Коллектив авторов

Сердечные истории. Сборник

Вера Колочкова

Сашкин день

Ах, обмануть меня не сложно,

Я сам обманываться рад…

А.С. Пушкин

– Сашка, вставай… Завтрак готов, слышишь?

Сашка подняла голову от подушки, промычала сонно:

– Ну мам… Дай мне поспать, все равно в школу идти не надо! Карантин же!

– Да, карантин! Но мы ведь договорились, что будем жить в привычном режиме! Вставай! Вон Павлик уже встал, слышишь?

– Так он же маленький! Ты его в девять часов укладываешь, вот и встает рано! А я…

– Хорошо. Тогда тоже будешь ложиться в девять часов.

– Ну, мам… Ты совсем уже озверела с этим карантином…

– Что я сделала?! Повтори!

– Ладно-ладно, встаю… Уж и сказать ничего нельзя!

Тата вернулась на кухню, хмыкнула недовольно. А что делать – озвереешь тут… Уже две недели в четырех стенах, сколько можно! А главное – и конца этому не видно…

Конечно, можно плюнуть на режим, плыть по течению ленивой расслабленности. Да только куда их эта расслабуха выведет? Как потом из нее выходить-то?

Нет уж. Режим есть режим. Как договорились. Сашка учится дистанционно, и потому утром встала, позавтракала – и за уроки! Все-таки девятый класс, и задают много… И пятилетний Павлик должен быть при деле – сначала развивающие занятия, потом английский, а потом уж мультики с играми. Хотя попробуй заставь его заниматься… Тоже неуправляемый стал. Скачет по квартире, как молодой козлик, энергию расходует. Еще и требует, чтобы она в эту круговерть вовлекалась, скучно ему одному, видите ли!

А что делать? Приходится вовлекаться. Хотя все эти бои черепашек-ниндзя со Шредером уже в печенках сидят. Да если б можно было отгородиться такой же «удаленкой», как у Сашки! Отстань, мол, у меня работы полно! В том-то и дело, что никак нельзя… Какая «удаленка» может быть у хореографа?

Ну вот, завтрак стынет, а Сашки все нет… И Павлик около телевизора в гостиной завис, мультик смотрит.

– Павлик, выключи телевизор, слышишь? Иди сюда, пора завтракать! Я кому говорю, Павлик, ну?

– Чего ты на нем опять срываешься, мам… – недовольно проговорила Сашка, заходя на кухню. – Пусть досмотрит свой мультик, жалко тебе, что ли? Характер у тебя стал просто невыносимый! Даже папа твой характер не выдержал…

Тата моргнула, обиженно глянула на дочь. Спросила тихо:

– При чем здесь папа? Не знаешь ничего, а рассуждаешь… Мы просто расстались, и все. Не смогли жить вместе. Я ж тебе сто раз объясняла.

– Ну да, ну да. Пятнадцать лет прожили, а дальше уже не смогли. Так ведь не бывает, мам.

– Бывает. Просто у нас кризис в отношениях наступил…

– Такой сильный кризис, что папа в другой город жить переехал?

– Не в другой город, а к бабушке… Бабушка старенькая, ей помощь нужна. И вообще, я не обязана перед тобой извиняться, это наши с папой отношения! Давай ешь и за уроки садись! С ума я с вами сойду, ей-богу… Вот почему меня опять Павлик не слушает, а? Хоть говори, хоть нет… Еще утро, а у меня уже голова болит…

– Это у меня голова болит, мам. Сама знаешь, сколько уроков задают. А ты ж работой не занята, ты просто на карантине сидишь, и все.

– Что?! Это я-то не занята? Да я только и делаю, что у плиты стою, завтрак-обед-ужин готовлю! А Павлик? Ты же видишь, что с Павликом делается? Да он же на голове ходит, он же постоянно внимания к себе требует! Да я ни одной минуточки сама себе не принадлежу, неужели сама не видишь?

– Да ну, ерунда… И я бы так согласилась… Вместо уроков с Павликом по квартире побегать!

– Да? Ты так считаешь? Ну так попробуй влезть в мою шкуру, я не против!

– В смысле? Поменяться с тобой местами, что ли?

– Ну да… Давай, хотя бы на один день! Я твои уроки сделаю, а ты будешь у плиты стоять! И Павлика чем-нибудь занимать целый день! Хочешь?

– Да легко, мам! Только давай, чтобы полностью в роль войти… Я целый день буду тобой, а ты – мной! Давай, я согласна! Прямо сейчас и начнем!

– Что ж, давай… – вяло согласилась Тата, уже жалея, что сама втянула дочь в эту ролевую игру. – Я сейчас пойду твои уроки делать, а ты Павлика завтраком накорми, потом посуду помой, потом…

– Ладно, не давай мне задания! Теперь же я твоя мама, а ты моя дочь! А ну-ка, Таточка, марш заниматься! Смотри, я потом все проверю, проконтролирую! Давай-давай, не делай мне тут кислую рожицу, ну?

Тата вздохнула, послушно встала из-за стола. Прошла в комнату Сашки, включила компьютер, чтобы ознакомиться с домашним заданием – что там ей предстоит… И закричала в сторону кухни возмущенно:

– Да вам же на сегодня сочинение задали, Сашка! Духовные искания Андрея Болконского и Пьера Безухова!

– И что? – тут же возникла в дверях комнаты довольно улыбающаяся Сашка. – Давай, Таточка, давай, работай… Ты ж говорила, что мои уроки – это сущая ерунда!

– Да я так вовсе не говорила… Может, мы обратно поменяемся, а?

– Нет уж! Уговор дороже денег, Таточка! Желаю тебе успехов в исследовании этих самых духовных исканий!

Сашка тут же исчезла, а Тата вздохнула и обреченно полезла в интернет – может, там можно найти готовый материал по этим самым исканиям, будь они неладны… Вот же ввязалась на свою голову, а?

И сразу бросился в глаза значок непрочитанного письма в Сашкиной почте. И не удержалась от соблазна, открыла…

О-па… А письмо-то от Максима, бывшего мужа… То бишь от Сашкиного отца. Коротенькое, деловое такое письмецо… Мол, как вы там, как переносите карантин, все ли здоровы…

Вот весь он в этом, дорогой бывший муженек! Лишнего слова не скажет. Отцовского чувства не выплеснет. Ну ладно, что ж… И она так же ему ответит. Она ведь теперь вместо Сашки дочернюю функцию выполняет? Так ему и напишет – все, мол, отлично у нас, папочка, все просто зашибись. Живем без тебя, не тужим. Хотя… Вот это «без тебя» убрать можно, пожалуй. Сашка с такой подковыркой все равно бы не написала. У нее с отцом трогательные отношения сохранились, да…

Отправила ответ, прислушалась. Как тихо в квартире… Даже громких стрелялок Павлика не слышно. Интересно, как это его Сашка угомонила? Наверное, книжку ему читает… Молодец…

Если б она знала тогда, как жестоко ошибается относительно Сашкиных педагогических способностей! Потому что дочь и не думала их проявлять по отношению к младшему брату. Павлик сидел перед телевизором, смотрел очередную серию про своих черепашек. А Сашка…

Сашка сидела за ее компьютером. И тоже писала письмо. И не кому-нибудь, а Максиму… От ее имени писала, нахмурив лоб и от усердия прикусив губу.

Сначала у нее ничего не получалось. Не шло как-то. Не знала, с чего начать… А потом вдруг слова сами начали выстраиваться на экране, да так ладненько, так красиво! Подумалось даже – может, литературный талант в ней пропадает? Вон как трогательно звучит…

«…И только сейчас, когда образовался этот вакуум, я вдруг поняла… Я все поняла, Максим, такая вдруг ясная картинка перед глазами встала! Я поняла, что очень люблю тебя… Что жить без тебя не могу. Это главное. А все остальное, все наши ссоры и выяснения отношений – это шелуха, это вуаль, накинутая на картинку правды…»

О как! Ай да Сашка, ай да… Ладно, опустим, чья она там дочь. И пусть мама не сердится на нее за такую подлянку! В конце концов, она всего лишь исполнила свою роль, как могла… Воспользовалась моментом. Сделала то, что должно было, и пусть будет, что будет!

Думать не стала, чтобы не сомневаться. Нажала на кнопку «отправить» и только после этого испугалась – что наделала, идиотка? Мама сядет за свой компьютер, увидит… Такой скандалище ей закатит, подумать страшно! Лучше сразу это письмо в корзину отправить, чтоб не увидела… Хотя папа-то его все равно почитает!

Ну и ладно… И пусть прочитает. Пусть будет, что будет…

На другой день, выйдя к завтраку, Сашка спросила с улыбкой:

– Ну что, мам, продолжим наши игры? Я смотрю, у тебя неплохо получается… Сочинение про духовные изыски вполне себе приемлемое написала!

– Нет уж, хватит! С меня семь потов сошло, пока я его вымучивала! Я уж лучше своими делами скорбными займусь…

В этот момент и зазвонил телефон, и Сашка успела мельком увидеть имя, высветившееся на дисплее, – «Максим»… И подскочила со стула, унеслась к себе в комнату и даже дверь закрыла, подперев ее плечом, – что ж теперь будет, мамочки… Вот сейчас, сейчас мама позовет ее на кухню гневно!

Время шло, но мама ее не звала. Сидела в кухне, прижимая телефон к уху, слушала… И сама не замечала, как дрожат губы, как стекают вниз по щекам теплые слезы, и конца им нет…

– Таточка, милая, любимая моя… Ты прости меня за все, дурака! Я только сейчас… Только сидя в одиночестве, понял, что ты значишь для меня, Таточка! И ты, и дети… Как же я люблю вас, господи! И я так благодарен тебе, Таточка, если б ты знала! Может, я бы не решился тебе это все сказать, если б ты… Не написала мне… Сама написала…

– Я? Что я тебе написала, Максим? Я не понимаю… А впрочем, это уже не важно…

Конечно, мелькнула у нее в этот момент мысль про Сашку… Мелькнула и пропала. Что значит вообще эта мысль по сравнению с ее слезами, с этим счастливым смятением?

– Да, это неважно, Таточка, моя дорогая. Важно то, что мы с тобой оба поняли… Нам надо обязательно быть вместе, и чем скорее, тем лучше!

– Но как же – скорее… Ведь карантин… Город могут закрыть, как же…

– Да и это неважно, Таточка! Потому что мы вместе, мы уже вместе… Разве ты этого еще не поняла?

Татьяна Алюшина

Карантинные подарочки

Зинаида и ее семья относятся к числу тех счастливчиков, которым повезло проводить карантин в собственном доме за городом. Не, совсем не дворец, если кто сразу же позавидовал, и не вилла на Рублевке ни разу, даже не коттедж новомодный – ничего подобного.

Небольшой, скромный домик, доставшийся мужу Зиночки Григорию в наследство от дедушки в старинном дачном поселке по Рижскому направлению в сорока километрах от Москвы. Такой же старый, как поселок, строившийся вместе с ним, но добротный, очень уютный, каменный, капитальный дом, со всеми коммуникациями и прекрасным интернетом, что не в последнюю очередь повлияло на их с мужем решение перебраться за город сразу же, как объявили этот самый карантин с самоудаленкой.

Дед Гриши Павел Николаевич всю жизнь проработал инженером-строителем, поэтому и дом для семьи построил настоящий, грамотный, продуманный до мелочей и реально необыкновенно удобный, да и участок земли, на котором домик тот стоял, был прямо-таки огромный по тем-то временам, да и по нынешним временам-то, для обычного человека – аж пятьдесят соток. Гуляй – не хочу – и сады с огородами разводи, что, собственно, Павел Николаевич и его жена Вера Алексеевна, бабушка Григория, с удовольствием и делали.

А вот родители Гриши садоводами-огородниками не стали, предпочитая на дачу приезжать исключительно ради отдыха. Так, что-то влегкую на грядках разводили: зеленушку всякую, редисочку, несколько кустов ягодных посадили – все, что попроще, без затей агрономических.

И не в пример им Зина с Гришей дом этот очень любили, приезжали настолько часто, насколько могли, практически каждые выходные проводили на даче, и зимой в том числе – ходили на лыжах, дышали свежим воздухом и обязательно Новый год здесь всем семейством да с друзьями близкими справляли. Не говоря уж про лето, которое практически все три месяца проводили именно здесь, а потому что у них четверо малых детей, чью кипучую энергию требовалось куда-то направлять, желательно в мирных, малоразрушительных целях, а самих детей необходимо оздоравливать на природе.

Вот и оздоравливали. На курорты таким кагалом особо не наездишься – вы себе представляете пляжный отдых двоих родителей с четырьмя детьми, младшему из которых только в апреле исполнилось четыре года? Никакого моря, никакого расслабона, никакого отдыха – одно сплошное напряженное внимание, чтобы эта банда не разбежалась, не заплыла, не наделала чего. Ну, или брать в помощники бабушек-дедушек в такие поездки.

А вот оно им надо? Когда есть прекрасный дом, огромный участок и совершенно безопасный, охраняемый поселок.

Решили, что море – тоже дело хорошее, поедут, а как же, но только когда младшие подрастут хотя бы лет до семи, а старшие уже в разум какой-то ответственный войдут.

А пока вот так – дача. Зина с Гришей посадили новые ягодные кусты, добавили к старому, вполне себе плодовитому саду, вернее, к тем деревьям, что от него остались, новые деревца. Теплицами не заморачивались – все-таки люди городские, но грядки под зелень, лук, чеснок, салаты, редиску, морковку, свеклу делали, да так еще что по мелочи сажали, в основном в виде эксперимента. В дальнем углу участка имелась поляна с дикой земляникой, на ней даже грибы белые росли, за домом сделали грядки с клубникой для детей. В общем, как могли огородничали так, чтобы и без напряга, в удовольствие, и не совсем уж балалайка три струны на веранде лениться.

Ну и кто бы при таком богатстве остался в городе? Собрали ребятню и мотанули еще в марте, когда снег, пугая, налетал.

Детям только счастье и приключение – уехать на любимую дачу неизвестно на сколько, когда в стране какой-то там пугающий коронавирус и все боятся-я-я-я… Чем не начало для страшной сказки?

Настроения эти сказочно-разгуляйные были сразу же жестко подавлены в корне системой образования, принудившей старшего Никиту девяти лет и среднего Василия, первоклассника семи лет, постигать азы учебы в режиме онлайн на удаленке.

И что-то, надо сказать, та система образования как-то офигительно на тех детей навалилась – столько задавая, что им не то что играть-бегать некогда было, а то и до позднего вечера, а порой и до самого сна с уроками разбирались. Особенно если учитывать тот факт, что Зина с Гришей, на минуточку, не безработные и на той же удаленке впахивали, мама не горюй, словно начальство сильно переживало, а вдруг подчиненные решат отдохнуть и расслабиться? Незя-я-я, надо работать с повышенной нагрузкой.

Кому надо, на кой хрен эти переработки ненормальные?

Ну, ладно, оставим эти вопросы на совести работодателей. По нынешним временам, что работа есть – большая удача, а то, что им еще и зарплату платили, в прежнем, докарантинном, объеме, так, считай, вообще повезло необычайно.

В общем, справлялись как могли. Даже младшим, четырехлетним двойняшкам Олегу и Ольге было чем заняться – няня в том же режиме онлайн обучала их всяким интересным играм: они и лепили из пластилина, и строили бумажные замки, и рисовали, и читала она им сказки, и рассматривала вместе с ними какие-то веселые картинки – не перечислить всего. Главное, дети были увлечены и заняты, пока родители работали.

Очень тяжело было первые недели две, потом как-то выправились в нужный режим, установили определенный график, с обязательной часовой прогулкой детей на воздухе днем и вечером после ужина. И как-то втянулись, разнообразили свою жизнь и совместными играми, и интересными занятиями, благо в дачной жизни их хватает, а при хорошей фантазии так и осуществлять не успеваешь все задумки. А уж, когда детям объявили досрочную «амнистию» в виде окончания учебы раньше времени, так и вовсе пошло веселье.

Для всех, кроме Зинаиды.

У нее-то как раз начало происходить что-то непонятное с памятью. Собралась утром блины гречишные печь, а молока не нашла. Куда делось? Ведь точно помнила, что вчера, планируя блины, посмотрела в холодильнике, есть ли молоко – было полпакета.

Ну, ладно, может, что перепутала, устала от слишком большого объема работы, вот и путает.

А в обед новая непонятка случилась. Утром Зинаида сделала фарш из индейки и приготовила полуфабрикат – налепив пятнадцать котлеток, чтобы днем быстро поставить в пароварку и подать горячими. Стала выкладывать в пароварку – четырнадцать штук. Да как так-то? Почему четырнадцать? Рецепт этих котлет Зина придумала сама – хоть и паровые, но получались очень сочные, вкусные, все семейство их любило, даже малыши. И уже на автомате брала для приготовления определенное количество индейки и всегда – всегда! – лепила ровно пятнадцать котлеток. А тут четырнадцать.

– Гриш, – вот на всякий случай, но спросила-таки мужа, сама понимая, насколько глупо звучит вопрос, – ты не в курсе, куда одна котлета делась?

– Зинуль, клянусь, – приложив руку к груди, сдерживая улыбку, сказал муж, – я не брал. – И, придвинувшись поближе, прошептал заговорщицки: – И не ел, честное слово, – рассмеялся и прокричал: – Дети, вы котлету из холодильника не брали?

– Мы котлету не ели, тем более сырую, – отозвался Никита, входя в кухню.

Следом за братом влетел Олежек и подтвердил:

– Честное слово, не ели, мам.

– Ладно, – рассеянно махнула рукой Зина, – идите, я, наверное, ошиблась.

Но как она могла ошибиться? Как? Ерунда какая-то.

На следующий день пропала двухсотграммовая бутылочка фермерских сливок. Вот точно была в холодильнике, Зина вечером, прикидывая, что готовить на утро, отметила эту бутылочку и даже в руках подержала, а взялась делать завтрак – нет, как и не бывало. Видимо, дни перепутала. Вчера, что ли, ее использовала или позавчера?

Да все может быть, с этой работой совсем уже с ума сходит. На самом деле столько ее навалили той работы, видимо, начальство считает, что сотрудники, сидя дома, совсем разленились, и ну давай все подряд на них навешивать, не продохнуть, ей-богу, раза в три больше того объема, что Зина обычно делала в офисе, прямо голова пухнет.

Вот она и начала путать, что было вчера или позавчера, продукты терять, забывать, что и когда готовила.

Беда-а-а-а.

Но это были еще цветочки, а не беда.

Затарились с Гришей в магазине продуктами на несколько дней, как обычно, приехали домой, разобрали покупки, разложив в холодильник и на полки, Зинаида взялась готовить ужин – нет банки сметаны, упаковки шпината и пекинской капусты. Куда делись? Ведь помнит, что в руках держала – как раз задумала зеленую закуску готовить.

– Гриша! – тревожно призвала она мужа.

– Здесь он, – Григорий пришел на зов жены.

– Мы же брали в магазине сметану, шпинат, китайскую капусту?

– Помню, намеревались, – подумав, ответил муж. – У полок с травой стоял, и ты что-то там решала, брала-откладывала. А взяла или нет, прости, мать, не знаю. Мое дело – с тележкой за тобой ходить, выслушивать твои рассуждения, поддакивать, перегружать продукты, платить, снова перегружать в машину и еще раз перегружать, перенося в дом.

– Помощи от тебя! – проворчала Зина.

– Все, что могу, – он поднял руки, как бы сдаваясь.

И быстренько ретировался из кухни подальше от непонятного настроения жены.

– Дети! – крикнула Зинаида.

Первым пришел, как обычно, ответственный старший сын.

– Никитос, – с легким наездом обратилась мать к сыну, – ты не видел упаковку шпината, банку сметаны и китайский салат?

– Мам, вот честное слово, – посмеиваясь, ответил сынок, приложив руку к сердцу, – я шпинат не ел. И салат тоже. А сметану я не люблю, ты знаешь.

– А я сметану люблю, – следом за старшим подхватил пришедший в кухню Вася, – но не ел. И шпинат с салатом тоже не ел.

– И мы не ели! – громко оповестили младшие, выскочив из-за спины старших братьев.

– А что вы все прибежали? – удивилась Зинаида. – Какое странное единодушное. Обычно не докричишься вас, когда надо, а тут вдруг все скопом собрались.

– Ну ты же позвала, а мы рядом были, – пожал плечами Никита.

Зинаида скрестила руки на груди, пристально рассматривая детвору. Детей своих она знала не то что, как облупленных, а как ученый свое, уникальное изобретение – до последнего винтика и вздоха, и любое их вранье считывала моментально и еще при подходе деток к дому заранее зная, что они успели натворить.

– Мам, не буравь нас изучающе, – остудил ее недоверие Никита. – Мы точно тебе говорим, что не ели твой шпинат со сметаной.

Вот ведь! Смотрит на них Зина и видит – не врут!

– Ладно, идите, – отпустила она отпрысков с тяжелым вздохом.

– Не расстраивайся, мамочка, – пожалела ее доченька, подошла и погладила по руке. – Все уладится.

Зина только вздохнула-выдохнула тягостно, погладила дочь по головке, наклонилась, поцеловала.

– Ну, иди.

Ладно, наверняка опять забыла, отвлеклась, видимо, в магазине, решила Зинаида с большой натяжкой – вот никогда за ней ранее такой рассеянности не замечалось.

А тут вдруг еще одна напасть случилась.

Природа решила пожалеть жителей городов, находящихся в изоляции, и отменила нормальный май – как затянули дожди бесконечные, да с ветрами и холодом, намекая, мол, сидите люди по домам и не рыпайтесь. Вот они и сидели, а куда деваться.

А вместе с ними и более удачливые дачники.

Как-то Зина засиделась за работой дольше обычного, начальство срочно потребовало отчет, вот припекло ему, тому начальству неугомонному, чтоб ему… ладно, умолчим о своих горячих пожеланиях работодателю. Домашние все давно спали, и загородную тишину нарушал только легкий шум мелкого, затянувшегося дождичка.

Закончив возиться с отчетом, Зиночка легла в кровать под бочок спавшего глубоким сном мужа, который тут же ее обнял, привычно прижимая к своему боку. Но только она устроилась, закрыла глаза, расслабляясь, и вдруг слышит:

– Тук-тук-тук-тук-тук…

Странный такой быстрый-быстрый, приглушенный стук, словно машинка швейная строчит где-то, а следом за ним тихий-тихий звук, как стон, который кто-то тянет болезненно на одной ноте.

Ёлки-моталки, что за ерунда?

Зина напряглась вся, прислушалась – тишина. Причем такая качественная, загородная тишина, только дождик еле-еле шелестит.

«Послышалось», – успокоилась она. Снова начала расслабляться…

– Тук-тук-тук-тук…

Да, твою дивизию, что за фигня-то?!

Зинаида села в кровати, прислушалась – стучит. Тихо так, еле уловимо, но стучит же!

Может, у детей что случилось?

Поднялась, пошла проверять. Идет по дому, прислушивается – вот есть! Есть какой-то звук! То стучит, то стонет.

Дети спят крепким младенческим сном в своих кроватях, и в их спаленках никакого стука-стона не слышно.

А вышла из комнаты Никиты – слышно.

Пошла на звук. Откуда-то от дверей входных, может, у соседей что случилось? На соседнем участке жил старинный друг деда и бабушки Григория Сергей Федорович, но зимой у того случился инфаркт, и дети забрали его в город, сами же приезжали на дачу не регулярно, иногда по выходным, только сейчас, в карантин стали наведываться почаще. А в будние дни вроде как Гриша с Зиной присматривали за их домом. Ну как присматривали – в сам дом не ходили, проверяли, чтобы кто чужой не шастал.

Может, на соседском участке что стряслось?

Пока шла к дверям, звук вроде как усиливался, подошла – раз и оборвался.

Да мать его ети! Постояла, прислушиваясь. Долгонько стояла, аж подмерзать начала – тишина.

Да ну его на хрен, разозлилась на себя и побежала назад в спальную под теплый мужнин бок, греться и спать.

На следующую ночь история повторилась.

Растревоженная не на шутку, Зиночка на сей раз открыла дверь и вышла на веранду, где звук был явно громче и определенней, и именно в этот момент странные звуки прекратились.

Потом Зинаида обнаружила пропажу старого детского одеяльца, которым она накрывала банки с закрутками в подвале.

– Вот куда оно могло деться? – громко негодовала она, жалуясь Грише.

