нет», следует, дабы они не устрашились трудностей, скрывать подлинную цель, особенно когда знаешь, что цель эта им противна. Совет сей относится к разряду правил второго умысла – к квинтэссенции обхождения.

145. Скрывать больное место, иначе по нему-то и будут бить.

Не жаловаться на него, ведь злоба метит туда, где больней. Больное место почешешь, не больно себя утешишь, только врагов потешишь. Злой умысел высматривает брешь, куда бы проникнуть, мечет дротики, чтобы уязвимое место нащупать, всеми способами выведывает, пока по живому не резанет. Разумный не откроет, не выдаст свой недуг, личный или фамильный, ибо сама Фортуна разит со злорадством как раз туда, где больней всего, – чем чувствительней место, тем губительней удар. Итак, не открывай того, что болит, ни того, что веселит; тогда первое скорей кончится, а второе дольше продлится.

146. Смотреть вовнутрь.

Многие вещи далеко не таковы, какими вначале показались; и непонимание твое, не проникшее сквозь оболочку, обернется разочарованием, когда дойдет до сути. Всегда и во всем впереди шествует Ложь, увлекая глупцов пошлой своей крикливостью. Последнею и поздно приходит Правда, плетясь вслед за хромым Временем; благоразумные приберегают для нее половину того органа чувств, который мудро нам дан в парном виде общей нашей матерью. На поверхности всегда Обман, на него-то и наталкиваются люди поверхностные. Подлинная же Суть замыкается в себе, дабы ее пуще ценили знающие и разумеющие.

147. Не быть неприступным.

Нет человека столь совершенного, чтобы никогда не понадобился ему совет. Кто никому не внимает – глупец неисправимый. Будь ты семи пядей во лбу, а все ж умей выслушать дружеский совет; даже их величествам не зазорно учиться. Часто люди неисправимы, ибо неприступны; катятся в пропасть, так как никто не смеет их удержать. Человек безупречный и тот должен держать открытой дверь дружбы, откуда придет ему помощь; он всегда найдет время для друга, что без стеснения вразумит его и даже пожурит; его благосклонность и высокое мнение о преданности и уме друга придадут тому уверенность в советах. Но не одаряй без разбора уважением и доверием, только в заветном месте тайно держи верное зеркало – наперсника, которому обязан за трезвое суждение и благодарен за совет.

148. Владеть искусством беседы, ибо в беседе сказывается личность. Ни одно из занятий человеческих не требует большего благоразумия, хотя в жизни ничего нет обычней, – тут можно и все потерять, и все выиграть. Чтобы письмо написать, – а письмо та же беседа, только обдуманная и записанная, – надобно размышление, насколько же больше требуется его для беседы обычной, мгновенного экзамена ума! Люди опытные по языку узнают пульс духа, недаром сказал мудрец: «Говори, коль хочешь, чтобы я тебя узнал».

Иные полагают высшим искусством беседы полную безыскусственность – чтоб беседа была, подобно платью, нестеснительна. Но это годится лишь между близкими друзьями, а беседа с человеком почитаемым должна быть содержательной, являть твое содержание. Дабы в беседе быть приятным, приноравливайся к характеру и уму собеседников. Не строй из себя цензора чужих слов и выражений, иначе тебя сочтут педантом; тем более не придирайся к мыслям и суждениям, а то тебя будут избегать, даже вовсе от тебя отвернутся. Благоразумие в беседе важней, чем красноречие.

149. Отводить зло на другого: иметь щиты против недовольства – хитрый прием правителей. И дело тут вовсе не в неспособности самих правителей, как полагает злоречие, а в особом расчете – нужен тот, на кого обрушилась бы критика за неудачи, кто принял бы на себя всеобщий ропот. Не все замыслы удаются, невозможно удовлетворить всех. Посему имей подставное лицо, мишень для поношений, а ему это будет платой за честолюбие.

150. Показывать товар лицом.

Что товар сам по себе хорош, этого мало, – не всякий сразу схватит суть, не все глядят вглубь. Большинство бежит туда, где толчея: один смотрит на другого. Немало уменья надобно, чтобы цену придать; порой надо расхвалить, ведь похвала – ходатай перед желанием; дать лестное название – тоже превосходный способ набить цену, но в обоих случаях не выказывай пристрастия. Чтобы подзадорить, скажи, товар, мол, твой для знатоков, ведь каждый таковым себя считает, а коль и не считает, любопытство подогреет желание. Но никогда не объявляй его общедоступным и обыкновенным, этим только испортишь дело. Все падки на необычное, оно лакомо и для вкуса, и для ума.

151. Думать загодя.

Нынче на завтра, на многие дни вперед. Прозорливостью пусть хвалится тот, кто не один час ей уделяет; для предусмотрительного нет случайностей, для запасливого – черных дней. Не жди, пока вода подойдет к горлу, уходи заранее; зрелым размышлением предотвращай жестокость ударов. Подушка – немая сивилла; лучше спать на бревне, чем проснуться под бревном. Иной сделает, а потом думает, как будто не удачи ищет, а оправданий; другой не думает ни до, ни после. А надо всю жизнь думать, дабы не сбиться с верного пути. Размышляя и предвидя, живешь наперед.

152. Избегай тех, в чьем обществе проигрываешь, то ли потому, что слишком хороши, то ли – что слишком дурны. У кого достоинств больше, того больше уважают; он будет играть первую роль, ты – вторую, и похвала тебе перепадет разве что от его излишков. Луна царит, пока она среди звезд одна, а взойдет солнце, она либо прячется, либо меркнет. Не льни к тем, кто тебя затмевает, а к тем, рядом с кем сияешь. Так казалась красавицей разумная Марциалова Фабулла, блистая рядом с подругами, дурнушками и неряхами. Но берегись дурного общества, а также не возноси другого в ущерб своей доброй славе. Дабы преуспеть, общайся с выдающимися; а когда преуспел, – со средними.

153. Не берись заполнить великую пустоту. Разве когда уверен, что превзойдешь ожидания. Дабы с предшественником сравниться, надо иметь достоинств вдвое.

Хитрый ход – найти себе такого преемника, чтобы по тебе вздыхали; и также большая тонкость – чтобы предшественник не затмевал тебя. Великую пустоту восполнить нелегко, ведь прошлое всегда кажется лучше; тут мало быть равным, преимущество тогда за предшественником. Дабы его выжить из вотчины в мнении людском, надобно превзойти в достоинствах.

154. Не спеши верить, не торопись любить.

Зрелость разума узнается по неспешности доверия: ложь так обычна, пусть же вера будет необычна. Легко поддаться увереньям, да как бы потом не пожалел. Но не подавай виду, что не веришь, – это невежливо, даже оскорбительно: ты тогда даешь понять собеседнику, что либо он обманывает, либо сам обманут. А главное даже не в этом, а в том, что недоверие – признак лживости; у лжеца две беды: и ему не верят, и сам он не верит. Когда слушаешь, не спеши с суждением, помни, что сказал один писатель: «Сразу полюбить – также род неразумия». И не забывай, что обманывают не только словами, а и делами, и этот обман еще вредней.

155. Будь искусен в гневе.

Коль возможно, пусть трезвое размышление предотвратит грубую вспышку – для благоразумного это нетрудно. Первый шаг овладения гневом – заметить, что поддаешься ему, тем самым взять верх над возбуждением, определяя, до какой точки – и не дальше – должен дойти гнев; думая об этом, ты, охваченный гневом, уже остываешь. Умей пристойно и вовремя остановиться – трудней всего остановить коня на всем скаку. Подлинное испытание здравомыслия – даже в приступах безумия сохранять рассудок. Избыток страсти всегда отклоняет от верного пути: памятуя об этом, ты никогда не нарушишь справедливости, не преступишь границ благоразумия. Только обуздывая страсть, сохранишь над нею власть, и тогда ты будешь первым «благоразумным на коне», если не единственным.

156. Отбирать друзей.

Пусть друг выдержит экзамен разума и испытания Фортуны; тогда диплом ему выдаст не только чувство, но и рассудок. А между тем, хотя друзья – важнейшее благо в жизни, об этом меньше всего заботятся: одни уступают назойливости, большинство – случаю. О человеке судят по его друзьям, с невеждами ученый не дружит. И не всякая приязнь говорит о близости – забавное остроумие приятеля, быть может, приятно, но это еще не означает доверия к его чувствам. Есть дружба законная, есть и незаконная: одна – для наслаждения, другая – для плодотворных дел. Мало друзей у личности, больше – у наличности. Здравый ум одного больше значит, чем добрые чувства многих, а посему решать должен отбор, а не случай. Разумный человек умеет избегать огорчений, но глупый друг накличет их на его голову. И не желай своим друзьям великих удач, если не хочешь их потерять.

157. Не обманываться в людях.

Этот род заблуждения самый опасный и самый обычный. Лучше обмануться в цене, чем в товаре, а уж тут-то особенно важно видеть насквозь. Понимать жизнь и разбираться в людях – далеко не одно и то же. Великая премудрость – постигать характеры и улавливать настроения. Людей столь же необходимо изучать, как книги.

158. Пользоваться друзьями умеючи.

Тут тоже своя тонкость: одни друзья хороши вдали, другие – вблизи; тот, кто не очень пригоден для беседы, бывает превосходен в переписке. Расстояние сглаживает изъяны, невыносимые при близком общении. От друзей старайся получить не только удовольствие, но и пользу. Дружба должна обладать тремя качествами подлинного блага, или, как иные говорят, – подлинно сущего: единое, доброе, истинное; все это сочетает в себе друг. Годных в добрые друзья мало, а для того, кто отобрать не умеет, – еще меньше. Сохранить друзей куда трудней, чем приобрести. Ищи таких, чтоб были постоянны: пусть вначале будут новыми, утешайся тем, что со временем, быть может, станут старыми. Но и то верно, что лучшие друзья те, с кем больше соли съедено, хотя бы для испытания пришлось извести соли целую фанегу. Нет безотрадней пустыни, чем жизнь без друзей; дружба умножает блага и облегчает беды; отрада души, она единственное лекарство от враждебной судьбы.

159. Терпеть глупцов.

Люди ученые обычно нетерпимы; умножая знания, умаляешь терпение; мудрецу мудрено угодить. Согласно Эпиктету, величайшее правило в жизни – терпеть, к терпению сводил он половину мудрости. Да, коль терпеть все глупости, изрядное надобно терпение! Больше от тех терпишь, от кого больше зависишь, – тут сугубо важно упражняться в самообладании. Терпение – залог бесценного покоя, высшего на земле блаженства. А не чувствуешь в себе способности терпеть, укройся от мира наедине с собою. Ежели хоть себя-то самого способен терпеть.

160. Быть осторожным в беседе: с соперниками – из опаски, с прочими – из приличия. Выпустить слово легко, да поймать трудно. В разговоре, как в завещании, – меньше слов, меньше тяжб. Беседуя о пустяках, прощупывай почву для дел поважней. В скрытности есть нечто божественное. Кто в беседе легко открывается, того легко убедить и победить.

161. Знать свои страстишки.

Человеку безупречному тоже их не избежать, и он их даже холит, лелеет. Немало их у нашего ума, и чем больше ум, тем они больше или заметней. И не потому, что их не сознаешь, а оттого, что их любишь. Поддаваться мелким страстишкам – сугубый порок. Родимые пятна на совершенстве, они столь же гадки окружающим, сколь сладки нам самим. Славное дело – в этом себя победить и свои достоинства спасти. Слабости всем бросаются в глаза: иной уже готов превозносить тебя за хорошее, но, наткнувшись на слабости, умолкает и лишь корит за изъяны, что омрачили твои достоинства.

