Холлидей Брет

Пратер Ричард С

Хэммет Дэшил

Дивиденды на смерть. Смерть на ипподроме. Золотая подкова

Крутой детектив США

Брет Хэллидей

ДИВИДЕНДЫ НА СМЕРТЬ

Ричард С. Пратер

Смерть на ипподроме

Дэшил Хэммет «Золотая подкова»

Крутой детектив США. Выпуск 16: Сборник Романы:

Пер. с англ. Р. Попеля, А. Иванова -

СПб.: МП РИЦ «Культ-информ-пресс», 1996. - 256 с. — (Выпуск 16).

ISBN 5-8392-0122-7

Брет Хэллидей

ДИВИДЕНДЫ НА СМЕРТЬ

I

Девушка, сидевшая напротив Майкла Шейна в его гостиничном номере, была красива и модно одета, хотя выглядела слишком чистой и непорочной, чтобы вызвать у него интерес. Молодая — явно моложе двадцати, — с изящной фигурой, она сидела напряженно, с какой-то противоестественной скованностью. На её губах лежал толстый слой помады, щеки же, напротив, отливали белизной.

Она сказала: «Меня зовут Филлис Брайтон», полагая, видимо, что эта короткая фраза должна объяснить все.

На самом деле эти три слова Шейну не говорили ничего. Бросив вопросительное «да», он обратил внимание на странное самоуничижительное выражение её глаз: для подобного взгляда она была слишком молода и красива. Её сузившиеся мутноватые зрачки, напряженно вглядывавшиеся в лицо собеседника, производили болезненное впечатление.

— Я из Майами-Бич, — сообщила она, будто после этих слов дальнейших разъяснений не требовалось. Слегка переместившись в кресле, она приняла ещё более чопорную, напряженную позу, и только пальцы её лежавших на коленях рук находились в непрестанном нервном движении.

Так ничего и не поняв, Шейн, тем не менее, сказал: «Понятно». Больше он не всматривался в её глаза, а откинувшись на спинку кресла, сделал попытку расслабиться:

— Вы не имеете в виду жаргонный смысл слов «Майами-Бич» — пляж для купальщиков и любителей позагорать?

— Что? — Она становилась раскованнее по мере того, как Шейн вел себя всё более по-домашнему.

— Некоторые ищут удачи на пляжах — пляжные мальчики, пляжные девочки.

На её губах появилась легкая улыбка. «Если она сбросит напряжение, — подумал Шейн, — и улыбнется от души, на её левой щеке появится ямочка».

— Нет, что вы, — возразила она. — Просто сейчас мы живем в одном из наших домов в пригороде под названием — Майами-Бич. Мой отец — Руфус Брайтон.

Теперь картина начала проясняться. Она была из тех Брайтонов. Шейн положил одна на другую свои на редкость длинные ноги, прикрыв ладонью колено.

— Ваш отчим, насколько я понимаю?

— Да. — Неожиданно она стала говорить быстро, словно боясь, что не успеет высказаться до конца: — Четыре месяца назад в Нью-Йорке с ним случился удар, то есть через месяц после того, как он и моя мама обвенчались. Я в то время путешествовала по Европе. Врачи рекомендовали отправить его во Флориду, подальше от северных холодов. Я приехала сюда вместе с ним, доктором и его сыном.

— Сыном Брайтона? — спросил Шейн. — Или доктора?

— Сыном мистера Брайтона от его первого брака, Кларенсом. Мама осталась в Нью-Йорке, у неё там кое-какие дела. Она приезжает сегодня во второй половине дня. — По мере того как она говорила, голос её слабел.

Шейн терпеливо ждал продолжения рассказа. Спешить ему было некуда. В номере его отеля, расположенного на берегу реки Майами, стояла уютная прохлада. Срочных дел в данный момент у него не предвиделось.

Филлис глубоко вздохнула:

— Не знаю, право, не знаю, как вам обо всем рассказать.

Шейн закурил. Помогать девушке, побуждать её к продолжению рассказа он не собирался. Если ей что-то мешало излить душу, эту преграду она должна была преодолеть сама.

— Вы… вы частный сыщик? Что-то вроде ищейки?

Левой рукой Шейн пригладил свои непокорные рыжие волосы. На его лице появилась ироническая усмешка.

— Сыщик, что-то вроде ищейки… Меня называли разными гнусными именами, но ищейка, пожалуй, самое подходящее.

Слегка отвернув от него голову, она облизнула пересохшие губы. Потом продолжала скороговоркой:

— Вам никогда не приходилось иметь дело с людьми, убивающими своих близких? Тех, кого любишь больше всего?

Шейн медленно покачал головой:

— Мне тридцать пять, мисс Брайтон, но я толком так и не знаю, что имеет в виду человек под словами «тех, кого любишь больше всего». Может быть, вы поясните?

Глаза Филлис неожиданно наполнились слезами:

— Нет, я все-таки должна! Должна рассказать обо всем, иначе сойду с ума!

Кивнув, Шейн подавил желание сказать, что это может случиться достаточно скоро. Глянув ей прямо в глаза, он спросил:

- Кого вы собираетесь убить? И почему?

Непроизвольно подавшись вперед, она судорожно пробормотала сквозь зубы:

- Мою… мою маму.

Глубокомысленно промычав «хм-хм-хм», Шейн отвернулся и глубоко затянулся сигаретой. За годы работы сыщиком он привык к разного рода неожиданностям и сюрпризам со стороны клиентов, тем не менее, ответ девушки поразил его.

— Вы считаете меня ненормальной? — Голос его собеседницы был истеричным.

— Мы все временами бываем — не в своей тарелке.

— Я не это имею в виду. Я говорю о настоящем сумасшествии. Впрочем, мне всё понятно, мое состояние ухудшается с каждым днем.

Вновь кивнув, Шейн раздавил окурок о бронзовую пепельницу, стоявшую на столике между ними:

— Возможно, вы обратились не по адресу — вам нужен не сыщик, а психиатр.

— Нет, нет! — Опершись обеими ладонями о столик, она резко подалась вперед. Её пухлые красные губы оттянулись назад, обнажив полоску ровных белых зубов, в глазах читались отчаяние и страх. — Они говорят, что я схожу с ума. Иногда мне кажется, они специально стараются свести меня с ума. Они говорят, я могу убить маму. Хотят заставить меня поверить в это. Я не хочу верить подобным вещам, но чувствую, что бессильна бороться с собой. Мама приезжает сегодня…

Умолкнув, она посмотрела на Шейна. Он закурил очередную сигарету, придвинув пачку ближе к ней. Не обратив внимания на сигареты, она продолжала умоляюще глядеть на него:

— Вы должны помочь мне, должны. …

— Хорошо, хорошо, — успокоил её Шейн. — Я помогу вам, но я никогда не умел отгадывать загадки.

— Знаете, мне тяжело говорить о таких страшных делах. Есть вещи, которые выше человеческих сил, — произнесла она.

Медленно разогнув спину, Майкл Шейн встал с места. У него была нескладная долговязая фигура, маскировавшая стальные мышцы, и худощавое лицо с веснушчатыми впалыми щеками. Его непокорные огненно-рыжие волосы придавали ему вид сорванца-мальчишки, что находилось в странном несоответствии с крупными, резкими, даже грубыми чертами лица.

Когда он улыбался, суровое выражение покидало его, и тогда он ничем не напоминал умудренного жизнью частного сыщика, взобравшегося на вершину профессиональной славы долгим и трудным путем.

Улыбнувшись Филлис Брайтон, он пересек гостиную и, подойдя к окну, открыл его. Свежий бриз с залива Бискейн заполнил помещение.

— Не волнуйтесь. — Его голос был спокойным и ровным, по своему опыту он знал, что в подобных ситуациях не надо подгонять собеседника. Ему следует собраться с духом, прежде чем рассказать обо всем. — В вас накопилось напряжение, пусть оно вырвется наружу. Знаете, я подумал, что психиатр вам, пожалуй, ни к чему. Вам необходимо высказаться. Говорите, я вас внимательно слушаю.

Спасибо. Теперь она говорила медленно и негромко, почти шепотом, и ему приходилось вслушиваться, чтобы разобрать слова. — Если б вы только знали …

Кое-что Шейн уже знал. Часть информации он почерпнул из газет, о других вещах можно было догадаться.

— Конечно, вы не сходите с ума. Забудьте об этом. Если бы дела обстояли по-другому, вы просто не осознавали бы своего положения. — Он сделал паузу. — Итак, ваша мать…

— Она приезжает сегодня во второй половине дня. Из Нью-Йорка.

— Об этом вы уже говорили.

Когда они думают, что я не слышу, то постоянно говорят обо мне. Вчера вечером предупреждали друг друга, что за мной нужно следить, когда приедет мама. — По её телу пробежала дрожь. — Вот почему я решила прийти к вам.

Вы несколько раз сказали «они». Кого конкретно вы имеете в виду?

— Доктора Педикью и Монти. Мистера Монтроуза. Он личный секретарь мистера Брайтона.

Прислонившись к окну и опершись локтями о высокий подоконник, Шейн спросил:

— Какие основания для опасений? И что это вообще за история? Вы ненавидите свою мать?

— Нет! Я люблю её. А в этом… в этом, как они говорят, и вся суть.

Под пристальным взглядом Шейна кровь прихлынула к лицу Филлис. Пока что разговор с девушкой не разъяснил ему ничего.

— Может, вы поделитесь со мной, о чём они говорят. — Голос Шейна был спокойным и бесстрастным. — Пожалуйста, не извиняйтесь и не оправдывайтесь. Изложите мне факты — в них я попробую разобраться сам.

Сложив руки, Филлис Брайтон глубоко вздохнула, и слова непрерывным потоком полились из её рта. Казалось, они были заперты в каком-то уголке её памяти и сейчас, приоткрыв задвижку, она выпустила их на свободу:

— Они говорят, что я страдаю комплексом Электры, что я ревную мамочку к мистеру Брайтону из-за её замужества. Говорят, будто я помешалась на этой почве и собираюсь убить её, чтобы она ему не досталась.

— Они говорят правду? — Шейн буквально выстрелил в неё вопросом, не дав ей времени на раздумье.

Подняв на него свои мутноватые глаза, она яростно воскликнула:

— Нет! — Потом, опустив голову, добавила сдавленным голосом: — Не знаю.

Шейн сухо произнес:

— Уж ты реши для себя — да или нет, тем более что мать приезжает сегодня.

— Это слишком ужасно, чтобы быть правдой. Наверное, они всё выдумали. Но у меня… всё как-то перепуталось. Я даже думать не хочу, боюсь думать. Во мне сидит что-то страшное, я чувствую, как оно нарастает, усиливается.

Не могу от него скрыться… Они говорят, я не способна уйти сама от себя.

— Разве не лучше решить вопрос самой, чем позволять им думать за тебя?

— Но я не в состоянии трезво рассуждать. Происходящее представляется мне кошмаром. Со мной случаются приступы.

Его собеседница была совсем юной. Стоя в противоположном конце гостиной, Майкл Шейн смотрел на нее, испытывая сложную гамму противоречивых чувств. Слишком рано для её возраста страдать от приступов, непростительно терять способность здраво мыслить. Однако он не был нянькой. Он раздраженно потряс головой, потом, подойдя к домашнему бару, достал бутылку коньяка. Продолжая глядеть на посетительницу, он вопросительно приподнял свои кустистые брови:

— Выпьешь?

— Нет. — Её взгляд был устремлен на ковер. Он не успел наполнить рюмку коньяком, как девушка снова быстро заговорила с безнадежной интонацией: — Наверное, я совершила глупость, что пришла к вам. Никто не в состоянии помочь мне. Я одинока, но больше не могу выносить одиночества. Возможно, они правы. — Её голос становился всё тише, пока не превратился в едва различимый шепот: — Но я ненавижу его. Ничего с собой не могу поделать. Не могу понять, как мать могла выйти за него замуж. Мы были так счастливы вместе. Сейчас всё изменилось. Какой смысл продолжать жить? — Её губы еле шевелились.

Теперь девушка разговаривала не с ним — сама с собой. Казалось, она забыла о его присутствии, устремив в окно отстраненный тусклый взгляд. Минуту спустя, когда она медленно встала, мышцы её лица нервно подергивались. Сделав шаг в сторону окна, она неожиданно рванулась вперед.

Шейн бросился наперерез. Судорожно хватая ртом воздух, она попыталась вцепиться ногтями ему в лицо. Чувствуя, как нарастает в нем волна злобы, он ударил её ребром ладони по плечу, потом начал яростно трясти.

Когда обмякшее тело Филлис Брайтон начало бессильно опускаться на пол, он обхватил её правой рукой за поясницу. Повиснув на его руке, она запрокинула голову и закрыла глаза. Через тонкий вязаный жакет спортивного костюма её упругая грудь с силой упиралась ему в бок.

Раздражение и озлобленность, вызванные истеричным поведением странной посетительницы, постепенно сменились у Шейна тревогой и озабоченностью. Глядя, как беспокойно подрагивают её губы, как часто она дышит, он думал о том, что перед ним, в сущности, едва вступающий в жизнь ребенок.

Внезапно он отчетливо осознал, что не верит этой бессмыслице о ней и её матери. Если бы дело обстояло так, как ей пытались внушить, он чувствовал бы к ней инстинктивное отвращение. Сейчас же он был далек от подобного чувства. Он снова начал трясти её, с трудом подавив в себе желание коснуться её рта губами.

Наконец она открыла глаза.

— Хватит представлений, — раздраженно произнес он.

Полулежа в кресле, она молча смотрела на него, время от времени покусывая острыми зубками нижнюю губу.

Приступ истерии не был притворством с её стороны, однако смысла происходящего Шейн пока не улавливал. Но именно такие, кажущиеся на первый взгляд бессмысленными дела он и любил. Шейн давно уже стал отказываться от рутинных, без изюминки дел. Только по этой причине у него не было ни престижного офиса, ни постоянного штата сотрудников. Внешняя, рассчитанная на публику сторона жизни и деятельности частного детектива ему претила. Майами кишел подонками, выдававшими себя за сыщиков с помощью крикливой рекламы и ярких вывесок.

Майкл Шейн не брался за работу, если она не представляла для него интереса. На это он шел лишь в крайних случаях, когда в кармане у него не было ни цента. Дело Филлис Брайтон — если оно было делом, а не историей болезни — заинтересовало его. Здесь что-то таилось в глубине, не обнаруживаясь на поверхности, и Шейн чувствовал, как в предвкушении захватывающего поединка с пока ещё неведомым противником напряглись его нервы. Такого состояния он не испытывал уже давно.

Опустившись в кресло, он произнес:

— Главное, что тебе сейчас нужно, — это доверие. Так вот, такой человек нашелся: я тебе верю. Но нужно попытаться и самой поверить в себя. Договорились?

В глазах Филлис стояли слезы.

— Вы добрый человек, — сказала она. — Не знаю, как вас благодарить.

— Трудный вопрос, — согласился Шейн. — Деньги у тебя имеются?

— Немного. Боюсь, что недостаточно. Может быть, подойдет вот это?

Достав из сумочки жемчужное ожерелье, она неуверенно протянула его Шейну. Крупные отборные жемчужины переливались в солнечных лучах нежным блеском.

Не меняя выражения лица, он принял браслет в протянутую ладонь:

— Подойдет.

Открыв средний ящик письменного стола, Шейн небрежно опустил в него ожерелье. После этого его поведение стало более решительным.

Теперь давай разберемся во всем без истерик. Твоя мать приезжает из Нью-Йорка, ты испытываешь мучительный страх из-за того, что по причине своей психической неустойчивости можешь причинить ей вред. Я не верю, что подобная опасность существует, но мое мнение сейчас не имеет значения. Главное — позаботиться о том, чтобы не произошло трагедии. Когда ожидается приезд матери?

— Поезд прибывает в шесть.

Шейн кивнул:

— Я обо всем позабочусь. Ты, возможно, не увидишь меня, но в том-то и заключается искусство сыщика, чтобы оставаться невидимым. Тебе важно понять, что теперь за все твои действия отвечаю я. Дело перешло из твоих рук в мои. Конечно, если ты мне доверяешь.

— Да, да!

— Отлично. — Шейн похлопал её по руке и встал. — Мы скоро увидимся, — добавил он.

Поднявшись с кресла, она стремительно подошла к нему.

— Я не в силах передать словами, — пылко, словно объясняясь в любви, сказала она, — как я замечательно себя чувствую. И всё благодаря вам. Сейчас все обстоятельства представляются мне в другом свете. Я рада, что пришла к вам.

Проведя девушку до двери, Шейн ненадолго задержал её руку:

— Выше голову!

— Обязательно. — Робко улыбнувшись, она вышла из номера.

Некоторое время Шейн молча стоял, провожая её взглядом и легонько потирая рукой подбородок. Затем подошел к столу и достал из ящика нитку жемчуга. Прищурившись, он начал внимательно её разглядывать. Он не считал себя специалистом, но жемчужины безусловно не были искусственными. Покачав головой, он опустил нитку обратно в ящик. Дело начинало представляться ему достаточно серьезным.

Десять минут спустя, задумчиво посвистывая, он вышел из номера. Сообщив в вестибюле дежурному клерку, что вернется через полчаса, — приступая к очередному расследованию, он никогда не забывал этого делать, — Шейн двинулся вперед по улице и, дойдя до знакомой редакции газеты, внимательно прочел всю информацию о Врайтонах, которую ему удалось отыскать. После этого он вернулся в отель.

На сей раз, он вошел через служебный вход и поднялся на свой этаж в грузовом лифте. Когда он входил в номер, телефон в его гостиной зазвонил. Его вызывал дежурный клерк.

— Мистер Шейн, вас желает видеть доктор Педикью.

Сдвинув брови, Шейн попросил клерка пригласить доктора Педикью к нему в номер. Даже после того как он положил трубку и быстрым взглядом окинул помещение, характерное хмурое выражение не покинуло его лица. Судя по рассказу Филлис Брайтон, он мог заранее предположить, что вряд ли почувствует симпатию к мистеру Педикью.

И действительно, глядя на стоящего в дверях Джоула Педикью, он почувствовал к нему мгновенную антипатию. Это был тонкокостный смуглый человек с черными, не по-мужски длинными волосами, обильно смазанными бриолином и зачесанными назад с низкого лба. У доктора были пухлые ярко-красные губы и нервные, беспокойные глаза-бусинки. При выдохе его ноздри широко раздувались. Остальные детали внешности посетителя понравились Шейну ещё в меньшей степени. Синий двубортный костюм висел, как на вешалке, на его сутулых плечах и впалой груди; безукоризненно белые фланелевые брюки плотно обтягивали мясистые ляжки.

Не отпуская дверной ручки, Шейн отступил на шаг в сторону.

Проходите, доктор, — пригласил он.

Доктор Педикью протянул руку:

— Мистер Шейн?

Кивнув, Шейн закрыл дверь и, вернувшись, сел. Протянутой руки он не принял.

Доктор Педикью с жеманным видом последовал за ним и тоже опустился в кресло.

— Вас рекомендовали мне, мистер Шейн, как весьма опытного и осмотрительного частного сыщика. — Положив на колени свои нежные женственные руки, доктор подался вперед. Совсем недавно он, видимо, побывал в маникюрном кабинете. — У меня к вам дело исключительно деликатного свойства, — продолжил он мягким, вкрадчивым голосом.

За его пухлыми красными губами время от времени поблескивала белая полоска зубов. — Я лечащий врач мистера Руфуса Брайтона, о котором вы, должно быть, слышали. — Он сделал паузу, ожидая реакции собеседника.

Шейн посмотрел на кончик сигареты.

— Да, — неопределенно произнес он.

— Возникла чрезвычайно сложная и своеобразная ситуация. — Доктор Педикью осторожно подбирал слова. — Возможно, вам неизвестно, что мистер Брайтон недавно женился и его падчерица сопровождала его сюда. — Он снова сделал паузу.

Ничего не ответив, Шейн невозмутимо глядел на дымящуюся сигарету.

Доктор продолжал тем же мягким, вкрадчивым голосом:

— Несчастный ребенок страдает от… галлюцинаций — я сознательно не пользуюсь специальной терминологией, — которые стимулируются сексуальными импульсами. Галлюцинации несут в себе безошибочные симптомы комплекса Электры. В периоды депрессий она становится иногда буйной, и я опасаюсь, что бедная девочка может физически травмировать свою мать.

— Почему же тогда, — раздраженно спросил Шейн, — вы не поместите её в психиатрическую лечебницу?

— О, это было бы слишком ужасно! — воскликнул доктор Педикью, простирая перед собой маленькие ручки с розовыми ладонями. — Я искренне надеюсь, что сумею излечить её. Ей нужен постоянный душевный покой. Шок от пребывания в сумасшедшем доме погубит её окончательно.

— Какова моя роль? — поинтересовался Шейн.

— Её мать приезжает сегодня во второй половине дня. Я хотел бы, если так можно выразиться, установить наружное наблюдение за матерью и за дочкой, хотя бы в первые дни после приезда.

Сам я в течение этого времени буду внимательно наблюдать за ребенком и надеюсь прийти к окончательному решению, может она быть излечена в домашних условиях или всё же требуется стационар.

— Понятно, — медленно произнес Шейн. — Вы хотите, чтобы я не допустил убийства этой сумасшедшей девчонкой своей матери, пока вы будете наблюдать за ней?

В общем, да. Доктор Педикью по-птичьи закивал своей маленькой головкой.

— Желаете, чтобы я не отходил от неё ни на шаг с первого же момента после приезда её матери? — Голос Шейна стал решительным и деловым.

Думаю, в этом вряд ли есть необходимость. — На лице доктора появилась слабая улыбка. — Достаточно будет незаметного, неафишируемого наблюдения. Нам необходимо соблюдать максимальную осмотрительность, полную конфиденциальность. Мне бы хотелось, чтобы за работу вы взялись сами, а не посылали ваших оперативников.

— Я мог бы, конечно, — небрежно сказал Шейн, — но вам это будет стоить дороже.

— Насчет оплаты не беспокойтесь. — Доктор Педикью поднялся с места и, сунув руку во внутренний карман пиджака, достал бумажник. — Полагаю, вам лучше заглянуть к нам вечером на ужин. Познакомитесь с миссис Брайтон и девушкой. Мы всё организуем спокойно, без суматохи.

Шейн тоже встал.

Я приду, пообещал он, — приблизительно в восемь тридцать.

Доктор Педикью кивнул и раскрыл бумажник.

— Аванс — двести долларов, — потребовал Шейн.

Брови доктора Педикью приподнялись. Шейн холодно посмотрел на него. С видимым нежеланием доктор достал две купюры по сто долларов.

Взяв деньги, Шейн проводил посетителя до двери.

— Итак, в восемь тридцать, — сказал он.

Педикью чопорно поклонился и вышел в коридор. Закрыв дверь, Шейн подошел к столу и разгладил между пальцами стодолларовые бумажки. Потом выдвинул ящик стола и достал нитку жемчуга. Завернув ожерелье в банкноты, он сунул его в карман пиджака.

Закончив эту процедуру, он ухмыльнулся и пробормотал:

— Если теперь появится стареющая леди и пожелает нанять меня телохранителем, ситуация станет на редкость забавной.

II

В семь тридцать, пройдя боковой улочкой, Шейн возвратился в отель через служебный вход. Сначала он спустился вниз по бетонным ступеням, потом прошел вестибюль и поднялся вверх на два лестничных марша.

В номере он достал из кармана нитку жемчуга и стодолларовые банкноты, положил ожерелье на стол и некоторое время задумчиво его разглядывал. Минуту спустя, оставив деньги на столе, он отнес жемчуг на кухню и, открыв холодильник, вынул баночку со свежезамороженным салатом. Ожерелье он положил на дно банки, прикрыв его листьями, после чего завинтил крышку.

В гостиную из кухни он принес рюмку и графин с водой, в которой плавали кубики льда. Поставив всё это на стол, он достал из серванта бутылку мартеля и высокий бокал. Все действия, со стороны казавшиеся бессознательными, Шейн совершал с точностью лунатика и легкостью автомата. Ничто не указывало на усиленную работу его мозга, когда он садился, наливал в рюмку коньяк, прикуривал сигарету.

Следующие полчаса он провел в кресле, отхлебывая поочередно из рюмки с коньяком и бокала с водой, прикуривая одну сигарету за другой. Встав, он погасил свет и вышел из номера. Выражение его лица не изменилось, хотя походка казалась целеустремленной.

Спустившись на лифте в просторный вестибюль, он подошел к конторке администратора и, взглянув на дежурного клерка, увидел отрицательное покачивание головы. Не задерживаясь, он прошел через служебный вход к гаражам, отомкнул на одном из них висячий замок и сел в купленную им несколько лет назад машину. Вырулив из гаража, Шейн повел автомобиль в сторону Второй улицы, свернув сначала в направлении бульвара Бискейн.

На развилке он повернул направо и по дамбе переехал через залив. Достигнув полуострова, он прибавил скорость и по самому берегу океана двинулся к северу. Стрелки на его часах показывали восемь двадцать. Времени было с избытком. Слегка расслабившись, он огляделся по сторонам. Движения почти не было. В Лумус-парке прогуливались несколько одиноких пешеходов. Продолжая медленно двигаться вперед, он поглядывал на номера домов. Неподалеку от площади Ропей-Плаза Шейн резко сбросил скорость и направился вверх по асфальтированной частной подъездной дороге.

Особняк вместе с прилегающей территорией принадлежал, по всем признакам, очень богатому человеку. Слева уходил террасами кверху аккуратно подстриженный газон, заканчивавшиеся просторной, обсаженной тропическим кустарником площадкой. За украшенными бугонвилией воротами виднелись контуры особняка. Свет горел только в нижних окнах.

Дверь ему отворила пожилая горничная. Когда Шейн назвал себя, она ответила, что его ожидают, и предложила следовать за ней. Проходя мимо лестницы с балюстрадой, он увидел, что по ступеням спускается женщина в белой форме сестры милосердия. В руках она держала поднос, прикрытый салфеткой.

Сестра была пышной блондинкой лет тридцати с хищным взглядом голубых глаз. Шейн обратил внимание на выражение её лица: губы её были слегка вытянуты, словно она собиралась что-то сказать.

В конце холла горничная свернула в другой, меньший по размеру зал и наконец остановилась возле широкой приоткрытой двери.

— Вас ждут там, в библиотеке, — сообщила она.

Шейн не заметил, как она покинула его. Походка её была бесшумной. Ему подумалось, что за сервис подобного класса приходится платить немалые деньги.

Через неплотно прикрытую дверь проникал свет и доносились приглушенные голоса. Наклонив голову, Шейн, прислушался, но, не разобрав ни одного слова, открыл дверь шире и заглянул внутрь.

Внезапно он услышал за спиной звук крадущихся шагов, и через мгновение чьи-то острые пальцы впились ему в руку. Обернувшись, он увидел бледное лицо Филлис Брайтон. Она выглядела как привидение. Ресницы её, словно от сильного порыва ветра, были отогнуты назад, а сузившиеся до размера крохотной точки зрачки производили отталкивающее впечатление безумия. Шейн заметил, что на ней прозрачная шифоновая сорочка, а ноги босы. Ещё он увидел, что спереди сорочка покрыта алыми пятнами крови.

Плотно поджав губы, Шейн не отрываясь смотрел на её лицо и кровавые мазки на белье. Когда она попыталась что-то сказать и её губы зашевелились, он быстро оттащил её от дверей.

Тихим, безучастным голосом она сказала:

— И все-таки я это сделала. Вы опоздали. Всё кончено.

Не ответив, Шейн отвел девушку дальше от дверей и на расстоянии вытянутой руки стал её разглядывать. Казалось, она тоже смотрит на него, хотя в действительности её взгляд был устремлен в пространство. Стоя в напряженной позе в сорочке, небрежно свисающей с плеч и груди, она продолжала шевелить губами, но так и не сумела произнести ни одного членораздельного звука.

Каждый раз во время выдоха она издавала лишь слабый стон. Когда она подняла руку, Шейн увидел, что её ладонь тоже измазана кровью. Он ухватил её за запястье, увидев, что она пытается ухватиться за него рукой. Тогда она подалась назад, по-прежнему глядя невидящими глазами в пространство позади него, потом повернулась и двинулась через холл, прижимаясь к стене. Не выпуская её руки, Шейн последовал за ней. Её босые ноги бесшумно ступали по ковру, дыхание со свистом вырывалось сквозь плотно сжатые зубы. Когда в конце холла они стали подниматься по лестнице, Шейн левой рукой обхватил её за плечи. Под тонкой тканью ощущалось холодное тело. Остановившись на верхней площадке, она повернулась к закрытой двери. Лицо её было искажено горем или мучительным раскаянием:

— Она — там!

Открыв дверь, Шейн начал ощупью искать на стене выключатель, левой рукой продолжая крепко держать Филлис.

Когда зажегся свет, он сделал несколько шагов вперед. При ярком свете стоявшего в изголовье кровати торшера он увидел распростертое на окровавленной простыне тело женщины. Одна рука убитой бессильно свесилась, с неё медленно капала кровь, образовав на ковре маленькую лужицу. По телу девушки пробежала дрожь, и он ещё крепче сжал её плечо. Потом, резко отстранив её, подошел к кровати и молча взглянул на женщину, которую обещал защищать. На ней был серый дорожный костюм, серая блузка и туфли. Смерть, судя по всему, пришла к ней неожиданно, не оставив следов борьбы. Кровь, которой были измазаны простыня и наволочка, продолжала сочиться из зияющей раны в горле.

Отвернувшись от кровати, Шейн с силой притянул Филлис к себе. Дорожные сумки, распакованные лишь частично, стояли возле дверей; на тумбочке, накрытой парчовой салфеткой, лежал раскрытый саквояж с вещами, необходимыми для путешествия; перед зеркалом были разбросаны косметические принадлежности.

Вместе с девушкой, повисшей на его руке, Шейн подошел к туалетному столику. На нем стояла инкрустированная серебром шкатулка с личными драгоценностями владелицы. Рядом лежала небольшая изящная сумочка из серой кожи с замысловатым рисунком.

Открыв сумочку свободной рукой, Шейн высыпал содержимое на столик. Оно состояло из губной помады и пудреницы, пачки банкнот, аккуратно сложенной телеграммы и небольшого кожаного держателя для ключей. Развернув телеграмму, он начал читать.

«Проверил подлинность. Возвращаюсь немедленно обычным маршрутом. Телеграфируйте Нью-Йорк или Майами. Хендерсон.»

Телеграмма была послана из Лондона неделю назад на имя миссис Руфус Брайтон по её нью-йоркскому адресу. Внизу чья-то рука приписала карандашом: «Мы встретим вас в Майами».

Шейн сунул телеграмму в карман. Филлис Брайтон попыталась вырваться из-под его руки и начала стонать. Дойдя с ней до дверей, он положил обе руки ей на плечи и стал энергично трясти. Её глаза широко открылись, и стон прекратился.

— Где твоя комната? — чеканя каждое слово, спросил Шейн.

Она покачала головой, словно её затуманенный мозг отказывался понимать смысл сказанного, потом неуверенно взялась за дверную ручку. Выключив свет, Шейн вместе с ней вышел из комнаты, где лежала убитая. Будто во сне, Филлис пересекла холл и открыла дверь в другое помещение.

Торшер горел в изголовье постели, в которой, по-видимому, совсем недавно спали. На прикроватном коврике валялся большой нож с деревянной рукояткой, весь испачканный кровью. Подведя Филлис к кровати, Шейн начал пристально разглядывать его.

Потом, глянув на нее, спросил:

— Ты убила этим ножом? — Голос его звучал спокойно, почти безразлично.

Она снова задрожала всем телом.

— Я проснулась, — отвернувшись, чуть слышно прошептала она, — и он… он был здесь. Я не знаю… Наверное, им…

— Подойди ближе, — сказал Шейн.

Она подчинилась послушно, словно ребенок.

— Посмотри на меня.

Она подняла на него глаза. Её зрачки расширились до нормального размера, но взгляд оставался по-прежнему безжизненным и несфокусированным.

— Ты знаешь, кто убил?

Когда я проснулась, мне сразу всё стало ясно.

— Ты помнишь, что делала?

Да, как только я увидела, всё сразу вспомнила.

Шейн в раздумье покачал головой. Её голос был глухим, и говорила она, будто во сне, вряд ли отдавая отчет в своих словах. Что-то загадочное, непонятное было связано с обстоятельствами гибели хозяйки дома. Пока Шейн не знал, что именно.

— Сними сорочку, на ней кровь.

По-прежнему глядя в пространство позади него, Филлис наклонилась и непослушными руками стала стаскивать сорочку через голову.

Отвернувшись в сторону, Шейн протянул руку. На его лбу, покрытом глубокими горизонтальными морщинами, выступили капельки пота.

— Дай сорочку. — Смяв тонкий материал в комок, он продолжил: — А теперь отправляйся в ванную, вымой руки и как следует вытри их. Потом переоденься.

Проследив взглядом, как она скрылась в ванной, он наклонился и поднял с пола нож, держа его за лезвие. Потом обернул рукоятку запачканной кровью сорочкой. Расстегнув пиджак, он поместил нож лезвием вниз во внутренний карман; кончиком, лезвия он проколол материал, продвигая нож вниз до тех пор, пока рукоятка не уперлась в подкладку.

Оставшуюся часть сорочки он затолкал в карман, после чего застегнул пиджак.

Переодевшись в ванной, Филлис встала перед Шейном покорно и молча, словно своей воли у неё не было и она ждала указаний от него.

— Залезай в постель, — приказал он. — Закройся и спи или делай вид, что спишь. Забудь обо всем. Обо всем, тебе ясно?

— Ясно, — ответила она усталым, безразличным голосом.

— Вот так. — Он не ушел из спальни, пока не убедился, что она легла в постель и погасила свет. Потом осторожно вышел в холл и закрыл за собой дверь. С минуту он стоял в нерешительности, глядя на торчащий в дверях ключ. Нахмурившись, он повернул ключ и, оставив его в замке, направился через холл в сторону библиотеки. За всё это время он не встретил в доме ни души. Происшествие с Филлис заняло не больше десяти минут.

В библиотеке его ожидали четверо мужчин: доктор Джоул Педикью, тот самый, который нанес ему визит сегодня во второй половине дня, доктор Хиллиард — высокий, аскетического вида мужчина — хороший знакомый Шейна, и ещё двое — предположительно мистер Монтроуз и Кларенс Брайтон.

— Из слов горничной я понял, что меня ждут, — сказал Шейн, войдя в помещение.

Приподнявшись со стула, доктор Педикью слегка поклонился:

— Да, мы ожидаем вас, мистер Шейн.

Улыбнувшись, Шейн произнес:

— Привет, Хиллиард.

— Добрый вечер, Шейн. — Доктор Хиллиард со стула не встал, но тоже вежливо улыбнулся.

— Мистер Монтроуз — мистер Шейн, — представил доктор Педикью.

Мистер Монтроуз был небольшого роста, лысоват и чисто выбрит. Одежда, казалось, была слишком велика для него, бледное, одутловатое лицо говорило о его болезненном состоянии. Он встал и поклонился. Шейн ответил коротким кивком.

— А это Кларенс Брайтон, — продолжал доктор Педикью с ноткой почтения в голосе.

Положив ногу на ногу, молодой человек бросил на Шейна безразличный взгляд из-под опущенных век и что-то невнятно пробормотал.

Присев на стул, предложенный ему доктором Педикью, Шейн внимательно посмотрел на Кларенса. Это был стройный, хорошо сложенный юноша со срезанным подбородком и бегающими глазами. У него были маленькие руки с темно-желтыми от никотина большим и указательным пальцами левой руки. Его манеры показались Шейну вызывающими.

Шейн произнес «ну?», переведя взгляд на доктора Педикью, вновь усевшегося на стул.

— Мы говорили о вас и некоторых ваших подвигах, — сказал доктор Педикью. — Доктор Хиллиард рассказал нам много интересного.

Закурив, Шейн дружески улыбнулся Хиллиарду:

- Надеюсь, вы умолчали о моих неудачах, док? Эти люди — мои клиенты.

- Нет, я просто заверил их, что, как правило, ваши предприятия заканчиваются успешно, — серьезно ответил тот. Доктор Хиллиард был одним из наиболее уважаемых представителей своей профессии в Майами, членом местной ассоциации медиков и активным общественным деятелем.

— Тогда всё в порядке. Главное, не рассказывайте им, какими методами я добиваюсь успеха. — Шейн обернулся к Педикью и небрежно добавил: — Я пришел по делу.

До сих пор, я полагаю, всё шло нормально?

— О да. Конечно. Сразу после обеда миссис Брайтон прошла в свои апартаменты и сейчас отдыхает. Просила устроить ей встречу с вами, прежде чем вы уйдете. Пациентка… тоже ведет себя спокойно.

— Замечательно, — произнес Шейн. — Вы разработали определенный план действий?

— Думаю, это лучше сделать вам. — Доктор Педикью наклонил голову и поджал губы. — Теперь в вашем распоряжении все факты, вы можете действовать так, как сочтете наиболее разумным.

Шейн кивнул и вновь обернулся к доктору Хиллиарду:

— Как вы считаете, док? Педикью фантазирует или действительно существует опасность того, что мать может пострадать от руки дочери? Ваше мнение?

Вытянув перед собой руки, доктор Хиллиард кончиками пальцев одной руки начал постукивать по кончикам пальцев другой.

— Не буду ничего утверждать категорически, поскольку о болезни дочери могу судить лишь по самым поверхностным наблюдениям, тем не менее, полагаю, что следует принять меры предосторожности.

— Чёрт побери! — воскликнул Шейн. — Из вашего брата так же трудно вытянуть определенный ответ, как из юриста.

Доктор Хиллиард вежливо улыбнулся.

— Психические заболевания требуют тщательного изучения и наблюдения в течение длительного времени, — объяснил он Шейну — Меня не просили, — добавил он, — быть консультантом по болезни мисс Брайтон.

Шейн бросил взгляд на доктора Педикью:

— Вы никого к ней не допускаете?

Доктор Педикью натянуто улыбнулся:

— Полагаю, в её болезни я в состоянии разобраться сам. Напротив, в случае с мистером Брайтоном я видел необходимость пригласить консультанта.

— Кстати, неожиданно спросил Шейн, — почему у девушки фамилия Брайтон? Насколько я понимаю, она не его дочь.

— Он удочерил её после женитьбы, — объяснил мистер Монтроуз. — Выразил желание сделать её своей законной дочерью.

Когда мистер Монтроуз замолчал, Шейн посмотрел на Кларенса. Тот сидел, положив ногу на ногу и недовольно поджав губы.

— Лучше всего, если мне предоставят возможность самому поговорить с миссис Брайтон. Тогда я смогу предложить разумный образ действий, — заявил Шейн. Он встал. Доктор Педикью тоже торопливо поднялся на ноги. Кстати, — продолжал Шейн, — как ко всему этому относится сама миссис Брайтон?

— Она вздохнула с облегчением, узнав о моей договоренности с вами, — ответил доктор Педикью. — Миссис Брайтон очень обеспокоена состоянием девушки. Она призналась, что уже наблюдала несколько случаев, дающих основание для серьезной тревоги.

Он проскользнул в дверь и держал её открытой для Шейна. Тот тоже вышел, коротко кивнув троим оставшимся в помещении мужчинам.

Сюда. — Доктор Педикью повел его через холл тем же путем, что и горничная.

Они молча поднялись по ступеням широкой лестницы, где наверху их встретила белокурая сестра милосердия, которую Шейн уж видел раньше. На руке она держала сложенное пополам одеяло. Сестра собиралась пройти мимо, когда доктор Педикью остановил её вопросом:

— Ах, Шарлотта, как чувствует себя наша пациентка?

— Она отдыхает, доктор. — Её голос был низким и слегка вибрирующим. Её взгляд, не задерживаясь на докторе, с видимым одобрением остановился на могучей фигуре сыщика.

— Отлично, — заметил доктор Педикью.

Сестра двинулась дальше, провожаемая задумчивым взглядом Шейна.

— Сюда, — пригласил доктор Педикью, показав на дверь, к которой перед этим привела его Филлис.

В комнате было темно. Доктор Педикью негромко постучал. Когда ответа не последовало, он постучал сильнее и прислушался.

— Что могло… — Не докончив фразы, он повернул ручку и отворил дверь. — Миссис Брайтон, — негромко произнес он, нажимая на кнопку выключателя. Стоя за его спиной, Шейн наблюдал, как при взгляде на кровать напряглось тело франтоватого доктора, как стремительно он пересек комнату и наклонился над убитой.

Когда доктор Педикью выпрямился, его лицо было искажено ужасом. Шейн заметил, что оно выражало и другие эмоции, характер которых было трудно определить. По телу доктора пробежала дрожь, и он отвел глаза от белого как мел лица убитой.

— Похоже, я здесь больше не нужен, — проговорил Шейн.

— Это ужасно, ужасно, — простонал доктор, покачиваясь.

— Приятного мало, — согласился Шейн.

Рискнув ещё раз бросить взгляд на труп, доктор Педикью сказал более уверенно:

— Это она, дочка! Мы думали, она отправилась спать. Но Филлис, должно быть, проскользнула сюда и… О Боже! Каким я был идиотом! Я должен был потребовать от сестры, чтобы она не спускала с неё глаз. — Забыв о своих жеманных манерах, он закрыл лицо обеими руками.

Спектакль начал действовать Шейну на нервы.

— Надо вызвать полицию. И возьмите себя в руки.

Док сделал попытку вернуть себе бесстрастность профессионального медика.

— Моя вина, только моя, — снова повторил он. — Давно следовало поставить правильный диагноз. Я был обязан отправить девчонку в сумасшедший дом, а не подвергать мать опасности.

— Запоздалые мысли не стоят ни цента, — заметил Шейн. — Вызывайте полицию и всех, кого нужно, пока девчонка не прикончила кого-нибудь ещё.

— Да, да, это абсолютно необходимо, — с готовностью согласился доктор Педикью.

Помимо Шейна, он сообщил страшную новость собравшимся в библиотеке и попросил их немедленно вызвать полицию. Когда он возвратился к Шейну, рот его нервно подергивался.

— Вот комната дочери. Давайте взглянем, там ли она.

— Взглянем, только подождем остальных, — возразил Шейн. И главное, чтобы здесь был доктор Хиллиард. Сумасшедшая с ножом — опасный противник.

Вверх по лестнице взбежали Кларенс и доктор Хиллиард. Снизу слышался возбужденный голос Монтроуза, разговаривающего по телефону с полицией.

Шейн открыл дверь в комнату убитой, и все поочередно вошли внутрь. Поправив соскользнувшие очки, доктор Хиллиард угрюмо покачал головой. Кларенс, бросив короткий взгляд на труп женщины, побледнел и быстро отступил назад.

— В какой комнате девчонка? — спросил Шейн доктора Педикью.

— Сюда.

Присутствовавшие последовали за ним через холл. Дойдя до двери, которая вела в комнату Филлис, Педикью остановился, предлагая другим взять на себя инициативу. Шейн постучал. Когда ответа не последовало, он взялся за дверную ручку. Дверь не открывалась.

— Проклятие! — пробормотал он. — Она заперта снаружи на ключ.

Убедившись, что доктор Хиллиард внимательно наблюдает за каждым его движением, Шейн повернул ключ.

Все сгрудились в дверном проеме позади него. Отыскав на ощупь выключатель, он нажал на кнопку.

От неожиданно вспыхнувшего света Филлис Брайтон негромко вскрикнула и села на постели.

— Что это? — судорожно глотая воздух, спросила она. Отступив на шаг в сторону, чтобы не мешать другим видеть девушку, Шейн пробормотал:

— Чёрт побери, она не похожа на убийцу.

— Что это? — ещё раз громко крикнула Филлис, поднимаясь с постели; ночная сорочка была идеально чистой.

— Успокойся, — негромко сказал Шейн. — С твоей матерью произошел несчастный случай.

— Ах! — прижав ко рту костяшки пальцев, она с яростью впилась в них зубами.

— Успокойся, — повторил Шейн. — Ты к этому не имеешь отношения. Твоя дверь была заперта на ключ с наружной стороны. Ты не могла бы выбраться из комнаты, даже если бы очень захотела.

— Ах! Где она? Я хочу её видеть! — закричала девушка.

Сбросив одеяло, она спустила ноги с постели.

Сделав шаг вперед, Шейн положил ей на плечо руку и легонько толкнул назад.

— Возьми себя в руки. Сейчас тебе нельзя её видеть. Она послушно легла. Шейн обратился к Хиллиарду:

— Понаблюдайте за ней, доктор. Ей надо прийти в себя до появления полиции. А мы все удалимся. Именно тот, кто убил миссис Брайтон, и запер девчонку в комнате. Ясно, она не могла сначала убить, а потом запереть себя.

Доктор Педикью достал из кармана белый шелковый носовой платок и вытер лицо.

— Я ничего не могу понять, — произнес он, спускаясь в холл вместе с остальными.

— Я тоже, — усмехнулся Шейн. — Так или иначе, моя работа закончена. Я ухожу.

— Подождите! — быстро сказал доктор Педикью. — А как же убийство? Ведь сюда едет полиция!

— Пусть они сами ловят убийцу, — ответил Шейн. — Это их работа. Мне нужно исчезнуть до того, как они начнут досаждать мне идиотскими вопросами. Он начал спускаться по парадной лестнице, провожаемый озадаченными взглядами доктора и Кларенса.

Не теряя времени, Шейн съехал на машине с асфальтированной подъездной дорожки. Через два квартала навстречу ему попался полицейский автомобиль с включенной сигнальной сиреной. При виде его Шейн ухмыльнулся и не спеша повел машину к своему жилищу в Майами. В отель на этот раз он вошел через главный вход, а на свой этаж поднялся на лифте. В номере он снял пиджак и осторожно достал из кармана нож и ночную сорочку, положив их на стол возле бутылки с коньяком. На его лице вновь появилось отсутствующее выражение, означавшее, что Майкл Шейн подводит итоги проделанной работы. Когда его взгляд упал на две стодолларовые банкноты, он издал неясный фыркающий звук и сунул их себе в карман. После этого он прошел в спальню и переоделся в коричневую пижаму, поверх которой набросил халат. Сунув ноги в домашние туфли, он взял высокий бокал и отнеся его в кухню, бросил в него несколько кубиков льда. После этого он налил в него воды.

Вернувшись в гостиную, Шейн аккуратно поставил бокал на стол, наполнил рюмку коньяком и рядом с ней положил пачку сигарет и коробок спичек. Опустившись в мягкое кресло, он закурил и сквозь голубоватый табачный дым стал задумчиво смотреть на нож с пятнами запекшейся крови. Стрелки часов показывали начало одиннадцатого. Спустя два часа, когда пепельница была до краев наполнена наполовину выкуренными сигаретами, уровень коньяка в бутылке значительно понизился, а вода в бокале стала совсем теплой, он всё ещё так и не пришел ни к какому заключению. Налив себе ещё одну рюмку, он некоторое время размышлял, стоит ли идти в кухню за льдом. Решив наконец, что не стоит, он поднес рюмку к губам.

Он продолжал держать её возле рта, когда услышал лёгкий стук в дверь. Отхлебнув, он осторожно поставил рюмку на стол и поднялся с кресла. Стук повторился. Шейн выдвинул ящик стола и бросил туда нож и ночную сорочку. Потом беззвучно задвинул ящик и, мягко ступая по ковру, подошел к двери.

Открыв её и выглянув наружу, он произнес:

— Я ожидал тебя.

Потом посторонился и пропустил в номер Филлис Брайтон.

III

Она была с непокрытой головой, в вязаной юбке и жакете, плотно облегавшем её молодое, крепкое тело. У неё были черные вьющиеся волосы. Без косметики её лицо, несмотря на бледность, казалось удивительно свежим. Пройдя на середину комнаты, она оперлась ладонями о стол и резко обернулась:

— Скажите, что я… что я ни в чём не виновата.

— Об этом лучше скажи ты сама, — отозвался Шейн.

Он вплотную подошел к ней и в упор посмотрел на нее.

Ее чуть удивленные глаза выдержали его взгляд. Тело девушки застыло в какой-то напряженной, неестественно изогнутой позе, напоминая натянутый лук. Её голос был прерывистым, будто она задыхалась от долгого бега.

— Больше мне никто не поможет. Я вынуждена снова прийти к вам.

— Из-за тебя мы оба угодим в тюрьму. Тогда-то уж я ничем не смогу тебе помочь, — резко возразил он. — Зачем тебе понадобилось являться ко мне? Разве ты не знаешь, что за тобой следят?

— Больше мне некуда было идти. Но за мной никто не следил. Я прокралась в гараж и незаметно выехала через задние ворота.

— Кто-нибудь видел, как ты поднималась ко мне?

— Никто. Я прошла через служебный вход.

— Где ты оставила машину?

— На платной стоянке на Второй улице.

Хмуро кивнув, Шейн взял со стола сигарету. Девушка следила за ним, оставаясь в той же напряженной позе, словно боялась упасть, если расслабится.

Не меняя хмурого выражения лица, Шейн подошел к серванту и достал ещё одну рюмку. Наполнив обе рюмки коньяком, он протянул одну из них Филлис:

— Выпей.

Она отшатнулась в сторону, её глаза смотрели на него с отчаянием и мольбой.

— Не могу. Я никогда не пила раньше.

— Пора научиться, — сказал Шейн. — Теперь тебе придется многому учиться, тому, чего нет в книгах. Пей.

Правая рука девушки медленно оторвалась от стола, и она покачнулась. Выругавшись, Шейн бросился вперед, успев подхватить её. Потом поднес рюмку к её губам. Она покорно сделала глоток, и по лицу Шейна проскользнула легкая усмешка. Наклонив рюмку, он не отрывал её от губ Филлис до тех пор, пока в ней не осталось ни капли. Когда он отводил девушку к креслу, она с покрасневшим лицом захлебывалась от кашля.

— Первая пинта всегда самая трудная, — с иронией в голосе заметил он. — Сейчас принесу воды.

Допив коньяк, Шейн поставил обе пустые рюмки на стол и, пройдя в кухню, налил воды в небольшой графин, бросив в него кубик льда. Когда он возвратился в гостиную, Филлис по-прежнему боролась с кашлем. Протянув ей бокал холодной воды, он придвинул кресло и сел.

— Итак, расскажи обо всем.

— Что вам рассказать? — По её телу пробежала дрожь, — я пришла послушать вас.

Закурив сигарету, Шейн сказал, тщательно подбирая слова:

— Подумай, что я могу не знать из того, что известно тебе?

Поставив бокал на стол, она ухватилась за ручку кресла.

— Скажите мне, что я… не убивала маму. — В её затуманенных глазах вновь засверкали безумные искорки.

Глянув на потолок, Шейн вздохнул:

— Я встречал странных людей, но ты далеко превосходишь всех.

Трясущимися руками Филлис взяла бокал с водой.

— Вы разве не видите, что доводите меня до безумия?

— Тебя до безумия? — Шейн глянул на неё с раздражением.

— Да. — Она снова закашлялась, набрав в рот слишком много воды.

— Ты лучше сочини какую-нибудь правдоподобную историю, если хочешь, чтобы фараоны не упрятали тебя за решетку.

— Я не желаю ничего сочинять! — яростно воскликнула она. — Я хочу знать правду. Я не знаю, что произошло сегодня вечером. Если маму убила я, я покончу с собой. — Её тело дрожало, как туго натянутая проволока на ветру. Некоторое время она безуспешно пыталась открыть свою сумочку, потом выхватила из неё пистолет двадцать пятого калибра. Рукоятка оружия была инкрустирована перламутром.

— Ну, а это, — спокойно заметил Шейн, — будет достойным завершением всей истории. Начинай! — Наклоном головы он указал на пистолет.

Согнувшись, она внезапно начала рыдать. Протянув руку, Шейн взял у неё крохотный пистолет, потом пригладил копну своих непослушных рыжих волос.

— Чёрт возьми! — раздраженно воскликнул он. — Давай разберемся во всем по порядку. Прежде всего установим, что мне разрешено и что не разрешено знать.

— Неужели… я убила свою мать? — вновь произнесла она трясущимися губами.

— Ты меня спрашиваешь об этом уже в третий раз.

Может, ты будешь со мной откровенна? Что говорит полиция?

— Не знаю. — Неожиданно она стала заламывать руки с мольбой глядя на Шейна из-под опущенных ресниц. — Они задали мне тысячу вопросов, потом велели не выходить из комнаты.