– Ты же еще зимой грозилась выкинуть старое барахло, может, и его выкинула? – предположил он.

– Да не могла я его выкинуть! – все сильнее нервничала Зина. – Им очень удобно банки накрывать.

– Ну, не знаю, – недоуменно развел руками муж.

– Дети! – нервничала Зина, призывая детей. – Вы одеяло из подвала не брали?

– Мам, для чего? – спрашивал ее вместо ответа Никита.

– Ну, я не знаю, – терялась Зина. – Для игры какой-нибудь.

– Мам, – жалел ее сынок. – Нам оно вот точно не нужно.

– Нет, мам, – поддерживал старшего Олежек, отрицательно покачав головой. – Нам оно точно не нужно.

Через два часа спустилась за чем-то в подвал – глядь, а одеялко на месте.

Трындец, все, приплыли!

Зинаида пугалась за себя уже всерьез. Вспомнила про сестру родной своей бабули по папиной линии, которая провела большую часть жизни в сумасшедшем доме и там же умерла.

А ведь, говорят, что сумасшествие – это наследственное…

Полезла в интернет – изучать волнующий ее предмет и расстроилась окончательно, до слез, такого там поначитавшись, что только держись! Действительно сумасшествие и шизофрения как одна из его форм очень часто передаются по наследству, и, мало того, в ряде случаев наблюдается печальная тенденция, что у потомков проявления болезни бывают гораздо более тяжелыми.

Мама дорогая!

Зиночка позвонила бабуле. Привычно поинтересовалась их с дедом здоровьем, как им там сидится в изоляции, как старики себя чувствуют – они регулярно перезванивались раза два, иногда три в неделю.

– Ба, – как бы между прочим спросила Зиночка. – Я что-то тут вспомнила про твою сестру Лиду. Ну ту, что сумасшедшая была. Я тут подумала, а она одна у вас в роду была ненормальная или еще кто?

– Одна, – удивилась бабуля. – А что ты про нее вспомнила-то?

– Да так, тут разговор про болезни зашел, вот и вспомнилось, – приврала что-то не сильно внятное и убедительное Зинаида.

– М-да, – повело бабулю в воспоминания, – Лидуша была в юности тихенькая, милая, кроткая и улыбчивая девушка, а потом такие ужасы творить начала, страх и вспомнить. Что значит дурная кровь.

– Что значит дурная? – совершенно обмирая от страха за свою загубленную жизнь, пытаясь не заплакать, переспросила Зиночка.

– Так она же не нашенская была, – взялась с энтузиазмом пояснять бабуля. – Моего отчима, маминого второго мужа, дочь. А мать ее, то есть первая жена дядь Виктора, как раз таки была сумасшедшей, и ее мама тоже. Да-а-а, – протянула бабуля, с удовольствием предаваясь воспоминаниям. – Еще какая сумасшедшая, там вообще страшное дело творилось…

И Зина, съезжая по спинке дивана от внезапного облегчения, прослушала вполуха информацию о той несчастной безумной мамаше не менее безумной Лидушки.

Так. Значит, не наследственное. И что мы имеем в таком случае?

Для таких вопросов у нас есть интернет с его прекрасными поисковиками – только в путь!

Через пару часов, холодея внутри от ужаса и безысходного осознания грядущей неотвратимости беды, Зинаида поставила себе окончательный диагноз.

И пошла искать мужа для серьезного разговора.

– Гриш, – усадив его напротив себя, Зинаида взяла ладони мужа в руки, посмотрела ему в глаза и приступила к тяжелому, но неизбежному разговору и, как обычно, не прячась за пустыми фразами, рубанула с главного: – У нас беда.

– Так, – сразу же напрягся Григорий, внимательно вглядываясь в лицо жены. – Какая?

– Со мной последнее время происходят странные вещи, – осторожно начала Зинуля. – Я теряю вещи, продукты, я забываю, что и когда готовила, покупаю продукты по списку в магазине, а дома обнаруживаю, что часть забыла купить. Потеряла то одеяльце, ты помнишь?

– Одеяльце помню, – осторожно согласился Гриша.

– Ну вот! – обрадовалась Зина. – Я смотрю: его нет. Все облазила в подвале: нет. А через два часа спустилась за луком: есть, лежит на своем месте. Я же точно помню, что не было, и я искала, а оно лежит.

– У детей спрашивала? – все больше напрягался Гриша.

– Конечно, спрашивала, говорят, что не брали. И не врут, я же вижу, – продолжала она, все больше и больше заводясь. – Какие-то старые миски-тарелки пропадают, начинаю искать – а они на месте. И еще вот что, Гриш. – Она придвинулась к нему поближе. – Ночами я стала слышать странные звуки, словно стучит кто-то тихонько и стонет или пищит. Несколько ночей подряд так пищало-стучало, а потом перестало.

– Перестало, да? – переспросил Гриша.

– Да, – кивнула Зинаида. – И я, Гриша, загуглила все эти свои симптомы и получила однозначный ответ. – Она глубоко вздохнула, набираясь решимости и выдохнула: – Все, что со мной происходит, это первичные признаки начинающегося Альцгеймера.

– Чего начинающегося? – начал тихо похохатывать Григорий.

– Альцгеймера, – трагическим, убитым тоном окончательно призналась Зинаида.

– Не-не-немец, что ли? – не удержавшись, принялся хохотать Гриша.

– Что ты смеешься, вот что ты смеешься?! – ужасно возмутилась Зина такой черствости мужа.

А он притянул ее к себе, трясясь от хохота, поцеловал в макушку и, утерев выкатившуюся смешливую слезу, надоумил:

– Ты не там ищешь, Зинуля.

– Что значит не там? – вывернувшись из его объятий, воинственно возмутилась Зинаида.

– Ты человек с высшим образованием, один из ведущих специалистов в крупной известной компании и ставишь себе диагнозы, начитавшись интернета? Все эти твои ужасы можно было бы списать на усталость, потому что на самом деле тебя определенно завалил чрезмерной работой твой шеф, и пора бы по-хорошему тебе с ним поговорить на эту тему. Но не об этом сейчас.

– А о чем? О моем болезненном состоянии? – бурчала недовольная легкомысленным отношением мужа к своему состоянию Зинаида.

– Ты не обратила внимания на странное поведение детей где-то последние дней пять? За эти дни они ни разу не поругались, не выясняли отношений, не делили игрушек, младшие не донимали старших – сплошная братско-сестринская благодать.

– Слушай… – призадумалась Зина, – а ведь верно. Я за своими заботами как-то на эту тишину и не обратила внимания.

– Во-о-от, – протянул муж. – И какие вдруг резко хорошие детки у нас тут стали: за столом ни одного крика, никаких капризов, съедают все без остатка, не канючат и не требуют запрещенного сладкого. И задания-то все сами делают. Ну, прямо не дети, а выставочные экземпляры.

– То есть… – начала понимать Зина.

– Вот именно, – кивнул, соглашаясь Гриша. – Надо проследить за детьми, и уверен: мы узнаем ответы на большую часть твоих вопросов.

– Точно, – согласилась Зина, быстро прокрутив в голове все странности с детьми, которые она мимоходом отмечала про себя, но не придавала им особого значения. И напустилась на мужа: – Что ж ты раньше молчал!

– А меня как-то, знаешь, – смеялся Гриша, – вполне устраивала такая тишина в доме и примерные детки. Тем более все в порядке, травм никаких не наблюдалось.

– А то, что жена тут с ума сходит, тебя тоже устраивало? – негодовала Зинаида.

– Нет, – загребая бушующую жену в охапку, смеялся Григорий. И, чмокнув в нос, и в лоб, ну и в губы, раз пошло такое дело, предложил: – Ладно, давай, что ли, в шпионов поиграем, проследим за нашими детками. Вон, кстати, Никитос с Василем куда-то намылились. Пошли?

– Пошли, – заговорщицким шепотом согласилась Зинаида.

Между их и соседским участком, в самом дальнем углу сада, имелся небольшой проход в заборе, давно замаскированный кустами сирени с их стороны и жасмина со стороны соседского участка. В самом деле, люди дружили долгие годы, ходили друг к другу в гости – что обходить через улицу. Про эту дыру в заборе знали все, и дети с удовольствием через нее шастали к соседям, тем паче что те редко приезжали.

Вот к этому-то лазу и устремились братцы, по-шпионски оглядываясь назад.

Зорких, коварных родителей мальчишки не заметили и быстренько шмыгнули в кусты. Ну и родители, как два неуловимых диверсанта, за своими детками туда же.

А на той стороне прямо тропочка по траве проложена от прохода к хозяйственной сараюшке у забора, и слышатся приглушенные голоса что-то живо обсуждающих парней.

Подкрались коварные родители и застукали своих чад за сараюшкой соседской склонившихся над какой-то картонной коробкой, видимо, от холодильника, обрезанной до сантиметров двадцати.

– Так, – грозным тоном поинтересовалась Зинаида. – И что тут у нас такое?

Никитка с Василем, обалдев от неожиданного появления родителей, перепуганно уставились на них, не в силах что-нибудь вымолвить. Гриша, шагнув вперед, склонился над коробкой, постоял в задумчивости какое-то время и начал тихонько трястись от сдерживаемого смеха.

– Иди, мать, посмотри, – позвал он, махнув рукой Зинаиде.

Не спуская с сыновей сурового взгляда, заранее не обещавшего ничего хорошего, Зина присоединилась к мужу и заглянула в коробку, в которой…

На старой шерстяной кофте Никиты, постеленной на дно, копошились небольшой щеночек непонятной породы, крошечный серый котенок, маленький серый крольчонок и еж.

– Та-а-ак, – снова протянула Зинаида, – мне кто-нибудь объяснит, что здесь происходит?

А происходило тут следующее, как взялся пояснять матери любимой старший сынок.

Неделю назад они с Васей пошли за соседский участок просто так, прогуляться, и нашли возле забора вот эту самую коробку, в которой пищали малипусенькие детеныши кошки, собаки и кролика.

Их кто-то, по всей вероятности, просто выбросил за ненадобностью, перекинув через забор на участок, где редко бывают хозяева. Видимо, решил: выживут – значит выживут, ну а нет, так пусть хозяева участка думают, что с ними делать, теперь это их головная боль. Самое странное, что все животные были совсем маленькие, им было буквально не больше одной-двух недель. А мальчишки нашли «подкидышей», оттащили сюда за сараюшку и решили ухаживать за животными.

– А еж? – выясняла строгим тоном Зинаида.

– А ежа мы не брали, – вдруг протиснулся мимо нее вперед Олежек, вот наверняка появился вместе с сестрицей, с которой они всегда все делали только вдвоем, последовавший за родителями, проследившими за старшими братьями. – Эдик сам пришел, честное слово, мамочка.

– Так, и вы тут, – констатировала суровая мать. – Очень хорошо. Вот все вместе нам с отцом и объясните вашу конспирацию.

– Мам, – начал, как водится, первым Никита, – ну ты же категорически против животных в доме.

– От этих глистов и блох, детям ненужных, – встряла Ольга в процесс пояснений, напомнив материнские слова.

– Мы же тебя сколько просили собачку…

– Или котика, – быстренько всунула свои добавления Оленька.

– Да, – чуть сбился Никита, – или котика. А ты не разрешала. А тут эти малыши. Их какие-то гады просто взяли и выкинули, они еле живые были, когда мы их нашли, – показал он рукой на коробку. – Что ж и мы их выбросить должны были? Они же совсем маленькие.

– А Жорик, он когда спит, – снова встряла Оля со своими объяснениями, – он так ножками во сне тук-тук-тук делает, бежит быстро-быстро, так смешно.

Григорий, сложив руки на груди, изо всех сил сдерживая смех, посмотрел многозначительно на жену. Тук-тук-тук, говорите?

– Жорик, я так понимаю, у нас кролик? – спросила Зина.

– Ну, да, – оживился Вася, – а это Маркиза, – показал он на котенка.

– Что-то она слишком облезлая для такого богатого имени, – заметил с сомнением Григорий.

– А это Федот, – указал на щенка Олежек.

– Почему Федот? – удивился Григорий.

– Потому что накануне им няня читала отрывок из Федота-стрельца, – объяснил обстоятельный Никита.

– Да? – переспросил с сомнением отец и посмотрел на жену: – А не рановато ли им про Стрельца-то? И что она им там вообще читает, я как-то упустил этот момент.

– Так, – сказала строгая мать. – С этим мы потом разберемся. Сейчас о другом. Так это вы таскали продукты из холодильника?

– Мы, – тяжко выдохнул Никита.

– И как вам удалось меня обвести-то? – всплеснула мать руками.

– Никита сказал: храним все в тайне, – тут же принялся сдавать брата подчистую Олежек. – Но маме нельзя врать ни в коем случае, она сразу же нас раскусит. Поэтому надо говорить только правду.

– Вот мы и говорили, – закончила за брата Оленька.

– Ты спрашивала: «Вы брали котлету» или сметану…

– …или молочко, – снова встряла Оленька.

– …а мы отвечали, что мы его не ели, – закончил фразу Никита. – И про одеяло спросила, а мы ответили, что нам оно не нужно. Правда, одеяло мы решили вернуть обратно.

– И старую миску для ягод, – уточнил Василий. – Она для них большая, а ты искала.

– А котлету вовсе не малыши съели, – деловито пояснил Олежек, – а Эдик слопал. Всю причем.

– А че, – похвалил отец детей за сообразительность, – неплохо придумано. Находчиво.

– Я вот вам всем придумаю. Находчиво, – погрозила Зинаида и возмутилась: – А то, что вы маму чуть с ума не свели, об этом вы не подумали?

– Нет, – покачал головой Олег, – не подумали.

– А почему я слышала, как ваш Жорик бегает во сне и кто-то пищит-стонет? – проясняла все непонятки до конца Зинаида.

– Когда дождь зарядил, – объяснял Никита, – мы коробку с ними спрятали под веранду, ну чтобы они не мокли. И накрыли для тепла моей старой кофтой. А Федот болеет, пищит тихонько. Вот ты и слышала.

– А мне сказать нельзя было? Ведь я вам жаловалась, что звуки непонятные по ночам слышу? – возмущалась Зинаида.

– Так, – остановил назревающий скандал Григорий, уже откровенно похохатывая. – Маму вы обманывали, а она пугалась, что стала так много забывать, думала, что заболела. Такое отношение к маме недопустимо. И такой обман тоже недопустим. И мы еще с вами это обсудим. Но сейчас надо решить, что делать с вашим зоопарком.

– Мы их не бросим, – решительно заявил Никита, сверкнув предательскими слезинками в уголках глаз. – Они совсем маленькие, и мы им уже имена дали. И спасли их. Если их бросить, они пропадут и умрут совсем.

И пять пар глаз вопросительно и с надеждой посмотрели на Зинаиду.

– Ничего не обещаю, – вынесла вердикт Зинаида.

Записались в ближайшую ветлечебницу, оформили Qr-код на поездку и повезли зверинец на прием, предварительно выпустив ежа Эдика на свободу. К деткам, как пояснил решившей поплакать по этому поводу Ольге отец. Ну, если к деткам, тогда ладно, согласилась доченька, помахав быстро и шумно удалявшемуся через заросли травы Эдику ручкой.

На приеме у ветеринара выяснилось, что Жорик вовсе не кролик, а дикий заяц.

– Мать чесна, – удивился Григорий, – а заяц-то откуда?

– Да сейчас модно стало у обеспеченных граждан маленьких зайчат заводить, окультуривать, так сказать, для детей своих живые игрушки. А то, что у взрослой особи дикого зайца удар задними лапами может влегкую проломить череп младенцу, их уже не интересует. Очень похоже, что ваш «детский сад» выкинули из богатого дома. Видимо, купили где-то для детей в подарок, да передумали по какой-то причине и выкинули.

У ветеринара выяснилось, что Маркиза – вовсе не кошка, а кот, причем вполне себе родовитый, хотя от длительного голодания он выглядел совсем зачуханным и облезлым.

Дети решили, что раз кот, то имя Маркиз для него слишком круто и, вспомнив о том, что Вася буквально спас котенку жизнь – отпоил из пипетки теплым молоком, когда он от голода уже и двигаться не мог, то тут же перекрестили кота в Васильевича.

Федор по виду был никакущим мелким облезлым дворовым песиком, но выяснилось, что на самом деле он вполне себе достойный кобелек породы бигль.

Животных обработали и предложили оставить на лечение в клинике на несколько дней – подкормить, сделать капельницы, прививки и противоглистовую терапию.

Зинаида ответила решительным согласием. Притихшие, в надежде уговорить, выканючить-выплакать, заслужить примерным поведением разрешение оставить себе зверюшек, дети возражать не рискнули.

Поздним вечером, когда измученные неопределенностью дети все-таки уснули, Зина с мужем держали совет за столом на кухне. Григорий, наконец, от души посмеялся, вспоминая выражение лица Зинаиды в тот момент, когда она осматривала коробку с «найденышами», и комментарии детишек, чистосердечно признающихся в содеянном. А также ежа Эдика, сожравшего потерянную котлету, зайца Жорика, сучившего во сне ногами, и поскуливавшую Маркизу, оказавшуюся котом Василичем, которых дети прятали от дождя под верандой дома.

– Ну что ты хохочешь, – одергивала мужа Зинаида, заражаясь его смешливостью и тихонько похихикивая. – Что нам теперь делать-то с этим зверинцем?

– Да ничего уже не поделаешь, Зин. Жорика, конечно, придется отдать в зоопарк или в какой-нибудь зооуголок школьный. Думаю, доктор нам в этом поможет, а Висилич с Федотом теперь уж все, наши. Отдавать нельзя.

– М-м-мда, – согласилась с неизбежным Зинаида.

Никуда не денешься. Раз уж так получилось и дети смогли сами выходить, буквально спасти и отстоять животных…. О-хо-хо, но, как бы она ни была против, значит, судьба.

Про диагноз, поставленный самой себе, Зинаида больше не вспоминала, но последствия тех ее переживаний и подозрений в своей невменяемости таки дали о себе знать через какое-то время.

Зинаида так переживала и настолько была захвачена страхами о состоянии своего психического здоровья, что буквально напрочь забыла принимать в те дни контрацептивы, и через месяц стало совершенно очевидно, что она снова беременна.

Вот это, я вам скажу, засада так засада! Нет, ну надо же, а!

Они ведь с Гришей и четырех детей не планировали, хотели только троих, а получились Олег с Ольгой. Красота, конечно, замечательные дети. Но как бы на этом вполне и достаточно, так нет – нате! Будет им теперь пятый ребенок и кот с собакой – полный набор! Получите нежданчик!

Вот такой вам карантин.

Мария Воронова

Поздний обед

Таня сказала, что самоизолируется, и Виктория Андреевна поняла, что теперь придется самоубирать и самоготовить.

Дни ее всегда были насыщенными, а с карантином хлопот только прибавилось. Почти каждый день кто-то из ее многочисленной родни выяснял истинное происхождение вируса и спешил поделиться этим знанием с Викторией Андреевной. Приходилось выслушивать более или менее дикие теории и объяснять, что вирусу абсолютно все равно, что ты о нем думаешь, кем считаешь и веришь ли в него вообще. Он просто внедряется в организм и молча делает свое дело, и в этом смысле неплохо бы взять с него пример. Около одиннадцати она звонила дочери и удаленно хватала за фалды зятя, который томился дома и постоянно выискивал какие-нибудь предлоги, чтобы выйти.

Виктория Андреевна скандалила с ним до хрипоты, терять все равно было нечего, отношения и так не сложились. Пусть лучше зять сливает негатив на нее, чем ссорится с женой. Ну и она тоже отводит душу в этих жарких беседах, что уж лицемерить. Главное, что зять ее не только ненавидит, но и боится, и пока удается удерживать его дома, но с каждым днем становится все труднее убеждать его, что он не трусливо «шхерится по норам», а выполняет важную задачу государственного масштаба – прерывает эпидемическую цепочку.

Виктория Андреевна вздохнула. Боже, как ей хотелось уговорить Таню продолжать работать! Ведь помощница по хозяйству живет на соседней улице, какой риск? Только родина не просит ее думать и анализировать, а просит только об одном – оставаться дома.

Виктория Андреевна решила, что во время карантина будет платить Тане полное содержание, и немножко жалела, что об этом ее благородном поступке не узнает никто, кроме Тани и ее самой.

Легкая уборка стала приятным дополнением к утренней зарядке, а выйдя на кухню, Виктория Андреевна растерялась. Эта территория была отдана на откуп Тане, хозяйка знала только, где стоят кастрюльки с готовой продукцией и куда нажать, чтобы приготовился кофе.

Возле двери на массивном латунном крючке висел фартук, широкий, из плотной ткани, но Виктории Андреевне не захотелось повязывать то, что носит домработница. Оттягивая момент, она вернулась в бельевую и открыла шкаф, где лежало приданое для Инны. С какой любовью она когда-то его собирала… Инна только в школу пошла, а Виктория Андреевна уже начала откладывать, то бязевый комплект, то полотенчико, то скатерть… Набралась изрядная стопка, но, когда дочь выросла, жизнь изменилась, и все эти текстильные сокровища стали никому не интересным старьем. Молодые накупили все в ИКЕЕ, а приданое так и осталось. Лежит, внуков ждет. Может, сознательные окажутся, оценят советское качество.

Под кипой пододеяльников с ромбовидным вырезом в центре (сейчас таких просто не шьют) лежал фартук, который Инна когда-то шила матери в подарок на уроке труда. Простая конструкция, два квадрата с пристроченными ленточками. Нитки торчат, строчка идет криво, ухитряется даже кое-где морщить. Виктория Андреевна улыбнулась. Да, рукоделие – это не дочкин конек. Зато Инна умеет готовить. Каждому свое, как говорится.

Облачившись в фартук (слава богу, завязки были пришиты хоть криво, но крепко), Виктория Андреевна сделала несколько селфи и отправила дочери. Интересно, вспомнит ли?

Больше поводов откладывать не было, и Виктория Андреевна, вернувшись в кухню, открыла дверцы шкафчиков. Мелькнула мысль заказать в ресторане, но Станислав Иванович вынужден работать, он занимает ответственную должность, устает и имеет право дома получать домашнее горячее питание.

Что ж, с домашним и горячим проблем не будет, а вот вкусовые качества… Виктория Андреевна пригорюнилась, припомнив, какое бурное негодование вызывала ее стряпня у молодого мужа. Она обижалась, что он «нос воротит», он – что она не хочет постараться. А она ведь хотела. И старалась. И получалось только еще хуже.

Неизвестно, куда бы довело их это неустранимое противоречие, но Станислав Иванович быстро пошел в гору по карьерной лестнице, и первое, что они сделали, когда в доме появились деньги, – наняли кухарку.

Виктория Андреевна подсчитала, что не подходила к плите уже двадцать пять лет.

Ладно, есть блюда, которые испортить просто невозможно. Например, боннский суп для похудения. Просто порезать овощи в кастрюлю с кипятком и добавить немного соли и специй. Станислав Иванович даже не догадается, что это готовила не Таня.

А вот порция фарша на нижней полке холодильника, домработница поставила размораживать, очень кстати. Добавить лук и скатать котлетки – минутное дело.

Итогом кулинарной деятельности стал полноценный обед, три, по числу блюд, порезанных пальца и один маленький ожог на запястье. Виктория Андреевна консультировалась с дочерью по скайпу, скрупулезно выполняла все ее указания, но в глубине души понимала – что не дано, то не дано.

Станислав Иванович вернулся поздно, хмурый, усталый и измотанный, долго плескался в душе, потом ругался с кем-то по телефону и сел за стол в ужасном настроении.

Виктория Андреевна даже обрадовалась, что у него есть законный повод поорать и сорваться, и, подав суп, приготовилась к шторму.

Но муж молчал.

Заговорил он, только попробовав котлет:

– Дорогая, а эти помои мне что-то напоминают.

Виктория Андреевна развела руками.

– Прямо как в молодость провалился. На супе я еще сомневался, но сейчас точно узнаю почерк мастера. Жарить котлеты так, что какое мясо ни возьми, а на вкус будет все равно как рыба, это уникальное умение, которым обладаешь только ты.

– Прости, пожалуйста.

Станислав Иванович промолчал.

– Давай уберу, – Виктория Андреевна поднялась из-за стола, – сейчас сделаю тебе чаю с бутербродами и сварю яйцо. Должно получиться, хотя не уверена.