162. Лучшее торжество над завистью и зложелательством.

Ныне недостаточно презрения, даже благоразумного, – учтивостью верней отомстишь. Кто о враге говорит добро, – выше всяких похвал; герой мстит злопыхателю доблестью и подвигами, они-то и побеждают и терзают зависть. Ведь с каждой твоей радостью туже петля на шее злобы; твой рай – для соперника ад. И поделом ему горькая эта кара – из чужого яства творить себе яд. Завистник не один раз умирает, а столько, сколько похвал слышит сопернику; длятся муки одного, пока гремит хвала другому; этому блаженство, тому сплошное горе. Возвещая одному бессмертие, труба славы вещает другому гибель в петле зависти.

163. Из сострадания неудачнику не навлекать на себя немилость удачливого. Счастье одних нередко зиждется на несчастье других; не будь поверженных, не было бы и вознесенных. Неудачники обычно внушают жалость, этой жалкой милостыней мы как бы возмещаем немилость Фортуны. Как часто человек, в пору преуспеяния всем ненавистный, попав в беду, возбуждает всеобщее сочувствие: неприязнь к вознесшемуся сменилась состраданием к павшему. Но проницательный пусть лучше следит за тем, как судьба тасует карты. Когда водятся только со злополучными, когда сближаются с теми, кого вчера избегали за то, что преуспевал, это, пожалуй, говорит о благородстве натуры, но не о благоразумии.

164. Пускать пробные стрелы.

По тому, как их принимают, определи, каков будет ответ, особенно когда не знаешь, насколько угодны и уместны твои намерения. И успех обеспечишь, и еще останется время решить, затеять ли дело или отказаться. Так выясняются желания других, и благоразумный знает, куда ставит ногу: немаловажная предосторожность в просьбах, в любви и в правлении.

165. Вести войну честно.

И благоразумного можно принудить к войне, но не к бесчестной; каждый должен поступать согласно своей натуре, а не по принуждению. В состязании похвальна порядочность: важно не только победить, но и как победить. Подлая победа – не победа, а поражение. Великодушие – само по себе превосходно. Человек порядочный не пустит в ход запретное оружие, которое подсовывает кончившаяся дружба начавшейся вражде, – пользуясь былым доверием для нынешней распри; все, что отдает предательством, марает доброе имя. А лиц высоких тем более пятнает и атом грязи: подлинно высокому претит всякая низость. Гордись тем, что, исчезни на земле учтивость, великодушие и верность, их вновь отыскали бы в твоей груди.

166. Человек слова и человек дела.

Различать их не менее важно, чем то, кто друг тебе самому, а кто – твоему положению. Плохо, когда в делах неплох, да в речах нехорош; но куда хуже, когда неплох в речах, да в делах нехорош. Словами нынче не насытишь, слова – ветер; любезностями не прокормишь: учтивый обман, вроде охоты на птиц с зеркальцем, когда их ослепляют. Только тщеславный сыт воздухом. Слова имеют цену как залог дел. У трухлявого дерева нет плодов, одна листва, вот и различай, от кого польза, а от кого только тень.

167. Помогать самому себе.

В беде нет лучшего товарища, чем смелое сердце, а когда оно слабеет, пусть поможет ему голова. Мужество легче переносит удары судьбы, а Фортуне поддаваться, – станет вовсе невыносимо. Не умеешь нести бремя невзгод – усугубляешь их тяжесть. Кто себя знает, тот себе поможет размышлением там, где не хватает силы. Разумный одержит победу и над роком.

168. Чудища глупости.

Такими назову тщеславных, спесивых, упрямых, капризных, маньяков, чудаков, ломак, остряков, сплетников, спорщиков, сектантов – словом, всех, меры не знающих, удержу не ведающих. Чудовищно несоразмерное безобразней в духовном, нежели в телесном, ибо уродует Высшую Красоту. Но кто исцелит людей от повального помешательства! Где нет благоразумия, там не внемлют наставлению, – в ответ на упрек вместо стыда и раскаяния одно тщеславие да упоение мнимым успехом.

169. Одна неудача сто удач перетянет.

На солнце во всем блеске не глядит никто, но, как затмится, смотрят все. Твоих удач чернь не станет считать, зато подметит каждую неудачу. Дурных людей больше знают и громче осуждают, нежели добрых хвалят; многие прозябали в безвестности, пока не совершили преступлений. Всех твоих удач не хватит, чтобы перевесить ничтожный промах. А потому не обольщайся, человече, зложелательство подметит в тебе только дурное, но не доброе.

170. Оставлять резерв.

Залог победы. Не все выкладывай, не всю силу пускай в ход. Даже знания оставляй про запас, – тем удвоишь им цену; всегда что-то надо приберечь на всякий случай. Резерв в бою важней, чем удальство; он и отвагу придает, и уверенность. Благоразумный действует только наверняка. И в этом смысле также верен удивительный парадокс: «Половина больше целого».

171. Не растрачивать фавор.

Важные друзья – для важных дел. Великое их благорасположение не разменивай на мелочи, не трать попусту, – то было бы мотовством милостей: «священный якорь» приберегают для крайней опасности. На мелкие дела истратишь много, что же останется для больших? Нынче нет ничего нужнее покровителей, ничего ценнее фавора: он и творит и губит все в мире, даже талантом наделяет и лишает таланта, – то, что мудрым дарует фавор природы и славы, Фортуне внушает зависть. Посему иметь важных друзей и уметь их сберечь – важней, чем деньги иметь.

172. Не связываться с тем, кому нечего терять.

Поединок будет неравный. Соперник в бой ринется без оглядки, ибо перед этим все утратил, даже стыд, со всем покончил, терять ему нечего, и потому нападает с дерзостью отчаяния.

Не подвергай столь грозной опасности добрую славу, которой цены нет: годами ты ее завоевывал, а потеряешь в единый миг, лишишься из-за лишнего слова. Одно оскорбление, и от всего твоего труда одна труха. Человек порядочный в драку не спешит – ему есть что терять. Дорожа честью, оценивает противника, в спор вступает осмотрительно и действует медлительно, дабы благоразумие имело время ретироваться, доброе имя укрыть. Победа не даст тебе столько благ, сколько накличешь бед, ввязавшись в драку.

173. В общении не быть хрупким, как стекло.

И тем паче – в дружбе. Иные потому легко дают трещину, что внутри пусты; себя заполняя обидой, других наполняют досадой. Этакий недотрога нежнее зеницы ока; не тронь его ни в шутку, ни всерьез; не соринка, а ее тень застит ему белый день. С такими будь трижды осторожен, памятуя их слабость, щадя их спесь, – малейшая царапина на их чести их бесит. Чаще это самодуры, рабы своих прихотей, ради которых на все готовы; гонор – их кумир. Истинная же страсть – не страз, а алмаз, она долговечна и прочна.

174. Не торопиться жить.

Всему свое время, и все тебе будет в радость. Для многих жизнь потому слишком долга, что счастье слишком кратко: рано радости упустили, вдоволь не насладились, потом хотели бы вернуть, да далеко от них ушли. По жизни они мчатся на почтовых, к обычному бегу времени добавляют свою торопливость; в один день готовы проглотить то, что им не переварить за всю жизнь; проживают радости в долг, пожирают на года вперед, спешат и спешат, и все проматывают. Даже в знаниях надобно меру знать, не набираться тех знаний, которые и знать не стоит. Дней нам отпущено более, нежели блаженных часов. Наслаждайся не спеша, зато действуй не медля. Деяния закончены – хорошо; радости кончились – худо.

175. Человек основательный.

Такому человеку не по душе люди легковесные. Беда, коль при высоком положении нет основательности. Не все, кто кажутся людьми, – люди; есть люди-призраки, зачинают от химеры, рождают бредни; есть и другие, им подобные, и поддерживающие; эти предпочитают барыш неверный, но завидный – обещаемый кривдой, – барышу верному, но скромному – доставляемому правдой. В конце концов прихоти идут прахом, ибо не основаны на добропорядочности. Лишь правда приносит подлинную славу, лишь основательность – пользу. Один обман тянет за собой другие, но все сооружение – химера, основание его – воздух, оно непременно рухнет. Нелепость не доживет до старости; щедрые посулы вскоре вызовут подозрения, само обилие доказательств – сомнения.

176. Знать самому либо слушать знающих.

Без разума, своего или заемного, не проживешь; многие, однако, не знают, что не знают, а другие, не зная, думают, что знают. Недуги глупости неизлечимы из-за того, что невежды, себя не зная, не ищут того, чего им не хватает. Иные могли бы стать учеными, кабы не думали, что ими уже стали; самодовольные, они – хоть знают, что оракулы мудрости редки, – почили на лаврах и никого не слушают.

Не бойся же спросить совета, величия твоего это не умалит, а для ума не зазорно: уменье выслушать совет, оно-то и говорит об уме. Только обсудив все резоны, поступишь разумно.

177. Избегать панибратства.

И сам не фамильярничай и другим не дозволяй. Панибратство губительно для превосходства, присущего человеку порядочному, а затем – и для почтения к нему. Держась от нас вдали, светила сохраняют свою лучезарность. Божественное требует благоговения, заурядно человеческое не уважают: чем чаще видят, тем меньше ценят; при близком общении проступают изъяны, тщательно скрывавшиеся. Не держись ни с кем накоротке: с вышестоящими это опасно, с нижестоящими – неприлично, а особенно с чернью, которая по глупости нахальна и, не разумея, что ей оказывают милость, принимает это как должное. Чрезмерная простота в обхождении отдает пошлостью.

178. Верить сердцу.

Тем паче – опытному. Не спорь с ним, в делах важных оно пророчит истину: это домашний оракул. Многих погубило как раз то, чего они опасались, какой же толк в опасениях, коль не старался избежать беды? Есть сердце вещее, особый дар природы, оно всегда предупреждает, а в лихую годину бьет в набат, торопя к спасительному действию. Неразумно идти покорно навстречу бедам, нет, надо идти на бой с ними, дабы их победить.

179. Сдержанность – признак содержательности.

Душа нараспашку – открытая карта. Где глубина, там глубокие тайны, ибо там большие заводи и бухты, куда погружается все ценное. Сдержанность проистекает из большого самообладания, победить свои порывы – немалая победа. Пред кем открываешь душу, тому платишь подушное. Внутренняя ровность для благоразумия целебна. Против скрытности ополчается настырность: тебе для того и противоречат, дабы ты проговорился; мечут дротики, дабы и самый сдержанный не выдержал. О том, что надо делать, не надо говорить; а о чем надо говорить, того не надо делать.

180. Не исходить из того, как, по-твоему, поступит противник.

Неразумный никогда не сделает так, как предполагает умный, – ведь глупому не понять, как надлежит поступать. Смышленый тоже поступит иначе, дабы обмануть ожидания и предосторожности проницательного. Каждое дело надобно поэтому обсудить с обеих сторон, решать за себя и за противника, взглянуть с двух точек. Решения людей различны; да будет твое беспристрастие настороже, опасаясь не только того, что должно произойти, но и того, что может произойти.

181. Не лгать, но и всей правды не говорить.

Ничто не требует столь осторожного обращения, как правда, – это кровопускание из самого сердца нашего. Немалое нужно уменье и чтобы сказать правду, и чтобы о ней умолчать. Один раз солжешь – и пропала твоя слава человека честного. Обманутого считают простаком, обманщика – подлецом, что куда хуже.

Не всякую правду сказать можно: об одной умолчи ради себя, о другой – ради другого.

182. Зерно отваги во всем важный завет благоразумия.