— После чего ты тайком выбралась из дома и прибежала сюда в поисках утешения. — Шейн снова наполнил рюмку коньяком и передал её в дрожащие руки девушки. — Задержи дыхание и выпей коньяк, потом запей водой.

Она осушила рюмку одним глотком. Новая доза смешалась с прежней, и глаза девушки ярко заблестели.

Шейн потягивал коньяк маленькими глотками.

— Начни снова. С самого начала, — попросил он. — С того момента, как приехала твоя мать.

Глубоко вздохнув и не глядя на Шейна, Филлис начала свой рассказ.

— Они не разрешили мне встретить её на вокзале. Я видела маму всего несколько минут перед обедом и затем за столом. Мама была расстроена из-за мистера Брайтона: он так плохо себя чувствовал, что даже не повидался с ней. Сразу после обеда она прошла к себе в комнату и легла отдыхать. Я сама чувствовала себя неважно и тоже прилегла. Заснула и проснулась только тогда, когда вы рассказали, что произошло. — Она подняла свое несчастное лицо и посмотрела на Шейна. Тот невозмутимо разглядывал коньяк в своей рюмке.

— Эту версию ты изложила полиции. В общем, она неплоха. Придерживайся её и дальше. Но мне расскажи правду, как всё было в действительности. Иначе я не смогу помочь тебе.

— О, это правда! — с отчаянием в голосе воскликнула она. — Абсолютная! Если только… если только… — Её тело вновь начали сотрясать рыдания.

Шейн спросил:

— Если что?…

— Вы там были, — сказала она. — Может быть, вам известно больше? Я… иногда совершаю поступки, о которых потом ничего не помню.

— Я слышал и раньше, — отозвался Шейн, разглядывая рюмку, — о потерях памяти, которые происходят всегда в нужный момент. Однако о таких удивительных совпадениях, как у тебя, слышу впервые.

— Вы мне не верите? — исступленно вскрикнула Филлис. Она стремительно поднялась с кресла. — Если не верите, то к чему наш разговор? — Её рука рванулась за пистолетом.

Ухватив девушку за руку, Шейн заставил её сесть.

— Не знаешь, право, чему и верить, — медленно произнес он. — На странные события в вашем доме можно смотреть с различных точек зрения. — Постепенно его голос становился всё тише, и он в раздумье посмотрел на собеседницу.

Допив коньяк, он со стуком поставил рюмку на стол.

— Ты и я должны говорить на одном языке. — Достав из кармана платок, он вытер пот с лица. Его голос был откровенно скептическим. — Значит, ты ничего не помнишь с того момента, как отправилась спать, до того времени, когда мы все ввалились в твою комнату?

— Нет! — воскликнула она, глядя на него горящими глазами. — Вы должны верить мне!

— О чём же тебе тогда беспокоиться? Разве ты не сказала им, что кто-то запер тебя снаружи?

— Сказала. — По её телу пробежала дрожь. — Но они говорят, что здесь что-то нечисто.

— А сама ты, что об этом думаешь? — требовательно спросил Шейн.

— Не знаю, что и думать.

Он продолжал смотреть на неё из-под насупленных бровей.

— Хорошо, произнес он наконец, — попробуем в качестве отправного пункта взять твою абсурдную историю. Давно у тебя провалы в памяти?

— Значит, вы мне всё же верите? — От радости она захлопала в ладоши. Её лицо выражало теперь облегчение, почти счастье.

— В своем деле я давно уже научился не верить никому и ничему — даже тому, что вижу собственными глазами. Так что временно оставим в покое вопрос, верю я тебе или нет. Но мы должны с чего-то начать. Я спросил тебя, отвечай.

— Это продолжается уже несколько месяцев, — сказала она. Её дыхание было прерывистым и быстрым. — Потеря памяти — один из симптомов болезни, от которой меня пытается излечить доктор Педикью. А самое ужасное, что я путаю свои действительные поступки с воображаемыми.

— Повтори ещё раз, Филлис. Мне не всё понятно.

— Мне трудно объяснить словами, что со мной происходит. — В её голосе сквозила неуверенность. — Когда я просыпаюсь, у меня остаются какие-то смутные воспоминания о том, что я делала. Потом я проверяю, так ли это. Оказывается, что некоторые вещи происходили в действительности, а остальное — лишь плод моего воображения.

Взгляд Шейна был жестким и холодным, но голос звучал мягко:

— Возможно, у тебя сохранились какие-то смутные воспоминания об этом вечере, которыми ты со мной не поделилась?

Она резко подалась назад, будто уклоняясь от удара. — Всё так перепуталось… Мне трудно сказать, что было в действительности, а что мне только мерещится.

— Именно этого, — невесело заметил Шейн, — я и боялся.

— Вы что-нибудь от меня скрываете?

Медленно кивнув, Шейн потер ладонью подбородок.

— Кое-какие вещи не согласуются друг с другом — пока что.

Внезапно глаза Филлис заблестели.

— Да, у меня сохранились воспоминания — о вас. Не знаю, правда это или мне только кажется.

В комнате стояла напряженная тишина. Снаружи доносился неясный гул автомобилей. Шейн задумчиво крутил в пальцах рюмку, не поднимая на Филлис глаз. Наконец, по-прежнему глядя в пол, он обратился к ней:

— Да?

Было слышно, как учащенно задышала девушка:

— Вы были у меня в комнате до того, как появились вместе с другими?

— Почему ты спрашиваешь? — Он посмотрел на нее.

Она стояла нахмурившись, глядя себе под ноги. Сейчас она выглядела старше, чем несколько часов назад. «Ей, наверное, лет двадцать», — подумал он. Ещё он подумал, что редко встречал девушек красивее.

— Потому что я помню, а может быть, мне только кажется, что вы разговаривали со мной. Вы положили руку на мое плечо, заставили раздеться в вашем присутствии.

Шейн был не в силах выдержать её измученный взгляд. Он знал, какую загадку она пыталась решить для себя, — загадку запертой двери. Дверь стояла между ней и её убеждением, что она совершила убийство матери. Если он забрал у неё ключ…

Он покачал головой:

— Пусть тебе не лезет в голову всякая фрейдистская чепуха, бредовые мысли. Думаешь, я из тех типов, что спокойно наблюдают за раздевающейся красоткой и не предпринимают дальнейших действий? Из списка своих реальных воспоминаний ты можешь меня вычеркнуть.

— Мне казалось… — Она снова вздрогнула и, судорожно проглотив слюну, посмотрела в сторону. — Некоторым мужчинам женщины в таком виде кажутся привлекательными.

— Что ты имеешь в виду?

— Я читала книги доктора Педикью. Он дает их мне, чтобы я могла лучше разобраться в себе. Он считает, что моя любовь к маме противоестественна.

Она умолкла. В комнате опять воцарилась тишина. Шейн в очередной раз наполнил рюмку коньяком. Какая-то неосознанная мысль беспокоила его. Через минуту голос девушки зазвучал вновь, безжизненный, лишенный эмоций, словно кровавая драма вызывала у неё отвращение и только горькая необходимость заставляла её снова и снова возвращаться к ней.

— В его книгах сплошь истории болезни людей с сексуальными отклонениями. Я даже не представляла… никогда не думала, что существуют подобные люди.

— Есть много и других вещей, о которых тебе лучше не знать.

— Но для меня всё это было чрезвычайно важно. Особенно потому, что доктор Педикью ясно дал понять — я в этом отношении тоже не совсем нормальная. Я прочитала все его книжки, пыталась понять, прав он или нет.

Шейн громко стукнул кулаком по столу:

— Он сам ненормальный, Филлис, если дает тебе читать подобные книги. Ты слишком молода, у тебя чересчур богатое воображение. Знакомиться с нравами сексуальных подонков, извращенцев вредно для здоровья.

— Но мне это было необходимо! — исступленно крикнула она. Я должна была понять себя.

— И поняла?

— Не знаю. Иногда мне кажется, я испытываю те же ощущения, о которых говорится в книгах.

— Самовнушение, — брезгливо поморщился Шейн. — Ты была настоящей находкой для этого практика.

— А теперь я просто обязана знать. — Она наклонилась к нему. Её голос был умоляющим. — Я не могу так дальше. Вы должны мне помочь. — Она схватила его за руки.

— Я? — Шейн нахмурился. — Какой же из меня доктор? Я не могу…

— Но вы мужчина. — В её голосе звучали истерические нотки, — нормальный, здоровый мужчина. Вы можете сказать. Там написано: здоровый, без отклонений мужчина сразу определит, нормальная перед ним женщина или нет, и, если она такой же псих, как я, откажется иметь с ней дело. Если вы не можете… не будете… не чувствуете желания, скажите мне, и я буду знать. Тогда я покончу с собой.

Отодвинув кресло, Шейн поднялся на ноги. В запертом помещении было удушливо жарко. Он расстегнул воротничок пижамы и, подойдя к окну, приоткрыл его. В комнату ворвалась струя свежего воздуха. Несколько раз глубоко вздохнув, Шейн попытался взять себя в руки.

Потом он обернулся. Филлис стояла позади него, дрожа всем телом. Её лицо покрывала смертельная бледность.

— Вы испытываете ко мне отвращение. Тогда мне понятно. Я…

— Не будь дурой, — грубо оборвал он. — Ты ещё ребенок. Я не могу… Боже мой! Да я тебе в отцы гожусь.

— Мне девятнадцать. А вам тридцать пять, вы сами сказали. — Она сделала шаг навстречу ему, в её глазах по-прежнему теплилась надежда.

Шейн ощутил какую-то непонятную слабость. Остановившись перед ним, Филлис Брайтон спросила?

— Неужели вы не понимаете, что мне надо знать? Необходимо. Всё остальное — пустяки. Вы обещали помочь мне. Вы можете. Докажите, что я нормальная женщина, желанная для нормального мужчины.

— У тебя раньше была связь с мужчинами? Они…

— Была, но не со взрослыми, как вы. — Она протянула к нему руки. — Если вы только поцелуете меня, я буду знать.

— Если я просто поцелую тебя, на этом дело не кончится, — трезво заметил Шейн. Он взял её за руки и, не отдавая себе отчета в том, что делает, крепко сжал их.

— А я и не хочу, чтобы на этом кончилось. — Она говорила спокойным голосом.

Теперь она не казалась Шейну подростком. Он даже забыл, что всё это время думал о ней как о ребенке, который доверился ему. Он грубо притянул её к себе, причиняя ей боль, но она даже не вздрогнула. Её глаза восторженно сверкали. Она наклонила голову, желая, чтобы он поцеловал её.

Только Господь Бог сможет помочь нам, если я тебя поцелую, Филлис, — сказал Шейн.

В ответ она лишь крепче прижалась к нему. Тепло её упругого тела притягивало Шейна сильнее любого магнита. Он поцеловал её в губы, и она, прильнув к нему, замерла в ожидании. Потом он оттолкнул её.

Такими вещами со мной не шутят, девочка.

— Я не собираюсь шутить. — В её улыбке не было и намека на кокетство. Она была искренней и серьезной. — Где спальня? — Она обвела взглядом комнату.

— За этой дверью. — Указательный палец Шейна был направлен в сторону закрытой двери: — Дверь в ванную — направо от спальни.

Слегка похлопав его по руке, Филлис Брайтон направилась в ванную комнату. Шейн продолжал следить за ней, пытаясь разобраться в головоломной ситуации, создавшейся в результате её визита. Ничего подобного с ним раньше не случалось. Он снова наполнил рюмку коньяком. Взгляд его стал сосредоточенным. Так и не сделав ни одного глотка, он поставил рюмку на стол, подошёл к двери спальни и постучал.

Послышался приглушенный голос Филлис:

— Войдите.

Шейн увидел, что девушка уже лежит в постели, до подбородка натянув на себя покрывало.

Он собрался что-то сказать ей, когда в дверь номера громко постучали:

— Открывай, Шейн!

Он обернулся к Филлис:

— Говоришь, никто не следил за тобой? Теперь видишь? Оставайся в постели и не двигайся. Не произноси ни звука. Я постараюсь поскорее избавиться от них.

Повернувшись, он не спеша направился к двери, погасив на ходу свет.

— Сейчас, — недовольно пробурчал он. — Дайте человеку выйти из туалета.

Бесшумно пройдя к столу, он спрятал в карман пистолет, поставил в сервант рюмку Филлис, перевернув её вверх дном, и опорожнил свою. Потом спустил воду в унитазе и лишь после этого открыл входную дверь. Он не пытался изображать удивление, увидев перед собой начальника сыскной полиции Майами и его коллегу из Майами-Бич. Бросив на них недовольный взгляд, Шейн пробормотал:

— Нашли время для визитов.

Сделав шаг в сторону, он пропустил гостей в номер.

IV

Билл Джентри вошел первым. Это был грузный мужчина, цветом лица напоминавший сырое мясо. Он важно вышагивал на толстых подошвах своих тупоносых полуботинок. На нем был костюм темного цвета, голову прикрывала черная фетровая шляпа, сдвинутая на затылок. На лбу Билла блестели капельки пота. Этот немного флегматичный, дотошный человек пребывал на своей руководящей полицейской должности в течение тридцати лет. Сказав: «Привет, Майк!», Билл Джентри прошел мимо Шейна и остановился возле стола в центре комнаты.

Его спутником был Питер Пейнтер — «динамичный новый шеф сыскного бюро Майами-Бич», как характеризовала его местная пресса. Шейн плохо знал этого невысокого, худощавого человека, несколькими годами моложе его. На нем был двубортный костюм в стиле «Палм-Бич» и кремового цвета панама. Ансамбль дополняли белые с коричневой отделкой спортивные полуботинки, кремовая сорочка в тонкую полоску и коричневый с красной искоркой галстук. У Шейна зарябило в глазах от павлиньей пестроты его гардероба. У Пейнтера были сверкающие черные глаза, худощавое лицо и подвижные нервные губы, над которыми тянулась тонкая полоска аккуратно подстриженных черных усиков. В течение трех лет он работал полицейским детективом в Нью-Йорке, откуда недавно его перевели в Майами-Бич, чтобы он возглавил местное сыскное бюро. Кивнув, он последовал за Шейном в комнату.

Закрыв дверь, Шейн подошел к столу. Взгляд его оставался жестким, хотя манеры были нарочито приветливыми. Открыв сервант, он достал два чистых бокала поставил их на стол и откупорил бутылку коньяка.

— Выпьем?

Рассеянно кивнув, Джентри окинул взглядом комнату. Несколько раз стукнув по столу кончиками пальцев Пейнтер сказал:

— В служебное время не пью.

Брови Шейна удивленно приподнялись:

— Сейчас вы находитесь за пределами вашего округа.

Протянув Биллу Джентри бокал с коньяком, он долил в него ледяной воды из графина.

— Именно поэтому, — сказал Пейнтер, — я и просил Джентри пойти вместе со мной.

Кивнув, Шейн отхлебнул из своего бокала. Затем подвинув к себе стул, жестом предложил визитерам устраиваться в креслах:

— Или сидеть в рабочее время тоже идет вразрез с вашими принципами?

Он сел сам, за ним последовал Джентри. Продолжая стоять, Пейнтер произнес:

— Мне нужна девчонка, Шейн.

Пожав плечами, Шейн вновь отхлебнул из бокала.

— Кругом так много девчонок, — негромко заметил он.

— Мне нужна только одна — Филлис Брайтон.

— Чёрт побери, — так же негромко сказал Шейн, — так в чём же дело?

Пейнтер не отрывал взгляда от лица Майкла Шейна:

— Где она?

Шейн с самым серьезным выражением лица похлопал по карманам своего халата. Потом поднял на Пейнтера невинные глаза:

— Куда же я мог её спрятать?

— Хватит, Майк, — вмешался Джентри. — Довольно паясничать. Пейнтер уверен, её исчезновение из дома каким-то образом связано с тобой.

— Разве она исчезла? — спросил Шейн. Тон его был уклончивым.

Шеф полицейских детективов из Майами-Бич проговорил:

— Эта игра тебе ничего не даст, Шейн. Может быть, ты привык вести себя подобным образом на той стороне залива Бискейн, но на моей стороне у тебя ничего не выйдет.

Шейн ухмыльнулся:

— Думаешь, не получится?

— Нет. Клянусь Богом, что нет. — Темные глаза Питера Пейнтера угрожающе сверкнули. — Девчонка совершила преступление, здесь нет вопроса. И я собираюсь доказать её вину уже сегодня.

— Справедливо. — Шейн закурил и насмешливо глянул на собеседника.

— Ты её спрятал, — заявил Пейнтер.

— Хочешь устроить у меня обыск?

— Нет, чёрт тебя возьми. Думаю, ты не настолько глуп, чтобы держать её здесь. Где она?

— Когда я уезжал из их дома, девочка спала в своей постельке.

— Чем ты занимался с тех пор, как уехал от них?

— Сидел здесь, у себя в номере. Потягивал чудесный коньяк и размышлял о том, к каким хитроумным приемам прибегают иногда убийцы.

— Почему, — злобно спросил Пейнтер, — ты уехал, не дождавшись меня?

— Убийство в твоем округе — твоя компетенция, — напомнил ему Шейн. — Зачем мешать тебе делать вид, что ты понимаешь что-то в работе сыщика?

Лицо Пейнтера покрылось пятнами.

— Честное слово…

Спокойно, спокойно, — снова вмешался в разговор Джентри. — Зачем переходить на личности, Шейн?

— А почему я должен всё терпеть? — возмущенно спросил сыщик, игнорируя Пейнтера. — Этот пестроцветный попугай ворвался сюда и задает нелепые вопросы, обвиняет меня чёрт знает в чем. Да пошел бы он к дьяволу! Я готов был рассказать ему все, что мне известно, а теперь он не узнает ни шиша.

Сквозь плотно сжатые губы Пейнтер процедил:

— Я арестую тебя как сообщника, если ты не придержишь язык.

Не обращая на него внимания, Шейн продолжал:

— Что за бред? Исчезла девчонка? Разве это автоматически делает её убийцей? И при чём тут я? Если он не умеет организовать должного наблюдения за подозреваемой, я должен его подстраховывать?

— Послушай, Шейн. — Пейнтер тоже сел. По его виду было заметно, что он с большим трудом сдерживается. — Ты будешь отвечать на мои вопросы, или я, клянусь, получу у прокурора ордер на твой арест, и мы будем разговаривать в ином месте.

— Мне приходилось бывать в тюрьмах получше…

— Отвечай на мои вопросы сейчас и тогда можешь забыть о тюрьме.

Шейн закончил фразу:

— …и похуже, чем твоя. Не пугай меня.

— Одну минуту, — торопливо сказал Джентри, обращаясь к Пейнтеру. — Угрозами от него ничего не добьешься. Я работал с Майклом Шейном и раньше. Он скорее сгинет в тюрьме Майами-Бич, чем станет отвечать на вопросы, которые ему не по душе.

Пейнтер ещё крепче сжал губы:

— Я выпью коньяк, который ты предложил.

Шейн вылил остатки мартеля из бутылки в чистый бокал и протянул его полицейскому.

— Когда ты не при исполнении, — заметил он, — с тобой, наверное, приятно иметь дело.

Выпив половину содержимого, Пейнтер опустил бокал и, продолжая держать его за тонкую ножку, вертел в пальцах. Потом медленно произнес:

— Я понимаю так, что взяться за дело тебя попросил доктор Педикью?

— Именно.

— Он опасался, что Филлис может прикончить свою мамашу?

— Да.

— Но когда ты появился там вечером, было уже слишком поздно: трагедия произошла. Девчонка уже убила мать. Так?

Шейн осушил свой бокал и холодно усмехнулся:

— Убила, говоришь?

— А что же ещё могло произойти? — взорвался Пейнтер. — Ведь она была мертва!

— Она была мертва, — осторожно выбирая слова, сказал Шейн, — когда доктор Педикью привел меня в её комнату. — С добродушным выражением лица он уставился в злые глаза полицейского.

— Это и делает девчонку главной подозреваемой, — нетерпеливо заявил Пейнтер.

— Согласен. — Сделав паузу, Шейн небрежно добавил: — Тебе сказали, что дверь в комнату Филлис была заперта снаружи?

— Этому может быть дюжина различных объяснений.

— Правильно, — снова согласился Шейн. — Девчонка могла укокошить свою мамочку, а потом пробраться в комнату через замочную скважину.

Джентри, продолжавший потягивать коньяк, неожиданно поперхнулся, а Пейнтер недовольно сказал:

— Зубоскалить — это ещё не значит помогать.

— А твои методы расследования результатов не дадут.

— Ради Бога, — взмолился Шейн, — хватит вам подкалывать друг друга. Я принесу ещё бутылку. — И с этими словами вышел в кухню. Когда он возвратился с полной бутылкой мартеля, оба полицейских оставались на своих местах.

— Чтобы нормально вести расследование, мне нужно как следует напиться, — меланхолично произнес Шейн, открывая бутылку.

Пейнтер потер ладонью свой острый подбородок и осведомился:

— Значит, ты думаешь, что убила не девчонка?

— Когда ты станешь достаточно взрослым и сбреешь эти идиотские усики, — ответил Шейн, — то поймешь, что, расследуя убийство, нельзя от одной теории перескакивать сразу к другой.

Дрожа от негодования, Питер Пейнтер вскочил с места:

— Я пришел сюда не для того, чтобы выслушивать оскорбления.

Шейн тоже встал:

— Не для того? Тогда для чего же?

— Чтобы дать тебе возможность отвести от себя подозрения.

Шейн вновь наполнил бокалы себе и Джентри и протянул Пейнтеру. Тот негодующе покачал головой.

Сев на стул, Шейн спросил:

— Нашли орудие убийства? Чем прикончили миссис Брайтон?

Проглотив слюну, Пейнтер глянул в сторону:

— Думаю, ты знаешь об орудии убийства больше, чем кто-либо другой.

— Ты оказываешь мне большую честь, — с издевкой в голосе отозвался Шейн. — Разве тебе не передали, что я ни минуты не находился в доме один?

Выставив вперед свой заостренный подбородок, Пейнтер свирепо глянул на Шейна:

— Я слышал о твоих подвигах. Держись подальше от моей территории, или я засажу тебя за решетку. Просто так, из принципа.

Шейн поднялся с места. Его руки были сжаты в кулаки, в глазах горела ярость.

— Сейчас ты на моей территории, — сквозь сжатые зубы процедил он, делая шаг в сторону Пейнтера.

Быстро вскочив с места, Джентри встал между ними.

— Нет, Майк, нет! — Оттолкнув рыжего детектива в сторону, он приказал Пейнтеру: — Исчезни ради Христа, Пейнтер, уйди. Встретимся у меня в кабинете.

Шейн угрожающе закричал:

— Недомерок! Я ему шею сверну! — Оттолкнув в свою очередь Джентри, он, тяжело дыша, подошел к Пейнтеру.

Не дожидаясь, пока рука Шейна дотянется до него, тот вышел за дверь, с треском захлопнув её.

— Тебе не следовало так поступать, — заметил Джентри, когда они остались одни.

— Почему? — Шейн налил коньяк в рюмку, глянул на свет, потом, покачав головой, вылил содержимое рюмки обратно в бутылку. Несколько капель упало на стол.

— Пусть он недомерок, но в своем деле ас.

— Если он угрожает людям, те тоже имеют моральное право угрожать ему. — Тяжело опустившись в кресло, Шейн закурил сигарету.

— Я говорил ему, чтобы он вел себя поаккуратней, — проворчал Джентри. — Но ты ведь знаешь этих парней из Нью-Йорка. Обязательно должны продемонстрировать свое превосходство.

— Сейчас он не в Нью-Йорке, — ответил Шейн. — Сейчас он всего-навсего шеф сыщиков.

На лице Джентри появилась недовольная гримаса, но он промолчал.

— Какого чёрта Пейнтер явился сюда искать девчонку? Думал, что я сплю с психами или с детьми?

Джентри продолжал потягивать коньяк:

— Где-то она должна быть, Майк.

— Согласен. Но это не значит, что справки надо наводить у меня. Преступление совершено на территории пригорода — в Майами-Бич. Пусть он попотеет и отыщет её сам.

— Это мне известно, но я хочу облегчить твое положение. Пейнтер не бросит дело на полпути, — сообщил Джентри.

— Спасибо, Билл, о себе я позабочусь сам.

— Дело твое. — Осушив бокал, — полицейский вытянул перед собой руки, — я, во всяком случае, его к тебе не тащил.

— Верю.

Джентри задумчиво посмотрел на него: — Ты крепкий орешек, Майк. Но и Пейнтер… В общем, я бы не доводил его до крайности.

Пододвинув бутылку приятелю, Шейн безрадостно усмехнулся:

— Допивай.

Джентри покачал головой:

— Нет, хватит. Пейнтер ждет у меня в управлении.

— Какие между вами отношения? - поинтересовался Шейн.

— На новом месте, в Майами-Бич, он работает всего пару месяцев. Я близко с ним не знаком, но он вроде бы нормальный парень.

Знаешь, как маленький петушок, сразу начинает кипятиться и кукарекать. А его подозрения обычно имеют под собой основания.

— Скажи ему, чтобы свои подозрения в отношении меня он держал при себе. — Шейн раздавил окурок о пепельницу.

— Тебе виднее, как вести себя, — заметил Джентри, вставая. — Хочу предупредить, однако, что Пейнтер на новой работе и жаждет показать, на что он способен. Ему необходимо разобраться в этом деле с Брайтонами. Или, сам понимаешь…

— Чёрт возьми, — сказал Шейн, тоже вставая, — он вел себя со мной так, будто именно я перерезал горло миссис Брайтон. И вообще, кто посоветовал ему нанести мне визит?

— Не знаю. Меня там не было, — ответил Джентри. — Решил составить ему компанию, когда он сказал, что собирается к тебе.

— Уверен, о моей роли во всей этой истории ему рассказал Педикью. А моя роль была уже сыграна, когда мы вошли в комнату и увидели, что пожилая леди отошла в лучший мир. Почему он решил, что я увел девчонку?

— Он действовал в нескольких направлениях. Когда ни в одном из них его предположения не подтвердились, он решил, что её исчезновение связано с тобой, — подойдя к двери, сказал Джентри.

— Короче, — усмехнулся Шейн, — он мало чем отличается от других бойскаутов. Попадается трудное дело, и он считает главным арестовать кого-нибудь. Неважно, что потом обвинение рассыплется, как карточный домик. Передай ему, — добавил он, открывая дверь, — если бы девчонка была у меня, я бы её специально спрятал, чтобы досадить ему.

— Это он уже понял, — в раздумье произнес Джентри. Стоя в коридоре, он теребил в руках свою фетровую шляпу. — Ладно, Майк, спокойной ночи.

Пожелав спокойной ночи своему другу-полицейскому, Шейн некоторое время наблюдал, как шеф сыщиков пересекает холл и подходит к лифту. Закрыв дверь, он вернулся к себе в номер и, остановившись возле стола, внимательно прислушался. Из-за закрытой двери спальни не доносилось ни звука. Когда он осторожно открыл дверь, до него донесся звук ровного дыхания. Войдя в комнату, он остановился рядом с кроватью и в тусклом свете увидел Филлис. Она лежала на левом боку. Её лицо было повернуто к стене, а левая рука подогнута и спрятана под подушку. Она безмятежно спала.

— Эй! — негромко позвал он.

Девушка не шевельнулась. Покрывало сползло с неё, обнажив плечо. Наклонившись, Шейн процедил сквозь зубы:

— Всё в порядке. Они ушли.

Филлис по-прежнему не шевелилась.

Выпрямившись, он с сомнением покачал головой. Потом сказал: «Проклятье!» — и направился к выходу. Остановившись, он обернулся и минуты две молча смотрел на нее. Если она не спала, её притворство было высшей пробы. Ещё раз чертыхнувшись, он вышел из спальни. В гостиной, выдвинув ящик стола, он глянул на большой нож, рукоятка которого была обернута тонкой ночной сорочкой.

Он сунул руку в карман халата и достал крошечный пистолет. Потом отнёс на кухню пустую бутылку, его рюмки, графин с водой и открыл окно. Ночь выдалась жаркой. Пройдя в ванную, он распахнул окно и там, для циркуляции воздуха оставив открытой дверь. В гостиной он снял с кушетки подушки, превратив её в кровать. Майкл Шейн любил домашний уют. Долгие годы, проведенные в гостиничных номерах, научили его создавать себе комфорт, даже, казалось бы, в немыслимых условиях. Придвинув стул к изголовью постели, он поставил на него пепельницу, положил сигареты и спички, потом закурил и выключил свет.

Скользнув под простыни, он блаженно затянулся. Мысли его вращались вокруг Филлис Брайтон, уснувшей в его спальне.

V

На следующее утро Шейн проснулся рано. Едва открыв глаза, он негромко пофыркал носом, потом потянулся за сигаретой и спичками. Закурив, он стал задумчиво наблюдать за поднимающимися к потолку колечками дыма. Проведя рукой по своим огненно-рыжим волосам, он опустил ноги и, не глядя, сунул их в домашние туфли. Его глаза не отрывались от закрытой двери в спальню. Потом он поднялся, надел халат и осторожно заглянул в нее. Филлис Брайтон по-прежнему крепко спала. Бесшумно пройдя внутрь, он достал из шкафа чистое белье и так же неслышно вышел. Побрившись в ванной, он вернулся в гостиную и оделся.

Халат, тапочки и пижаму он бросил на матрас, потом сложил матрас пополам. Задвинув кушетку, он положил к себе в карман сигареты и спички. Пепельницу он оставил на столе. Потом внимательно осмотрел комнату. Каких-либо признаков того, что ночь была проведена им в гостиной, обнаружить не удалось. Теперь, подумал он, пусть Пейнтер докажет, что я ночевал не у себя в спальне. Выдвинув ящик стола, он достал из него окровавленный нож и ночную сорочку и отнес их в кухню. Не меняя выражения лица, он начал неторопливо скоблить нож, держа его над умывальником. Сняв с вешалки посудное полотенце, он тщательно вытер орудие убийства, после чего бросил его в ящик с кухонными принадлежностями. Набрав в таз холодной воды, Шейн положил в него отмачиваться окровавленную сорочку.

Отмерив семь ложек кофе, он засыпал его в кофейник. Ожидая, пока закипит вода, он начал не спеша стирать сорочку. Потом, прополоскав её под краном и выжав, стряхнул и, придерживая обеими руками за плечики, опустил на всю длину. Он одобрительно закивал, убедившись в отсутствии кровавых пятен. Подержав руку над электрической плиткой, он проверил температуру: она была достаточно высокой, такой, что можно было высушить, не повредив, нежную ткань. Занимаясь домашними делами, он размышлял о том, как легко за приготовлением завтрака уничтожить следы преступления.

Громко насвистывая, он снял с полки деревянный поднос и положил сосиски на две мелкие тарелки. На тот же поднос он поставил чашки, блюдца, положил вилки и ложки и, проделав две дырки в банке концентрированного молока, поместил её рядом с сахарницей.

В гостиной он поставил поднос на стол, добавив к его содержимому бутылку коньяка. Немного поразмыслив, он достал из серванта сухой херес и две пустые рюмки. После этого подошел к двери в спальню и, постучав, открыл её.

Филлис Брайтон сидела на кровати. Увидев Шейна, она приглушенно вскрикнула. «Доброе утро!» — приветствовал он и, подойдя к встроенному шкафу, достал из него фланелевый халат.

— Накинь халат и иди завтракать. Становится холодно. Халат был слишком велик для неё, она обмотала его вокруг тела, но подол волочился по полу. С плотно затянутым поясом и закатанными рукавами Филлис Брайтон села за стол.

— В таком одеянии тебе больше четырнадцати не дашь, — усмехнулся Шейн. — От рюмки хереса не откажешься?

Она улыбнулась и покачала головой:

— Нет, спасибо. Во всяком случае, не до завтрака.

— Херес должен быть объявлен нашим национальным напитком, с него нужно начинать трудовой день, — сказал Шейн. Он наполнил рюмку и тут же опорожнил её.

Налив в обе чашки дымящийся кофе, он приступил к завтраку. С опущенными глазами Филлис молча последовала его примеру.

— В котором часу ты вчера легла спать? — Майкл Шейн ловко разрезал сосиску, подцепил вилкой одну половинку и с видимым удовольствием начал её жевать.

— Я… — Она нерешительно подняла на него глаза, но он держал в руке чашку и был, видимо, заинтересован в решении единственного вопроса: не слишком ли горяч кофе. — Я… Мне всё кажется сном. Вряд ли я скажу точно, что было наяву, а что мне приснилось.

Шейн кивнул:

— Подкрепляйся.

Потянувшись за сахаром, она ещё выше закатала рукав. Пододвинув к ней сахарницу, Шейн спросил:

— Ты слышала, что говорили блюстители закона?

— Частично. — По её телу пробежала дрожь, и сахар просыпался с ложки. — Кто они?

— Сыщики. Из Майами и Майами-Бич.

— А-а. — Она помешала ложечкой кофе.

— Хорошо, что ты не храпишь во сне.

— Они… они не знают, что я была здесь?

— Нет, конечно. — Шейн взглянул на неё с легким удивлением. — Если бы тебя обнаружили, ты была бы уже в каталажке.

— Вы хотите сказать — была бы арестована? — Голос её срывался, а глаза испуганно расширились.

— Безусловно. — С аппетитом здорового человека Шейн отхлебнул крепкого кофе.

— Я укрылась покрывалом и старалась не слушать, что они говорят.

— Им ничего не известно, — успокоил её Шейн. — Всё было бы отлично, если б тебе не пришла в голову идиотская мысль удрать оттуда. У Пейнтера хорошая репутация, и ему надо поддерживать её. Потому-то он и считает, что необходимо кого-то арестовать. Ты для этой роли подходишь лучше других.

— Вы хотите сказать — он теперь меня арестует?

— Если найдет, — бодро сказал Шейн. — А теперь доедай сосиски. Они будут невкусными, если остынут. А кофе тебя согреет.

Изогнув в полуулыбке губы, она начала покорно откусывать сосиску и маленькими глотками отхлебывать кофе. Шейн откинулся на спинку стула и закурил.

— Лучше тебе какое-то время побыть у меня, пока я не разберусь, что к чему.

— Побыть у вас? — Она боязливо посмотрела ему в глаза.

— Мой номер в отеле — последнее место, где они будут тебя искать. Особенно после вчерашнего визита. — Усмехнувшись, Шейн добавил: — Пейнтер сказал, что не считает меня идиотом, способным привести тебя сюда.

— Но… но что они сделают, если обнаружат меня здесь?

Он пожал широкими плечами:

— Ничего ужасного. В конце концов, ты мой клиент. Я вправе защищать тебя от неправомерного ареста, пока занимаюсь проверкой всех обстоятельств преступления.

— О, — облегченно вздохнула она, и её щеки покраснели от возбуждения. — Значит, вы все-таки верите мне? Вы поможете?

Ее благодарность, смешанная с наивной радостью привела Шейна в смущение. Пытаясь скрыть его, он нахмурился:

— Я пытаюсь отработать жемчужное ожерелье, которое ты дала мне в качестве гонорара.

— Вы чудесный человек! — дрожащим голосом произнесла Филлис Брайтон. — Всё будет по-другому, стоит вам лишь поверить мне. Вы такой сильный! В вашем присутствии я сама чувствую себя сильнее!

Глядя в сторону, Шейн поднес ко рту чашку кофе:

— Вчера я едва не проявил слабинку. Едва…

Румянец на её щеках стал темно-малиновым, но она промолчала.

— Забудем это. — Допив кофе, он встал. — Мне нужно кое-что выяснить, чтобы отработать свой гонорар.

Выйдя на кухню, он снял с веревки шифоновую сорочку.

Судорожно глотая воздух, она воскликнула:

— Боже! Ведь это моя сорочка! Откуда вы её взяли?

Внимательно посмотрев на девушку, Шейн небрежно спросил:

— Когда ты видела её в последний раз?

Она сдвинула брови, пытаясь вспомнить:

— Не знаю. Я часто надеваю её на ночь.

Продолжая наблюдать за ней, Шейн, не скрывая раздражения, сказал:

— Если ты лжешь, тебе следовало бы быть артисткой, так здорово у тебя получается.

Она испуганно отпрянула назад:

— О чём вы? Я ничего не понимаю.

— Ты и я, — устало проговорил Шейн, — сейчас в одной лодке. — Он бросил ей сорочку. — Надень её и возвращайся в постель. Шелк скоро сомнется, и никто не увидит, что её недавно стирали. — Он прошел в угол гостиной и снял с вешалки шляпу.

Филлис смотрела на него с растерянным видом.

— Что вы собираетесь делать?

Он надел шляпу, потом, приблизившись к девушке, костяшками пальцев несильно провел по её затылку.

— А ты оставайся здесь. Помой посуду, хотя бы один прибор. Потом отправляйся в постель. И обязательно надень сорочку. Запри дверь и не вылезай из постели, пока я не приду. Что бы ни случилось. Поняла?

Вздохнув, она прижалась щекой к его руке.

В дверях он ещё раз предупредил её:

— Не отвечай на телефонные звонки, не открывай дверь, когда будут стучать. И не выходи из спальни, если услышишь, что кто-то вошел. Возможно, это буду я а возможно, и посторонний. Оставайся за запертыми дверьми, что бы ни произошло. Отдыхай и попытайся заснуть. Старайся ни о чём не думать. — Он вышел, закрыв за собой наружную дверь.

В вестибюле возле стойки администратора Шейн остановился. Корреспонденции для него не было. Стрелки часов показывали десять. Примерно с минуту он разговаривал с клерком, сообщив, что вернется в полдень или позвонит.

Под ярким субтропическим солнцем он прошел пешком до Флаглер-стрит, откуда повернул направо к управлению полиции. Пройдя в здание через запасной выход он остановился у кабинета Билла Джентри.

Джентри был погружен в чтение газеты. Увидев Шейна, он приподнял голову и пробормотал приветствие.

Бросив шляпу на письменный стол, Шейн сел.

Джентри сказал:

— Пейнтер добился своего — все газеты кричат об убийстве.

— Да? закуривая, неопределенно произнес Шейн.

— Ты читал?

Услышав отрицательный ответ, Джентри через стол пододвинул к Шейну газету. Тщательно разгладив её, рыжеволосый сыщик начал просматривать заголовки, щурясь от табачного дыма, который клубами поднимался к потолку. Он быстро нашел заметку об убийстве миссис Брайтон и, прочитав её, отложил газету в сторону.

Откинувшись на спинку кресла-качалки, Джентри откусил кончик своей черной как смоль сигары.

— Мистер Питер Пейнтер считает, что преступление совершила девчонка, — заметил Шейн.

Джентри кивнул:

— Бедняга вынужден был что-то сказать корреспондентам. Её исчезновение всем кажется подозрительным.

— Да. — Шейн в раздумье смотрел на тлеющий кончик сигареты.

— Ты лучше представь её на свет божий, Майк.

— Покуда этот заморыш висит у неё на хвосте, она будет надежно укрыта. Твой Пейнтер… — Далее Шейн некоторое время упоминал предков полицейского в нецензурных выражениях.

Терпеливо дождавшись конца темпераментной речи своего друга, Джентри сказал:

— Он ждал меня здесь, когда я вернулся от тебя вчера вечером. С ним была парочка газетчиков. Он сделал для них официальное заявление, которое ты только что прочел. Исчезновение Филлис он пытался увязать с тобой, но я посоветовал ему забыть о тебе.

Шейн выругался ещё раз, хотя и не столь эмоционально, как минуту назад.

Джентри слушал его с одобрительной ухмылкой.

— Ладно, — вставил он наконец. — Какова твоя гипотеза, Майк?

— У меня нет времени придумывать гипотезы, — проворчал Шейн. — Это привилегия полицейских боссов. — Он зло глянул на Джентри, но тот, ухмыльнувшись, продолжал попыхивать сигарой.

— Что тебе требуется от меня, Майк? — спросил он.

Шейн перегнулся через стол:

— Вся информация, которую ты сможешь раздобыть о докторе Джоуле Педикью. Его настоящее и прошлое.

Джентри кивнул:

— Хорошо, поищу. Что-нибудь ещё?

— Пока что всё. И заранее спасибо.

Шейн вышел из кабинета. Из ближайшей аптеки он позвонил в приемную доктора Хиллиарда. Трубку сняла сестра, сообщившая, что доктор появится в половине одиннадцатого. Сейчас стрелки часов показывали десять двадцать, и Шейн решил не спеша прогуляться по Флаглер-стрит. Пройдя несколько кварталов, он вошел в угловое здание, где на лифте поднялся на десятый этаж.

Миновав холл, он оказался в роскошных апартаментах, где работали доктор Хиллиард и его помощники.

Златокудрая секретарша записала фамилию и, улыбнувшись, попросила подождать. Из кабинета врача она вернулась почти сразу же, кивком приглашая Шейна войти.

Беседа сыщика с доктором Хиллиардом была долгой и дружеской, но ожидаемых результатов не принесла. Доктор не смог или не захотел сообщить Шейну о состоянии здоровья Филлис Брайтон больше того, что он сказал накануне. Он соглашался со многими доводами Шейна, но профессиональная этика не позволяла ему обсуждать поведение доктора Педикью в случае с Филлис. Говоря о здоровье мистера Брайтона, доктор Хиллиард был менее сдержанным. Он признался Шейну, что состояние пациента вызывает у него недоумение. Какого-либо серьезного заболевания у Брайтона не установлено, и тем не менее самочувствие его не улучшалось. Ознакомившись с историей болезни, Хиллиард пришел к выводу, что его коллега Педикью сделал всё от него зависящее, чтобы быстрее поставить больного на ноги. Доктору Хиллиарду казалось, что мистер Брайтон попросту утратил желание выздороветь и продолжать жить. Результаты анализов были удовлетворительными, тем не менее, больной слабел с каждым днем. Сейчас врачи, объяснил он Шейну, проводят тесты с целью убедиться, что все железы функционируют нормально. Если и эти исследования окажутся безрезультатными, то он будет просто не в состоянии диагностировать болезнь миллионера.

Внимательно слушая, Шейн задавал интересующие его вопросы. Он был явно разочарован, когда Хиллиард не подтвердил его подозрений в отношении доктора Педикью. Подавшись вперед, он спросил:

— Возможно ли, доктор, что причиной всё возрастающей слабости мистера Брайтона являются наркотические препараты, которыми его тайно пичкают? Нет, подождите! — Он поднял руку, увидев, что доктор Хиллиард отрицательно покачал головой. — У меня есть своя теория.

Конечно, я не медик и не собираюсь вторгаться в сферу исключительно вашей компетенции. Я просто пытаюсь расположить факты в логическом порядке. Я никого не обвиняю — пока. Тем не менее, факт налицо — совершено убийство. Поэтому, прежде чем ответить, примите во внимание это обстоятельство. Возможно ли — я подчеркиваю слово «возможно» — для того, кто имеет доступ к пациенту, давать ему наркотики или вредные при данных обстоятельствах лекарства или вообще применять неправильные методы лечения? Иначе говоря, поступать таким образом, чтобы его необъяснимая слабость не проходила? — Он перегнулся всем телом через стол и пристально посмотрел в глаза доктору Хиллиарду.

Обдумывая подтекст, содержавшийся в вопросе Шейна, доктор снял очки и слегка покачивал их в пальцах. Это был честный человек, для которого этические нормы врача были святыней. Ему казалось само собой разумеющимся, что человек медицинской профессии неукоснительно выполняет свой долг перед обществом. Ему нравился Шейн, а доктор Джоул Педикью вызывал у него неприязнь. Хиллиард читал утренние газеты и догадывался, что Шейн пытается отвести от Филлис Брайтон обвинение в убийстве. Будучи знаком с Филлис, он не верил, что она виновна. Однако прежде чем ответить, он обдумал все возможные варианты.

— Это абсолютно невозможно, Шейн. Извините, но я не могу разделить вашу теорию. — Он снова надел очки и с сожалением покачал головой. — Некоторые обстоятельства позволяют исключить гипотезу о том, что какое-то постороннее лицо несет ответственность за состояние мистера Брайтона.

Шейн с разочарованным видом откинулся на спинку стула:

— Чёрт его знает, что теперь делать! Вы уверены, что не ошиблись?

— Я не из тех, кто делает скороспелые выводы, — ответил доктор Хиллиард.

— Да, видит Бог, в этом вас не обвинишь. — Шейн глубоко вздохнул, и его ноздри раздулись. — Моя теория рассыпалась, как карточный домик. — Встав, он криво усмехнулся. — Вот что бывает с любителями стройных теорий! Здесь я ничуть не лучше, чем шеф сыщиков из Майами-Бич.

Доктор Хиллиард тоже поднялся:

— В любое время… любая информация, которая имеется в моем распоряжении…

— Спасибо, док. Кивнув, Шейн вышел из кабинета.

Было около двенадцати, когда он спустился в лифте на первый этаж. Войдя в телефонную будку, Шейн позвонил дежурному клерку в свой отель. В его адрес поступило срочное сообщение, сказал клерк. Его просили немедленно позвонить мистеру Рэю Гордону в номер люкс 614 в отеле «Эверглейдс». Поблагодарив клерка, Шейн положил трубку, затем снова поднял её и набрал номер Гордона.

— Говорит Майкл Шейн. Вы просили позвонить, — сказал он, когда абонент на другом конце провода произнес: «Алло?»

— Мистер Шейн? Отлично. Срочно приезжайте ко мне. Дело не терпит отлагательства.

VI

Дверь в номер 614 открыл мужчина могучего телосложения. Он был почти таким же высоким, как и сам сыщик. Природный размах его плеч подчеркивал свободный двубортный пиджак. Мужчина бы чисто выбрит, глубокие складки на его лице напоминали ряд пересекающихся прямоугольников. У него были тонкие губы, землистый лица и холодные глаза, невыразительные и жесткие, как мраморные шарики.

Наиболее выразительной чертой мистера Рэя Гордона была, пожалуй, его прическа. Коротко стриженные волосы на макушке стояли торчком наподобие щетки — от виска до виска. Такая стрижка удлиняла фигуру, создавала обманчивое впечатление более высокого, чем в действительности, роста. В остальном его внешность была заурядной. На нем были темно-синий пиджак и брюки спортивного покроя, хотя и сшитые на заказ, но по существу мало чем отличающиеся от тысяч подобных. Со спокойным серым цветом галстука, удачно сочетавшимся с цветом сорочки, хорошо гармонировала жемчужная булавка.

Наклонив голову, Гордон отошел в сторону, пропуская гостя. Просторная, роскошно обставленная комната выходила окнами на залив Бискейн. Кроме Гордона, в комнате не было никого, однако по обеим сторонам виднелись открытые двери.

Войдя в комнату, Шейн обратился к мужчине:

— Мистер Гордон?

Гордон кивнул. Закрыв дверь, он окинул Шейна пристальным взглядом. Это не был неприязненный взгляд исподтишка. Рэй Гордон хотел знать, с кем имеет дело, и реакция собеседника на бесцеремонное разглядывание его абсолютно не интересовала.

— Ты Майкл Шейн? — Слова были короткие, отрывистые, хотя интонация и не отличалась грубостью.

Кивнув, Шейн с любопытством посмотрел на хозяина номера.

Подойдя к креслу, Гордон знаком предложил Шейну сесть. Пожатие руки или какой-либо другой вид приветствия он считал, по-видимому, излишним.

— О тебе мне сообщил Конрой, — произнес он.

Сев в кресло и не спеша закурив, Шейн равнодушно спросил:

— Этот ублюдок?

— Точно так же отозвался о тебе и он. — Достав сигару из обтянутого кожей ящичка, Гордон прикурил от инструктированной золотом зажигалки. — Зная Конроя, я решил, что это неплохая рекомендация.

Шейн вздохнул:

— Я подумал, а вдруг он твой дружок.

— Скорее наоборот. — Гордон любовно глянул на сигару. — У меня есть выгодное дельце для частного сыщика. О нем не стоит особенно распространяться, хотя полиции придраться здесь не к чему.

— Слушаю.

Выпустив изо рта колечко дыма, Гордон предложил*.

— От спиртного не откажешься?

— Не откажусь. — Вытянув свои длинные ноги, Шейн посмотрел в окно на окаймленный пальмами песчаный пляж, за которым поблескивал голубизной залив Бискейн. Повернув голову, Гордон крикнул:

— Пару бокалов, Дик!

Некоторое время собеседники молча курили.

За дверью слева слышался звон стеклянной посуды. За другой дверью была открытая ванная, во всю высоту облицованная зеркалами, в которых отражался интерьер смежной спальни. В спальне горела люстра, свет которой падал на женщину, сидевшую на пуфе перед туалетным столиком. Её лицо было повернуто в противоположную сторону, но, судя по спине, не вызвавшей особого интереса Шейна, женщина была молодой. Такое же впечатление производил и её затылок в завитушках темных блестящих волос.

В комнату вошел Дик, худощавый парень с подносом, на котором стояли два полных бокала. Лоб Дика был почти целиком скрыт под шапкой густых черных волос. На его бескровном одутловатом лице выделялся нос, напоминающий клюв птицы. Дик был щегольски одет. «Он выглядит так, подумал почему-то Шейн, — будто в детстве его любимым развлечением было отрывать крылышки у мух. Сейчас он, наверное, тоже не прочь бы этим заняться».

Из-под левой подмышки у Дика выпирало что-то массивное. Поставив поднос на стол, он украдкой посмотрел на Шейна, несколько секунд оставаясь в нерешительности, потом на цыпочках удалился так же бесшумно, как и вошел.

Гордон протянул Шейну бокал. Сделав большой глоток, Гордон спросил:

— Сколько парней у тебя в команде?

— Я работаю в одиночку. — Слегка нахмурившись, Шейн посмотрел на бокал. — В необходимых случаях беру себе помощников. Столько, сколько необходимо.

— Телефон конторы не указан в справочнике, — заметил Гордон.

Шейн утвердительно кивнул.

— Дельце, которое я хочу тебе поручить, потребует усилий всей команды, — продолжал Гордон.

— Будут все, кто потребуется. — Опорожнив бокал, Шейн поставил его на стол.

Женщина в соседней комнате повернула голову и, нагнувшись вперед, начала вдевать серьгу в левое ухо. В зеркале показался её профиль, поразивший Шейна своей красотой. У неё были классические черты лица с изрядной долей надменности, казавшейся не совсем уместной.

— Тебе придется заняться моим делом немедленно, — сказал Гордон. — Иначе всё может провалиться к чертям.

— В таком случае, — предложил Шейн, — перейдем к фактам.

Женщина наклонила голову в противоположную сторону и теперь вдевала сережку в другое ухо. Судя по всему, она знала, что Шейн наблюдает за ней.

— Дельце мое состоит в следующем. — Гордон тоже опорожнил свой бокал и со стуком поставил его на стол. — В ближайшие дни сюда приезжает некий Д.К. Хендерсон. Может быть, даже сегодня. Не исключено, что он появится под вымышленным именем. Мне нужно знать о его прибытии сразу же, в ту же минуту.

— Каким видом транспорта он прибудет? И куда направится?

— Не знаю. Если бы у меня были ответы, я не нанимал бы тебя.

Шейн задумчиво потер подбородок.

— Это сложная задача. Расскажи о ней поподробнее. В городе два вокзала, аэропорт, морская пристань, тысячи людей ежедневно приезжают на автомобилях. Некоторые прибывают прогулки ради на собственных яхтах.

— О яхтах и автомобилях можешь забыть, — возразил Гордон.

— Ну, толку от этого немного, — проворчал Шейн.

Девушка в соседней спальне поднялась на ноги и сейчас шла в ванную, развязывая пояс на шелковом халате. Её глаза были скромно опущены.

Шейн был готов поспорить, что эту сценку она разыгрывает ради него. В ванной она небрежным движением сбросила халат, но прежде чем бесшумно закрылась дверь, он мельком увидел её в лифчике и коротких трусиках.

— Если работа тебе не по плечу, так и скажи, — заметил Гордон. И не отнимай у меня время. — Он упорно не замечал, куда направлен взгляд его собеседника.

— Ты хочешь, чтобы я останавливал каждого приезжающего и спрашивал, не зовут ли его «Д. К. Хендерсон» — осведомился Шейн.

Выражение глаз Гордона изменилось. Из безразличного и холодного оно стало оценивающим. С видимым трудом он изобразил на лице улыбку. Когда рука Гордона скользнула под пиджак, Шейн внутренне напрягся. Однако вскоре он вновь расслабился, убедившись, что собеседник достал лишь кожаный бумажник. Вынув из него маленький, но очень четкий снимок худощавого мужчины средних лет с высоким лбом и короткими усиками, Гордон передал его Шейну.