Муж придержал тарелку:

– Нет уж, позволь ощутить вкус юности и страсти.

Виктория Андреевна поставила чашки на поддон кофемашины и нажала кнопку. Мельница заработала с уютным вкрадчивым шумом.

– Эх и ругались мы тогда… – Станислав Иванович подал ей тарелку.

– Зато в себе не держали.

Муж засмеялся:

– Да, Вика, некоторые твои шедевры лично я в себе точно не держал.

– Прости.

– Нет, ну это ужас был какой-то.

Виктория Андреевна сокрушенно кивнула. Взяла готовый кофе и включила машинку снова, но в этот раз звук был пронзительнее и выше, и почти сразу на экранчике появилось требование наполнить контейнер для зерен.

– Ты пей, – сказал Станислав Иванович и подвинул ей дымящуюся чашку.

– А ты?

– А я чайку. Только заварю сам.

– Завтра закажу обед в ресторане.

– Как хочешь, но я б твое поел.

Ольга Карпович

Город одиноких котов

Все началось с того, что исчезли туристы. Растаяла за несколько дней разноголосая, разноликая толпа, всегда наводнявшая улицы Стамбула. Опустели кофейни и бары, собиравшие шумную беспечную сверкающую улыбками публику. Закрылись ночные клубы, где еще два дня назад расслаблялись до рассвета сливки европейской богемы, юные, прекрасные, талантливые, уверенные, что все в жизни им подвластно и таких досадных неприятностей, как болезнь и смерть, с ними никогда не случится. Все эти праздные гуляки, безрассудные прожигатели жизни бросились в аэропорты, чтобы успеть на последние рейсы, развозящие по странам и домам заблудших туристов.

Затем в город ввели войска, оцепили въезды и выезды, объявили комендантский час, обязали жителей не выходить из дома. И в два дня мой обожаемый, никогда не спящий, древний и брызжущий молодостью Стамбул опустел. Залег в карантин, пышущий смертельным гриппозным жаром и сотрясающийся от сухого кашля.

Виной всему был неведомый вирус, зародившийся где-то на задворках китайского провинциального городка. Не то сам собой, не то по людскому недомыслию сбежавший из секретной химической лаборатории. Болтали разное – и то, что все это были происки кого-то из сильных мира сего, борьба за власть, наказание божие строптивому человеческому роду, социальный эксперимент. В первые дни пандемии, за считаные недели охватившей весь земной шар и поставившей на паузу бурлящий жизненный поток, который, как казалось еще недавно, ничто не в силах остановить, версии множились час от часу. Но со временем, когда стало ясно, что вирус – не страшилка из интернета, не тема вечерних новостей по телевизору, а наша новая реальность, которая укладывает в больницу твою коллегу, проезжает мимо твоего дома машиной, везущей закрытый гроб, теории заговора заглохли. Стало ясно, что не так важно, кто во всем случившемся виноват. Главное теперь – как выжить. Как вырвать у ласково улыбающейся смерти своих близких.

Моя стамбульская квартира находилась на пятом этаже старинного дома. Расположен он был неподалеку от Таксима, в одном из самых опасных кварталов Стамбула Беоглу, где, если что с тобой случится, ждать помощи от полиции бесполезно. Если вы когда-нибудь увлекались турецкими сериалами, то, наверное, видели там зарисовки из жизни трущоб: наркоманы, подпольные героиновые притоны и так далее. Именно таким было место моего обитания, и все же квартира обладала одним неоспоримым достоинством – громадной террасой, с высоты которой открывался чудный вид. Как любила я в былые времена смотреть оттуда на многолюдные улочки, на буйство жизни, разворачивающееся внизу. И как дико, как страшно теперь мне было видеть вымершие, безмолвные, недвижимые кварталы. Будто ядерная зима опустилась на город. Пустота, тишина, гибельное очарование расцветающей, несмотря ни на что, но совершенно бесплодной, манящей голубым апрельским небом, никому сейчас не нужной весны. Налетающий с Босфора ветер, больше не приносящий запах большого города. Обнаглевшие чайки, полчищами носящиеся по пустому городу в поисках пищи и без страха залетающие на балконы. И кошки. Кошки, шныряющие по опустевшим улицам, воровато выбирающиеся из-за мусорных баков, не в силах поверить, что населявшие квартал подкармливавшие их веками люди разом куда-то исчезли, устраивающие отчаянные битвы за ставшие теперь редкостью объедки. Раздирающие повисшую внизу ватную тишину пронзительными воплями. Порой мне казалось, что в городе остались лишь кошки – и я.

А потом квартал куполом накрывал мощный плотный звук азана. Таксим расположен на холмах, и потому голос, льющийся с минарета, всегда распространялся здесь особым образом, будто отгораживая нас, оказавшихся внутри него, от всего мира, укрывая, наполняя своим теплом и покоем. Так было раньше. Теперь же эти звуки, стелющиеся по мертвенным улицам, по пустынным дворикам и перекресткам, отражающиеся от зеркальных стен наглухо запертых магазинов и кафе, казались мне поминальным звоном, оплакивающим всех нас. Всю нашу нечестивую суетную жизнь. Всю нашу агонизирующую землю.

Ирония ситуации заключалась в том, что мне эпидемия была не страшна. Я прилетела в Стамбул три недели назад – в очередной раз меня привела сюда многомесячная, изматывающая, низкая и подлая тяжба, которую затеял против меня человек, которого я некогда любила, – уже переболев смертоносным вирусом. Лихорадка с жаром, ознобом и кашлем свалила меня чуть больше месяца назад, когда – подумать только! – еще мало кто относился к болезни всерьез. Я в то время находилась по делу в другой стране. Врач, лечивший меня, поначалу отмахнулся от моего предположения со смехом:

– Да будет вам! Обычная простуда.

И лишь через несколько дней, вручая мне результаты анализов, смотрел на меня со страхом и даже каким-то восхищением, как на восьмое чудо света.

– Вы были правы. Это действительно оно. Как вы себя чувствуете?

Я же, смеясь сквозь раздирающий меня кашель, отвечала:

– Доктор, я не умру. Не в этот раз.

И действительно не умерла. Вскоре пошла на поправку и неведомым образом победила болезнь, косившую и более молодых, и более здоровых. А выздоровев, успела прилететь в Турцию одним из последних перед закрытием границ самолетов. И потому теперь я, уже заглянувшая в глаза смерти и сумевшая убедить ее, что нам еще рано быть вместе, в стылом оцепенении смотрела на чумной город. Смотрела, осознавая, что мне невероятно повезло, но не вполне понимала, зачем мне такое везение, если все вокруг падает, бьется в конвульсиях, умирает. Не только люди, но и экономика, производство, бизнес. Что делать единственному выжившему в апокалипсисе? В чем найти свое предназначение? Это мне было решительно не ясно. К тому же у меня заканчивались деньги. Бесконечная тяжбы хорошенько опустошила мой кошелек за последний год. Где и как заработать в распадающемся мире, было не ясно. А на помощь от российского посольства надежды не было.

От Гордона, человека, из-за которого я и приехала в очередной раз в свой любимый город, из-за которого оказалась заперта здесь, ведь все въезды и выезды оцепили военные, меня отделяло всего каких-то три километра. Три километра, которые в обычное время можно было пролететь на такси, проехать на мотоцикле, пройти пешком, в конце концов, наслаждаясь любимой стамбульской суетой и красочностью. И которые теперь превратились в огромное, почти непреодолимое расстояние. Я, собственно, и не собиралась его преодолевать. Вместе мы с Гордоном были настолько давно, что под гнетом всех последующих грязных разборок, скандалов, обвинений, измен, пьяных выходок, приводов в полицейский участок и вызовов в суд те ясные счастливые дни, наполненные влюбленностью, близостью, нежностью и страстью, давно померкли. Я сама не вполне понимала, за что он ополчился на меня, какие больные струны в его душе я задела, какие раны разбередила. Однако же в последние пару лет мужчина, некогда поразивший меня идеальной красотой и глубочайшим талантом, превратился в злобного, мелочного, мстительного прохвоста, скрупулезно собирающего какие-то бумажки, копирующего мои посты в соцсетях, коллекционирующего сплетни, слухи, домыслы, – и все это лишь для того, чтобы завести на меня очередное судебное дело о преследовании, травле или бог его знает каких еще моих воображаемых грехах. Я же, никогда не отличавшаяся кротким нравом, от боли, раздиравшей мне грудную клетку, лишь звонче хохотала, искрила осколками разбитого сердца, старалась всеми силами дать ему понять, что у меня, несмотря на его происки и предательство, все прекрасно, я легка, искрометна и бесшабашна. Что меня его предательство нисколько не задевает.

Нет, он не был героем моих девичьих грез. Да и тот возраст, когда душа полна романтики, когда надеешься на лучшее и мечтаешь об идеале, у меня давно миновал. Но он был мне интересен. Той давней февральской ночью, когда мы впервые встретились, он вытащил из меня нечто очень важное. Я будто проснулась, мне снова стало интересно жить. Тогда мне казалось, что я любила его. Но позже я поняла, что он стал моей музой, центральным ориентиром нескольких моих последующих романов.

Быть излюбленным героем писателя – это много или мало? Вероятно, для него это было достаточно, чтобы навек почувствовать себя использованным и возненавидеть меня всеми фибрами турецкой души.

И вот я приехала в Турцию, чтобы в очередной раз утереть ему нос. И неожиданно оказалась в постапокалиптическом кошмаре. Выйти было нельзя, судебное разбирательство, разумеется, не состоялось. И мне оставалось лишь, сидя на своей открытой всем ветрам замершего в смертельном страхе мира, смотреть в соцсетях, что у моего антигероя нового. Гордон поначалу писал какие-то бодренькие заметки о том, что все не страшно, мы переживем эпидемию и будем еще рассказывать о ней своим детям. Постепенно тон его записей становился все менее бравурным. И вот, три дня назад, он замолчал.

Хотелось бы мне сказать, что я по-прежнему злилась на него. Испытывала злорадство из-за того, что он лишен всех возможностей тешить свое хронически больное самолюбие. Именно так я хотела рассуждать, и это было бы справедливо. Но накануне из соседней квартиры люди в защитных костюмах вынесли мою соседку, еще недавно вполне бодрую моложавую женщину сорока семи лет, к которой я, плохо приспособленная к быту, обращалась с просьбой помочь мне разобраться со стиральной машиной. Типичная жительница этого трущобного района, одетая по-крестьянски, веселая и неунывающая, она охотно консультировала меня. И вот теперь я видела в глазок двери, которую нельзя было открывать, пока медики не выйдут из подъезда, как ее выносят на носилках. Лицо ее закрывал какой-то медицинский аппарат с трубкой. Мне видна была лишь шея – тощая, изможденная, с выступающими, натянутыми в бесплодном усилии вдохнуть жилами. Медики отрывисто переговаривались по-турецки, поспешно грузили женщину на носилки, тащили вниз, во двор, где дежурила ярко-желтая «Скорая». У меня же в ушах стоял ее сип – страшный, хриплый. Я знала, что, если соседка не выживет, я не увижу ее уже никогда, так как все обряды и церемонии в стране запрещены. Над ней не прочтут молитву во дворе мечети, и родственники-мужчины не понесут ее гроб. Ее не проводят в последний путь как подобает, что для любой мусульманки страшнейшее проклятие. И после того, как на лестнице стих топот ног, а из двора умчалась «Скорая», меня одолело оцепенение. Я задумалась – а если я здесь умру? Если вирус вернется ко мне или скосит еще какая-нибудь хворь, кто будет хоронить меня? Я совершенно одна, у меня никого здесь нет, и кто знает, когда в опустевшем квартале найдут мое недвижимое тело. Мне вдруг вспомнился мой старый друг, говоривший некогда: «Какая разница, где меня закопают?» И, действительно, сгинувший впоследствии так, что я не знала даже, куда прийти его оплакать. Такова будет и моя судьба? Безымянная могила, о которой никто не знает?

А Гордон? Меня вдруг словно ошпарило этой мыслью. Кто придет к нему, если что-то случится? Родители его далеко. Брат?.. Вряд ли. И уж, конечно, не явится никто из дружков, обожавших спаивать его и раскручивать на деньги, бросавшихся врассыпную, как только начинали брезжить проблемы. Он один, совсем один. Как и я. Наверное.

Я вышла на террасу, закурила и, схватив мобильный, написала ему в сообщение: «Как ты?» Ожидая, что он немедленно меня пошлет, напишет в ответ гадость, заблокирует номер. В общем, отреагирует так, как раньше. Но ответа не было. Больше того, галочка возле сообщения не окрашивалась голубым – значит, он его не прочел.

Ответ не пришел и через два часа, и к вечеру. И сообщение по-прежнему оставалось непрочитанным. Изнутри поднялась едкая тревога. В соцсетях Гордон не объявлялся уже три дня. Мессенджер он, по всей видимости, не проверял. Я нажала вызов и поднесла телефон к уху, ожидая, что на меня сейчас обрушится поток его бессвязной брани. Но в трубке раздался механический голос, сообщивший мне, что аппарат выключен или находится вне зоны действия сети. Что происходит?

В панике я открыла последний его пост, который уже видела три дня назад. Он там наигрывал что-то на гитаре и пел. Пел, как всегда, плохо и вид имел несвежий. Тогда я еще подумала, что, наверное, шмаль ему на этот раз попалась плохая, и зря он безуспешно пытается изображать из себя поющего артиста. Только сейчас, пересмотрев ролик внимательнее, я вдруг расслышала, как глухо, как тяжело и хрипло звучит его голос. Разглядела, как он бледен, проступившие синие жилки на висках, темные, страшные подглазья. Да он же болен! Гордон болен!

Что, если он заразился? Если смертоносный вирус не пощадил его? Да и с чего бы его пощадить? Ведь последние лет двадцать Гордона вел отнюдь не здоровый образ жизни. Его организм подорван постоянными тусовками, алкоголем, наркотиками, бессонными ночами, беспорядочными связями. Если он заразился, рядом с ним сейчас никого. Друзей он растерял благодаря своему склочному характеру. А никто из фанаток, готовых облизывать его теперь, когда он болен и заразен, к нему не придет, в этом я была уверена на сто процентов.

Я снова попыталась отправить сообщение – стукнулась во все сети, где он был зарегистрирован. Конечно же, везде я была заблокирована. В своей параноидальной манере он, как обычно, подозревал, что я стану досаждать ему, угрожать, строить какие-то козни. Забаррикадировался от меня везде, где только мог, и, наверное, даже сидя в своей квартире не имел покоя, все ждал, что я явлюсь к нему карающим призраком. Что мой образ сплетется из мучающих его ночных кошмаров.

Все это было глупо, отвратительно, подло. И все это не имело никакого значения сейчас, когда ему, вероятно, нужна была помощь, а я не имела возможности до него достучаться.

В новостях я слышала, что в больницах начали проводить экспериментальные процедуры. Переливать плазму переболевших тем людям, кто находится в тяжелом состоянии. Имевшиеся в крови антитела к вирусу давали пациентам возможность выздороветь. И теперь меня внезапно осенила мысль. Ведь я уже переболела. У меня имелась и справка о том, что заболевание мной перенесено. Что, если моя кровь могла бы спасти его? Это было странно, дико – породниться, смешаться с кровью человека, который считал меня исчадием ада, проклятием всей его жизни. Но если в моих силах было поставить его на ноги, я не могла медлить.

Над улицами разнесся звук вечернего азана. Тоскливый, плачущий, гулкий. Он накрыл куполом мою террасу, будто бы призывая смириться, поверить, что выхода нет, закрыть глаза и отдаться вечности. Но то было не в моем характере.

Я метнулась в комнату, быстро оделась, соображая на ходу, как мне пройти через пустынный район. Он и в былое время не отличался спокойствием. Раньше, отправляясь в одиночестве по вечерним улицам, ты рисковал нарваться на грабителей, бандитов, проходимцев всех мастей, жаждущих поживиться добычей. Теперь же, когда все, кого еще не затронула эпидемия, заперлись по домам, пуститься в путь, через эти разделявшие нас бесконечные три километра, было чистым безумием. Самоубийством. Но иного выхода не было.

Я сунула в карман куртки кошелек, мобильный, документы и вышла за дверь. Только бы не нарваться на полицию. Иностранка, русская, осевшая в районе, где, по большому счету, белые люди не живут, где гнездятся отбросы общества со всех стран мира, я точно вызвала бы у них вопросы и попала в участок.

На улице стелился туман. Густой и белесый, он заволакивал квартал, проползал в щели между домами, цеплялся за края балконов и вывесок. Я замотала нижнюю часть лица шарфом – не потому, что боялась вируса, мне, как переболевшей, он был не страшен, но чтобы не попасться в объектив уличной камеры, и тронулась в путь. На главные улицы я выходить не решалась, чтобы не столкнуться с патрулем, и держалась кривых переулочков и прочих трущобных маршрутов. Как призрачная тень в сгущающихся сумерках скользила от одного обшарпанного здания к другому, перебегала из подворотни в подворотню. Один раз из тумана внезапно выглянули красно-синие всполохи полицейской мигалки, прямо на меня ехала машина, патрулировавшая район. Я метнулась в сторону, присела на корточки, спрятавшись за мусорный бак. Из-под моих ног с недовольным воплем прыснула рыжая кошка с рваным ухом.

– Шш, – шепнула я ей. – Не сдавай меня.

Не знаю, понимала ли турецкая кошка по-русски, но она покосилась на меня надменным зеленым глазом и замолкла. Должно быть, прочувствовала во мне родственную душу – одиночку, мечущуюся по зачумленному городу.

Полиция проехала мимо, не заметив меня, я вылезла из укрытия и пошагала дальше. Шла и думала о том, какая же все-таки я благородная идиотка. Этот человек, Гордон, столько раз оскорблял меня, унижал, предавал. Подавал на меня в суд, мечтая, чтобы я больше никогда не могла вернуться в этот город. Распускал отвратительную клевету, пытаясь ославить меня на весь белый свет. И вот я все равно иду к нему, рискуя нарваться на полицию или уличного грабителя. Иду, чтобы обнаружить, что он наверняка совершенно здоров, только пьян и обкурен до чертиков. Чтобы увидеть, как он лапает у себя в квартире очередную свою фанатку и бросает мне в лицо обидные мерзости. Иду лишь потому, что мне почудилось, будто он болен и беспомощен, а я могу его спасти.

Я свернула в слабо освещенный фонарями переулок, сделала несколько шагов и дернулась от неожиданности, расслышав поблизости какое-то шипение. Обернувшись, я прищурилась, вглядываясь в сгущающуюся темноту. У подъезда одного из зданий была какая-то фигура, цеплялась за дверь, почти висела и что-то хрипела.

Мне нельзя было медлить, и поначалу я отвернулась и снова направилась вперед. Но отчаянный хрип, звучавший сзади, был страшен, выворачивал душу наизнанку. Я развернулась и быстро направилась туда.

– Вам нужна помощь?

Направив на фигуру фонарик телефона, я разглядела старика. Тощего, сморщенного, с костистым крючковатым носом и провалившимся ртом. Людям старше 65 запрещено было покидать свои жилища, и, должно быть, он выполз из своей норы, чтобы попросить о помощи. Едва цепляясь пальцами за дверь подъезда, старик силился сказать мне что-то. Я протянула руку, прикоснулась к его плечу. И в ту же минуту он, с неизвестно откуда взявшейся силой, подался вперед, почти повис на мне, едва не опрокинув, ухватился тонкими, узловатыми пальцами за шею и смрадно задышал в лицо запахом нищеты и болезни. От всего его легкого тощего тела разило гибельным жаром. Черные запавшие глаза сухо лихорадочно блестели. Силясь сказать мне что-то, старик зашелся страшным глухим кашлем, сотрясаясь от приступа и по-рыбьи разевая рот, пытаясь глотнуть воздуха.

– Вам надо в больницу. У вас есть кто-нибудь? Близкие? Родственники? – спросила я, с трудом подбирая турецкие слова.

Больной не отвечал, только бился в кашле у меня в руках. Ценой невероятных усилий мне удалось опуститься на бетонную ступеньку, уложить его головой к себе на колени. Он не выпускал меня, цеплялся пальцами за куртку.

Я понимала, что должна бросить его тут и уйти. «Скорая» в лучшем случае запишет мои данные, в худшем – сразу вызовет полицию. Я приезжая, не гражданка страны, нарушившая нормы карантина. Меня отправят в участок, приговорят к штрафу. А главное, я так и не смогу помочь Гордону.

– Твою мать! – выругалась я по-русски, в отчаянии глядя на старика. – Твою мать, откуда ты взялся на мою голову?

Кое-как высвободив руку, я достала мобильный и набрала номер «Скорой».

– Как его фамилия? Адрес? – расспрашивал меня врач в защитном желтом костюме, похожий на персонажа какого-нибудь фантастического голливудского фильма.

Его коллеги, в таких же космических одеяниях, грузили старика в машину.

– Не знаю, я просто шла по улице. Он был на крыльце… – коротко отвечала я, уже оглядываясь по сторонам, чтобы удрать.

– А вас как зовут? Можно ваши документы? – последовал вопрос, который непременно должен был прозвучать.

И я, уже успевшая придумать план спасения, немедленно дала деру. Метнулась в узкую черную щель между двумя домами, не реагируя на выкрики врача мне в спину:

– Стойте, мы обязаны зафиксировать обращение…

Поскользнулась на каких-то нечистотах, пытаясь удержать равновесие, влетела локтем в стену. Охнула от боли, чувствуя, как под курткой горит рука и, кажется, стекает тонкой струйкой кровь. Выскочила в просвет, свернула в сторону. И тут же оказалась прижатой лопатками к стене.

– Давай деньги, сука! – рявкнул кто-то мне в лицо на ломаном английском.

А к горлу прижалось холодное лезвие ножа.

В ушах грохотала разбушевавшаяся кровь. Я не успела еще отдышаться и порадоваться тому, что смогла сбежать, сдав незнакомого деда врачам. И тут же нарвалась на новое приключение.

Напавших на меня было двое. В первую секунду мне показалось, что под низко надвинутыми капюшонами их серых худи скрывается сама тьма. Лиц не было видно, лишь блестели непривычно яркие белки глаз. Только через пару минут, осторожно переведя дыхание и ощущая, как холодит шею тонкая сталь, я поняла, что нападавшие были не порождениями ада, а обычными людьми – просто чернокожими.

– Ну, быстро! – повторил один из них по-английски с африканским акцентом.

А второй прибавил:

– Режь эту тварь. Нечего с ней церемониться.

Как я и ожидала, опустевшие улицы трущоб стали раздольем для отбросов всех видов. Где же была полиция в тот момент, когда она так нужна?

– Пожалуйста, не нужно, – стараясь говорить спокойно и ровно, отозвалась я по-английски. – Я все отдам.

– Быстрее, сука! – рявкнул второй нападавший.

А первый, не отнимая ножа от моей шеи, просунул руку в карман моей куртки и вытащил смартфон.

– Гляди, мобила. Новенькая! – обрадовался он и, не глядя, перебросил аппарат другу, который тут же сунул его куда-то под худи.

– Пусть бабки отдаст, – буркнул тот.

– Послушайте, кошелек у меня во внутреннем кармане, – заговорила я. – Чтобы его достать, нужно расстегнуть куртку. Уберите нож, иначе я не смогу этого сделать.

– Ага, убрали, как же. Не на дураков напала, сука, – запальчиво выкрикнул второй.

Первый же задумался. Обшарив внешние карманы, он уже убедился, что в них, кроме телефона, ничего нет. Он помедлил пару секунд, а затем, отступив на шаг и убрав нож, бросил:

– Ладно, хрен с тобой. Давай.

Только этого мне и было нужно. Вспомнив, чему меня когда-то, тысячу лет назад, учил тренер по карате, я ударила парня ногой и бросилась в сторону. Я отлично понимала, что серьезной угрозы этим двум уличным громилам со своими жалкими навыками борьбы десятилетней давности представлять не могла. Рассчитывать можно было только на эффект неожиданности.

Первый грабитель согнулся, закашлявшись. Второй потерял несколько секунд, соображая, что произошло, и только потом кинулся в погоню.

– Стой, падла! Стой, убью! – вопил он мне в спину.