О людях суди со сдержанностью, не ставь их так высоко, чтобы их бояться, не давай воображению запугать сердце. Иные кажутся бог весть чем, пока их не узнаешь; близкое знакомство чаще вызывает разочарование, чем уважение. Никому не дано выйти из тесных пределов человеческого; у каждого есть свое «но» – у одного в таланте, у другого в характере. Должность придает достоинство внешнее, коему лишь изредка сопутствует достоинство личности: за высокое место судьба обычно мстит ничтожеством души. Воображение наше любит забегать вперед, рисовать все в преувеличенном виде: схватывать не только то, что есть, но и то, что могло бы быть. Пусть же умудренный опытом разум внесет поправки. Но неведение да не обернется дерзостью, ниже добродетель – робостью. И ежели простодушию помогает вера в себя, насколько больше поможет она заслугам и знаниям.

183. Не упорствовать.

Все глупцы – упрямцы, все упрямцы – глупцы, и чем неверней мнение, тем сильней упорство. Даже в случаях очевидных не худо уступить: правота твоя и так понятна, твоя учтивость заслужит признание. От упорства в споре больше потеряешь, чем выгадаешь, победив, ты не истину отстаиваешь, а свою невоспитанность. Есть медные лбы, их не переубедишь; а коль упрямство сочеталось с самодурством, к ним непременно присоединится глупость. Упорство должно быть чертой воли, но не суждений. Бывают, правда, исключения: когда надо себя спасать, не дать дважды себя победить: один раз в споре, другой – в деле.

184. Не быть церемонным.

Даже у монарха чопорность была осмеяна как чудачество. Напыщенный несносен, и есть целые народы, страдающие этой слабостью. Из гонора сотканы уборы глупости. Идолопоклонники своей чести являют миру, сколь она у них хрупка, – всякий пустяк ей опасен. Домогаться почтения – похвально, но прослыть церемониймейстером – незавидная честь. Спору нет, тому, кто может обходиться без церемоний, необходимы высокие добродетели. Не следует ни преувеличивать учтивость, ни пренебрегать ею. Кто чувствителен к мелочам, выказывает мелкую душу.

185. Не ограничиваться одной попыткой: ведь если она не удалась, ты с бедой не справился. Один раз, особенно первый, легко ошибиться: не всегда человеку везет, всему своя пора, почему и говорится: «в пору – в гору». Итак, к первой попытке добавь еще одну, и если эта удастся, первая будет выкупом за вторую.

Всегда стремись к лучшему, добивайся большего. Любое дело зависит от многих обстоятельств, успех – нечастое счастье.

186. Видеть недостатки, невзирая на лица. От честных глаз да не укроется порча, даже прикрытая парчою; пусть на пороке златой венец, но и злату не скрыть зла. Раболепие пребудет низостью, хотя бы предмет его был высок. Пороки можно скрасить, но никого они не красят. Толкуют, что такой-де герой допустил то-то и то-то, но не соображают, что в этом-то он и не был героем. Однако пример вышестоящего так красноречив, что и недостойное делает привлекательным: раболепие подражало великому даже в безобразии лица, забывая истину: что в великих простительно, то в ничтожных отвратительно.

187. Что пленяет сердца, делать самому, что отталкивает – через других.

Первое привлечет к тебе любовь, второе отведет ненависть. Для высоких душ оказывать благодеяние приятней, чем принимать, – в этом их блаженство. И редко бывает, чтобы, причиняя неприятность, мы сами ее не испытывали либо из сочувствия, либо от угрызения. Действия высших причин неизбежно вызывают и признательность, и ропот – пусть же они добро делают непосредственно, а зло – косвенно. Тогда у недовольства будет мишень для стрел ненависти и поношения. Разъяренная, подобно собаке, чернь набрасывается, не постигая причин, на орудие, и, хотя главная вина не в нем, ему, орудию, достанутся удары.

188. Восхвалять достохвальное.

Свидетельство вкуса, воспитанного на лучшем, способного его оценить. Только тот, кто уже видел совершенное, сумеет его отличить. Такой человек предлагает предмет для беседы и подражания, заодно сообщая приятные сведения, – это также политичный способ воздать должное достоинствам присутствующих. Другие, напротив, склонны только осуждать и льстят присутствующим, понося отсутствующих; такая лесть им удается с людьми поверхностными, не замечающими уловки: говорить с этими дурно о тех и наоборот. Кое-кто политично возносит нынешних посредственностей над вчерашними светочами. Но прозорливец разгадает приемы пролаз, его не удивит преувеличенная похвала одного, не ослепит лесть другого, он поймет, что эти люди так же ведут себя с его врагами, – только там говорят все наоборот, всегда подлаживаясь к месту.

189. Пользоваться чужой нуждой.

Когда она приходит кстати, это лучшая отмычка в любом деле. Философы не ставили нужду ни во что, политики почитают всем, и они-то знают в ней толк. Дабы достигнуть своих целей, одни люди делают себе ступенькой желания других. Они пользуются случаем и, ежели желание трудноисполнимо, разжигают его. Они большего ждут от пылкого стремления, чем от холодного обладания, – по мере того как вожделенное отдаляется, желание только разгорается. Хочешь осуществить замысел, не порывай уз нужды в тебе.

190. Во всем свое утешение.

Ничтожества и те находят его в том, что они долговечны. Нет худа без добра, дуракам в утешение удача, недаром говорят: «Дуракам счастье». Много проживешь, когда немного стоишь; посуде с трещиной нет износу – да глядеть на нее тошно! Похоже, сама Фортуна питает зависть к людям выдающимся, ибо ничтожествам дарует долговечность, а великим – короткий век. Люди нужные быстро уходят, зато век прозябает никчемный – либо потому, что таким кажется, либо потому, что таков на самом деле. Ему, бедняге, порой мнится, что, вступив в сговор, позабыли о нем и счастье, и смерть.

191. Не доверять преувеличенной учтивости.

Это один из видов обмана. Иные умеют колдовать без фессалийских трав – одним взмахом шляпы привораживают глупцов, сиречь тщеславных. Они сами назначают цену твоей чести и платят ветром льстивых слов. Сулить все – не сулить ничего; посулы – ловушка для простаков. Подлинная учтивость – долг; притворная, тем паче чрезмерная, – надувательство: озабочена не приличиями, а собственными отличиями. Льстивый не тебе льстит, а фортуне твоей: превознося твои достоинства, думает о своей выгоде.

192. Миролюбивый – долговечный.

Хочешь жить, давай жить другим. Миролюбцы не просто живут, они блаженствуют. Надо все видеть, все слышать и – молчать. День без ссор – крепкий сон. Жить долго и жить отрадно – жить за двоих, и это плод мира. Кто не тревожится о том, что его не касается, – всем наслаждается. Из всякого пустяка дело делать – самое пустое дело. Равно глупо всей душой скорбеть о том, что для тебя не важно, – и пальцем не шевельнуть в том, что для тебя существенно.

193. Опасаться тех, кто, прикрываясь чужим интересом, добивается своего. Против хитрости – проницательность. Он себе на уме, а ты будь вдвое умней.

Кое-кто свою выгоду изображает как чужую, и, ежели у тебя нет ключа к умыслам, будешь из огня вытаскивать блага для кого-то, обжигая руки себе.

194. Трезво судить о себе, о своих силах.

Особенно когда начинаешь жить. Все люди о себе высокого мнения, и тем больше мнят, чем меньше стоят: мечтая о блистательной фортуне, полагают себя чудом природы. Надежда безрассудно обещает, жизнь ничего не исполняет, и для тщеславного воображения постижение подлинной жизни становится горькой мукой. Пусть же поможет в подобных заблуждениях благоразумие: не возбраняется желать лучшего, но ждать надобно худшего, дабы хладнокровно встретить судьбу. Искусный стрелок, целясь, метит чуть выше, но не заносится. Когда приступаешь к делам, такая поправка в суждениях о себе весьма потребна – самомнение без опыта склонно к безрассудствам. Нет более универсального лекарства против всех видов глупости, чем трезвый ум. Каждому надо определить круг своей деятельности, тогда он согласует мнение о себе с действительностью.

195. Ценить других.

Нет человека, который не может чему-то научить, и нет мастера, которого в чем-то не превосходит другой мастер. Заимствовать полезное от каждого – уменье весьма важное. Мудрый ценит всех, ибо замечает в каждом хорошее и знает, как трудно сделать хорошо. Неразумный же никого не ценит, ибо не видит хорошего и замечает только дурное.

196. Знать свою звезду.

Она есть и у самого обездоленного, а несчастен он лишь потому, что ее не знает. Одним досталось – невесть за что – место подле монархов и владык, сама судьба оказала им милость, а им теперь надо только помочь ей своим усердием. Другим – благосклонность мудрых; кое-кого одна нация признала больше, чем другая, один город чтил больше, чем другой. Иногда человеку в одном занятии или должности больше везет, чем в других, при тех же самых достоинствах. Судьба тасует карты, когда и как пожелает; пусть же каждый знает свою звезду, как и свою натуру, – от этого зависит, погубит ли себя или прославит. Следуй звезде и помогай ей, берегись перепутать, отклониться от своей Полярной, заглядевшись на соседнюю Малую Медведицу.

197. Не связываться с глупцами.

Глуп, кто глупцов не узнает, и еще глупее тот, кто, распознав, от них не уйдет. Опасные при поверхностном общении, они губительны при доверчивой близости. Поначалу их сдерживают и собственное опасение, и забота окружающих, но под конец либо сделают глупость, либо сболтнут – будто лишь затем медлили, чтобы получилась более капитальная. Кто сам уважения не заслужил, вряд ли прибавит его другому. Неразумному сопутствует невезение, болячка на его глупости, – помни: и то и другое заразительно. Одно лишь в них не худо: хоть разумные для них безо всякой пользы, сами они приносят разумным пользу изрядную – для познания жизни либо в назидание.

198. Не бояться перемены места.

Есть такие народы, что желающему чего-то достигнуть, особенно в высоком, лучше уехать на чужбину. Мать-родина порой мачеха даже для людей выдающихся: в ней царит зависть к тому, кого знают с детства; земляки больше напоминают о недостатках, с коими ты начинал, чем о величии, коего достиг. Булавка и та обрела цену, перейдя из Старого Света в Новый; стекляшка, переселившись туда же, затмила алмаз. Чужое в почете: то ли потому, что пришло издалека, то ли потому, что явилось готовеньким, отделанным. Видали мы людей, в своем захолустье некогда презираемых, а ныне они – краса мира, их чтят и земляки и чужие; первые потому, что глядят издалека, вторые – потому что чужие. Благоговения перед статуей в алтаре нет у того, кто видел ее бревном в лесу.

199. Прокладывать себе путь благоразумием, а не наглостью. Верный путь снискать уважение – заслуги, и, когда предприимчивость сочетается с доблестью, это к успеху путь кратчайший. Мало быть только честным, но постыдно быть назойливым – все, что тогда заслужишь, будет замарано, запятнает добрую славу. А достигается она равнодействующей из заслуг и уменья выдвинуться.

200. Всегда чего-то желать дабы не стать несчастным от пресыщения счастьем. Тело дышит, дух жаждет. Обладай мы всем, нам все было бы немило, скучно; даже уму должно приберегать нечто ему неведомое, возбуждающее любознательность. Надежда вдохновляет, пресыщение губит. Даже награждая, не удовлетворяй вполне; когда нечего желать, жди зла: счастье это – злосчастное. Кончаются желания, начинаются опасения.

201. Глупы все, кто глупцами кажутся, и половина тех, что не кажутся.