— Вот твой человек.

Рыжеволосый сыщик внимательно посмотрел на фотографию:

— Я размножу её. Он не устроит маскарада с переодеванием, чтобы незаметно проскочить в город? Другими словами, не догадывается, что его разыскивают?

— Мистер Хендерсон, — медленно сказал Гордон, — один из самых известных художественных критиков в Соединенных Штатах. Он себя не афиширует, но переодеваться и менять внешность не станет.

Шейн кивнул:

— Согласен. Я подберу самых крепких парней. Но тебе это недешево обойдется.

— Сколько? — Рука Гордона снова скользнула под пиджак, не нарушив более душевного равновесия Шейна. Достав бумажник, Гордон положил его на стол и, приподняв кустистые брови, посмотрел на Шейна.

— Тысяча в качестве аванса.

Брови Гордона приподнялись ещё выше, сложившись на лбу в прямую линию.

— Я не прошу тебя убивать президента.

Поднявшись, Шейн возразил:

— Эта работа — не беззаботная прогулка по городу. Раз дорого, давай не отнимать друг у друга времени понапрасну.

Гордон тоже встал. Улыбка сошла с его квадратного лица:

— Крутой мужик?

— Крутой, когда требуется.

Позади Гордона худосочный парень прислонился к дверному косяку с выражением нетерпеливого ожидания на лице. Пальцы его правой руки ласково поглаживали массивный предмет, выступавший из-под левой подмышки.

Шейн по-волчьи усмехнулся:

Я передумал — две тысячи.

Теперь Гордон тоже улыбнулся. Его губы раскрылись, и верхняя часть лица, казалось, оторвалась от нижней, образовав неаппетитные складки на мясистой физиономии.

— Из нас с тобой получилась бы неплохая пара. — Он достал из бумажника две тысячедолларовые бумажки.

С бесстрастным видом приняв деньги, Шейн произнес, указывая на фотографию Хендерсона:

— Давай уточним. Физического насилия к нему не применять и не задерживать. Подвесить надежного хвоста, как только он появится в городе. И сразу сообщить тебе?

— Именно. Гордон направился к двери. — Беспокоить его не следует. Требуется одно: он не должен ни с кем встречаться в Майами, пока с ним не повидаюсь я Шейн закурил.

— Полезно бы знать его предполагаемый маршрут в городе.

Несколько мгновений Гордон молча смотрел на сыщика, потом сказал:

— Думаю, сначала он заедет в гостиницу, в какую — не знаю. Однако может и не заехать. Может прямо поехать в Майами-Бич или позвонить туда Брайтону. Я дал тебе две тысячи, Шейн, чтобы он этого не сделал.

— Отчего ты не сказал о Брайтонах раньше?

Не ответив, Гордон распахнул дверь. Шейн продолжал:

— Брайтоны? Руфус Брайтон? Там вчера кого-то убили.

— Именно, — коротко подтвердил Гордон.

Стоя в дверях, он наблюдал, как Шейн шел через холл. Когда тот нажал на кнопку лифта, он закрыл дверь.

В вестибюле на первом этаже Шейн отыскал крохотную комнатушку без вывески.

— Привет, Карл! — обратился он к плотному мужчине, едва видимому едва из-за груды бумаг на столе.

Карл Болтон абсолютно лысый, с приятным, ничего не выражающим лицом человек, был штатным сыщиком отеля.

Откинувшись назад, он протянул пухлую руку:

— Здорово, Майк!

Опустив свое нескладное долговязое тело на край стола, рыжеволосый сыщик спросил:

— Что скажешь о шестьсот четырнадцатом люксе?

Нет, о шестьсот четырнадцатом ему ничего не известно, но он постарается выяснить, если надо, ответил Болтон. Пусть Майк подождет минутку. Он вышел через внутреннюю дверь и вскоре возвратился с листом бумаги в руке.

— Они прибыли утром из Нью-Йорка. Сегодня. — Он глянул на бумагу. — Мистер Рэй Гордон с дочерью и секретарем. Имя секретаря Дик Мейер. А в чём дело, Майк? Что-нибудь не так?

— Секретарь, — сообщил Шейн, — наемный бандит. Дочь слишком красива, чтобы быть просто дочерью. А в общем, присматривай за ними, Карл. — Он встал.

— Подожди, Майк, — торопливо сказал Болтон. — Может, тебе самому что-нибудь известно? Тогда выкладывай.

— У меня на них нет компромата. Я просто даю тебе дружеский совет.

— Послушай! — В голосе Болтона слышались просящие нотки. — Я всегда вел с тобой честную игру.

— Хорошо, — ответил Шейн, оборачиваясь. — Они мои клиенты. Буквально набиты зелененькими. Это все, что я могу тебе сообщить. Звони, если что-нибудь случится.

Часы показывали двенадцать тридцать, когда он выходил из отеля. Дойдя до Флаглер-стрит, он вспомнил о Филлис и заглянул в кулинарный магазин. К себе в гостиницу он вернулся с бумажным пакетом, в котором были ветчина, сыр, булочки и кое-какие фрукты. В его отсутствие ему никто не звонил, информировал его дежурный клерк. Он поднялся на лифте на свой этаж и, насвистывая, двинулся по коридору.

Он сразу же прекратил свистеть, увидев, что дверь в его номер распахнута настежь. Постояв с минуту в нерешительности, он опустил на пол пакет с провизией и просунул в дверь сначала одно, потом другое плечо.

Дверной замок был сдвинут с места «фомкой». Он не выказал удивления, увидев двоих мужчин, сидевших в креслах в его гостиной.

VII

Билл Джентри вынул сигарету изо рта и невесело ухмыльнулся. Лицо Питера Пейнтера оставалось серьезным. При виде Шейна его щеки покрылись красными пятнами, а в глазах появилось недоброе выражение.

Шейн дружелюбно, словно присутствие посторонних в его номере было делом обыденным, сказал:

— Привет. — Признаков обыска в гостиной он не заметил. Дверь в спальню была заперта. Обойдя посетителей, Шейн с бумажным пакетом направился в кухню.

— Как дела, Майк? — поинтересовался Джентри.

Пейнтер молчал. Его пристальный взгляд неотрывно следовал за сыщиком.

Посуда, которой они пользовались с Филлис во время завтрака, была вымыта и аккуратно отставлена в сторону. Шейн положил пакет на кухонный стол, потом, не оборачиваясь, поставил на электрическую плиту чайник с водой и засыпал в кофейник нужное количество кофе.

— Где она, Шейн? — Вопрос прозвучал резко и неожиданно, словно выпущенная из пистолета пуля.

Шеф сыщиков из Майами-Бич стоял в дверях, широко расставив ноги. Не обращая на полицейского внимания, Шейн не спеша закрыл кофейник крышкой.

— Вы будете отвечать или… — Пронзительный голос Пейнтера сорвался на визг. — Я не позволю, чтобы плевали на мои слова!

Продолжая, как и прежде, стоять к нему спиной, Шейн негромко насвистывал. Взяв нож, он с иронической ухмылкой начал нарезать батон тонкими ломтиками.

Внезапно за спиной Шейна послышались тяжелые шаги Джентри.

— Смотри, чтобы тебя не хватил удар, Пейнтер, — раздался успокаивающий голос. — Давай всё спокойно обсудим с Майком.

Не оборачиваясь, Майкл Шейн продолжал нарезать батон. Это занятие, судя по всему, ему чрезвычайно нравилось, тем более что нож был необыкновенно острым.

Примирительным тоном Джентри обратился к Шейну:

— Идиот, я стараюсь, чтобы у тебя не было крупных неприятностей, а ты нарываешься на них сам. Мистер Пейнтер не привык к подобному обращению.

Прекратив резать хлеб, Шейн обернулся и бросил на Джентри недобрый взгляд.

— Какой ужас! — насмешливо воскликнул он. — Что я должен сделать, чтобы понравиться мистеру Пейнтеру? Может, мне упасть на колени и извиниться за то, что я запер дверь на ключ и вам, бедняжкам, пришлось её взламывать?

На лице Джентри появилось недоуменное выражение.

— Вернемся в гостиную и всё обговорим, — предложил он. — Никто не собирался тебя оскорблять, Майк. Ни я, ни Пейнтер не взламывали твою дверь.

— Нет? — Шейн отрезал от батона ещё два ломтика и отложил нож в сторону. Его взгляд оставался неприязненным. Увидев, что Пейнтер вернулся на прежнее место, Джентри взял Шейна за руку и с облегчением вздохнул.

— Какого чёрта вы рассказываете мне сказки? Если не вы сломали замок, то кто же? — возмутился Шейн.

Пейнтер собрался что-то сказать, но Джентри опередил его:

— Дело обстояло так, Майк. Кто-то позвонил Пейнтеру в одиннадцать сорок пять и сообщил, что девица Брайтонов спит у тебя в номере. Пейнтер связался со мной и попросил встретить его в твоем отеле, чтобы при аресте были соблюдены все формальности. Потом помчался сюда. Из вестибюля мы поднялись вместе и обнаружили, что твою дверь уже кто-то открыл силой.

В номере никого не было.

Шейн перевел взгляд на закрытую дверь спальни.

— Её там нет, — сообщил Джентри. — Что всё это значит, Майк?

Теперь Шейн смотрел на Пейнтера:

— Звонил мужчина или женщина?

— Мужчина.

— Тебе, конечно, не пришло в голову проследить, откуда звонили?

Пейнтер мгновенно набросился на него, как боевой петух:

— Собираешься учить меня моей работе? Естественно я проследил. Звонили из автомата в вестибюле отеля.

— А это оставляет широкий простор для догадок — проворчал Шейн.

— Не исключаю, что ты сам и звонил, чтобы застраховаться от нежелательных последствий.

— Безусловно. — Голос Шейна был полон презрения. — Сначала я взломал собственную дверь, утопил девчонку в ванной, расчленил её и отправил посылкой в Болонью. Именно из неё я и собираюсь приготовить сейчас бутерброды с мясом.

Джентри глухо простонал:

— Ладно, парни, продолжайте в том же духе. Посмотрим, чем всё закончится.

Беспомощно пожав плечами, Шейн повернулся к своему другу:

— Меня тошнит от этого полоумного.

Вскочив с места, Пейнтер закричал:

— Где девчонка?

Шейн обратился к Джентри:

- Объясни ему, Билл. А мне надо на кухню — вода закипела.

Он торопливо вышел из гостиной. Наливая кофе и приготавливая сандвичи, он прислушивался к доносившимся из-за двери голосам. Он отнес поднос с едой в гостиную, не предложив посетителям ни кофе, ни сандвичей.

Пейнтер наблюдал за его действиями в угрюмом молчании.

— Для чего, — спросил Джентри, — ты притащил её сюда?

Пейнтер театральным жестом сунул руку в карман и извлек оттуда носовой платок со следами губной помады.

— Как это попало в твою спальню?

Кустистые брови Шейна возмущенно приподнялись:

— Копаешься в моей личной жизни?

— Это не те предметы, которые обычно находят в спальне холостяка.

— Зависит от того, кто холостяк, — возразил Шейн. — Устрой у меня обыск и наверняка найдешь не меньше дюжины женских платков. Ну и что? Посылай полицию нравов, если так неймется.

— И конечно, все платки помечены инициалами «Ф.Б.», — съязвил Пейнтер.

— У меня не фотографическая память, — бодрым тоном заметил Шейн. — Когда допью кофе, мы можем пойти и проверить, так ли это. — Поднеся ко рту чашку, он с удовольствием отхлебнул ароматный напиток.

— Ты тянешь время, Майк, — сказал Джентри, — но это тебе ничего не даст. Если она была здесь, а сейчас её нет, то где же она?

— Я не любитель отгадывать загадки. — Усмехнувшись, Шейн с аппетитом откусил сандвич.

— Но ты не отрицаешь, — прокричал своим пронзительным голосом Пейнтер, — что она была здесь?

— Я буду отрицать все, что мне заблагорассудится. И никто со мной ничего не сделает. — Отвернувшись от рассерженного полицейского, Шейн спросил Джентри: — Тебе удалось что-нибудь узнать по тому вопросу, о котором я тебе говорил сегодня утром?

— Абсолютно ничего. Мы послали в Нью-Йорк несколько телеграфных запросов, но Педикью невинен, как агнец.

— Я тоже интересовался доктором, — вмешался в разговор Пейнтер. — Вчера вечером проверил всю его прошлую жизнь.

— Меня абсолютно не интересует, — бросил Шейн, — что вы о нем узнали.

— Поговорим о девице Брайтон, — прервал его Джентри. — Была она вчера у тебя?

— Вчера у меня был ты, — напомнил ему Шейн. — Ты её видел?

— Тем не менее, тебе придется объяснить, — искривив рот в гримасе, сказал Пейнтер, — каким образом здесь оказался платок с её инициалами.

— Я ничего не собираюсь объяснять. Делай свои собственные выводы, и посмотрим, куда они тебя заведут. — Поднявшись с места, Шейн отнес посуду на кухню, вымыл её и поставил на сушилку. Жизнерадостно насвистывая, он достал с полки непочатую бутылку коньяка.

Пейнтер смотрел в пол, а его коллега внимательно наблюдал, как Шейн, поставив на столик две рюмки, наполнял их до краев коньяком. Одну рюмку он протянул Джентри. Шефа сыщиков из Майами-Бич он как будто не замечал.

Подняв рюмку, Шейн с бодрой улыбкой произнес:

— За новые кровавые и ужасные убийства! — Осушив рюмку, он смачно облизал губы и добавил: — Если у вас, парни, все, я вас больше не задерживаю.

— Боже мой! — снова взорвался Пейнтер. — Голос по телефону очень напоминал твой. Именно ты, на мой взгляд, можешь позволить себе подобные идиотские штучки. Хотел спрятать концы в воду? Где ты был в одиннадцать сорок пять?

Шейн закурил сигарету и спокойно ответил:

— Не твое собачье дело.

Пейнтер в ярости повернулся к Джентри:

— Мы арестуем его по подозрению.

Пристально взглянув на Шейна, Джентри пожал плечами:

— Его выпустят через час из-за незаконности ареста. — Он покачал своей тяжелой головой. — Думаю, он знает не больше нас, где сейчас девчонка. Пойдем. — Он быстро поднялся.

Шейн насмешливо усмехнулся:

— Заглядывайте почаще. Кто знает, когда ещё в моей постели будет ночевать очаровательная убийца.

Сидя за столом, он наблюдал, как посетители выходят из номера. Спустя несколько минут он поинтересовался по телефону у дежурного, убрались ли его гости из отеля. Клерк, хорошо знавший Джентри, сказал, что полицейский и ещё один невысокий мужчина вышли из вестибюля на улицу.

Положив трубку, Шейн прошел в спальню. Постель была прикрыта покрывалом. Он отвернул подушку и матрас в надежде найти записку, но её не было — ни там, ни на туалетном столике. Всё в спальне было в идеальном порядке. Он тщательно обследовал ванную и кухню. Дверь из кухни, выходившая на запасную лестницу, была заперта. Потом он снова вернулся в гостиную и проверил ящики комода. Пистолет Филлис Брайтон исчез.

Выйдя из номера, он тщательно осмотрел снаружи входную дверь. Она была открыта профессионалом, в распоряжении которого имелся набор первоклассных воровских инструментов. На двери был французский замок, но взломщик сумел отжать её от дверной коробки и, вставив тонкую стальную пластину, отодвинуть щеколду. Вся проведенная без шума операция заняла, по-видимому, несколько минут. Оставаться в номере не имело смысла, и Шейн, закрыв дверь и убедившись, что, несмотря на незначительный перекос, замок работает нормально, надел шляпу и спустился в вестибюль.

Должность сыщика в штате отеля, в котором он жил, предусмотрена не была. Оба лифтера заявили в один голос, что ничего подозрительного возле его номера они в это утро не заметили.

Когда он нарисовал им словесный портрет Филлис, ответ был также отрицательным. Никто не видел, как она выходила из его номера. Конечно, любой посетитель, будь на то его воля, мог уйти из отеля через запасной выход.

Потом Шейн заглянул к управляющему, объяснив, что в его номере побывали взломщики. Он попросил тщательно опросить всех служащих, не видел ли кто-нибудь подозрительных личностей, шатавшихся по коридору. Закончив дела в гостинице, он направился в центр города.

Студия Пелхэма Джойса находилась на третьем этаже одного из многочисленных деловых зданий на Флаглер-стрит. Поднявшись по давно некрашеной лестнице Шейн очутился в просторной комнате, окна которой выходили на улицу.

На полу студии в изобилии валялись окурки, был рассыпан табачный пепел, стены до последнего квадратного дюйма были увешаны картинами. Неподалеку от окна стоял мольберт с чьим-то неоконченным портретом, рядом в художественном беспорядке стояли стулья. В кресле-качалке сидел сам Пелхэм Джойс, положив ноги в домашних тапочках на подоконник.

Увидев Шейна, он наклонил голову, кивнул и продолжил с интересом наблюдать сквозь окно за уличным движением. Это был небольшого роста сморщенный человечек с огромной лысой головой и худым анемичным лицом. На нем были полотняные брюки с пятнами краски, грязная рубашка, в прошлом, видимо, белая, галстук в горошек, свободно болтавшийся на его тонкой шее, и поношенная вельветовая куртка. Возраст его определить было трудно, хотя Шейн полагал, что ему далеко за семьдесят. Джойс прошел курс обучения живописи в лучших академиях Европы и в свое время был широко известен как непревзойденный портретист. Однако парижские бульвары и чрезмерное увлечение абсентом убили в нем и жизненные силы, и талант.

С этим человеческим обломком, выброшенным волнами жизни на побережье Майами, Шейн был знаком несколько лет. Здесь в мечтах и безделье Пелхэм Джойс доживал последние годы, довольствуясь тем немногим, что предоставляет людям благословенный тропический климат. Притянув к себе стул и убедившись, что у него сохранились все четыре ножки, Шейн сел рядом со стариком. Движением руки Пелхэм Джойс показал на шумную улицу внизу. Рука была настолько тонкой, что казалась прозрачной.

— Идиоты. Куда-то спешат, суетятся, словно сегодня последний день их жизни. Вы знаете что-нибудь о Д. К. Хендерсоне? — спросил Шейн.

— Конечно. — Джойс не отрывал взгляда от окна. — Самозваный художественный критик. Путешествует по миру и угождает неистребимому желанию миллионеров-колбасников прослыть меценатами.

— Таких, скажем, как Брайтон?

— Именно. — Обернувшись, Джойс бросил быстрый взгляд на Шейна. — Для Брайтона Хендерсон подыскал несколько приличных вещиц, когда этот идиот составлял себе коллекцию. Брайтон сделал широкий жест и подарил свое собрание Метрополитен-музею, а потом, оставшись без средств, попытался вернуть его обратно. Музей, естественно, отказал: они цепко держатся за то, что им удалось заполучить. Сомневаюсь, чтобы у Брайтона сохранилось желание меценатствовать.

Шейн терпеливо ждал, когда старик закончит рассказ. Потом поинтересовался:

— Хендерсон по-прежнему агент Брайтона?

— Не думаю. Сегодня Брайтон не может позволить себе роскошь иметь агента. — Пелхэм Джойс беззвучно рассмеялся.

— Вам не известны случаи, когда такие агенты доставали бы за бесценок произведения старых мастеров, а потом сбывали их за баснословные деньги?

— Это больше из области газетных уток, — пробормотал Джойс.

— Но всё же подобные вещи случаются? — настаивал Шейн.

— Да, конечно. Если мне не изменяет память, именно Хендерсон откопал где-то в руинах итальянского замка подлинник Рембрандта. Было это лет пять назад. Картина сейчас в коллекции Брайтона.

На сколько, осведомился Шейн, — тянет сейчас подобное полотно?

— На столько, сколько какой-нибудь проклятый идиот согласен за него заплатить. — Голос Джойса внезапно сделался пронзительным. — Сто тысяч, полмиллиона, два миллиона. Для коллекционеров важен раритет, а не само искусство.

— Такие вещи обычно ввозятся контрабандно. Или я ошибаюсь?

— Естественно. Ни один уважающий себя коллекционер не станет платить пошлины за редкую картину.

— Тогда, — терпеливо спросил Шейн, — как это им удается?

— Самый простой метод — замазать на оригинале подлинную подпись и написать фамилию какого-нибудь известного копииста. После этого, как правило, агенты мало пересекают мексиканскую границу, стараясь держаться подальше от дотошных нью-йоркских таможенников.

Шейн поблагодарил его и некоторое время посидел с ним, пока старик ворчал об упадке искусства и распаде личности художника. Однако оставался в студии он всего несколько минут, после чего отправился в туристское бюро. Некоторое время он изучал график прибытия судов из Европы в Мексику, а также расписание движения поездов и самолетов.

Интересующую его информацию он занес к себе в записную книжку, твердо отказавшись от настойчивого предложения клерка организовать для него увлекательную поездку в какую-нибудь отдаленную точку земного шара. Затем он вернулся к себе в гостиницу.

Из номера Шейн заказал междугородный разговор с таможней города Ларедо, штат Техас. Когда его соединили, он подробно обсудил все вопросы со знакомым таможенником. С двумя бумажками по тысяче долларов в кармане он мало беспокоился о стоимости телефонных переговоров.

Таможенник клятвенно обещал, что немедленно даст знать, как только некий мистер Д. К. Хендерсон пересечет границу.

Стрелки часов показывали три, когда Шейн спустился в вестибюль. Там ему сообщили, что тщательный опрос служащих отеля не дал результатов. Взломщиков, проникших в номер Шейна, никто не видел. Управляющий, тем не менее, выразил Шейну глубокое сочувствие, хотя тот и заверил его, что особых претензий к администрации у него нет, так как ничего ценного из номера не пропало.

Он вышел из отеля, сел в машину и поехал по дамбе в Майами-Бич для повторного визита в дом Брайтонов.

VIII

Днем особняк Барайтонов выглядел почти так же, как и накануне вечером. Казалось, его окружает какая-то гнетущая атмосфера, что, по мнению Шейна, объяснялось трагедией, произошедшей здесь вчера. При дневном свете он увидел, что подъездная дорожка, огибая дом с южной стороны, ведет к большому бетонному гаражу позади здания. Двери гаража были закрыты. Надстройка над ним представляла собой, по-видимому, жилое помещение.

Ни на дорожке, ни у въездных ворот Шейн не заметил ни одного автомобиля. Поставив машину там же, где и накануне, он поднялся вверх по ступеням веранды.

Дверь открыла та же самая горничная. Она показалась Шейну ещё более усохшей, глаза у неё были красные, будто от недосыпания. Горничная узнала его, однако радости при виде его не выказала, поинтересовавшись неприветливым тоном, что ему нужно.

Шейн сказал, что желает видеть мисс Брайтон.

— Мисс Филлис Брайтон, — добавил он.

— Её нет. — Горничная попыталась закрыть дверь, однако Шейн успел вовремя подставить ногу.

— Когда её ожидают?

Не имею понятия. Она презрительно фыркнула.

— Это важно, — заметил Шейн. — Как вы полагаете, когда она здесь появится?

— Я ничего не полагаю. Она отсутствует со вчерашнего вечера.

— Ладно, — сказал Шейн без тени разочарования в голосе, — тогда я поговорю с мистером Брайтоном.

— О нет, сэр. — Горничная пришла в ужас. — Он болен, очень болен. Посетители к нему не допускаются. — С силой толкнув дверь, она попыталась заставить Шейна убрать ногу.

— Отлично, — невозмутимо произнес сыщик. — Тогда я хочу увидеть доктора Педикью.

— Доктор отдыхает, сэр. Он просил не беспокоить его.

Да пропадите вы все пропадом! — негодующе воскликнул Шейн. Оттолкнув горничную, он распахнул дверь. – Тогда я просто поболтаюсь по дому и поговорю сам с собой. — Он шагнул в дом.

Она заторопилась за ним.

— Мистер Монтроуз, кажется, в библиотеке.

— Тем лучше, — проворчал Шейн, — я навещу его, как только кончу беседовать с самим собой. — Он начал подниматься по лестнице.

После некоторого колебания горничная последовала за ним.

Дойдя до верхней площадки, Шейн обернулся:

— Где лежит мистер Брайтон?

— Его нельзя беспокоить, сэр. Это было бы грубым нарушением указаний врача.

— Ни один врач, — возразил Шейн, — не может запретить мне видеть человека, который мне нужен. Покажите его комнату, пока я не начал открывать все двери подряд.

— Хорошо, сэр, — с озлоблением сказала горничная и повела его в левое крыло здания.

Негромко постучав в запертую дверь, она загородила её своим телом. Чтобы войти, Шейну пришлось бы применить силу.

Дверь слегка приоткрылась, и из неё выскользнула стройная девушка в белой накрахмаленной форме сестры милосердия. Она была очень маленького роста, совсем юная, с розовыми щечками и правдивыми серыми глазами.

— В чём дело? — Девушка строго глянула мимо горничной на Шейна.

— Этот джентльмен, — легким доворотом плеча горничная указала на Шейна, — желает видеть мистера Брайтона. — Отойдя в сторону, она снова злобно взглянула на Шейна.

— О нет! — Сестра решительно покачала головой. — Мы не должны нарушать указаний доктора.

Сделав шаг вперед, Шейн вплотную подошел к ней. Её белая накрахмаленная шапочка не доставала ему и до подбородка. Девушка спокойно смотрела на него.

Он раздраженно пояснил:

— Никто не собирается обижать вашего пациента. Мне нужно только взглянуть на него. В этом нет никакого вреда.

— Мне очень жаль, — возразила она, — но я не могу впустить вас.

Горничная повернулась и ушла.

С обезоруживающей улыбкой Шейн легонько потрепал девушку по щеке.

— Ну, ангел мой, разрешите?

— Только если разрешит доктор, — без тени улыбки ответила она.

— Работа превыше всего. Разве не так? А где та сестричка, которую я видел вчера вечером? Высокая, с манящим взглядом? Сверхсексуальная? Она бы меня впустила.

В глазах девушки заиграли веселые искорки:

— Да, пожалуй. Вы имеете в виду мисс Хант? Ночную сестру?

— Доктор называл её Шарлоттой.

— Она сейчас свободна от дежурства, отдыхает в своей комнате на другой стороне холла. Сегодня мы меняемся. Я дежурю до полуночи, потом она сменит меня.

— Тогда, возможно, мне больше повезет ночью, — со скорбью в голосе проговорил Шейн. — Конечно, вы нравитесь мне несравненно сильнее, но слишком уж строго придерживаетесь правил.

Такой родилась. — Она улыбнулась, но от двери не отходила. Её глаза смотрели на него вопросительно.

— Я сыщик, — грубовато сообщил Шейн. — Вчера вечером здесь произошло убийство. Только по этой причине мне надо войти и взглянуть на больного. Иначе я буду вынужден разбудить Педикью.

Некоторое время она нерешительно смотрела на него, потом, улыбнувшись, спросила:

— Вы мистер Шейн? — Когда он кивнул, она продолжала: — я видела ваши фотографии в газетах, много о вас читала. Думаю, ничего страшного не случится, если вы войдете. Сейчас, правда, он спит. Если вы обещаете не будить его…

— Я буду вести себя тихо, как мышь в войлочных тапочках, — заверил её Шейн.

Отворив дверь, она бесшумно вошла внутрь. Шейн на цыпочках последовал за ней. Одно из окон было открыто, и проникавший через него свежий бодрящий воздух смешивался в комнате с легким запахом антисептиков. Постель больного была отгорожена белой ширмой. Приблизившись к постели, сестра жестом призвала к тишине.

Встав рядом с ней, Шейн взял её за руку и несильно пожал. Потом перегнулся через её плечо и стал вглядываться в спящего больного. Его лицо было повернуто в их сторону, он легко и ровно дышал. Изможденное, бескровное лицо, жуткое в своей неподвижности. Пациент был довольно крупным, но болезнь высосала из него все жизненные соки, оставив одни лишь кости. Рука, похожая на лапу животного, лежала поверх одеяла, прижимая к нему авторучку со снятым колпачком. Кончики его пальцев и простыня были измазаны чернилами.

Наклонившись, сестра взяла у спящего ручку. Потом она выпрямилась, и её плечи коснулись груди Шейна. Лицо больного запечатлелось в памяти Шейна, как на фотопленке. Он бесшумно отступил назад.

С улыбкой на лице сестра прошептала:

— Он всё время собирается кому-то написать письмо и каждый раз пачкается, как ребенок.

Пока сестра шла к дверям, Шейн пристально разглядывал авторучку, которую та оставила на эмалированном столике. Она была необычной формы, с золотой филигранью. Он незаметно сунул авторучку в свой нагрудный карман, потом как ни в чём не бывало вышел из комнаты.

— Это все, что вы хотели?

Одарив её обаятельной улыбкой, Шейн сказал:

— Ещё я хотел бы иметь номер вашего телефона. Сестра тоже улыбнулась, но ничего не ответила. Перейдя на серьезный тон, Шейн продолжал:

— Мне важно знать общую ситуацию. Сколько времени вы ухаживаете за больным?

— С тех пор, как они прибыли.

— Вы живете здесь?

— Да, в Майами.

— Почему наблюдать за больным пригласили именно вас? Вы были знакомы с Педикью раньше?

— Нет. Они звонили в бюро найма медицинских сестер, и следующей по очереди была я.

— Понятно. — Шейн, видимо, колебался. — А мисс Хант — её тоже наняли подобным образом?

— Нет. Она из Нью-Йорка. Приехала вместе с ними.

Некоторое время Шейн переваривал информацию. Потом спросил:

— У неё здесь комната? Она находится в доме всё время?

— Да. — Сестра снова улыбнулась. — Таким образом, номер её телефона вам известен.

— Но мне по-прежнему хотелось бы иметь ваш, — произнес Шейн и сразу же, не дав ей времени для ответа, продолжил: — В какой комнате она живет? Мне придется побеспокоить её несколькими вопросами.

— Шарлотта, — невозмутимо сказала девушка, — не будет возражать, если вы побеспокоите её. — В её голосе звучали язвительные нотки.

Шейн бросил на неё быстрый взгляд:

— Вы не ревнуете?

— Нет, конечно. Вы себе льстите. — Она негромко рассмеялась и двинулась через холл. — Сейчас я покажу вам её комнату. Шарлотта, — продолжала она, когда Шейн пристроился рядом с ней, — чуть не свела меня с ума сегодня утром, когда закончилось её дежурство. Непрерывно спрашивала о вас. Ей, видите ли, нравятся большие, грубоватые, рыжие мужчины. — Она бросила на него насмешливый взгляд.

— Что же, у неё недурной вкус, — заметил Шейн. — Вы не сказали ничего такого, что могло бы охладить её интерес ко мне?

Сестра неожиданно покраснела:

— Я знаю о вас только то, что читала в газетах. — Она становилась перед закрытой дверью.

— Это ваша вина. Вы знали бы всю мою подноготную, будь у меня номер вашего телефона.

Снова улыбнувшись, она постучала в дверь. Потом повернула ручку и просунула голову в комнату.

— Пришел ваш кумир, Шарлотта. — Она отступила в сторону, и Шейн вошел.

— Кто там? — послышался сонный голос.

Помещение было точной копией комнаты Филлис Брайтон. Такими же были размер и меблировка. На подушке с полузакрытыми глазами лежала белокурая головка сестры. Глаза тотчас открылись полностью, когда Шейн подвинул к себе стул и сел возле кровати.

— О, это ты, прекрасный рыцарь! — В её голосе не ощущалось и намека на сонливость.

— Именно. Он усмехнулся. — Я знаю, ты чувствуешь себя одинокой.

— Да ещё как! — воскликнула Шарлотта. Полностью одетая, она беспокойно двигалась на постели.

Окинув её взглядом, Шейн сказал:

— Вчера в твоих глазах я прочитал приглашение. Я не ошибся?

Она захихикала:

— Если они и дальше будут держать меня взаперти, я буду смотреть так на всех мужчин.

Шейн нахмурился:

— Значит, ты неразборчива? Что ж, тогда я лучше уйду. — Он сделал вид, что собирается её покинуть.

— Минутку! — Схватив его за руку, она одарила его нежным взглядом. — Я пошутила, парень. Ты сразил меня с первой минуты. В тебе есть что-то, что тревожит мое сердце.

Закурив, Шейн ухмыльнулся:

— Тогда давай немного подышим свежим воздухом.

— Если бы я могла, — прошептала она.

— А в чём дело? — наклонившись, спросил он тоже шепотом.

Покачав головой, она с тоской в голосе повторила:

— Не могу.

Шейн пытливо посмотрел ей в глаза:

— Но ведь ты свободна от дежурства? До полуночи?

— Да. — Её голова беспокойно задвигалась на подушке, потом, глядя в сторону, она чуть слышно прошептала: — Я должна находиться здесь всё время.

Шейн наклонился к ней ещё ближе:

— Но зачем? Ведь будет дежурить другая сестра?

— Да… но… — Она подняла голову с подушки и провела по губам кончиком языка. Лицо Шейна находилось в нескольких сантиметрах от её головы.

— Я живу в гостинице. — Он назвал адрес. — Лучше, если ты войдешь через служебный вход со Второй авеню. Я буду у себя весь вечер.

— Хорошо. — В её глазах был лихорадочный блеск. Она подвинулась к краю кровати, и Шейн поцеловал её в приоткрытые губы.

Потом она снова отодвинулась от него и прошептала:

— Боже!

Встав, Шейн криво усмехнулся и громко сказал:

— Спасибо за беседу, сестра. В наших взглядах на жизнь много общего. — Потом негромко добавил: — Я буду ждать тебя вечером.

Круто повернувшись, он вышел из комнаты, помахав на прощание рукой.

В коридоре Шейн никого не встретил. Выйдя на балюстраду, он спустился в библиотеку. В конце помещения за письменным столом, заваленным бумагами, сидел мистер Монтроуз.

— Добрый день, — приветствовал его Шейн.

От неожиданности Монтроуз подскочил на стуле. Потом, увидев вошедшего, улыбнулся:

— Мистер Шейн, вы напугали меня!

Извините. — Шейн поставил свободный стул поближе к письменному столу.

— Садитесь. — Голос мистера Монтроуза был приветливым и доброжелательным.

— Спасибо. — Шейн сел.

Мистер Монтроуз последовал его примеру. Нервно прочистив горло, он сказал.

— Для всех нас это ужасное испытание, мистер Шейн. Я верю, что полиция с вашей помощью отыщет убийцу.

Шейн раздавил окурок сигареты о стоящую на столе чистую пепельницу и сразу же закурил снова.

— Пока мы блуждаем в потемках, — признался он. — Впрочем, у меня есть некоторые зацепки, которые могут что-то дать. — Он сделал паузу и, придав себе глубокомысленный вид, продолжал: — Могу я надеяться, что вы поможете мне, ответив на некоторые вопросы?

— Безусловно, безусловно, — с готовностью заверил его мистер Монтроуз. — Буду рад помочь вам в пределах моих возможностей. — Откинувшись на спинку кресла, он потер ладони.

— Вы секретарь мистера Брайтона?

— Да. — Кивнув, мистер Монтроуз застыл в ожидании дальнейших вопросов.

— Я полагаю, вы полностью в курсе его дел?

— Естественно. После того, как он заболел, бремя забот легло на мои плечи. — Он вздохнул, словно это бремя было настолько тяжелым, что он с трудом выдерживал его.

— В какую сумму ориентировочно оценивается состояние мистера Брайтона? — без обиняков спросил Шейн.

Маленький взъерошенный человечек глянул на потолок и задумался.

— Его акции сильно упали в цене за последнее время, — ответил он, недовольно сдвинув брови. — Трудно, конечно, назвать даже примерную цифру, однако я сомневаюсь, что сегодня рыночная цена его состояния достигает ста тысяч долларов, во всяком случае она ниже ста пятидесяти тысяч. — Он печально покачал головой. — И обратите внимание — столько стоит сегодня человек, являвшийся ещё несколько лет назад одним из богатейших в стране.

— Да, грустная ситуация, — согласился Шейн. — Кто ему наследует? Двое детей?

— Поровну. Вы слышали, мистер Шейн, что мисс Брайтон исчезла?

— Что-то мне об этом говорили. Других наследников нет? Никто из клана Брайтонов не будет претендовать на имущество, если Руфус Брайтон отойдет в лучший мир?

— Других наследников нет, — коротко ответил мистер Монтроуз.

— Ни братьев, ни сестер? — настаивал Шейн.

— У мистера Брайтона, — неохотно сообщил мистер Монтроуз, — имеются две ныне здравствующие сестры и брат. Однако, когда я помогал ему составлять завещание, они в нем упомянуты не были.

— Я слышал, — произнес Шейн, — что обе сестры очень удачно вышли замуж и сейчас вращаются в высших сферах.

— Да, браки у обеих удачные, — поджав губы, подтвердил мистер Монтроуз.

— А брат? Нахмурившись, Шейн посмотрел на кончик сигареты. Он был замешан в каком-то скандале пару лет назад?

Некоторое время мистер Монтроуз стучал кончиками пальцев по поверхности стола. Его лицо выражало крайнюю степень недовольства:

— Вряд ли есть смысл, мистер Шейн, снова давать пищу для газетных кривотолков.

— Я разговариваю с вами не для того, чтобы потом публиковать содержание нашей беседы, — заметил Шейн. — Мне нужны факты. Думаю, убийство совершено с корыстной целью. Пока что я обнаружил всего двух лиц, которые извлекли бы выгоду из смерти мистера и миссис Брайтон. Ясно, что дни мистера Брайтона сочтены, он может отойти в лучший мир в любую минуту.

— Кажется, я начинаю улавливать вашу гипотезу, — сказал мистер Монтроуз, перестав стучать пальцами по столу.

— Гипотеза — это всего лишь предположение. Чтобы она перестала быть таковой, нужны факты. Так что вы все-таки скажете о его брате? У них был совместный бизнес? Правда ли, что он растратил крупную сумму и из-за этого угодил в тюрьму?

Мистер Монтроуз глубоко вздохнул:

— Такова была официальная версия. Но я должен сказать вам, мистер Шейн, что всегда считал её вопиющей несправедливостью. Я был тесно связан с мистером Джулиусом Брайтоном в течение многих лет и не могу поверить, чтобы он совершил бесчестный поступок.

— Джулиус Брайтон? — Кивнув, Шейн раздавил окурок очередной сигареты. — Значит, он и есть его брат? Теперь я начинаю вспоминать. Случилось это примерно семь лет назад.

— Они были партнерами в маклерском бизнесе, который лопнул.

— Вы хорошо знали Джулиуса?

— В течение десяти лет я был его конфиденциальным секретарем. Знал его слишком хорошо, чтобы поверить хотя бы сотой доле обвинений в его адрес.

— Но присяжные определенно поверили им, — возразил Шейн, — и дали ему срок.

Мистер Монтроуз резко сказал:

— На суде так исказили факты, что присяжные и не могли принять другого решения.

Шейн рассеянно кивнул:

— Сколько ему дали?

— Я бы сказал — его приговорили к смерти, — возмущенно пояснил мистер Монтроуз. — Джулиус Брайтон был сломлен духовно и физически, когда его волокли из зала суда, осудив на десять лет.

Шейн закурил ещё одну сигарету:

— Это случилось после того, как вы начали работать на Руфуса Брайтона?

— Вскоре после этого. Мои скромные накопления тоже превратились в прах. У меня всегда было чувство, — продолжал мистер Монтроуз, — что вся правда так и не вышла наружу во время процесса.

Поднявшись, Шейн проговорил:

— Во всяком случае, мы можем исключить Джулиуса из числа потенциальных наследников. Из ваших слов я делаю вывод, что братья поссорились.

— О да. На лице мистера Монтроуза промелькнуло подобие улыбки. — Вы можете быть абсолютно уверены, что Джулиус не будет упомянут ни в одном из завещаний, составленных Руфусом Брайтоном.

— Понятно. — С вопросом о Джулиусе было покончено. — Что вы можете рассказать о слугах?

— У них в штате горничная, экономка, повар и шофер. И конечно, мисс Хант сестра, прибывшая с мистером Брайтоном из Нью-Йорка.

— Да, да, ни в коем случае не стоит забывать мисс Хант, — пробормотал себе под нос Шейн.

— А?

— Нет, ничего. — Шейн небрежно взмахнул рукой. — Все слуги живут в доме? Как давно они приняты на службу?

Давно. Кроме шофера. Он живет в квартирке над гаражом, а наняли его непосредственно перед нашим приездом из Нью-Йорка, чтобы было кому водить лимузин. Все остальные — постоянный персонал, проживают в доме круглый год.

— Спасибо, поблагодарил Шейн. — Я немного поброжу по дому. — Он вышел, оставив мистера Монтроуза одного.

В доме Шейн оставался не более пяти минут. Вскоре он вышел и направился к гаражу, который был отделен от остальной территории невысокой живой изгородью. К бетонной стене гаража была прикреплена металлическая лестница, которая вела в квартиру на втором этаже.

Шейн начал подниматься по ней и достиг примерно середины пути, когда его остановил хриплый окрик. Глянув вниз, он увидел массивную фигуру человека, выходящего из гаража. Красное мясистое лицо со сросшимися на переносице бровями и низким лбом было обращено в его сторону. На мужчине поверх формы шофера был грязный комбинезон. Он держал измазанную машинным маслом тряпку, о которую вытирал руки.

— Куда лезешь? — прохрипел он.

Опершись о перила, Шейн широко ухмыльнулся:

— Собираюсь нанести визит вежливости шоферу. Ты случайно не он самый?

Отбросив в сторону ветошь, мужчина подошел к лестнице и взглянул на Шейна близко посаженными глазами:

— Тебе там нечего делать.

Шейн укоризненно произнес:

— Разве так приветствуют гостей?

— Мне не нужны гости. — Шофер, моргая, медленно поднимался по ступеням. Ресниц у него совсем не было, и их отсутствие придавало его физиономии немного нелепый, голый вид.

— Но один гость у тебя уже появился, — сказал Шейн.

— Ты думаешь? — угрюмо пробормотал шофер. Потом, оттолкнув Шейна, поднялся на пару ступенек выше него.

С прежним дружелюбным выражением на лице Шейн тоже занес ногу, чтобы шагнуть на следующую ступеньку.

— Не торопись, приятель. — Шофер положил грязную руку на плечо сыщику.

Шейн неторопливо проронил:

— Убери руку.

Бросив на него злобный взгляд, шофер поднялся ещё на три ступени и загородил дорогу:

— Говори, что тебе надо.

— Давай поднимемся выше, — предложил Шейн.

— Нет, будем говорить здесь.

Глаза Шейна вспыхнули от ярости, однако через секунду взгляд его стал холодно-сдержанным. Потом сыщик изобразил улыбку, но она больше напоминала волчий оскал.

— Ты что-то прячешь, если боишься пустить к себе. Шофер неуверенно заморгал:

— Ты, наверное, тот самый рыжий сыщик, о котором они толковали вчера вечером?

— Сейчас я вручу тебе верительные грамоты, — пообещал Шейн.

— А, брось, примирительно сказал шофер. — Я готов с тобой разговаривать. А в свою комнату пускать посторонних не обязан. Вдруг у меня там женщина? Давай спустимся и потолкуем.

— Именно из-за женщины, — с плохо скрытой злостью бросил Шейн, — я и хочу подняться к тебе.

Неожиданно на лице шофера промелькнуло паническое выражение. Его измазанный машинным маслом кулак взметнулся вверх и обрушился Шейну на челюсть. Сыщик отпрянул назад, пытаясь ухватиться за перила. Изрыгая ругательства, шофер поднял ногу в тяжелом ботинке и изо всех сил пнул Шейна в лицо.

Ограждение лестницы рухнуло, и потерявший сознание Шейн бессильно сполз вниз.

В себя он пришел, когда солнце уже садилось за горизонт. Он лежал на сиденье своего автомобиля, припаркованного в боковой улочке. Сев, он потряс головой и осторожно ощупал лицо. В зеркале заднего обзора он увидел здоровенный синяк на лбу и запекшуюся кровь на поцарапанных щеках. Наклонившись над рулевым колесом, он обхватил руками раскалывающуюся от боли голову. Из его разбитого рта хлынул поток отборных ругательств.

Через некоторое время Шейн выпрямился. Чувство юмора постепенно возвращалось к нему.

— Подумать только, — вслух произнес он, — ведь вечером у меня свидание с темпераментной блондиночкой.

Ещё раз взглянув в зеркало, он покачал головой, завел автомобиль и по дамбе направился обратно в Майами.

IX

Поставив машину в гараж гостиницы, Шейн прошел к себе в номер через запасной вход. Выпив рюмку неразбавленного коньяка, он направился в ванную. Зеркало здесь было к нему так же немилостиво, как и в машине, в кухне он выпил один за другим два стакана холодной воды. При каждом резком движении в голове у него болезненно пульсировала кровь. Решив принять горячую ванну, он разделся и, снимая пиджак, заметил, как что-то упало на ковер. Нагнувшись, он увидел, что это авторучка с золотой филигранью. Он заморгал, пытаясь сообразить, где видел её раньше, и наконец вспомнил, что похитил её из комнаты больного с какой-то непонятной целью, сейчас представлявшейся ему совсем несущественной. Подняв ручку, он бросил её в ящик стола, потом прошел в ванную. Когда его тело стало напоминать вареного омара, он встал под ледяной душ. Бодрость постепенно возвращалась к нему, и он даже подумал, что жизнь не так уж плоха. В майке и трусах он проследовал на кухню, где поставил вариться кофе. Затем надел чистые фланелевые брюки и спортивную сорочку без галстука.

Сварив крепкого кофе, он подумал о еде, но эта мысль было мгновенно отвергнута мышцами его желудка. Тогда он отнес кофейник в гостиную и выпил подряд три чашки ароматного напитка, сдобрив его изрядной дозой коньяка. Жизнь после этого показалась ему чудесной. Он начал даже негромко насвистывать, как всегда, без всякого намека на мелодию, занимаясь уборкой и готовясь к вечернему приему.

Приготовления заключались в том, что в высокий серебряный шейкер он выдавил несколько апельсинов и лимонов, смешав их сок с яйцами, джином и гранатовым сиропом.

Добавив к этой пестрой смеси кубики льда, он, энергично потряхивая, отнес шейкер в гостиную. Там, поставив на столик бокалы для коктейля, Шейн сел в ожидании Шарлотты.

Шейкер покрылся толстой коркой льда, когда послышался наконец негромкий стук в дверь. На Шарлотте был шикарный костюм, подчеркивавший её стройную фигурку. Она приподняла голову, и Шейн поцеловал её пухлые губы. Тогда она прижалась к нему всем телом и задышала глубоко, словно в экстазе. Её глаза испуганно расширились, когда она увидела безобразный синяк у него на лбу.

— На что налетел, красавчик?

— На сапог вашего шофёра. — Взяв за руку, он подвел её к столу.

— Оскар?

Не знаю, как зовут этого подонка. Мы не успели обменяться именами и любезностями. — Он наполнил два бокала розоватым коктейлем. — Выглядит как костолом.

— Когда это случилось… и почему?

— Сегодня во второй половине дня. Мне кажется, он просто недолюбливает любознательных сыщиков. — Шейн усмехнулся и поднял бокал. — Твое здоровье!

Она тоже подняла свой бокал, и они чокнулись.

— Выпьем за секс, за грех и тому подобное, — предложила она.

Когда в бокалах не осталось ни капли, Шейн наполнил их заново и пододвинул кресло для Шарлотты. Он предложил ей сигарету, дал прикурить и закурил сам.

— Ты сказала доктору Педикью, куда собираешься? Разумеется, нет. — Она с вызовом посмотрела на него. — Я просто ускользнула из дома. Не знаю, чего они от меня хотят, наверное, чтобы я жила как монахиня.

— Возможно, они думают, что ты дала обет целомудрия, — подсказал Шейн.

Шарлотта кокетливо наморщила носик:

— Мою работу они называют круглосуточным дежурством. Так, во всяком случае, мы договаривались, когда я нанималась.

Сейчас у них появилась вторая сестра, но от меня, тем не менее, требуется, чтобы я присутствовала там всё время.

Подняв бокал, Шейн сделал небольшой глоток:

— Для девицы с такими формами, как у тебя, это должно быть невыносимо.

— Именно. Мне пришлось оставить дружка в Нью-Йорке, когда я подрядилась ухаживать за этим больным. — Откинувшись на спинку кресла, она вытянула ноги, намеренно не замечая задравшейся выше колен юбки.

Подвинув кресло ближе, Шейн положил свою руку на её:

— Тебе не разрешают выходить из дома?

— Мне дали строгое указание, все двадцать четыре часа сидеть в особняке, — возмущенно сообщила Шарлотта. Она тоже сделала несколько глотков, наблюдая за Шейном из-под опущенных ресниц.

— Но поскольку, — сказал он, — там всё время доктор Педикью и Кларенс, ты не должна особенно скучать.

— Если б ты только знал, какие они все ненормальные.

— Вздохнув, она поставила пустой бокал.

— Сколько времени ты ухаживаешь за больным?

— Педикью и меня пригласили незадолго до того, как его перевезли сюда… А в общем, я пришла сюда не для того, чтобы обсуждать историю его болезни. Думаю, ты вполне здоровый мужчина. Во всяком случае, мне так показалось при первом твоем появлении в доме.

— Дай мне немного разогреться, — ухмыльнулся Шейн. Осушив свой бокал, он снова наполнил его коктейлем.

Она наблюдала за ним, склонив голову набок.

— Коктейли у тебя получаются, ничего не скажешь. Я чувствую, как внутри меня всё горит. — Словно в полудреме, она прикрыла глаза.

— Понятно. Ты отдыхай, сейчас ведь ты среди друзей.

Сделав ещё глоток, она наклонилась совсем близко к нему, коснувшись головой его плеча:

— Если я выпью ещё, ты будешь отвечать за мои поступки.

— Согласен. — Шейн обнял её за плечи, — я о тебе позабочусь.

Она захихикала:

— Не сомневаюсь. Только позаботься уж как следует. Тебе понятно? И с одним условием — домой ты меня отправишь на такси в одиннадцать тридцать.

Потерев большим и указательным пальцами мочку уха, Шейн обещал, что домой она прибудет вовремя. Затем снова перевел разговор на интересующий его предмет:

— Педикью пригласили наблюдать за больным как раз перед их отъездом из Нью-Йорка?

— Да. Нас обоих вызвали срочно. Мы едва успели на поезд.

— Почему они так внезапно сменили лечащего врача?

— Не знаю. Все богачи с придурью. Я слышала, будто Монти поругался с прежним доктором, сказал, что тот прописал неправильный курс лечения.

— Монти?

— Да, Монти. Он фактически заправляет всем с тех пор, как старик заболел.

— А Педикью чем-нибудь помог больному? — неожиданно спросил Шейн.

— Может быть, только это незаметно. Поверь мне, он больше интересуется его детьми, чем самим стариком.

— Ты имеешь в виду Кларенса и Филлис?

— Кого же ещё? Только они по-настоящему и заботят доктора Педикью.

— Я этого не знал.

— Теперь знаешь. Какой-то он чокнутый. Я работала с ним и раньше. Не знаю, почему они решили пригласить его, чтобы лечить старика… Ну ладно, я здесь не для того, чтобы говорить о делах.

Шейн ухмыльнулся и обнял её за талию:

— Не волнуйся, я не забыл, для чего ты пришла. Но меня интересует ситуация в твоем роскошном особняке.

Значит, Педикью озабочен состоянием здоровья молодых? Я хочу сказать, Филлис и Кларенса.

— Да, конечно. По всему видно, что он передал старика на попечение доктора Хиллиарда. Педикью они пригласили специально для молодых, поверь мне, а мистера Брайтона использовали просто для отвлечения внимания.

— Думаешь? Они мне кажутся вполне нормальными.

— Как бы не так! Ты не знаешь и половины всего. — Шарлотта прижалась щекой к руке Шейна. Потом медленно повернула голову и слегка укусила его за щеку.

Рассмеявшись, он сказал:

— Похоже, без очередной рюмки нам не обойтись. — Освободившись от нее, он перелил остатки из шейкера в два бокала.

Она наблюдала за ним, откинувшись на спинку кресла. Её щеки пылали, глаза лихорадочно блестели.

— Давай прикончим остаток, потом я приготовлю ещё, — предложил Шейн.