Я свернула в проходной двор, отскочила в сторону. Видно, в былое время здесь проходили ремонтные работы, потому что я наткнулась на верстак, груду кирпичей, сваленные рядом доски. Я знала, что грабитель будет здесь через пару секунд, пересечь двор и выскочить с другой стороны я не успею. Недолго думая, я выдернула из груды одну доску, дождалась, когда в освещенном квадрате входа во двор появится силуэт в худи, и обрушила доску ему на голову. Парень крякнул, осел на землю, и я, не разбирая дороги, кинулась прочь.

Я не останавливалась. Мне все казалось, что преследователи дышат мне в спину, хотя, скорее всего, я давно от них оторвалась. О том, что изначально я старалась держаться маленьких улочек, сейчас уже думать не было времени. И в итоге я вылетела на проезжую часть широкой улицы, по которой с ревом неслись «Скорые» и полицейские машины. Я и сама не поняла, как оказалась здесь, заметалась из стороны в сторону, рискуя угодить под колеса. И вдруг заменила, что у моих ног так же мечется и пищит какой-то крохотный комок. Что это было за животное, я в панике и темноте не разобрала. Но оно определенно было живое, напуганное и, оставаясь здесь, под колесами машин, могло погибнуть в любую секунду. А потому я нагнулась, подхватила его и рванула на тротуар.

Существо помещалось у меня в ладонях, было горячим и мягким на ощупь. И, добежав до ближайшего фонаря, я поняла, что это котенок. Совсем маленький, наверное, не больше месяца от роду. Он испуганно таращился на меня и жался к груди, цепляясь коготками за молнию куртки. Мне вдруг показалось, что глаза у него того же редкого оттенка, что и у Гордона. Бирюзовые, будто морская гладь в солнечный день. Такие глаза были у него в те недолгие дни, что мы провели вместе. А сейчас этими глазами, глазами мужчины, которого я оставила навсегда, смотрел на меня напуганный звереныш.

– Ну-ну, малыш, ничего. Прорвемся, – сказала я котенку.

Бедняга, должно быть, потерял мать и насмерть перепугался, оказавшись на проезжей части. Я погладила его пальцем между ушками, стараясь успокоить. Затем расстегнула куртку и спрятала его, дав возможность высунуть голову в распахнутый ворот.

– Сиди тихо, – наказала я зверенышу. – Нам еще нужно пройти два квартала.

Дом Гордона показался из темноты, когда у меня уже практически кончились силы. В памяти всплыло, как я оказалась здесь впервые. Я отлично помнила ту февральскую ночь, его изможденно-аристократический облик, его ничего не значащую болтовню. Помнила, как он пытался произвести на меня впечатление, а я слушала его и не слышала. В моей голове уже зарождался порочный и грациозный Эртан Озтюрк, надменный и ранимый Беркант Брегович. Впоследствии Гордон заявит в турецкую прокуратуру, что пил со мной кофе и в процессе распития этого напитка понял, что я странная, после чего не пожелал продолжать общения. Все это было сущим враньем, и автор этой клеветы скрывался сейчас за дверью так хорошо знакомого мне дома.

Я проскользнула в подъезд, поднялась на нужный этаж и остановилась перед дверью. Нажала кнопку и несколько секунд прислушивалась к звуку звонка, разносившемуся по квартире. Он в последний раз всхлипнул и затих. Ответа не было. Из-за двери не раздавалось ни шороха.

– Гордон, открой! – замолотила я в дверь кулаками. – Открой, это я!

И в то же время лихорадочно соображала, что он, считая меня главным врагом его жизни, смертоносным призраком, явившимся за ним из глубин ада, конечно же, не откликнется, даже если и слышит. Что делать?

Я сунула руку в карман, чтобы достать телефон. И только когда пальцы проехались по гладкой коже, сообразила, что телефон у меня отняли те два чернокожих грабителя. Сволочи! Я снова бросилась к двери, замолотила по ней ногой. На глазах выступили слезы бессилия.

Котенок испуганно завозился у меня под курткой, и я, сделав глубокий вдох, погладила его и сказала:

– Спокойно, дружок. Все будет хорошо.

Нельзя было поддаваться истерике.

Оглядевшись по сторонам, я позвонила в соседнюю дверь. Через пару минут ее слегка приоткрыли, в щель высунулся чей-то любопытный нос.

– Помогите, пожалуйста! Моему другу плохо, он не может открыть…

Дверь сразу же захлопнулась. В квартире этажом ниже мне просто не открыли, хотя глазок светился теплым желтым светом. Все в панике забились по своим щелям, и никто не хотел рисковать, вскрывая дверь в квартиру к потенциально больному.

– Подонки… Какие подонки… – бормотала я, бросаясь от одной двери к другой, перебегая с этажа на этаж.

Только в седьмой по счету квартире нашелся смельчак – крепкий мужчина лет тридцати пяти, – который согласился мне помочь. Он спустился вместе со мной на этаж Гордона, выставив вперед плечо, кинулся на дверь. В замке что-то жалобно хрустнуло, и дверь открылась.

Я ворвалась в квартиру, все еще подспудно ожидая вдохнуть сладкий гашишный дым, споткнуться о пустые бутылки и встретиться лицом к лицу с нахальной ухмылкой Гордона. Или столкнуться с одной из его случайных девиц. Но в первую секунду мне показалось, что квартира пустая. Тишина, затхлый запах, никакого движения. Пустой диван в гостиной, развороченная кровать в спальне… Может быть, уехал к родителям? Как-то воспользовался связями и вырвался из охваченного болезнью города? А я-то, дура, выломала дверь в его квартиру. Ну, теперь мне точно сидеть, он, не задумываясь, добавит этот факт в копилку моих подлежащих суду страшных прегрешений.

Не знаю, как я догадалась заглянуть в ванную. И, распахнув дверь, в ужасе замерла на пороге. Он лежал на полу, ничком, разбросав тонкие хрупкие руки. Чуть в стороне валялась открытая бутылка с водой. Поначалу мне показалось, что он умер, что я не успела… Вскрикнув, я рухнула на колени, прикоснулась к нему… И отдернула пальцы – такой жар исходил от его тела. Жив! Он жив! Только очень плох. Должно быть, пошел умыться и потерял сознание.

– Очнись, Гордон! Пожалуйста!

Я попыталась перевернуть его на спину, с трудом перевалила его вдруг ставшее очень тяжелым тело. Котенок высунул мордочку из ворота куртки, и я шикнула на него:

– Сиди тихо! Сейчас не до тебя! Давай же, Гордон! Ну?

Через несколько минут мне стало ясно, что в чувство привести его не удастся. Больше того, что я зря теряю время – нужно срочно звонить в «Скорую».

Я выскочила из ванной. Сосед, который помог мне попасть в квартиру, конечно, уже сбежал, не желая контактировать с зараженным. Я заметалась по комнате. Мне нужен был паспорт Гордона и его медицинская страховка. Каким-то образом я догадалась пошарить на полке и там нашла и документы, и страховку, вложенную в обложку паспорта. Оставалось лишь найти в ней номер, по которому можно вызвать «Скорую».

В машине он ненадолго пришел в себя. С трудом поднял голову, обвел мутными, будто затянутыми тем самым туманом, что окутывал улицы во время моего к нему пути, глазами салон. Затем увидел меня и попытался что-то сказать. Врач отвел от его лица кислородную маску, и он едва слышно просипел:

– Это ты?

Позади было мучительное ожидание врачей, растянувшееся, как мне казалось, на вечность, когда я сидела на полу и держала его за недвижимую, пылающую в моих ладонях руку. Позади разговор с врачом, в котором я трясла перед ним своей справкой с результатами анализа и требовала, чтобы меня тоже взяли в больницу, разрешили стать донором плазмы для Гордона.

– Я видела его страховку, я знаю, что у вас одна из самых передовых больниц. Ведь вы делаете такую процедуру? Делаете переливание?

– Делаем, но… Нужно еще, чтобы группы крови совпали.

– У нас совпадают.

Это я знала еще с тех недолгих времен, когда мы были вместе.

– Кто вы ему? Родственница? Жена? – спросил врач, разглядывая меня с легким изумлением.

И я, хмыкнув, ответила:

– Я женщина, с которой он судится.

Все это было позади, мы уже были на пути в больницу.

Через несколько минут Гордона должны были поместить в реанимацию, а меня отправить на срочные анализы на ВИЧ и еще какие-то инфекции. А после, убедившись, что я ничем не больна, взять кровь, антитела в которой могли спасти его. Теперь я могла почти спокойно разглядывать его осунувшееся от болезни прекрасное лицо, с которого внезапно сошел налет насмешливого высокомерия. Он будто бы помолодел от страданий и казался мне теперь хрупким, прекрасным юношей, еще не испорченным славой и разгульной жизнью. Мой бедный мальчик! Только живи, только живи…

– Это ты? – хрипло выговорил он.

– Нет, не я. Тебе показалось, – мягко ответила я.

Я знала, что, увидев меня рядом с собой, он не обрадуется, не поблагодарит меня за то, что пришла ему на помощь. В памяти еще живо было, как он кричал на меня в полицейском участке, где нам довелось вместе провести ночь, срываясь с великолепного баритона на визгливый контратенор. Да, в общем, и все другие события последних полутора лет никак не способствовали тому, чтобы я, русская писательница, оказалась в квартире турецкого актера, который подал на меня в суд. Более того, схваченная за руку буквально на месте преступления, я бы сама по себе явилась доказательством всех тех преступлений, которые Гордон мне приписывал: преследований, вторжения в частную жизнь и так далее. Нет, мне точно не место здесь, рядом с ним.

В больнице Гордона сразу же погрузили на каталку и спешно повезли по коридору в сторону палаты реанимации. Меня же отправили в другое отделение и в следующий час тыкали иглой в палец, в вену. Готовили мои анализы и, наконец, убедившись, что все в порядке и моя кровь подойдет, отправили на процедуру. Мне не хотелось оставлять о себе никаких данных, но, конечно же, медсестра обязана была все зафиксировать, и мне пришлось назвать себя и предъявить паспорт.

Когда все было кончено, медсестра предложила мне отдохнуть в палате до утра, но я покачала головой.

– Нет, извините. Мне пора.

– Но вам же может стать плохо! Не вставайте! – испуганно запричитала она, увидев, что я достаю из вены катетер и поднимаюсь с койки.

– Со мной все будет в порядке, – заверила я.

Вышла в коридор и подобрала с банкетки куртку.

Я знала, что к утру Гордон, скорее всего, придет в себя и ему скажут, чью плазму ему перелили. Представляла, как его лицо, бледное, осунувшееся, исказит гримаса отвращения. Как в его затуманенных болезнью аквамариновых глазах мелькнет страх, который, несомненно, руководил всеми его действиями последние полтора года. Я до сих пор не могла понять, какие чувства испытывала к этому надменному, избалованному женским вниманием турецкому мальчишке, но одно знала точно: я не хотела, чтобы он меня ненавидел.

Но он ненавидел меня и презирал. За тот животный ужас, что приходил к нему с мыслями обо мне, за то, что ему пока так и не удалось меня сломать, прилюдно унизить и осудить. Эта ненависть не давала ему спокойно выходить из дома, заставила забросить кино, и само это невозможное больное чувство, и страх, и ложь, в которой он запутался, передавались и мне. Я до сих пор чувствовала все, что он переживал, до сих пор знала его так же хорошо, как себя.

Он был близок мне, как никто другой. Враг, которого я давно простила, ради которого была готова рискнуть жизнью. Наверное, по неизвестной причине я чувствовала себя виноватой перед ним, хотя должна была бы ненавидеть еще страшнее и глубже, чем он меня. Но сегодня, видя его, больного, хрипло вдыхающего воздух, я не испытывала к нему больше ни злобы, ни ненависти, ни обиды. Единственное, чего бы я не хотела, это видеть на его лице гримасу злобного отвращения, когда он проснется. Я хотела забыть все это и, наконец, освободиться и от него, и от своей больной привязанности к нему. Оставить его здесь живым, здоровым и все еще очень молодым. Слышать его гневные выкрики в мой адрес – нет, это было бы слишком. Я хотела сохранить свое едва зажившее, переставшее кровоточить сердце. Для литературы, для творчества, для себя самой. В конце концов, я все еще была молода и у меня была впереди целая жизнь.

Я спустилась вниз. Молодая администратор из приемного покоя, с которой мы уже общались двумя часами раньше, улыбнулась мне:

– О, вы уже закончили? – спросила она по-английски. – Остались бы до утра, сейчас и до дому-то не добраться.

– Спасибо, я справлюсь, – поблагодарила я. – А как?..

– Прекрасно, – не дослушав, объявила она. – Выпил целое блюдце молока. Проголодался, бедняжка. Чувствую, вырастет огромным котярой.

Она нырнула куда-то во внутреннюю дверь и вынесла мне котенка, которого я оставила тут, внизу, когда прибыла в больницу, попросив присмотреть за ним.

Насытившийся и пригревшийся, тот сонно посмотрел на меня, но не стал возражать, когда я взяла его в руки и уже привычно шмыгнул под куртку.

Если полиция привяжется на улице, – решила я, – скажу им: «Кот сбежал, выходила искать. И вот нашла. Несу домой».

– Все хорошо, – сказала я котенку. – Теперь все хорошо. Я с тобой. Мы больше не одни.

Котенок заерзал у меня в руках, вскинул мордочку и посмотрел на меня глазами человека, с которым я сегодня попрощалась навсегда.

– Куда же вы с ним? – спросила администратор. – Ведь вы приезжая, тяжело, наверное, будет с животным. Может, оставите его здесь, при больнице? У нас тут еды много, не пропадет.

– Спасибо, – усмехнулась я ей в ответ. – Но мы своих не бросаем.

Алена Макеева

Лестничная клетка

В доме номер 48 по улице N в городе М на первом этаже старенькой хрущевки жила древняя старушка Степанна. Сколько ей лет, толком не знал никто, но то, как она смотрела в кухонное окно в неизменном белом в голубой цветочек платочке, сегодня уже изрядно потрепанном, как и сама хозяйка, помнила даже соседка Нина тридцати пяти лет.

– Опять дебил этот курит прямо в окно, – громко выругалась Нина, хлопнув форточкой, глядя на соседа на лавочке.

– Да пошла ты, – не менее зло выругался парень лет тридцати и специально выпустил облако дыма в окно первого этажа.

– Карантин! Гулять нельзя вообще-то, – еще больше разозлившись, через окно закричала Нина.

– Молодым этот ваш вирус не страшен. А вы передохнете – не жалко, – ругнулся Влад, раздраженно почиркал зажигалкой, которая не сработала, выкинул и лениво поплелся в сторону магазина.

– Нина, хватит орать, уши закладывает! – крикнула мать Людмила на дочку.

– Ой, ты еще со своими нравоучениями, достали все, – отмахнулась Нина от матери и с остервенением стала помешивать суп, – скорее бы на работу уже, сил нет дома сидеть, – бубнила она себе под нос.

– Так, посчитала? – сурово обратилась Нина к всхлипывавшей рядом восьмилетней дочке.

– Да, тринадцать минус восемь ровно пять, – промямлила та.

– А с первого раза нормально считать не можешь? Как же достало это дистанционное обучение, можно подумать, мне заняться больше нечем, как только стоять тут с тобой, уроки делать.

Девочка глубже вжала голову в плечи.

– Дальше считай, че затихла, – скомандовала мать и вернулась к плите.

– Хватит на Веру орать, посчитает, – вмешалась мать Нины, пенсионерка Людмила, родившаяся и выросшая в этом доме.

– Я смотрю, ты многому ее научила за первый класс, пока я горбачусь вам на пропитание, – швырнула та ложку. – Ни благодарности, ни черта от вас не дождешься.

– Я вообще-то и на свою пенсию проживу, заслужила как-никак, – заступилась за себя некогда красавица Людмила, – а ты б лучше за собой следила, а то мужа довела, что он сбежал от тебя, дочь вечно плачет. – Бабушка обняла девочку.

– Ах ну да, это ж я во всем всегда виновата! – вспылила Нина. – А может, у меня просто жизнь скотская, поэтому и характер такой?! Ты вон ни дня не работала, на папиной шее сидела, – кинула она матери обвинение. – А мне батрачить приходится с утра до вечера.

– Ой, – отмахнулась мать и вывела всхлипывающую внучку. – Все нервы ребенку измотала за две недели, пока дома сидишь.

– Ты мне тоже изматывала, и ничего, выросла, – крикнула Нина вдогонку матери и с отчаянием швырнула ложку в раковину. – О, явился не запылился, – пробубнила Нина, глядя в окно на соседа.

– Добрый день, Герасимов Валентин Вениаминович, – представился участковый. – Что делаете на улице? Почему без маски? – остановил молодого человека полицейский.

Нина с интересом подскочила к окну и с явно нескрываемым удовольствием наблюдала картину:

– Допрыгался, мажор!

– Знакомы, – буркнул Влад участковому. – Маски пусть больные носят, а я здоров, – без удовольствия протянул он и выкинул сигарету, – в магазин ходил.

– А без алкоголя никак? На вас и так куча жалоб в отделении, может, хоть карантин без происшествий и дебошей проведем? – глядя на торчащую из кармана худи бутылку, поинтересовался участковый, которому не раз жаловались соседи, в основном Нина, конечно, по поводу громких вечеринок дома у парня или шумных компаний под окнами.

– Валя, милок, – раздался в форточке голос старушки с первого этажа, – так это я попросила его хлебушка мне купить.

Участковый и Влад с одинаковым недоумением повернулись на старушку.

– Не было, наверное, моего, да? – подыграла Степанна парню.

Тот, обалдев, достал из-за пазухи батон белого хлеба и помахал в окно:

– Купил, – сдавленно выдал он.

– Вот спасибо, внучек, – улыбнулась почти беззубым ртом старушка.

– Степанна, – переключился участковый на старушку, – вам выходить нельзя, звоните, я кого-нибудь в магазин отправлю, ясно?

– Да что ж мне гонять-то тебя, милок?! Я сама уж потихоньку…

– Карантин, а заболеете, не дай бог, – не унимался участковый.

– Да меня никака зараза не берет, сто лет уж скоро, – усмехнулась старушка.

– Ну что за человек, а, – махнул рукой полицейский, – ни дети к ней не ездят, ни внуки, еле ходит, а все – сама. Тихо тут, понял? – грозно глянул он на парня с батоном в руке и пошел дальше.

Влад заглянул в окошко, Степанна лишь улыбнулась и, как всегда, уставилась куда-то в даль, как будто бы смотрела интересную передачу по ТВ, а не на пустую улицу. Парень сел на лавочку, отхлебнул из бутылки и чиркнул спичкой, чтобы зажечь очередную сигарету.

– Тьфу ты, – выругалась Нина, – опять курит, подонок малолетний. Жалко, тебя в ментовку не засадили, – крикнула он так, чтобы сосед точно услышал.

– Да пошла ты, – получила привычное в ответ.

– Живешь тут без году неделю, а достал уже как черт, – ругнулась Нина напоследок.

– Милок, – услышал парень голос старушки, – если не жалко, дай пару спичек, а то коробок пустой, второй день даже чаю попить не могу. Давление скачет, в магазин не дойду никак.

Влад завис, но отказывать не стал. Пока старушка еле открыла окно, он успел докурить сигарету. В кухне со старым ремонтом, но чистой, что удивило Влада, обстановка была бедная: древний холодильник, такой стоял когда-то и у его стариков, кажется, «Саратов», плита, шкаф, разделочный стол и столик на хлипких ножках под протертой клеенкой. На столе стояла банка кильки, ломтик хлеба, судя по всему последний, и чашка с водой.

– Вот спасибо, внучек, – протянула старушка дрожащую, сморщенную руку в окошко, чтобы взять коробок, который Влад достал из целой упаковки. – Будет мне на ужин, – кивнула она на стол, – чай, а не водичка. Красота, – улыбнулась она довольно. – Спасибо.

Влад кивнул и с неприятным чувством то ли от столкновения со старостью, то ли от ее жуткой бедности поскорее пошел к двери.

– Спички-то, спички, – засуетилась старушка.

– Оставьте себе, бабуль, у меня пачка, – отмахнулся Влад и скорее скрылся в подъезде.

* * *

Зайдя в свою роскошную трешку, особенно по меркам бабкиной халупы, Влад поспешил на кухню, где его ждал заказанный в ресторане ужин, бросил спички и хлеб на стол. Плеснул в бокал коньяк, распаковал еще дымящееся жаркое из баранины, плов, три хачапури, лобио, цыпленка табака и пхали. По кухне разнеслись аппетитные ароматы. Пообедать Влад не успел, много работал, а от кофе уже кишки сводило. Предвкушая пиршество, он достал из пакета свежую зелень и овощи – комплимент от ресторана.

– Лучше б вина дали, – недовольно сел он за стол, крутанул бокал с коньяком, глубоко вдохнул, наслаждаясь ароматом, сделал большой глоток и, прокатив по рту, просмаковал обжигающий напиток. Влад сделал медленный выдох, наслаждаясь растекающимся по горлу теплом, и, уже довольный, потянулся за цыпленком. Неловким движением он задел брошенную упаковку спичек, уронив на пол, и, недовольно выругавшись, нагнулся, чтобы поднять. Влад всегда держал несколько коробков про запас, зажигалки для плиты имели свойство заканчиваться в самый неподходящий момент, да и дед Влада – заядлый грибник – учил, что с собой всегда должны спички – мало ли.

Правду говоря, коньяк Влада научил пить тоже дедушка, у которого тот гостил каждое лето на даче. Иваныч, как звали деда в садоводстве, был рукастый мужик, вечно всем помогал, что-то чинил. Сам построил дом, баню и Владика приучал работать и руками, и головой. Благодаря связям деда внук поступил в МИФИ – престижнейший вуз и занимался кибербезопасностью, открыл собственный бизнес еще в институте и неплохо устроился в жизни. Планировал вот в Черногорию лететь, там у него дом, да застрял в Москве на карантине, в окружении соседок-кукушек.

Дед всегда учил Влада уважать старость, помогать тем, кто слабее, не кичиться достижениями, но признавать свои успехи. В 18 лет на день рождения, который традиционно праздновали на даче, потому как Влад родился в начале августа, дед налил внуку мужской напиток:

– Что ты за мужик, коли выпить не умеешь! – строго высказался он на протесты сына – отца Влада.

Следующей зимой деда не стало, поскользнулся на морозе, сломал шейку бедра и операции не перенес.

– Ну зачем он пошел в метель в магазин этот, – сокрушалась мама Влада на похоронах. Внук знал ответ, но молчал – в тот вечер дед попросил Влада приехать, сходить за продуктами:

– Даже спичек дома нет, чаю согреть, – сокрушался дед.

Но Влад, сославшись на срочный зачет, укатил с друзьями в клуб, пообещав заехать завтра.

Рассыпанные спички напомнили ему и скудный обед старушки. Влад недовольно покачал головой, он всегда считал, что о стариках должны дети заботиться. Он залпом допил коньяк, чтобы заглушить воспоминания. С тех пор как умер дед, алкоголь и вечеринки стали для Влада привычным способом «прятаться» от преследовавшего его чувства вины, хотя особо и не помогало.

Жадно оторвав ножку, Влад откусил сочный кусок курицы со специями из любимого грузинского ресторана, облизнув стекающий сок с нижней губы. Правда, вместо привычного наслаждения, почувствовал укол совести. Бабка с килькой никак не шли из головы.

– Да е-мае! – выругался Влад.

Отложил себе на тарелку еды из всех контейнеров, аккуратно упаковал оставшееся и одно хачапури, сложил в пакет, куда засунул непонятно зачем купленный хлеб, и вышел из подъезда.

У Стапанны горел неяркий плафон, видимо, советских времен. На столе все так и стояла сиротливая банка с килькой, кусочек хлеба и дымящаяся чашка. Влад осторожно постучал в окно, чтобы не напугать старушку. Но та вздрогнула от тихого шума и уставилась на парня. Пока соседка вставала, отодвигала стул и еле-еле ковыляла к окну, Влад успел озябнуть, апрельский вечер был еще прохладный, да и ветер продирал насквозь.

– За спичками вернулся, внучек? – открыла наконец старушка окно. – Так я мигом, – стала поворачиваться она к плите.

– Нет-нет, – торопливо выпалил Влад, чтобы не гонять старушку. – Вот, – растерянно, сунул он в окно пакет.

– Что это? – растерялась и Степанна.

– Ужин, – пожал плечами Влад.

– Да не нужно, у меня все есть, внучек, – ласково протянула она, как когда-то называл Влада и дед. У парня подкатил ком к горлу.