Мир заполонило неразумие, а ежели на земле и встретишь крупицу мудрости, против мудрости небесной она – безумие. Но глупец величайший тот, кто себя таковым не считает, только других глупцами обзывает. Дабы быть мудрым, недостаточно мудрым казаться, тем паче самому себе; знает тот, кто понимает, что не знает; и не понимает тот, кто не понимает, что другие понимают. Мир полон дураков, да никто глупости своей не замечает, даже не подозревает.

202. Слова и дела образуют мужа совершенного.

Да будут исполнены добра твои слова и чести – твои дела: первое говорит о совершенстве ума, второе – о совершенстве души; и то и другое проистекает из возвышенности духа. Речи – тени поступков; речи – женского пола, поступки – мужского. Достойней хвалиму быть, нежели самому хвалить; говорить легко – действовать трудно. Деяния – сущность жизни, речения – ее прикрасы; высокие дела остаются, высокие слова забываются. Деяния – плоды разумного усердия; одни люди – мудры, другие – деятельны.

203. Знать лучших, что дал твой век.

Их не так уж много: во всем мире – один феникс, один великий полководец, один несравненный оратор, один мудрец на один век, один достославный монарх на многие века. Посредственное и найти легко и оценить нетрудно, величие – редко во всем, ибо оно верх совершенства, а чем выше ранг, тем недоступнее вершина. Многие заимствовали у Цезаря и Александра прозвание «великий», но зря, прозвание без деяний – пустой звук. Мало было Сенек, и лишь одного Апеллеса прославила молва.

204. За легкое дело берись как за трудное, а за трудное – как за легкое.

В первом случае, дабы уверенность не перешла в беспечность; во втором – неуверенность – в робость. Вернейший путь не свершить дело – заранее считать его свершенным. И напротив, усердие свершает невозможное. Великие начинания даже не надо обдумывать, надо взяться за дело, иначе, заметив трудность, отступишь.

205. Играть пренебрежением.

Лучший способ достигнуть желаемого – пренебречь. Когда ищешь чего-то, ни за что не найдешь, а как думать о том забудешь, само идет в руки. Понеже все в мире нашем лишь тень мира вечного, то и заимствует у тени сие свойство – бежать того, кто за нею гонится, и гнаться за тем, кто ее бежит. Пренебрежение также – самая политичная месть. Первое правило благоразумных – никогда не защищать себя пером: оно оставит след, и сопернику скорее принесет славу за отвагу, нежели кару за дерзость. Хитрый прием ничтожных – нападать на великих, дабы в славу войти хоть непрямым путем, раз прямого не заслужил: о многих бы и знать не знали, не будь отмечены знаменитым противником. Лучшая месть – забвение, оно похоронит врага в прахе его ничтожества. Безумцы, они тщатся войти в вечность, поджегши чудо света и всех веков! Дабы унять злословие, не обращай внимания; станешь спорить – тебе же хуже, для доброй твоей славы бесславие. К соперникам будь терпим; даже тень брани, хоть и не погасит, а все ж омрачит блеск совершенного.

205. Помни, что чернъ есть всюду в самом Коринфе, в наизнатнейшей семье. Каждый чувствует это даже у себя дома.

Но есть чернь и есть черная чернь. У черной те же свойства, что у обычной, как у осколка от зеркала, но она еще зловредней: суждения ее дики, осуждение нагло; прилежная ученица невежества, покровительница глупости, соратница клеветы. Не внимай ее речам, тем паче – чувствам. Важно знать ее, дабы освободиться от нее в самом себе и рядом с собою: ведь всякое невежество отдает духом черни, и чернь состоит из невежд.

207. Будь сдержан в любых случаях будь выше случайного. Порывы страсти – скользкие места для благоразумия, гляди, как бы не сорваться. Мгновение гнева либо восторга заведет дальше, чем часы хладнокровия; поддашься на миг – казниться будешь век. Умысел недруга готовит эти соблазны благоразумию, дабы прощупать почву, разведать замысел; пользуясь подобными отмычками, он проникает в тайны и похищает самое заветное сокровище. Защитись сдержанностью, особенно при внезапностях. Великая надобна твердость, чтобы не дать страсти закусить удила; нет цены тому, кто и на коне благоразумен. Кто знает опасность, двигается осторожно. Легким кажется слово тому, кто его бросит, но тяжелым тому, в кого угодит.

208. Не страдать недугом глупцов.

Мудрые нередко страдают недостатком благоразумия. Глупцы, напротив, – избытком рассудительности. Умереть, как глупец, – значит, умереть от чрезмерных умствований. Одни умирают, оттого что горюют; другие живут, потому что не горюют. Итак, одни – глупцы, ибо с горя не умирают, а другие – глупцы, ибо с горя умирают. Глупец тот, кого губит избыток ума. Выходит, что одни погибают от неразумного понимания, а другие живут благодаря неразумению. Но хотя многие погибают как глупцы, глупцов погибает мало.

209. Освобождаться от пошлых мнений.

Это требует особого здравомыслия. Пошлые мнения весьма стойки, прочно укоренились, и многие люди, не поддаваясь заблуждению необычному, не сумели избежать общепринятых. Пошлость, к примеру, то, что каждый недоволен своей участью, даже блестящей, зато доволен своим умом, даже весьма неблестящим. Недовольные своей судьбой, они завидуют чужому счастью. И еще: нынешние люди всегда хвалят минувшие времена, жители нашей страны – блага чужой. Что минуло, то милее; что далеко – желаннее. Равно неразумен и тот, кто надо всем смеется, и тот, кого все огорчает.

210. Пользоваться правдой умело.

Правда опасна, но человек чести не может не высказать ее: здесь-то и надобно искусство. И искусные лекари духа нашли способ – подслащать правду, ибо, когда она открывает нам глаза, нет ничего более горького. Обходительность тут пускает в ход свои приемы: одна и та же правда – одному льстит, другого колет. В беседе с людьми нашего века толкуй о людях древности. Для понятливого хватит намека, а когда и намек не действует, надо умолкнуть. Владык не должно лечить горькими снадобьями, для того и существует искусство золотить пилюли.

211. На небесах все – радость, в аду все горе, в нашем же мире, что посредине, – и то и другое; мы живем меж двух крайностей, причастные обеим. Судьба превратна: не может быть сплошь счастье либо сплошь несчастье. Наш мир – это нуль: сам по себе – ничего не стоит; в сочетании с Небом – стоит много. Равнодушие к превратностям – благоразумно, мудрый ничему не дивится. Жизнь наша завязывается как комедия, в конце будет развязка, гляди же, чтобы конец был хорош.

212. Приберегать высшие секреты своего искусства. Так поступали великие учители – в самом обучении этому искусству пользуются они этим приемом: дабы сохранять превосходство, оставаться наставниками. Мастерством делиться надо мастерски: дабы не иссякал источник знаний, как и благодеяний. Тем сохранишь и славу и уважение. Доставляя приятное, равно и обучая, помни о важнейшем этом правиле, дабы поддерживать удивление и являть все большее совершенство. В любом деле резерв входит в высшую науку жить и побеждать, а особенно в занятиях возвышенных.

213. Умело противоречить.

Лучший прием прощупать – не впутываясь самому, распутать другого. Превосходная отмычка, выпускающая из заточения чужие страсти; притворное недоверие – рвотное для тайн, ключ к запертому сердцу. С особой тонкостью делаешь двойную пробу, чувств и мыслей. Нарочитым пренебрежением в ответ на загадочное словцо выманишь из глубин самые заветные тайны и, мягко ведя за узду, направишь их на язык, а там и в сети, расставленные твоим лукавым умыслом. Сдержанностью своей выведешь сдержанность другого из границ – тут-то и обнаружатся его желания, хотя прежде сердце его было непроницаемо. Притворное сомнение – наилучший ключик, с помощью коего любопытство раскроет все, что пожелает. Даже для ученика, жаждущего знаний, не грех возразить учителю, дабы тот полнее излагал и доказывал истину; умеренно противореча, достигнешь полноты знаний.

214. Из одной глупости не делать двух.

Нередко, желая исправить одну глупость, совершают уйму других. Оправдывать одну оплошность другой, большей, – это вроде как с ложью, ибо глупость сродни лжи, которая, дабы держаться на ногах, нуждается во многих других лжах. В неверной тяжбе худо поручителю; хуже самой беды – не признавать беду. Изъяны человеческие платят налог тем, что открывают свету все новые недостатки. Величайший мудрец и тот совершит оплошность, но лишь однажды, не дважды, лишь случайно, а не постоянно.

215. Быть начеку с теми, у кого на уме второй умысел.

Хитрец любит вселить в другого беспечность; атакуя волю и убеждая не опасаться, он побеждает. Такой скрывает свой главный умысел – выставляя напоказ второй, а на деле осуществляя первый: в беспечного врага стреляют наверняка. Но там, где бодрствует умысел одного, пусть не дремлет проницательность другого, и, когда тайный умысел отступает назад, в засаду, проницательность выступит вперед, в разведку. Пусть осторожность разгадает повадки коварства и примечает, как оно кружит вокруг да около своей цели. На словах одно, на уме другое; сбивая с толку, бьет в точку. Смотри же хорошенько, в чем ему уступаешь, а порой уместно показать, что хорошо его понимаешь.

216. Излагать мысль ясно.

Тут дело не только в непринужденности, но и в ясности самой мысли. Некоторые способны зачать, но не могут родить, ибо чада души – идеи и суждения – на свет не появляются, когда нет ясности. Есть люди, подобные тем сосудам, что много вмещают, да понемногу выпускают; но есть и такие, что выказывают куда больше, чем чувствуют. Что решительность для воли, то ясность для разума – два огромных достоинства. Умы ясные всем приятны, темные некогда были чтимы за непонятность; возможно, во избежание пошлости даже подобает некая темнота. Но как дойдет мысль того, кто говорит, ежели в уме того, кто слушает, нет ей отклика?

217. Ни в дружбе, ни во вражде не рассчитывать на долговечность. Смотри на сегодняшних друзей как на завтрашних недругов, причем злейших; так бывает в жизни, а ты вообрази это загодя. Берегись снабдить оружием перебежчиков из стана дружбы, тогда их нападения будут еще ожесточенней. С врагами, напротив, всегда держи открытой дверь для примирения, да будет такой дверью учтивость – она надежней всего. Нередко нас терзает запоздалая мысль о свершенной мести; сама радость, что причинил врагу вред, обращается тогда в скорбь.

218. Действовать не по норову, а по здравомыслию.

Упрямство – уродство, нещечко страсти, оно никогда не поступит как надо. Для иных все в жизни сводится к драке; в общении это разбойники, во всяком деле берут с бою, мирно не умеют. Повелевая и правя, такие люди приносят изрядный вред: сторонников обращают в разбойников; кого могли бы сделать верным братом – в супостата; во всем только хитрость, своей цели добиваются коварством, но стоит разгадать их извращенный нрав, и на них все ополчаются, тогда нет ходу их козням, ничего им не удается, на каждом шагу огорчения, все против них. У таких людей мозги набекрень, сердце не всегда на месте. Чем жить с подобными господами, лучше сбежать к антиподам: варварство дикарей легче стерпеть, чем этакую свирепость.

219. Не слыть человеком с хитрецой, хоть ныне без нее не проживешь. Слыви лучше осторожным, нежели хитрым.

Искренность всем приятна, хотя каждому угодна вчуже. Будь с виду простодушен, но не простоват, проницателен, но не хитер. Лучше, чтоб тебя почитали как человека благоразумного, нежели опасались как двуличного. Искренних любят, но обманывают. Величайшая хитрость – скрывать хитрость, ибо ее приравнивают к лживости. В золотом веке царило прямодушие; в нашем, железном, – криводушие. Слава рассудительного почтенна и внушает доверие, слава хитреца сомнительна и порождает опасения.