— Мне, пожалуй, достаточно. — Она подняла свой бокал и с жадностью выпила содержимое. — Боже, я всегда мечтала напиться в компании с рыжим. Знаешь, нализаться. — Последние два слова она произнесла с какой-то болезненной страстью. Её губы были влажными, синевато-красного оттенка.

— Угу, — произнес Шейн. Поставив бокал, он небрежно продолжил: — Ты сказала, я не знаю и половины обстоятельств, касающихся их детей. Ты думаешь, они оба немного того?

Шарлотта закивала с видом знатока:

— Кларенс чокнутый, это точно. Незаметно, чтобы доктор Педикью приносил ему какую-нибудь пользу. С девчонкой дело обстоит иначе, я с ней до конца не разобралась. Сначала она показалась мне вполне нормальной, но в последнее время выглядела какой-то пришибленном. Думаю, если она ещё не спятила, то вскоре свихнется. Но ты собирался приготовить мне ещё коктейль.

— Точно. — Поднявшись, он отнес шейкер на кухню, выдавил сок из лимонов и апельсинов, добавил остальные компоненты и вернулся в гостиную.

Шарлотта переместилась с кресла на диван, погасив все лампы, за исключением одной. Её глаза следили за ним с ожиданием, пока он придвигал к дивану стул и расставлял на нем шейкер, бокалы и сигареты.

Шейн, сев рядом с ней, наполнил бокалы:

— Прими очередную дозу витаминов.

Слегка покачиваясь, она села. Он придерживал её за плечи, пока она допивала коктейль. Выпив, она снова прилегла и, легонько вздохнув, призналась:

— О таких витаминах я мечтаю давно, рыжик.

Шейн раздраженно заметил:

— Ненавижу, когда меня называют рыжиком. Мое имя Майкл.

— Ладно, Майк. — Она посмотрела на него и вытянула губы для поцелуя.

Нагнувшись, Шейн поцеловал её. Она обвила руками его шею и притянула к себе. Прижавшись губами к её уху, он прошептал:

— Кто убил миссис Брайтон?

— Кого это интересует? Поцелуй меня снова, Майк.

— Меня интересует. Я буду целовать тебя до бесконечности после того, как ты ответишь мне.

— Какое тебе до них дело? Скажу одно — я её не убивала.

— Я не уверен даже в этом.

Шарлотта прыснула от смеха:

— Для расследования убийства ты выбираешь самое неподходящее время. Тороплюсь, потому что скоро ты опьянеешь настолько, что не в состоянии будешь разговаривать.

— Я и сейчас уже пьяная, однако строить догадки, кто воткнул в неё нож, не собираюсь.

— Откуда тебе известно, что её убили ножом? — негромко спросил Шейн.

— А разве не им?

— Не знаю, меня там не было.

Неловко приподнявшись на локте, Шарлотта негодующе уставилась на него:

— Может, ты думаешь, что убила я, Майк?

Он снова поцеловал её и проговорил:

— Нет, чёрт возьми, конечно, нет. Только я никак не могу разобраться с этим делом. Думал, ты мне поможешь.

— А как я могу помочь? — Она с сонным видом снова откинулась на кушетку. — Когда ты начнешь действовать как мужчина?

— Постарайся вспомнить, — попросил Шейн. — Ты была на дежурстве, когда её прикончили? Кто мог проникнуть в её комнату?

— Да вся их свора. Все они были тогда дома. Я бы не исключила ни одного из них. Даже Монти. Он себе на уме. Думаю, старуха не очень-то его жаловала. А может быть, и сам старик сполз с постели, когда никого рядом не было, прокрался к ней и перерезал ей горло. С него станется. Он ведь сам тоже полоумный. Знаешь, за каким занятием я застала его на днях?

Шейн ответил, что не имеет понятия.

— Он скармливал свой завтрак белке. Через окошко. — Она захихикала. — Представляешь, какой ненормальный. Наверное, делает то же самое с половиной продуктов, которые будто бы съедает сам. Я не удивлюсь, если за ним водятся и другие грехи.

— Вообще-то мы беседовали о смерти миссис Брайтон, — напомнил ей Шейн.

— Но об этом я не знаю ничего. — Она ещё теснее прижалась к нему. — Полиция допрашивала меня, наверное, час, и я рассказала им все, что знаю. Поцелуй меня.

Шейн поцеловал её. Поцелуй затянулся, и он собирался переходить к дальнейшим действиям, когда внезапно в тишине услышал легкий щелчок. Его чувства были приглушены алкоголем, и реакция не была, как обычно мгновенной. Лишь почувствовав легкое дуновение, донесшееся из кухни, он понял, что они не одни в номере.

Оторвавшись от её жадных губ, Шейн прислушался. Ему послышалось какое-то непонятное шуршание в кухне, хотя до конца в этом он не был уверен, отчетливым было лишь биение двух сердец — его и Шарлотты.

Ее шепот был едва различим:

— О Боже! Если они застанут меня здесь.

Он прикрыл ей рот ладонью. Даже в эту минуту, высунув кончик языка, она ласково провела им по его коже.

Внезапно вскочив на ноги, он метнулся на кухню Входная дверь захлопнулась прямо перед ним. Распахнув её, он выглянул наружу и услышал торопливые шаги спускавшегося по запасной лестнице человека, однако разглядеть в темноте, кто это был, не смог. Открыть входную дверь без ключа было невозможно. Включив свет, он посмотрел на гвоздь, куда обычно вешал ключ. Его там не оказалось. Нахмурившись, он попытался вспомнить, когда видел ключ в последний раз, но так и не пришел к определенному заключению. Он всегда находился там, забрать его мог любой посетитель, входивший к нему в номер. Чтобы обезопасить себя от повторного визита, Шейн задвинул щеколду с внутренней стороны двери и, выключив на кухне свет, вернулся в гостиную.

Шарлотта сидела на кушетке с выражением панического страха на лице.

— Кто это был?

— Никого. Мне начинают мерещиться всякие кошмары. Я забыл запереть на ключ заднюю дверь, и порывом ветра её открыло. — Он налил себе коктейль и выпил.

— Боже, я чуть не умерла от страха. Думала, кто-то из кухни наблюдает за нами, — сообщила Шарлотта.

Не вдаваясь в подробности, Шейн наполнил её бокал и сказал безразличным тоном:

— Ну, а если бы там кто-то был? Что из того? Мы оба свободные белые люди, обоим исполнился двадцать один год. Или ты где-нибудь прячешь мужа или любовника? Признавайся, если… — Он сердито посмотрел на нее.

— Нет, Майк, ты меня не так понял. Я просто подумала, что они меня выследили.

— Ну, а если выследили? — грубо спросил он. — Какое им дело, с кем ты спишь?

— Не сердись, Майк. Я же сказала, что ушла, никого не известив. Они просто в панике, что я могу куда-то исчезнуть на час. — Она отодвинулась и протянула к нему руки: — Не сердись, дорогой.

— Я не сержусь, — проронил Шейн, — просто не хочу оказаться в дурацком положении. До сих пор мне удалось сохранить здоровье потому, что я не встревал в любовные игры других. Если ты с кем-то связана, скажи, и тогда тебе лучше уйти.

— Я ни с кем не связана, Майк, клянусь Богом. — Она крепко уцепилась за его руку. — Ты меня не можешь бросить так, на полпути.

— Ладно, — пообещал Шейн, — не брошу. — Протянув руку, он выключил торшер.

На часах было одиннадцать пятнадцать, когда, негромко выругавшись, Шейн вновь зажег свет.

— Пора собираться, — сказал он, позевывая. Глядя на неё через плечо, он налил себе в бокал тепловатый коктейль. — Сейчас я вызову такси.

Тоже зевнув, Шарлотта села.

— Проклинаешь всё на свете, когда приходится останавливаться на самом интересном. Разве не так, красавчик?

От вкуса теплого коктейля и слов Шарлотты лицо Шейна исказила легкая гримаса. По поведению девица смахивала на профессионалку.

Он поставил недопитый бокал на стол, подошел к серванту и налил рюмку неразбавленного мартеля.

Из приоткрытой двери в ванную донесся голос Шарлотты:

— Поторопись с такси. Мне страшно даже подумать, что произойдет, если я не вернусь до полуночи.

Допив коньяк, Шейн по телефону попросил клерка прислать такси к заднему подъезду отеля.

Выйдя из ванной, Шарлотта пригладила волосы и довольно потянулась:

— Отличный вечер. Я знала, мы обязательно порезвимся, как только увидела тебя на лестнице. Помнишь?

Сообщив, что такси уже ждет, Шейн довел её до двери. Она притянула его к себе. Равнодушно поцеловав её Шейн открыл дверь.

— Ты разочарован, красавчик? — надув губки, спросила она, когда они шли через холл.

Она висела у него на руке всё время, пока они спускались по лестнице, потом радостно объявила, что придет снова, как только позволят обстоятельства. Сказав, что ему часто приходится работать ночью, Шейн просил обязательно звонить перед приходом.

С неба через разрывы облаков на них смотрела мутно-белая дуга полумесяца. Когда они подошли к запасному выходу, такси уже было на месте. Чуть дальше, на расстоянии примерно пятидесяти футов, стоял неприметный автомобиль с выключенным двигателем. Назвав водителю адрес Брайтонов, Шейн дал ему доллар. Шарлотта высунулась из окошка и, улыбаясь, помахала ему рукой.

Облегченно вздохнув, Шейн повернулся и шагнул ко входу в отель. Неприметный автомобиль тронулся с места, и из приоткрывшейся дверцы высунулась чья-то рука с автоматическим револьвером, из дула которого один за другим стали вырываться оранжевые языки пламени.

Покачнувшись, Шейн сделал пол-оборота и упал на бетонную плиту тротуара.

Заскрипев шинами, автомобиль стремительно развернулся и умчался прочь, влившись в поток уличного движения.

Когда собралась толпа, Шейн лежал неподвижно, не подавая признаков жизни. Вскоре послышался рев полицейской сирены, а через минуту к нему добавилось завывание скорой помощи. Скрипнули тормоза, и из остановившейся автомашины выскочили санитары в белых халатах. Бегло осмотрев Шейна, они положили его на носилки, и скорая помощь, лавируя среди непрерывного потока автомобилей, под пронзительный вой сирены доставила его в больницу Джексона.

Когда толпа нехотя разошлась, на месте, где лежал сыщик, осталось красное пятно. Прибывший из больницы рабочий замыл его, и бетонная плита вновь стала чистой.

В больнице Шейн перестал стонать и даже начал перебрасываться шутками с медицинским персоналом.

Раздев его, врачи обнаружили, что две пули сорок пятого калибра угодили ему в плечо, повредив ключицу. Третья прошла по касательной к ребрам на правой стороне, а ещё одна, не задев костей, застряла чуть выше. Шейн закурил сигарету и, пока ему промывали и перебинтовывали раны, благодушно ругался, узнав, что в течение, по меньшей мере, двух недель ему придется ходить в гипсе. Он потерял много крови, и врач советовал ему провести ночь в больнице и отправиться домой только утром.

Ответив, что он не такой идиот, чтобы спать на неудобной больничной койке, Шейн, вздрагивая от боли, попросил вызвать ему такси. Вскоре у входа в больницу вновь заскрипели тормоза и распахнулись дверцы очередной скорой помощи. Забыв о Шейне, врачи и санитары сгрудились возле носилок. Им не терпелось узнать, что приготовила им судьба на этот раз, насколько очередная жертва окажется интересной с медицинской точки зрения.

К Шейну тем временем подошел молоденький санитар и попросил прикурить. Когда Шейн протягивал ему зажигалку, он спросил:

— Вы Майкл Шейн, сыщик?

Услышав положительный ответ, он восторженно произнес:

— Они никак не могут убить вас, правда?

Шейн ответил, что до сих пор им чертовски не везло. Всё же он не хотел бы рисковать, находясь всю ночь в приемном отделении скорой помощи. Здесь его могут зарезать врачи.

Мысль показалась парнишке очень забавной, и он долго и громко смеялся. Потом сообщил:

— По вашей части дел прибавляется всё больше и больше, Майами становится мировой столицей преступности.

Хотя Шейн и не проявил интереса к продолжению беседы, избавиться от разговорчивого санитара оказалось не так-то легко.

— Забавно, что убили в том же доме, где прошлой ночью зарезали женщину.

Неожиданно Шейн почувствовал, как напряглись его нервы. Высунув кончик языка, он облизал пересохшие губы:

— У Брайтонов?

— Да, в их доме, я разговаривал с одним парнем из больницы в Майами-Бич. Он сказал, что убийство произошло совсем недавно.

Шейн прервал его внезапно охрипшим голосом:

— Кого убили?

— Какую — то девушку. — Нахмурив брови, санитар пытался вспомнить подробности.

— Девушку? — Протянув левую руку, Шейн крепко ухватил парня за плечо.

— Да. — Санитар вздрогнул и бросил на него удивленный взгляд. Он собирался шутливо предупредить Шейна, чтобы тот не сломал ему плечо, но, увидев выражение лица детектива, передумал. — Вспомнил.

Это была медсестра, работавшая у них. Она собиралась войти в дом… Звали её, кажется, Хант или как-то похоже. Она только вышла из такси и подошла к дверям, как кто-то всадил ей в голову две пули двадцать пятого калибра.

Шейн медленно перевел дыхание. Его стальные пальцы отпустили плечо санитара. Сыщик тяжело опустился на больничную койку. К нему торопливо подошел лечащий врач.

— Конечно, если вам будет удобнее дома, — сказал он, — я организую для вас транспорт.

Шейн покачал головой:

— Спасибо, док, но я передумал. Лучше мне действительно провести эту ночь в компании с медиками.

На следующее утро молодой врач помог Шейну одеться. Сыщика перевязали заново, заверив, что осложнения маловероятны. На ключицу и плечо наложили гипс, правую руку подвесили на пращевидной повязке.

Если не считать тупой боли в правом боку, самочувствие Шейна было удовлетворительным. На попутной машине скорой помощи он добрался до угла Флаглер-стрит и Второй авеню, где купил утренний выпуск «Геральд», после чего направился в ресторан Чайлда завтракать. Заказав бекон с яичницей, тост со сливочным маслом и кофе, он левой рукой расстелил газету и начал знакомиться с событиями предыдущего вечера и ночи.

Из-за убийства Шарлотты Хант сообщение о нападении на него самого было помещено не на первой странице, а в середине газеты. Он внимательно прочел заметку о смерти Шарлотты, делая легкую гримаску при каждом намеке на то, что преступление, вероятно, имело любовную подоплеку и что она возвращалась якобы с тайного свидания в Майами.

Единственным основанием для подобного предположения был малый калибр орудия убийства, которым, как правило, пользуются женщины для сведения счетов с соперницами. Этого было, конечно, недостаточно, однако других улик у полиции не имелось.

В момент, когда материал пошел в набор, шофер такси, доставивший Шарлотту домой, найден не был. Газета цитировала Питера Пейнтера, выражавшего уверенность в том, что преступление будет раскрыто, как только обнаружат водителя. Важно было также знать, в каком именно месте сестра милосердия наняла такси.

В газетной информации не говорилось о связи между убийством миссис Брайтон и Шарлотты Хант. Лишь в одном месте указывалось на случайное совпадение. В другой очень короткой заметке сообщалось, что Филлис Брайтон задержать пока не удалось, но полиция по-прежнему хотела бы её допросить в связи с убийством матери.

Официантка принесла Шейну завтрак, и он углубился в чтение достаточно путаной заметки о нападении на него самого. Согласно газетной версии, известный сыщик лежал сейчас в больнице в критическом состоянии и репортеры к нему допущены не были. Какая-либо информация, которая помогла бы полиции установить личность преступника, отсутствовала, если не считать самого метода покушения, характерного для профессиональных гангстеров. Коротко упоминалось и о борьбе с преступным миром, после чего делался вывод, что покушение было, по-видимому, местью тех криминальных элементов, которым он причинил какие-либо неудобства в прошлом.

Пережевывая тост и ломтик бекона, Шейн перевернул страницу, на которой были помещены снимок особняка Брайтонов и фотографии различных людей, в той или иной мере связанных с двумя убитыми женщинами. Здесь же были напечатаны официальные сообщения. Администрация штата сулила награду в тысячу долларов тому, кто поможет арестовать убийцу или убийц миссис Брайтон. Шейн насмешливо фыркнул, прочитав продиктованное Питером Пейнтером пространное заявление, в котором тот гарантировал арест преступника в ближайшее время и награду в размере двухсот пятидесяти долларов из своих личных средств за помощь в поимке.

Лицо Шейна было задумчивым, когда он, отложив газету, заканчивал завтрак. Развитие событий с каждым днем приобретало всё более интересный характер. За помощь в раскрытии преступления было обещано уже более тысячи долларов, причем сумма эта была установлена до того, как произошло второе убийство. Если полиция обнаружит связь между гибелью двух женщин, а преступники по-прежнему будут на свободе, размер награды, судя по всему может быть удвоен.

Покончив с яичницей, он заказал ещё чашку кофе и принялся читать передовицу. В едких, язвительных выражениях редактор газеты излагал относящиеся к двойному убийству факты; он закономерно ставил вопрос о связи между преступлениями. В заключении, обращенном к шефу полицейских сыщиков Майами-Бич, редактор выражал сомнение в том, что последний способен принять решительные меры для защиты жизни и имущества граждан.

Отложив газету в сторону, Шейн невесело усмехнулся. Допив вторую чашку кофе, он заплатил по счету и вышел. До отеля было пять минут ходьбы.

В отеле в его почтовом ящике лежала телеграмма, поступившая накануне вечером. Он прочел её по пути к лифту. Телеграмма, отправленная таможенным чиновником из города Ларедо, штат Техас, гласила: «Хендерсон прибыл вчера поездом. Зафрахтовал частный самолет до Джэксонвилля Флорида, где пересядет самолет компании «Пан-Америкен» вылетающий Майами в полдень. В Таможенной декларации указал одну картину, стоимостью пятьсот долларов кисти Робертсона. Последний хорошо известен в художественных кругах, как подражатель Рафаэля. Сообщите, нужна ли дальнейшая помощь».

Отперев дверь, Шейн вошел в свой номер и положил телеграмму на стол. Подойдя к серванту, он налил в рюмку коньяк, потом сел и закурил. События, по всей видимости, приближались к кульминации, но какой-либо системы в их развитии он не улавливал.

Прочитав сообщение из Ларедо во второй раз более внимательно, он достал из встроенного шкафа пиджак, где была спрятана телеграмма, найденная им в сумочке миссис Брайтон в день её гибели. Он положил телеграммы на стол одну рядом с другой и, продолжая курить, некоторое время смотрел на них. Наконец встал и с решительным видом набрал номер телефона. Ему ответил хриплый, с сильным акцентом голос.

— Это я, Майк Шейн.

— Майк? В газетах я прочел, что тебя прикончили.

— Пока не окончательно. Есть работёнка — для меня она крайне важна.

— Понимаю, Майк.

— Прилетает один тип — Хендерсон. Сегодня, самолетом компании «Пан-Америкен», вылетающим из Джэксонвилля в полдень. Проверь время его прибытия.

— Продолжай, я слушаю.

— В списке пассажиров он может значиться под другим именем. Его фото я положу в конверт и оставлю в своем почтовом ящике в вестибюле отеля. Ты можешь забрать его утром. В конверте будут ещё пять сотенных бумажек. У Хендерсона есть картинка, которая для меня имеет такую цену. Картинку надо у него изъять и оставить у дежурного клерка в моем отеле.

— Живопись, босс?

Естественно. Сам знаешь, рисунок на холсте.

— А что там нарисовано, босс?

— Если бы я знал. Может быть, человек, а может, мул. Или гора, а под ней лежит Богом проклятое яблоко. У него будет только одна картина. Её ты и экспроприируешь.

— Так. — В голосе Тони звучало сомнение. — Картина большая? В шикарной раме?

— Не знаю. Думаю, без рамы. Но это неважно. Разве полкуска не достаточно?

— Нормально, босс. Я её достану. Без насилия?

— Не больше, чем абсолютно необходимо. На нем не должно остаться ни синяков, ни ушибов. И ради Бога, чтобы я в этом деле никак не фигурировал.

— Не беспокойся, Майк, ты меня знаешь.

— Знаю. Именно поэтому и предупреждаю, чтобы ты не очень играл мускулами. Мы имеем дело с динамитом.

Когда голос на другом конце провода ещё раз заверил его, что операция будет проведена предельно аккуратно, Шейн положил трубку.

Выпив ещё рюмку и положив обе телеграммы себе в карман, он взял фото Д. К. Хендерсона и две тысячедолларовые купюры, полученные им от Гордона в качестве предварительного гонорара. В вестибюле он попросил у дежурного клерка чистый конверт и нацарапал на нем левой рукой: «Тони». Вложив фотографию Хендерсона, он передал незапечатанный конверт клерку, а вместе с ним и обе купюры.

— Разменяй деньги и положи пять сотен в конверт, — проинструктировал он клерка. — Потом запечатай его и оставь в моей почтовой ячейке. Утром за ним придет мой знакомый по имени Тони. Остальные деньги положи в сейф, пусть хранятся до моего прихода. Тони должен оставить мне пакет, не знаю, большой он или маленький. Если пакет не слишком громоздкий, положи его тоже в сейф, а если он не поместится, найди для него какое-нибудь безопасное место.

— Всё понял, мистер Шейн. — Клерк взял конверт и деньги.

— А теперь обо всем забудь, — дал последнюю инструкцию Шейн.

Выгнав машину из гаража, он повел её левой рукой. Ему удалось благополучно миновать оборудованную светофорами часть города и выехать на север по бульвару Бискейн. Оттуда по дамбе он переехал через залив Майами-Бич.

Поставив машину возле особняка Брайтонов в том же месте, что и накануне, он не стал входить в дом, а крадучись, прижимаясь к живой изгороди, направился к гаражу, ворота которого были открыты.

Внутри стоял автомобиль, однако шофера не было видно, и Шейн, подойдя к лестнице, стал взбираться по ступеням в находившуюся наверху квартиру.

Не постучав, он повернул ручку двери, отворившейся внутрь. Сделав шаг вперед, он оказался в небольшой комнате, меблировка которой состояла из ободранной кушетки, нескольких стульев и письменного стола из грубо струганных досок. Из комнаты вели две двери, одна из которых была отворена.

Подойдя к открытой двери, Шейн увидел за ней на стоящий склад ломаной мебели. Покрытые слоем грязи окна выходили на Атлантический океан; с потолка свисали лохмотья паутины. Сразу за дверью виднелось не большое свободное пространство, недавно очищенное от пыли.

Постояв в раздумье на пороге, Шейн опустился на колени и стал внимательно разглядывать едва заметные царапины на полу. Они шли через порог, и сыщик передвигаясь на коленях, проследил их до наружной двери Царапины, судя по всему, были оставлены каким-то тяжелым предметом, который волокли из кладовки к лестнице.

Поднявшись, он стряхнул с коленей пыль, подошел к другой двери и рывком открыл её. Здесь находилась спальня Оскара, но самого шофера в ней не оказалось.

Войдя внутрь, Шейн внимательно осмотрелся. Меблировка комнаты состояла из односпальной кровати, старенького туалетного столика и двух стульев с прямыми спинками. Во встроенном шкафу висели два дешевых костюма, пальто, плащ, форма шофера и два сильно поношенных комбинезона. На одном из них с рукава свешивалась паутина, а колени были испачканы свежей грязью. С трудом присев, Шейн отогнул манжет на штанине. Из него посыпался чистый морской песок.

В ногах кровати Шейн увидел небольшой деревянный ящик с набором гаечных ключей, молотков, ножовок, а также гайками, болтами и прочей мелочью, которую механики обычно хранят в легкодоступных местах. Сунув в ящик руку, Шейн нащупал плотно завязанный сверток. Он развязал его и расстелил на полу. Выражение его лица не изменилось, когда он увидел полный набор отмычек.

Придав свертку прежний вид, он положил его на место и закрыл крышку ящика. Некоторое время он стоял в задумчивости, потом вышел. Глубокая царапина тянулась от порога до верхней площадки лестницы.

Спускаясь, он заметил Оскара, выходившего из-за гаража. При виде сыщика шофер остановился как вкопанный. Замедлив шаг, детектив неловким движением левой руки вставил в зубы сигарету и, подождав, когда Оскар подойдет ближе, щелкнул зажигалкой.

Злоба и страх в глазах шофера были замаскированы льстивой улыбкой. Облизнув толстые губы, он бросил взгляд на травмированную руку Шейна на марлевой повязке.

— Эй, — спросил он, — неужели и это моя работа?

Ступив на землю и холодно взглянув на человека, накануне ударившего его ногой в лицо, Шейн ответил:

— Не уверен.

— Тогда наверняка не моя, — пробормотал Оскар. — Вчера, когда я укладывал тебя в машину, рука повреждена не была.

— У тебя тяжелая нога, Оскар. Могут возникнуть осложнения. — Спокойное выражение сошла с лица Шейна, ноздри раздулись, а дыхание сделалось учащенным.

— Вчера что-то на меня нашло. — Шофер глядел в землю. — Мне следовало вести себя поспокойнее.

— Да, — негромко произнес Шейн, — ты должен был вести себя спокойнее.

— Мне очень жаль.

— Скоро тебе будет жаль себя, — сказал Шейн тем же ровным голосом.

Сжав руки в кулаки, Оскар шагнул вперед.

Шейн предупредил:

— И сейчас веди себя спокойнее, Оскар. Не испытывай свое везение.

— Не люблю, когда возле меня крутятся легавые — прошипел Оскар.

— А я не люблю тех, кто неаккуратно обращается со своими ногами. — Повернувшись, Шейн направился к дому.

Войдя в особняк через черный ход, Шейн остановился возле закрытой двери на кухню, где перекинулся несколькими фразами с толстой негритянкой, готовившей пирог и тихонько напевавшей себе под нос: «Иисус любит меня…»

— Привет, мамаша. Я ищу садовника.

Прекратив пение, негритянка вытаращила глаза-

— Но у них нет садовника.

— Кто же тогда ухаживает за газоном и цветами? Шофер?

— Оскар? — Её жирное тело затряслось от смеха — Он не желает ничего делать. Ходит вокруг с диким видом и пугает бедных чернокожих.

Поблагодарив её, Шейн в раздумье направился в библиотеку.

Кларенс сидел, развалясь в кресле, повернувшись спиной к двери. Сделав шаг назад, Шейн незаметно вышел. Потом поднялся на верхний этаж по запасной лестнице, которую ему показала Филлис в первый вечер. На площадке он остановился и прислушался. В доме стояла тишина. Тяжёлая, гнетущая тишина. Безмолвие смерти — так определил про себя эту тишину Шейн.

Пройдя через холл в комнату больного, он вошел не постучав. Возле окна в кресле — качалке сидела девушка в форме сестры милосердия. Подперев рукой подбородок, она смотрела в сад. Внимание Шейна привлек её профиль, красивый, изящный, чем-то знакомый. Он не сразу вспомнил, где его видел, хотя в первое же мгновение понял, что для него это очень важно.

Он узнал девушку, как только она повернула голову. Строгая белая форма изменила её, отсутствие грима сделало её лицо намного моложе, свежее, чем в прошлый раз, когда он увидел её впервые. Теперь у него не было сомнений в том, кто перед ним. Это была девушка, отражение которой в зеркале он видел в номере люкс в отеле «Эверглейдс». В регистрационной книге отеля она значилась как дочь мистера Рэя Гордона.

Стоя в дверях, он продолжал разглядывать её, пытаясь разобраться, что к чему. Увидев его, она поднялась со стула:

— Вход посетителям не разрешен. Больной в тяжелом состоянии.

Она умело управляла голосом, придав ему вежливую и вместе с тем повелительную интонацию.

Облокотившись о косяк, Шейн пытался сообразить, узнала она его или нет. По её удивительно светлым, не способным выражать сильные эмоции глазам, невозможно было сказать что-либо определенное. Держалась сестра подчеркнуто профессионально, не проявляя чувств. «Если она, — подумал Шейн, — всё же узнала меня, из неё выйдет непревзойденная актриса».

Он спросил:

— Вы новая сестра вместо мисс Хант?

— Да. — Она говорила шепотом и, подойдя к нему вплотную, жестом в сторону ширмы предупредила о необходимости соблюдать тишину.

— Я Шейн, — сказал он, — тот самый сыщик, который обязался оберегать жизнь здешних обитателей.

Она не улыбнулась. Чувство юмора, видимо, было ей чуждо. Приподняв брови, она повторила: «Да?» Брови её были искусно выщипаны и имели форму небольших дужек.

— Почему они наняли именно вас, сестричка?

— Я зарегистрирована в бюро найма сестер милосердия. Моя очередь была первой.

— Как вас зовут? Мне не помешал бы номер вашего телефона.

— Миртл Годспид. — Она с сомнением покачала головой. — Номер моего телефона будет для вас абсолютно бесполезен.

— Вы плохо знаете меня, сестричка. Конечно, — он с осуждением глянул на свою перевязанную руку, — сейчас я далеко не в лучшей форме.

Он посмотрел ей в глаза. Она не отвела взгляда, но он был холодным и отчужденным.

— Этот проклятый дом похож на морг, — заметил он — Куда девались остальные?

— Спят. Меня вызвали рано утром сменить девушку, дежурившую всю ночь. Думаю, мало кто из жильцов дома спал сегодня.

Правым локтем Шейн неловко задел туалетный столик смахнув с него дамскую сумочку. С глухим стуком она упала на пол. Прежде чем сестра успела поднять её, он нагнулся и через секунду с гримасой боли на лице протянул ей сумочку:

— Всё в порядке. Ваша?

Приняв сумочку из его рук, она ответила-

— Да.

— Слишком дорогая для профессиональной сестры милосердия, — глухо сказал он.

Поджав губы, она ледяным тоном произнесла:

— Я заплатила за нее.

Шейн приглушенно рассмеялся:

— Не сомневаюсь. И даже знаю чем. Дайте мне номер фона, и у вас будет ещё одна такая же.

Она взглянула на него с презрением:

— Считаете себя неотразимым? Если у вас нет других вопросов, прошу вас уйти. Я не стану горько рыдать, если больше никогда вас не увижу.

Шейн ухмыльнулся:

— Жаль, что прикончили другую сестричку. Ей нравились крутые рыжие парни.

Отвернувшись, сестра сказала.

— А мне нет.

— Ладно. — Шейн шагнул к двери и спросил: — Где Педикью?

— Спит у себя в комнате.

— Где его комната?

— Я думала, вы сыщик.

— Остроты оставь при себе. — Он продолжал стоять в дверном проеме, раздражаясь всё сильнее. — Покажи мне его комнату, или я разбужу всех обитателей этого проклятого дома.

Заглянув за ширму, она направилась к двери и вышла из комнаты. Шейн медленно двинулся вслед за ней по коридору.

Возле одной из дверей она остановилась и указала на неё:

— Сюда я должна обращаться, если вдруг потребуется доктор.

Поблагодарив её, Шейн постучал. Сестра повернулась и вскоре исчезла за поворотом коридора.

Когда на стук Шейна никто не ответил, он постучал ещё раз, значительно громче. Не услышав, как и прежде, ответа, он стал энергично дергать ручку. Убедившись, что дверь заперта изнутри, он громко выругался.

На шум открылась дверь в другом конце коридора, и из неё выглянул мистер Монтроуз. На нем был старомодный ночной халат, который он придерживал рукой на своих худых плечах.

— Что вам нужно? — хрипло спросил он. Потом, разглядев посетителя, сказал: — О, это вы, мистер Шейн. Что вы здесь делаете?

— Пытаюсь добраться до доктора, — проворчал Шейн.

Монтроуз зашлепал по полу босыми ногами:

— Это его комната. Я уверен, он там. Наверное крепко спит. Бедняга, он так расстроился из-за вчерашних событий.

— Спит он на удивление крепко. — Шейн заколотил в дверь ногами что было сил. — Открывайте, док!

Когда ответом вновь оказалось молчание, он прекратил стучать и, задумавшись, потер подбородок. Обращаясь к Монтроузу, он заметил:

— Нормальный человек не в состоянии спать под такой грохот.

В верхней части двери была открыта фрамуга. Пригнувшись, Шеин левой рукой обхватил мистера Монтроуза за щиколотку.

— Я подниму вас, — предложил он, — а вы взгляните что там за дверью.

Он приподнял мистера Монтроуза, и тот, просунув голову внутрь, внезапно воскликнул:

— О Боже!

Быстро опустив его на пол, Шейн заглянул ему в лицо. Затем, ни о чём не спрашивая, отошел назад и левым плечом что было сил ударил в дверь. Он едва не потерял сознание от нечеловеческой боли, пронзившей его изувеченный правый бок.

Потом он снова и снова бил по двери, пока наконец замок со скрежетом не поддался и дверь не повернулась на петлях. Шеин влетел в комнату, с трудом удержавшись на ногах. Вслед за ним, издавая неясные хныкающие звуки, засеменил мистер Монтроуз.

Доктор Педикью лежал, неподвижно распростершись на постели. Он производил впечатление мирно спящего человека. Доктор был полностью одет. Черты его лица были сосредоточены, на губах застыло выражение какого-то непонятного торжества. Его левая рука бессильно свисала с кровати, на коврике валялся опрокинутый стакан выпавший из разжатых пальцев. На прикроватной тумбочке стояла небольшая картонная коробочка со множеством таблеток розового цвета. На дне стакана был хорошо различим розовый осадок.

Крышку коробочки украшали общеизвестные символы яда.

Кроме коробочки на тумбочке лежало несколько листов бумаги, исписанных аккуратным мелким почерком. Подняв верхний листок, Шейн прочел: «Тому, кого это касается…» Он устало сказал.

— Монтроуз, прекратите хныкать. К подобным происшествиям в этом милом доме вы должны были бы привыкнуть. Позвоните Пейнтеру, пусть приезжает и возьмет с собой коронера.

Потом он опустился в стоящее у окна кресло и начал читать странный документ, оставленный доктором Педикью.

X

«Я виновен, — писал доктор Джоул Педикью, — в преступлении столь ужасном, что не могу жить дальше с сознанием вины, лежащим тяжелым бременем на моей душе. Смерть двух невинных женщин и умопомешательство красивой девушки отягощают мою совесть. Искупить свое преступление хотя бы в небольшой степени я смогу лишь в том случае, если правдиво изложу на бумаге все его обстоятельства и сумею убедить всех, что я и только я виновен в его совершении.

С детства, я страдал от порочной любознательности, в результате которой не раз оказывался в постыдных ситуациях, хотя чувство стыда и покинуло меня много лет назад. Всё это завершилось трагической развязкой, которую закон безусловно определит как убийство матери, что будет несправедливо, поскольку фактически убийцей миссис Брайтон являюсь я. Да, да, и убийцей Шарлотты Хант тоже.

Моим орудием стал человек с расстроенной психикой… Однако я полагаю, мне следует вернуться в прошлое, чтобы стали понятны события последних дней.

Пользу научного экспериментирования никто не отрицает: только благодаря ему наука сумела добиться выдающегося прогресса. Тем не менее, иррациональное честолюбивое рвение познать то, что ещё не познано другими, может лишить человека душевной чистоты и привести к трагическим, ужасающим последствиям, если им движет стремление довести их до логического конца, как это было в случае со мной.

Когда я говорю «им движет», я не пытаюсь реабилитировать себя. Перед Богом у меня нет оправдания, я пользуюсь этими двумя словами намеренно. С ранней юности я ощущал в себе какую-то внутреннюю силу побуждавшую меня к действиям, которые — я это ясно осознавал — являлись оскорблением Богу и всему человечеству. Я был подобен индивидууму, в которого вселился демон; я понимал это, но изгнать демона был не в состоянии.

Вот коротко о мотивации. Всё вышесказанное не являлось обстоятельствами лишь последнего времени, и я не собираюсь утверждать, что не подозревал о порочности своих гнусных устремлений. Помню, ещё в детстве меня чрезвычайно занимала мысль о том, сможет ли выжить цыпленок без защитного оперения. В нашем дворе бегали цыплята, я поймал одного, ощипал и потом долго рыдал над его холодным трупиком.

С такими моральными предпосылками, интересами жизненными запросами я решил заняться медициной. Нет нужды детально объяснять, на какую благодатную почву упали пагубные задатки в моей душе, какие гигантские возможности открылись передо мной, полностью подавив те инстинкты порядочности и благопристойности, которые во мне оставались (при чтении этой фразы губы Шейна слегка искривились), отравив мне жизнь и разрушив то, что в противном случае могло бы стать предпосылками блестящей карьеры.

Уже в самом начале изучения медицины я понял, что главные возможности для экспериментирования открываются не при лечении тела, а при исцелении духа.

Соответственно я посвятил себя всестороннему изучению обширных областей психологии, психиатрии, психометрии, а также углубленному ознакомлению с психофизикой, занимающейся комплексным духовным и телесным исцелением.

Я был восхищен, увлечен предоставившейся мне возможностью работать на грани метафизического в практически ещё не исследованной области.

Сейчас я содрогаюсь при мысли о том, сколько здоровых, нормальных интеллектов было загублено мною. С изобретательностью, достойной лучшего применения, я сумел достичь почти идеального баланса между нормальной и нарушенной психикой человека — я подчеркиваю слово «почти». Идеала я не достиг, о чём свидетельствуют разрушенные интеллекты моих подопечных.

Но сегодня я ощущаю себя сильным. Я сам достиг полного равновесия, которое безуспешно пытался увидеть в других. Когда я пишу эти слова, я чувствую, что перешагиваю через ту пропасть, в которую низвергнуто так много моих пациентов. Я задаю себе вопрос, как долго я смогу сохранять это хрупкое равновесие, и тороплюсь продолжить свое пространное признание, прежде чем до меня дотянется длань той же Немезиды, что настигла и тех, кто доверился мне.

Короче говоря, в течение многих месяцев я разрабатывал теорию о том, что определенные психотропные препараты в комплексе с внушением — я называю подобный метод психокатализом, в противоположность психоанализу, — способны привести к некоторым формам психического расстройства. Мое глубокое убеждение состояло в том, что если существует возможность разработать процедуру психокатализа и осуществить её поэтапно, то в этом случае, возможно, реверсировать процесс, заменив препараты и характер внушения, вызывающие душевное расстройство, на их противоположность, и таким образом исцелить человека от безумия.

Фантазия? Гротескная химера? Возможно. Тем не менее в своей основе эта теория вполне здравая. Мечта которая будет воплощена в жизнь более сильными натурами, чем я. Я завещаю свои графики, свои открытия и находки тем из своих коллег, которые полностью лишены придуманного ханжами понятия совести. Я чувствую, что сам уже не способен продолжать.

Возможности исследований, представившиеся мне в деле Брайтонов, были буквально ниспосланы небом. Несколько месяцев назад я был вынужден закрыть двери своей психиатрической больницы в Нью-Йорке. Моя рекордная, почти стопроцентная неспособность оказать помощь душевнобольным вызывала у людей определенные сомнения, стоит ли передавать в мои руки своих близких, страдающих психическими заболеваниями. Без человеческого материала для дальнейших экспериментов я чувствовал себя потерянным, хотя, судя по всему, был чрезвычайно близок к успеху.

Поэтому я восторженно встретил предложение сопровождать в Майами больного и двух молодых людей, с которыми я мог работать без помех, как мне вздумается.

Не буду останавливаться на подробном анализе своего метода, с помощью которого мне удалось превратить умную и вполне нормальную девушку в одержимую манией убийства матери, в блуждающую по ночам безумную с неистовой жаждой крови, которую я сумел возбудить в её невинной груди. Детали изложены в записях моих наблюдений за историей её болезни. Они представляют интерес только для специалиста.

Достаточно сказать, что сразу же по прибытии в Майами я полностью переключил свое внимание на двух молодых людей. Поскольку на больного старика, который определенно был на грани смерти, времени у меня не оставалось, я пригласил местного терапевта и стал фактически полностью свободен.

В процессе своих прошлых экспериментов я убедился, что каждый индивидуум обладает некоторыми скрытыми фобиями или комплексами, находящими выражение в ряде более или менее четких признаков и представляющими своего рода путеводную нить к безумию, если эту фобию всячески усиливать внушением.

Выбрав первым Кларенса, я обнаружил в юноше противоестественную склонность к гомосексуализму. Начав поддерживать и развивать эту черту его характера, я был разочарован, не отметив адекватной реакции пациента. Будучи от природы ограниченным, со слабо развитым интеллектом, он обладал замедленными и нечеткими реакциями. В общем, достаточно скоро мне стало ясно, что Филлис представляет собой значительно более интересный материал для исследований.

Терпеливым проникновением в её менталитет я обнаружил нечетко обозначенный, но тем не менее несомненный уклон в сторону лесбиянства, к которому приплюсовывались ещё менее заметные комплексы Электры. Основа для эксперимента была достаточно слабой, однако пациентка была настолько нормальной, так быстро и легко реагировала на внешние стимулы, что желаемый процесс оказался стремительным.

Осторожным внушением в строгом соответствии с фрейдистскими принципами я быстро наполнил её подсознание нереальным желанием причинить физическое страдание матери с тем, чтобы поквитаться за любовь несчастной женщины к мужу. Кроме того, под предлогом лечения несуществующей болезни мне удалось периодически воздействовать на пациентку гипнозом, приводя её в такое состояние, когда её мозг, сознание полностью отключались; из этого состояния она возвращалась лишь со смутными воспоминаниями о том, что произошло с ней в эти вызванные наркотическими препаратами периоды. Меняя дозы, я мог регулировать длительность и интенсивность подобных периодов.

Именно в этот решающий момент моего экспериментирования миссис Брайтон объявила о своем предстоящем приезде. Отступать я не мог.

Мною владело неистовое желание осуществить свой последний эксперимент с тем, чтобы установить, могу ли я полностью контролировать реакцию девушки на присутствие матери.

Лишь буквально перед самым приездом миссис Брайтон у меня появились некоторые сомнения относительно меня самого. Серия экспериментов, проведенных мною с девушкой, была настолько успешной, что она стала исключительно чутко реагировать на малейший внешний стимул, будь то наркотический препарат или внушение, фактически она находилась на грани безумия. Опасаясь, что в моих расчетах допущена ошибка и её реакция на приезд матери могла оказаться сильнее, чем я полагал, я решил проконсультироваться с мистером Шейном в Майами. Он был рекомендован мне как весьма осмотрительный и способный детектив. Я изложил эту ситуацию в осторожных терминах в той форме, которая казалась мне предпочтительней, и он согласился защитить мать от возможных трагических случайностей.

Я возвратился после беседы с ним с чувством глубокого удовлетворения. Мистер Шейн не проявил излишней любознательности, произведя на меня впечатление чрезвычайно способного человека. Когда прибыла миссис Брайтон, дочь приветствовала её со странной смесью ненависти и любви. Я внимательно наблюдал за ней, делая записи о характере её поведения.

Ситуация была исключительно напряженной во время обеда, Филлис вела себя грубо и раздражительно. Наблюдая за ней, я испытывал созидательную радость творца, чувствовал себя как всемогущий бог, как гениальный музыкант, извлекающий чудесную мелодию из настроенного инструмента. Моим инструментом была Филлис Брайтон, моя воля была музыкантом. Всё могло закончиться благополучно, не поддайся я искушению провести последний решающий тест.

Я должен был знать, смогу ли я принудить девушку убить свою мать и после этого вернуть её мозг к нормальному функционированию.

Я не надеюсь, что меня поймут и простят. Это было безумие. Сознательное, хладнокровно замышленное убийство. Но я обязан был найти ответ. Что значила жизнь какой-то недалекой женщины по сравнению с огромной радостью от сознания конечного успеха? После обеда я отвел Филлис в сторону. Я приготовил тщательно рассчитанную дозу наркотика и приказал принять её спустя полчаса. Она уходила от меня, как лунатик, поднимаясь по лестнице в свою комнату. Я отправился в библиотеку в ожидании прихода мистера Шейна и результатов моего страшного эксперимента.

Все знают эти результаты. Девушка исчезла ещё до того, как я смог проверить, возможно ли восстановить её психику после совершения ею страшного преступления. Сегодня она бродит где-то по улицам со своим крошечным пистолетом, безнадежно свихнувшаяся, одержимая манией убийства, за что только я, и один я, несу ответственность. Боже, помоги мне!

Существо, бывшее некогда Филлис Брайтон, сегодня вечером вновь нанесло удар. Она будет убивать вновь и вновь, пока её не уничтожат. Подобно Франкенштейну, я создал чудовище, которым не способен управлять. Когда сегодня вечером в дом внесли безжизненное тело Шарлотты Хант, я понял, какую угрозу создал для общества.

Повторяю, я не собираюсь оправдывать себя. Я искупаю свою вину единственным доступным мне способом. Перед своей совестью и перед Богом я виновен в преступлении, которое по своей гнусности, может превзойти все совершенные в этом столетии.

Филлис Брайтон необходимо найти и безжалостно уничтожить. Только за одно это, я заслуживаю смертного приговора. Я ухожу, и буду держать ответ за содеянное перед Богом.

Джоул Педикью».

Дочитав последнюю строчку, Майкл Шейн отложил в сторону листки бумаги. Подойдя к окну, он вдохнул свежий воздух и с удивлением обнаружил, что на улице ярко светит солнце.

При чтении исповеди Педикью ему всё время казалось, что комната погружена во мрак.

Тишину этой камеры смерти внезапно разорвал шум сирены стремительно приближавшейся полицейской машины. Шейн увидел, как по извилистой асфальтовой дорожке подъехал автомобиль и из него выскочил Питер Пейнтер. Он начал торопливо подниматься по ступеням и Шейн отошел от окна. Чиркнув спичкой, он поднес её к листочкам бумаги. Огонь быстро охватил их, и, когда в комнату вбежал Пейнтер, от признания доктора Джоула Педикью осталась лишь кучка пепла.

XI

При виде находящегося в комнате Шейна глаза Пейнтера сузились, и он, замедлив шаг, молча подошел к по стели. Остановившись около безжизненного тела Педикью, он повернул голову и посмотрел на сыщика:

— Покойник?

— Да. Или гениальный притворщик, — ответил Шейн.

Пейнтер презрительно усмехнулся. Вновь повернувшись к трупу, он начал разглядывать лицо доктора и находившиеся возле него предметы.

— Самоубийство?

— Не знаю, я при сём не присутствовал.

В дверях появился мистер Монтроуз, поникший и беспомощный. Увидев его, Шейн заметил:

— Вы к этому должны были уже привыкнуть.

Пейнтер резко обернулся к вошедшему:

— Я вызвал коронера. До его прихода ничего не трогать.

— Почему бы тебе и коронеру не перенести сюда свой офис? Тогда бы вы держали у ворот дежурный катафалк и всех покойников обслуживали по высшему разряду, — произнёс Шейн.

— Почему бы тебе, — с трудом сдерживая ярость, сказал сквозь зубы Пейнтер, — не убраться отсюда к чёртовой матери?

Шейн пожал плечами:

— Я просто даю полезный совет.

— Мне надо одеться, — дрожащим голосом заявил мистер Монтроуз. — Я оставлю вас на минутку.

Не обращая на него внимания, Пейнтер сделал шаг в сторону Шейна:

— Я ищу тебя целое утро.

— Я не прячусь. — Опустившись ещё глубже в кресло, Шейн затянулся сигаретой. Пейнтер остановился перед ним, широко расставив ноги:

— Я выяснил, где была Шарлотта Хант вчера вечером перед тем, как её убили.

— Завидуешь?

— Тебе придется многое объяснить, Шейн.

— От меня ты не дождешься объяснений.

Глаза Пейнтера вспыхнули, руки сжались в кулаки. Тяжело дыша, он сказал:

— Я хочу прочесть признание Педикью.

— Признание? — Шейн удивленно приподнял свои кустистые брови.

— Не вздумай утаить его от меня. Его видел Монтроуз.

— Мистеру Монтроузу мерещится всякая чёртовщина, — мягко заметил Шейн. — Доктор Педикью не оставил признания.

— Клянусь Богом… — От ярости Пейнтера начало трясти.

— Смотри не свихнись от расстройства, — посоветовал ему Шейн. — Доктор Педикью оставил пространный документ сугубо личного характера, но для тебя он интереса не представляет.

— Решать буду я сам. — Голос Пейнтера срывался. Где он?

Шейн указал на кучку пепла:

— Я пришел к выводу, что к голосу разума ты всё равно не прислушиваешься, поэтому решил сжечь его.

— Предварительно прочитав?

— Естественно.

Пейнтер придвинул к себе стул и в изнеможении опустился на него.

— Или ты идиот, Шейн, или самый отъявленный негодяй.

Раздавив сигарету в пепельнице, Шейн усмехнулся:

— Это ты решай сам.

— Больше я тебе не позволю издеваться над собой.

Последнее заявление полицейского ответа не требовало, поэтому Шейн промолчал.

— Теперь ты оказался дважды замешанным в преступлении, — предупредил его Пейнтер. — Даже трижды. Уничтожение улик в деле об убийстве так просто с рук тебе не сойдет.

— Можешь поверить мне, что сойдет, — с издевкой в голосе сказал Шеин. А самое забавное, что тебе без меня не обойтись, Пейнтер. Тебе нужно знать то, что известно мне, и ты начинаешь понимать, что запугиванием от меня ничего не добьешься.

С полминуты Пейнтер сидел молча, пытаясь взять себя в руки.

— Что написал Педикью в своем признании?

— Об этом ты никогда не узнаешь.

— Не доводи меня до крайности, Шейн, предупреждаю тебя. Я готов сотрудничать с тобой, ты понимаешь это. Но твое отношение делает совместную работу невозможной.

— Мы будем сотрудничать, Пейнтер, но так, как того желаю я. — Шейн наблюдал за маленьким франтоватым полицейским, словно рыбак за попавшей на крючок рыбешкой. — Козыри в моих руках. Все, что было в твоих, лопнуло, как мыльный пузырь. Я не блефую, пойми правильно, я сжег идиотское признание Педикью, чтобы ты снова не поставил себя в нелепое положение.

На тебя давят, требуют, чтобы ты быстрее арестовал преступника. Прочитав эти листки, ты немедленно сделал бы заявление газетчикам, что преступление раскрыто. Этим действием ты бы только навредил и себе, и моему клиенту. На меня же не давит никто, я волен собирать детали общей картины. Если ты посидишь спокойно, хотя бы ближайшие двадцать четыре часа, я преподнесу тебе на блюдечке отгадку этой запутанной истории. Поверь мне, ей будут посвящены первые страницы всех крупнейших газет. Я разговариваю с тобой откровенно, но делаю это в последний раз. Если у тебя хватит ума, ты будешь играть со мной в одной команде. Ты будешь купаться в лучах славы, когда дело успешно завершится. Мне не нужна слава, я предпочитаю нечто более осязаемое. Так как, договорились или нет?

— Двадцать четыре часа, — простонал Пейнтер. — Они наступают мне на пятки, требуют действий. А если произойдет ещё одно убийство, Шейн?

— Убийств больше не будет.

— Губернатор угрожает провести независимое расследование.

— Пусть проводит. Этим он никого не напугает. Продержись двадцать четыре часа.

Пейнтер нерешительно глянул на часы:

— Сейчас уже больше одиннадцати.

— Завтра в полдень. — Шейн сделал шаг в сторону двери и, ещё раз взглянув на расстроенное лицо Пейнтера, скрылся за ней.

Через несколько секунд он вернулся и, просунув голову в дверь, сказал:

— Если согласен работать со мной, то мог бы помочь в одном деле.

— В каком?

— Сними отпечатки пальцев у шофера и проверь их у парней из ФБР в Нью-Йорке. Мне надо знать, не был ли он судим.

Пейнтер кивнул.

В Майами Шейн припарковал машину перед отелем, дежурный клерк сказал, что Тони конверт забрал, но передать ничего не просил.

Он поднялся в номер, решив слегка подлечить свой ноющий бок несколькими глотками неразбавленного коньяка. Потом позвонил в бюро найма сестер милосердия.

— Говорит мистер Шейн, частный детектив. Сейчас я расследую дело, в котором замешана одна из ваших сестер. Не могли бы вы сообщить мне фамилию и домашний адрес девушки, которую вы направили к больному по фамилии Брайтон сегодня утром?

Приятный голос попросил его подождать.

— Мисс Миртл Годспид, сообщил голос через некоторое время, указав также адрес в северной части города. Поблагодарив, Шейн повесил трубку.

Отхлебнув коньяка, он вернулся вниз к своей машине. Как ни хотелось ему побыть немного в покое, он должен был действовать быстро. Чувствуя невыносимую боль в плече, он включил передачу и повел машину одной рукой.