– Возьмите, пожалуйста, – сдавленно выдал он, приподнялся на цыпочки, чтобы поставить пакет на подоконник, благо рост позволял, и скрылся за дверью, дабы соседка не успела ничего возразить.

* * *

Ночью Влад спал плохо, во-первых, явно перебрал с алкоголем, пытаясь заглушить воспоминания, во-вторых, так и лег спать голодным, что отдыху не способствовало. Рано утром, по своим меркам, конечно, часов в 8, он с чашкой кофе выплелся покурить. В окне, как всегда, сидела дряхлая старушка в белом платочке, глядя на пустую улицу, казалось, невидящим взглядом. Влад невольно улыбнулся и поднял чашку кофе в знак приветствия. Степанна радостно помахала рукой.

– Опять этот говнюк курить приперся, – вздрогнул он от визгливого Нининого голоса, донесшегося из окна.

– Господи, 8 утра, а уже крики, – сонно буркнул Влад соседке, встал с лавочки и отошел на детскую площадку через дорогу.

– Нельзя там курить, там дети гуляют, – догнал его крик Нины, высунувшейся в окно.

– Закрой окно – простудишься, – послышалось приглушенное из-за спины Нины.

– За собой смотри, что ты лезешь ко всем, – повернулась та к матери и крикнула в квартиру.

– Кого-то напоминает, правда?! – усмехнулся Влад и затянул сигарету.

Дед всегда журил Владика за то, что тот покуривал подростком. «Себя медленно убиваешь и других травишь!» – объяснял дед. Но тогда Влад так, баловался иногда, а вот после смерти деда сигареты стали отдушиной, покурил – и вроде спокойнее, правда, ненадолго. А вот бегать и гонять на велике он бросил – одышка была такая, что приходилось часто останавливаться.

Влад допил кофе, затушил недокуренную сигарету и направился к подъезду, ветер сбивал с ног. Нина с матерью все переругивались, напоминая собачонок.

– Внучек!

Влад подпрыгнул от неожиданности, услышав голос старушки.

– Спасибо тебе, родненький, – улыбалась Степанна в приоткрытое окно, – накормил вчера старушку от души. Давно такого пира у меня не было, – радовалась она, как ребенок. – Только возьми вот мяско и курочку, с моими зубами не осилить, я даже не пробовала, чего ж продукты зазря переводить, – торопливо протянула она Владу пакет.

Влад посмотрел в светящиеся глаза Степанны и невольно улыбнулся:

– Да не за что, – посмотрел он на пакет, где лежали те же контейнеры с едой. Он с недоумением поднял глаза на старушку.

– Я вчера плов покушала с кругляшеком сверху – так вкусно было. Кругляшек даже весь съела, – с энтузиазмом щебетала старушка, – а плова себе отложила немного, мне хватило. А половинкой булочки позавтракала сегодня, – объяснила она.

Влад нахмурился:

– Так, а зачем вы мне отдаете? Оставьте, пообедаете! – подтолкнул он пакет обратно.

– А у меня фасоль еще осталась, я себе тоже отложила, – радовалась старушка. – А мясо не осилю, зубов нет совсем, – продемонстрировала она пустой рот, широко улыбнувшись.

– Вот и ешьте, раз вкусно! А мясо томленое, мягкое. Приятного аппетита, – заботливо помахал Влад старушке и поспешил домой, в тепло.

Вечером Влад отправился за очередной порцией допинга в магазин, но вместо полок с алкоголем поплелся в молочный отдел.

– Не подскажете, какие йогурты вкусные? – обратился он к продавцу.

– Ну, если следите за здоровьем, – кокетливо начала молодая девушка в маске, из-под которой виднелись только жгучие глаза и нос с горбинкой, – то лучше без наполнителя, вот эти, – показала она на витрину.

– Мне для бабушки, – выдал Влад.

– Тогда послаще и лучше с долгим сроком хранения, – показала девушка на стойку позади нее, – а то они ж мало едят, вечно все пропадает, – пожала она плечами.

– Ну да, – вспомнил он, что пары ложек плова Степанне хватило поужинать.

Влад взял несколько йогуртов, положил в корзину сметану, молоко, творог, хлеб, выбрал помягче сыр, вареную колбасу.

– Извините, а что еще бабушке из продуктов взять, а то она старенькая, не все ест, – снова подошел он за спасением к девушке.

– Ну, а что она у вас любит? – замялась та.

– Да, это соседка моя, – стушевался Влад. – Кильку вроде.

– Кильку, – засмеялась девушка, – они ее любят, потому что дешевая.

Влада резануло.

– Давайте хорошее, но чтобы она есть смогла, – настойчиво выдал Влад.

Прогулявшись по магазину, держась на достаточном расстоянии от продавщицы и набрав две корзины, он довольно прошел на кассу.

– И мороженку, мороженку они берут на десерт, – догнала девушка Влада с двумя стаканчиками.

– Спасибо, – улыбнулся он, рассчитался и поскорее пошел домой.

Степанна, как обычно, сидела у окна и приветливо помахала парню. Он остановился, решая, как лучше передать пакет: в окно – ей тяжело будет принимать (пакеты полные продуктов), домой – лучше не рисковать. Влад помахал рукой, попросив открыть форточку.

– Что, милок? – улыбнулась старушка беззубым ртом, но с огромной добротой в глазах.

– Извините, – неуверенно начал Влад, понимая, что не знает имени, – эм, Стапанна?

– Ну можно и так, а можно баб Нюра, кому как удобно, так и кличут.

– Баб Нюра, я вам сейчас продукты оставлю под дверью, вы пакет заберите, хорошо?

– Какие продухты? – удивилась старушка.

Влад показал пакеты.

– Да мне не нужно ничего, все есть у меня, да и вчерашнее осталось еще.

– Я понимаю, но карантин долгий, недели на две еще минимум, до начала мая, я себе ходил и вам заодно взял, – оправдывался Влад.

– Ой, милок, – заулыбалась баб Нюра, – да сам кушай. Я ж старая, мне много не надо.

Вообще-то, как руководителю компании, ему часто приходилось участвовать в переговорах, даже самых сложных, но вот убедить бабку взять продукты – была задачка.

– Так, баб Нюра, – строго выдал Влад, – пакеты у двери, не заберете – пропадет все, – выпалил он и пошел в подъезд.

Поставив пакеты у двери, Влад ушел к себе, но в глазок проследил, как старушка приоткрыла дверь, буквально волоком затащила продукты в квартиру и, тихонько охая, прикрыла за собой старенькую деревянную дверь.

– Вот, блин, – уже раздеваясь, Влад понял, что пошел за коньяком, но так и не купил. Зато на сердце было как-то тепло и радостно. Чувствуя подъем сил, по дороге в ванную он решил подтянуться на установленном турнике, которым так ни разу и не воспользовался. Правда, подтянувшись еле-еле пару раз, спрыгнул и отдышался:

– Бегать, что ли, начать? – буркнул он и поплелся дальше, потирая плечо.

Утром Влад встал пораньше и уже в 9 вышел во двор с сигаретой и чашкой кофе.

– Внучек, – услышал он приветливое из окна, которое баб Нюра судорожно пыталась открыть.

– Я подожду, – махнул он и отпил кофе.

– Милок, спасибо тебе, родненький, столько набрал всего, а денежку-то я не дала.

Влад поперхнулся очередным глотком дорогущего кофе, который заказывал специально за границей, там, видите ли, вкус с дымком.

– Баб Нюр, вы чего?!

– Ой, ну ты ж кровно заработанные потратил, – охала старушка.

Влад повернулся на свой новенький «мерс», который сейчас стоял на приколе, хотя в обычное время соседка Нина ругалась, что мотор тарахтит слишком сильно и будит их, если Влад возвращался домой поздно вечером, то есть практически каждый день.

– Я нормально зарабатываю, – как-то обиженно выдал Влад.

– Ой, внучек, не обижайся, милок, – заохала старушка и куда-то побежала. Хотя это скорее было похоже на то, что она едва перебирала ногами. Влад допил кофе и поежился, стоя под порывами холодного ветра. Посмотрев на сигарету в руках, понял, что так и не закурил, да и не хотел дымить в открытое окно, так что засунул обратно в пачку. Старушка в меховой потертой жилетке без рукавов хлопотала на кухне и уже даже повернулась, чтобы идти к нему обратно, парень укутался в худи и ждал.

– Я тебе к кофейку постряпала, – поставила она перед ним тарелку с пышными и, судя по исходящему пару, еще горячими оладушками. Влад невольно облизнулся, так как еще не завтракал, а оладушки пахли заманчиво-сладко.

– Угощайся! – протянула ему старушка тарелку дрожащей рукой.

Влад поспешил к окну, чтобы подхватить угощение.

– Да я вроде завтракал, – попытался оправдаться он.

– Не хочешь? – немного сникла старушка. – Ну да, сейчас столько диковинных сладостей, это в наше время пирожки да блинчики были самостряпанные, – грустно улыбнулась она.

Владу стало неудобно, что он так резко отказал баб Нюре, которая старалась ради него.

– Ну давайте один, – подхватил он теплый оладушек с тарелки и быстро сунул в рот.

Тут же ощутил нежную сладость с толикой кислинки, а едва уловимое послевкусие корицы добавило пикантности. Оладушек буквально растаял во рту, оставив лишь теплые воспоминания. Влад закрыл глаза:

– Ммм, – томно промычал он, вспоминая бабушкины оладушки. – Это невероятно вкусно! – с неописуемым восторгом выдал парень, глядя на тарелочку.

– Понравились? – улыбнулась баб Нюра и скорее вернула тарелку на окно. – Возьмешь?

– Ну, только если мы вместе чай попьем! – подмигнул он старушке.

– Так заходи! – обрадовалась она.

– Нет-нет, – погрозил Влад пальцем. – Я в магазин хожу, не дай бог вирус есть. Я сейчас кофе принесу и тут постою, хорошо?

– А давай, – зажигательно топнула баб Нюра ножкой и пошла за чаем.

Забежав домой, Влад включил кофемашину и сделал большую чашку ароматного крепкого кофе. Схватил табуретку, у двери прихватил теплую куртку и остановился. Когда он пил кофе, заметил, как баб Нюра с удовольствием вдыхала доносившийся до нее аромат.

«Вот скотина неблагодарная», – подумал он про себя и пошел обратно на кухню, сделать некрепкий кофе и старушке. Постояв перед машинкой, он так и не решил, какой лучше, так что заварил слабый американо и капучино с молоком, правда, в одноразовые стаканчики навынос. По дороге прихватил баночку меда, который привез из Карелии, и выбежал во двор, где его нетерпеливо ожидала старушка.

– А вот и я, – показался Влад, аккуратно неся кофе и мед на табуретке, которую поставил поодаль от окна, чтобы и баб Нюру было видно, и не заразить ее.

– А это вам, кофе и мед, – поставил он кофе и баночку меда, – не знаю, любите ли.

– Ох, как пахнет, – взяла стаканчик Стапанна и уткнулась носом в дырочку. – Обожаю кофе, молодая была, так баловалась иногда, дефицитный был, – улыбнулась она своим воспоминаниям, стараясь снять крышечку со стаканчика.

– Не нужно, – торопливо остановил ее Влад, чтобы Степанна не облилась, – там отверстие в крышке, из него пьют, – пояснил он.

– Ох, совсем старая, ничего не понимаю в технологиях, – пожурила себя старушка и с удовольствием сделала глоток, стараясь не обжечься. – Как вкусно, с молочком, – прошептала она, – спасибо, внучек, побаловал старушку.

Влад тем временем поедал оладушки, устроившись на табуретке под березой, на которую оперся спиной.

– Оладушки – огонь, баб Нюра, – пробубнил он с набитым ртом, макая очередной в варенье. – Варенье ваше?

– Да, на даче у внука летом собирала вишню да варила, делать-то нечего было. Жена внука меня к делам не подпускает, все недовольна, как и что я делаю. Готовит сама, у них правильное питание какое-то, а я со своими пирожками да оладушками, – вздохнула Степанна.

– А мне нравится, – помахал Влад, жуя очередной. – С утра можно, фигуре не навредит, – облизнулся он. – Варенье – вкуснота, обожаю вишневое без косточек, – мурлыкал он довольный, как кот, объевшийся сметаны.

– Ну вот и кушай на здоровье, я люблю постряпушничать, да вот некому, – принесла старушка еще одну порцию оладушек.

– Дети не приезжают? – поинтересовался Влад и тут же осекся своей бестактности.

– Да сын живет далеко, в другой стране с семьей, – пояснила Степанна. – Он давно уехал, лет двадцать назад. Звонит каждую неделю и внучки тоже, приезжают раз в год летом. Ну, в этом-то, видать, не судьба, – улыбнулась старушка и подлила еще варенья Владу, пока тот предусмотрительно отошел от окна. – А дочку похоронила я лет 15 назад уж, вот жизнь-то, ребенка своего пережила, – пожала она плечами.

– А внуки? – искренне поинтересовался Влад.

– У дочки только сын есть, взрослый уже, сорок пять лет, чиновник, работы много. У всех карантин, а он трудится. Женился поздно, вот у него старшему сыну десять, а младшему только семь будет. Но он заезжает, звонит часто, правнуки звонят.

Влад улыбался тому, с какой нежностью баб Нюра рассказывала о семье.

– А летом они меня на дачу увозят к себе все время, дом у них там добротный, большой, удобства все есть – лепота.

– А у сына, который за границей?

– А у него три дочки, – озорно рассмеялась Степанна, – так хотел сына, а жизнь над ним подшутила, – заливалась она. – У дочек тоже по двое детей, а старшая правнучка рано замуж выскочила, ждет первенца уже вот-вот. Ох, девки молодые, глупые. Ладно, мы молодыми замуж выходили, неприлично было в девках сидеть, а сейчас-то, ох, – махнула рукой баб Нюра, напомнив Владу бабушку, от чего он улыбнулся.

– Большая семья, как здорово! – поднял он чашечку кофе.

– Ох, большая. А у тебя? – С интересом спросила она.

– А я один у родителей, они тоже единственные в семьях, но бабушек-дедушек уже давно нет, – пожал Влад плечами. – Я тоже всегда хотел большую семью, дружную, чтобы за столом собраться, пироги, куча еды, – как-то невзначай поделился он своими мечтами.

– А чего ж не женишься? – попивая кофе, щурилась на солнышке Степанна.

– Не сложилось как-то, – растерянно пожал плечами Влад.

– Ох, время такое, девкам только деньги нужны, – махнула старушка рукой с досады. – А ты парень небедный, как я погляжу, да умный, тебе ж с дурами скучно, небось?

– Точно! – подтвердил Влад. – Где их умных взять-то только?

– Ну, у нас соседка – умничка девочка и красавица, – приободрилась Степанна.

Влад изумленно покосился на окно Нины, которой, надо сказать, не было видно с утра, хотя его разбудили громкие переругивания за стенкой.

– Да не та, – засмеялась баб Нюра, – я про Катеньку, у меня за стенкой живет, в соседней квартире на нашей площадке.

Влад удивленно вздернул бровь:

– В однушке, что ли?

– Ну да, – подтвердила Степанна.

– Я думал, там никто не живет, – удивился он, дожевывая последний оладушек. – Блин, я все сожрал, – скорчил он извиняющуюся мину.

– Да и хорошо, – подскочила на месте старушка. – А назавтра я блинчиков испеку, хочешь?

– Да ладно, отдыхайте, тяжело же, – как-то засмущался Влад.

– Да мне в радость, правда, – улыбнулась старушка. – Скучно одной, знаешь, весь день в окно пялиться, а тут хоть какие-то заботы. Уважь старушку!

– Ну ладно, а я продукты принесу.

– Не вздумай, я еще эти не использовала, – замахала она на Влада обеими руками.

– Тогда говорите, как нужно будет, я сбегаю, хорошо? А с меня кофе! – подмигнул он.

Степанна послушно покивала головой и поежилась.

– Так, заморозил я вас совсем. Я попозже выйду и еще поболтаем, хорошо? – поставил он тарелочки на подоконник и довольно облизнулся.

– Ох, не отвлекаю я тебя своей болтовней-то старческой? – ласково поинтересовалась баб Нюра.

– Хо, сотрудники и без меня отлично справляются, хоть не приходи, а встреч сейчас нет, так что – с удовольствием.

– Вот и договорились, внучек, – улыбнулась старушка, забирая тарелки.

А Влад поплелся домой, понимая, что давно не ел такой вкусной домашней еды, еще и объелся, заслушавшись баб Нюру.

– Покурить же ходил! – очнулся Влад, уже зайдя домой. В квартире он не курил, не переносил спертого табачного запаха в помещениях. – Да и фиг с ним, – бросил он пачку сигарет на тумбу в прихожей и, лениво похлопав себя по животу, поплелся на кухню.

Покрутив телефон в руках, Влад набрал номер матери.

– Владик, солнышко, что случилось? – услышал он тревожное в трубке.

– Ничего не случилось, что вдруг?! – удивился он.

– Ты не звонишь особо, вот и подумала, – выдохнула мама, но тут же напряглась. – Точно ничего не случилось?

– Да все нормально, просто давно не звонил, вот и набрал, узнать, как дела, здоровье? – оправдывался он.

– Да хорошо все, – смутилась мама. – Как ты?

– Да тоже о’кей, – как обычно, сухо ответил Влад.

– Ясно, – услышал он привычное мамино. – Отвлекаю, наверное.

Но вместо обычного «есть немного» Влад стал рассказывать про соседку баб Нюру, расспрашивать про мамины цветы и грядки, а та, удивляясь, с удовольствием рассказывала про новое увлечение садоводством и посадкой каких-то скороспелов.

– Приехал бы хоть, – выдала мама, – давно так не виделись!

– А знаешь, приеду, – согласился Влад. – Мы сейчас важный проект на работе сдадим, через неделю, видимо, и на майские приеду, устроит? – вежливо поинтересовался он.

– Правда? – удивилась мама. – Да, конечно, Владик! В любое время, мы всегда с отцом тебе рады. Он, как и ты, – трудоголик, но я-то всегда тут, – обрадовалась мама. – Ты правда приедешь, сынок?

– Правда, мам, обещаю! – тепло сказал Влад. – Люблю тебя, ма. Соскучился по тебе очень. Папе привет.

Мама лишь тихо всхлипнула.

* * *

Весь день Влад работал, решал вопросы, а вечером поплелся в магазин за коньяком. Выйдя из подъезда, он помахал Степанне, что, мол, скоро вернусь, получив улыбку в ответ.

На обратном пути, вывернув из-за угла дома, Влад затянулся сигаретой. Погода была теплая, из-за туч проглядывали лучи вечернего солнца, играя на белой краске машины «Скорой помощи». Влад довольно улыбнулся, как-то весь день сегодня с утра задался, сдали важный проект, подписали крупный контракт. И только тут он понял, что карета «Скорой» стояла у их подъезда. Влад прибавил шаг. Баб Нюры в окошке не было.

– А ну забирайте ее отсюда, – услышал Влад голос Нины, точнее, истеричный крик, как только открыл дверь подъезда.

– Куда? В больницы увозят только тяжелых, а у нее легкая форма, – ответил ей незнакомый женский голос.

– Ой-ой, – запричитала из приоткрытой двери Степанна.

– Что случилось? – прыжком преодолев три ступеньки, напугавшись за Степанну, Влад оказался на лестничной площадке. Возле двери своей квартиры стояла растрепанная Нина. Рядом двое врачей в масках и за ними молодая девушка-соседка – тоже в маске, явно нездоровая.

– Соседка заболела у вас, – устало выдала врач, – скорее всего, бронхит, но взяли анализы на КОВИД, – судя по ее виду, такие разборки были неновы.

– И? – недоумевал Влад.

– Оставляют эту заразную нам тут, болейте, люди добрые, подыхайте, – замахала руками Нина в сторону девушки.

– Да вы лучше домой идите, девушке только лекарства нужны и покой, – закрыла врач спиной соседку от Нины.

– Везите ее к чертовой матери отсюда. А я хозяину квартиры позвоню, пусть гонит ее метлой поганой, – не унималась Нина.

– Рот закрой, – гаркнул Влад на Нину так, что все разом затихли. – Ушла в квартиру, чтоб я тебя тут больше не видел, – затолкнул он Нину в дверь.

– Сифиличка, – крикнула та из-за двери.

– Господи, что за невежество, двадцать первый век на дворе, – снова попыталась унять врач дебоширов.

– Спасибо, – прикрыла девушка дверь квартиры, еле стоя на ногах.

– Тебе лежать нужно, попроси кого-нибудь в аптеку сходить, – остановила ее врач.

– Я одна живу, – отмахнулась девушка.

– Что купить? Я схожу, список мне напишите, – обратился Влад к врачу спокойным голосом.

– Ну, вот и джентльмен нашелся, – по глазам заметно было, как улыбнулась врач. – А ты марш домой, – скомандовала она поникшей девушке, та послушно зашла в квартиру.

– Давайте на улице, – попросил Влад, косясь на дверь Нины. Женщина еще бубнила угрозы из-за двери.

– Спасибо, милок, – шепнула баб Нюра и поскорее скрылась за дверью, Влад вышел за врачами «Скорой».

– Добрый день, чем могу помочь, – лучезарно улыбнулась провизор в аптеке, что было видно даже через маску.

– Лекарства по списку, – протянул Влад рецепт. Провизор собрала пакетик.

– Хорошо бы еще витамины для поддержания организма и витамин С.

– Давайте, – буркнул Влад, – и масок дайте, – его неверие в вирус как-то само собой улетучилось. – И антисептики штуки три, – добавил он поспешно.

– Хорошо, витамины какие вам? – поинтересовалась фармацевт.

– Хорошие дайте, я в них не разбираюсь, – отстраненно буркнул он.

Провизор назвала сумму и протянул пакет:

– Я еще ромашку положила, горло полоскать.

– Отлично, – достал Влад маску и тут же натянул на лицо.

– Бульоном больного поите куриным, хорошо силы поддерживает, – провела оплату провизор.

Влад поблагодарил и вышел из аптеки, направившись в магазин, прихватить и курицу до кучи.

– Внучек, спасибо, – крикнула Степанна в окно, заметив Влада.

– За что? – удивился тот.

– Катеньке помогаешь! Она очень хорошая девочка, хотя и замкнутая, – объяснила Степанна.

– Да не за что! – улыбнулся Влад. – Так мы и не пообщались сегодня, – попытался извиниться он.

– За завтраком поболтаем, – помахала старушка.

– Спокойной ночи, – тихо пробормотал Влад и с удивительным чувством легкости и какого-то непривычного счастья поспешил в подъезд.

– Кто? – послышалось хриплое из-за двери, когда он позвонил в дверь Кате.

– Сосед, – удивился он.

– Какой сосед?

Влад догадался и стянул маску с лица, улыбнувшись в глазок. Дверь открылась, Катя стояла в маске и с телефоном в руках.

– Спасибо, – прохрипела она, взяв пакет из его рук. – Сколько я вам должна? Онлайн переведу?

– Потом, – растерялся Влад, протягивая еще и курицу. – Врач сказала бульон помогает хорошо.

– Мне не нужны подачки, сколько? – строго выдала девушка. Влад опешил.

– Чеки в пакетах, – буркнул он и ушел домой.

* * *

В восемь утра Влад с двумя чашками кофе уже стоял под окнами баб Нюры и ждал, пока она откроет.

– Ты сегодня рано, внучек, – улыбнулась она, поставив блинчики и пирожки на подоконник.

– Вчера отрубился в десять вечера, – поставил Влад стаканчик кофе в ответ. – Выспался как никогда, в семь встал, даже отжался несколько раз, – усмехнулся он, картинно демонстрируя бицепсы.

– Это добро, – отпила старушка кофе и сощурилась от удовольствия.

– В смысле? – удивился Влад, откусывая пирожок.

– Когда добро людям делаешь, душа светлеет и жить легче, тем более когда вокруг все черное, – пояснила баб Нюра.

Влад улыбнулся и уселся на табуретку под березой.

– А ты как сюда попал, внучек? Ты ж недавно квартиру купил, – поинтересовалась баб Нюра.

– Да, год назад, пока ремонт, пока мебель, вот перед Новым годом и переехал, – бубнил Влад, пережевывая пирожок с картошкой. – Баб Нюр, пирожок – слов нет. Вы кулинар прям знатный.

– Ох, это я по молодости кулинарила, а сейчас так, – отмахнулась она. – Ну и кушай на здоровье и блинчики, блинчики бери – фаршированные вот и простые. А ты откуда приехал-то?