220. Не можешь надеть шкуру львиную, носи лисью.

Вовремя уступить – победить. Кто своего достиг, того не осудят. Не хватает силы – действуй умом; таким путем или этаким, большаком доблести или тропинкой хитроумия. Ловкость свершила больше, нежели сила; чаще мудрые побеждали могучих, нежели наоборот. А когда никак не можешь достичь, сумей пренебречь.

221. Не быть придирой чтобы себя не срамить и других не сердить. У стража благопристойности свои камни преткновения: и другому наносишь ущерб и себе, и всегда это отдает неразумием.

На этакие камни наткнуться легко, а ушибы весьма болезненны. У иных таких стражей дня не пройдет без сотни ссор; нрав у них строптивый, всему на свете наперекор; видать, потому всегда кривятся, что мозги свихнуты. Но благоразумие оскорбляют сильней всего те, кто и сами не делают ничего хорошего, и обо всем говорят дурно, – в обширном царстве безумия хватает всевозможных монстров.

222. В речах сдержанный – благоразумный. Язык – дикий зверь: как вырвется на волю, нелегко посадить снова на цепь. А в нем пульс души, мудрые по языку определяют ее здоровье, проницательные нащупывают движения сердца. И вот беда, – кому сугубо надо бы молчать, те себя меньше всего сдерживают. Властвуя собою, благоразумный избегает и свар и огорчений: как Янус уравновешен, как Аргус зорок.

И лучше бы Мом сетовал на то, что у людей нет глаз на ладонях, чем на то, что нет окошка в груди.

223. Не слишком выделяться.

То ли от жеманства, то ли от недоумия некоторые отличаются странностями, доходящими до чудачеств, – не столько отличие, сколько неприличие. Как иные люди знамениты необычным уродством в лице, так эти славятся юродством в поведении. Так выделяться – только к позору, нелепое чудачество вызовет у одних смех, у других гнев.

224. Брать вещи с должной стороны, даже когда жизнь подсовывает с оборотной: все имеет лицо и изнанку. Самая лучшая и самая полезная вещь, коль схватишь за лезвие, поранит; и напротив, самая противная защитит, коль взять за рукоять. Часто люди огорчались из-за того, чему, разглядев его пользу, могли бы радоваться. Во всяком деле свои выгоды и невыгоды; искусство жить – в том, чтобы находить сторону выгодную.

Та же вещь, коль видишь ее в разном свете, имеет разные обличья, – смотри же на все в свете радостном. Но и в радости, и в печали из рук не выпускай поводья. Кто этого не умеет, либо всем тешится, либо всему печалится. Мудрое это правило благой жизни – надежная защита от превратностей фортуны во все времена и во всяком занятии.

225. Знать основной свой недостаток.

Нет человека, у которого главное достоинство противовесом не имело бы недостаток, и, ежели тому способствуют склонности, недостаток этот забирает власть тираническую. Объяви ему войну, призвав себя к бдительности, и первым твоим шагом да будет обличение, ибо, познав его, победишь, особенно ежели сам будешь о нем того же мнения, что окружающие. Властвовать собою – воевать с собою. А как будет побежден недостатков твоих капитан, всем им придет капут.

226. Обязывать.

Речи и дела большинства не их натурой продиктованы, а обхождением с ними. Убедить в дурном всякий может, дурному охотно верят, даже неправдоподобному. Лучшее и ценнейшее из того, чем мы богаты, зависит от мнения других. Иные довольствуются тем, что правда на их стороне, но этого мало – правде надо деятельно помогать. Обязать другого порой стоит немногого, а приносит многое: за слова покупаются дела. В большом доме мира нашего нет такой вещи завалящей, которая хоть раз в год не понадобилась бы, и тогда – хоть цена ей грош – без нее не обойтись. Каждый о предмете говорит, что пристрастье велит.

227. Не поддаваться первому впечатлению.

Иные вступают с первым впечатлением в законный брак, и последующие для них – любовницы, а так как вперед всегда выскочит ложь, то для правды уже нет места. Не заполняй же чувство первым впечатлением, ниже разум – первым сообщением; это признак небольшой глубины. Есть люди со свойством той посуды, что впитывает запах первой налитой в нее жидкости, – что благовонной, что вонючей. Проведают об этой слабости другие, дело худо, – коварству же только того и надо: злонамеренные поспешат твою доверчивость окрасить в свои цвета. Пусть же всегда останется место для пересмотра суждения, пусть Александр держит открытым другое ухо для другой стороны, для второго, для третьего сообщения. У первого впечатления во власти – один шаг до слепой страсти.

228. Не предаваться злословию.

Тем паче бояться славы охотника бесславить. За чужой счет остроумием блистать нетрудно, зато опасно. Тебе станут мстить, говорить дурное и о тебе; ты один, врагов много – им легче тебя победить, чем тебе их убедить. Видя в людях дурное, не радуйся, тем более не обсуждай. Сплетник ненавистен вовеки, и, хотя важные особы иногда его пригревают, но лишь из удовольствия слушать его издевки, а не из уважения к его уму. Скажешь худое, услышишь худшее.

229. Распределять свою жизнь разумно: не как подскажет случай, но чтобы и польза была, и удовольствие. Без передышек жизнь тягостна, как долгое путешествие без гостиниц; разнообразие познаний делает ее приятной. Первый перегон пути в благой жизни употреби на беседы с мертвыми: мы рождаемся для знания и для самопознания, и книги, верно нам служа, делают из человека личность. Второй перегон проводи с живыми: примечай и осматривай все прекрасное в мире. Не все лучшее находится в одной стране: отец наш всеобщий распределил приданое разным землям, и, может статься, дурнушка богаче всех. Третий перегон – весь для себя самого: высшее блаженство в размышлении.

230. Вовремя открывать глаза.

Не у всех, кто зрит, глаза открыты, не все, кто смотрит, видят. Поздно разобраться, проку мало, одно огорченье. Иные начинают видеть, когда уже не на что смотреть, когда уже разорили свои дома и дела, вместо того, чтобы нажить добра. Трудно наставить на ум, коли к этому нет желания; еще труднее внушить желание, коли нет ума. Такие люди – игрушка в руках окружающих, их водят, как слепых, всем на смех; и так как они глухи и не желают слышать, то и глаза не открывают и не видят. И тут же, того и гляди, подвернется хитрец, который слепоту эту и глухоту поддержит, – ему это выгодно. Беда лошади у безглазого хозяина – не бывать ей в теле.

231. Никогда не показывать полдела пусть любуются в законченном виде. Начало всегда нескладно, и нескладный этот образ остается в воображении; память о нем мешает насладиться вещью, уже завершенной. Наслаждение предметом великим как целым, хоть и затрудняет суждение о частях, само по себе возвышает вкус. Прежде чем стать всем, оно было ничем; когда возникало, было еще глубоко скрыто в своем ничто. Погляди, как стряпают даже самое лакомое блюдо, это возбудит скорее отвращение, чем аппетит. Пусть же искусный мастер остережется показывать свои произведения в зародыше: учась у природы, надобно являть их свету лишь тогда, когда уже могут явиться на свет.

232. Немного быть и деловым.

Нельзя только размышлять, приходится и действовать. Очень ученых легко обмануть – им ведомы вещи необычные, зато самого обычного и необходимого в жизни не знают. Созерцание предметов возвышенных не оставляет им времени на обиходные, и так как не знают то, что надо бы знать в первую очередь и в чем прочие собаку съели, то у поверхностной толпы вызывают удивление либо кажутся ей невеждами. Посему пусть постарается муж ученый быть хоть немного деловым, – настолько, чтобы его не обманывали, не осмеивали; пусть будет и практичен, что хотя и не высшее в жизни, но весьма необходимо. К чему знания, если они нежизненны? В наше время знание жизни – оно-то и есть истинное знание.

233. Желая быть приятным, не оплошай вместо удовольствия доставишь огорчение. Стремясь расположить, иные только раздражают, ибо не разобрались в нраве. Что одному лестно, для другого бесчестно – думал оказать услугу, а нанес обиду. Вызвав неудовольствие, не жди ни благодарности, ни даяний, ибо сбился с угодного пути.

Не зная нрава, как потрафить? Вот и бывает: хотел произнести хвалу, а изрек хулу и получил, что заслужил. Иной хотел развлечь красноречием, да только до смерти надоел болтовней.

234. Залогом твоей репутации да будет чужая честь.

Туда, где выгода верная, иди один в молчании, где неверная – в компании. В делах чести обзаводись союзниками, дабы каждый, опасаясь за добрую свою славу, берег чужую. Если можно, не рискуй, а если уж доведется, пусть на место осторожности станет расчет. Пусть будет дело взаимоважным и риск общим, дабы нынешний соучастник вдруг не превратился в свидетеля.

235. Уметь просить: для одних нет ничего труднее, для других – ничего легче. Есть люди, не умеющие отказывать, – к таким не надобно и подхода. Есть и другие, у кого «нет» – первое слово в любой час дня; с такими надобна сноровка. И со всеми – уменье подойти вовремя, когда душа весела: после приятного насыщения – тела либо духа. Если к тому же в просителе не предполагают тайного умысла, дни веселья становятся днями милости, которая щедро изливается наружу. Не подходи с просьбой, если на твоих глазах только что кому-то отказали, – второй раз легче выговорить «нет». Удачи не сулит и час печали. Хорошо также обязать заранее – это как бы начало обмена, не отплатить тебе было бы низостью.

236. Оказывать заранее как услугу то, что потом будет выглядеть как награда. Прием искусных политиков. Милости до заслуг – испытание благодарности. У такой предваряющей милости два преимущества: быстрота награждающего обязывает получающего. Один и тот же дар после услуги – возвращение долга, до нее – одолжение. Тонкий способ перемещения долга – обязательство наградить, лежавшее на вышестоящем перекладывается на нижестоящего, который должен отблагодарить. Такое обхождение годится с людьми обязательными, а для подлых плата вперед окажется скорее уздой, нежели шпорой.

237. Не входить в тайны вышестоящих.

Думаешь – с тобой делят пышки, а выходит – шишки. Многие наперсники вот так погибли. Наперсник – тот же колобок, и ждет его та же участь. Когда владыка передает тебе свои тайны, – это не фавор, а подать. И многие потом разбивают зеркало за то, что напоминает им об этом; они ненавидят того, кто знает их злодеяния. Бойся, чтобы кто-то от тебя чрезмерно зависел, тем паче власть имущий. Узами пусть лучше будут тобою оказанные услуги, нежели ими проявленная благосклонность. Особенно опасна откровенность дружеская: сообщил свои тайны другому – стал его рабом. Для господина это противоестественно и долго длиться не может. Он жаждет вернуть утраченную свободу и ради этого готов попрать все, даже справедливость. Итак, тайн не выслушивай и сам не сообщай.

238. Знать, чего тебе не хватает.

Многие могли бы стать вполне личностями, не будь лишены какого-то качества, без коего не достигнуть совершенства полного. Иной достиг бы многого, исправив в себе малость. Кому не хватает серьезности, из-за чего меркнут блестящие способности; кому – мягкости обхождения, недостаток, более всего ощутимый для домочадцев, особенно у персон важных. Этим не мешало бы подбавить решительности, тем – сдержанности. От всех этих недостатков, коль познал их в себе, нетрудно избавиться – усердие обратит привычку во вторую натуру.