Доехав до Двадцать четвертой улицы, он остановился возле трех небольших домиков. Выйдя из машины, он направился к домику посередине.

Шторы на окнах были опущены, и на стук Шейна никто не ответил. Зайдя за угол, он обнаружил окно, в которое была видна гостиная, где царил идеальный порядок. Подойдя к задней двери, Шейн убедился, что она заперта. Достав из кармана отмычку, он без особых трудностей открыл её. Из соседнего дома показалась женщина и с любопытством посмотрела на него. Когда он открыл дверь, она, перейдя двор, подошла к нему. Он остановился в ожидании. Это была пожилая полная женщина с растрепанными волосами и недружелюбным взглядом.

— В доме никого нет. Что вам нужно?

— Я сыщик, — представился Шейн. — Кто здесь живет?

Быстро отступив от него, женщина отвела глаза в сторону:

— Мисс Годспид. У неё неприятности.

— Не знаю, — коротко ответил Шейн. — Она живет одна? Что вы можете о ней рассказать?

— Совсем одна. Она неразговорчивая соседка, но ничего плохого о ней не скажу. В последнее время, правда, раз вы уж так интересуетесь, у неё в доме происходят не совсем обычные вещи. Я даже не уверена, одна ли она живет.

Сообщение пожилой женщины показалось Шейну несколько загадочным. Закурив, он небрежно спросил:

— О каких необычных вещах вы говорите?

— В дом приходят люди, потом уходят. Это случается даже ночью. Трудно сказать, кто сейчас в нем обитает.

— Как долго это длится?

— Уже пару дней. Вернее, ночей… Совсем не похоже на мисс Годспид.

Кивнув, Шейн заявил:

— Я хочу посмотреть, что там. Пройдите со мной, тогда в случае пропажи чего-нибудь у меня будет алиби.

Женщина с любопытством последовала за ним.

Каких-либо следов беспорядка в доме не было. Кухня и спальня находились в идеальном состоянии. Одеяла и простыни на кровати были откинуты назад, как это бывает при поспешном вставании. На спинке стула были развешаны различные предметы женского туалета. Стоя в дверях, соседка указала на фотографию в рамке на туалетном столике:

— Её фото.

Шейн взглянул на снимок. Это была не та девушка, которая сегодня утром назвала себя Миртл Годспид. Он кивнул с притворным равнодушием, продолжая обследование комнаты, но больше ничего интересного ему обнаружить не удалось.

В гостиной на столике лежала красочная брошюра судоходной компании, в которой описывались красоты Кубы для желающих провести там отпуск.

Взяв на заметку название этой компании, Шейн ещё некоторое время бродил по комнате.

— Всё как будто, в полном порядке. Больше мне здесь нечего делать. Слегка приподняв брюки, он шагнул в сторону ванной и сказал: — Мне нужно зайти на минутку, пока туалет рядом.

Женщина со смущенным видом заторопилась прочь из гостиной. В ванную Шейн, однако, не пошел. Вернувшись в спальню, он забрал со столика фотографию Миртл Годспид и сунул её под пиджак. Потом, всё же заглянул в ванную и, спустив воду в унитазе, вышел из дома небрежной походкой. Под бдительным взглядом соседки он запер дверь. С серьезным видом поблагодарив её за помощь, он подошел к машине и поехал в деловую часть города, где, как гласила красочная туристская брошюра, продавались билеты на суда, отправляющиеся на Кубу. Последнее судно отплыло из Майами в Гавану накануне утром, но клерк не мог вспомнить среди множества людей пассажирку по фамилии Годспид. По настоянию Шейна был принесен список пассажиров, но результаты проверки также оказались отрицательными. Лишь когда Шейн показал фотографию, клерк сразу вспомнил, что этой пассажирке он продал билет два дня назад.

Сегодня, однако, судно стояло уже в порту Гаваны, и Шейну пришлось переправить туда фотографию самолетом, чтобы члены команды смогли опознать девушку. Плечо его болело всё сильнее, и с осунувшимся от боли лицом он вернулся к себе в отель.

— Мистер Шейн! — поманил его пальцем дежурный клерк. — Только что по телефону для вас передали срочное сообщение, просили позвонить в отель «Эверглейдс», в номер шестьсот четырнадцать.

Поблагодарив клерка, Шейн обратился к девушке-телефонистке и попросил соединить его.

На другом конце провода послышался металлический голос Рэя Гордона:

— Это ты, Шейн? Мне нужно видеть тебя немедленно.

— Понятно.

— Приходи как можно быстрее. Я жду.

Еще раз сказав: «Понятно», Шейн повесил трубку. Вытерев левой рукой пот со лба, он вышел из гостиницы и оказался под палящим южным солнцем. Нестерпимая боль снова пронзила плечо. Он быстро зашагал в направлении отеля «Эверглейдс», стараясь держаться у края тротуара, чтобы не задеть больной рукой прохожих.

Поднявшись на лифте, он прошел по коридору до номера 614.

Дверь открыл Гордон. Его охранник Дик стоял в центре комнаты. Глаза гангстера напоминали узкие желтые щелки, на одутловатом бледном лице застыло выражение какого-то непонятного торжества. Его правая рука сжимала люгер, дуло которого было направлено в живот Шейну.

— Подними руки, — приказал Гордон.

Шейн поднял левую руку к потолку. Подойдя вплотную, Гордон тщательно обыскал его.

— Расслабься, Дик, — бросил он, — легавый чист.

Потом, мягко ступая на пятки, он обошел вокруг Шейна. Лицо Гордона ничего не выражало, хотя губы были вытянуты.

— Ты, вонючий двурушник, — сказал он и кулаком, похожим на булыжник, ударил Шейна в лицо.

XII

Голова Шейна запрокинулась назад, с глухим стуком ударившись о стену. Отведя левую руку, он оттолкнулся от стены и вновь принял вертикальное положение. Из рассеченной верхней губы потекла тонкая струйка крови.

Гордон ударил его снова, на этот раз ладонью. Голова Шейна вновь запрокинулась, но теперь он сумел удержаться на ногах. Опустившись в кресло, молодой гангстер настороженно наблюдал; в глазах с желтоватым отливом застыло удовлетворение.

Его люгер по-прежнему смотрел в живот сыщику.

— Это будет тебе дорого стоить, Гордон, — предупредил Шейн. Кончиком языка он облизал разбитую губу.

Новый удар пришелся ему между глаз. Не удержавшись, он попятился назад, потом, широко расставив ноги, тряхнул головой:

— Что тебе надо? Может, объяснишь?

— Вот я и объясняю. — Гордон вновь ударил его раскрытой ладонью, отбросив к стене.

В глазах сыщика горела ненависть, левая рука сжалась в кулак. Однако не замечать люгер и нервно подрагивающие губы Дика он не мог. Отступив назад, Гордон скользнул по нему жестким взглядом:

— Теперь тебе ясно, чего ты избежишь, если всё расскажешь?

— Что тебе от меня нужно? — повторил Шейн. — Чтобы я декламировал стихи?

— Шутник, вы только послушайте. — Гордон шагнул вперед и снова ударил его.

Левая рука Шейна опустилась вниз и в поисках опоры ухватилась за спинку стула. Он кивнул:

— Не могу без шуток.

— С Рэем Гордоном шутить бесполезно.

— Если бы я знал, о чём ты говоришь, — сказал Шейн, — мы могли бы найти общий язык.

— Почему ты скрыл, что работаешь на других, когда появился у меня? Выманил две косых. Решил, наверное, что будешь теперь наслаждаться жизнью?

— Я ни на кого не работаю.

— Лжешь. Сегодня утром ты был в доме Брайтонов — Гордон в очередной раз наотмашь ударил сыщика.

Шейн отшатнулся назад и начал медленно оседать на пол. Стукнувшись о паркет раненым боком, он застонал от боли.

Отведя ногу назад, Гордон пнул его в живот, потом ударил носком ботинка в лицо.

— Это только начало, — бесстрастным голосом объявил он.

Из глубокой раны на щеке Шейна на ковер брызнула кровь. Неуверенно проведя по ковру левой рукой, он приподнялся и сел. Сквозь распухшие губы он процедил;

— Не начинай того, чего не сумеешь кончить, подонок.

Сев на стул, Гордон посмотрел на него, гадко улыбаясь:

— Я бы с наслаждением убил тебя, Шейн, но, к сожалению, пользы мне от этого не будет. Однако я способен сделать так, что ты сам захочешь быстрее подохнуть, если не расскажешь все.

— Я никогда не умел отгадывать загадки. — Шейн харкнул на ковер слюну, обильно смешанную с кровью.

— Те, кто пытался меня обмануть, — сказал Гордон, — давно уже отправились к праотцам.

— Со всеми, кто пытался убить меня, — парировал Шейн, — я рассчитывался сполна.

— Ха-ха! Ты слишком долго имел дело с недоумками и сам стал таким же. Прежде чем я покончу с тобой, ты будешь горько жалеть, что твоя шлюха-мать родила тебя в канаве…

Опираясь на левую руку, Шейн сделал попытку броситься на Гордона. Не вставая со стула, тот поднял ногу и пинком отбросил его назад. Потом, поднявшись, с издевкой бросил:

— Ну?

Шейн произнес разбитыми губами:

— Ещё парочка таких ударов, и я не смогу ответить ни на один из твоих вопросов.

Протянув руку, Гордон с силой ухватил пальцами рыжую шевелюру сыщика. Он приподнял его за волосы и прижал к стене.

— Что за дела у тебя с семейством Брайтонов?

— Никаких дел.

— Снова лжешь. — Гордон с усмешкой отвел назад ногу-

Шейн торопливо сказал:

— Хорошо, хорошо. Что тебя интересует?

— Вот это лучше. — Гордон сел. — Что ты выяснил о Хендерсоне?

— Ничего.

— С такими ответами ты долго не протянешь.

— Тебе хочется, чтобы я что-нибудь придумал?

— Какие распоряжения они сделали насчет картины?

— Кто они? О какой картине идет речь?

— Ладно, легавый. Если ты того желаешь. — Наклонившись над Шейном, он обрушил на него свой огромный кулак.

Дик поднялся с кресла и с горящими от возбуждения глазами подошел к лежавшему на полу неподвижному телу сыщика.

— Обыщи его, — коротко приказал Гордон.

Раскурив сигару, он молча наблюдал, как ловкие пальцы его молодого напарника выворачивали карманы Шейна, высыпая их содержимое на ковер. В них была мелочь, держатель с ключами, отмычка, перочинный нож и носовой платок не первой свежести. Из внутреннего кармана пиджака Дик вытащил телеграмму, адресованную миссис Брайтон и обнаруженную Шейном в её комнате, а также телеграмму, извещавшую о скором прибытии Хендерсона.

Мышцы лица Гордона подергивались, когда он читал два этих сообщения.

— Легавый болтал, что ничего не знает о Хендерсоне, — злобно заметил он, набирая номер телефона компании «Пан-Америкен», чтобы узнать время прибытия самолета ИЗ Джэксонвилля. Из его рта вырвался поток грязных ругательств, когда ему сообщили, что самолет приземлился пятнадцать минут назад.

Круто повернувшись, он скомандовал Дику:

— В аэропорт. Попробуем перехватить его.

Бандит показал глазами на Шейна:

— Что будем делать с этим трупом, босс?

— Пусть валяется. Нам надо спешить. Если мы поймаем Хендерсона, он больше нам не потребуется. — Вдвоем они заторопились из номера, оставив Шейна на измазанном кровью ковре.

Прошло не менее часа, прежде чем сыщик сделал слабую попытку шевельнуться. Застонав, он неловко повернул правую руку и от пронизывающей боли сразу же пришел в себя. Вновь застонав, он поднял другую руку и осторожно ощупал свое изувеченное лицо. Кровь подсохла, и Шейн в конце концов решил, что ни одна из существенных деталей его тела не утрачена. Неимоверным усилием воли он заставил себя встать на колени, затем поднялся на ноги. Оба глаза заплыли, и он с трудом различал предметы. Добравшись до ванной, он открыл кран с холодной водой и смочил полотенце. Потом, выпив несколько стаканов холодной воды, решил, что вопреки всему выживет. Через несколько минут он возвратился из ванной в гостиную. Содержимое его карманов по-прежнему валялось на ковре. Когда он нагнулся, чтобы собрать разбросанные вещи, в глазах у него потемнело и он вынужден был некоторое время стоять неподвижно на коленях. Шейн не удивился, а лишь кивнул головой, увидев, что обе телеграммы исчезли, потом, рассовав вещи по карманам, вновь встал на ноги. Когда он спускался на лифте и затем шел через вестибюль, люди взирали на него с изумлением. Карл Болтон обменивался шутками с телефонисткой, когда Шейн помахал ему рукой.

— Боже мой, Майк! — воскликнул он. — Я не знал, что в городе появился Джо Луис.

Шейн сделал попытку усмехнуться, но она оказалась слишком болезненной. Он сказал:

— Послушай, Карл, помнишь, я просил тебя подыскать компромат на жильцов из шестьсот четырнадцатого?

— Конечно. — Чтобы скрыться от любопытных взглядов, они встали за высокой пальмой в медном бочонке.

— Что-нибудь нашел?

Наморщив упитанную физиономию, Болтон отрицательно покачал головой.

— Старался, но чернухи найти не удалось. Дочка вы ехала вчера. Они взяли напрокат автомобиль и погрузили её барахло.

Шейн кивнул:

— Ладно, Карл, пока забудь о них. Если соберутся съезжать, последи за ними.

— Понял. Только скажи, что это за чёртовщина, Майк? Ты выглядишь так, будто…

— Гордон за всё заплатит с лихвой, — негромко пообещал Шейн. — Заплатит, прежде чем уберется из города. — Он вышел, провожаемый недоуменным взглядом Карла Болтона.

До отеля, Шейн добрался на такси. При виде его дежурный клерк начал издавать возбужденные восклицания, но Шейн прервал его, спросив насчет пакета. Да, пакет оставили, и сейчас он находится в сейфе, сказал клерк. Принес его тот же человек, который утром заходил за конвертом.

Сквозь щелочки заплывших глаз Шейн наблюдал, как клерк извлекает из сейфа пакет, оставленный ему Тони. Под слоем коричневой бумаги был туго свернутый холст. Расстелив картину на столе, Шейн начал внимательно её разглядывать. Большого впечатления она на него не произвела. На ней были изображены пухлые розовые херувимчики, перед которыми на грубом топчане из досок лежал бородатый мужчина. Над мужчиной склонилась женщина, держа у его губ сосуд с вином. Цвета на картине были спокойными; коричневые и серые тона гармонично сочетались.

Добавив в стакан ещё немного коньяка, Шейн стал размышлять о том, могла ли эта непрезентабельная картина послужить причиной двух убийств. Он молча смотрел на неё, и вскоре ему показалось знакомым лицо женщины. Это обстоятельство вызвало у него некоторое беспокойство, поскольку ни одна женщина его круга не могла попасть на картину, если это было действительно творение старого мастера. Закрыв глаза, он попытался сосредоточиться на этой интересной проблеме и отвлечься от всего постороннего. Перед его мысленным взором возник образ рыжего веснушчатого ирландского мальчика, стоящего на коленях возле своей матери в католической церкви. В его ушах звучал приглушенный голос священника, и луч света, проникавший сквозь цветные оконные стекла, освещал фигуру мадонны. Шейн приоткрыл глаза и снова уставился на картину. Не совпадающие в деталях, в целом черты лица этой женщины были такими же, как у запомнившегося ему с детства лица Богоматери. Наклонившись, он прочел в нижнем правом углу холста подпись: «Р. М. Робертсон».

Он осторожно закатал холст и вновь обернул его бумагой. Потом спустился в вестибюль, где попросил клерка забыть о пакете и о его, Шейна, появлении здесь, в отеле, в это время. Когда клерк согласно закивал, Шейн вышел из отеля со свертком под мышкой.

Путь до студии Пелхэма Джойса на Флаглер-стрит занял у него вдвое больше времени, чем в прошлый раз. В глазах у него темнело, предметы двоились, но он упрямо шел вперед. Войдя нетвердым шагом, он бросил сверток на колени Джойсу:

— Скажите, что вы обо всем этом думаете.

В углу студии стояла пыльная кушетка, на которую Шейн успел сесть, прежде чем у него подкосились ноги.

Развернув холст, Джойс кивнул и поджал губы.

— Превосходное подражание Рафаэлю. И конечно, художник — Робертсон. Боже мой, как он умеет уловить дух великого маэстро, его стиль — тональность, цвет, гармонию, великолепную композицию!

И главное, это не копия картина сама по себе произведение искусства, я никогда не видел оригинала, но уверен, что его не существует.

Опершись на локоть, Шейн спросил:

— Каким образом эксперт отличит её от подлинного Рафаэля?

— Естественно, с помощью подписи, — ответил Джойс.

— Предположим, — медленно сказал Шейн, — птичка, которая написала эту картину, поставила своей лапкой подпись Рафаэля и затем попыталась выдать её за подлинник?

— Такие попытки предпринимались часто и всегда оказывались безуспешными. Пелхэм усмехнулся беззубым ртом. — Существует целая система контрольных тестов, которые применяются в подобных случаях. Возраст холста, качество и состав красок, воздействие на них времени целых столетий. Этот холст, например, был изготовлен недавно, что сразу заметно. — Отвернув край картины, он глянул на её обратную сторону.

Шейн не отрывал от него пристального взгляда. Когда старик выпрямился, на его лице была странная смесь недоумения и раздражения.

— Какой-то идиот, — пробормотал он, — из кожи лез вон, чтобы придать картине видимость подлинника.

— Что бы вы сказали, если бы под подписью Робертсона обнаружился подлинный автограф Рафаэля?

Дрожа всем телом, Пелхэм Джойс вновь склонился над холстом.

Откинувшись назад, Шейн закрыл глаза.

— Вы вспоминаете наш вчерашний разговор? — спросил он. — Вы сказали тогда, что самый простой способ контрабандного провоза бесценных картин через таможню — это нанесение чужой подписи на оригинальную и объявление картины копией.

Джойс слышал его, но с ответом не торопился. Он возбужденно облизывал губы и прерывисто, шумно дышал.

Наконец, выпрямившись, он устремил на сыщика свои блестящие глаза.

— Видит Бог, мой мальчик, видит Бог. Если под этим мазком подлинная подпись Рафаэля, ты сделал величайшее открытие.

— Вы знакомы с оригинальной подписью маэстро?

— Безусловно. У меня фотографии многих его знаменитых полотен. Боже мой, Майкл Шейн, где ты раздобыл этот шедевр?

Приподнявшись на пыльной кушетке, Шейн поведал старому художнику все, что ему было известно о картине, а также о своих подозрениях и догадках. Он пошел даже дальше и под великим секретом раскрыл план своих действий на завтра. Пелхэму Джойсу Шейн отводил в нем важную роль, и старик закудахтал от удовольствия, когда тот объяснил, каких действий он от него ожидает. Потом Шейн встал и вышел из студии, оставив картину у Джойса. Он сообщит, когда она ему снова понадобится, сказал он.

На улице мальчишки продавцы газет выкрикивали сенсационную новость об ограблении средь бела дня знаменитого знатока искусства Д. К. Хендерсона. Купив газету, Шейн пробежал глазами заметку. Неопознанный преступник набросился на мистера Хендерсона, когда тот покидал аэропорт, и выхватил у него из рук рулон с картиной. Мистер Хендерсон отказался назвать даже приблизительную стоимость похищенного полотна. Каких-либо свидетелей нападения бандита-одиночки не оказалось. Когда по пути Шейну попалась небольшая гостиница, где его не знали в лицо, он открыл дверь и, подойдя к стойке администратора, представился мистером Смитом. Заплатив за номер вперед, он поднялся этажом выше и, не раздеваясь, забрался в постель.

XIII

Он спал четыре часа и, проснувшись, мучительно вспоминал, что с ним случилось и почему он не выбрал самого простого выхода и не умер.

Он вспомнил о происшедшем, когда включил свет, и понял, почему продолжат жить, когда вспомнил Гордона. Он вдруг с удивлением почувствовал, что голоден, и первым его осознанным действием был звонок в ресторан гостиницы с просьбой принести в номер обед. В ожидании еды он позвонил в свой отель дежурному клерку.

— Вам звонили дважды, мистер Шейн, — сообщил клерк. — Оба звонка, наверное, достаточно важные. Один — из судоходной компании «Тропикал». Я записал, что они просили вам передать.

— Читайте.

— Одну минутку. «Стюард узнал на фотографии мисс Нэри Грей. Сегодня утром она сошла на берег, чтобы провести на Кубе свой отпуск. С ней можно связаться через «Америкен экспресс». Это все. Другой звонок…

— Подождите, — прервал его Шейн. — Я в состоянии обсуждать вопросы лишь по очереди, один после другого. Направьте телеграмму мисс Мэри Грей. Записывайте: «Вы уже замешаны одном убийстве. Можете предотвратить гибель других людей, если согласитесь сотрудничать мной. Телеграфируйте, мой счет, причину вашего путешествия вымышленным именем, кто, почему финансирует вашу поездку?» Перечитайте мне её.

Когда клерк закончил читать телеграмму, Шейн попросил немедленно отправить её и ответ, когда он поступит, держать при себе. Потом он спросил.

— От кого второй звонок?

— От мистера Пейнтера из Майами-Бич. Примерно час назад. Он просил немедленно связаться с ним.

Поблагодарив клерка, Шейн положил трубку и, услышав негромкий стук, подошел к двери и слегка приоткрыл её. В коридоре стоял официант из ресторана гостиницы с заказанным обедом. Он впустил официанта и, пока тот расставлял на столике посуду, позвонил Питеру Пейнтеру. Голос полицейского был взволнованным:

— Шейн! Я пытаюсь связаться с тобой всё утро. Хотел рассказать об отпечатках пальцев, о которых мы говорили сегодня.

— Удалось что-нибудь выяснить об Оскаре?

— Уйму интересного. Его выпустили из нью-йоркской тюрьмы три месяца назад, он сидел за умышленное убийство. Вся биография у него состоит из преступлений и отсидок, хотя в данный момент он вроде бы чист.

— Так, дай сообразить, — сказал Шейн. Он почувствовал, как болезненно запульсировала в его голове кровь. Информация об Оскаре была интересной. Возможно, это и было то недостающее звено, которое он искал. Пока он пытался собрать воедино все детали, Пейнтер нетерпеливо орал в трубку:

— Послушай, Шейн, если у тебя что-то есть, поделись со мной. Из-за проклятого ограбления в аэропорту на меня стали давить ещё сильнее. Ты слышал, конечно, у какого-то приезжего идиота из-под носа выхватили картину. Наверное, это связано с убийством Врайтонов. Мне как-то надо отвязаться от газетчиков.

Шейн усмехнулся в трубку. Он чувствовал, что стремительно приближается к решению головоломки.

— Подождем до завтра. До следующего полудня. Говори прессе что хочешь, но фактов не раскрывай. Разгадку я преподнесу тебе на блюдечке. Пока в цепочке нет лишь одного звена, здесь ты мне можешь помочь. Свяжись с администрацией тюрьмы в Нью-Йорке, поинтересуйся, по-прежнему ли Джулиус Брайтон сидит у них или уже выпущен.

— Джулиус Брайтон? Какое отношение он имеет к нашему делу?

— Не пытайся разобраться в том, чего не знаешь, — без церемоний оборвал его Шейн. — Узнай, что я прошу, и перезвони мне.

Назвав номер своего телефона, он повесил трубку.

Суп был густой, горячий и очень вкусный. Бифштекс, хотя и хорошо прожаренный, был всё же недостаточно мягким для изуродованных челюстей Шейна. После неудачных попыток прожевать хотя бы кусочек Шейн сдался и заказал вторую порцию супа.

Он заканчивал обед, когда раздался телефонный звонок. Звонил Пейнтер, у него была информация о Джулиусе Брайтоне. Ввиду серьезного заболевания его выпустили под честное слово за неделю до освобождения Оскара. Уже месяц полиции Нью-Йорка о нем ничего не известно, и сейчас его усиленно разыскивают за неявку в полицейский участок, где он должен отмечаться ежедневно.

Коротко поблагодарив, Шейн повесил трубку, оставив без внимания настойчивые требования Пейнтера объяснить ему все обстоятельства дела. Он закурил и задумался. В руках у него были все части головоломки, вопрос теперь заключался в том, как их соединить друг с другом. Он попытался сделать это, закрыв глаза и сконцентрировав всё внимание на проблеме. Задача оказалась не из легких, хотя, в конце концов, некоторые соображения у него появились, полностью удовлетворен он не был. Требовались ещё некоторые доказательства. Он вздохнул, понимая, что откладывать больше нельзя, что необходимо узнать, почему Оскар не позволил ему пройти в его квартиру. Требовалось выяснить, какой тяжелый предмет волокли вниз по лестнице между его первым и вторым визитами в квартиру над гаражом. Почему колени комбинезона были испачканы землей, а за манжеты набился чистый песок с пляжа. Его гипотеза покоилась на этом непрочном основании, и в таком виде он не мог поделиться ею с Пейнтером. Полицейскому требовались неоспоримые факты.

Поднявшись на ноги, Шейн с сосредоточенным видом вышел из номера. Приближалась развязка.

Ночной воздух приятно обдувал ему лицо, когда он шел по улице, направляясь к своей автомашине.

Она стояла на том же месте, где он припарковал её сегодня после телефонного разговора с Гордоном. Ему казалось, что с того момента прошло не меньше нескольких недель. Он медленно поехал в сторону дамбы, заглянув по пути в знакомый гараж с круглосуточным режимом работы, где позаимствовал лопату и тонкий стальной прут с заостренным концом. На небе блестел отраженным светом полумесяц, прикрытый рваными облаками; легкий бриз покрывал рябью поверхность залива Бискейн. Время перевалило за полночь, и движения транспорта почти не наблюдалось. К тому времени, когда Шейн достиг берега океана и повернул на север, ветер усилился, украсив поверхность воды белыми барашками волн. Он поехал ещё медленнее, глубоко вдыхая соленый морской воздух.

Поставив машину под пальмой, он достал из багажника лопату и стальной прут и по твердому песку вдоль кромки воды направился к особняку Брайтонов, до которого оставалось примерно четверть мили. Отлив обнажил обширные пространства сверкающего при лунном свете песка. Отсчитывая в уме узкие полоски частных пляжей, Шейн приближался к границе участка, на котором стоял особняк Брайтонов. Невысокая каменная стена шла перпендикулярно береговой линии, уходя в море футов на двадцать. Остановившись, Шейн прислонил к стене лопату. Сквозь колыхавшиеся на ветру листья высоких пальм виднелись смутные очертания дома Брайтонов. В одном из окон верхнего этажа, по-видимому, в комнате больного, горел тусклый свет. Гараж и расположенная под ним квартира были погружены во мрак.

Держа в здоровой руке заостренный стальной стержень, Шейн начал погружать его в рыхлый песок через каждые два фута. Начав от верхней линии прилива, он вскоре дошел до стены и двинулся в обратном направлении. Стальной прут легко, без усилий входил в сырой песок, достигая глубины примерно в один фут.

Большего Шейну не требовалось: Оскар, судя по всему, не принадлежал к категории людей, которые станут копать глубже, чем необходимо. Хотя железный стержень упорно не желал натыкаться на что-либо более твердое, чем песок в душе у него сохранилась уверенность, что он не ошибся, что по-другому дело обстоять не могло. У каждой загадки должно быть свое логическое объяснение, однако материальное подтверждение никогда не является лишним.

Он двигался по линии примерно в шести футах от нижней границы отлива, когда его щуп натолкнулся на находившийся, на небольшой глубине, твердый предмет. Опершись о стальной стержень, Шейн тяжело дышал от усталости. Отдохнув, он вновь заработал стержнем оконтурив грубый прямоугольник размером примерно два фута на четыре.

Оставив стержень в песке, он сходил за лопатой и неловко, одной рукой, начал снимать слой песка с предмета, оказавшегося окованным сталью сундуком. Достав карманный фонарик, Шейн направил на сундук луч света. Потом быстро выключил его и, опустившись на колени стал руками удалять песок с замка. Когда с помощью стального стержня ему удалось сломать замок и открыть крышку, в лицо ударил тошнотворный, чуть сладковатый запах. Зажмурившись, он отвернулся, закашлялся и несколько раз сплюнул. Вновь достав фонарик, он направил его луч на открытый сундук.

Внутри лежал обнаженный труп мужчины. Нелепо скрюченное тело ухитрились поместить в тесном и коротком ящике. Шейн обратил внимание на хорошую сохранность покойника, что указывало на использование бальзамирующих препаратов. Возможно, подумал он, роль эту сыграла соленая морская вода. Шейн недолго размышлял над своей находкой. Опустив крышку сундука, он торопливо набросал на него песок, понимая, что приближающийся прилив скроет к утру все следы его деятельности. Вернувшись к автомобилю прежним путем, он поехал в Майами в свой новый отель, откуда тотчас же позвонил дежурному клерку в постоянное место своего проживания.

Ему не терпелось узнать ответ на телеграфный запрос на Кубу. Ответ поступил, и он попросил дежурного зачитать его.

«Не понимаю ваших слов причастности убийству. Мне нечего скрывать Моя поездка оплачена мисс Гордон, желавшей занять мое место медицинской сестры для данного пациента, по личным причинам мне неизвестным. Схожу ума беспокойства. Объясните всё или мне лучше вернуться Миртл Годспид».

Шейн попросил клерка отправить ей телеграмму с советом не беспокоиться, но быть готовой к возвращению, чтобы в случае необходимости выступить в роли свидетеля.

Потом он лег и сразу же уснул. Теперь у него были не только догадки и подозрения — он располагал фактами, законченным делом, которое мог преподнести на блюдечке Пейнтеру, преподнести, как только рассчитается с несколькими лицами.

XIV

На следующее утро Шейн проснулся рано. Все члены его тела оцепенели и нестерпимо ныли, но опухоль с лица почти спала. Предпринятый им весьма болезненный осмотр правого бока и руки убедили его в том, что по крайней мере ещё несколько часов он сможет обойтись без врачебной помощи. Он позвонил парикмахеру и попросил подняться к нему и побрить, одновременно заказав в номер завтрак и утреннюю газету. Пока его намыливали и скребли щетину, он просматривал заголовки. Большая часть информации на первой странице была посвящена похищенному шедевру. Подчеркивалось то обстоятельство, что Хендерсон действовал как агент Брайтона, и газета задавалась вопросом, не существует ли связи между пропавшей картиной и насильственными смертями в особняке Брайтонов.

Сделав всё возможное чтобы очистить от щетины изуродованное лицо Шейна, парикмахер закончил работу в тот момент, когда официант вносил в номер завтрак. Пережевывая еду и прихлебывая горячий кофе, Шейн продолжал читать интересующие его новости, в которых под разными углами рассматривалось самоубийство доктора Педикью. Губернатор Флориды ещё раз выступил с угрозой провести расследование компетентности высших полицейских чинов, удвоив при этом награду за содействие в раскрытии преступления. Сумма награды, предложенная Пейнтером, не изменилась. В заявлении для печати он дал честное слово, что тайна будет раскрыта сегодня к полудню.

Просмотрев газету и покончив с завтраком, Шейн прилег и закурил. Прищурив глаза, он прикидывал в уме детали своих планов на будущее. Многое зависело от простого везения и его способности убеждать. Он нахмурился, мысленно представляя реакцию различных действующих лиц, подумав о мерах, которые следует предпринять на случай непредвиденных обстоятельств. Докурив сигарету, он поднялся и подошел к телефону. Номер Брайтонов в книге абонентов отсутствовал, и он позвонил в справочное. Потом набрал номер особняка Брайтонов и попросил позвать мистера Монтроуза. Когда тот взял трубку, сказал, что говорит он, Шейн.

Услышав вопросительное «да» (по тону, правда, можно было предположить, что Монти предпочел бы сказать: «Ну и что из этого?»), Шейн продолжал:

— Какое ужасное происшествие с Хендерсоном! Похищение бесценного шедевра. — На этот раз «да» мистера Монтроуза было произнесено с утвердительной интонацией.

— Интересно, это действительно был Рафаэль?

Мистер Монтроуз осторожно признал, что он подобной возможности не исключает.

— Я, — сказал далее Шейн, — поддерживаю контакт с лицами, у которых в настоящий момент находится картина.

Изумленный вздох мистера Монтроуза подтвердил предположение Шейна, что сегодня его собеседник — само внимание.

— Вы?!

— Мне поручили вести переговоры о возвращении картины, — невозмутимо продолжал Шейн.

На другом конце провода мистер Монтроуз возбужденно спросил:

— На каких условиях?

— Вы имеете полномочия действовать от имени мистера Брайтона?

— Да, конечно. У меня законные полномочия. Однако я вас не понимаю.

— Мой клиент — некий мистер Рэй Гордон из Нью-Йорка, — сообщил Шейн. — Он выдвигает вполне разумные условия, поскольку хочет избавиться от полотна, пока оно не сожгло ему руки. Он просит десять тысяч наличными.

Снова послышался вздох, причем Шейн затруднился определить, означал он облегчение или гнев. После непродолжительной паузы последовал осторожный ответ мистера Монтроуза:

— Сумма неоправданно велика.

— Давайте говорить начистоту, — произнес Шейн. — Вы отлично знаете — это баснословно дешево.

— Но всё же это… несправедливо.

— О какой справедливости идет речь? Вам известно, что картина стоит в десятки, а может, в сотни раз дороже. Но она горячая, и Гордон абсолютно прав, стремясь от неё поскорее избавиться. Кроме цены, которую я назвал, его условия таковы, — быстро продолжал Шейн, — одно слово полиции, и больше вы никогда не увидите Рафаэля. Я принесу вам полотно сегодня в одиннадцать тридцать — секунда в секунду.

Не уверен, пойдет ли со мной клиент, но крутые парни будут расставлены повсюду. Так что давайте играть честно. Приготовьте деньги мелкими купюрами. С вами будет Хендерсон, он сможет подтвердить подлинность шедевра. Значит, в одиннадцать тридцать! Мы имеем дело с динамитом, и взрыватель должен быть установлен предельно точно.

— Понимаю. Я… я согласен на ваши условия. Деньги будут готовы, и я торжественно обещаю держать всё в строгом секрете.

— Да уж, постарайтесь, — резко сказал Шейн.

Положив трубку, он вернулся к кровати и закурил очередную сигарету. Затем вновь позвонил в отель «Эверглейдс» и попросил соединить его с номером 614. На звонок ответил Гордон.

— Говорит Шейн.

Последовало молчание. Потом Гордон проговорил:

— Понял. Продолжай.

— Что мне могут предложить за подлинник Рафаэля? — На другом конце провода послышались грязные ругательства, однако Шейн с насмешливой интонацией в голосе прервал их: — Так-так. Успокойся, умная голова.

Ругательства возобновились с новой силой. Дождавшись, когда их запас у собеседника истощится, Шейн благодушно сказал:

— Твоя драгоценная картина находится у мистера. Монтроуза в особняке Брайтонов. Но он… её боится. Такие вещи для него слишком опасны и непривычны, особенно с учетом последних событий. Он хочет продать её тому, кто даст больше. И побыстрее. Какова твоя цена?

— Пусть он подавится своей картиной. Я не собираюсь её покупать.

Ты уже вложил в неё две косых, — напомнил ему Шейн, — а кроме них уйму времени и энергии. В общем, ты понимаешь, что я имею в виду. Можно договориться с Монтроузом за десять тысяч.

— Десять косых? Да это даже не десять процентов…

— Именно тебе и нельзя упускать шанс. У Монтроуза просто поджилки трясутся от страха. Для смелого парня вроде тебя это буквально золотая жила.

— Каков план действий? — резким голосом спросил Гордон.

— Встретимся в доме Брайтонов. Сделкой займусь я персонально. Ты подъезжай к главному входу к одиннадцати сорока, то есть без двадцати двенадцать, с десятью кусками. Если хочешь, можешь прихватить своего прыщавого с люгером, а также специалиста-искусствоведа. Я буду ждать.

— Если ты приготовил ловушку, — пригрозил Гордон, — я выпущу из тебя кишки.

— А я выпущу твои, — хладнокровно предупредил его Шейн, — если ты подъедешь к особняку Брайтонов хотя бы минутой раньше или позже одиннадцати сорока.

— Для чего такая точность? Здесь что-то нечисто!

— Тебе это незачем знать. Ты будешь играть по моим нотам или не играть совсем.

Гордон молчал, и тогда Шейн произнес:

— Послушай ты, мразь. Я разговариваю с тобой только потому, что хочу немного заработать. Но уговаривать тебя я не собираюсь. Ты можешь соглашаться или нет — это твое дело.

— Согласен, — глухо сказал Гордон.

— Значит, одиннадцать сорок, — повторил Шейн и положил трубку.

Чувствуя усталость и боль во всем теле, он подошел к кровати и прилег. Оставалось ещё позвонить Пейнтеру, но перед разговором с ним он решил подкрепиться изрядной порцией спиртного. С трудом поднявшись, он снова подошел к телефону и попросил принести ему в номер мартеля. Когда официант принес бутылку, он сел на краешек кровати и выпил прямо из горлышка.

Божественный напиток сделал свое дело. Вскоре он почувствовал себя прежним Шейном и, подняв трубку, набрал номер шефа сыскного бюро Майами-Бич.

Голос Пейнтера был нервным и утомленным. Когда Шейн назвал себя, он воскликнул:

— Уже больше десяти часов!

— Всё идет по плану, — успокоил его Шейн. — Но ты оказывается, большой скупердяй. Пока я не встречал в газетах сообщений, что ты увеличил свою личную премию за поимку преступника.

— Но ведь власти штата предлагают две тысячи!

— А твоя премия — какие-то ничтожные двести пятьдесят. Неужели раскрытие преступления года ты оцениваешь жалкими грошами? При этом вся слава достанется тебе.

— Вся слава? — Голос Пейнтера звучал так, словно его душат.

— Именно. Мне реклама ни к чему, моему бизнесу она даже вредна. Я предпочитаю наличные.

— Сколько? — испуганно спросил Пейнтер.

— Я предлагаю тебе удвоить премию. Дай гарантию, что мне в карман попадет всё до последнего цента, и тогда имя Шейна вообще не будет упомянуто.

— Пять сотен? — переспросил полицейский. — Для меня это слишком много.

— Неужели такое дело не стоит пятисот долларов? — резко спросил Шейн.

— Конечно, но…

— Оно не будет стоить тебе и десяти центов, если преступление раскроют у тебя под носом. Но в этом случае ты даже не будешь назван.

— Это шантаж, — запротестовал Пейнтер.

— Называй как угодно, мне нужны деньги. Подумай над моим предложением, приятель. Соглашаешься или отказываешься?

На раздумье у Пейнтера ушло тридцать секунд, несчастным голосом он сказал:

— У меня безвыходное положение, Шейн. Говори, что надо делать.

— Так лучше. В доме Брайтонов есть твои люди?

— Один человек следит за порядком.

— Убери его. Пошли туда шесть — восемь человек в гражданском, пусть наблюдают за улицей. За всеми, кто выходит из дома. Незаметно расставь их и прикажи не выпускать никого с территории после одиннадцати тридцати. Ясно?

Пейнтер ответил, что ему всё предельно ясно.

— И не пускай за ворота ни одного корреспондента после этого времени. Прикажи обзвонить все газеты пусть пришлют своих лучших людей к тебе в офис к двенадцати часам. Обещай, что расскажешь им уникальную историю. Преступление года! Пусть гробовщик стоит наготове.

— Минутку! Ты обещал, что больше не будет убийств.

— Их и не будет! Будет лишь справедливая кара за совершенные преступления. В общем, тебе следует находиться вблизи особняка без четверти двенадцать. И ради Бога, не врывайся в дом с дивизией полицейских, пока не начнется стрельба. Иначе испортишь весь спектакль.

— Стрельба? Послушай, Шейн…

— Это только предположение. — Положив трубку, он подкрепил силы очередным глотком из бутылки. Потом, сунув её в карман, заторопился вниз, снова ощущая себя почти нормальным человеком.

У стойки администратора он рассчитался за принесенное ему в номер спиртное и пешком направился в студию Пелхэма Джойса. Старик встретил его в дверях в состоянии сильного возбуждения.

— Наверное, ты к этому приложил руку, — заметил он.

— Не понимаю, о чём речь.

— О некоем мистере Гордоне. Десять минут назад он позвонил, сказав, что я рекомендован ему как лучший знаток искусства в городе. Потом попросил, чтобы сегодня в полдень я поехал с ним по какому-то адресу и подтвердил подлинность Рафаэля. Сказал, что собирается приобрести полотно. Среди моих знакомых нет никого по фамилии Гордон.

Сев в кресло, Шейн громко рассмеялся:

— Я предложил ему привести искусствоведа по своему выбору-

— Значит, ты всё же причастен к этому делу?

— Абсолютно нет. Вашего имени я не упоминал Видимо, он сам навел справки. Но, клянусь Богом, лучшего эксперта для этого Рафаэля он не смог бы найти.

Вновь опустившись в кресло, он продолжал смеяться пока на лице Джойса не появилась улыбка понимания.

— С картиной ничего не случилось? — спросил Шейн.

Джойс подошел к столу, на котором лежало полотно, свернул его в трубочку и обернул коричневой бумагой. Взяв рулон, Шейн поблагодарил, сказав, что они встретятся около одиннадцати сорока.

Потом он вернулся в свой отель. Он невесело усмехнулся, когда, открыв дверь, увидел, что ночью в его отсутствие кто-то устроил в номере тщательный обыск, не потрудившись скрыть следы своих действий. Дверной замок на этот раз взломан не был, Мистер Рэй Гордон был джентльменом с солидным опытом в подобных делах.

Открыв холодильник, Шейн вынул баночку с салатом. Ожерелье из жемчуга было на месте. Поставив банку обратно, он сел среди беспорядочно разбросанных вещей и принялся в ожидании одиннадцати часов курить одну сигарету за другой.

Ровно в одиннадцать он встал и, держа под мышкой свернутую в рулон картину, вышел. В вестибюле он сказал дежурному клерку, что в его номере побывали грабители, и попросил прислать горничную навести порядок.

Потом он сел в машину и, неловко держа руль левой рукой, повел её по дамбе через залив Бискейн к дому Брайтонов.

XV

Остановившись возле въездных ворот, Шейн увидел двоих прогуливающихся пешеходов, в одном из которых он узнал полицейского детектива из Майами-Бич.

На пляже в купальном костюме бесцельно бродил ещё один тип, а четвертый стоял за гаражом, прижавшись к пальме. Во избежание случайностей полиция устроила надежную ловушку. Припарковав машину, Шейн поднялся по ступенькам веранды, держа в руках драгоценный сверток.

Открыв дверь, пожилая горничная сказала, что его ожидают в библиотеке. Когда Шейн шел через холл, часы показывали одиннадцать двадцать восемь.

При виде Шейна двое мужчин, один из которых был мистер Монтроуз, а другой, по всей видимости, Д. К. Хендерсон, поднялись с кресел. За ними на стуле с прямой спинкой сидел с флегматичным видом шофер Оскар.

— Мистер Шейн! — Мистер Монтроуз подался вперед, возбужденно потирая руки. Его глаза были прикованы к обернутому бумагой продолговатому предмету в руке Шейна. — Она при вас?

— Естественно. — Шейн неловко переместил сверток в правую руку, а левую протянул мистеру Монтроузу. Потом кивком головы указал на сумрачного шофера: — Что делает здесь эта обезьяна?

— Вы имеете в виду Оскара? Ха-ха! — В смехе мистера Монтроуза не было заметно веселья. — Я чувствовал понятное беспокойство, находясь в одиночестве с такой большой суммой денег. Поэтому, учитывая трагические события последних дней, попросил Оскара быть моим телохранителем, пока сделка не завершится.

— Деньги у вас при себе? — нетерпеливо спросил Шейн.

— О да, конечно. — Мистер Монтроуз похлопал себя по нагрудному карману пиджака. — А у вас эта… эта…

— Рафаэль, — подсказал Шейн. Подойдя к столу, он положил на него рулон.

Хендерсон сделал шаг вперед, и тогда мистер Монтроуз воскликнул:

— Ах, Боже мой, я забыл представить вам мистера ХендеРсона!

Кивнув искусствоведу, Шейн сказал:

— Проверьте картину и давайте кончать.

Облизав губы, мистер Монтроуз встал рядом с Хендерсоном, наблюдая, как тот разворачивает сверток. Он весь дрожал от возбуждения, глаза его лихорадочно блестели. Даже Оскар, казалось, почувствовал драматизм момента. Подойдя к столу, он оперся обеими руками о его край и с открытым ртом уставился на невыразительное сочетание тусклых тонов на холсте.

Быстрое дыхание Хендерсона сопровождалось странным немелодичным присвистом, исходившим из его ноздрей. Посмотрев несколько секунд на картину, он повернулся и кивнул мистеру Монтроузу:

— Она.

— Итак, я свои обязательства выполнил, — обратился к Монтроузу Шейн. — Разрешите получить деньги.

— Вы уверены в её подлинности? — спросил мистер Монтроуз искусствоведа. При виде этой невыразительной картины на его лице отразилось легкое разочарование.

Д. К. Хендерсон высокомерно заявил:

— Я не собираюсь рисковать своей репутацией, выдавая фальшивки за шедевры.

Дрожащими пальцами мистер Монтроуз ткнул в правый нижний угол:

— Но здесь стоит другая подпись.

Хендерсон снисходительно улыбнулся:

— Естественно, другая. Шедевру никто не позволил бы покинуть Европу. А если бы и позволили, таможенная пошлина равнялась бы целому состоянию. Я лично присутствовал при том, как поверх оригинальной подписи писали фамилию Робертсона. Если соскоблить её, вы сразу увидите подпись гениального мастера.

— Проклятие! — грубо прервал его Шейн. — Вы, кажется, собираетесь дать задний ход, Монтроуз? — он сделал такой жест, будто хочет забрать полотно.

— Нет, что вы! — взволнованно воскликнул мистер Монтроуз.

— Тогда давайте деньги, — проворчал Шейн.

Вздохнув, мистер Монтроуз сунул руку во внутренний карман пиджака. Его пальцы ласково погладили толстую пачку купюр. Пересчитав их под внимательным взглядом Шейна, он снова положил деньги в конверт.

— Я беру на себя огромную ответственность перед мистером Брайтоном, — произнес он. — Естественно, я хочу принять все меры предосторожности.

— Что вам нужно ещё, кроме слова Хендерсона?

Мистер Монтроуз продолжал крепко сжимать конверт обеими руками. Оскар отступил на два шага назад и не отрывал взгляда своих маленьких поросячьих глаз от неповрежденной левой руки Шейна.

— Я хочу, — извиняющимся тоном сказал мистер Монтроуз, — увидеть сам, как будет удалена ложная подпись и появится оригинальная.

— А почему бы и нет? — Шейн подался вперед и ухватился за конверт с деньгами в руках Монтроуза. Оскар тоже выдвинулся вперед, но на него никто не обратил внимания. — Начинайте, — распорядился Шейн, обращаясь к Хендерсону. — Соскоблите краску и докажите ему подлинность картины. А я тем временем вместе с Монтроузом буду держать конверт.

Бросив вопросительный взгляд на мистера Монтроуза Хендерсон спросил:

— Как полномочный представитель мистера Брайтона вы берете на себя всю ответственность?

— Да, конечно. Полностью. — Мистер Монтроуз трясся, как в лихорадке.

— Отлично. — Д. К. Хендерсон говорил подобающим случаю торжественным голосом. Достав из кармана перочинный нож, он раскрыл его. — Джентльмены, вы присутствуете при событии, равное которому посчастливилось наблюдать в этом столетии немногим.

Склонившись над холстом, он с величайшей осторожностью начал соскабливать сухую краску. Медленно, очень медленно под лезвием ножа стал обнажаться другой слой краски.

В комнате слышалось лишь хриплое дыхание мистера Монтроуза, наблюдавшего за движением ножа. Миллиметр за миллиметром под фамилией Робертсона стала проглядывать подпись Рафаэля.

Отступив на шаг, Шейн опустил конверт с деньгами себе в карман.

— Теперь вы должны быть полностью удовлетворены Монтроуз, — сказал он.

В раскрывшуюся дверь просунулась голова горничной:

— Некий мистер Гордон и два других джентльмена, — объявила она.

Мистер Монтроуз повернул голову к горничной, а Шейн воскликнул:

— Мой клиент! Он немного задержался, но он должен привести своего эксперта. Тот подтвердит подлинность картины, чтобы вы были абсолютно уверены в отсутствии обмана. Пригласите его, — приказал он горничной.

Он подошел к двери и, увидев входящего Гордона, усмехнулся. Молодой гангстер по имени Дик не отступал от него ни на шаг. Последним вошел Пелхэм Джойс. На его усохшем теле болтался костюм, оставшийся, по-видимому, ещё от дней юности.

— Мистер Монтроуз и мистер Хендерсон. Мой клиент мистер Гордон, — представил Шейн.

Гордон шагнул к столу и подозрительно глянул на картину.

— А это, — продолжал Шейн, беря за руку Джойса — известный художник и критик-искусствовед мистер Пелхэм Джойс.

Джойс чопорно поклонился. Хендерсон протянул руку и улыбнулся теплой, искренней улыбкой:

— Пелхэм Джойс? Рад видеть вас, сэр. Я счастлив познакомиться со столь известным знатоком искусства.

— Вы мне льстите, — коротко сказал Джойс. — Что здесь за суета с неизвестным Рафаэлем?

— Взгляните, сэр. — Хендерсон отошел на шаг в сторону, чтобы дать возможность Джойсу приблизиться к картине. Дик остановился позади, обмениваясь враждебными взглядами с Оскаром.

Стоя возле стола, Джойс разглядывал картину так, словно видел её впервые. Его губы шевелились, но вслух он молитвенно произнес лишь одно слово:

— Рафаэль!

— Мне удалось ввезти полотно в страну, поставив фамилию Робертсона поверх подписи мастера, — с важным видом объяснил Хендерсон. — Я только что соскоблил фальшивое имя.

Голос Джойса переполняли эмоции, когда он, обратившись к Гордону, заверил его:

— Подлинный Рафаэль.

Гордон хрипло спросил:

— Вы гарантируете подлинность?

— В подлинности картины нет ни тени сомнения. — Джойс говорил искренне и уверенно.

— Хорошо. — Губы Гордона — искривились, придав его лицу злобное выражение. Обращаясь к Шейну, он сказал — Хотя я предпочел бы не иметь с тобой никаких дел…

Шейн прервал его, подняв руку и многозначительным кивком указав на дверь. После некоторого колебания Гордон вслед за ним вышел в холл.

Когда Шейн протянул руку за деньгами, лицо его покрылось потом. Наступил решающий момент. Если Гордон передаст деньги незаметно от Монтроуза…

Все обошлось без осложнений. Полагая, что Шейн хочет урвать от сделки долю лично для себя, Гордон с угрюмым видом отсчитал в протянутую руку сыщика десять тусячедолларовых купюр.

Положив их в карман, Шейн вернулся в библиотеку и стал через плечо Джойса вместе с остальными рассматривать картину. В присутствии двух экспертов он негромко произнес:

— Конечно, я не утверждаю, что разбираюсь в искусстве, но в связи с этой фальшивой подписью мне пришла в голову интересная мысль. Откуда вам известно, что подпись Рафаэля подлинная? Разве можно исключить, что кто-то хитроумно написал «Рафаэль» на подписи подражателя?

Надувшись, как индюк, Д. К. Хендерсон начал пространно рассказывать о том, как его соколиный глаз узрел этот шедевр среди руин французского замка. Какие-либо сомнения относительно подлинности исключались.

Пелхэм Джойс, тем не менее, склонился над картиной и стал внимательно разглядывать подпись. Потом он воскликнул:

— Хендерсон, и всё же я полагаю, что это неумелая подделка оригинальной подписи Рафаэля. Боже мой! Вы позволили вашему воображению оторвать вас от реальности. Признаюсь, я тоже не был достаточно внимателен, допустил скороспелое суждение. Но, дорогой мой, — продолжал он покровительственно, — ведь вы-то хорошо знакомы с почерком маэстро, чтобы распознать подделку. – При этом он указал на некоторые несоответствия в написании букв, в то время как Хендерсон, задыхаясь от возбуждения, брызгал слюной, протирал глаза, а мистер Монтроуз неистово хватал его руками, бессмысленно повторяя:

— Что это? Что это?