– Москвич. Родители у меня в Измайлово живут, да дом свой в Черноголовке, – пояснил он.

– А как же тебя к нам в глухомань Лосиного острова занесло? – удивилась старушка.

– Да, – отмахнулся Влад.

– Девушка? – улыбнулась баб Нюра.

– Ага, все мозги выклевала: хочу замуж, жить по соседству с родителями, – усмехнулся он.

– И? – торопила она.

– Вот и купил тут квартиру, затеял ремонт уже, и выяснилось, что, помимо меня, у девушки есть еще и муж, а от меня деньги нужны были. Идиот! Но ничего, отсюда до офиса близко и воздух, ммм, – засмеялся Влад.

– Ох, бестия какая бесстыжая, – сокрушалась старушка.

– Есть такое, – взял блинчик Влад. – Вот и верь после этого женщинам.

– Женщины разные бывают, мы вот с мужем душа в душу шестьдесят лет прожили, пока он не прибрался, с восемнадцати лет, как встретились, влюбились и прожили всю жизнь.

Влад с грустью вздохнул.

– Молодой ты еще, молодо-зелено, как говорится. Скоко тебе?

– Тридцать четыре, – улыбнулся Влад.

– А я думала, моложе.

– Проспиртовался, – засмеялся он.

Баб Нюра тоже засмеялась.

– Ржет тут сидит, – послышался Нинин голос из окна. – Чего ты тут забыл, мажор поганый?!

Влад открыл рот от изумления.

– Ох, Нина, да что ж ты злая-то такая?! – высунулась старушка в окошко. – Владик – хороший мальчик.

– Мальчик! – вскрикнула Нина. – Да этот поганец курит мне в окно постоянно.

– Уж два дня как не курю тут вообще, – с недоумением оправдался Влад.

– Нина, ну нельзя ж так, – вступилась баб Нюра за парня.

– О, старуха совсем с ума сбрендила, – крикнула она матери, – за этого папенькиного сынка заступается.

– Нина, – взмолилась старушка.

Пока Нина обзывала его, Влад пропустил мимо ушей, но оскорбление баб Нюры он простить не мог. Встал, подошел к окну и посмотрел в глаза Нине, которая мгновенно поджала хвост.

– Еще раз ты оскорбишь баб Нюру, и я сделаю все, чтобы до конца своих дней ты горбатилась на минимальную зарплату, ясно?

– Ты еще за эту голодранку вирусную из однушки заступись, – кинула Нина и поскорее закрыла окно.

– Еще раз, я предупредил, – грозно выдал Влад и вернулся на табуретку, правда, настроение испарилось.

– Внучек, да не обращай ты внимания на нее, – улыбнулась баб Нюра, – одинокая женщина, муж к ее лучшей подруге ушел.

– Почему я не удивлен? – помотал он головой и вздохнул.

– Несчастливая она, вот и злая. А женщине в ее возрасте одной без мужчины тяжко, да еще и с ребенком, – пожала старушка плечами.

Влад не выдержал и рассмеялся, таких откровений Степанны он не ожидал, но настроение тут же улучшилось. Поболтав еще полчаса, Влад пошел домой.

– Извините, – окликнул его тихий хриплый голос в подъезде.

Влад резко обернулся, в дверях однушки стояла худенькая высокая девушка с копной рыжих волос, собранных в пучок, с огромными, немного мутными от болезни глазами и в маске.

– Извините, я вчера грубо высказалась. Спасибо вам большое за лекарства и курицу, мне легче стало. Дайте мне номер вашего телефона, – сконфузилась она.

– Что? – расхорохорился Влад от своих мыслей, ему было приятно, что он понравился девушке.

– Номер телефона ваш можно, деньги перевести? – совсем смутилась девушка и покраснела.

– Аааа, – протянул он разочарованно, – Влад, – представился он.

– Катя, – улыбнулась девушка в ответ, от чего все ее лицо озарилось невообразимым обаянием, правда, руку не пожала.

– Я и не знал, что тут кто-то живет, – выдал Влад вместо телефона. – Хотите кофе? У меня из Колумбии, – выпалил он, глядя в серо-зеленые глаза девушки.

– Да нет, что вы? – залилась она краской окончательно. – Я и так столько хлопот вам доставила, неудобно уже.

Влад стоял и хлопал глазами, как пацан, не зная, что сказать.

– Мммм, – промычал он, – а еще у меня мед есть из Карелии с пасеки, вам сейчас хорошо бы, и чай травяной, – мысленно перебирал он всю квартиру, лишь бы девушка не ушла.

Но та отвернулась и зашлась приступом кашля.

– Извините, – буркнула она и поспешно скрылась за дверью.

* * *

На следующий день после обеда Влад вышел покурить, по традиции пообщался с баб Нюрой, а у двери снова встретился в Катей, когда та выходила из квартиры.

– Ты куда? – без предисловий начал он.

– На КТ, из поликлиники звонили, – встала она с перепуганным взглядом. – Я деньги должна вам, простите, закашлялась.

– Да ладно тебе, там сумма копеечная, – отмахнулся Влад.

– Нет-нет, я не люблю быть должной.

– Тогда с тебя чай, – улыбнулся Влад, – подожди.

Он заскочил домой, быстро накинул куртку и взял ключи от машины.

– Давай отвезу, на ногах еле стоишь, – выскочил он обратно.

– Нет, вы что, – замахала Катя руками, – не нужно.

– Хорошо, доведу пешком, – подставил он Кате руку.

– Да нет, – на пошатывающихся ногах Катя пошла вниз по лестнице.

– Ладно, пойду рядом, – выдохнул Влад.

– Вы что, заразиться не боитесь? – обернулась Катя на догнавшего ее Влада.

– Я маску надел, все норм, – улыбнулся он, правда, под маской было не видно. – Давно тут живешь? – поинтересовался Влад у девушки.

– Пять лет уже, – слабо ответила она.

– Ого! А занимаешься чем?

– Журналист, копирайтер – пишу тексты на заказ. А вы?

– Может, на «ты», соседи все-таки, – предложил Влад.

– Ну давайте, давай, – засмущалась Катя.

– А я занимаюсь кибербезопасностью, – с гордостью выдал Влад. Он всегда гордился своей работой и компанией, за двенадцать лет существования которая стала одной из ведущих, не большой, но все же.

Катя опустила глаза:

– Совсем не понимаю в этом.

– А я в текстах, – засмеялся Влад и помог Кате открыть дверь в поликлинику, благо она была буквально через дорогу.

Влад подождал Катю и повел обратно домой. Она так устала, что едва передвигала ноги и уж точно была не в силах разговаривать.

– Я принесу тебе сейчас чай и мед, – оставил он Катю у дверей. – Отказы не принимаются.

Катя лишь благодарно кивнула головой и закрыла за собой дверь.

* * *

– И вот три дня мы с ней чай пьем через окно, – засмеялся Влад, рассказывая о своем знакомстве с Катей Степанне. – Вот и скачу с табуреткой под окнами, за завтраком у вас, после обеда с той стороны дома. Как кот мартовский, – заливался он смехом, завтракая у баб Нюры.

– Чудесный ты парень, милок, – улыбнулась старушка, для нее болтовня с Владом стала каждодневным приятным ритуалом. – А глазки-то горят.

Влад отмахнулся от мыслей:

– С ней интересно общаться. Она не падает в обморок от Гегеля, цитирует Мандельштама и Бродского и без закатывания глаз обсуждает творчество Марка Шагала, – восхищенно выдал Влад. – Правда, самостоятельная, сил нет.

– Ну, а как ты хотел, ей от бывшего досталось – будь здоров.

При упоминании мужчины в жизни Кати Влада передернуло, Степанна лишь усмехнулась, отметив это. Но он молчал и вопросов не задавал.

– Неужто тебе не интересно? – поинтересовалась старушка.

– Да мне-то что? Это ее жизнь, я тут каким боком? – перестал он даже улыбаться и скрестил руки на груди.

– Притом что она тебе нравится, а мужчины редко задумываются о последствиях своих поступков, поматросил и бросил, а девочка страдает, – строго сказала Степанна.

– Никого я не бросал, – взъелся Влад, – да и с ней ничего крутить не собираюсь, – надулся он, как мышь на крупу.

Степанна немного помолчала:

– Я не говорю, что и ты так с ней поступишь, просто напористый ты, она уже боится таких, дай ей время.

– Ладно, рассказывайте, – сунул Влад пирожок в рот, сгорая от нетерпения.

Баб Нюра рассмеялась.

– Катя, еще пока училась, стала встречаться с парнем, успешный тоже, голову-то ей и вскружил, снял ей квартиру, чтобы с ней не в общежитии видеться, правда, платила за нее Катя, подрабатывала, он ей зубы заговаривал, а сам даже цветочка ни разу не принес. А когда она ему сказала, что ребеночек-то у них будет, он и выдал, что женат, а она ему и не нужна.

Влада перекосило.

– От ребенка заставил избавиться, бросил ее, студентку, без копейки денег. А у нее осложнения начались по-женски, в общагу обратно не взяли, мест, мол, нет. Так и стала работать сутками. А спит она за стенкой у меня, так я слышала, как она убивалась, плакала ночами. Очень жалеет, что ребеночка не сохранила, винит себя за слабость.

– Охренеть, – выдал Влад. – А себя-то чего винить, не только она ж ответственность несет, тем более раз так, – помрачнел он.

– Не обрюхать девку, я к этому, – задорно выдала Степанна, – вижу ж, что понравилась.

Влад строго посмотрел на старушку, но не выдержал и засмеялся.

– Есть, мэм, – приложил он руку к голове.

– И пирожков ей передай от меня, а то я ее тогда подкармливала, а она до сих пор стесняется, – положила баб Нюра пакет с пирожками на окно.

– Ладно. А откуда она? – уже даже перестал скрывать свою симпатию Влад.

– Из Твери откуда-то, у нее родители там, но мама, когда все узнала, сказала, чтобы в подоле не приносила – позор.

Влад аж поперхнулся.

– Чего? – откашлялся он. – В каком веке-то живем?

– Вот и я удивляюсь! – махнула Степанна. – Но она родителям помогает, зла не держит. Говорит: не маленькая, сама за себя отвечать должна. Но мужчин с тех пор я так и не видела.

Влад опустил глаза, чтобы не выдавать эмоции.

– Хорошая девочка, порядочная, – поняла все баб Нюра. – Других тебе уже хватило, тож ведь не все гладко.

– А, – отмахнулся Влад и стал расспрашивать про жизнь баб Нюры, а та с удовольствием вспоминала, как они с мужем любили друг друга и жили, то ругались, то мирились.

«Доброе утро, соседка. Загляну к тебе на ужин?» – написал Влад Кате с телефона, как только вернулся домой.

«Доброе утро, сосед. Прости, вынуждена отказать, еще не пришли анализы, боюсь заразить тебя», – тут же получил он ответ.

В л а д: «Я имел в виду под окном. Грузинскую кухню ешь?»

К а т я: «А что?»

В л а д: «Хотел заказать еду, грустно одному есть».

К а т я: «Закажи, у меня есть бульон, компанию составлю».

Прочитав сообщение, Влад рассмеялся:

«Да, я как бы тебя на ужин приглашаю, правда, пока под окном».

К а т я: «Мне уже неудобно, ты и так с меня деньги не взял за лекарства, еще и кормишь».

В л а д: «Про лекарства мы все обсудили уже, по-моему. Не надо оскорблять меня, я вполне в состоянии позаботиться по-дружески о соседях».

К а т я: «Конечно, по-дружески принимаю. Вылечусь – с меня обед».

Влада резанул такой ответ:

«Только по-дружески?»

К а т я: «Ну, ты же по-дружески купил соседке лекарства».

– Мда, ухажер из меня тот еще, – выдохнул Влад, думая, как вывернуть все в нужное русло.

В л а д: «Лекарства – да, а ужин… приглашаю на дистанционное свидание. Если ты не против, конечно (цветочек)».

– Фу, какая пошлость, цветы в эмодзи слать, – передернуло Влада. Хоть его работа и была связана с интернетом, жить он предпочитал в реальном мире и цветы дарить живые.

– Кстати, о цветах, – полез он на сайт, решив заказать цветы Кате, сообщение от которой так и не получил.

«Надеюсь, молчание – не отказ?» – написал он ей некоторое время спустя.

К а т я: «Я бы не хотела давать тебе ложных надежд, но как-то не готова к интрижкам. Прости, видимо, отказ».

В груди у Влада все сжалось, правда, сдаваться было совсем не в его правилах:

«Никаких интрижек, ты мне нравишься абсолютно серьезно!»

К а т я: «Ты меня совсем не знаешь, вдруг я дура какая-нибудь? И видел ты меня только в маске!»

Влад снова рассмеялся в голос:

«Ну, во-первых, точно не дура, это я уже за три дня выяснил. Во-вторых, у тебя потрясающе красивые глаза, а они, как говорят, зеркало души. К тому же прости за откровенность, но фигура у тебя (огонь)».

К а т я: «Спасибо (краснеющий смайлик)».

В л а д: «Ужин привезут в 19:00, сразу после буду у тебя».

К а т я: «Влад, ты – очень замечательный, правда…»

В л а д: «Но не пошел бы на хрен, так?»

К а т я: «Влад, я правда не подхожу тебе. У тебя вечно вечеринки, друзья, пьянки, клубы, девицы какие-то по утрам…»

– Вот и попался! – усмехнулся он вслух.

В л а д: «Ну, не только у тебя сложные периоды в жизни бывали, мне тоже приходилось сердечные раны зализывать. Как умею… Но не оправдываюсь: грешен – каюсь».

К а т я: «С чего ты взял про раны?»

В л а д: «Соседка у нас с тобой одна, болтушка под кофе».

К а т я: «Господи, кошмар какой! Думала про этот мой позор никто не узнает…»

Катя вышла из чата.

– Черт, вот кто за язык-то тянул, а? – выругался сам на себя Влад.

В л а д: «Прости, я не хотел тебе напоминать об этом. Тупо как-то получилось».

Пока Катя не отвечала, он погрузился в работу, от которой оторвался только несколько часов спустя. Тут же открыл переписку: сообщение не просмотрено.

В л а д: «Кать, извини, правда не хотел ни обидеть, ни уж тем более напоминать. Не мастер я писать, что думаю, то и ляпаю – прямой, как линейка. Тупой, видимо, в нее же! (Грустный смайл.)».

К а т я: «(Три смеющихся смайла.) Как она, а не в нее (рукалицо). Прямолинейность – не худшее качество».

В л а д: «Еще и тупой… это качество похуже?»

К а т я: «Извини, не хотела обидеть. Не тупой, русский язык – сложный, ты очень грамотно пишешь! Бальзам для глаз. А прямолинейность – хорошо, не люблю витиеватость… по понятным причинам…»

В л а д: «Ура, реабилитирован! Спасибо за комплимент, золотая медаль в школе как-никак, что-то помню еще!»

К а т я: «ЗОЛОТАЯ?! Ничего себе, первый раз вижу мужчину, который так хорошо учился!»

В л а д: «Хо, я еще и три языка в совершенстве знаю. Сейчас вот китайский учу!» – понесло его.

К а т я: «Тихо поскуливая отползла за диван и нервно плачет…»

Влад рассмеялся: «Ну, хоть чем-то надо тебя покорять, раз уже «произвел впечатление».

К а т я: «В тебе много чудесных качеств и без этого».

Влад невольно улыбнулся и посмотрел на часы – до семи оставалось еще пара часов.

В л а д: «Ты даришь мне надежду… может, все-таки согласишься на ужин? Во-первых, очень хочу тебя увидеть и не люблю трепаться по мессенджерам – бесят. Во-вторых, у меня сейчас будут важные переговоры, буду вынужден прерваться, а так хочется знать, что ты меня ждешь… у окна (три хохочущих смайла)».

К а т я: «(Смеющийся смайл) Зато будет что внукам рассказать: клеился я как-то к девке по мессенджеру… (хохочущие смайлы)».

В л а д: «Во-первых, к очаровательной, умной и потрясающей ДЕВУШКЕ. Во-вторых, их этим точно не удивишь, скорее рассказами про реальное общение».

К а т я: «Так все плохо будет?»

В л а д: «Просто иначе. Катюш, правда, прости, мне нужно отключаться. УЖИН? (Умоляющие руки.)».

К а т я: «Жду под окнами (хохочущий смайл)».

В л а д: «(Сердечко)».

* * *

В 19:20, чуть не сожрав курьера за опоздание, Влад стоял под окнами Кати.

– Привет, – открыла она окно. Как обычно в маске, но немного подвела глаза, от чего они стали еще выразительнее, а волосы спускались беспорядочными локонами на плечи. Влад закусил губу, глядя на нее. Глубоко вздохнув, он поставил табуретку на землю и протянул Кате коробку.

– Что это? – удивилась она.

– Открой, – улыбнулся Влад.

Катя открыла коробку, откуда показался букет красных роз.

– Боже, какая красота, – удивилась она.

Влад довольно улыбнулся и аккуратно поставил контейнеры с едой на подоконник, которые благо были невысокими в доме, и он дотягивался.

Пока они весело болтали о работе, Катя постелила салфетки, разложила еду, принесла нормальные приборы, в уголке поставила цветы – стало уютно и как-то по-домашнему тепло. Влад любовался ей.

– Что? – не выдержала Катя.

– С тобой очень легко и классно, – улыбнулся он, глядя, как девушка густо залилась румянцем.

Влад протянул бокал из-под шампанского, которые прихватил из дома, Кате:

– Ну, шампанское тебе нельзя, раз ты антибиотики пьешь, так что – морс!

Рассмеявшись, она взяла бокал.

– За здоровье! – поднял он свой.

Но входящий звонок отвлек Катю от тоста.

– Извини, – бросила она и схватила телефон.

– Да, я… Да…. Да ладно! Спасибо вам большое, – чуть не заплакала она. – Да, конечно, обязательно, – быстро протараторила она и положила трубку.

Не успел Влад спросить, что случилось, как Катя одним жестом сняла повязку с лица и глубоко вдохнула свежий вечерний воздух, жмурясь от наслаждения. Взору Влада открылись пухлые розовые губы, оливковая кожа щек и чуть вздернутый носик картошкой.

– Свобода, – томно выдохнула Катя.

«Мне хана!» – судорожно сглотнул Влад и медленно выдохнул, потеряв дар речи.

– Представляешь, у меня банальный бронхит, тесты и анализы все отрицательные, – радостно улыбнулась она, обнажив идеально ровные зубы, от чего на щечках заиграли ямочки.

– Влад, – окликнула Катя зависшего Влада.

– А, – очнулся он от забытья.

– Что не так? – с тревогой спросила она.

– Лучше б ты маску не снимала, – прошептал Влад.

Катя замерла, с лица вмиг сползла улыбка. Она судорожно сглотнула и прикрыла лицо руками, чтобы спрятать навернувшиеся слезы и в мгновение ока скрылась в глубине квартиры.

– Катя, – опешил Влад, – Кать.

И только тут до него дошло, что он сказал.

– Да постой… – махнул он рукой. – Ну не идиот, а, – выругался он на себя. – Катя, вернись, пожалуйста, – позвал он, но лишь услышал, как тихонько скрипнула дверь ванной.

– Придурок, – опустился Влад на табуретку, тут же подскочив от осенившей идеи. Он поставил табуретку к стене и, отодвинув еду, залез прямо в окно.

– Катя, – постучал он в дверь ванной.

Девушка вскрикнула от испуга и тут же распахнула дверь, быстро вытирая слезы:

– Ты как здесь? – с ужасом смотрела она.

– Через окно залез, – пожал Влад плечами.

Катя выглянула в комнату:

– Зачем?

– Объяснить, что я не то имел в виду.

– Все нормально, – отмахнулась она, – я знаю, что далеко не красавица, – опустила она глаза, захлопав ресницами. – Извини, плохая была идея с ужином… – попыталась Катя протиснуться мимо Влада в узком коридорчике.

– Ты красавица, еще какая, – подпер он ее к косяку, чтобы Катя не сбежала. – Я просто имел в виду, что… ну… – запнулся он.

Катя подняла зареванное лицо.

– Имел в виду, что спать спокойно я точно не буду, – продолжил он оправдываться, – очень уж ты сексуальная, – вырвалось у него, – аж… – покрутил он рукой возле головы, показывая мысли, – прошибло всего, словно молнией, – наконец, высказался Влад.

Катя еще больше покраснела и снова уткнулась в пол.

– Извини, ну, я совсем не умею мысли выражать. В кодах ковыряться – да, а говорить это все, ухаживать… обычно порчу только, – замялся Влад. – Но ты очень красивая, правда, я даже не ожидал, что настолько, поэтому и брякнул фигню какую-то…

Катя подняла взгляд и снова захлопала пушистыми ресницами. Влад вытер катившуюся по щеке слезинку, ощутив нежность ее кожи.

– Герой, на первом же свидании довел девушку, от которой без ума, до слез, – улыбнулся он. – Прости меня.

– Ну, вот красиво ж говоришь, – всхлипнула Катя.

Влад лишь усмехнулся и словно завороженный коснулся ее губ своими, не в силах больше противостоять очарованию.

* * *

Утром они вместе с Катей, которая прихватила кашу, журя, что питаться одними пирожками вредно для желудка, пришли под окна баб Нюры.

– Все, баб Нюр, – поставил он порцию каши старушке на окно, – никаких пирожков до каши, представляете, – запричитал он, – а это вам, – махнул он на тарелку и отошел к березе.

Влад заботливо поставил табуретку для Кати под куст сирени, росший рядом, и свою под березу.

– Здравствуйте, – появилась Катя из подъезда, неся две тарелки.

– Доброе утро, Катенька, – улыбнулась старушка.

– Вот, охомутала, – взял Влад тарелку из рук Кати, которая мгновенно покраснела и захлопала глазами, открывая рот.

– Ага, слышала я, кто кого хомутал, – рассмеялась Степанна.

– Боже, – пискнула Катя и покраснела еще гуще.

– Да ладно тебе, – рассмеялся Влад.

– Катюш, ты чего? Моя бабка еще говорила: довольная баба – сытый муж, а коли мужик ночью плох, дык и у бабы его характер вздорный, – махнула рукой Степанна и поставила пирожки на окно.

– Мммм, – промычала Катя и сползла на табуретку от стыда. Влад заливался смехом:

– Катя, – обнял он ее и поцеловал в макушку. – Я старался, – прошептал он баб Нюре.

– Заткнись, – прошипела Катя.

Но Влад со Степанной заливались смехом, глядя на нее:

– Говорила ж тебе – хороша девка, – хохотала старушка.

– О, то один в окно смолил, теперь толпой с утра пораньше ржут, как кони, – послышался голос Нины.

Все дружно повернулись к окну соседки, откуда вылезла и сама Нина.

– Одиннадцать на часах! – возмутился Влад.

– И что, можно приличным людям утро портить, еще и потаскуху эту с собой притащил! – кивнула Нина на Катю. – Что, уже поди и с ним кувыркалась, а?

Катя побледнела и слилась с ближайшей березой.

– Ой, батюшки, – охнула Степанна, прикрыв рот руками.

Влад молча подошел к окну Нины и зло уставился на нее.

– Ой, а что, ты не знал, как эта шлюха с женатым мужиком таскалась, – с удовольствием орала на весь двор Нина, глядя, как у Влада глаза наливаются кровью и сжимаются кулаки.

– Влад, – подскочила Катя, – пойдем, ну ее, – попыталась оттащить его от окна.

– Ой, добренькая нашлась. Детоубийца, – зло прошипела Нина.

Катя буквально сползла по Владу на подкосившихся ногах.

– Ох, злыдня ты, Нинка, – запричитала баб Нюра.

– А знаешь, Нина, – спокойно сказал Влад, поймав Катю, – права баб Нюра, нет мужика – вздорный характер у бабы.

Нина побагровела от злости.

– Не завидуй! – бросил он ей. – А детей мы еще сделаем, но хотя бы любить будем в отличие от тебя.

– Батюшки, – охнула Степанна.

– Гаденыш, – рассвирепела Нина, плеснув Владу в лицо воду из стакана, и захлопнула окно так, что стекла задрожали.

Катя бросила вытирать Владу лицо от воды.

– Спокойно, девочки, – игриво подмигнул Влад Кате и Степанне, – сейчас мы ей покажем, – скрылся он в подъезде.