239. Не быть чересчур разумным лучше быть благоразумным. Больше знать, чем положено, значит выделяться утонченностью, а где тонко, там и рвется, надежнее общепринятое. Хорошо быть человеком многознающим, но не педантом. Много рассуждать – споры затевать. Полезнее деловое здравомыслие, что не рассуждает больше, чем надобно.

240. Вводить в игру неведение.

Знающий и тот иногда ставит на эту карту: бывают случаи, когда всего мудрей выказать невежество. Не надо быть невеждой, но невеждой притвориться иногда не худо. С глупцами ни к чему быть мудрецом, с безумными – благоразумным; с каждым говори на его языке. Глупец не тот, кто глупость на себя напускает, а кто ею неизлечимо хворает. Подлинная глупость – естественная, но есть и поддельная – вот до чего доходит хитрость! Верный способ снискать расположение – одеться в шкуру самого глупого животного.

241. Насмешки терпеть, но самому не насмехаться.

Первое – вид учтивости, второе – драчливости. Кто средь общего веселья сердится, сродни ослу и ослом себя выказывает. Шутка дозволенная приятна, а какую кто стерпит – зависит от способности терпеть. Кто от колкости выходит из себя, дает повод вновь кольнуть. Лучше оставить без внимания, самое верное – не подымать перчатку. Весьма серьезные дела часто рождались из шутки – шутка требует немалого уменья и благоразумия. Прежде чем затеешь шутку, надо знать предел терпения у того, над кем хочешь подшутить.

242. Упорно следовать к цели.

У некоторых все силы уходят на начало, ничего не доводят до конца; предпринимают, но не продолжают; их характеру не хватает постоянства. Похвал им не дождаться, ибо, ничего не завершая, застревают на полпути. У одних это от нетерпеливого духа – недостаток испанцев, как терпение – преимущество бельгийцев. Бельгийцы дело доводят до конца, испанцы под конец портят дело; пока не победят, стараются, а победив, тут же удовлетворяются, воспользоваться победой не умеют, – показывают, что могли бы, да не хотят. От неспособности это или от легкомыслия – все равно порок. Коли дело благое, почему не завершить? Коли дурное – зачем было начинать? Разумный бьет свою дичь, а не тратит все силы, чтобы ее поднять.

243. Не надо быть только голубем.

С голубиной кротостью да сочетается хитрость змеиная! Легко обмануть человека порядочного: кто сам не лжет, всем верит; кто не обманывает, другим доверяет. Обману поддаются не только по глупости, но и от честности. Два рода людей способны предвидеть и обезвредить обман: обманутые, проученные на своей шкуре, и хитрые – рассчитавшиеся чужой. Пусть проницательность будет столь же чутка в подозрениях, сколь хитрость ловка в кознях. И не надо быть настолько благодушным, чтобы толкать ближнего своего на криводушие. Соединив в себе голубя и змею, будь не чудищем, но чудом.

244. Искусство обязывать к благодарности. Некоторые, принимая услугу, как бы ее оказывают; кажется и даже верится, что, получая, они сами дают. Есть люди столь искусные, что, прося, честь делают, свою выгоду превращают в почесть для благодетеля. Так хитро умеют дело обернуть, что подумаешь – не им благодетельствовали, а они осчастливили. Необычной такой политикой меняют они порядок обязательств, просто не знаешь, кто кому оказывает милость. Платя словесами, получают нечто более существенное; в их удовольствии для тебя и честь и лесть; учтивость подносят как залог, и там, где они должны быть благодарны тебе, выходит, что ты должен им. Таким маневром переводят долг из страдательного залога в действительный – плохая грамматика, зато какая политика! Немалое это искусство, но искуснее тот, кто, раскусив обман, прибегнет к обмену: отплатит за лесть такой же честью. Тогда каждый останется при своих.

245. Иногда судить по-своему, а не так, как все; это свидетельствует об уме. Не цени того, кто никогда тебе не возражает, – это не говорит о его любви к тебе, а о его любви к себе; не давай же себя обмануть, не плати за лесть, а отвергай ее. Лучше почитай за благо, если кто на тебя и ропщет, особливо те, кто худо говорит обо всех добрых. Огорчайся, коли все, что делаешь, всем нравится, – верный знак, что дела твои нехороши. Совершенное доступно немногим.

246. Не оправдываться, пока не требуют. А хоть и потребуют, чрезмерные оправдания – признание преступления. Заранее извиняться – обвинить себя.

Пускать себе кровь, когда вполне здоров, – не оберешься и недугов и недругов. Преждевременно доказывая свою правоту, пробудишь дремавшую подозрительность. Благоразумный же и виду не подаст, что допускает подозрения, – то значило бы напрашиваться на оскорбления; нет, он постарается их рассеять безупречностью своих действий.

247. Чуть больше знать, чуть меньше жить.

Иные рассуждают наоборот, – для них праздность любезней труда. Нам ничего не принадлежит, кроме нашего времени; во времени живет даже тот, у кого нет пространства. Равно злополучны те, кто тратит драгоценную жизнь на занятия низменные, и те, кто сверх меры обременены высокими. Не перегружай себя ни трудами, ни чужой завистью – ты загубишь свою жизнь и умертвишь свой дух. Иные распространяют это правило и на знания, но ведь кто не познает, тот не живет.

248. Не давай последнему себя увлечь.

Есть люди последнего впечатления – глупость ударяется в крайности. Желания и суждения таких людей – сущий воск: последнее кладет свою печать, стирая все предыдущие. Никогда их не привяжешь, ибо легко потеряешь: первый встречный окрасит в свой цвет. Вечные дети, они до конца жизни не годятся в наперсники. То и дело меняя мнения и увлечения, всегда колеблются, воля и разум у них хромают, клонясь то в одну, то в другую сторону.

249. Не начинать жизнь с того, чем надо кончать.

Иной отдыхать расположится в начале пути, оставляя труды на конец. Нет, сперва – главное, а останется время – второстепенное. Другой хотел бы одержать победу до сражения. Есть и такие, что в учении начинают с менее важного, а знания почитаемые и полезные оставляют на конец жизни. А кое-кто начал сколачивать состояние, когда сам при последнем издыхании. В жизни, как и в учении, важна метода.

250. Когда понимать наоборот?

Когда собеседник лукавит. С иными все толкуй наоборот: их «да» – это «нет», их «нет» – это «да». Говорят дурно, стало быть, ценят; ведь когда покупатель хочет вещь заполучить, он ее дешевит. На их похвалу тоже не полагайся: чтобы не хвалить добрых, хвалят и злых. Но для кого нет злых, для того нет и добрых.

251. Применять все средства человеческие, словно бы не существовало божественных, и все божественные, словно бы не существовало человеческих. Правило великого учителя, комментарии тут излишни.

252. Не только для себя и не только для других: и то и другое – пошлая тирания. Кто хочет жить только для себя, хочет затем и иметь все только для себя. Такой пустяка не уступит, малейшим удобством не поступится; другому не услужит, только на свою фортуну полагается, а опора эта подводит. Порою полезно принадлежать другим, дабы другие принадлежали тебе, и, если должность твоя общественная, будь рабом всеобщим либо «вместе с бременем сложи с себя и сан», – скажет старуха Адриану. Но есть и люди, целиком отдающие себя другим, – глупость всегда ударяется в чрезмерность, себе на беду: такому ни один час не принадлежит, все – для других, таких и называют «всеобщий друг»; вот и выходит – всем дадут дельный совет, только не себе. Благоразумный пусть помнит, что другие его ищут не ради него, а ради себя, ради выгоды – от него или через него.

253. Не принижать себя до чужого понимания.

То, что понятно, большинство не ценит; то почитает, что не понимает. Ценится то, что дорого стоит: такое будут восхвалять, хотя бы и не понимали. Выказывай больше благоразумия, больше учености, чем требуется, – дабы выиграть в мнении собеседника, но в меру и под стать ему. И если с разумными будь благоразумен, то с большинством надобно набивать цену: не давая времени вынести приговор, занимай их ум усилиями тебя понять. Часто слышишь похвалы, а спроси, за что хвалят, объяснить не могут; недоступное почитают как тайну, восхваляют, потому что кругом слышат восхваления.

254. Не относиться беспечно к беде, даже малой, беда не приходит одна: беды, как и радости, ходят вереницей. Счастье и несчастье устремляются туда, где есть их родня, – от неудачника все бегут, к удачливому все льнут; даже голуби, при всей простоте, на самую белую колокольню садятся. Горемыке все изменяют: и сам себе, и здравый смысл, и само утешение. Беду не буди, когда спит. Споткнуться – пустяк, да вот покатишься – и бог весть до чего докатишься; ни благо не бывает совершенным, ни зло – вполне завершенным. Коль беда небом ниспослана – терпение; коль земная – разумение.

255. И добро делать с умом понемногу и часто. Обязательство да не превышает возможности; кто помногу дает, не дает, а продает. Пусть благодарность не иссякнет – увидит предел, дружбе конец. Порой, чтобы потерять друга, хватит неоплатной услуги: не в силах долг отдать, он отдаляется – должник стал недругом. Идол не желает видеть резчика, что его обтесал; должник – заимодавца. Немалое уменье надобно дающему – чтоб и себе недорого, и получающему желанно: тогда-то и будет ценно.

256. Всегда быть начеку против невеж, упрямцев, спесивцев, против всякого рода невежд. На свете много их встречается, благоразумие в том, чтобы с ними не встречаться. Каждый божий день надевай доспехи решимости перед зеркалом своего разума, – лишь тогда отразишь наскоки глупости. Будь настороже, не подвергай доброе свое имя пересудам черни; муж, вооруженный благоразумием, не станет жертвой наглого невежества.

По морю человеческому плыть нелегко, усеяно оно рифами бесчестья; самое надежное – уклоняться, учась хитроумию у Улисса; искусная увертка весьма помогает. А главное, свернуть в залив учтивости – кратчайший выход из затруднений.

257. Не доводить до разрыва от него всегда страдает доброе имя. Врагом способен стать любой, другом – далеко не каждый. Немногие могут сделать добро, почти все – причинить зло. Орел в своем гнезде на лоне Юпитеровом и тот не безопасен, коль поссорился с жуком; скрытые недруги, только ждавшие случая, теперь раздуют огонь открытой вражды. Худшие враги – из бывших друзей: бьют по твоим слабостям, им одним ведомым, по наиболее уязвимому месту. А зрители обсуждают: всяк толкует, как чувствует, а чувствует, как желает, – но все тебя осудят. Одни в начале – за неосторожность; другие в конце – за несдержанность, и все – за неблагоразумие. Коль разрыв неизбежен, тогда он извинителен, но лучше охладить приязнь, чем разжечь неприязнь. И здесь уместно подумать о достойной ретираде.

258. Найти человека, что поможет снести злополучье.

Не будь одинок, особливо в деле неверном, – не то весь ропот на тебя одного обрушится. Иные полагают, что захватили всю власть, ан присвоили-то себе все нарекания. Посему надо иметь человека, который либо будет тебя оправдывать, либо поможет снести неудачу. На двоих трудней и Фортуне посягнуть, и черни напасть. Разумный врач, оплошав в лечении, не оплошает в том, чтобы пригласить коллегу, дабы тот в качестве консультанта помог ему нести гроб. Бремя и брань не худо делить пополам, а в одиночку тяжесть неудачи удваивается, становится непереносимой.

259. Упреждать враждебность обратив ее в благосклонность.

Благоразумней обид избегать, нежели за них мстить. Великая тонкость – сделать наперсником того, кто мог стать соперником, превратить в щит твоей репутации тех, кто в нее целился. Весьма полезно обязать: вынуждая к благодарности, не оставишь времени для оскорблений. Возможные горести претворить в радости – значит уметь жить. Само зложелательство обращай в дружелюбие.