Гордон подошел к Пелхэму Джойсу и положил свою тяжелую руку на высохшее плечо искусствоведа:

— Что они, взбесились, что ли? Хотят нас нагреть?

Не теряя чувства собственного достоинства, Пелхэм Джойс освободил свое плечо:

— Джентльмены, давайте не допускать больше поспешных выводов. Я уверен, все мы желаем узнать правду. Отойдем в сторону, и пусть мистер Хендерсон поработает немного перочинным ножом. Выясним наконец действительно ли кто-то нанес подпись Рафаэля поверх своей.

Д. К. Хендерсон с мученическим видом простонал:

— Этого не может быть. Говорю вам, что это невозможно.

Гордон, остервенело глядя на Монтроуза, сказал:

— Пока не узнаю точно, я отсюда не уйду.

— А я, — так же злобно ответил Монтроуз, — тоже намерен узнать всю правду, пока вы здесь.

Оба оглядывали друг друга с плохо скрываемой ненавистью, полагая, что именно другой пытается всучить ему фальшивку.

Облизав губы, Монтроуз подал глазами сигнал Оскару. Гордон переместился ближе к Дику, увидев, что Хендерсон дрожащими руками вновь раскрывает перочинный нож. Шейн с насмешливым выражением лица стоял позади, держась левой рукой за полу пиджака Джойса и глазами измеряя расстояние от себя до двери в холл.

Когда Хендерсон со страдальческим лицом соскоблил с холста слово «Рафаэль» и под ним обнажилась большая и смелая подпись «Р. М. Робертсон», воцарилась зловещая тишина.

Хендерсон не мог поверить своим глазам. Выпрямившись, он, заикаясь, сказал:

— Боже мой, джентльмены… — но в это время Монтроуз и Гордон одновременно шагнули вперед.

— Меня ввели в заблуждение, — охрипшим голосом произнес Хендерсон, это всего лишь жалкое подражание.

Мистер Монтроуз, извергая ругательства по адресу Гордона, рывком выдвинул ящик стола и выхватил оттуда револьвер. Гордон ответил не менее грязным ругательством, и в его руке, как по волшебству, появился люгер.

Едва не сбив Хендерсона с ног, Шейн бросился вон левой рукой схватив Пелхэма Джойса.

В библиотеке прогремел пушечный выстрел люгера сопровождаемый грохотом принадлежавшего Оскару оружия сорок пятого калибра.

XVI

Не успело смолкнуть эхо выстрелов, как в особняк ворвался Питер Пейнтер. На полу жалобно хныкал испуганный искусствовед. За дверью стонал от боли Шейн, пытаясь встать на ноги и одновременно поднять Пелхэма Джойса. Гипс на его плече сломался, и вся правая половина тела нестерпимо ныла.

С револьвером в руке мимо Шейна по холлу пробежал Пейнтер, на ходу перемежая вопросы с проклятиями. Добежав до двери, он осторожно заглянул в библиотеку, потом, свернувшись, спросил Шейна:

— Что здесь произошло?

Шейн помог Пелхэму Джойсу встать на ноги. Убедившись, что с художником ничего страшного не случилось, он спросил Пейнтера:

— Они все получили свое?

— Похоже. — Вместе с Шейном Пейнтер вошел в библиотеку, напоминавшую сейчас покойницкую. — А ты обещал, что убийств больше не будет!

— Это не убийство, а заслуженное возмездие негодяям, — парировал Шейн. — Подумай, сколько денег сэкономят власти!

Из библиотеки, опираясь на локти, на коленях выполз Д. К. Хендерсон. Пейнтер бросился было к нему, но Шейн остановил его:

— Пусть ползет. Это ни в чём не повинный случайный наблюдатель. Лучше поставь своих людей возле лестницы, чтобы никто не сбежал сверху.

В библиотеке в живых остался один Дик. Пуля попала ему в пах, и гангстер корчился в конвульсиях. Взглядом он напоминал загнанную крысу. Гордону повезло: он встретил легкую смерть от пули сорок пятого калибра угодившей ему в голову.

Мистер Монтроуз, скрючившись, лежал на столе, протянув руку к холсту, будто даже мертвым хотел до него добраться.

Над Оскаром, прежде чем отправить его к праотцам, его противникам пришлось немало потрудиться: лишь четыре выстрела в живот помогли ему свести счеты с жизнью.

— Здесь обстановка полностью под контролем, — быстро сказал Шейн, — но наверху надо ещё кое-чем заняться. Идем!

Вместе с Пейнтером он поспешил на верхний этаж. По пути полицейский приказал своим людям забрать Дика и срочно отправить его в больницу.

— Ты лучше объясни мне, что здесь произошло, — попросил он Шейна, — прежде чем объяснения придется давать мне.

— Немного терпения, скоро ты обо всём узнаешь. — С пистолетом в руке Шейн перепрыгивал через ступени.

Сестра, выдававшая себя за Миртл Госпид, стояла, прижавшись к дверям, с осунувшимся и испуганным лицом. Увидев Шейна, она моментально сунула руку в свою сумочку.

Он успел ударить её по руке, и на пол со стуком упал украшенный жемчугом револьвер. Схватив сестру здоровой рукой, он сообщил Пейнтеру:

— Джулиус Брайтон в постели! Это человек, которого ты ищешь!

Псевдосестра рыдала и пыталась царапаться. Схватив её за руки, Шейн потащил её к кровати, где похожий на огородное пугало человек яростно сопротивлялся, прежде чем шефу сыщиков из Майами-Бич удалось надеть на него наручники.

— Надень наручники и на эту красотку. — Шейн подтолкнул псевдосестру к Пейнтеру. — Она убила свою коллегу Шарлотту Хант этим вот крошечным револьвером. А сейчас спустимся в библиотеку. Там мы будем одни, и я расскажу тебе все, как было.

Все сыщики Пейнтера успели собраться в холле. Передав им обоих арестованных, он приказал держать их в разных помещениях, не разрешая разговаривать друг с другом. Затем вслед за Шейном спустился в библиотеку.

— У меня в офисе толпится целая банда репортеров, сказал он. — Ждут меня, вернее, отчета об убийствах.

Сев в кресло, Шейн закурил:

— Твой отчет, Пейнтер, будет уникальным!

— Так что же произошло? — в очередной раз спросил полицейский, указывая на трупы.

— Взгляни на картину на столе, — произнес Шейн. — Это Рафаэль, о котором вчера рыдал Хендерсон, — грабители отняли её у него среди бела дня. Только в действительности Рафаэлем здесь и не пахло, и Хендерсон сегодня подтвердил это.

Хендерсон — это тот тип, который ползал на четвереньках, когда ты вошел.

— Какова подоплека всех убийств?

— Картина главным образом, — ответил Шейн. Потом изменив тон, продолжил: — Я обещал тебе рассказ ценой в пятьсот долларов, так слушай. Монтроуз убил миссис Брайтон. Возможно, правда, что горло ей перерезал не он сам, а Оскар по его приказу. Сейчас это не имеет значения. Монтроуз знал, что доктор Педикью довел Филлис Брайтон до такого состояния, что она забывала о своих поступках. Ему было известно также, с какой целью пригласили меня: защищать мать от возможного покушения со стороны дочери. Одним словом, обстоятельства складывались для него как нельзя более удачно. После убийства миссис Брайтон Монтроуз подбросил нож в комнату Филлис и измазал кровью её ночную сорочку.

На этом месте Пейнтер издал неясное восклицание, и на лице Шейна появилась ухмылка:

— Я побывал там раньше тебя. Забрал нож и запер дверь снаружи, прежде чем туда успел кто-либо войти. Именно этим ножом я резал хлеб в кухне, пока ты наблюдал за мной. Чертовски хороший нож, между прочим.

— Но почему, — спросил Пейнтер, сопровождая свой вопрос недоуменным взглядом, — Монтроуз убил миссис Брайтон или приказал её убить?

— Чтобы она не узнала, что больной — Джулиус Брайтон, и не поняла таким образом, что её мужа нет в живых.

Проглотив слюну, Пейнтер сказал:

— Ничего не понимаю.

— Джулиус Брайтон, — терпеливо объяснил Шейн, — брат Руфуса Брайтона. Несколько лет назад Руфус «подставил» своего брата, сделав его козлом отпущения за крупную растрату. В результате Джулиус угодил в тюрьму. Пару месяцев назад по состоянию здоровья он был освобожден досрочно. Понятное дело, он ненавидел Руфуса и, увидев возможность поменяться с ним местами, не преминул ею воспользоваться.

Думаю, дело обстояло так, — продолжал Шейн. — Когда Джулиуса выпустили, он узнал, что его брат Руфус тяжело болен. Джулиус и сам был еле жив. Всеми делами в доме заправлял Монтроуз, ненавидевший Руфуса так же сильно, как и Джулиус. Вместе им удалось избавиться от Руфуса. Он или сам умер, или они его прикончили, но так или иначе его место в постели занял Джулиус. Когда они поменяли пациентов, им пришлось поменять и докторов. Они наняли доктора Педикью и сестру милосердия Шарлотту Хант, после чего заторопились в Майами, подальше от тех мест, где могли разоблачить обман. У Джулиуса действительно очень плохо со здоровьем, а все больные до определенной степени выглядят одинаково. Филлис была едва знакома с Руфусом, а парень не в счет. Он всё время пребывал в наркотическом тумане и к отцу не заглядывал. В общем, картина прояснилась?

— Не совсем. Где тело Руфуса Брайтона? Как им удалось скрыть его смерть и заменить одного больного другим?

— Очень просто. Заменив доктора и сестру прежде, чем они отправились из Нью-Йорка на юг. Причем доктора они выбрали такого, который был больше заинтересован в стимулировании психического расстройства у здорового человека, чем в лечении действительно больного.

— Ну а что же все-таки с Руфусом Брайтоном? Ты сказал…

— Руфус Брайтон лежит в сундуке, закопанном на пляже. Я откопал его вчера вечером. Они выжидали и даже разработали план бегства. После завершения сделки с картиной Джулиус Брайтон должен был имитировать смерть, но в действительности на его место они намеревались положить труп Руфуса Брайтона. Они думали остаться чистенькими независимо от результатов расследования. Оскар вытащил сундук и закопал на пляже после того, как я заинтересовался его жилищем.

Пейнтер бессильно опустился на стул.

— Как ты догадался, что они заменили покойника?

— Сначала мне и в голову не приходили подобные мысли. — Шейн погасил сигарету. — Хотя убийство миссис Брайтон меня не на шутку озадачило, я не мог взять в толк, какой мотив стоит за этим преступлением. Ситуация стала проясняться, когда я узнал от Шарлотты, что миссис Брайтон так и не увидела своего мужа. Её убили прежде, чем она смогла его увидеть. Сразу же возник вопрос: почему ей не дали увидеть супруга?

— Но для чего такая изощренная мистификация?

— Она давала им возможность распоряжаться состоянием Брайтона, которое они превращали в наличность. Но стоимость имущества — лишь малая толика того, чем она была раньше. Поэтому, узнав о картине, которую собирался привезти Хендерсон, они решили подождать: игра стоила свеч. Так, во всяком случае, они полагали.

— А доктор Хиллиард? Он тоже их сообщник?

— Нет, чёрт побери. Честнее доктора Хиллиарда человека не придумаешь. Он оказался в труднейшем положении — никак не мог поставить диагноз больному. Эта лиса Джулиус сознательно довел себя до такого истощения, но по указанию доктора к нему не допускали посетителей, в том числе и тех, кто мог его опознать. Он делал вид, что ест, а в действительности выбрасывал пищу белкам. Эти сведения я также почерпнул от Шарлотты.

— А почему убили Шарлотту? Чем она провинилась?

— Её убийство на совести Гордона. — Шейн указал на один из трупов. — Он виновник её смерти. Ему требовалось иметь в особняке Брайтонов своего человека на случай, если мне не удастся перехватить Хендерсона с его картиной. Гордон нанял меня именно с этой целью, — продолжал он в ответ на вопросительный взгляд Пейнтера. — Гордон не доверял мне, поэтому они позвонили в бюро найма сестер милосердия и узнали фамилию сестры, чья очередь была первой. — Шейн задумался, потом после некоторой паузы воскликнул: — Боже, я рад, что вторая сестра, та, что была с Шарлоттой, когда я попал к ним в первый раз, сумела уйти вовремя, избежав смерти!

— Ну? — нервно спросил Пейнтер. — А что дальше?

— Следующей в списке сестер милосердия была Миртл Годспид. Гордон и его любовница поспешно отыскали её и сделали ей заманчивое предложение. Им удалось уговорить её отправиться на Кубу. Потом, девка Гордона застрелила Шарлотту, помчалась в дом Миртл Годспид и, когда из бюро позвонили с предложением работы, заняла её место в особняке Брайтонов.

Пейнтер сидел, обхватив обеими руками голову.

— Кто, — со вздохом осведомился он, — этот Гордон, кем является недобитый парень?

— Гордон — рэкетир из Нью-Йорка, каким-то образом, узнавший о картине. Сюда он приехал с единственной целью — заполучить её любым способом. А недобитый — его телохранитель. Они никак не были связаны ни с Монтроузом, ни с Джулиусом. О подмене больного им не было известно. Их интересовала только картина.

— Что ж, ситуация постепенно начинает проясняться, — пробормотал Пейнтер. — А кто стрелял в тебя? И почему?

— Монтроуз и его напарник Оскар. Наверное, они следили за Шарлоттой и по её следам вышли на меня. Возможно, она сама сообщила, куда собирается пойти. Вряд ли это станет когда-нибудь доподлинно известно. — Снова сделав паузу, Шейн закурил и продолжил: — Именно Монтроуз и Оскар взломали мою дверь и обнаружили Филлис у меня в постели. «Фомку» ты найдешь в ящике с инструментами в спальне Оскара. Эксперты легко установят, что отметины на двери оставлены именно ею. Монтроуз был крайне обеспокоен первым убийством и делал все, чтобы возложить вину на Филлис. Тем самым он, кроме того, исключал её из числа наследников покойного Руфуса Брайтона. Поэтому, когда они нашли девушку у меня, они не стали её будить — они несомненно думали, что она продолжает спать, а сообщили тебе по телефону о своей находке.

Но девушка проснулась, а может быть, она только притворялась спящей. И, когда они вышли из номера, скрылась из отеля по пожарной лестнице.

— Где девушка сейчас? — требовательно спросил Пейнтер. — Что с ней?

— Видит Бог, я тоже хотел бы это знать. Думаю, прячется где-нибудь в городе. Она сбежала главным образом из-за тебя — именно ты пытался арестовать её по обвинению в убийстве матери. Когда газеты сообщат, что дело раскрыто и истинные преступники найдены, она объявится. — Шейн поднялся. — Это все, что ты хотел знать? Сейчас идешь на растерзание к газетчикам?

— Сначала мне надо кое в чём убедиться самому. — Глаза Пейнтера блестели от возбуждения. — Прежде всего, разобраться с подставной сестрой. А потом — труп в сундуке. Подумать только! — От волнения он сильно ударил Шейна по плечу. — Если всё обстоит так, как ты утверждаешь, это будет преступление года!

Едва не взвыв от боли, Шейн поспешно отошел от чересчур возбужденного полицейского.

— Так стоит они пятисот зелененьких? — поинтересовался он.

— Спрашиваешь! — довольным голосом ответил Пейнтер.

Он повернулся, намереваясь выйти, но в это время в комнате появился Пелхэм Джойс. Шеф сыщиков произнес:

— Мне не всё ясно насчет картины.

Опередив с ответом Джойса, Шейн сказал:

— Официальное заявление о картине пусть лучше сделает Хендерсон, но в общих чертах произошло следующее: картину он отыскал в Европе и принял её за подлинник Рафаэля. В то время Хендерсон числился в штате у Брайтона.

Чтобы вывезти её в Америку, он выдал картину за подражание Рафаэлю и поверх оригинальной подписи маэстро поставил: «Р. М. Робертсон». По прибыли в Майами картину у него украли, и по чистой случайности она оказалась у меня, я провел переговоры с Гордоном и Монтроузом — оба стремились заполучить её во что бы то ни стало — свел их и ухитрился сделать так, что каждый думал, что покупает картину у другого, у Монтроуза экспертом был Хендерсон, определивший картину как подлинник, Гордон же привел своего специалиста — мистера Джойса. Прежде чем совершить сделку, — бойко продолжал Шейн, ощущая в кармане приятную тяжесть двадцати тысяч долларов, о которых Пейнтер не имел понятия, — Хендерсон с торжественным видом начал соскабливать фамилию Робертсона, чтобы показать нам подлинную, по его мнению, подпись Рафаэля. Однако — здесь Шейн весело хмыкнул, — Джойса так просто вокруг пальца не обведешь. Ему показалось, что подпись Рафаэля поддельная, и он настоял, чтобы её тоже соскоблили. Когда сняли и этот слой краски, под ним обнаружилась фамилия Робертсона.

— Невероятно! — воскликнул Пейнтер. — Выходит, Хендерсон пытался всучить подделку?

— Думаю, что нет, вмешался в разговор Пелхэм Джойс. — Репутация мистера Хендерсона безупречна. Несомненно, он совершенно искренне полагал, что полотно принадлежит кисти Рафаэля. Это ошибка в суждении, а не мошенничество.

Подойдя к картине, Пейнтер посмотрел на неё с интересом:

— Она стоила жизни трем людям, а получается, что фактически не стоит ломаного гроша.

— Сейчас к ней никто интереса не проявляет. — Пожав плечами, Шейн обратился к Джойсу: — А если мы возьмем её в качестве сувенира?

— Прекрасная мысль. — Палец Пелхэма Джойса ласково прошелся по полотну. Внезапно лицо его освети лось. — У меня в студии найдется для неё свободное местечко.

В комнату стремительно вошел коронер, и Пелхэм Джойс, скатав холст, обернул его бумагой.

Шейн сказал Джойсу:

— Идемте, больше нам здесь нечего делать.

Когда они были уже у дверей, Шейн обернулся к Пейнтеру:

— Мы оба явимся по первому требованию.

Миновав полицейские заслоны, они сели в машину Шейна. Включая передачу, он от боли прикусил нижнюю губу. Его плечо мучительно ныло. Он снова перевел передачу в нейтральное положение и откинулся на сиденье.

— Останови какую-нибудь машину, — попросил он своего обеспокоенного спутника, — и отправь меня в больницу. А ты… не выпускай из рук… нашего… Рафаэля.

XVII

Прошло несколько часов, прежде чем Шейн пришел в сознание в отделении скорой помощи больницы Джексона. Скрипнув зубами, он сел и поинтересовался, который час. К постели заторопился доктор, объявивший, что уже четыре и что он должен вести себя крайне осторожно и отдыхать, пока к нему не возвратятся силы.

— Отдыхать? Для отдыха у меня нет времени. Я нахожусь здесь уже три часа. Где моя одежда? — спросил Шейн.

Доктор был прежний, тот самый, который промывал и перевязывал его раны, полученные во время ночной стрельбы. Пожав плечами, он сказал:

— Что ж, продолжайте упрямиться. В прошлый раз я просил вас вести себя осторожнее. Теперь вам придется лишний месяц проходить в гипсе, и всё потому, что вы бегали как ненормальный вместо того, чтобы лежать в постели.

Хмыкнув, Шейн потянулся за сигаретой. Потом снова потребовал вернуть одежду. Покачав головой, доктор крикнул санитару, чтобы тот принес одежду.

— Что за спешка? — продолжал убеждать он сыщика. — Мы собирались перевести вас в отдельную палату, как только вы придете в себя. Ночь в больнице, свежая перевязка утром сделают вас новым человеком.

— У меня свидание с девушкой, — широко улыбнулся Шейн.

Одевшись с помощью санитара, он начал весело насвистывать, обнаружив у себя в кармане нетронутые двадцать тысяч.

— Вы все удивительно честные парни, — заметил он.

При вице пачки денег лицо санитара приняло уважительное выражение.

— Боже! Вы кто — министр финансов?

— Просто сыщик, зарабатывающий себе на пропитание, — жизнерадостно ответил Шейн. Сунув деньги обратно в карман, он опустил ноги на пол. Сейчас его беспокоило лишь легкое головокружение. — Если ты вызовешь мне такси, я возражать не буду, — сказал он.

Посмотрев на Шейна с нескрываемым почтением, санитар выполнил его просьбу.

Назвав водителю адрес, сыщик с комфортом откинулся на сиденье. Когда такси заворачивало на Флаглер-стрит, послышались звонкие голоса мальчишек — продавцов газет: «Полная информация о деле Брайтона! Трое убиты в ночной перестрелке!» Попросив шофера подъехать к поребрику, Шейн купил газету и, развернув её на коленях, удовлетворенно пофыркивал, знакомясь с фасочным отчетом о трагических происшествиях.

Питер Пейнтер был героем дня. Согласно газетной информации, он бесстрашно вошел в дом, кишащий бандитами, и, когда покинул его, там остались три трупа и один раненый гангстер.

Двое преступников арестованы.

Во время допроса больной из комнаты на верхнем этаже особняка признал, что он Джулиус Брайтон. При этом он заявил, что его брат Руфус умер в Нью-Йорке естественной смертью, — на последнем он особенно настаивал.

Джулиус Брайтон, сообщали далее газеты, не чувствует никакого раскаяния из-за неудавшейся попытки мошенничества, в которой ему значительную помощь оказали Монтроуз и Оскар — его бывший сокамерник. Сундук с забальзамированным трупом Руфуса откопали на пляже. От лжесестры признания добиться не удалось, но экспертиза показала, что именно из её пистолета двадцать пятого калибра была убита Шарлотта Хант.

Настоящая Миртл Годспид рассказала полиции по телефону, как в действительности обстояло дело с её кубинским круизом, и Пейнтер распорядился срочно доставить её обратно, чтобы она могла встретиться с глазу на глаз с женщиной, уговорившей её отправиться на Кубу.

Этим почти и исчерпывалась газетная информация. Имя Шейна упоминалось однажды, но не в связи с раскрытием преступления. Избыток дивидендов — так, выходя из отеля, прокомментировал он про себя это обстоятельство — вполне компенсирует недостаток известности.

К себе в номер он поднялся по служебной лестнице. Горничная привела помещение в порядок, не оставив никаких следов вторжения Гордона.

Пройдя в кухню, Шейн бросил кубики льда в графин с холодной водой. Потом, поставив на стол высокий бокал и небольшую рюмку, раскупорил непочатую бутылку мартеля.

Придвинув кресло, он закурил сигарету и налил в рюмку коньяк. Сидя в одиночестве, он задумчиво отхлебывал спиртное, чередуя глотки с глубокими затяжками, чувствуя, как к нему возвращаются силы. Он заканчивал вторую рюмку, когда зазвонил телефон.

С ним желал говорить Питер Пейнтер. В голосе полицейского звучали торжествующие нотки:

— Всё вышло как нельзя лучше, Шейн. Награда будет вручена лично мне. Я передам её тебе в частном порядке, как только получу.

— Две с половиной? - лаконично спросил Шейн.

— Точно. И огромное спасибо.

Сказав: «И тебе спасибо», Шейн положил трубку.

Затем он вернулся к столу и допил коньяк. Достав из стола лист чистой бумаги, он начал искать карандаш. Так и не найдя его, он с кривой ухмылкой взял авторучку, позаимствованную им в комнате больного. Сев, он написал:

Дело Брайтонов

Филлис Брайтон?

Доктор Педикью 200

Гордон 2000

Гордон 10000

Монтроуз 10000

Пейнтер (?) 2500

Итого: 24700

Уплачено Тони: 500

Чистый доход 24200

Одобрительно взглянув на эти цифры, он долил в рюмку коньяка. За окном сгущались сумерки, но света он не зажигал.

Внезапно он вспомнил о чем-то важном. Поднявшись, он дошел до двери, ведущей из кухни на лестницу, со времени визита Шарлотты запертой на задвижку. Он отодвинул задвижку, оставив дверь на французском замке, потом вернулся в гостиную к коньяку, сигаретам и приятным размышлениям.

В комнате становилось всё темнее. Сидя в полумраке, Шейн ждал. Ему пришлось ждать не менее получаса, прежде чем раздался звук ключа, поворачивающегося в замке входной двери. Не меняя позы, Шейн протянул в полутьме руку и сложил пополам бумажку, на которой подсчитывал чистую прибыль в деле Брайтонов. Наконец, тихо открылась дверь, послышались чьи-то мягкие, нерешительные шаги. Он выбрал момент, чтобы закурить очередную сигарету, делая вид, что не замечает присутствия постороннего в комнате.

Внезапно теплые ладони закрыли ему лицо и смеющийся голос воскликнул:

— Отгадай, кто?

Не шевельнувшись, Шейн лениво сказал:

— Так это ты стащила ключ от моей кухонной двери? Зажги свет!

Включив торшер, Филлис Брайтон осуждающе взглянула на него:

— Ты даже не удивился, увидев меня!

— Конечно. Думал, ты явишься раньше. Садись. Придвинув стул ближе к нему, Филлис села.

— Хорошо, что я до конца так и не был уверен, кто прихватил мой ключ. Иначе мог бы подумать, что с Шарлоттой расправилась ты. Заглянула ко мне в номер и убила её из ревности.

Она опустила глаза:

— Я видела достаточно.

— Вот что получается, когда человек без ведома проникает в жилище другого через черный ход, — вздохнул Шейн. — Признаться, тогда я долго не мог решиться на любовные игры. Но бизнес есть бизнес. Я получил от неё полезную информацию.

Лицо Филлис исказила гримаса отвращения:

— Фу! Давай об этом больше не говорить.

— Хорошо, забудем о мисс Хант, — согласился Шейн. — Где ты пропадала всё это время?

— Я поселилась здесь же, в этом отеле. Дважды видела тебя на улице. И главное, ликующим голосом продолжала она, — я чувствую себя вполне исцеленной. Стоило мне убраться из того ужасного дома, как всё изменилось к лучшему. И с провалами памяти тоже покончено.

Шейн кивнул:

— Это, пожалуй, одна из немногих деталей, не попавших в газеты. Педикью перед смертью оставил признание. С помощью наркотиков и гипноза, детка, он пытался расстроить твое сознание, сделать тебя безумной. Его признание я сжег.

— Слава Богу! — Она не стеснялась своих слез. Шейн крепко сжал её протянутую руку. — Ты был… моим спасителем, прошептала она.

Усмехнувшись, Шейн легонько похлопал её по руке.

— Детка, мужчинам нравится спасать таких женщин, как ты.

Неловко встав, он направился в кухню.

— У меня осталось кое-что из твоих вещей.

Открыв холодильник, он достал банку с салатом и под удивленным взглядом Филлис поставил её на стол.

— Не смотри, — приказал Шейн.

Филлис послушно закрыла глаза. Шейн быстро достал из-под листьев салата жемчужное ожерелье. Подойдя сзади к её стулу, он продел нитку жемчуга через её голову. Потом, сделав шаг назад, остановился с невозмутимым видом.

Она широко открыла глаза и дотронулась до жемчужин.

— Но ожерелье твое! — воскликнула Филлис. — Ты сам сказал, что это твой гонорар.

Снова опустившись в кресло, Шейн покачал головой:

— Нет, детка, ожерелья от тебя я принять не могу.

— Но ты заслужил его, — сказала она умоляющим голосом, снимая нитку жемчуга с шеи и протягивая её сыщику. — Это лишь ничтожная плата за твою помощь. Я не верю газетам, знаю — все преступления раскрыты тобой.

Уголки губ сыщика сложились в озорную улыбку. Взяв со стола лист бумаги, он скомкал его:

— Проживу без ожерелья.

Глядя на Шейна блестящими глазами, Филлис пыталась что-то сказать, но слова не сходили с её губ.

В очередной раз, наполнив рюмку, Шейн медленно спросил:

— Ты и этот парень — единственные наследники?

— Кажется, да.

— Состояние невелико. Думаю, Монтроуз воровал уже много лет, считал, наверное, что компенсирует несправедливость, которую Руфус совершил в отношении Джулиуса.

Она махнула рукой:

— Не знаю. Меня эти вопросы мало волнуют. Пока что денег мне хватает.

Шейн отхлебнул из рюмки:

— Теперь послушай. Когда закончится шум вокруг дела Врайтонов, тебя ждет подлинник Рафаэля. Он тоже часть вашего наследства, хотя пока находится в руках моего друга-художника.

— Рафаэль? Но ведь в газетах…

— Газеты, — заявил Шейн, — не знают и сотой доли правды об этом деле. Рафаэль подлинный, можешь мне верить. Пелхэм Джойс по моей просьбе поставил новую подпись «Рафаэль» поверх фамилии подражателя, которой воспользовался Хендерсон для контрабандного ввоза картины, а на ней ещё раз написал: «Робертсон». В результате четыре подписи на картине наслоены одна на другую. Ко времени, когда началась стрельба, успели соскоблить только две. Самая нижняя подпись и является подлинной.

Дыхание Филлис было неровным.

— Ты удивительный человек. Я тебе стольким обязана. — Она коснулась руки Шейна.

— Очень приятно оказывать тебе маленькие услуги детка, — усмехнулся он. — А дело было на редкость увлекательным. Жалею, правда, что полицейские ворвались в мой номер в самую неподходящую минуту. Помнишь?

Филлис встала. В её глазах застыло выражение, близкое к обожанию.

— Больше тебе об этом не придется жалеть

Шейн глянул на неё из-под кустистых бровей:

— Что ты хочешь сказать?

Она ответила ему смелым взглядом, и её щеки внезапно стали пунцовыми:

— Может, мне составить план действий?

Шейн быстро поднялся. Слегка покачнувшись, Филлис упала ему в объятия. Обхватив девушку за плечи здоровой рукой, он повел её к дверям.

— Боже, помоги мне! — сказал он. — Однажды я едва не поддался слабости.

В дверях он отпустил её. Она стояла в напряженном ожидании, повернувшись к нему спиной. Он коснулся губами её волос и внезапно охрипшим голосом произнес:

— Подожди.

Она не оборачивалась, пока он дошел до стола и взял ожерелье. Вернувшись, он снова надел его ей на шею.

— А теперь иди и подрасти, — ворчливым тоном сказал он. — Потом возвращайся, и мы вдвоем что-нибудь сообразим, если у тебя ещё сохранится желание.

— Но ты… разве ты можешь позволить себе роскошь брать клиентов и не получать гонорара? — запинаясь, спросила она.

— В отдельных случаях — да, — заверил её Шейн. — Однако, если ты так настаиваешь, маленький гонорар я получить всё же могу.

Он повернул её лицом себе. Она чуть откинулась назад и доверчиво подставила губы. Наклонившись, Шейн крепко прижал её к себе. Через минуту, легонько оттолкнув девушку, он закрыл за ней дверь.

Когда, возвратившись в гостиную, Шейн наливал в рюмку коньяк, его лицо оставалось хмурым. Что-то светлое, молодое и доброе промелькнуло в его жизни и так же быстро исчезло.

Его взгляд упал на скомканный лист бумаги, где были записаны поступления наличности по только что закончившемуся делу. Он развернул его и медленно перечитал пункт за пунктом. Снизу через открытое окно доносился шум уличного движения, слегка напоминавший отдалённую барабанную дробь. Однако мысли Шейна были далеко, и на уличные звуки он внимания не обращал.

Ричард С. Пратер

СМЕРТЬ НА ИППОДРОМЕ

Если вы купите билет на самолет и полетите на юг Соединенных Штатов, то через несколько часов приземлитесь в Мехико — огромном городе с разряженным прозрачным воздухом. Там вы сможете нанять такси и отправиться на ипподром «Де лас Америкас», где люди суетятся, а лошади гоняются во всех мыслимых направлениях, попадая изредка даже на беговую дорожку.

Если вы окажетесь на ипподроме в эти дни, то обязательно встретите там молодого здоровяка, покрытого мексиканским загаром. Его короткие преждевременно поседевшие волосы стоят торчком, словно щетка из свиной щетины, в то время как руки обнимают двух очаровательных куколок. Их вы непременно примете за звёзд латиноамериканского экрана. Да, увидите их и скажете про себя: «Нет, вы только взгляните на этого дебила с двумя красотками!»

Молодой здоровяк с куколками — это я. Я могу вам понравиться или нет, но это уже дело вкуса.

Пять дней назад я вылетел из Лос-Анджелеса, покинув сыскное агентство «Шелдон Скотт инвестигейшн», штат которого состоит всего из одного человека — вашего покорного слуги. Я отбыл туда по просьбе клиента — некоего Куки Мартини, известного лос-анджелесского букмекера. Возможно, вы насмешливо ухмыльнетесь, узнав, что я беру клиентов-букмекеров. Что же, ухмыляйтесь. Лично я уверен: люди будут играть в азартные игры или спорить на деньги независимо от того, существуют на свете букмекеры или нет. Если по какой-либо причине они не смогут ставить на лошадей, то будут спорить о количестве бородавок на чужом носу.

И тоже на деньги. Куки Мартини во всяком случае был честным букмекером, его доллары не пачкали руки. Примерно год назад он начал принимать и записывать ставки на ипподромах за пределами Штатов — во Франции, Южной Америке и в Мехико. Так вот, в этом последнем городе его и других букмекеров недавно ободрали на несколько тысяч долларов. Куки справедливо посчитал дело нечистым и решил, что там работала шайка. Он нанял меня, поручив проверить на месте, всё ли так безукоризненно честны на ипподроме.

А там попахивало, даже смердело. Вскоре мне стало казаться, что человека в Мехико способны прикончить только за то, что он дышит слишком энергично.

— Интересно, где же Пит? — спросила Вера.

Вера — куколка слева от меня. Чтобы обнять её за талию, мне пришлось опустить руку на всю длину. Рост её не превышает пяти футов, и тем не менее она на целую голову выше Пита. Пит, Педро Рамирес, её муж, был одним из ведущих наездников сезона, хотя ещё не вышел из категории учеников.

— Он будет через минуту, Вера, — сказал я.

Пит опаздывал на несколько минут, а мы договорились встретиться здесь, чтобы пожелать ему удачи. Он участвовал в пятом заезде на Джетбое — чистокровном мерине-пятилетке с красивым, словно точеным корпусом. Этот заезд мог оказаться для него решающим. За спиной Пита было тридцать восемь побед, сегодня он выиграл второй заезд. Ещё одна победа, и Пит расставался с малопрестижным статусом ученика и становился полноправным жокеем. Для меня заезд был интересен в том отношении, что Питу предложили его отдать.

Элен Эйнджел — куколка справа — слегка сжала мне руку:

— Он идет, Шелл.

Ее прикосновение доставило мне истинное наслаждение. Элен не была замужем, этот факт представлялся мне чрезвычайно обнадеживающим. Она была высокая, темноволосая, с матовой кожей и глазами, которые я определял одним словом — мексиканские. Они большие черные, нежные, затененные длинными ресницами в них одновременно был и вопрос, и ответ на него. К её телу лучше всего подходили эротические, если не порнографические эпитеты.

Чтобы не остаться в долгу, я тоже сжал руку Элен думаю, в этом соревновании я даже несколько вырвался вперед. Потом глянул налево. Пит вышел из раздевалки для жокеев и быстрым шагом направился нам навстречу. Все эти дни, вид спешащего Пита забавлял меня исключая, естественно, случаи, когда он был в седле. Это крошечный четырехфутовый жилистый человечек двадцати четырех лет от роду. Нередко он казался мне подростком, правда, таким, который не раздумывая стукнет вас ногой по коленной чашечке, если почувствует себя оскорбленным.

Когда он подошел, я сказал:

— Привет, чемпион! Ставлю на твой заезд пачку зелененьких.

Он довольно ухмыльнулся, обнажив полоску белоснежных зубов. Челюсти его продолжали двигаться. Нервный, легко возбудимый, как чистокровный скакун, он постоянно жевал чиклет — резинку в сахарной оболочке.

— Можешь поставить даже последнюю рубаху, — сказал он. — Этот заезд мой. — Он выплюнул чиклет и, сунув руку в карман, достал коробочку с жевательной’ резинкой. Потом вытряхнул на ладонь два белых кубика. — Черт побери, можно подумать, они растворяются в воздухе, с удивлением произнес он, — только что упаковка была полна. — Он пожал плечами. — Угощайтесь!

Куколки от резинки отказались. Взяв кубик, я хотел было положить его в рот, но, глянув внимательно на лицо Пита, остановился. Только теперь я заметил, что у него вспухшие губы и покрасневшая челюсть.

— Что случилось, Пит? — спросил я. — Поцеловался с лошадью?

Ухмылка сошла с его лица.

— Поцеловался с кулаком Джимми Рата. — Заметив что при звуке этого имени я изменился в лице, он поспешно добавил: — Я посчитаюсь с ним, Шелл, будь уверен. Когда-нибудь я поцелую его бейсбольной битой.

На зеленой площадке, предназначенной для отдыха публики, Джимми Рат неторопливо прогуливался с каким-то громилой моего роста. Я сделал шаг в их направлении, но Элен с Верой повисли на моих руках.

Пит сказал:

— Оставь его, Шелл. Что мы таким способом докажем? Подожди, кончится заезд, я буду свободен. Тогда ты увидишь, как я плюну ему в глаза. Мне не нужен телохранитель. Да и в любом случае Рат всего лишь холуй Хэммонда. За всем стоит Хэммонд.

Я знал, что имел в виду Пит. Мы оба знали, да и всем это было хорошо известно. Но одно дело быть в курсе другое — доказать. Когда Куки Мартини командировал меня в Мехико, он дал мне письмо к Питу. Сказал, что всё проверил и что жокея честнее, чем Пит Рамирес, там нет. В воскресенье я присутствовал на его заезде и по окончании сразу же встретился с ним. Рассказал, для чего я приехал, выложил все, как на исповеди. Ведь в чьих интересах, как не в его, расчистить грязь, накопившуюся на ипподроме? Как у многих других парнишек из близлежащих нищих городов, у него было нелегкое детство. Пит вырос крепким орешком, умел постоять за себя. Теперь он был жокеем, брал высоту за высотой, а в мечтах уносился ещё выше. Шикарный дом, красивая одежда, сотня — не меньше — пар модельной обуви постепенно переставали быть плодом разгоряченной фантазии. Скачки были его работой, средоточием желаний. Он хотел оставаться честным — пусть побеждают достойные.

Да, сказал Пит, жокеи отдавали заезды. Он не мог доказать, кто и за сколько их покупал, но в грязной игре не сомневался. Он наблюдал своими глазами, как его соперники сдерживали лошадей, не позволяли им вырваться вперед.

Конечно, иногда хозяева требовали от наезд ников, чтобы те берегли животных, не пытались загнать их ради денег. Однако в большинстве случаев дела об стояли по-иному — слишком часто к финишу первой приходила не та лошадка. Пит слышал немало подспудных толков о мошеннических сделках, отступных платежах угрозах в адрес жокеев, отказавшихся подчиниться Побежденным всегда становился фаворит, в то время как лошадь, имевшая минимальные шансы, выигрывала заезд.

По моей просьбе Питу многое удалось выяснить расспрашивая других жокеев. Сам же я работал нотами бродил по Мехико, проверяя записи ставок там, где удавалось хитростью получить к ним доступ. Беседуя с игроками, я пытался нащупать ниточку, которая привела бы к тайному боссу, закулисному дирижеру. Вскоре, сопоставляя факты, мы смогли получить сравнительно полную картину. На вершине пирамиды сидел некий Артур Хэммонд — жирная свинья, внушавшая нешуточный страх всем без исключения. В Штатах его с позором изгнали из тренерской гильдии за нечистоплотные методы работы со спортсменами. В свиту Хэммонда входили худосочный хулиган Джимми Рат и, как правило, парочка громил-телохранителей. На ипподроме Хэммонд всегда занимал Один и тот же столик. У него было несколько столкновений с городскими копами, хотя до задержания или ареста не доходило, благодаря протекции местного воротилы, некоего Вальдеса. Хотя тот и не являлся политической фигурой, его закулисные связи и влияние мало чем уступали президентским. Кроме того, Вальдес всегда выручал своих дружков.

Вчера Джимми Рат отозвал Пита в сторону и предложил отдать пятый заезд завтра, во вторник, за десять тысяч песо. Пит рассмеялся ему в лицо, сообщив о его предложении в дирекцию ипподрома, а позднее и мне.

Свидетелей у Пита не было, значит, не было и доказательств. Сегодня Рат повторил предложение.

Я спросил Пита:

— Был кто-нибудь рядом, когда он к тебе обратился?

— Нет, конечно. Он зашел в раздевалку сразу после четвертого заезда и с ходу предложил пятнадцать тысяч. Потом предупредил: или я отдаю заезд, или обо мне позаботятся. Я сказал ему, чтобы он шел, ну, сам знаешь куда. Он и заехал мне в челюсть, а когда я пришел в себя, его уже не было.

Элен сердито сказала:

— Власти должны что-то делать с такими хулиганами, как Рат.

— Да, — сказал я, подумав, что, похоже, скоро стану выполнять функции властей.

Неожиданно я ощутил, что пальцы мои сделались липкими. Глянув на руку, я увидел, что по-прежнему держу кубик чиклета, сладкая оболочка которого наполовину растаяла. Сунув резинку в карман пиджака, я посмотрел в направлении зеленой лужайки. Рата не было видно. Я догадывался, где он, вероятней всего, находится, — на верхнем этаже главного здания ипподрома вместе с Хэммондом и его костоломами.

Прошло минуты три, и Пит отправился на взвешивание, а я с куколками вернулся на второй этаж к своему столику. С нашего места открывался чудесный вид на красивый овал беговой дорожки и зеленое поле. До нас доносились обрывки разговоров, бесконечный поток мужчин и женщин растекался ручейками между столиками. Обстановка была легкой и непринужденной; я сосредоточил внимание на четверых мужчинах, сидевших на некотором удалении от нас.

Это были Джимми Рат с двумя гангстерами и сам Хэммонд, с толстой, как у борова, шеей, выпиравшей из-под воротничка. Присутствие Хэммонда за столиком. Рата было в моих глазах достаточным доказательством того, что именно он дирижировал закулисными сделками.

Дирекция ипподрома и копы рассуждали иначе; чтобы за держать Хэммонда на законных основаниях, помимо предположении и догадок требовались ещё неопровержимые доказательства. Все помнили о его приятельских отношениях с Вальдесом.

Внезапно я ощутил, как что-то плавно и мягко притронулось к моей ноге. Глянув вниз, я увидел, как рука сидящей рядом Элен замерла на моем колене и слегка его сжала. На какое-то время я забыл о заездах, Хэммонде и его бандитах. Я посмотрел ей в лицо, потом окинул взглядом её соблазнительные формы. На ней были серая юбка и розовый свитер, которые хотя и прикрывали целиком её тело, тем не менее, оставляли достаточно простора для воображения. Даже саван, подумал я, придал бы этой куколке невыносимо сладостный вид.

— О Спаситель! — сказал я. — Будь осторожна, детка. Ещё пара секунд и лишний дюйм, и я сорвусь с места и устремлюсь на дорожку в погоню за лошадьми.

Она снисходительно улыбнулась, пошевелив ресницами:

— Ты уделяешь мне недостаточно внимания.

Ее рука двинулась выше — я прижался к ней. С момента, как Пит познакомил нас, нам ещё не удавалось остаться наедине. Я легко мог представить, что произойдет, когда это наконец случится.

Я накрыл ладонью её руку:

— Дорогая, ты хочешь, чтобы я упал со стула?

— Да, — ответила она.

И в это время прозвучал сигнальный горн. Диктор объявил о начале quinta carrera — пятого заезда.

Элен убрала руку. Мимо нас прошли лошади. Я увидел Пита в ярком красно-белом жокейском костюме верхом на Джетбое. Я ожидал, что он оглянется и помашет нам, но Пит проехал мимо, слегка наклонив набок голову.

Вспомнив, что ещё не поставил на Джетбоя, я подошел к окошечку кассы и купил два билета по пятьдесят песо.

Джетбой был фаворитом, его шансы на победу над соперниками расценивались как два к одному. Когда я вернулся к столику, заезд уже начался. Я сел рядом с Элен, сунул билеты в карман, вновь прикоснувшись пальцами к липкой жевательной резинке.

Решив наконец выбросить неаппетитный чиклет, я вынул его и только тогда заметил в том месте, где подтаяла оболочка, небольшое углубление, словно сделанное специально. Поднеся кубик к глазам, я растянул его пальцами. Кто-то ухитрился проткнуть в нем дырку, заполнив её белым порошком. Наркотик! Мысль о преступлении словно молния, пронзила мой мозг. Вместе с бурно переживающей толпой я вскочил на ноги и стал неотрывно следить за наездниками.

Лошади мчались по дальней дорожке напротив трибун для зрителей. Джетбой шел пятым. Обычно Пит держался ближе к лидерам. Сегодня он показался мне каким-то заторможенным. Я знал причину его медлительности и, когда лошади вырвались на финишную прямую, почувствовал, как у меня неистово заколотилось сердце. Толпа ревела. Вскочив на ноги, люди отчаянно махали руками, свистели, ругались, кому-то грозили. Джетбой переместился на четвертое место. Потом я увидел, как Пит, навалившись на шею коня, сделал попытку обойти лидеров справа. До боли сжав руки, я на секунду закрыл глаза. Он не дойдет, не дойдет, повторял я про себя. Я закричал во всю силу легких, когда Джетбой метнулся в сторону, зацепив невысокое деревянное ограждение. Взмах кнута, и, прыгнув вперед, Джетбой задел копытами переднюю лошадь. Споткнувшись, он упал. Я увидел, как Пит, словно мешок с тряпьем, пролетел по воздуху и ударился об ограду.

В наступившей мертвой тишине мне показалось, что я услышал глухой удар тела о землю. Упав на беговую дорожку, он несколько раз перевернулся и замер.

Другие лошади одна за другой пересекали линию финиша. Поднявшись, Джетбой галопом умчался прочь.

Услышав пронзительный вскрик Веры, я бросил взгляд в направлении столика, за которым сидел Хэммонд. Он сосредоточенно наблюдал за скачками, за той последовательностью, в которой приходили к финишу лошади. В сторону маленького скрючившегося на земле тела Пита его голова не повернулась ни разу.

Выйдя из оцепенения, я повернулся и бросился вниз по лестнице к беговой дорожке. Пита уже успели с головой накрыть простыней и положить на носилки. Рядом стояли доктор и несколько официальных лиц. Я уже ничем не мог помочь маленькому жокею.

Ярость бушевала в моей груди, руки сжимались в кулаки. Перепрыгивая через ступени, я взбежал на верхний этаж. Вера лежала без чувств на полу, около неё на коленях склонилась Элен. Не останавливаясь, я подбежал к столику Хэммонда.

Никто из четверки гангстеров не поднял головы при моем появлении. Хэммонд, сидевший справа, продолжал глядеть на беговую дорожку. Напротив меня и слева сидели два костолома. Рат повернулся ко мне спиной.

Я оперся ладонями о стол, и только тогда Хэммонд бросил на меня презрительный взгляд. Его жирное розовое лицо было покрыто потом, толстые губы оставались сухими.

— Ну? — спросил он.

— Не нукай, ты, жирный выродок, — с ненавистью крикнул я.

За моей спиной послышалось тихое шевеление, и я, не оборачиваясь, ударил наотмашь. Ребром ладони я попал Рату в плечо, сбив его со стула. Голова бандита ударилась о металлические перила, и он, издав громкий вопль, вскочил на ноги.

— Минутку, — торопливо сказал Хэммонд, — одну минутку! Из-за чего шум, джентльмены?

— Ты не знаешь, Хэммонд? Даже не догадываешься?

Его розовая физиономия налилась кровью, сделавшись ещё омерзительней. Тяжело дыша, он наклонился ко мне:

— Послушай, Скотт. Не суй нос в чужие дела. А то видать тебе больше Соединенных Штатов.

— С грязных дел, Хэммонд, ты перешел на мокрые? — сказал я.

— Мокрые, ха-ха! Да парень еле держался в седле. Со всеми такое случается — у одного раньше, у другого позже.

Больше я не стал ждать. На столике стояло полдюжины тарелок с остатками пищи и несколько бокалов с вином. Ухватившись за край, я опрокинул стол прямо на жирное брюхо Хэммонда. Он не успел отскочить — содержимое блюд и бокалов оказалось на его бежевом костюме. Громила слева быстро поднялся из-за стола, однако меня больше беспокоил Рат. Его рука скользнула под пиджак, но я успел снова ударить его по тому же плечу ребром ладони. Согнувшись от боли, он заорал как ненормальный.

— Стоп! — раздался крик Хэммонда. — Рат, Келли.

Я полагал, что теперь уж точно начнется потасовка, но Хэммонду, видимо, в данную минуту она была ни к чему. Поколебавшись, Рат вновь уселся за столик. Его примеру последовал Келли.

Смахнув мешанину из остатков пищи со своих колен, Хэммонд посмотрел на меня сузившимися глазами:

— Ты ещё пожалеешь об этом, Скотт. Будешь раскаиваться всю жизнь.

Наклоном головы приказав подручным следовать за собой, он тяжело поднялся. Все четверо покинули помещение. Драка не состоялась. Это удивило меня, но беспокойства не вызвало. Я вернулся к своему столику.

Полчаса спустя Вера, всё ещё в полуобморочном состоянии, переговорила с врачом ипподрома и, в последний раз взглянув на Пита, уехала вместе с нами. Нервный срыв произошел позже, в машине. Я сидел за баранкой, а она вытянулась на заднем сиденье, ухватив за руку Элен. Её тело сотрясалось от рыданий. Вера не захотела возвращаться домой, и мы отвезли её к матери. Обратно Элен и я добрались на такси. Я проводил её до дверей дома. Прежде чем расстаться, она сказала:

— Шелл, ты должен быть осторожен. Случилось ужасное, умоляю тебя подумать о своей безопасности. Следующий раз, когда мы останемся вдвоем, всё будет по — другому.

— Конечно, Элен, мы скоро увидимся.

Она подошла ко мне, коснувшись моих губ своими и скрылась за дверью.

Я приказал шоферу ехать в сторону Прадо. Там я предполагал найти ответ на некоторые интересующие меня вопросы, но прежде хотел рассчитаться с Хэммондом и Ратом. Пока, правда, я ещё не решил, как накажу подонков.

Я знал, что Хэммонда с его могучей протекцией ни один мексиканский суд не признает виновным в убийстве Пита. Тем более не приходилось рассчитывать на то, что его привлекут к ответственности за мошенничество на ипподроме. Нет доказательств. Я продолжал размышлять, как мне достать Хэммонда, когда неожиданно услышал крик шофера: «О дьявол!» Подрезая нам путь, откуда-то слева внезапно вынырнул огромный черный «паккард». Таксист крутанул баранку вправо до предела и с такой силой ударил по тормозам, что я едва не вышиб головой ветровое стекло. Машину занесло, и она, чуть не врезавшись бампером в дверцу «паккарда», остановилась.

Мы находились в районе, носящем необычное название Реформа и представляющем собой удаленную от города лесистую местность. Заросли кустарников и деревьев тянулись справа от шоссе, движения на дороге почти не было.

Из открывшейся дверцы «паккарда» выскочил один из телохранителей Хэммонда и с револьвером в руке устремился в сторону такси. За ним, пригнувшись, вывалились из машины ещё двое громил.

Я не стал ждать, пока хорошенько рассмотрю их лица. Выпрыгнув из такси, я с резвостью зайца помчался к лесу. Раздался выстрел, и мимо меня просвистела пуля. Шумное дыхание преследователей слышалось не дальше, чем в десяти футах от меня. Шансов добежать до деревьев, найти защиту от пуль за их стволами у меня не было.

Я остановился. И в тот же момент что-то тяжелое обрушилось на мой череп. Когда спустя некоторое время я пришел в себя, меня волокли по земле. Увидев, что я шевелю ногами, бандиты остановились и бросили меня. Кто-то приказал мне встать, и я с трудом поднялся. Они затащили меня в глубь леса, и только теперь я как следует рассмотрел их — это были Келли, его напарник-телохранитель и Рат. Рат, подбоченясь, стоял передо мной, в то время как оба его подручных подпирали меня с двух сторон, прижимая спиной к дереву. Потом, вывернув мне руки назад, завели их за ствол.

Теперь Рат вплотную занялся мной.