Катя и баб Нюра словно вкопанные остались стоять с открытыми ртами. Через пару минут Влад появился с баяном в руках. «Девочки», опешив, наблюдали за ним. Парень поставил на тротуар табуретку, сел и гаркнул зычным голосом:

– Соседи, ну что, праздник устроим! – растянул он меха.

– Дед научил, – подмигнув, пояснил он обалдевшей Кате.

– Частушки или военные? – снова нараспев заорал Влад.

– Частушки, – послышалось задорно от соседей, которые высыпали на балконы, услышав скандал.

Влад собрал меха и затянул:

– Мимо тещиного дома я без шутки не пройду, то я ей…

Соседи с балконов хором подпели в рифму. Катя залилась смехом на пару со Степанной.

– Поехали дальше! – скомандовал Влад и заиграл громче.

– Я сейчас милицию вызову, – заорала Нина во все горло.

– Участковый одобрил концерт, – послышалось с соседнего балкона.

– Есть, товарищ участковый, – растянул меха Влад, а соседи начали во все горло орать частушки. Подтянулись люди и из распахнутых окон. Катя хохотала до слез.

– Хороший он парень, – сказала ей Степанна, – с таким не пропадешь. Ишь как за твою честь заступился и Нинку не унизил, – улыбнулась она.

Катя лишь смотрела на Влада влюбленным взглядом, прислонившись к березе.

Минут через двадцать двор перешел на застольные песни, потом на военные, правда, пела в основном Катя, у которой оказался совершенно потрясающий голос, а соседи дружно аплодировали. Но приехавший через час патруль все же вежливо попросил прекратить концерт, на что соседи дружно и не совсем цензурно высказали недовольство Нине под смех полицейских.

* * *

– Баб Нюр, – командовал Влад, подойдя к окну, пока Катя укладывала пакет с едой в машину, – мы к родителям на дачу на недельку, ясно? Десятого мая уже вернемся. Так, продукты я все вам купил, – задумался он.

– Да все нормально, внучек, ты продуктов мне набрал, на месяц хватит! – весело отмахнулась Степанна.

– Если что, сразу звоните, хорошо? – хлопотала Катя у окна. – Я приеду.

– Да отдыхайте, беспокойное хозяйство, – хохотала старушка.

– Поеду любимую девушку с родителями знакомить, – подмигнул Влад и приобнял Катю.

– Ой, пирожки-то, пирожки возьмите, – запричитала Степанна, протягивая пакет пирожков. – Тут твои любимые, милок, с картошечкой и грибами, Катюшины с повидлом яблочным и с мяском я сделала, вкусные.

– Баб Нюр, да что ж вы не бережете-то себя, – взял Влад пакет.

– Да мне в радость, внучек, – протянула Степанна руки к Владу, обхватила за щеки и поцеловала. Влад чмокнул старушку в ответ.

– Берегите себя, – помахал он ей, сел в машину и поехал.

– Береги вас господь, ребятки, – перекрестила их старушка и долго смотрела вслед.

* * *

– О, явился, не запылился, – закричала Нина, когда Катя скрылась за железной дверью, а Влад выгружал сумки на лавочку у подъезда.

– И тебе не хворать, – усмехнулся Влад, находясь явно в приподнятом настроении.

– Хорошо отдохнул? – не унималась Нина.

– Отлично просто, так что не старайся, – улыбнулся Влад.

– Ты вот отдыхал, а баб Нюра-то померла, – с укором выдала она Владу.

– Неудачная шутка, – съязвил он, но обернулся на опустевшее окно.

Влад завис на мгновенье, улыбка тут же сошла с лица.

– Да уж схоронили, – с сочувствием из-за спины сказала Людмила, мать Нины.

У парня ком подкатил к горлу и перехватило дыхание.

– Влад, – подошел участковый, который видел, как припарковалась машина, и похлопал его по плечу. Тот лишь отрицательно замотал головой.

– Просмотрел бабку, – послышалось из окна.

– Да свали ты, – гаркнул участковый. – Совсем с катушек слетела на этом карантине, – обратился он к бледному Владу.

– Когда? – выдавил тот из себя.

– Четвертого числа, на следующий день, как вы уехали, – ответил участковый. – Я заметил, что она в окно не смотрит, ну и… нашел, – запнулся он.

Влад без сил опустился на лавочку и зажал рот рукой.

– Извини, телефон твой не нашли, ну сам понимаешь, – пожал плечами полицейский.

Влад лишь качнул головой.

– Вирус? – сдавленно поинтересовался Влад.

– Да кто его знает?! Врачи записали, что да, хотя я и сказал, что она не болела. А вскрытие делать не стали, старая, мол, увезли и в крематорий – разговор короткий, – бессильно махнул участковый. – Держись, парень, – хлопнул он Влада по плечу и отошел.

Влад сжал пальцами переносицу, чтобы остановить накатывающие слезы, в груди все сжалось в комок. Он поднял лицо навстречу теплому майскому ветерку и ласковым лучам солнца, скользившим по коже. Влад открыл глаза, услышав шелест листьев сирени, которую сажал еще муж баб Нюры, на рождение первого внука. Это уже окрепшее дерево стало невольным свидетелем жизни всей ее большой семьи.

Сирень набирала цвет, источая едва уловимый, непередаваемый аромат, безмолвно наблюдая за сменяющими друг друга закатами и рассветами, зимами и веснами, вспыхивающими и угасающими жизнями…

Елена Нестерина

Сними маску

(драматический диалог)

Два экрана телефонов.

Программа «WhatsApp».

О н а (пишет): Првт!

О н (пишет): Привет!!!

О н а (пишет): Позвоню?

О н (пишет): Напиши. Мне тяже… (стирает написанное. На экране – входящий вызов).

О н а: Привет! Мне неудобно, но, пожалуйста, вы извините – но кто это?

О н (сухим сдавленным голосом): Катя, привет, я Даня. Мы познакомились, списались, но так и не…

О н а: Даня, прости-пожалуйста-очень-неудобно-я раньше-так никогда-не стала бы-блин… Приезжай.

О н: Включи видео.

О н а: Нет-нет. Я в повязке.

О н: Я в маске. Считай, уже приехал.

О н а: А! (Выключается экран, звонок переходит в видеозвонок. Она с повязкой на глазу, вторым глазом всматривается в экран, видно, что она промахивается взглядом мимо собеседника. Он лежит на больничной кровати, на лице голубая медицинская маска.)

О н а: Меня выписали.

О н: Меня положили.

О н а: Куда?

О н: В инфекционное отделение.

О н а: Планово?

О н: Предсказуемо.

О н а: Не поняла (пауза). А мне успели сделать только один глаз. Всех плановых выписали. Сказали вызвать на дом волонтеров – они купят еды. А я их боюсь. Думаю, наберу хоть кого из телефона. А ты болеешь… эпидемией? Что, правда все болеют? Ты говори, говори!

О н: Ты говори…

О н а: Мне плохо слышно. И плохо видно… Сними маску.

О н: Рекомендовано находиться в маске. И я сейчас такой – не очень…

О н а: Два общих наркоза, две недели без телефона – я выписалась в какую-то новую реальность. Родители в Томске, я тут одна. Но жива, а ты болеешь… Думала, что буду самая беспомощная: холодильник пустой, я ни фига не вижу. Но ты серьезнее выступил.

О н: Я напишу друзьям – тебе все привезут. Я смотрю на тебя. Говори.

О н а: Мне теперь как-то… (пытается себя улучшить). Как я выгляжу, когда смотрят… Нет, ты говори!

О н: Сейчас (телефон движется к одеялу, экран становится темным. Он кашляет. Миг тишины, его лицо возвращается на экран). Все нормально.

О н а: Ты такой добрый, меня успокаиваешь. А я бы тебе и не позвонила, если бы не…

О н: Но ты позвонила.

О н а: Я буду тебя ждать. Я хочу, чтобы ты выздоровел! Но блин, блин… Если я чего-то очень хочу – получается наоборот!

О н: Приятно, что ты меня ждешь.

О н а: Лучше б не ждала. Давай поссоримся. Обзови меня.

О н: Зачем?

О н а: Чтобы я на тебя разозлилась и спокойно бросила. Без сожаления. Я брошу, не буду изо всех сил хотеть, чтобы ты выздоровел, – и ты выздоровеешь!

О н: Ты смешная.

О н а: Обхохочешься. Серьезно – давай поссоримся, я про тебя буду думать плохо. А как выпишешься – сразу звони. Я вернусь.

О н: Тогда помоги всем.

О н а: Как?

О н: Думай плохо про всех, кто болеет. Ругай.

О н а: Сдохните все, сдохните! Это говорю я, девушка, у которой никогда не исполняются желания! Кто болеет – сдохните! Так?

Голос за экраном, звук подъезжающего штатива с капельницей: «Вы что там – сатанистов смотрите? Сейчас укол – и будем со спины поворачивать, подышим. Выключайте телефон, или отберу».

О н: Дождись меня! Я думал – ну уж как получится, выживу – не выживу. А тут ты. У меня желания сбываются, значит.

Г о л о с з а к а д р о м: Совесть есть?

О н а: Или, может, молиться? (На его экране видно, как она, всматриваясь, водит телефоном мимо лица). Я потерялась, я не могу поверить, что все это на самом деле…

О н: Отвернитесь на минутку. (На ее телефоне видно, как он садится, снимает маску и смотрит в экран, улыбается.) Видишь меня? Смотри в середину экрана. Еще центрее. Я здесь. Ты меня дождешься?

Г о л о с з а э к р а н о м: Любовь после выписки!

На ее экране видно, как рука в резиновой перчатке и рукаве защитного халата берет телефон, он плывет по воздуху, со стуком кладется на поверхность – и теперь в его обзор попадает движение середины тела медработника и негромкая возня.

О н а: Але, але! А, все… (Бросает телефон на диван, на его экране по-прежнему мелькание халата и звуки манипуляций. На экране его телефона видно статичную картинку – потолок и кусок обивки. Она сидит где-то рядом на диване, иногда вскакивает и вновь садится – и тогда ее телефон качается, а изображение на экране телефона его прыгает.) А-а-а! Да что ж такое? Пусть все будет как раньше!!! Нет – теперь не сбудется, раз пожелала. Хочу, чтоб зрение вернулось. Не хочу, чтоб зрение вернулось. Как – не хочу? Хочу! А-а-а… Я хочу, чтобы у меня перестали сбываться желания. Нет, хочу, чтобы начали сбываться. Суки-твари, давайте, сбывайтесь! Чтобы эпидемия ушла, карантин отменили. Чтобы все были здоровы, все были здо-ро-вы… Да блин. Нет. Не хочу, чтобы меня ждали из жалости, слепую дуру. (Хватается за голову, паника.) Зачем он мне нужен, зачем он мне нужен? Он меня бросит – я буду страдать. А вдруг он умрет? Там же все умирают. Или не все? Два наркоза – и я все пропустила. Он меня не из жалости, это я его из жалости. Нет, я хочу, чтоб он был здоров! У-у-у, мамочки… Да, хочу. (На экране его телефона видно, как она хватает свой телефон, подносит к губам, губы видно крупным планом.) О’кей, Гугл: «Самая сильная молитва о здоровье». О’кей, Гугл! (Палец стучит по экрану.) Завис, собака? О’кей, Гугл, молитва о здравии! Ну что такое? О’кей, Гугл…

Она не видит, что вместо поисковой службы на ее экране телефон перемещается по воздуху. На экране появляется лицо ее собеседника.

О н: Алло! Ты здесь?

О н а (вздрагивает, телефон ее тоже приближается, ее лицо с заплаканным глазом появляется в его экране): О’кей… То есть да! Я здесь!

О н: Ты хорошая. (Машет рукой с «бабочкой» капельницы в тыльной стороне ладони). Спасибо, что дождалась.

О н а: Я жду, жду. Тебя вылечат!

О н (голос еле слышно, он засыпает): Тебе позвонят мои друзья. Скажи, чего привезти. А сейчас говори. Пожалуйста. Если усну – это не я, лекарство…

О н а: Как сделаю операцию на второй глаз, давай будем ездить смотреть разные города. Подмосковье. Я полмира облетела, а это все рядом – но времени было жалко, думала, еще успею… Слова такие, слышишь, древние: Зарайск, Кашира, Черусти… Что там, в этих Черустях? Болота, глушь? Надо успеть – теперь обязательно…

Он смотрит в экран, глаза его потихоньку закрываются. Звук ее голоса постепенно затихает, оба экрана уходят в затемнение.

Наталия Полянская

Здравствуйте, коллеги!

Ноутбук звякнул, оповещая о начале конференции. Лена проверила, плотно ли закрыта дверь (двери были пожилые и имели мерзкую стариковскую привычку открываться от сквозняка), отряхнула пижамные штаны, быстро пригладила волосы и плюхнулась на диванчик. Стена за диванчиком была единственной, которую можно показывать людям по ту сторону экрана: покрашенная еще в незапамятные времена светло-голубой краской, поутру она ловила солнце, и казалось, будто Лена сидит на своей вилле где-нибудь в Испании, а не в московской квартире. Эх, где та Испания, и удастся ли теперь ее повидать…

Коллеги постепенно подключались к конференции, махали ладонями, зевали и подтягивали поближе чашки с кофе. Бодрый шеф, уже две недели как установивший режим «карантин карантином, а летучка в девять», был законченным жаворонком и не понимал нужд сов, которым в кои-то веки выпала возможность отоспаться впрок. Лена подозревала, что большинство коллег точно так же, как и она, сидит в пижамных штанах, лишь для приличия нацепив сверху офисную блузку или рубашку. У Воронцова такой вид, будто он проснулся десять минут назад и еще не осознал, на каком он свете, а рыжая бухгалтер Лисичкина причесывалась второпях и не успела укротить все буйные локоны. Теперь они смешно торчали у нее из прически, делая Лисичкину похожей на Пеппи Длинныйчулок.

Шеф подключился ровно в девять, и его до неприличия радостный голос разнесся по кухне:

– Здравствуйте, коллеги!

Лена поспешно уменьшила громкость и прислушалась к происходящему в квартире. Вроде тихо.

Коллеги попытались изобразить на лице радость встречи – по большей части, безуспешно. Только Игнатьев сосредоточенно кивнул. Он был в рубашке и пиджаке, хоть и без галстука, и это в девять утра в собственной квартире! Впрочем, от Игнатьева и не такого можно ожидать.

– В этот прекрасный день, – начал утреннюю речь шеф, и Лена невольно покосилась на окно, за которым ехидно шел холодный дождь, – я рад сообщить вам, что, по сравнению с прошлой неделей, мы достигли определенных успехов. Сейчас, когда люди уже немного адаптировались и подумывают, чем заняться, покупка бытовой техники становится все выше в списке приоритетов. Люди готовят дома, а значит, размышляют о приобретении новых микроволновок. Появилось время погладить белье, а значит, нужен новый утюг… И так далее. Давайте послушаем нашего прекрасного руководителя отдела продаж, Елену Павловну. Елена Павловна, вам есть что нам рассказать?

– Доброе утро, – Лена улыбнулась коллегам. Из комнаты донесся какой-то стук, и Лена невольно вздрогнула, однако улыбку удержала. – Пожалуй, да. Давайте пробежимся по цифрам…

Она быстро перечислила успехи отдела продаж за прошедшую неделю: утюги, действительно, уверенно продавались, лишь ненамного опережая пылесосы, однако пальму первенства среди малой бытовой техники нынче взяли напольные весы. И неудивительно. Сидя дома, все жуют – кто стресс заедает, кто не может спокойно пройти мимо холодильника, кто наконец дорвался до подаренной еще на свадьбу книги рецептов и экспериментирует с итальянской кухней… Результат очевиден: надо срочно взвеситься, чтоб осознать масштабы бедствия. Кто знает, какие трагедии разворачиваются за покупкой обычных напольных весов…

О трагедиях Лена, конечно, говорить не стала. Кому-то плюс три кило, а кому-то плюс восемнадцать процентов к продажам.

Коллеги оживились.

– Это значит, можно рассчитывать на премию? – спросила одна из менеджеров, молоденькая Ирочка, когда Лена закончила говорить.

– Э-э… Нет пока, – шеф был честен. – Времена, сами понимаете, суровые, ситуация меняется каждый день. Давайте посмотрим, что будет дальше, и если все пойдет так же, как сейчас, премию выплачу. Честное комсомольское.

Шеф успел побывать комсомольцем еще до развала СССР, почему-то очень этим фактом гордился и данное слово никогда не нарушал. Коллеги оживились еще больше: значит, премии таки будут, просто немного попозже.

– А вот у меня вопрос к Елене Павловне, – заговорил Игнатьев, и Лена непроизвольно поморщилась. Ну, сейчас начнется. – Когда мы наконец завизируем те акты, которые должны были подписать еще месяц назад?

– Егор, вы же понимаете, – сказала Лена, еле справляясь с раздражением, – карантин. Как только немного ослабят условия, мы встретимся в офисе и все подпишем.

– Во-первых, не карантин, а самоизоляция, – принялся загибать пальцы Игнатьев. – Во-вторых, как я уже неоднократно упоминал, у меня есть пропуск для передвижения по Москве. Я мог бы подъехать прямо к вам, и вы бы поставили подпись. Это дело на пятнадцать минут.

– Спасибо за предложение, Егор, но нет. У меня есть пожилые родственники, я с ними общаюсь, а потому предпочту пока ни с кем не контактировать.

– Я в перчатках и маске, и…

– Так, коллеги, – прервал их шеф, терпение которого иссякло: этот разговор в различных вариациях повторялся каждое рабочее утро, – давайте вы будете решать свои проблемы с подписями после совещания. Акты ваши, насколько я помню, не срочные. Егор Сергеевич, это ведь может подождать?

– Может. Но не должно.

– Значит, подождет, – отрезал шеф. – Переходим к следующему вопросу.

Лена вполуха слушала, как начальник рассуждает о перспективах роста в условиях коронавирусного кризиса, смотрела на изображение Игнатьева на экране и думала: почему этот человек такой невозможный? Вот что мешает расслабиться, временно забить на сроки и правила и получать удовольствие от удаленной работы, как все? И даже упрекнуть его особо не в чем…

Несмотря на категорическое занудство (а может, как раз благодаря ему), Игнатьев был отличным менеджером по продажам. Лена подозревала, что часть клиентов покупает малую бытовую технику, лишь бы поскорее от Егора отвязаться, однако остальные обычно слушали его, раскрыв рот. Из-за своей дотошности Игнатьев, как говорили коллеги, «докапывался» буквально до каждой единицы товара, выучивая инструкции чуть ли не наизусть и до последнего винтика зная, как работает машинка для снятия катышков или пароочиститель. И при этом Егор обладал редким качеством: мог все это понятным языком объяснить даже самой недалекой дамочке, задающей поистине идиотские вопросы. В общении с клиентами Игнатьев вооружался терпением, которое почему-то сбоило, когда речь заходила о коллегах. Оставить кого-то в покое, если Игнатьеву что-то нужно? Да никогда. Все давно уже выяснили, что проще сделать, что он хочет, чем объяснить, почему это можно отложить.

Но сейчас Лена сдаваться не собиралась. Пожилые родственники в ее жизни – чистая правда, и встречаться с кем-то, пока вокруг пандемия, Лена не будет. Себе дороже.

Летучка плавно сошла на нет, шеф распрощался и пожелал всем хорошего рабочего дня, а Лена, не дожидаясь, пока Игнатьев откроет рот и заведет волынку «а вас, Штирлиц, я попрошу остаться», поспешно выключила приложение для конференций. Вот так. Может, у нее проблемы со связью. Малодушно, однако иного выхода нет: ночь выдалась тяжелой, и Лена меньше всего хотела сейчас слушать излияния Егора по поводу совершенно не важных актов.

В квартире стояла тишина. Прислушиваясь к ней, чтобы чутко уловить, если что-то изменится, Лена сварила себе вторую чашку кофе и, ожидая, пока он остынет, подошла к окну. Дождь не прекращался. Потоки воды заливали унылый двор, еще не успевший зазеленеть в середине апреля. В такую погодку хочется забраться под одеяло и спать, спать до бесконечности, и Лена так бы и сделала, но понимала: даже и начинать смысла нет. Все равно ее разбудят. Может, удастся сегодня лечь пораньше…

Кофе был вкусный, купленный еще до карантина в маленьком магазинчике, который Лена обожала и часто забегала туда после работы. Там продавались чаи с запахами жасмина и зеленого кактуса, кофе с привкусом бельгийских вафель или французского шоколада и изумительные маленькие конфетки, тающие на языке. Лена хвалила себя, что перед началом самоизоляции, примерно представляя, как все будет, сделала большой запас любимых лакомств и напитков. Теперь эта хомячья кладка спасала каждый день, напоминая о той нормальной жизни, что простиралась за пределами старой трешки в спальном районе. Где-то там остались веселые люди, с которыми можно сходить в кафе, и огромные книжные магазины с миллионом полок (смотри, читай, выбирай!), и лавочки на бульварах, и воскресные спектакли… Та жизнь, которую удавалось вести и неизвестно, когда еще удастся.

Лена глубоко вздохнула, отпила глоток кофе (сегодня – «Сливочная помадка»!) и тряхнула головой, прогоняя хандру. Нечего сопли распускать, ситуация от этого не изменится. Пока тихо, нужно готовить завтрак и работать, а там посмотрим.

Она быстро составила посуду в посудомойку, вытерла стол, проверила, что есть из продуктов в холодильнике. На пару дней хватит – а это значит, что доставку нужно заказывать уже сегодня. Курьеры перегружены, поэтому не факт, что привезут в тот день, когда тебе хочется. Эх, поздно спохватилась…

Работу тоже никто не отменял. Лена быстро соорудила себе многоэтажный бутерброд, со стоном откусила от него кусок и, жуя, взялась за разгребание рутины. Подчиненные писали вопросы в общий чат, нужно было разобраться, где сгинула партия утюгов, и зарядить кого-нибудь, кто сегодня на складе, сверить наличие товаров с интернет-магазином. Периодически Лена прислушивалась к происходящему в квартире, однако там стояла тишина. Неужели повезет и хотя бы полдня удастся проработать спокойно…

Звонок в дверь раздался часа через два. Лена аж подпрыгнула. Она лихорадочно перебрала в уме тех, кто мог к ней заглянуть: курьерской доставки на сегодня не ожидалось, друзья все сидят в самоизоляции, а у соседки ключи. И соседка непременно позвонила бы по телефону, прежде чем прийти, она знает, что нельзя так вламываться. Свидетелей Иеговы и продавцов пылесосов «Кирби» удачно разметал коронавирус, а значит… Плюнув на предположения и мысленно ругая нежданных гостей на чем свет стоит, Лена побежала открывать. Не дай бог, продолжат трезвонить.

В глазок был виден мужчина в добротной кожаной куртке, джинсах, медицинской маске и перчатках; под мышкой он держал толстую папку. Прежде чем визитер успел снова нажать на кнопку звонка, Лена распахнула дверь.

– Вы что, сдурели?! Зачем вы приехали? Откуда узнали мой адрес?

– Елена Павловна, – произнес незваный гость голосом занудного Игнатьева, – я привез акты на подпись. Это больше нельзя откладывать. Ваш адрес мне дал шеф.

Лена судорожно оглянулась назад. Ей показалось, или из комнаты донеслись какие-то звуки? Нет, нет, ведь так хорошо день начинался!

– Егор! – прошипела она. – Вы совсем с ума сошли?

– Елена Павловна, – завел Игнатьев, – я с начала самоизоляции сижу дома…

– Кто бы сомневался!..

– …И сейчас намерен соблюдать социальную дистанцию. Видите, я в перчатках, и руки дезинфицировал. А ехал на своей машине. Я максимально нас обезопасил, и я…

– Вы не уйдете? – тоскливо спросила Лена, прислушиваясь к происходящему за спиной – а там совершенно точно что-то происходило! – Вы же так просто не отвяжетесь, да?

Игнатьев покачал головой. Глаза над маской были упрямые и синие-синие. Лену всегда поражало: как такому человеку могла достаться приятная внешность и космические глаза?

– Ладно, входите, только быстро и тихо, – она отступила назад, пропуская Игнатьева к вартиру. – Проходите на кухню, я сейчас.

Если Егора и удивили ободранные обои в коридоре, покосившийся шкафчик и свисающая на коротком проводе лампочка, он никак этого не показал. Прошел следом за Леной на кухню и покорно остался сидеть там на стуле, пока она ходила в комнату.