260. И сам не выказывай и от другого не жди полной преданности.

Не смотри тут ни на родство, ни на дружбу, ни даже на бесспорный долг: больно велика разница, даришь ли другому свое доверие или чувство. Самая тесная близость допускает исключения – правилам обходительности в том нет ущерба. Какой-то секрет и друг утаит, даже сын твой о чем-то умолчит; от этих мы скроем что-то, что тем сообщим, и наоборот; одним уступим, другим откажем, рассчитав пределы откровенности.

261. Не упорствовать в неразумном.

Допустив промах, порой из него делают обязательство; начав с ошибки, думают выказать постоянство, продолжая в том же духе. Перед судом своего разума ошибку осуждают, перед людским – оправдывают, и если в начале неразумной затеи их называли неблагоразумными, то, упорствуя, достойны звания глупцов. Необдуманное обещание, равно как ошибочное решение, не налагает обязательства. Иные, начав с неведения и упорствуя в невежестве, коснеют в неразумии; видать, им хочется быть глупцами последовательными.

262. Забывать это скорее благодать, чем искусство. Что прежде всего надо бы забыть, о том больше всего вспоминаешь. Память наша и коварна, – когда всего нужней, тогда-то изменяет, – и неразумна – является, когда не нужна; в том, что огорчает, удержу не знает, а там, где могла бы порадовать, не старается. Порой лучшее лекарство от беды – забыть о ней, но о лекарстве этом мы забываем. Надобно приучать память стать для нас полезной, ведь одной ее достаточно, чтобы вознести в рай или ввергнуть в ад. Исключение составляют самодовольные – эти в простоте души наслаждаются глупым своим блаженством.

263. Приятные вещи не стремись сделать своей собственностью.

Принадлежа другим, они доставляют больше радости, чем если бы были наши. Ценная вещь хороша в первый день для своего хозяина, во все остальные – для других. От чужой двойное удовольствие – наслаждаешься новинкой и не опасаешься за ее сохранность. Чего не имеешь, то заманчивей: чужая вода – сущий нектар. Владеть же вещами – и удовольствия меньше, и огорчений больше, хоть одалживай, хоть не одалживай. Хранишь их только для других и недругов наживаешь куда больше, чем благодарностей.

264. Не имей беспечных дней.

Судьба любит сыграть с нами шутку, – опрокидывая наши предположения, застать врасплох. Таланту, рассудку, доблести, даже красоте – всем надобно быть настороже: день слепой беспечности будет днем их падения. Но когда осмотрительность всего нужней, тут-то она и изменяет: опрометчивость – ступенька к гибели. А иногда это стратагема – в тебя вселяют беспечность, дабы, захватив врасплох, подвергнуть достоинства испытанию. Известно, сколь опасны дни торжества, но коварство их избегает; зато для испытания нашей доблести избирает день, когда этого меньше всего ждешь.

265. Ставить своим подчиненным задачу.

Трудная задача, впору предложенная, сделала многих личностями – надо тонуть, чтобы научиться плавать. Вот так обнаружили многие доблесть, даже ученость, что, не представься случай, таилась бы погребенная в своей робости. Трудное дело – для репутации испытание: когда благородный видит угрозу своей чести, он один действует за тысячу. Искусством ставить задачу – как и всеми прочими – владела в совершенстве католическая королева Изабелла, и именно этому политичному ее приему обязан Великий Капитан своим именем и многие другие – вечной славой: этим способом она создавала великих людей.

266. Не оказаться плохим от чрезмерного благодушия.

Кого ничто не сердит, у того нет сердца, а бесчувственный не может быть личностью. Не всегда это от невозмутимости духа, чаще – от неспособности чувствовать. К месту рассердиться – акт личностный. Птицы узнают чучело, смело садятся на него. Сладкое сочетать с кислым – хороший вкус: одно сладкое – для детей и глупцов. Великая беда – погубить себя этаким бесчувственным благодушием.

267. Шелковые слова, бархатный нрав.

Стрелы разят тело, горькие слова – душу. Одна ароматная пастилка – и уста благоухают. Великое искусство на житейском рынке – продавать воздух. Платят чаще всего словами, они совершают невозможное; в высших сферах идет торговля воздухом, и одно дыхание из высочайших уст изрядно вдохновляет. Уста твои да будут полны сахару – подслащать речи, даже на вкус врагов. А верный способ быть любезным – всегда быть невозмутимым.

268. Благоразумный делает вначале то, что неразумный в конце.

И тот и другой делают одно и то же, разница лишь в поре: один действует в пору, другой – не в пору. У кого мозги в самом начале навыворот, тот и дальше так живет: на ногах то, чему быть должно на голове, правое – слева, во всем поведении – левша; а всего-то надо было уразуметь сперва. Под конец неразумный сделает поневоле то, что мог бы сделать добровольно, а рассудительный сразу видит, что надо сделать раньше, что позже, и делает это с охотой и со славой.

269. Пользуйся тем, что ты нов; пока ты – новинка, тебя ценят. Новое нравится, оно вносит разнообразие, освежает удовольствие – новенькую посредственность больше ценят, чем привычную знаменитость. Изнашивается и старится даже совершенное; помни, что слава твоя как новинки будет недолга, – день-другой, и восторгам конец. Посему воспользуйся первиной восхищения и в разгаре успеха извлеки все, на что можешь притязать; пыл увлечения пройдет, страсти охладеют, и удовольствие от нового сменится досадой от прискучившего. Поверь, все имело свою пору – и все миновало.

270. Не осуждай один то, что нравится всем.

Видно, в этом есть что-то хорошее, раз всем любезно, и, хоть объяснить этого нельзя, все наслаждаются. Необычное суждение неприятно, а коль ошибочно – смешно; оно скорей осрамит недалекий твой ум, нежели предмет; останешься один со своим дурным вкусом. Раз не можешь отыскать хорошее, скрой свое бессилие, не осуждай огулом – дурной вкус обычно плод незнания. Что все говорят, то либо есть, либо должно быть.

271. Во всяком деле, коль знаешь мало, держись проверенного.

Хоть умницей не назовут, зато сочтут человеком основательным. Знающему дозволено дерзать и действовать как заблагорассудится, но знать мало и идти на риск – добровольная гибель. Держись правой стороны, общепринятое не подведет. Скудным знаниям – торная дорога. Да и во всех случаях, со знаниями или без оных, благоразумней держаться привычного, нежели необычного.

272. Оказывать добро тому, кто платит учтивостью, еще больше обязать. Сколько ни просит проситель, великодушный даятель даст больше. Любезность не просто дает, но обязывает, а учтивость отвечает еще большим обязательством. Для человека порядочного нет дороже того, что ему дали даром: как бы дважды дали и за двойную цену – за его достоинства и за учтивость.

Правда, для подлеца учтивость – галиматья, язык обхождения любезного ему непонятен.

273. Знать нрав тех, с кем имеешь дело, чтобы понять их намерения. Зная причину, поймешь следствие, вначале исходя из причины, а только затем – из повода. Меланхолик всегда пророчит злосчастья, а злоречивый – злодеяния; им видится только дурное; неспособные воспринять добро в настоящем, они возвещают зло и в будущем. Страстный говорит на языке, искажающем действительную суть вещей: в нем говорит страсть, не рассудок. Так – каждый: согласно пристрастию либо настроению, но равно далеко от истины. Учись разгадывать выражение лица, по внешним знакам читать душу. Различай: кто всегда смеется – от глупости; кто никогда не смеется – от злости. Избегай любопытного – от легкомыслия, от наглости. Не жди добра от урода, таких обидела сама природа, и, как она их не уважила, так и они ее не уважают. А у красивых – чем больше красивости, тем больше глупости.

274. Быть привлекательным в том чары политичной учтивости. Пусть твоя любезность служит приманкой скорее для чувств, нежели для выгод, либо для того и другого. Одних достоинств недостаточно, коль не прибегают к приятности, – только она сделает тебя любимым, она – самое действенное орудие владык. Стать общим любимцем – удача, но помочь себе тут можно и искусством; к великим достоинствам природным лучше прививается и искусственное. Так породишь преданность, а там и всеобщее расположение.

275. Снисходить до обычного, но не до неприличного.

Не держись чопорно, брюзгливо – это противно учтивости. Дабы снискать всеобщую благосклонность, лучше убавить церемонность. Иной раз можно пройтись по-простому, но в рамках пристойного, – ведь кого во всеуслышание величают глупцом, того и втайне не почитают благоразумным. За один денек глупого веселья утратишь больше, чем обрел за всю степенно прожитую жизнь. Также не мни себя исключением: вызывающее поведение – неуважение к другим; не дозволяй себе капризы, предоставь их капризному полу; даже капризы духа достойны смеха. Лучшая роль для мужчины – быть мужчиной; женщина, та может достохвально подражать мужчине, но не наоборот.

276. Обновляй свой нрав с помощью природы и искусства.

Говорят, через каждые семь лет меняется характер, пусть же перемена сказывается в улучшении и изощрении вкуса. В первые семь лет входит в нас разум, пусть же и в дальнейшем, с каждым люстром, входит новое совершенство. Примечай эти перемены натуральные, дабы им содействовать, ожидая лучшего и от дальнейших. А ведь многие поведение свое меняют лишь при перемене положения или должности, а в характере это заметным становится, уже когда в глаза бросается. В двадцать лет он – павлин, в тридцать – лев, в сорок – верблюд, в пятьдесят – змея, в шестьдесят – собака, в семьдесят – обезьяна, в восемьдесят – ничто.

277. Человек, умеющий себя показать.

В этом – блеск достоинств. Для каждого из них своя пора: лови случай, не всякий день будет днем торжества. Есть люди блистательные, в которых и малое достоинство сияет, а большое – восхищает. Когда уменье себя показать сочетается с качествами выдающимися, человек слывет чудом. Есть народы, любящие блеск; испанцы в этом превосходят других. Свет дарован всему сотворенному, дабы оно блистало. Уменье себя показать многое восполняет, многое искупает, всему придает второе бытие, особенно когда способности способствуют. Наделяя совершенством, Небо предусмотрело и уменье красоваться – одно без другого было бы несносно. А чтобы показать себя, надобно искусство: даже отличное зависит от обстоятельств и не всегда его отличают; кто не вовремя его явил, терпел крах.

Но ни в одном уменье так не опасно напускное, тут оно пагубно, ибо пребывает на грани тщеславия, а тщеславие – на грани презренного. Красуясь, соблюдай меру, дабы не впасть в пошлость, и помни, что неумеренность в этом благоразумными осуждается. Порою это искусство состоит больше в красноречии немом, в уменье показать некое отличие как бы невзначай; благоразумная сдержанность – наиболее приятный вид похвальбы: отрицая у себя способность, только подстегиваешь любопытство. Очень важно не выказать ее всю в один раз, раскрывать мало-помалу, все больше и глубже. И пусть одна способность служит залогом другой, еще большей, – похвала породит надежду на последующие.

278. Не быть слишком приметным.

Только окажись на примете, сами достоинства станут недостатком. А причина в том, что необычное обычно осуждают; единственный одинок, даже необыкновенная красота не на пользу доброй славе: привлекая взоры, стесняет. Тем паче – странности осуждаемые. Но иным лестно прогреметь хоть бы пороками, стараются поразить недостойным, дабы удостоиться бесславной славы. Даже многоученость и та вырождается в болтливую глупость.

279. Не всегда возражать на возражения.

Надобно различать, когда противоречат по невежеству, а когда из лукавства, иногда это упрямство, но, может быть, и хитрость. Итак, остерегайся сам впасть в первое и пасть жертвою второй. Более всего полезна осторожность с соглядатаями: против их отмычки для сердец лучшее средство – оставить в замке изнутри ключик сдержанности.