Он был методичен, страдания других доставляли ему садистское наслаждение. Сначала он прошелся по мне неторопливым взглядом, потом сказал:

- Ну что, позабавился сегодня? Никогда не порти костюмы нашему боссу. Жаль, нельзя пришить тебя — слишком много любопытных глаз было на скачках. В общем, Скотт, тебе повезло — мы просто тебя немного поучим, чтобы ты больше не лез к уважаемым людям. — Он ухмыльнулся. — А потом советую тебе сесть на самолет и лететь к маме в Штаты.

Он не прикоснулся ко мне, пока не закончил речь. И только затем ударил. Первый удар он нанес в живот. Рат не отличался богатырской силой. Однако, когда его кулак опустился на одно и то же место в десятый раз, мне стало нестерпимо больно.

Во мне сохранились ещё какие-то силы, и я попытался достать его ногой — зацепить то место, которое культурные люди деликатно называют пахом, он ловко уклонился и, выхватив револьвер из рук одного из подонков, по-прежнему державших меня дважды ударил меня по челюсти. Ноги отказались меня держать, я грузно осел на землю. Мои вывернутые назад руки, казалось, вот-вот с хрустом отделятся от плеч.

Лицо Рата было покрыто испариной, с уголков рта стекала слюна. Но губы по-прежнему кривились в самодовольной ухмылке, работа явно была ему по душе. Он нанес ещё один удар, и изо рта у меня с шумом вырвался воздух. Перед глазами всё поплыло, Рат превратился в исчезающую вдали точку, означающую боль.

Потом до моего затуманенного сознания дошло что избиение прекратилось. Чья-то рука потянулась к моей груди и разорвала сорочку. Я поднял голову. Несколько раз с силой хлестнув меня по щекам, Рат сказал:

— Ну а теперь взгляни, Скотт.

Я с трудом сфокусировал глаза на ноже, который он держал в руке. Он отвел его назад, потом вперед и его острый конец уколол мне грудь.

— Видишь, как легко тебя убить? — сказал Рат. Его голос дрожал, как у мужчины, забравшегося в постель к малознакомой женщине. — Видишь?

Слегка надавив на нож, он провел им по моей груди сверху вниз. Острое лезвие легко разрезало кожу.

С трудом сдерживая крик, я сильнее прижался спиной к дереву. Радостно загоготав, Рат поднес нож к моим глазам, чтобы я мог увидеть его окровавленный кончик.

— Убирайся из Мексики, Скотт. В следующий раз я всажу в тебя нож по рукоятку.

Он ещё раз провел лезвием по моей груди, неглубоко, но болезненно разрезая кожу. Потом отступил назад.

Бандиты отпустили мои руки, и я упал лицом вниз.

Стоять я был не в состоянии. Моя левая щека лежала на земле и краешком глаза я видел, как нога Рата в ботинке с заостренным каблуком медленно приподнялась и ударила меня в бок. Потом что-то снова обрушилось на мою голову, и я погрузился в спасительную темноту.

Должно быть, я долго лежал без сознания, потому что было уже темно, когда я очнулся. При первой попытке подняться живот и грудь пронзила острая боль. Я прикусил губу, затем, пыхтя и постанывая, медленно встал и двинулся вперед в поисках дороги. Я отдыхал через каждые несколько футов, пока в конце концов не добрался до Реформы, где остановил такси.

— Отвези меня к доктору, — с трудом шевеля языком, сказал я водителю.

Доктор Доминикус забинтовал мне грудь и, облегченно вздохнув, объявил:

— Переломов нет, разрывы внутренних органов также не просматриваются. На всякий случай отправим вас в больницу.

Я ответил, что времени валяться по больницам у меня нет. Мой мозг работал отчетливо и быстро, хотя я ощущал адскую боль во всем теле. Главное, что успокаивало меня, — обошлось без внутреннего кровотечения и сломанных костей.

— Тогда вам необходимо отлежаться дома в постели, — сказал врач.

Конечно, я мог бы объяснить ему, что в данный момент не в состоянии думать о больницах или уютных постелях. Перед моим мысленным взором всё время стояли откормленная физиономия Хэммонда, прыщавое лицо садиста Рата. И ещё я не мог забыть скрюченное тело на беговой дорожке — труп маленького, смелого, самолюбивого мексиканца Пита Рамиреса. Если бы даже захотел, я не смог бы думать ни о чем другом. А я этого не хотел.

Прежде чем доктор Доминикус занялся мной, я дал ему ку6ик чиклета — жевательной резинки, чудом не выпавшей из моего кармана. Я сказал о своих подозрениях. Спустя полчаса, когда он кончил бинтовать меня я получил ответ на свой вопрос.

— Да, мистер Скотт, — сказал он, — в резинку подмешан специальный состав. Грубая работа — продавили небольшую дырку и всыпали порошок.

— Отрава? Доза смертельна для человека?

Он нахмурился:

— Возможно, хотя трудно сказать определенно Думаю, человек просто станет сонливым, заторможенным. Откуда у вас кубик?

— Его дал жокею Артур Хэммонд. Сегодня утром. Жокей погиб.

Доктор изменился в лице.

— Ах, вы явно ошибаетесь. Мистер Хэммонд — уважаемый человек. — Было очевидно, что имя Хэммонда внушало ему страх. Потом он сказал сухо и профессионально: — Это все, что я мог для вас сделать.

Было очевидно также, что он стремится побыстрее от меня избавиться. Я рассчитался с ним, попросил вызвать такси и уехал.

Я стоял возле ночного клуба «Рио-Роза», ощущая ноющую боль в груди и желудке. Доктор дал мне шприц с морфием, который находился в моем кармане. Я полагал, что позднее у меня может возникнуть в нем более острая необходимость. Прямо от врача я поехал в Прадо, где взял в гостиничном номере свой револьвер. Потом начал охоту за четверкой преступников. Сейчас, спустя три часа, этот клуб был единственной зацепкой. Я просмотрел телефонную книгу. Фамилия Хэммонда в ней не значилась. Ничего другого я не ожидал — ни один преступник станет афишировать свое местонахождение. Я собирал информацию крупица за крупицей, но его адрес по-прежнему оставался для меня тайной. Большинство тех, с кем я беседовал, смертельно боялись Хэммонда и его подручных, как и его покровителя Вальдеса.

Мне удалось узнать, правда, что пару месяцев назад Джимми Рат платил за квартиру одной куколки по имени Чатита — танцовщицы в ночном клубе «Рио-Роза». С тех пор, как мне рассказали, Чатита не питала больше нежных чувств к Рату.

За пятьдесят песо метрдотель показал мне уборную танцовщицы, разрешив постучать в дверь. При виде меня её глаза расширились от испуга. И это естественно — со вздувшейся челюстью и порезом на скуле я не был, строго говоря, красавцем-принцем из волшебной сказки.

Я сказал:

— Разрешите побеседовать с вами, мисс? - я займу не больше минуты.

Нахмурившись, она смотрела на мое изувеченное лицо:

— Извините, мне надо одеться.

Только теперь, глянув на неё внимательно, я увидел, что она почти нагая. На ней был шелковый пеньюар, настолько прозрачный, что были видны соски её тяжелых грудей. Она попробовала захлопнуть дверь, и тогда я рискнул:

— Это по поводу Джимми Рата.

Результат превзошел ожидания.

— Джимми! — голосом, исполненным злобы, сказала она. Широко распахнув дверь, она окинула меня внимательным взглядом: — Его работа? — Когда я кивнул, она продолжила: — Входите. — Затем, закрыв дверь, заперла её на ключ и обернулась ко мне: — Садитесь. Вы, кажется, не относитесь к друзьям Джимми?

— Я ненавижу его, — последовал мой ответ. — Я хотел сообщить ему, что о нем думаю, но вышла заминка с адресом.

Она улыбнулась:

— Надеюсь, вы найдете его. Надеюсь вы прикончите его, как собаку.

Чатита была высокой девушкой, чуть не на полголовы выше недомерка Рата. Как и у многих красивых мексиканских женщин, у неё были чувственное лицо и нежная кожа. Большие темные глаза гармонировали с копной черных волос. Такой же приятной для глаз была и склонная к полноте фигура.

— Где я мог бы его найти? — спросил я.

— Как вы узнали, что я была с ним знакома?

— Я слышал, вы были дружны. А сейчас как будто разошлись во взглядах?

Она подошла ко мне, встав перед стулом, на котором я сидел.

— Я танцовщица, сказала она, — исполнительница экзотических номеров. — Думаю, она имела в виду стриптиз. — Мое тело дает мне работу, средства к существованию.

Мне было непонятно, к чему она клонит, тем не менее, я кивнул.

— У меня, — продолжала она, — красивое тело. Я горжусь им.

Разговаривая со мной, она придерживала рукой тонкий халатик. Теперь она убрала руку, и он медленно сполз с её плеч.

На ней были короткие трусики и больше ничего. Её тело было действительно великолепным — в меру пышным, с ласкающими взгляд выпуклостями в нужных местах. Её груди не опускались вниз под собственной тяжестью, а гордо смотрели вперед. Мне было непонятно, для чего она внезапно сняла халат, однако вскоре всё прояснилось.

Живот Чатиты был испещрен шрамами, словно кто-то играл на нем в ножички.

— Взгляните, — сказала она. — Это сделал Джимми. Отомстите ему! — Она прикусила губу. — Он изуродовал мое тело.

Изуродовал! — Подняв халат, она вновь набросила его на плечи.

Потом она села на стул перед зеркалом, и несколько минут мы разговаривали. Когда она была женщиной Рата, он жил в доме Артура Хэммонда, хотя она не имела понятия, где находится дом босса. Кроме этого факта она ничего нового мне не сообщила, но довольно подробно рассказала, что представляет собой Рат.

— Он воплощение зла, — сказала она, — хуже бешеной собаки. Он делал мне дорогие подарки, но я не могла с ним больше оставаться. Мы были вместе всего месяц Шрамы, которые вы видели, оставлены его ножом. Он с ним никогда не расстается. — На несколько секунд она умолкла в нерешительности, потом продолжала: — Даже в постели. Он приставлял его сюда, — она показала на свое горло, — в те моменты… — Чатита не докончила фразы, но я знал, что она имела в виду. — Он хотел, чтобы я причиняла ему боль. Он наслаждался, когда видел, что кто-то страдает. Он испытывал удовольствие даже от собственной боли. Дважды давал мне нож, просил, чтобы я сделала ему неглубокий порез. Осторожно, говорил он, осторожно. Но я была не в силах резать живого человека, и он приходил в ярость, угрожал мне. Как-то ночью он изуродовал меня. — Она коснулась своего живота.

С минуту Чатита молчала. Я обещал ей переломать Рату кости, если мне посчастливится его найти.

— Напомните ему обо мне, хорошо? Тогда мне станет легче.

— Я напомню ему, Чатита. Обязательно напомню.

Забыв о своих увечьях, я начал подниматься, как здоровый человек, и сразу же рухнул обратно на стул. Следующая моя попытка была более успешной. Подойдя ко мне, Чатита взяла меня за руку. Впервые её лицо стало по-женски мягким и заботливым.

— Не представляла, что вас так избили. Наверное, вы ненавидите его сильнее, чем я.

— Наверняка детка. — Её халат снова приоткрылся, обнажив грудь. Я положил ей руку на плечо и, тихонько погладив его, сказал: — Шрамы только кажутся ужасными, Чатита. Мужчина не обратит на них внимания. Поверь мне. Ты по-прежнему красивая и желанная женщина.

Я продолжал поглаживать ей плечо, и её дыхание сделалось учащенным. Проведя языком по пересохшей нижней губе, она сказала:

— Спасибо за любезные слова, Шелл, но это неправда.

Сомневаюсь, что при других обстоятельствах я покинул бы её не раньше утра. Сейчас же мне надо было спешить.

Я ухмыльнулся и сказал:

— Правда, дорогая, стопроцентная правда. И скоро я постараюсь это доказать.

Минут тридцать, не меньше, я вышагивал по номеру разрабатывая руки, осторожно сгибая и разгибая их пока не почувствовал себя лучше. Потом позавтракал и продолжил охоту. Я знал, конечно, что, если потерплю неудачу в других местах, всегда смогу отыскать подонков на ипподроме. Проблема заключалась в том, что следующие скачки должны были состояться только через неделю. Я ещё раз проверил телефонные книги — фамилии Хэммонда не значилось ни в одной.

В пять вечера я вышел из бара на улице Букарели, мне сообщили, что в этом заведении любит околачиваться Келли. Я пытался раздобыть в нем хоть какие-нибудь сведения, но опять вытащил пустышку. И всё же я нашел Келли и Рата.

Вернее, они нашли меня. Когда я выходил из бара, ждали меня в черном «паккарде» — гигантской сделанной по спецзаказу машине с номерным знаком из двух цифр. Подобные номера указывали на особую значимость владельца для всего человечества, на то, что прочая мелюзга должна беспрекословно уступать ему дорогу.

Келли сидел за рулем, Рат стоял на тротуаре, облокотясь о дверцу. Увидев меня, он шагнул мне навстречу.

Улица была полна народу, но ярость и ненависть бушевали во мне с такой силой, что я, протянув руку, попытался схватить его за горло.

Он быстро сказал:

— Спокойно, Скотт! Или ты хочешь, чтобы на твоих девок больше не посмотрел ни один парень?

Моя рука замерла в воздухе.

— Что ты имеешь в виду, подонок? Я…

— Попридержи язык, — сказал он.

Мне не понравился его небрежный, самоуверенный тон. Я знал, что могу сломать его, как спичку, но, судя по его поведению, в руках у него был какой-то козырь.

— Кончай это дело, Скотт, — продолжал он. — Или ты совсем спятил? Теперь слушай. Самолет улетает в семь. Тебе нужно успеть на него. Тогда с твоими девками ничего не случится. Понял?

— С кем ничего не случится?

— С Верой. И Элен Эйнджел. Тебе вроде бы она понравилась, разве не так, Скотт? Она горячая лошадка. Ты уже успел на ней прокатиться? Как будет ужасно, если с ней произойдет неприятность! А она обязательно произойдет, если ты не исчезнешь.

Я горел желанием придушить прыщавого выродка на месте. Мне казалось, что я не в состоянии рассуждать здраво, но тормоза всё же сработали. Я начал остывать, удары сердца замедлились. Теперь я понял, что бандиты загнали меня в лузу, как бильярдный шар. У меня не оставалось пространства для маневра. Продолжай я поиски, Веру и Элен изуродуют, возможно даже убьют. Я снова ощутил приступ неистовой ярости, когда представил садиста Рата, истязающего Элен.

Рат сказал:

— Когда ты уберешься, мы отпустим обеих. — Он похотливо причмокнул и покачал головой. — Даже не побалуемся ни с одной.

Схватив Рата рукой за лацканы пиджака, я притянул его к себе:

— Ты, мразь!

Набрав в легкие воздуха, он прохрипел:

— Тогда они получат свое. Пусти меня, Скотт. Говорю — пусти! Они точно свое получат.

— Хорошо, я уеду. Но если ты коснешься пальцем хоть одной из них, я раздавлю тебя, как слизняка.

На его лице появилась кривая ухмылка:

— Семь часов, не забудь. В аэропорту будет наш человек. Не вздумай обмануть нас.

Он забрался на сиденье рядом с водителем, и, рванув с места, черный «паккард», скрылся из виду, я вернулся в бар. Предложив бармену оставить меня одного, я подошел к телефону. Мне пришла в голову мысль, что Рат не держался бы так нагло, не будь у него в руках хотя бы одной из куколок.

У Элен телефона не было. Я набрал номер Вериной матери и, переговорив с самой Верой, убедился, что всё в порядке. Я велел ей не выходить из дома, а потом выбежал на улицу. Сидя в такси, я чувствовал, как во мне нарастала тревога, перед глазами стояло испуганное лицо Элен. Я почти физически ощущал нежное касание её пальцев, холодное прикосновение её губ.

Такси остановилось перед подъездом большого многоквартирного дома, и я, не задерживаясь ни секунды, помчался вверх, перепрыгивая через ступени. Дверь в квартиру была не заперта и, когда я с силой толкнул ее, широко распахнулась. В помещении было пусто. Одна домашняя туфля была брошена на пол, другой не было видно вообще. Следов борьбы я не заметил, в спальне лежали аккуратно сложенные на тумбочке блузка с юбкой и бюстгальтер с трусиками.

Рядом на ковре стояли туфли. Я заглянул в открытую ванную. Пол был влажный, на вешалке висело сырое полотенце.

Судя по всему, Элен была здесь совсем недавно. Странно, что её одежда по-прежнему находилась в квартире. Должно быть, они ворвались в квартиру и схватили её в чем мать родила, заставив набросить халат или пальто, чтобы прикрыть наготу. Я не имел ни малейшего представления, куда её могли увезти. Доверять Рату или его дружкам я не имел права. Если бы я даже улетел сегодня, никто не мог поручиться, что ожидает Элен в руках бандитов. В случае же, если я не улечу…

Я присел на краешек кровати. Я обошел уже, наверное, не меньше половины города, расспрашивая, угрожая, пытаясь купить или выпросить информацию. Пока результаты моей активности равнялись нулю. Следовало искать какой-то другой путь. Я мучительно размышлял над своими дальнейшими шагами, пока в голову не пришла наконец мысль, показавшаяся мне интересной. «А что, если выследить владельца номерного знака из двух цифр, который был на гигантском «паккарде»?»

Ответ на этот вопрос отнял у меня час и три с половиной тысячи песо, что в Мексике огромная сумма. Это равнялось четыремстам долларам, но истрачены они были с пользой. Деньги я заплатил полицейскому офицеру, сообщившему, что номерной знак был выдан Артуру Л. Хэммонду, проживающему в Гуэрнаваки, примерно в пятидесяти милях от Мехико. К ответу был приложен его адрес.

Я взял напрокат самую скоростную из всех имевшихся машин и всю дорогу держал педаль акселератора вдавленной в пол, за исключением тех немногих случаев, когда подобная сумасшедшая езда равнялась бы самоубийству. Я не был уверен, конечно, что Элен находится там, но шансы были велики. Чатита ещё раньше сообщила мне, что Рат жил в доме Хэммонда. Вспомнил я и о других вещах, которые она мне рассказывала.

И снова, в который раз, меня охватывал ужас при мысли, что грязные руки Рата безжалостно мнут нежное тело Элен, что он приставляет нож к её горлу, что его липкие пальцы — на её губах, на её теле. Я до упора выжимал педаль газа.

При обычной езде дорога до Гуэрнаваки из Мехико занимает не менее часа, я преодолел расстояние за сорок минут. На моих часах было семь пятнадцать, когда я с выключенными фарами остановился возле дома Хэммонда. Я потерял три минуты на заправке, пока узнавал как отыскать нужный мне адрес. Эти драгоценные минуты могли оказаться решающими для Элен. Они уже знали, что я не улетел семичасовым самолетом. Вынув револьвер, я проверил, всё ли в порядке. Управление автомобилем на опасной извилистой дороге расслабило мои мышцы, но боль, преследовавшая меня целый день была даже сильнее, чем прежде. Боль мешала, а надо было действовать быстро.

Я достал из кармана шприц с морфием и, закатав рукава, вонзил иглу под кожу. Несколько кубиков наркотика ушло в мою кровь. Я знал, как он подействует, знал, что он возбудит, сделает беспечным, но снимет боль. Тогда я смогу вести себя почти как нормальный человек. А главное, исчезнет замедленная реакция, очистится от тумана мозг.

Я вышел из машины и начал крадучись пробираться к дому. На подъездной аллее стоял «паккард». На нижнем этаже здания горел свет, стены покрывал густой ковер ползучих растений. Я обошел дом, чувствуя, как начинает действовать морфий, постепенно ослабляя боль. Кожу слегка пощипывало.

Внезапно раздался крик, резко оборвавшийся через секунду. Он донесся сверху, из помещения непосредственно надо мной. Я глянул на освещенное окно второго этажа и услышал повторный вскрик. Кричала женщина. Перед моим мысленным взором снова встали кошмарные сцены.

Я подошел к стене вплотную, попробовав на ощупь прочность вьющихся растений. Я не был уверен, что они выдержат мой вес. Как и у большинства других зданий Гуэрнаваки, в доме Хэммонда под каждым окном имелся небольшой балкончик или маленькая терраса. Был балкон и под окном, которое интересовало меня. Пригнув одну из лоз, я повис на ней. Вместе со всей массой растений она подалась вниз, но выдержала.

Я чувствовал себя легко и беззаботно, сам себе казался невероятно сильным и смелым, и меня совершенно не волновало, что мне угрожает опасность. Сняв ботинки, я подтянулся на толстой, как канат, лозе, уперся в стену ногой и что было сил подбросил тело вверх. Мне показалось, что прошла вечность, а не минута, прежде чем я сумел коснуться вытянутой рукой балкона. Зацепившись за него пальцами, я вновь подтянулся и перепрыгнул через перила.

С балкона мне были видны часть кровати и чья-то голая нога. Я сдвинулся чуть правее и достал из кобуры кольт тридцать восьмого калибра. Элен лежала на кровати, прижавшись к изголовью. Одежды на ней не было. В её глазах я прочел страх и отвращение. Её грудь поднималась в такт учащенному дыханию.

Больше я никого не заметил. С револьвером в руке я быстро влез в окно и оказался в комнате. Каким-то судорожным, неестественным движением Элен перекатилась на другую сторону постели. Мои глаза были направлены на нее, но я скорее почувствовал, чем услышал какое-то неясное шевеление справа. Резко обернувшись, я выхватил револьвер. В следующий момент на меня прыгнул Рат. Его заостренное лицо, похожее на морду хорька, было искажено ненавистью, в правом кулаке зажат нож. Размахнувшись, он попытался вонзить его мне в живот. Не раздумывая, я ударил рукой по сверкнувшему лезвию, почувствовав, как нож наткнулся на мой револьвер. Кольт выскользнул из моей руки и упал на пол.

Рат вновь бросился на меня. Я вовремя отступил на шаг в сторону, и, когда острие ножа, казалось, должно было неминуемо вонзиться мне в грудь, перехватил его руку и как тисками сжал его кисть. Свободной рукой мне удалось удержать его за локоть.

Я начал медленно поворачивать нож, пока его кончик не оказался как раз напротив его груди. Моя рука скользнула вниз, накрыв его руку с зажатым в ней ножом.

Другую руку, крепко державшую его локоть я отвел назад, потом с силой толкнул вперед. Нож вошел в тело бандита медленно, словно нерешительно, сначала на дюйм, потом на два, казалось, никакая преграда из костей, мяса и сухожилии не в состоянии остановить уходившую всё глубже и глубже сверкающую сталь.

Пошатываясь, Рат отступил назад, рот его перекосился. Возможно, на меня продолжал действовать морфий или просто кровь пульсировала быстрее обычного в моих жилах, но мне показалось, что лицо бандита выражало не ужас, не боль и страдание, а какое-то порочное противоестественное сладострастие. Его губы оттянулись назад обнажив зубы, зрачки расширились. Я вспомнил слова Чатиты, что Рат испытывает наслаждение от причиняемой ему боли. А сейчас ему было больно, смертельно больно.

Секунд десять он оставался абсолютно неподвижным бессмысленно глядя на меня. Его руки медленно, словно нерешительно тянулись к рукоятке ножа. Со сладострастным выражением на лице он опустился на колени. Опрокинувшись на спину с торчащим в груди ножом, он захрипел и спустя минуту умер.

Я забыл напомнить ему о Чатите. А жаль, мне показалось, что он умер счастливым.

Подняв с пола кольт, я обернулся в сторону постели. Каждый нерв в моем теле был напряжен. Бросившись ко мне в объятия, Элен уткнулась головой в мое плечо и громко разрыдалась.

— О Шелл, Боже мой, Шелл! — несколько раз повторила она.

Потом ещё крепче прижалась ко мне обнаженным телом. Она вела себя как безумная, попеременно прижимаясь ко мне, целуя и обнимая, поглаживая руками, словно не знала, как выразить свою благодарность.

— Элен, дорогая, — сказал я. — Здесь есть ещё кто-нибудь?

Она отшатнулась от меня, только теперь вспомнив, что не всё ещё позади, что нас поджидают новые опасности.

В доме Хэммонд. Больше никого. — Она говорила короткими фразами, её дыхание было прерывистым. — Рат готовился, он собирался. — Она содрогнулась. — Я думала, он зарежет меня. Потом мы услышали шум снаружи. Я не могла понять, что это. Когда увидела тебя, подумала, что он убьет нас обоих.

Я слез с постели. Кольт был по-прежнему в моей руке.

— А остальные?

— Здесь только Хэммонд. Внизу. В какой комнате, я не знаю. — Она немного помолчала. — Шелл, что ты собираешься делать?

Я усмехнулся. Кровь продолжала пульсировать в моих висках.

— Собираюсь убить его.

Облизав губы, она пристально посмотрела на меня. Потом откинулась назад, заведя руки за спину. Её крепкие маленькие груди, напоминавшие аккуратные холмики, выступали вперед, живот втянулся. Согнув в коленях длинные, стройные ноги, она продолжала молча смотреть на меня.

Я оставил её и, найдя в темноте лестницу, спустился вниз. Мне казалось, что я плыву по воздуху, что каждый атом моего тела, каждая пора ведут самостоятельное, независимое от меня существование. Внизу из-под двери холла проникал свет. Открыв ее, я проскользнул внутрь.

Артур Хэммонд стоял возле книжного шкафа, повернувшись ко мне спиной. В нескольких футах от него на полированном столе лежал револьвер. Хэммонд был без пиджака, на его сорочке сложным узором переплетались ремни, которыми под левую руку крепилась кобура. Чувствуя себя в безопасности в собственном доме, он вынул револьвер и положил его на стол. Моего появления он не заметил.

Направив дуло ему в спину, я взвел курок и негромко окликнул:

— Хэммонд!

Бандит обернулся, заложив пальцами страницу лежавшей перед ним книги.

— Что? — Он подслеповато заморгал. Потом непонимающе уставился на меня. Лицо его вытянулось кожа отвисла, словно мышцы перестали её стягивать. Челюсть у Хэммонда опустилась, по всему телу пробежала дрожь.

— Нет, нет, — быстро сказал он. Голос его срывался. — Подожди, подожди. — Я с трудом разбирал слова.

— Пришло время платить, Хэммонд, — сказал я. За убийство Пита Рамиреса. За прошлые преступления.

— Я не убивал его, не убивал. — Эти слова он повторил несколько раз, не в силах отвести взгляд от наведенного на него револьвера.

Мой палец слегка подрагивал на курке. Я знал, что у кольта мягкий спуск, стоит слегка нажать, может быть просто глубоко втянуть в себя воздух, и боек ударит по капсюлю, пуля вопьется в жирное тело Хэммонда. Он тоже знал это. Он говорил и говорил, повторяя одни и те же слова, не останавливаясь, будто молчание означало для него смерть.

— Я не убивал его. Это наркотик. Порошок подсыпали в резинку. Я бы просто не мог его убить. Поверь мне Рат дал ему наркотик, сунул в карман, когда оглушил его ударом. Мы не хотели убивать жокея, нам нужно было, чтобы он не пришел первым.

— Но наркотик убил его, Хэммонд, убил так же верно, как если бы его застрелили. Наверно, он всё равно бы умер, если бы даже удержался в седле.

Когда я произнес эти несколько слов, владевшее им оцепенение исчезло. Он протянул руку к письменному столу. Потом коснулся своей щеки и крепко ущипнул ее.

— Дай мне уйти, Скотт, — сказал он.

— Нет.

— Я не совершал преступления, Скотт. Повторяю, никто не собирался убивать Рамиреса. Я хотел только выиграть в Лос-Анджелес уже ушла телеграмма с именем победителя. Приди первой другая лошадь, меня бы просто убили. Медленно, бочком, полуобернувшись ко мне, он продолжал двигаться в сторону стола. За его спиной я не видел лежавшего там револьвера, но он по-прежнему держал перед собой вытянутую руку.

— Кому ты послал телеграмму, Хэммонд?

Он быстро назвал несколько имен. Мне они ничего не говорили, но для Куки Мартини будут означать, вероятно, многое. Потом он сказал.

— Я сделаю тебя богатым, Скотт. Мы сами выбираем победителя, но ставим на других лошадей. Конечно, мы проигрываем, но увеличиваем тем самым неравенство ставок в нашу пользу. Пари записывают в Штатах, хотя кое-кто принимает ставки и здесь. У нас миллионные прибыли, Скотт, ты станешь миллионером. — Его рука лежала уже на краю письменного стола.

— Как ты выбираешь победителя, Хэммонд? — «Надо дать ему время. — думал я. — Пусть доберется до оружия». С каждой минутой рука Хэммонда дюйм за дюймом приближалась к заветному револьверу.

— Мы узнаем от друзей, которая из лошадей в форме. Ну, а жокей… Парочку мы просто купили. Ещё одного припугнули, что сообщим жене о девке, с которой он погуливает. С Рамиресом мы ошиблись, Скотт, тут нам просто не повезло. — Самообладание постепенно возвращалось к Хэммонду. — Послушай, Скотт, будь благоразумным. Если ты сдашь меня копам, то меня сразу выпустят. Ты знаешь Вальдеса? Он прикрывает меня, его слово — закон. А у тебя нет доказательств. Ты просто не можешь выиграть, Скотт. А я дам тебе сто тысяч зелененьких.

— Мало. — Я не видел его заведенной за спину руки. Я знал, что он уже держит револьвер и лишь выжидает удобного момента, чтобы рискнуть. Я знал также, что Хэммонд говорил правду. Мои обвинения против него повисли бы в воздухе, в суде их легко мог опровергнуть мало-мальски опытный адвокат. Вальдес помог бы ему выбраться из самой критической ситуации.

— Я дам тебе все, что ты пожелаешь.

— Всё равно этого будет недостаточно.

Он прикусил губу.

— Ты кретин, Скотт. У каждого есть своя цена. У тебя она тоже есть. Я уверен. — Его голос становился всё громче и пронзительней. — Ты идиот, идиот. Я заплачу тебе. Я…

С его стороны было непростительной глупостью поступить так, как он поступил в следующий момент. Неожиданным резким движением он бросился на пол.

От напряжения его лицо сделалось мертвенно бледным в вытянутой руке он держал револьвер. Он начал стрелять ещё до того, как направил его на меня. Пуля пролетела в ярде от моей головы. Он, наверно, стрелял бы ещё, но я мягко нажал на спусковой крючок, прогремел выстрел и язык пламени метнулся навстречу Хэммонду. Он дернулся, когда в него попала первая пуля. Потом я выстрелил ещё несколько раз, и на его светлой сорочке зажглись алые кружки.

Он опрокинулся навзничь. Его слабеющие пальцы судорожно цеплялись за револьвер. Не желая рисковать я выстрелил ему в голову.

Да, Хэммонд проявил легкомыслие, затеяв со мной перестрелку. Он вынудил меня нажать на спусковой крючок. Я выполнил долг гражданина, защищая себя. Черт возьми, ведь я был на волосок от смерти.

Хэммонд не двигался. Я был уверен, что он никогда больше не будет двигаться. Но он оказался прав — у меня, как и у всех, была своя цена. И он только, что её заплатил.

Оставались ещё кое-какие мелочи, к примеру, Келли и его дружок. Но они могли подождать. Я оставил Хэммонда на полу, а сам вернулся наверх. Нужно было убираться, пока не вернулся очередной бандит. Я не стремился к новой встрече с преступниками на их территории.

Элен по-прежнему сидела на кровати. Руки она крепко прижимала к глазам. Когда я захлопнул за собой дверь, она медленно отняла их и глянула в мою сторону. Она смотрела на меня минуту, не меньше, и я видел, как страх постепенно покидал её лицо. Я не узнал её голоса — так он изменился за последние полчаса.

— Я чувствую себя совершенно разбитой, Шелл. Боюсь, что сойду с ума. Когда прогремели выстрелы, я почему-то была уверена, что он убил тебя. А мне так хотелось, чтобы ты вернулся. — Прикусив губу, она слегка шевельнулась на кровати. Её тело оставалось абсолютно нагим.

— Набрось на себя что-нибудь. Надо смываться отсюда к чертовой матери.

Морфий продолжал оказывать свое действие, я, как и раньше, чувствовал себя властелином вселенной, кровь стучала у меня в висках, в голове не прекращался шум. Она побежала к шкафу и, достав мужской плащ, прикрылась им. Потом бросила взгляд на окровавленное тело Рата.

— Бежим, — сказала она, отворачиваясь. — Бежим куда угодно, только скорее, скорее.

Много позднее Элен всё ещё оставалась в чужом плаще. Она сидела на диване, поджав под себя ноги. Я пристроился рядом. Морфий медленно улетучивался из моего организма, но разве требовался мне сейчас допинг? Наклонившись, я притянул её к себе. Она провела рукой по бинтам на моей груди. Её лицо находилось в дюйме от моего.

— Тебе больно Шелл, но я буду нежной, заботливой. Ты убедишься сам…

Я поцеловал уголки её рта, затем щеку, губы и наконец коснулся её розового ушка.

Я прошептал:

— Не беспокойся обо мне, Элен. Будь такой, какой тебе хочется быть.

Дэшил Хэммет

«ЗОЛОТАЯ ПОДКОВА»

— На этот раз у меня для тебя ничего интересного, — сообщил Вэнс Ричмонд после того, как мы обменялись рукопожатием. — Я хочу, чтобы ты отыскал одного человека… не преступника.

Он произнес это извиняющимся тоном. Последние два задания, порученные мне этим сухощавым адвокатом с серым лицом, были связаны со стрельбой и прочими эксцессами, поэтому он, вероятно, решил, что при более спокойной работе я умру со скуки. В свое время он мог оказаться прав — когда я был двадцатилетним молокососом, только что принятым на работу в Континентальное детективное агентство. Но прошедшие с того момента пятнадцать лет притупили мою жажду острых ощущений.

— Человек, которого надо разыскать, — продолжал адвокат после того, как мы присели, — английский архитектор по фамилии Эшкрафт, Норман Эшкрафт. Ему тридцать семь лет, рост метр семьдесят восемь, телосложения крепкого, блондин, светлая кожа, голубые глаза. Четыре года назад он представлял собой типичный образчик светловолосого британца. Возможно, теперь он изменился… эти четыре года были трудными для него.

Вот что случилось. Четыре года назад супруги Эшкрафт проживали в Англии, в Бристоле. Похоже, миссис Эшкрафт была ревнива, а муж её довольно вспыльчив. Кроме того, он владел только тем, что сумел заработать, она же унаследовала от родителей солидный капитал. Эшкрафт был болезненно чувствителен к этому, из кожи вон лез, чтобы показать, что её деньги его не интересуют, не имеют для него никакого значения.

Разумеется, это не слишком умно, но весьма типично, для человека с таким характером. В один прекрасный день жена упрекнула его в том, что он уделяет слишком много внимания другой женщине. Они поссорились, Эшкрафт собрал манатки и уехал.

Спустя неделю жена пожалела о своих словах — особенно когда обнаружила, что для них не было иного основания, кроме её собственной ревности, — и попыталась разыскать мужа. Однако он исчез без следа. В конце концов, ей удалось выяснить, что из Бристоля он отправился в Нью-Йорк, а затем в Детройт, где его арестовали во время пьяного скандала и приговорили к штрафу за нарушение общественного порядка. Потом он исчез из поля зрения, а спустя десять месяцев объявился уже в Сиэтле. — Адвокат порылся в бумагах, лежавших на столе, и нашел нужный лист. — Двадцать третьего мая тысяча девятьсот двадцать третьего года он застрелил взломщика в тамошней гостинице. Местная полиция усмотрела в этом происшествии некоторые неясности, но никаких улик против Эшкрафта не было: человек, которого он убил, действительно был взломщиком. После этого Эшкрафт снова исчез, и о нем не было ни слуху, ни духу. Он дал о себе знать только год назад. Миссис Эшкрафт помещала соответствующие объявления в газетах всех крупных городов Соединенных Штатов. Однажды она получила письмо из Сан-Франциско. Оно было очень официальным и содержало просьбу прекратить публикацию объявлений. Он также писал, что, хотя больше не пользуется именем Норман Эшкрафт, ему всё же неприятно встречать его чуть ли не в каждой газете, которую он читает.

Жена отправила ему письмо до востребования сюда, в Сан-Франциско, и поместила ещё одно объявление, чтобы известить его об этом. В ответ она получила довольно сухое письмо. Тогда она вновь написала, прося его вернуться домой. Он отказался, хотя и в менее резкой форме.

Таким образом, они обменялись несколькими письмами, благодаря чему миссис Эшкрафт узнала, что её муж стал наркоманом и остатки гордости не позволяют ему вернуться, пока он вновь не обретет, хотя бы приблизительно, прежнего статуса. Она убедила его принять от неё деньги для облегчения этого процесса. С тех пор миссис Эшкрафт ежемесячно высылает до востребования определенную сумму в местное почтовое отделение.

Между тем она ликвидировала все свои дела в Англии — близких родственников у неё нет — и переехала в Сан-Франциско, чтобы быть поблизости, когда муж будет готов вновь с ней соединиться. Прошел год. Она по-прежнему каждый месяц отправляет мужу деньги и всё ещё надеется на его возвращение. Он же упорно отказывается от встречи и посылает ей уклончивые письма, наполненные описаниями душевной борьбы, которую он с переменным успехом ведет, чтобы бросить наконец наркотики.

Разумеется, в настоящее время миссис Эшкрафт подозревает, что муж вовсе не собирается к ней возвращаться, а просто рассматривает её как источник дохода. Я пытался уговорить её воздержаться от денежных переводов, но она и слышать об этом не хочет, виня себя во всем случившемся с ним. Она считает себя ответственной за нынешнее состояние мужа, которого она довела до этого глупой вспышкой ревности. Она не собирается ничего предпринимать из опасения причинить ему ещё больший вред и проявляет в этом несокрушимое упорство. Ей хочется вернуть его, хочется, чтобы он бросил дурную привычку, но она готова высылать ему деньги до конца жизни даже если он к ней не вернется. И всё же она хотела бы знать, на что может рассчитывать и чего следует ожидать, чтобы покончить наконец с дьявольской неуверенностью, в которой ей приходится пребывать.

Итак, мы хотим, чтобы ты нашел Эшкрафта. Мы хотим знать, есть ли хоть малейший шанс, что он снова станет человеком, или с ним покончено. Таково твое задание. Разыщи его, узнай о нем все, что только сможешь, и тогда мы посмотрим и решим, стоит ли им встречаться есть сможет она как-то повлиять на него или нет.

— Попытаюсь, — сказал я. — Когда миссис Эшкрафт высылает ему ежемесячный перевод?

— Первого числа.

— Сегодня двадцать восьмое. Таким образом, у меня три дня, чтобы развязаться с делом, которым я сейчас занимаюсь. У тебя есть его фото?

— К сожалению, нет. Миссис Эшкрафт в минуту гнева уничтожила все, что напоминало ей о нем.

Я встал и взял шляпу.

— Увидимся второго, — сказал я и вышел.

Первого числа днем я отправился на почту и разыскал Ласка, работавшего тогда инспектором отдела корреспонденции, высылаемой до востребования.

— Мне тут дали знать об одном жулике, — обратился я к нему, — который будто бы получает корреспонденцию в одном из окошечек. Ты бы не мог стукнуть мне, что это за парень?

Почтовые инспекторы связаны по рукам и ногам разными инструкциями и предписаниями, запрещающими им оказывать помощь частным детективам за исключением некоторых уголовных дел. Но если инспектор — твой приятель, то вовсе не обязательно вдаваться в подробности; ты ему врешь, чтобы на всякий случай обезопасить его, а уж верит он или нет, значения не имеет.

Вскоре я снова спустился вниз и принялся расхаживать туда-сюда, держа в поле зрения окошечки от А до Д. Почтовый служащий, обслуживающий их, был предупрежден, что должен подать мне знак, когда кто-нибудь спросит корреспонденцию для Эшкрафта. Письмо миссис Эшкрафт могло и не успеть дойти, но я не хотел рисковать. Я находился на посту до самого закрытия почты.

На другой день, в начале одиннадцатого, служащий подал мне знак. Низкорослый мужчина в синем костюме и мягкой серой шляпе только что отошел от окошка с конвертом в руках.

Лицо у него было землистое, он тяжело шаркал ногами, а его одежда явно нуждалась в щетке и утюге.

Он подошел прямо к конторке, возле которой я стоял, бесцельно перебирая разные бумажки, и вытащил из кармана большой конверт; я успел заметить, что на конверте наклеена марка и надписан какой-то адрес. Держа конверт надписанной стороной к себе, он вложил в него полученное в окошке письмо, затем лизнул край конверта. После этого он тщательно заклеил конверт и направился к почтовым ящикам. Мне ничего не оставалось, как прибегнуть к испытанному и надежному приему: догнав, я приблизился к нему и сделал вид, что поскользнулся на мраморном полу, ухватившись за него якобы для равновесия. Получилось это у меня неудачно — на полпути к незнакомцу я поскользнулся по-настоящему, и мы оба рухнули на пол, сцепившись, как два борца.

Я быстро вскочил, поднял его, бормоча извинения, и почти оттолкнул в сторону, чтобы поднять письмо, лежавшее на полу надписанной стороной вниз. Подавая ему конверт, я будто ненароком перевернул его и прочитал адрес: «Мистеру Эдуарду Бохэннону, кафе «Золотая подкова», Тихуана, Байя, Мексика».

Итак, я достиг своей цели, но выдал себя: вне всяких сомнений, человечек в синем костюме прекрасно понял, что меня интересовал именно адрес.

Пока он опускал письмо в почтовый ящик, я отряхнулся. На обратном пути незнакомец прошел не мимо меня, а направился к выходу на Мишн-стрит. Я не мог допустить, чтобы он ускользнул со всей имеющейся у него информацией. И не хотел, чтобы он предупредил Эшкрафта, прежде чем я до него доберусь. Пришлось прибегнуть к другому приему, столь же древнему, как и предыдущий. Я двинулся следом за человечком.

Когда я поравнялся с ним, он как раз повернул голову, чтобы проверить, не следят ли за ним.

— Привет, Микки! — обратился я к нему. — Что слышно в Чикаго?

— Вы меня с кем-то спутали, — холодно проронил он. — Я никогда не был в Чикаго.

У него были светло-голубые глаза со зрачками как кончики иголки — глаза человека, употребляющего морфий или героин.

— Не валяй дурака, — возразил я. — Сегодня утром ты сошел с поезда.

Он остановился посредине тротуара и повернулся лицом ко мне:

— Я? За кого вы меня принимаете?

— Ты — Микки Паркер. Голландец дал знать, что ты едешь сюда.

— Вы с ума сошли! — возмутился он. — Я понятия не имею, о чем вы говорите!

Я и сам не имел понятия, но это неважно. Слегка приподняв ладонь в кармане плаща, я наставил её на него.

— Сейчас узнаешь! — заорал я.

Он невольно отпрянул при виде моего вытянувшегося кармана.

— Послушайте, приятель, — умоляюще воскликнул он, — вы меня с кем-то спутали, честное слово! Меня зовут не Микки Паркер, и я уже год как живу во Фриско.

— Докажи, что это правда.

— Охотно, — горячо отозвался он. — Можете пройтись со мной, и я вам докажу. Меня зовут Райен, я живу неподалеку отсюда, за углом, на Шестой улице.

— Райен? — переспросил я.

— Да… Джон Райен.

Это было очко не в его пользу. Думаю, во всей стране не нашлось бы трех воров старой школы, которые хоть раз не воспользовались этой фамилией. В воровском мире она всё равно, что Джон Смит.

Тем временем мой Джон Райен привел меня к дому на Шестой улице, где хозяйка — пятидесятилетняя бабища с голыми волосатыми мускулистыми, как у деревенского кузнеца, ручищами — заверила меня, что её жилец пребывает в Сан-Франциско уже много месяцев и что она встречает его по меньшей мере раз в день в течение последних недель. Если б я и впрямь подозревал, что Райен — мифический Микки Паркер из Чикаго, я не поверил бы ни единому слову этой женщины, но в настоящий момент сделал вид, что удовлетворен.

Дело приняло благоприятный оборот: Райен позволил себя надуть, поверив, что я принял его за какого-то другого жулика и меня не интересует письмо Эшкрафта. Теперь я мог спокойно относительно спокойно — считать дело улаженным. Но меня раздражают не доведенные до конца дела. Этот тип был наркоманом и жил под вымышленной фамилией, а значит…

— На что живешь? — спросил я у него.

— Последние несколько месяцев я ничего не делал — пробормотал он, — но на следующей неделе с одним приятелем собираемся открыть столовую.

— Пойдем к тебе, предложил я. — Надо поговорить.

Он был не в восторге от моего предложения, но всё же проводил меня наверх, где занимал две комнаты с кухней на третьем этаже. Квартира была грязной и вонючей.

— Где Эшкрафт? — опросил я напрямик.

— Не знаю, о ком это ты, — пролепетал он.

— Лучше догадайся, — посоветовал я, — иначе тебя ожидает приятная прохладная камера.

— Но у вас ничего нет против меня.

— Да ну? А как насчет месяца-другого за бродяжничество?

— Какое бродяжничество? — буркнул он. — У меня пятьсот баксов в кармане.

Я улыбнулся:

— Не валяй дурака, Райен. Деньги в кармане в Калифорнии тебе не помогут. Ты безработный и не сможешь объяснить, откуда они у тебя, а посему прекрасно подпадаешь под статью о бродяжничестве.

Я подозревал, что голубчик торгует наркотиками. Если так или если после ареста за бродяжничество оказалось бы, что он так или иначе не в ладах с законом, я мог рассчитывать на то, что он охотно заложит Эшкрафта ради спасения собственной шкуры. Тем более что сам Эшкрафт не совершил ничего противозаконного.

— На твоем месте, — продолжал я, — я был бы любезным и услужливым и всё рассказал. Ты…

Внезапно он откинулся назад в кресле и сунул руку за спину. Я дал ему хорошего пинка.

Мне помешал стол, иначе я уложил бы субчика наповал. Удар, нацеленный в челюсть, угодил ему в грудь, и он полетел вверх тормашками, накрывшись креслом-качалкой. Я отшвырнул кресло в сторону и отобрал у Райена ствол — жалкую никелированную игрушку калибра 8,1 миллиметра, после чего вернулся на свое место.

Этим эпизодом его воля к борьбе и ограничилась. Он поднялся с пола, хлюпая носом:

— Я всё скажу. Мне не нужны неприятности. Этот Эшкрафт объяснил мне, что тянет деньги из жены, больше ничего. Он платит мне десять баксов в месяц за то, что я получаю письмо здесь и отправляю его в Тихуану. Мы были с ним знакомы, и, когда он уезжал на юг месяцев шесть назад — у него там девушка, — я пообещал, что буду это делать для него. Эти деньги… Он говорил, что это его алименты… Я не думал, что здесь может быть что-то нечисто.

— Что за штучка этот Эшкрафт? Чем он занимается?

— Не знаю. Может, живет за счет женщин… внешность у него подходящая. Он англичанин и называет себя Эдом Бохэнноном. Не знаю, чем он может заниматься.

Вот все, что мне удалось из него вытянуть. Он не мог или не захотел мне сказать, где проживал Эшкрафт в Сан-Франциско и с кем водил компанию.

После этого Райен начал жалобно канючить, поняв, что я всё же собираюсь упечь его за бродяжничество.

— Ты сказал, что отпустишь меня, если я тебе всё скажу, — запричитал он.

— Я этого не говорил. А если бы и сказал… Когда на меня пытаются навести пушку, всем уговорам конец. Пойдем.

Я не мог оставить его на свободе, пока не встречусь с Эшкрафтом.

Я и двух кварталов не прошел бы, как он отправил бы телеграмму, и добыча ускользнула бы от меня.

Оказалось, что чутье меня не подвело, когда я арестовывал Райена. После проверки отпечатков пальцев выяснилось, что это некий Фред Руни по кличке Такса известный торговец наркотиками, сбежавший из федеральной тюрьмы в Ливенпорте, где ему оставалось сидеть ещё восемь лет из десятилетнего срока.

— Ты можешь заткнуть ему глотку на несколько дней? — спросил я у начальника городской тюрьмы, — у меня есть одно дельце, с которым мне легче будет управиться, если он не сможет никому настучать в ближайшее время.

— Конечно, — согласился начальник. — Ребята из федеральной тюрьмы заберут его не ранее чем через два-три дня. А у меня он будет молчать как рыба.

Прямо из тюрьмы я отправился в контору Вэнса Ричмонда и сообщил ему добытые мною сведения.

— Эшкрафт получает письма в Тихуане, где проживает под именем Эда Бохэннона, кажется, с какой-то девушкой. Я только что засадил в кутузку одного из его дружков, беглого заключенного, который переправлял ему письма.

Адвокат поднял телефонную трубку и набрал какой-то номер:

— Могу я попросить миссис Эшкрафт? Это Ричмонд… Нет, нет, мы пока не нашли его, но кажется, узнали, где он… Да… Через пятнадцать минут. — Он положил трубку и поднялся. — Пойдем навестим миссис Эшкрафт.

Спустя четверть часа мы вышли из машины Ричмонда на Джексон-стрит, неподалеку от Гаф. Дом миссис Эшкрафт оказался трехэтажной постройкой из белого камня, отделенной от улицы ухоженным газоном, окруженным металлической оградой.

Миссис Эшкрафт приняла нас в гостиной на втором этаже. Это была высокая женщина лет тридцати, красивая, довольно худощавая, в сером платье. Пожалуй, больше всего к ней подходило слово «светлая». Оно относилось к голубизне её глаз, розоватой белизне кожи и русым волосам.

Ричмонд представил меня ей, и я рассказал о том, что сумел разузнать, не упомянув, впрочем, о девушке в Тихуане. Умолчал я и о том, что, по всей вероятности, муж её ступил на преступный путь.

— Мистер Эшкрафт проживает в Тихуане. Он выехал из Сан-Франциско полгода назад. Корреспонденция высылается ему на адрес одного из тамошних кафе, на имя Эда Бохэннона.

Глаза её радостно заблестели, но она сдержала свои чувства, проявив выдержку.

— Мне следует поехать туда? Или поедете вы? — обратилась она к адвокату.

Ричмонд отрицательно покачал головой:

— Ни то, ни другое. Вам, вне всякого сомнения, не стоит этого делать, а я не смогу, по крайней мере, в настоящий момент. — Он повернулся ко мне: — Ехать придется тебе. Наверняка ты устроишь всё лучше, чем я. Ты знаешь, что делать и как именно. Миссис Эшкрафт не хочет навязываться, но в то же время готова сделать все, что пойдет ему на пользу.

Миссис Эшкрафт протянула мне тонкую, но сильную руку:

— Поступайте, как сочтете нужным. — Тон её был доверительным.

— Хорошо, — пообещал я.

Мне нравилась эта женщина.

Тихуана не слишком изменилась за два года со времени моего последнего посещения. Взору представились те же двести метров пыльной, грязной улицы, пролегавшей между двумя непрерывными рядами кабаков и всякого рода забегаловок, и ещё более грязные боковые улочки с притонами, не поместившимися на главной улице.

Автомобиль, ехавший в Сан-Диего, выбросил меня посреди городка ранним угром, когда движение ещё только начиналось. Это означает, что кроме бродячих собак и бездельничавших мексиканцев на улице было всего несколько пьянчуг, хотя толпа их потенциальных собратьев уже кочевала из кабака в кабак.

За первой же поперечной улочкой я увидел большую позолоченную подкову. Я вошел в заведение. Это была типичная местная забегаловка; слева от входа на половину длины здания протянулся бар с несколькими игральными автоматами в конце. С правой стороны была свободная площадка для танцующих пар, заканчивавшаяся небольшим возвышением для непромытых оркестрантов, как раз готовившихся приступить к своим обязанностям. За оркестром виднелся ряд низких кабин, ни одна из которых не имела передней стенки, зато в каждой стоял стол и две скамьи.

В столь раннее время в заведении было всего несколько посетителей. Я подозвал бармена, могучего ирландца с багровой физиономией и двумя жалкими прядями волос, прилепившимися к и без того низкому лбу.

— Я хочу повидаться с Эдом Бохэнноном, — доверительно шепнул я ему.

Он сделал непонимающую мину:

— Не знаю я никакого Эда Бохэннона.

Тогда я вытащил листок бумаги и карандашом нацарапал на нем: «Такса в тюряге». Затем пододвинул листок бармену:

— Ты можешь передать это человеку, который придет и скажет, что его зовут Бохэннон?

— Почему бы и нет?

— Вот и хорошо, — сказал я. — А я посижу тут немного.

Я пересек зал и уселся в одной из кабин. Худая длинноногая девица с волосами невиданного пурпурного цвета тотчас подошла ко мне.