Вернувшись, Лена плотно прикрыла за собой дверь (проклятые сквозняки) и велела Игнатьеву:

– Давайте сюда бумаги. Почему вы не предупредили меня, что приедете?

– Вы бы сказали мне не приезжать.

– Сказала бы. – Лена открыла папку. Актов накопилась целая гора. – Чтобы это было в первый и последний раз, Егор. Я не шучу. – Она бросила на него короткий взгляд и вдруг сжалилась: – Снимите маску, я верю, что вы не заразный.

– Работа должна делаться вовремя, – проговорил Игнатьев, оттягивая маску на подбородок. – И никакая паника этому не помеха.

– Я вижу, – саркастически заметила Лена, нашла на столе ручку и принялась просматривать и подписывать акты один за другим.

Повисла пауза. Лена ставила подпись, чайник добулькал и затих, на подоконник уныло капало, а Игнатьев втихаря оглядывался. Лена видела, как он медленно поворачивает голову то вправо, то влево, словно слон в зоопарке. Наверное, пытается соотнести образ всегда подтянутой, строгой начальницы с идеальной прической и в деловых костюмах с этим домом – коридором, где обои свисают со стен сухими бумажными языками, простенькой кухней, где мебель не менялась миллион лет, и странными запахами, которые не может перебить даже запах кофе.

Лена дошла уже до середины пачки и надеялась, что сейчас вот закончит, выставит Егора пинком под зад, и обойдется, но нет, не обошлось. Из комнаты донесся вой – нечто среднее между криком бобра и ржанием обиженной зебры. Игнатьев вздрогнул и чуть не свалился со стула.

– Э… это что?

– Сидите тут, – бросила Лена и быстро вышла из кухни. Игнатьев остался сидеть, вытягивая шею.

Лена вернулась через несколько минут, но дверь на сей раз оставила открытой – бесполезно уже закрываться. Наоборот, надо следить за ситуацией, а то мало ли…

– Ле-е-е-ена… – донесся шелестящий зов из комнаты, и Егор ошарашенно посмотрел в том направлении. – Ле-е-е…

– Не обращайте внимания, – вздохнула Лена и снова взялась за ручку. – Это не нашествие зомби, а всего лишь мой папа. Вы явились и его разбудили, – не удержалась она от шпильки – вполне справедливой, на ее взгляд. – А так спал бы до обеда и дал мне поработать.

Игнатьев молчал и вид имел пришибленный. Потом спросил осторожно:

– Он… болеет?

– У него деменция, – сказала Лена ожесточенно и положила ручку. – Слушайте, Егор, ну что вы, в самом деле! Вы думаете, я не хотела вас видеть потому, что мне так противно акты подписывать или я такая необязательная? Обычно мы решаем все вопросы на работе, а в том, что я вас к себе не звала, имелся определенный смысл. Понимаете?

– Почему вы просто не сказали? – тихо спросил Игнатьев.

– Потому что мы с вами коллеги. Коллеги, которые практически не общаются вне работы, исключая корпоративы. Мы не делимся личными сведениями, а уж об этом, – она махнула рукой в сторону комнаты, откуда непрерывно неслось заунывное «Ле-е-е-ена», – я вообще никому не хочу рассказывать. И, между прочим, я о вас тоже ничего не знаю – вдруг у вас жена, дети и три собаки.

– Нет у меня жены и трех собак! – Он помолчал и неожиданно добавил: – Кошка есть. Трехцветная.

– А у меня папа с деменцией в агрессивной стадии, – буркнула Лена. – Этот проклятый коронавирус спутал дом с работой. И вы спутали, Егор. Хорошо, что у папы сегодня тихий день, по всем признакам. Если бы вы приехали, разбудили его и он кинулся на вас или меня с кулаками, было бы неудобней.

Глаза у Игнатьева были по пять рублей.

– Елена Павловна… Простите меня, пожалуйста. – Он впервые на памяти Лены выглядел растерянным, и ей вдруг стало его жалко. Она-то более-менее привыкла к домашнему аду, а люди благополучные обычно пребывают в шоке. – Я не знал и повел себя неправильно.

Лена молча кивнула.

– Могу я спросить?.. А почему он не в больнице или не в центре по уходу? Сейчас же много таких.

– Много. И стоят они тоже очень много, Егор. Мы пока не тянем. – Лена снова взялась за ручку: надо подписать эти акты и выставить Игнатьева. – Обычно я плачу соседке, она раньше работала сиделкой именно в таком заведении, папа ее знает, ведет себя при ней более-менее адекватно. А сейчас с этой самоизоляцией за ним присматриваю, конечно, я.

Она не стала рассказывать Игнатьеву подробности – ни о ночных буйствах и порывах отца выйти в дверь или в окно, ни о том, как он портит вещи, отдирает обои со стен и кидается посудой (поэтому на кухонных шкафчиках стоят замки, а еду папе дают исключительно в пластике), как иногда просто воет на одной ноте, а временами, глядя на Лену совершенно разумным взглядом, шепчет: «Леночка, как же так? Леночка, я потерялся». И в такие моменты она его обнимает, и ей хочется хоть как-то ему помочь, облегчить его мучения, убрать ужас из его головы. Это же папа, который носил ее на руках и завязывал бантики, когда мама ушла. Плакал и криво, но завязывал.

– В общем, так, Егор, – сказала Лена, ставя последнюю подпись и закрывая папку, – вот ваши акты, и прошу вас больше мне пока визитов не наносить. Увидимся с вами в офисе после того, как карантин закончится, а до этого давайте общаться виртуально, благо все возможности для этого есть. Договорились?

Игнатьев кивнул и поднялся. Лена проводила его до двери, сухо попрощалась, заперла, привычно проверила замки, спрятала ключ и заглянула к папе в комнату. Там вновь было тихо. Отец, измученный ночной тоской, снова уснул, и Лена оставила дверь приоткрытой – если проснется, услышит.

Можно выпить еще кофе, хотя, кажется, он скоро из ушей польется. Но хороший кофе помогает, а если выбрать какой-нибудь шоколадный, так и вовсе развеселит. И пару конфет, после визита занудного коллеги это просто необходимо. Лена покосилась на ноутбук: надо бы работать, но уже почти два, пусть будет обеденный перерыв! И плед на диване в комнате, и чашка рядом, и полчаса интересной книги. Провалиться в другой мир, где остроухие эльфы только что наваляли подлым оркам, и узнать, что там сталось с принцессой Аринэль, сбежавшей из дома под покровом ночи…

Когда Лена дошла до момента, где Аринэль повстречала, по всей видимости, свою любовь и тут же врезала этой грядущей любви от всей души, раздался тихий стук. Это не папа – тот по-прежнему спал. Может, соседка? Иногда она сослепу прятала ключи неизвестно куда и тогда негромко стучала.

Но нет.

– Вы что? – спросила Лена, открывая дверь перед Игнатьевым. – Забыли что-то?

Егор покачал головой.

– Елена Игнатьевна, – произнес он тихо и покосился на коридор за ее спиной. – Вы меня простите, пожалуйста. Мне очень стыдно. Вот, я принес продуктов, вам, наверное, нужно. И если за лекарствами нужно сходить или за памперсами, я могу. Я знаю, как бывает. У меня бабушка в прошлом году умерла, лежачая. Она не со мной жила, но все-таки…

– Егор, не оправдывайтесь, пожалуйста, – попросила Лена. Ей было неловко. – И ничего не нужно, я сама…

– Мы все сами, – кивнул Игнатьев. – На работе поздоровались, дела поделали и по домам бежим, не знаем, кто чем живет. Может, оно как-то… неправильно, а, Елена Павловна? Вам же тяжело, а я хочу помочь. Не из-за чувства вины. Просто так.

Лена смотрела на него.

Ей сто лет никто посторонний не хотел помочь – даже соседка-сиделка занималась своим делом, потому что Лена платила ей приличную сумму в месяц, гораздо больше соседкиной пенсии. Лена не жаловалась и не ждала, что ей кто-то что-то должен, и никого не собиралась ничем нагружать. Друзья иногда помогали, но сидеть с отцом все равно никто не станет. А теперь на пороге стоит ее коллега Егор Игнатьев, у него незнакомое, странно притягательное выражение лица, из пакета трогательно торчит пучок укропа, и Лена вдруг ощутила его не сотрудником из-за соседнего стола, а человеком.

– У меня есть кофе, – сказала она. – Называется «Сливочная помадка». Вы любите ароматизированный кофе, Егор?

Игнатьев еле заметно улыбнулся и ответил:

– Люблю.

Татьяна Тронина

Ангел

Когда новости стали совсем уж пугающими и все вокруг заговорили о том, что зловредный вирус скоро доберется и до наших мест, Жанна решила всерьез заняться проблемой выживания.

Она и раньше стремилась уберечь себя от всевозможных напастей, которые подстерегали современного человека на каждом шагу. Мошенники, аферисты, альфонсы, недобросовестные производители… Опасностей не перечесть. Но максимум из возможного Жанна старалась сделать. Никогда не отвечала на незнакомые номера по телефону. Читала все то, что было написано в различных договорах мелкими буквами. Не верила обещаниям в рекламе. Изучала состав продуктов на этикетке. Пересчитывала по нескольку раз коммунальные платежи. Не разговаривала с незнакомыми людьми, а всех знакомых – «мониторила» через социальные сети. Близких подруг у нее не было, с коллегами Жанна не дружила. Людям нельзя доверять! Мало ли что…

Надвигающийся вирус отличался особой опасностью, но обещали – если предпринять все необходимые меры, то заражения можно было избежать.

Жанна купила все, что могло ей понадобиться во время ее изоляции от мира. Консервы, масло, крупы – в первую очередь, конечно, гречку… Замороженными полуфабрикатами забила морозилку, наставила штабеля питьевой воды в коридоре (а вдруг?!). Бытовой химией заполнила кладовку. Рулоны туалетной бумаги расположились на платяном шкафу. Лекарства! Жанна никогда особо не болела, но а вдруг… Средства «от головы», «от живота», всевозможные витаминки! Всем этим она тоже запаслась.

Когда объявили изоляцию официально, Жанна была уже во всеоружии. Запасы она сделала и теперь могла спокойно запереться ото всех дома – примерно на несколько месяцев. Возможно, даже и на более долгий срок, поскольку на самый крайний случай Жанна припасла еще большую коробку с пакетиками лапши быстрого приготовления. Со вкусом курицы и со вкусом говядины, так что тем самым даже разнообразие какое-то соблюдалось…

Поначалу все было спокойно. Но потом объявили о первом заболевшем в городе, затем о втором… Новости с каждым днем становились все страшнее и страшнее.

Жанна даже лишний раз старалась окно не распахивать, поскольку мимо, под окнами первого этажа, ходили люди. Мало ли, чихнут в форточку… И все, пиши пропало тогда, все усилия насмарку.

Однажды в дверь позвонили. Жанна заглянула в «глазок» – там стояла соседка. Жанна открывать дверь не стала, просто крикнула, что той надо?

– Жанна, милая, я уезжаю в деревню, надолго, если можно, покормите кошку, – крикнула в ответ соседка.

– Какую еще кошку? – изумилась Жанна.

– Да какая-то приблудная, в подвале у нас поселилась. У нее котята скоро родятся. Я ей вечером еды приносила, а дальше как? Все разъехались кто куда, другим жильцам – не до того. Жалко животинку, пропадет ведь…

Жанна не ответила соседке, отступила назад, закрылась в комнате. Она ничего не имела против кормления бродячих кошек и, наверное, в другое время послушалась бы соседку, выполнила ее просьбу. Тем более сейчас кошачья еда есть в любом супермаркете поблизости… И неподалеку – какой-то магазин для животных, там тоже есть корм наверняка. Жадиной Жанна уж точно не являлась.

Но тут вопрос в другом… Как из дома-то выйти? Там же, за порогом, гуляет страшный вирус! А кошка, ну что кошка, может, ее еще кто покормит. Или пусть она сама себе мышку поймает!

Однажды Жанна услышала под окном мяуканье, встала на стул – внизу, рядом, как раз под окнами уехавшей соседки, бродила кошка. Наверное, та самая… Жанне стало не по себе. Кошка все мяукала, и тут Жанна решилась. Открыла банку мясных консервов (ну что поделать, если нет специального корма), положила его в пластиковую миску с ручкой, привязала к ней веревку, открыла окно и спустила миску вниз. Если появится какой-то прохожий – Жанна шмыгнет обратно. Особой опасности, наверное, нет, если вот так выглянуть в окно, всего на несколько секунд…

– Кис-кис-кис! – позвала Жанна и закрыла окно. На душе стало как-то спокойней.

Со следующего дня зарядили дожди со снегом. Погода – в тон творящейся вокруг безнадежной, тяжелой обстановке. И кошка куда-то исчезла, больше не мяукала под окнами, наверное, спряталась в своем подвале от непогоды.

Тем временем новости становились все страшнее и страшнее…

Как-то вечером Жанна услышала, как гремит карниз за окном. Сердце ее сжалось от ужаса – неужели лезут грабители и придется полицию вызывать? Вот они, «прелести» первого этажа… Но сейчас Жанна боялась не столько грабителей, а сколько того, что придется вплотную столкнуться с людьми, которые могут быть носителями вируса.

Но нет, оказалась, ложная тревога. Это та самая кошка бегала по карнизу. Жанна подошла к окну. «Как она сюда забралась? Впрочем, не так уж и высоко, запрыгнула или вон по тому деревцу вскарабкалась… Наверное, надо опять покормить ее», – подумала Жанна и в этот момент увидела, что мокрая от дождя, тощая кошка что-то держит в своих зубах. Что – и не разглядеть сразу. Кошка осторожно положила свою ношу перед окном, на край карниза, а затем прыгнула вниз, в слякотную холодную тьму.

Жанна с недоумением уставилась на комочек, лежащий за стеклом. Вдруг он задрожал и зашевелился. Пополз. «Котенок… Она принесла мне своего котенка!» – мысленно ахнула Жанна. Замерла в полной растерянности, не в силах понять, что ей надо сейчас сделать.

И в этот момент котенок упал вниз, на газон под окном. Жанна дрожащими руками распахнула окно. В лицо ветер бросил ей пригоршню мокрого снега.

Жанна стояла на коленях на подоконнике и вглядывалась в темноту. Непонятно, что там, внизу, – метра два до земли, наверное. Жив ли котенок? Нашла ли его кошка или же она убежала? «Вот мать-кукушка-то!» – с отчаянием подумала Жанна.

– Кис-кис-кис!

Слабый писк снизу.

Жанна спрыгнула обратно в комнату, захлопнула окно. Никакая сила не могла ее выгнать из дома. Там, за порогом, ждет ее неведомая, страшная зараза. Туда нельзя. Выйдешь – умрешь.

«А котенок ведь точно погибнет, если мать за ним не вернется. Один он не выживет, в такую погоду. Он еще слепой и беспомощный!» Жанна решила все-таки выйти. А что, если отнести котенка к соседям? Хотя какие соседи, многих нет дома… Его маленькая жизнь зависит теперь только от Жанны.

Вздохнув обреченно, она накинула на себя куртку, замотала лицо шарфом, натянула на руки перчатки и выскочила из квартиры. По ступеням вниз, затем наружу, на улицу… Котенок лежал на черной земле, припорошенной снегом, и жалобно пищал. Жанна схватила его и побежала обратно.

Дома она осторожно вымыла котенка теплой водой, закутала в теплый платок и положила в коробку из-под обуви. Рядом с ним – бутылку с теплой водой, пусть греется, бедолага. Теперь у котенка есть шанс выжить. А у нее самой?

На следующее утро выяснилось, что незваного гостя (в неожиданно белой шубке, кстати) нечем кормить. Жанна сделала много запасов, а вот молока у нее дома не нашлось! Она не переносила молоко, ненужный для нее продукт…

Чем кормить малыша? Говяжьей тушенкой? Персиками в сиропе? Селедкой в винном соусе? Заварить в кипятке лапшу быстрого приготовления?

Жанна пришла в отчаяние. Получается, она зря рисковала жизнью, что ли? Котенок жалобно пищал, и от этих звуков у нее сжималось сердце. Плача от отчаяния, Жанна оделась. Закуталась в шарф, натянула на себя шерстяные перчатки и опять обреченно вышла в мир. На улицу.

В зоомагазине, что располагался неподалеку, она поведала милой продавщице с усталыми глазами (только их и видно, на лице же маска) о своей проблеме. Что делать, если никогда животных в доме не держала… Продавщица, ее звали Нина, живо приняла проблемы Жанны к сердцу. Рассказала подробно, как выходить котенка, объяснила, как и чем того кормить… Посоветовала лекарства, которые могут понадобиться животному, сейчас и чуть позже. Нина сунула в руки бумажку с номером своего телефона – звоните, если что. Домой Жанна вернулась с полной сумкой покупок.

Настроение у Жанны – было хуже некуда. Все, все пропало. Теперь не скрыться от вируса… Наверное, он прицепился к ней в подъезде или магазине. Да и кошачий малыш, разве он сможет выжить, такой маленький и беспомощный…

Жанна все ждала, когда вирус проявит свои симптомы, но нет, ничего не происходило. Она была жива-здорова, и котенок тоже прекрасно себя чувствовал. Охотно ел, много спал и быстро рос. Он оказался мальчиком, и Жанна назвала его Ангелом. Потому что – белый и пушистый. И вся история с его появлением – какая-то странная, даже немного нереальная. В том смысле, что он заставил Жанну делать то, что она никогда в жизни не стала бы делать.

Жанне очень быстро надоела тушенка с макаронами. Гречку она просто не смогла есть. У гречки – вкус страха и беды. Э-эх, была не была… Жанна, чувствуя себя уже каким-то камикадзе, вышла из дома в очередной раз. В продуктовом она лихо купила себе коробочку голубики. И какой-то зелени. И помидоров с огурцами!

А когда ягоды и овощи кончились, Жанна отправилась в магазин опять. Она уже не боялась. Сшила себе маску, нашла в своих запасах перчатки из латекса…

Ангел рос, у него, наконец, открылись глаза, он много играл. Он оказался веселым, с хорошим аппетитом, ласковым созданием. Помнится, на работе кто-то из коллег сказал в спину Жанне, что она, с ее характером, встретит старость с кошками. Ну что ж, значит, это правда. Одинокая женщина с котом. И что такого… было бы гораздо хуже, если бы у Жанны не появился этот Ангел. А еще Жанна перезванивалась с Ниной, той продавщицей из зоомагазина, и спрашивала у нее советы насчет Ангела. Нина с большим сочувствием относилась к проблемам Жанны. Пожалуй, еще ни с кем Жанна столько не болтала по телефону!

Вот ведь странно. Эпидемия – страшная вещь, а сколько хорошего произошло – у Жанны появился Ангел и подруга – Нина. С которой они уже договорись встретиться, когда закончится «вот это все».

Однажды Жанна проснулась и почувствовала, что ей трудно дышать. Ужасно болела голова. Померила температуру – и едва градусник из рук не выронила от неожиданности… Тридцать девять и пять! Все-таки вирус сумел найти, догнать ее.

Болела Жанна тяжело. Врач, которая приходила к ней на дом, даже хотела отправить ее в больницу. Но Жанна не согласилась – а куда она Ангела денет? Отдать котенка Нине – нет, это заразить свою единственную подругу, получается… Хотя Нина рвалась помочь ей.

– Нет-нет, я пока держусь… Все в порядке! Не надо ко мне приходить. Мне выписали антибиотики, надеюсь, они помогут, – отговорила она Нину.

– И я надеюсь, Жанночка… Мы еще встретимся!

Жанна лежала без сил, на животе, так ей было легче дышать почему-то, а Ангел – забирался ей на спину, сворачивался невесомым клубочком, ровно между ее лопаток. Он совсем не мешал ей.

В один прекрасный день Жанне стало вдруг легче. Она повернулась на бок – и впервые не закашляла. Встала, медленно побрела в ванную… котенок скакал вокруг, он ни на минуту не желал оставлять свою хозяйку одну.

Жанна почти выздоровела, и вот-вот должен был закончиться ее личный карантин. Со следующего понедельника она официально будет считаться выздоровевшей и сможет выйти на улицу. Только одно беспокоило Жанну – Нина почему-то перестала отвечать на звонки.

В понедельник Жанна отправилась к зоомагазину. У входа встретила его хозяйку. Та печально сообщила, что Нины больше нет. Жизнь единственной подруги унес вирус.

Жанна на какое-то время потеряла все чувства. Вернулась домой, к Ангелу. «Смысл… какой во всем этом смысл?» – растерянно думала она, пытаясь понять происходящее. Ангел скакал по ее плечам, играл с ее светло-русыми волосами. Жанна не любила свой настоящий цвет, он ее простил, как ей казалось, она раньше всегда красилась под брюнетку, но какая тут красота, в изоляции…

Она, Жанна, была здорова, и вирус больше не грозил ей. Ей повезло. Она могла ничего больше не бояться. Она – одолела самую страшную напасть, этот зловредный вирус. Все остальное – просто досадные мелочи. Теперь можно не переживать из-за каких-то там мошенников, аферистов, альфонсов и недобросовестных производителей… Но что делать, что делать-то?! Нины нет. Подруге уже не помочь. Зато где-то там есть другие люди, которые даже в магазин не могут выйти, купить себе лекарство – они и то не в состоянии…

Жанна стала волонтером. Прошла инструктаж, ей выписали пропуск, она принялась помогать тем, кто сам не в силах был сходить в магазин, например. Или еще в чем-то нуждался… Жанне было совершенно не сложно все это делать. Она бегала по разным адресам, а вечером рассказывала своему белоснежному питомцу, как прошел ее день.

– Ты знаешь, сегодня одна старушка, когда я в очередной раз принесла ей продуктов на дом, назвала меня ангелом… Ну какой же я ангел! Ангел у нас ты, пушистик. А я – обычная женщина, которой повезло без особых проблем переболеть этой дрянью.

Вовсю цвела сирень в городе. Опустив маску вниз, Жанна как-то стояла в одном из дворов и жадно вдыхала запах цветов.

Зазвонил телефон. Незнакомый номер.

– Алло, – не задумываясь, ответила Жанна, поднеся трубку к уху. – Слушаю вас.

– Здравствуйте, – произнес незнакомый мужской голос. – Вы Жанна? Та самая? Я брат Нины. Виктор. Вернулся… Меня недавно выписали из больницы. Переболел все-таки.

– Понимаю, – ответила Жанна. – Сама через это прошла.

– Нина мне говорила о вас. Как вы нашли котенка, как боялись выйти на улицу… – Мужчина замолчал. Ему явно было тяжело говорить.

– Сейчас я уже ничего не боюсь.

– Я заехал к ней… в ее квартиру то есть. Нашел в ее телефоне ваш номер. Она говорила тогда, в последний раз… что вот… все кончится, и я встречусь с Жанной. А не вышло.

– Да, не вышло, – тоже с трудом произнесла Жанна.

– Давайте… Давайте я исполню ее желание. Я с вами встречусь вместо нее.

– А давайте, – согласилась Жанна.

– Я сейчас там, возле того магазина, где она работала… Подойдете?

– Да, я там минут через десять буду.

Жанна занесла сумку с продуктами и лекарствами одной из своих подопечных и затем отправилась по знакомому адресу. Сердце у нее сжималось, когда она вспоминала о Нине.

Еще издалека она увидела высокого мужчину с букетом чайных роз, в маске. «Это не мне. Это не он. Ну какие цветы, откуда… Это не Виктор».

Мужчина заметил ее, бросился навстречу.

– Жанна? Здравствуйте, Жанна! Это я, Виктор. А это вам, – он протянул ей букет. Потом стянул маску вниз, чтобы Жанна смогла увидеть его лицо. И она – тоже стянула маску вниз, посмотрела на Виктора снизу вверх. Ну а что, они оба смогли победить эту заразу…

Он улыбнулся – печально и почему-то изумленно.

…Потом, много-много позже, вспоминая их первую встречу, Виктор признался ей, что в первый момент Жанна показалась ему самым настоящим ангелом.

Content

Коллектив авторов
Сердечные истории. Сборник

Вера Колочкова Сашкин день

Татьяна Алюшина Карантинные подарочки

Мария Воронова Поздний обед

Ольга Карпович Город одиноких котов

Алена Макеева Лестничная клетка

Елена Нестерина Сними маску

Наталия Полянская Здравствуйте, коллеги!

Татьяна Тронина Ангел