280. Человек чести.

Добрым нравам пришел конец, обязательства не признаются, благодарность встретишь редко; чем усердней служба, тем скудней награда – такая мода пошла повсюду. Есть целые народы, склонные к злонравию: от одних жди вероломства, от других – непостоянства, от третьих – надувательства. Пусть же неверность других служит нам не для подражания, но для осторожности; глядя на этакое неподобство, совратиться может сама праведность. Но муж чести, взирая на других, никогда не забудет, кто он.

281. Одобрение разумных.

Холодное «да» мужа выдающегося более лестно, чем похвала толпы, – мякинная отрыжка не больно радует. Мудрые судят с пониманием дела, только их похвала доставляет неисчерпаемую радость. Разумный Антигон именовал Зенона театром своей славы, для Платона всю его школу заменял один Аристотель. А иным лишь бы наполнить желудок, пусть и объедками черни. Даже владыки нуждаются в пишущей братии и больше опасаются их перьев, чем дурнушка – кисти живописца.

282. Отсутствие иногда полезно прибавляет уважения, подымает цену. Присутствие умаляет славу, отсутствие увеличивает; тот, кого в отсутствии почитали львом, показался – и жалким порожденьем горы оказался. Достоинства вблизи блекнут – окружающим видна кора наружного, а не сердцевина духа.

Воображение быстрей зрения, и очарование, что обычно через слух входит, через глаза выходит. Кто в зените славы скроется с глаз, тот ее сохранит. Даже феникс исчезает, дабы пуще заблистать: разжигая желание, освежить почитание.

283. Благоразумно изобретательный.

Ума палата, да много ли толку в уме без толики безумия? Изобретательность – у талантливых; отбор – у благоразумных. Изобретательность – тоже дар, даже более редкий; отбирать удачно удавалось многим, изобретать удачно – немногим: тем, кто были первыми и по одаренности, и по времени. Новое всем любезно, а коль еще удачно, вдвойне отлично. В суждениях новизна опасна, ибо приводит к оригинальничанью, а в творениях таланта – похвальна. Но и в первом и во втором случае, ежели удачна, – ее ждет восхищение.

284. Не будь назойлив не хлебнешь позора. Уважай себя, дабы тебя уважали. На то, чтоб себя показать, будь лучше скуп, чем расточителен: приходи туда, где желанен, где тебя радушно встретят; не приходи, пока не просят, и уходи до того, как попросят. Кто за одного себя хлопочет, в случае неудачи всю брань тоже один схлопочет, а добьется удачи, благодарности не получит. Назойливый – постоянная мишень для поношений; как сам он втирается без стыда, так и его выпроваживают без стеснения.

285. Не губить себя из-за чужого злополучья.

Гляди, кто тонет в болоте, и помни – туда же потянет и тебя, дабы вместе утешаться в общей беде. Такие ищут, кто бы помог им снести злосчастье, – кому они в дни преуспеяния подставляли спину, к тому теперь простирают руки. С утопающими надобна сугубая осторожность, дабы и его спасти и самому не утонуть.

286. Не давай себя опутывать обязательствами всем и каждому станешь рабом, притом всеобщим. Одни родились более счастливыми, чем другие, – этим назначено благодетельствовать, другим – принимать благодеяния. Всех даров дороже свобода, и ее всего легче потерять. Лучше пусть от тебя зависят многие, нежели тебе зависеть от одного. У власти лишь одно преимущество, что позволяет творить добро многим.

Главное, не почитай за милость то, к чему тебя вынудили, – чаще всего это обязательство, подстроенное коварством, дабы тебя опутать.

287. Никогда не действовать в пылу страсти – все сделаешь не так. Кто не в себе, тот и не отвечает за себя, страсть изгоняет разум. Пусть тогда его заменит благоразумный бесстрастный посредник: зрители видят больше, нежели игрок, они не горячатся. Как почувствуешь, что не в себе, пусть благоразумие бьет отбой, дабы не возгорелась кровь, иначе поступок будет кровавым, и в один час натворишь такого, что на много дней хватит: тебе каяться, людям осуждать.

288. Применяться к обстоятельствам.

В правлении, в суждении – все должно быть к месту; хотеть, когда можешь; должный час и пора никого не ждут. В действиях не следуй рутине, разве что в том, что согласно с добродетелью, а в желаниях никогда не зарекайся: может, завтра случится той воды напиться, на которую нынче и глядеть не хочется. Есть глупцы до нелепого требовательные – они хотели бы, чтобы обстоятельства применялись к их причуде, а не наоборот. Но разумный знает, что суть благоразумия – сообразоваться с обстоятельствами.

289. Самое пагубное для репутации человека показать, что он всего лишь человек; в тот день, когда все убедятся в слабости его человеческой, конец всему божественному. Смертный враг доброй славы – легкомыслие. Как муж рассудительный больше, чем просто человек, так легкомысленный – недочеловек. Ни один порок так не подрывает доверие, ведь легкомыслие исключает серьезность.

Легкомысленному не быть основательным, тем паче когда уже немолод, и давно бы пора взяться за ум. И хотя порок этот – один из самых распространенных, он особенно достоин презрения.

290. Блажен, кто снискал и уважение, и любовь.

Дабы почитали, надо чтобы не слишком горячо любили. Любовь дерзостнее ненависти; нежность и почтение плохо уживаются. Так что лучше не внушать ни великого страха, ни великой любви. Любовь ведет к панибратству, и чем его больше, тем меньше почтения. Ищи любви, идущей не столько от сердца, сколько от разума, – она-то достойна личности.

291. Подвергать пробе.

Немалый ум требуется, чтобы понять чужой ум, – пусть проницательность разумного тут состязается со сдержанностью скрытного. Важнее разбираться в видах и свойствах людей, чем трав и камней. Это одно из самых тонких житейских искусств; металл узнается по звону, человек – по слову. Порядочность обнаруживается в речах, но куда вернее – в делах. Тут надобны внимание преострое, наблюдательность неустанная, тонкая приметливость, трезвое суждение.

292. Пусть человеческая натура возвышается над обязанностями сана, а не наоборот. Как ни высок пост, покажи, что личность выше. У кого велик запас духовного, тот с каждым новым делом сам растет и выказывает все больше достоинств. Дело до края заполнит лишь того, у кого сердце мелко, и в конце концов он потерпит крах и в делах, и в репутации. Великий Август гордился тем, что он больше человек, нежели монарх. Для этого надобна высота души и благоразумная уверенность в себе.

293. О зрелости.

Она блистает в облике, но еще вернее – в нраве. Вес материальный указывает цену золоту, вес моральный – личности: украшая дарования, он внушает уважение. Осанка человека – фасад души; степенность – не косная ограниченность, как полагает пустомыслие, но спокойная уверенность: в словах наставительна, в делах образцова. Зрелость свойственна лишь человеку во всем смысле слова: насколько он зрел, настолько он личность; выйдя из детства, он обрел важность и авторитет.

294. Умерять себя в суждениях.

Всяк судит да рядит, как ему выгодно, и не скупится на доводы в пользу своего суждения. У большинства мнение во власти пристрастия. Два лица столкнутся в противоречии, и каждый полагает, что правда на его стороне, но разум никогда не двуличен. Пусть же разумный в щекотливых случаях хорошенько поразмыслит, и, может статься, оглядка на себя исправит оценку суждения другого. Пусть поставит себя на место противника, пусть поймет его доводы, тогда, быть может, и его не осудит и себя так безоговорочно не оправдает.

295. Не суетливым быть, а деловым.

Очень деловыми притворяются те, кому всего меньше это свойственно. Из пустяка делают невесть что, да еще с видом преважным, – этакие хамелеоны, глотающие хвалу, отчего у людей кругом отрыжка смехом. Тщеславная суетность всегда несносна, в делах же смехотворна. Муравьишки эти, подбирая крохи почестей, притязают на славу подвигов. Меньше всего хвались высокими достоинствами; довольствуйся делом, хвалить предоставь другим. Деяния даром отдавай, не продавай. И негоже нанимать золотое перо, дабы воспевало твое ничто, в досаду достойным. Героем надо быть, а не казаться.

296. Муж достоинств величественных.

Великие достоинства творят великих людей: одно такое равно множеству средних. Некто желал, чтобы все у него было большое, даже обиходные вещи; насколько же достойней, когда великий муж желает того же для уборов своего духа. В боге все бесконечно, все безмерно, а в герое все должно быть великим и величавым, дабы все его деяния и даже слова облечены были трансцендентно грандиозным.

297. Поступать всегда так, будто на тебя смотрят.

Осмотрителен тот, кто смотрит, как на него смотрят – или посмотрят. Он знает, что у стен есть уши, что зло совершенное рвется наружу. Даже наедине он так себя ведет, словно весь мир его видит, ибо знает, что все узнается: видит свидетелей уже сейчас в тех, кто, возможно, ими станет впоследствии. Тот, кто желал, чтобы все его видели, не боялся, что из чужих домов могут наблюдать за ним в его собственном.

298. Три качества делают из человека чудо – и это высшие дары Верховной Щедрости: плодовитый талант, глубокий ум, тонкий и счастливый вкус. Велико преимущество – хорошо придумать, еще большее – хорошо продумать. И оценить – хорошее. Талант не в позвоночнике сидит, иначе это – скорее прилежание, чем остромыслие; но верное суждение – плод рассудительности. В двадцать лет царит чувство, в тридцать – талант, в сорок – разум. Есть умы, подобные глазам рыси, как бы излучающие свет, – чем ночь темней, тем они ярче; есть другие, счастливые, всегда находят самое подходящее – таким удается сделать и много и хорошо: блаженное свойство, дарующее плодовитость. Но хороший вкус украшает человеку всю жизнь.

299. Оставлять неутоленным.

Чтобы уста просили еще нектара. Желание – мера ценности. Хороший вкус советует даже телесную жажду разжигать, но не утолять; хорошо, да мало – вдвойне хорошо. Во второй раз все кажется куда хуже. Пресыщение вредит удовольствию, вселяет отвращение даже к веками признанному величию. Верный способ быть приятным: захватить аппетит в тот миг, когда голод его разжег, и – оставить под голодком. Уж ежели ему раздражаться, то лучше от нетерпеливого желания, нежели от досадной сытости: наслажденье выстраданное вдвойне сладостно.

300. Одно слово: святость. Этим все сказано.

Добродетель – центр всех совершенств, средоточие всех радостей. Она делает человека благоразумным, внимательным, проницательным, рассудительным, мудрым, мужественным, осмотрительным, прямодушным, счастливым, достохвальным, истинным и универсальным героем. Три дара даруют блаженство: святость, здоровье, мудрость. Добродетель – солнце малого мира нашего, ее небосвод – чистая совесть; прекрасная, она снискала любовь Бога и любовь людей. Ничего нет любезней добродетели, ничего отвратительней порока. Лишь добродетель – подлинное, все прочее – поддельное. Глубина и величие измеряются не фортуной, но добродетелью: она себе довлеет. Пока жив человек, его любят; умрет – помнят.

Примечания

1

Сочинение, из цензурных соображений (страха перед инквизицией) изданное Грасианом Бальтасаром под именем его брата и выданное за извлечение из его трудов.

2

Любезность (итал.).

3

Согласием (лат.).

Content

Бальтасар Грасиан
Карманный оракул

Война и мир идей: достижения Бальтасара Грасиана

Карманный оракул, или Наука благоразумия, Где собраны афоризмы, извлеченные из сочинений Лоренсо Грасиана

Примечания