— Угостишь? — спросила она.

Состроенная ею гримаса должна была изображать улыбку. Но, что бы она ни означала, я не стал спорить.

— Ладно, — сказал я и заказал уже стоявшему у меня над душой официанту бутылку пива для себя и виски для нее.

Девица с пурпурными волосами успела проглотить свою порцию виски и как раз открыла рот, чтобы предложить выпить по новой, — тихуанские красотки не теряют времени даром, — когда за спиной у неё раздался чей-то голос:

— Кора, тебя Фрэнк зовет.

Кора недовольно скривилась, глядя поверх моего плеча, затем вновь состроила свою ужасную мину и обратилась ко мне со словами:

— Лэйла позаботится о тебе. Ладно, Лэйла? — После этого она поднялась и ушла.

Лэйла тут же заняла её место возле меня. Ей было максимум восемнадцать, она была немного полновата, ещё ребенок. У неё были короткие вьющиеся каштановые волосы, обрамлявшие круглое, детское личико со смеющимися нагловатыми глазами.

Я и ей заказал выпивку, а сам взял ещё бутылку пива.

— О чем ты думаешь? — спросил я у нее.

— О выпивке. Она мило улыбнулась. Улыбка у неё была такая же детская, как и прямой взгляд карих глаз — О целых галлонах выпивки.

— А кроме этого?

Я понимал, что смена девушек была неслучайной.

— Ты, кажется, разыскиваешь моего друга, — сказала Лэйла.

— Может, и так. А кто твои друзья?

— Ну, например, Эд Бохэннон. Ты знаешь Эда?

— Нет… пока нет.

— Но ведь ты его ищешь?

— Ага.

— А в чем дело? Я могла бы дать ему знать.

— Не нужно, — сказал я. — Этот твой Эд чертовски недоступен. А ведь речь идет о его шкуре, а не о моей. Я закажу тебе ещё стаканчик и сматываюсь.

Она вскочила с места:

— Постой, может, мне удастся его найти. Как тебя зовут?

— Пусть будет Паркер, — ответил я. Это была первая фамилия, которая пришла мне в голову и которой я уже воспользовался, разговаривая с Райеном.

— Подожди, — сказала она, направляясь к двери, расположенной в глубине зала. — Пожалуй, я всё же разыщу его.

— Я тоже так думаю, — отозвался я.

Спустя десять минут в бар вошел мужчина и направился прямо к моему столику. Это был светловолосый англичанин лет сорока, с ярко выраженной внешностью опустившегося джентльмена. Правда, он ещё не достиг последней степени падения, но мутные голубые глаза с мешками под ними, смазанная линия рта и серый цвет неопровержимо свидетельствовали о неуклонном окатывании вниз. Его ещё можно было назвать довольно привлекательным, он сохранил кое-что от прежнего обаяния.

Усевшись напротив, он спросил:

— Вы меня искали?

— А вы Эд Бохэннон?

Он кивнул.

— Таксу замели пару дней назад, — сказал я, — думаю, сейчас он возвращается в свою тюрягу в Канзасе. Он знал, что я буду в здешних краях, и просил известить вас.

Он скривил губы и бросил на меня быстрый взгляд:

— Он вам ещё что-нибудь сказал?

— Сам он мне ничего не говорил, а дал знать через одного парня. Я его не видел.

— Вы здесь пробудете ещё немного?

— Два-три дня, — ответил я. — Мне нужно ещё кое-что уладить.

Он улыбнулся и протянул мне руку.

— Спасибо за сообщение, Паркер, — сказал он. — Если хотите, прогуляемся вместе, я угощу вас кое-чем хорошеньким.

Я не возражал. Мы вышли из «Золотой подковы», и он привел меня по боковой улочке к дому из необожженного кирпича, стоявшему на краю пустыря. Когда мы вошли в комнату, он сделал мне знак подождать, а сам удалился в соседнюю.

— Чего бы вы выпили? — крикнул он через дверь. — Водки, джина, шотландского виски…

— Лучше всего последнее, — прервал я этот каталог.

Он принес бутылку «Блэк энд уайт», сифон с содовой и стаканы, и мы сели выпивать. Пили и разговаривали, пили и разговаривали, и оба делали вид, что опьянели больше, чем на самом деле. Кончилось тем, что мы упились в стельку.

Бесспорно, это было состязание в выдержке. Он пытался намочить меня, как губку, чтобы затем выжать все мои секреты, а я старался проделать то же самое с ним. Ни один из нас не мог похвастаться особым успехом.

— Знаешь, — сказал он, когда уже стало смеркаться, — я просто осел. У меня есть жена… лучшая женщина в мире. И она хочет, чтобы я вернулся к ней и вообще…

А я сижу и накачиваюсь… да ещё покуриваю. А мог бы кое-чего достичь в жизни… Я архитектор, понимаешь? Да ещё какой! Но я запутался… Связался с этими людьми. И теперь не могу порвать. Но я вернусь… серьёзно.

Вернусь к моей женушке, лучшей женщине в мире. Покончу со всем этим. Посмотри на меня, я похож на наркомана?… Да что ты! Ни за что на свете! Я лечусь, вот в чём дело. Сейчас я тебе покажу… закурю… Ты увидишь я могу курить, а могу и не курить.

Он, пошатываясь, поднялся с кресла, неверными шагами прошел в соседнюю комнату и вернулся неся с собой приборы для курения опиума — все из серебра и слоновой кости, на серебряном подносе. Поставив поднос на стол, он пододвинул мне трубку:

— Можешь покурить за мой счет, Паркер.

Я ответил, что предпочитаю остаться при своем виски.

— А может, хочешь порошка? — подначивал он.

Но я отказался и от кокаина; тогда он развалился на полу возле столика, приготовил себе трубку, и комедия продолжилась — он курил, а я не жалел виски, и оба мы тщательно следили за своими словами, одновременно стараясь развязать язык другому.

Я уже изрядно накачался, когда в полночь явилась Лэйла.

— Я вижу, вы неплохо развлекаетесь, ребята, — со смехом проговорила она, наклонилась и поцеловала англичанина в растрепанные волосы. Затем уселась за стол и потянулась за бутылкой.

— Великолепно, — заверил я ее, хотя вряд ли это прозвучало убедительно.

— Тебе надо всегда быть под газом, малыш. Ты от этого только выигрываешь.

Не помню, что я ей на это ответил. Помню только, что сразу после этого улегся на пол возле англичанина и уснул.

Два следующих дня весьма напоминали первый. Мы с Эшкрафтом не разлучались по двадцать четыре часа в сутки, и, как правило, девушка тоже находилась с нами. Не пили мы только тогда, когда требовалось проспаться. Большую часть этих трех дней мы провели в доме из необожженного кирпича или в «Золотой подкове», хотя успели обойти изрядное число других кабаков в городке. У меня сохранилось довольно туманное представление о том, что происходило вокруг, но кажется, я ничего не упустил из виду.

На первый взгляд могло показаться, что мы с Эшкрафтом сошлись, как коллеги по ремеслу, на самом же деле ни один из нас не избавился от недоверия к другому, хотя упивались мы крепко. Таким образом, он пытался преодолеть свою тягу к опиуму, а девушка, хотя и не курила, могла выпить много.

После трех дней такого времяпрепровождения я, протрезвев, отправился назад в Сан-Франциско. На обратном пути я привел в порядок то, что успел узнать и о чем догадывался насчет Нормана Эшкрафта, он же Эд Бохэннон.

На мой взгляд, картина выглядела следующим образом.

Первое. Он подозревал, если не был абсолютно уверен, что я приехал с целью увидеть его по поручению его жены, — слишком он был вежлив и принимал меня слишком любезно, чтобы я мог усомниться в этом. Второе. Он явно решил вернуться к жене, хотя не было никакой уверенности в том, что он действительно это сделает. Третье. Он ещё не попал в окончательную зависимость от наркотиков. Четвертое. Он мог взять себя в руки под влиянием жены, но это выглядело сомнительным — он не совсем опустился, но познакомился с жизнью дна и, кажется, находит в ней свою прелесть. Пятое. Девушка по имени Лэйла влюблена в него до безумия, она же, хотя и нравилась ему, отнюдь не вызывала в нем столь же сильного чувства.

Спокойная ночь в поезде между Лос-Анжелесом и Сан-Франциско помогла мне выйти на вокзале на углу Таусэнд и Третьей улицы с почти нормально функционирующими головой и желудком, а также с не слишком расстроенными нервами. Смолотив за завтраком больше, чем за предыдущие три дня в Тихуане, я отправился в контору Вэнса Ричмонда.

— Мистер Ричмонд уехал в Эурику — сообщила мне его стенографистка.

— Вы можете соединить меня с ним по телефону? Это оказалось возможным, и она соединила нас.

Не называя фамилий, я сообщил адвокату о том, что узнал и о чем догадывался.

— Понятно, — сказал он. — Сходи к нашей клиентке и скажи, что я сегодня ей напишу, а вернусь в город, скорее всего, послезавтра. Думаю, до тех пор мы вполне можем потянуть волынку.

Я сел в трамвай, сделал пересадку на Ван-Несс-авеню, а оттуда дошел до дома миссис Эшкрафт. Позвонил в дверь. Тишина. Я позвонил ещё пару раз и только тогда заметил у двери две утренние газеты. Взглянув на даты, я обнаружил, что это вчерашняя и сегодняшняя.

Какой-то старичок в вылинявшем комбинезоне поливал газон перед соседним домом.

— Вы не знаете, жильцы этого дома не уехали? — крикнул я.

— Да вроде нет. Я видел сегодня утром, что задняя дверь открыта. — Он немного постоял, почесывая подбородок. — А может, и уехали, — медленно проговорил он. — Мне вдруг пришло в голову, что я никого не видел в дверях. Кажется, я никого из них не видел и весь вчерашний день.

Обойдя дом, я перелез через низкую ограду и поднялся на ступеньки заднего крыльца. Кухонная дверь была приоткрыта. Никто не ходил по кухне, однако я слышал плеск воды из крана.

Я громко постучал. Ответа не последовало. Толкнув дверь, я вошел. Вода текла из крана над раковиной. Я заглянул в раковину.

Под тонкой струйкой воды лежал большой кухонный нож с лезвием сантиметров в тридцать. Нож был чист, но на стенках фаянсовой раковины, куда вода попадала лишь мелкими капельками, я заметил ржавые пятнышки Я соскреб одно из них ногтем — это была высохшая кровь.

Если бы не эта раковина, всё в кухне было бы в образцовом порядке. Я открыл дверь в кладовую; здесь также царил полный порядок. Вторая дверь из кухни вела внутрь дома. Открыв ее, я вышел в коридор. Свет из кухни слабо освещал его. Я ощупью поискал на стене выключатель и тут же наступил на что-то мягкое.

Сделав шаг назад, я вытащил из кармана спички и чиркнул, осветив то, что находилось передо мной. На полу лежал слуга-филиппинец в нижнем белье, ноги его свешивались со ступенек, а голова и плечи покоились на полу.

Он был мертв — глаз выбит, горло раскромсано ножом под самым подбородком. Мне даже не нужно было закрывать глаза, чтобы представить себе это убийство. На верхней площадке лестницы убийца левой рукой хватает филиппинца за лицо, воткнув большой палец ему в глаз, закидывает его голову назад, обнажая смуглое горло для ножа, и сталкивает беднягу со ступенек.

Я чиркнул второй спичкой и разыскал выключатель, после чего зажег свет, застегнул плащ и поднялся по лестнице. То там, то здесь виднелись пятна засохшей крови, на площадке второго этажа она темнела и на обоях. Я щелкнул вторым выключателем, вошел в переднюю, заглянул в два помещения, которые показались мне нетронутыми, повернул в сторону и отпрянул, чуть не наступив на лежавшую передо мной женщину.

Она лежала на полу, скорчившись, лицом вниз с подогнутыми коленями и прижатыми к животу руками. На ней был халат; волосы заплетены в косу.

Я приложил палец к её шее. Холодная как лед.

Присев на корточки, чтобы не переворачивать труп, я глянул на лицо женщины. Это оказалась служанка четыре дня назад впустившая нас с Ричмондом в дом.

Поднявшись, я огляделся. Голова служанки почти касалась закрытой двери, я обошел труп и отворил дверь. За ней была спальня, изысканно и дорого обставленная комната в серо-кремовых тонах, с французскими репродукциями на стенах. Только постель была в беспорядке. Белье было скомкано посреди кровати, образуя неестественную груду…

Простыня оказалась испачканной кровью. Я отбросил в сторону белье.

На кровати лежала мертвая миссис Эшкрафт.

Тело её как-то съежилось, голова криво висела на шее, разрезанной до самых позвонков. На лице виднелись четыре глубокие царапины, тянувшиеся от виска к подбородку. Один рукав голубой шелковой пижамы был оторван. Матрас и пижама пропитались кровью, не успевшей засохнуть под толстым слоем постельного белья.

Я прикрыл покойную одеялом, протиснулся мимо лежавшего в передней трупа служанки и спустился вниз, включая по дороге свет. Телефон был внизу. Вначале я позвонил в полицию, затем в контору Вэнса Ричмонда.

— Сообщите мистеру Ричмонду, что миссис Эшкрафт убита, — сказал я стенографистке. — Я нахожусь в её доме, он может найти меня здесь.

Затем я вышел через парадную дверь, сел на верхнюю ступеньку и, покуривая, стал поджидать полицию.

Чувствовал я себя отвратительно. Мне случалось видеть и больше трех трупов одновременно, но это обрушилось на меня в тот момент, когда мои нервы были на взводе после трехдневной попойки.

Прежде чем я успел докурить сигарету, из-за угла выскочила полицейская машина, из неё высыпались люди. О’Гар, сержант из отдела по расследованию убийств, вышел первым.

— Здорово! — приветствовал он меня. — Что на этот раз на тебя свалилось?

— Я обнаружил три трупа и отказался от дальнейших поисков, — сообщил я, провожая его. — Может, ты, как профессиональный сыщик, найдешь больше.

— Ты неплохо себя проявил… для молодого парня.

Моя минутная слабость миновала. Я снова загорелся жаждой деятельности.

Вначале я показал О’Гару филиппинца, затем двух женщин. Больше трупов мы не нашли. Подробный осмотр места происшествия и предварительное расследование заняло у всех нас — О’Гара, восьмерых его помощников и меня — несколько часов. Нужно было перетряхнуть весь дом от подвала до чердака, расспросить соседей и навести справки в посреднической конторе, через которую были наняты слуги. Кроме того, требовалось ещё расспросить родственников и друзей филиппинца и служанки, а также газетчиков, почтальонов и рассыльных.

Собрав большую часть рапортов и протоколов, мы заперлись в библиотеке.

— Думаю, это случилось позавчера ночью, а? Со среды на четверг? — обратился ко мне О’Гар, когда мы удобно устроились в кожаных креслах и закурили.

Я молча кивнул. Заключение врача, осматривавшего трупы, наличие двух газет у двери, а также тот факт, что ни один из соседей, лавочников и мясников не видел никого из обитателей дома с четверга, позволяли предполагать, что всё произошло в ночь со среды на четверг.

— По моему мнению, убийца проник в дом через кухонную дверь, — продолжал О’Гар, глядя на облачко под потолком. — Взял кухонный нож и пошел наверх. Возможно, он отправился прямо в комнату миссис Эшкрафт, но может, и нет. Как бы там ни было, спустя некоторое время он туда вошел.

Оторванный рукав и царапины на её лице свидетельствуют о том, что не обошлось без сопротивления. Филиппинец и служанка услышали шум, может быть, крик и помчались в комнату хозяйки посмотреть, что случилось. Скорее всего, служанка оказалась там в тот момент, когда убийца уже выходил, и он тут же её прикончил. Потом спустился вниз, в кухню, умыл руки, оставил нож и смылся.

— Всё это очень хорошо, — согласился я, — но ты оставляешь в стороне вопрос о том, кто он и зачем ему понадобилось убивать.

— Не торопи меня, — недовольно буркнул сержант. — Я ещё скажу об этом. Видимо, есть только три варианта из которых следует выбрать. Убийца мог быть маньяком’ совершившим преступление ради собственного удовольствия, взломщиком, которого застали на месте преступления, так что ему пришлось уничтожить свидетелей или человеком, имевшим особые причины прикончить миссис Эшкрафт, а затем и двоих слуг, застигших его на месте преступления. Лично я склонен думать, что этот человек намеревался убить миссис Эшкрафт.

— Недурно, — похвалил я его. — А теперь послушай, что я скажу. У миссис Эшкрафт есть муж, проживающий в Тихуане, наркоман, вращающийся в бандитской среде. Жена пыталась уговорить его вернуться к ней. У него там девушка, очень юная и помешанная на нем, довольно дрянная актриса, но весьма крепкий орешек. Он намеревался бросить её и вернуться домой.

— Следовательно? — тихо спросил О’Гар.

— Однако я находился позавчера в Тихуане вместе с ним и с той девушкой в момент совершения убийства.

— Следовательно? — повторил сержант.

Наш разговор прервал стук в дверь. Пришел полицейский, чтобы позвать меня к телефону.

Я спустился вниз и услышал в трубке голос Ричмонда:

— Что случилось? Мисс Генри передала мне твое сообщение, но не могла ничего объяснить.

Я всё ему рассказал.

— Сегодня вечером я возвращаюсь, — сказал он выслушав меня. — Поступай, как сочтешь нужным. Я предоставляю тебе полную свободу действий.

— Ладно, — отозвался я. — Когда вернешься, меня наверное, уже не будет здесь. Ты сможешь связаться со мной через агентство. Я отправлю телеграмму Эшкрафту чтобы приехал… Разумеется, от твоего имени.

После этого я позвонил в городскую тюрьму и спросил начальника, там ли ещё Джон Райен, он же Фред Руни он же Такса.

— Нет. Федеральная полиция переправила его вчера утром в Ливенпорт.

Вернувшись наверх, в библиотеку, я поспешно сказал О’Гару:

— Я хочу успеть на вечерний поезд на юг. Сдается мне, что всё это дело спланировано в Тихуане. Я отправлю Эшкрафту телеграмму, чтобы он приехал. Мне хотелось бы выманить его из этого мексиканского городка на пару дней, а когда он приедет, не спускай с него глаз. Я опишу тебе его внешность, и ты сможешь накрыть его в конторе Вэнса Ричмонда.

Оставшиеся до отхода поезда полчаса, я потратил на составление и отправку телеграмм. Первая была адресована Эшкрафту: «Эдуарду Бохэннону Бар «Золотая подкова» Тихуана Мексика Миссис Эшкрафт умерла Прошу вас немедленно приехать. Вэнс Ричмонд».

Две другие были зашифрованы. Одна предназначалась для отделения Континентального детективного агентства в Канзас-Сити и содержала просьбу допросить Таксу в Ливенпорте. В другой я просил, чтобы кто-нибудь из лос-анджелесского отделения встретился со мной на другой день в Сан-Диего.

Потом я помчался домой за сумкой с чистым бельем и, снова сев на поезд, следовавший в южном направлении, заснул.

Сан-Диего показался мне веселым и шумным, когда я ранним утром следующего дня сошел с поезда; многолюдство объяснялось тем, что была первая суббота сезона на скачек по ту сторону границы. Город наводнили киношники из Лос-Анджелеса, фермеры из Империал — Велли, матросы тихоокеанского флота, шулеры, туристы всевозможные бродяги и просто обыкновенные люди со всех близлежащих штатов. Я пообедал, снял номер в гостинице, оставил там вещи, а сам отправился в отель «Ю. С. Грэнт» к агенту Лос-Анджелесского отделения которому я телеграфировал.

Я нашел его в холле — это был веснушчатый молодой человек лет двадцати двух, внимательно изучавший быстрыми серыми глазами программку скачек. Он держал её рукой с пластырем на пальце. Пройдя мимо него, я остановился у табачного киоска, купил пачку сигарет и поправил свою шляпу. Потом вновь вышел на улицу. Залепленный пластырем палец и манипуляции со шляпой были нашими условными знаками. Все эти фокусы изобретены ещё до войны между Севером и Югом но по-прежнему полезны, поэтому нет смысла отказываться от них.

Я как раз сворачивал на Четвертую, ответвлявшуюся от главной улицы Сан-Диего, когда агент нагнал меня. Его звали Горманом. Я представил ему свой план.

— Ты поедешь в Тихуану и возьмешь под наблюдение бар «Золотая подкова». Там обитает одна деваха пристающая к клиентам, чтоб угостили, — невысокого роста, с вьющимися каштановыми волосами, карими глазами, круглым лицом, довольно толстыми красными губами и широкими плечами. Ты наверняка её узнаешь. Этакое милое создание лет восемнадцати. Зовут Лэйла. Именно она нас интересует. Держись от неё подальше, не пытайся сближаться. Я хочу, чтобы ты явился туда часом раньше меня. Потом приеду я и поговорю с ней. Мне хочется знать, что она сделает сразу после моего отъезда и как поведет себя в последующие несколько дней.

Ты найдешь меня в гостинице, — я сообщил её название и номер, в котором остановился, — каждый вечер. Больше нигде не показывай виду, что мы знакомы.

Мы расстались, и я пошел на площадь посидеть часок на скамейке, после чего отправился на перекресток и отвоевал себе местечко в автобусе до Тихуаны.

Проехав миль пятнадцать по пыльной дороге пятым на сиденье, предназначенном для троих, и миновав иммиграционный пункт, я сошел с автобуса у входа на ипподром. Лошадки уже некоторое время бегали, но турникеты продолжали вращаться, пропуская всё новые толпы зрителей. Я повернулся спиной к воротам и направился к рядам такси; они стояли перед большим деревянным сараем под громким названием «Монте-Карло» — местным казино. Усевшись в одну из потрепанных машин, я велел везти себя в старый город.

Старый город выглядел опустевшим — почти все его обитатели отправились на скачки. Войдя в «Золотую подкову», я увидел Гормана, сидевшего над стаканом мескаля. Оставалось надеяться, что со здоровьем у него всё в порядке; оно ему очень пригодится, если он и дальше намерен работать, сидя на диете из дистиллированного экстракта кактуса.

Радушие, с которым меня встретили завсегдатаи «Золотой подковы», заставило меня тут же почувствовать себя как дома. Даже бармен с приклеенными ко лбу завитушками улыбнулся мне.

— Где Лэйла? — спросил я.

— Набиваешься Эду в шурины? — Высокая молодая шведка подмигнула мне по-свойски. — Попробую её разыскать.

В ту же минуту из задних дверей появилась Лэйла и кинулась мне на шею:

— Снова приехал гульнуть?

— Нет, ответил я, отводя её в сторону от кабин. — На этот раз по делу. Где Эд?

— На севере. Его жена протянула ноги, и он отправился подобрать то, что осталось после нее.

— Тебе это неприятно?

Еще как! Ужасно неприятно, что мужик загребет кучу.

Я взглянул на неё краем глаза, что должно было изображать хитрый взгляд:

— Надеешься, что Эд привезет эту кучу денег тебе?

Она мрачно посмотрела на меня:

— Тебе-то какое дело?

Я загадочно усмехнулся:

— Могут случиться две вещи: Эд или даст тебе отставку, о чем он уже подумывал, или вынужден будет выложить всё — до последнего цента, чтобы спасти свою шкуру…

— Проклятый лгун!

Ее правая рука лежала на моей левой. Молниеносным движением она сунула руку под короткую юбку. Я оттолкнул ее. Нож, который она успела вытащить, с силой вонзился в стол. Это был нож с широким толстым клинком уравновешенный таким образом, чтобы его можно было бросать в цель.

Она рванулась назад, ударив меня острым каблуком в лодыжку. Я протянул руку ей за спину и схватил её за локоть как раз в тот момент, когда она выдрала нож из столешницы.

— Что здесь творится, черт побери?

Я поднял глаза.

По другую сторону стола, зловеще глядя на меня, широко расставив ноги и упершись кулаками в бока, стойл мужчина. Он был высокий и жилистый, с широкими пленами, из которых тянулась длинная худая желтая шея, поддерживавшая маленькую круглую головку. Его глазки, очень близко посаженные над крошечным расквашенным носиком, напоминали черные пуговки на туфлях.

— Это ещё что за выходки?! — зарычал на меня этот тип.

Он выглядел слишком опасным, чтобы пускаться с ним в разговоры.

— Если ты официант, — сказал я, — то принеси мне бутылку пива и что-нибудь для девушки. А если не официант, проваливай отсюда.

— Я тебе сейчас…

Девушка вырвалась из моих рук и перебила его:

— Мне виски.

Он оскалился, ещё раз показав свои грязные зубы, и медленно удалился.

— Кто это такой?

— Лучше держись от него подальше, — посоветовала она, не отвечая на мой вопрос. Потом она спрятала нож под юбку и повернулась ко мне: — Что это ты нес насчет того, что у Эда проблемы?

— Читала в газете о тех убийствах?

— Да.

— Тогда мне нечего тебе объяснять. Единственный выход для Эда — свалить всё на тебя. Но я сомневаюсь, что ему это удастся. А если не удастся, с ним всё кончено.

— Ты что, спятил?! — крикнула она. — Уж не настолько ты был пьян, чтобы не знать, что в момент убийства мы оба были с тобой, в этом самом месте.

— Я не настолько спятил, чтобы не понимать, что это ещё ничего не доказывает, — возразил я. — Уверен, что вернусь в Сан-Франциско с убийцей, прикованным к моему запястью.

Она расхохоталась. Я тоже рассмеялся и поднялся с места.

— Ещё увидимся, — проговорил я, направляясь к двери.

Вернувшись в Сан-Диего, я отправил телеграмму в Лос-Анджелес с просьбой прислать ещё одного агента. Потом перекусил и провел вечер, поджидая в своем номере Гормана.

Он пришел поздно, от него несло мескалем на расстояние от Сан-Диего до Сент-Луиса и обратно, но голову он сохранил свежую и ясную.

— Мне уж показалось, что придётся доставать пушку, чтобы вытащить тебя из той норы, — улыбнулся он.

— Оставь меня в покое, — велел я. — В твои обязанности входит лишь наблюдение за происходящим. Что ты успел заметить?

— Когда ты смылся, девица и тот долговязый уселись голова к голове и принялись шептаться. Они были здорово взволнованы, очень нервничали. Потом он выскользнул из заведения, я последовал за ним. Он пошёл в город и отправил телеграмму. Я не мог приблизиться к нему настолько, чтобы увидеть, кому она адресована. После этого он вернулся в бар.

— Кто такой этот долговязый?

— Судя по тому, что я успел услышать, не особенно приятный тип. Зовут его Флин Гусиная Шея. Он вышибала и выполняет в заведении разные поручения.

Значит, Гусиная Шея исполнял в «Золотой подкове» обязанности стража порядка, а я его не видел на протяжении всех трех дней нашего загула? Не мог же я быть настолько пьян, чтобы не запомнить такую гнусную рожу! И именно в один из этих трех дней были убиты миссис Эшкрафт и её слуги.

— Я телеграфировал в твое агентство и попросил ещё одного человека на подмогу, — сообщил я Горману. — Он свяжется с тобой. Передай ему девушку, а сам займись Гусиной Шеей. Сдается мне, что у него на совести три убийства, поэтому будь, осторожен.

— Слушаюсь, босс, отозвался он и пошел спать. Следующий день я провел на скачках, ставя на разных кляч в ожидании вечера. После последнего забега я отправился перекусить в «Харчевню заходящего солнца», затем перебрался в казино, помещавшееся в том же здании. Там мельтешило не менее тысячи человек самого разного пошиба, сражавшихся в покер, кости, топтавшихся возле колеса фортуны и рулетки и просаживавших остатки денег, выигранных на скачках.

Я не стал играть — время забав кончилось. Я пробирался сквозь толпу, охотясь за нужными мне людьми.

Спустя некоторое время я увидел первого — загорелого мужчину, смахивавшего на сезонного рабочего в воскресном костюме. Он проталкивался к выходу с тем отрешенным выражением лица, которое отличает любителей азартных игр, проигравших всё прежде, чем закончилась игра, — это выражение тоски не столько от проигрыша, сколько от того, что пришлось прервать игру.

Я преградил ему путь.

— Проигрался? — сочувственно спросил я.

Он кивнул.

— Хочешь заработать пятерку за пятнадцать минут?

Разумеется, он не возражал, лишь поинтересовался, что это за работа.

— Я хочу, чтобы ты поехал со мной в старый город и взглянул на одного человека. После этого получишь деньги. Вот и все.

Его это не очень устраивало, но пять долларов на дороге не валяются, к тому же он в любой момент мог выйти из игры, если ему что-нибудь не понравится. Он решил попробовать.

Я велел ему подождать у дверей, а сам пошел разыскивать следующего. Им оказался невысокий пухлый мужчина с круглыми, полными оптимизма глазами и безвольным подбородком. Он с охотой согласился заработать пять долларов столь простым способом, какой я ему обрисовал. Ещё один мужчина, к которому я обратился с тем же предложением, оказался слишком боязливым, чтобы встревать в темные делишки. Потом мне удалось завербовать одного филиппинца, выглядевшего очень изысканным в костюме бледно-желтого цвета, и толстого грека, по всей вероятности, официанта или парикмахера.

Четверых было достаточно. Мой квартет мне чрезвычайно нравился, — возможно, они выглядели не слишком умными, зато не походили на жуликов и мошенников.

Я запихнул их в такси, и мы поехали в старый город. — Теперь послушай, что я скажу, — начал я их поучать, когда мы приехали на место. — Я пойду в бар.

- «Золотая подкова», там, за углом, а вы подождите несколько минут, потом войдите и закажите выпивку. — Я вручил мужчине с внешностью сезонного рабочего пятидолларовую банкноту: — Расплатишься за выпивку. В баре вы увидите высокого, широкоплечего мужчину с длинной желтой шеей и маленьким некрасивым лицом. Наверняка вы ни с кем его не спутаете. Присмотритесь к нему хорошенько, но так, чтобы он не заметил. Когда будете уверены, что везде сможете его узнать, кивните мне и приходите сюда за деньгами. Но учтите, я не хочу, чтобы кто-нибудь догадался, что вы меня знаете.

Все это показалось им странным, но уж больно соблазняли пять долларов на нос, да ещё когда в казино продолжали играть; если повезет, поставив эти пять долларов можно… Они начали было задавать всякие вопросы, на которые я не стал отвечать, но все-таки остались.

Войдя в бар, я увидел, что Гусиная Шея стоит за стойкой и помогает бармену. Помощь и впрямь была необходима, потому, что заведение буквально ломилось от посетителей.

Я не заметил в толпе веснушчатого лица Гормана, зато увидел острый, как топор, бледный профиль Хупера, второго агента из Лос-Анджелеса, присланного в ответ на мою телеграмму. Лэйла сидела в конце стойки, угощаясь в обществе какого-то тщедушного человечка, на лице которого была написана беззаботная радость сбежавшего на часок из дому примерного мужа. Она кивнула мне, но не оставила своего клиента.

Гусиная Шея, скривившись, подал мне заказанную бутылку пива. Вскоре в бар вошли четверо нанятых мною мужчин. Разыграли свои роли великолепно.

Вначале они таращились в табачном дыму, заглядывая в каждое лицо и тут же отводя взгляд при встрече с чужими глазами.

Так продолжалось некоторое время, пока филиппинец не увидел за стойкой описанного мною человека. Взволнованный этим открытием, он даже слегка подпрыгнул, а заметив, что Гусиная Шея зловеще уставился на него, отвернулся и начал беспокойно вертеться на месте. Теперь и остальные заприметили Гусиную Шею и начали украдкой бросать на него взгляды, столь же незаметные, как пара фальшивых бакенбардов.

Филиппинец первым обернулся, посмотрел на меня энергично помотал головой и поспешно ретировался на улицу. Трое остальных быстро опорожнили свои стаканы и пытались поймать мой взгляд, а я тем временем читал плакат, помещенный высоко на стене за стойкой бара: «Мы подаем только настоящее довоенное американское и британское виски».

Я пытался подсчитать, сколько вранья заключено в этих словах, как вдруг, словно выстрел выхлопной трубы автомобиля, послышался громкий кашель одного из моих заговорщиков, грека. Гусиная Шея, с побагровевшим лицом и деревянным молотком для распечатывания бочек в руке, начал выбираться из-за стойки бара.

Я взглянул на своих помощников. Всё было бы не так плохо, если бы они кивали мне поодиночке, но они не хотели рисковать, боясь упустить мой взгляд, прежде чем выполнят задание. По этой причине их головы склонились одновременно, и каждый в радиусе нескольких метров вокруг не только мог, но прямо-таки вынужден был их заметить, после чего они тотчас скрылись за дверью, стремясь оказаться как можно дальше от человека с длинной шеей и его колотушки.

Я допил пиво, не спеша вышел на улицу и свернул за угол. Мои помощники, сбившись в кучку, стояли там, где я велел им ждать.

— Мы узнаем его! Узнаем! — хором воскликнули они.

— Превосходно! — похвалил я их. — Вы замечательно справились с заданием. Из вас получились бы заправские детективы. Вот вам деньги.

А теперь я на вашем месте предпочел бы держаться подальше от этой забегаловки, потому что тот тип, хотя вы и проделали всё совершенно незаметно, мог что-то заподозрить. Не стоит рисковать.

Они поспешно схватили свои деньги и исчезли, прежде чем я договорил.

Незадолго до полуночи в мой номер явился агент Хупер.

— Гусиная Шея исчез сразу после твоего ухода, Горман отправился за ним, — сообщил он. — Девушка находится в доме из необожженного кирпича на краю города. В доме темно.

В ту ночь Горман так и не появился.

В десять утра меня разбудил посыльный, доставивший телеграмму, отправленную из Мексики: «Приехал вчера вечером поселился дружков отправил две телеграммы Горман».

Это было хорошее известие. Длинношеий попался на удочку, принял четверых проигравшихся игроков за свидетелей и счел их кивки знаком того, что они его опознали. Похоже, именно Гусиная Шея совершил убийства и теперь паниковал.

Я снял пижаму и начал одеваться, когда пришел посыльный с ещё одной телеграммой. Она была от О’Гара: «Эшкрафт вчера исчез».

Я позвонил Хуперу.

— Поезжай в Тихауну, — распорядился я, — наблюдай за домом, в котором вчера была девушка, или отыщи её в «Золотой подкове».

Оставайся там, пока я не появлюсь, и не спускай с неё глаз, пока она не войдёт в контакт с высоким светловолосым англичанином. Тогда переключайся на него. Его около сорока, блондин с голубыми глазами. Не упусти его. Теперь он для нас самое важное лицо в этой компании. Я приеду, и если мы с англичанином останемся вдвоем, а девушка уйдет, то следи за ней, в противном случае наблюдай за англичанином.

Потом я оделся, наскоро позавтракал и сел в автобус, ехавший в Тихуану. Парень за рулем держал порядочную скорость, но когда неподалеку от Палм-Сити нас нагнал коричневый кабриолет, мне показалось, что мы еле плетемся. За рулем автомобиля сидел Эшкрафт.

Я вновь увидел этот кабриолет стоящим перед домом из необожженного кирпича. Чуть подальше, за перекрестком, притворяющийся пьяным Хупер разговаривал с двумя индейцами в форме мексиканской армии.

Я постучал в дверь.

— Кто там? — послышался голос Лэйлы.

— Это я, Паркер. Сдается мне, Эд вернулся.

— Ох! — воскликнула она, и наступила тишина. Затем вновь раздался её голос: — Входи.

Я толкнул дверь и вошел. Англичанин сидел, откинувшись на спинку стула, упершись правым локтем в стол и сунув руку в карман пиджака, — если в кармане у него пистолет, то он явно нацелен на меня.

— Привет! — обратился он ко мне. — Я слышал, у тебя насчет меня какие-то домыслы?

— Можешь называть это домыслами. — Я придвинул стул и уселся рядом с ним. — Но не стоит обманывать друг друга. Ты велел Гусиной Шее убрать свою жену, чтобы дорваться до её состояния. Ты совершил ошибку, выбрав для этого дела такого кретина, как он, кретина, который сначала устроил резню, а потом потерял голову. Он смылся только потому, что какие-то парни ткнули в него пальцами! Небось, так перетрухнул, что несколько часов езды по горной дороге показались ему путешествием на край света! И куда же он смылся? В Мексикали! Нечего сказать, хорошенькое местечко! — Я не переставал молоть языком. — Ты не дурак, Эд, но я тоже. Я заберу тебя отсюда в наручниках и отвезу на север, но спешить мне некуда. Если я не смогу сделать это сегодня, то охотно подожду до завтра. В конце концов, я тебя сцапаю, если кто-нибудь не опередит меня.

Впрочем, я не огорчился бы из-за этого. У меня за поясом, под жилетом, пистолет. Если ты велишь Лэйле достать его оттуда, мы сможем спокойно поговорить.

Он медленно кивнул, не сводя с меня глаз. Девушка подошла ко мне сзади, сунула руку мне под жилет, и мой черный пистолет покинул меня. Прежде чем отойти в сторону, она на мгновение приложила острие ножа к моей шее — деликатное напоминание.

— Вот и отлично, — проговорил я, когда она передала мое оружие англичанину, спрятавшему его в карман. — Мое предложение таково: вы оба поедете со мной за границу, чтобы избежать насильственной выдачи вас правительством, и вас арестуют. Мы сразимся в суде. Я не вполне уверен, что мне удастся доказать вашу причастность к этим убийствам. Если не удастся — вы выйдете на свободу. Но если я добьюсь своего, а я надеюсь так и будет, то вас наверняка вздернут. Какой вам смысл бежать? Чтобы провести остаток жизни скрываясь? И только затем, чтобы, в конце концов, вас сцапали или пристрелили при попытке бежать? Послушай, Эд, тебе не удастся спасти свою шкуру, но что будет с деньгами, которые оставила твоя жена? Ведь из-за них ты и начал всё это, из-за них велел убить свою жену. Предстань перед судом, у тебя появится шанс получить их. А если сбежишь, тебе придется навсегда распрощаться с ними.

Я пытался склонить Эда и его девицу к бегству. Если бы они позволили себя арестовать, возможно, удалось бы добиться обвинительного приговора для одного из них, но шансов было немного. Всё зависело бы от дальнейшего развития событий. От того, сумел ли бы я доказать, что Гусиная Шея находился той ночью в Сан-Франциско, а я думаю, что у него нашлась бы масса доказательств обратного. В доме миссис Эшкрафт не удалось обнаружить отпечатков пальцев убийцы. Но даже если бы мне удалось убедить присяжных в том, что Гусиная Шея находился в ту ночь в Сан-Франциско, я должен был ещё доказать, что именно он совершил преступление.

Затем предстояло бы самое трудное: доказать, что убийство совершено по поручению одного из подозреваемых, а не по собственному почину.

Потому-то я и хотел, чтобы эта парочка скрылась. Безразлично, что они предприняли бы и куда отправились, лишь бы сбежали. Я верил в удачу и знал, что сумею извлечь выгоду из их побега.

Англичанин напряженно размышлял. Я понимал, что больше всего озадачил его своим рассказом о Гусиной Шее. Наконец он расхохотался:

— Ты ненормальный, но…

Внезапно дверь с треском распахнулась, и в комнату вошел Гусиная Шея.

Одежда его побелела от пыли, а голова была вытянута вперед на всю длину желтой шеи.

Его похожие на пуговки от туфель глазки уперлись в меня. Он повернул руки, просто повернул — и только тогда я заметил в каждой из них по револьверу.

— Руки на стол, Эд! А ты ни с места! — зарычал Гусиная Шея на девушку. Потом он повернулся ко мне, сверля меня взглядом, и заговорил, обращаясь к Эду и девушке: — Так вот зачем вы прислали мне телеграмму, чтоб я возвращался? Решили устроить западню? Сделать меня козлом отпущения? Ну, вы меня ещё узнаете! Я вам кое-что скажу, а потом смоюсь, даже если мне придется пробиваться сквозь всю мексиканскую армию! Да, я пришил твою жену и её слуг за ту тысячу…

Девушка шагнула в его сторону и крикнула:

— Заткнись, черт тебя подери!

— Сама заткнись! — рявкнул Гусиная Шея и взвел курок револьвера. — Сейчас моя очередь говорить. Я пришил её за…

Лэйла нагнулась и сунула левую руку под юбку. Её рука поднялась вверх… Блеск выстрела из револьвера Гусиной Шеи отразился в мелькнувшем в воздухе стальном лезвии.

Девушка покачнулась — пули разорвали ей грудь, — ударилась спиной о стену и рухнула лицом на пол.

Гусиная Шея прекратил стрелять и попытался что-то произнести. Из его желтой шеи торчала коричневая рукоятка брошенного девушкой ножа. Лезвие заставило бандита умолкнуть. Гусиная шея выронил один из револьверов и потянулся к рукоятке ножа, но рука его поднялась лишь наполовину и бессильно упала вниз. Он медленно опустился на колени, уперся ладонями в пол, перекатился на бок и замер.

Я прыгнул на англичанина, но споткнулся о тело Гусиной Шеи. Моя рука скользнула по пиджаку противника, однако он успел уклониться и вытащил оружие.

Взгляд у англичанина был жесткий и холодный, зубы стиснуты. Он пятился назад, а я продолжал неподвижно лежать там, где упал. Он не произнес ни слова Просто сбежал.

Я схватил револьвер, валявшийся на полу, потом подскочил к Гусиной Шее, вырвал из его мертвой руки второй револьвер и выбежал на улицу. Коричневый кабриолет, поднимая столб пыли, мчался в сторону пустыни. Метрах в десяти от меня стоял заляпанный грязью туристский автомобиль. Тот самый, на котором приехал из Мексикали Гусиная Шея. Я вскочил в него и бросился в погоню за столбом пыли.

Автомобиль оказался, несмотря на свой потрепанный вид, великолепным; двигатель такой мощности мог быть только у машины контрабандистов. Первые полчаса расстояние между мной и столбом пыли не менялось, затем стало сокращаться.

Между тем дорога, по которой мы ехали, внезапно кончилась. Я немного прибавил скорость, и автомобиль начало бросать из стороны в сторону. Я чуть не врезался в оказавшийся на моем пути огромный валун, о который неминуемо разбился бы; вновь взглянув на дорогу, я увидел, что коричневый кабриолет больше не вздымает столба пыли. Он остановился.

Внутри никого не оказалось. Я поехал дальше.

Из-за кабриолета раздался выстрел, за ним второй, третий… Впрочем, нужно было быть очень метким стрелком, чтобы попасть в цель, — меня швыряло на сиденье, как ртутный шарик на ладони припадочного.

Англичанин выстрелил ещё раз, укрывшись за своим автомобилем, и бросился к зиявшей неподалеку узкой трехметровой расщелине с острыми краями. На краю расщелины он обернулся, чтобы ещё раз выстрелить, и исчез из вида.

Я резко повернул руль, потом нажал на тормоз, и черный туристский автомобиль замер там, где я в последний раз видел англичанина. Почва посыпалась под передними колесами. Я отпустил тормоз и выскочил из машины.

Автомобиль свалился в расщелину следом за англичанином.

Лежа на животе, я приподнял голову и глянул вниз: англичанин на четвереньках отползал от перевернувшегося автомобиля, кузов которого был разбит, но мотор продолжал работать. В руке англичанина был пистолет — мой собственный.

— Бросай оружие и поднимайся сюда, Эд! — крикнул я.

Гибкий, как змея, он обернулся и поднял пистолет… Я выстрелил и раздробил ему предплечье. Потом соскользнул вниз, поднял выпавший из его руки пистолет и быстро обыскал его, чтобы убедиться, что у него нет другого оружия. После этого я вытащил платок и перевязал ему рану.

— Пойдем наверх, поговорим, — предложил я, помогая ему подняться по крутому откосу.

Мы уселись в его кабриолет.

— Можешь болтать, сколько влезет, — сказал он, — у тебя против меня ничего нет. Ты сам видел, как Лэйла прикончила Гусиную Шею, чтобы он её не заложил.

— Вот ты, значит, на что решил поставить? — проговорил я. — Дескать, девушка наняла Гусиную Шею чтобы он убил твою жену, когда узнала, что ты собираешься бросить её и вернуться к нормальной жизни?

— Вот именно.

— Неплохо, Эд, но есть одна неувязочка. Ты не Эшкрафт.

Он расхохотался. — Энтузиазм мутит тебе рассудок, — насмешливо произнес он. — Как я мог бы обмануть чужую жену? К тому же её адвокат, Ричмонд, предварительно потребовал, чтобы я удостоверил свою личность.

— Понимаешь, Эд, я малость пошустрее их обоих. Ведь у тебя была уйма подлинных вещей Эшкрафта — документы, письма, написанные его рукой. Тебе нетрудно было обмануть его жену. Что же касается адвоката, он проверил твою личность лишь для проформы. Ему и в голову не пришло, что ты мог оказаться не Эшкрафтом. Вначале в твои планы входило лишь добиться от миссис Эшкрафт ежемесячной ренты — якобы для лечения от наркомании. Но когда она ликвидировала свои дела в Англии и приехала сюда, ты решил прикончить её и заграбастать всё состояние. Ты знал, что она сирота и у неё нет близких родственников, которые могли бы расстроить твои планы. Кроме того, тебе было известно, что в Америке вряд ли кто-то докажет, что ты не Эшкрафт.

— А где, по-твоему, был Эшкрафт, когда я тратил его деньги?

— В могиле.

Мои слова явно произвели на него впечатление, хотя он этого и не показал. Несмотря на деланную улыбку, видно было, что его мозг напряженно работает.

— Возможно, ты и прав, — процедил он сквозь зубы. — Но я все-таки не возьму в толк, каким образом ты собираешься отправить меня на виселицу? Ты сумеешь доказать, что Лэйла знала, что я не Эшкрафт?

Или что ей было известно, почему миссис Эшкрафт высылает мне деньги? Может, ты сумеешь доказать, что она знала о моих проделках? Думаю, ничего у тебя не выйдет.

— Может, тебе и удастся выйти сухим из воды — признался я. — У присяжных случаются промашки, и не скрою, я был бы счастлив побольше узнать об этих убийствах. Ты можешь сказать, как тебе удалось влезть в шкуру Эшкрафта?

Он надул щеки, затем пожал плечами:

— Могу. Это не будет иметь особого значения. Раз уж мне светит тюряга за присвоение чужого имени, рассказ о мелкой краже — ерунда. — Он немного помолчал, потом продолжил: — Я специализируюсь на гостиничных кражах. Я приехал в Штаты, когда в Англии мне стали наступать на пятки. Однажды ночью в одном из отелей Сиэтла я проник в номер на четвертом этаже. Не успел я закрыть за собой дверь, как послышался звук вставляемого в замок ключа. В комнате было темно хоть глаз выколи. Я на мгновение включил фонарик, увидел шкаф и спрятался в нем.

По счастливому стечению обстоятельств шкаф оказался пуст, поэтому обитателю номера нечего было там искать. Это был мужчина. Он включил свет и начал расхаживать по комнате. И ходил таким манером битых три часа — туда и обратно, туда и обратно. А я стоял за дверцей шкафа с пистолетом в руке — на случай, если ему вздумается открыть шкаф. Потом он сел, и я услышал, как он заскрипел пером по бумаге. Поскрипев минут десять, он снова начал расхаживать взад-вперед, но на этот раз недолго. Я услышал, как щелкнули замки чемодана, а затем раздался выстрел.

Я выскочил из своего убежища. Он лежал на полу с дыркой в виске. Нечего сказать, хорошенькое дельце! Вот вляпался, так вляпался! Из коридора донеслись встревоженные голоса. Я переступил через мертвеца и взял письмо, которое он написал. Оно было адресовано миссис Норман Эшкрафт, проживавшей на Уайн-стрит Бристоле, в Англии.

Я вскрыл конверт. Он написал, что собирается покончить с собой, и подписался: Норман Я немного успокоился. Меня не могли обвинить в убийстве.

Но как бы там, ни было, я находился в его номере с фонарем, отмычками и пистолетом, не говоря уже о пригоршне бижутерии, которую я стянул в соседнем номере. В дверь постучали. «Вызовите полицию!» — крикнул я, пытаясь выиграть время. И принялся за человека впутавшего меня в это дело. Я узнал бы в нем соотечественника, даже если бы не видел адреса на конверте. Я воспользовался единственным шансом, который у меня был. Его плащ и шляпа лежали на стуле, куда он их бросил. Я надел их и швырнул свою шляпу на пол, рядом с телом. Затем переложил всё из своих карманов в его, а из его в свои. Потом поменял пистолеты и открыл дверь.

Я рассчитывал на то, что те, кто войдет, не знают его в лицо или знают недостаточно хорошо, чтобы сразу понять, что это не он. Это давало мне несколько секунд, необходимых для того, чтобы исчезнуть. Но открыв дверь, я обнаружил, что мой план не сработал; в коридоре я натолкнулся на гостиничного детектива и полицейского и решил, что всё кончено. Однако я разыграл роль до конца, заявив, что вошел в свой номер и увидел рывшегося в моих вещах типа. Я бросился на него и застрелил в момент борьбы.

Минуты тянулись, как часы, но никто так и не уличил меня. Все называли меня мистером Эшкрафтом. Моя мистификация удалась. Поначалу меня это удивило, но, узнав об Эшкрафте побольше, я перестал удивляться. Он остановился в этой гостинице всего несколько часов назад, и его видели только в шляпе и плаще, которые были теперь на мне. Мы были одного роста и одного типа — светловолосые англичане.

Довелось удивиться ещё раз: осмотрев одежду покойного, детектив обнаружил, что все фирменные ярлыки с неё срезаны.

Позднее я прочитал его дневник нашел в нем объяснение этого факта. Эшкрафт не знал, на что решиться — покончить с собой или сменить фамилию и начать новую жизнь. Раздумывая об этом, он срезал все ярлыки. Но тогда я этого не знал, только дивился, какие происходят чудеса.

После этого мне пришлось некоторое время сидеть тихо, но, изучив вещи покойного, я узнал его как свои пять пальцев. У него оказалась масса всяких бумажек и дневник, куда он записывал все, что делал и о чем думал. Первую ночь я провел, изучая его дневник, запоминая прочитанное и упражняясь в подделывании его подписи. Среди вещей, которые я обнаружил в его карманах, был чек на полторы тысячи долларов.

В Сиэтле я оставался ещё три дня, выступая в роли Нормана Эшкрафта. Я наткнулся на золотую жилу и не собирался её бросать. Письмо, которое он написал жене, в случае чего могло защитить меня от обвинения в убийстве, а кроме того, я понимал, что безопаснее вести игру до конца, чем взять ноги в руки. Когда шум вокруг этого дела поутих, я собрал манатки и уехал в Сан-Франциско, где называл себя своим настоящим именем — Эд Бохэннон. Но я сохранил все вещи англичанина, потому что мне стало известно, что его жена богата. Мне пришло в голову, что я могу получить часть её состояния, если разыграю свою партию как следует. Она сама облегчила мне задачу. Как-то, просматривая газету, я наткнулся на её объявление, ответил на него… ну и пошло-поехало.

— Это ты послал убийцу к миссис Эшкрафт?

Он отрицательно мотнул головой.

— Мне очень жаль, Эд, но я вынужден буду отправить тебя на виселицу, — сказал я.

— Ты, кажется, спятил.

— Ты думаешь о том деле в Сан-Франциско, Эд, а я имею в виду Сиэтл. Тебя, гостиничного вора, застигли в номере вместе с человеком с пулей в виске.

Какой, по-твоему, приговор вынесут присяжные?

Он прыснул со смеха. Но внезапно его смех замер на губах.

— Когда ты начал осуществлять свой план, приказав убить миссис Эшкрафт, чтобы овладеть её состояние, первое, что ты сделал, — уничтожил письмо самоубийцы. Потому что существовал риск, что кто-нибудь обнаружит это письмо и вся твоя игра полетит к черту, — сказал я. — Я не могу арестовать тебя за убийства, которые ты спланировал в Сан-Франциско. Но могу навестить на тебя убийство в Сиэтле, которого ты не совершал. Так что справедливость восторжествует. Ты поедешь в Сиэтл, Эд, и тебя вздернут за убийство Эшкрафта.

Так оно и случилось.

СОДЕРЖАНИЕ

Брет Халлидей Дивиденды на смерть 5

Ричард Пратер Смерть на ипподроме 179

Дэшил Хэммет «Золотая подкова» 211

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно её удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Холлидей Брет и др Дивиденды на смерть. Смерть на ипподроме. Золотая подкова