Дар Фредерик

В Калифорнию за наследством

В Калифорнию - за наследством!

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В старомодном черном сюртуке с надписью белыми буквами на спине «Защита французского языка» мужчина выглядел достаточно нелепо. К тому же на голову он нахлобучил шапокляк.

Рядом с ним вышагивал невыразительной наружности тип с двумя ведерками краски: черная — в левой руке, белая — в правой.

Тот, что в сюртуке, высокий и худой, выглядел очень озабоченным; его же компаньон, невысокий, рыжий, с философским взглядом прищуренных глаз казался заторможенным в силу какого-то мозгового недуга.

Странная пара перемещалась стремительно, держа нос по ветру. Неожиданно резко они остановились перед глухим забором, на котором какой-то хорошо информированный умник написал:

«Les cons sont parmis nous»[1].

Видимо, этот правдолюбец страдал пробелами в грамматике и поэтому слово «раrmi» он написал с буквой «s».

Мужчина в шапокляке принялся наводить порядок в грамматическом невежестве, закрашивая последнюю букву белой краской.

— Смотрите, это же Феликс! — заорал Берю.

Так и есть — это наш старый друг Феликс, в прошлом профессор, обладатель самого большого в мире полового члена. Орган подобных размеров может быть разве что у крупных и толстокожих животных. Выйдя на пенсию, этот уважаемый человек решил продолжать свою трудовую деятельность. Он начал демонстрировать свой феноменальный арбаласт на ярмарочных балаганах. Но несмотря на падение нравов нашего общества полиция пресекла просветительскую деятельность нашего профессора, сославшись на то, что подобные представления являются вызовом общественному мнению. Лично мне пришлось немало потрудиться, чтобы уговорить профессора свернуть с ложного пути.

Мы останавливаем автомобиль и окликаем нашего друга.

Он узнает нас, и его аскетическое лицо украшается улыбкой.

— Я знал, что увижу вас! — заявляет бывший профессор, протягивая свою худую руку в перчатке.

— Откуда ты мог это знать, пьяница? — интересуется Толстяк.

— Меня предупредило об этом мое второе «я».

— Что — твое? Повтори!

— Мое второе «я». Оно обычно приносит мне обильную информацию. Я прошел специальное обучение и теперь могу многое предвидеть, особенно когда наступает просветление в мозгу.

— А не поехала ли у тебя крыша, мужик? — волнуется Толстяк.

Мы решаем отметить такое важное событие бутылкой белого вина и поэтому дружно направляемся в бар Пророков, что расположен на противоположной стороне улицы.

Со стороны мы напоминаем странную живописную процессию. Феликс вообще похож на одного из тех шарлатанов из прошлого, которые бродили на ярмарках, вырывая зубы, продавая сомнительные элексиры вечной молодости, приворотные зелья, разные микстуры, альманахи анекдотов и пророчеств. Его «ассистент» выглядит еще импозантней — с двумя ведерками краски и огненно-рыжей шевелюрой, с по-детски чистосердечным выражением своих голубых глаз.

Короткий консилиум с хозяином бистро, и на нашем столе появляется бутылка эльзасского вина.

Мы довольно редко встречаемся с профессором. Это одна из тех странных и загадочных личностей, которая притягивает к себе, с которой приятно общение, но которая не задерживается надолго в вашей жизни. Он принадлежит к той категории людей, которую я называю (прочитав, между прочим, Кипплинга) «коты, которые бродят сами по себе». Появившись у вас, он трется о ваши ноги, мурлычет, лакает молоко, которое вы предлагаете ему, засыпает перед камином, а утром незаметно исчезает, чтобы когда-нибудь появиться вновь. Но вы все равно любите его, понимая, что он никогда не станет ручным, и что его присутствие — настоящая роскошь, на которую он так скуп.

— Что это за личность ты за собой таскаешь? — интересуется Александр-Бенуа, он же Толстяк.

— Моя последняя находка,— откровенничает Феликс. — Маркиз де Лагранд-Буре. Великолепное создание, плод единокровного брака. Как вы могли уже заметить, он находится в слегка заторможенном состоянии. Но это настоящий образец верности, что мне особенно импонирует.

— Не клянитесь мне, что вас связывает с ним только дружба! — восклицает Толстяк. — Это же надо такое: поменять сексуальную ориентацию на склоне лет!

— Да как же я могу трахаться с ним, имея такой подарок природы! — прыснул со смеху Феликс. — Мне даже среди самок нелегко найти «подходящую обувь для своей ноги»!

— Вот и хорошо,— успокоился Толстяк. — Как она, жизнь, не считая проблем в интимной жизни?

— Не считая этих проблем, жизнь полосатая, друг мой! Я открыл для себя золотоносную жилу. Это, конечно, не золотое дно, но небольшой приработок к моей пенсии она дает. Я устроился корректором надписей на стенах.

Заметив, что я пытаюсь понять значение его миссии, Феликс продолжает:

— Недавно во время симпозиума, посвященного чистоте французского языка, я обратил внимание министра просвещения на особую роль в образовании надписей на стенах, ни одна из которых не остается без внимания. Я считаю более недопустимым ошибки в словах и в орфографии надписей, сделанных черным гудроном на заборах и стенах домов, чем опечатки на первой странице газеты «Ле Монд». Граффити[2] проникают в сознание и прорастают там, словно мох на пне. Исправление ошибок, по моему мнению, должно стать безотлагательным средством защиты французского языка! Министр согласился со мной и благословил на борьбу с национальным бедствием. Чему я и посвящаю все свое время. Сейчас я занят Парижем и его пригородами, но создаю филиал и в провинции. Лион, Гренобль, Бордо, Тулуза, Бурж — чувствительные к культуре города — уже следуют моему примеру в этом крестовом походе за спасение родного языка. Не поддерживает меня пока Марсель, но это и понятно, там шестьдесят процентов надписей на стенах сделаны на арабском языке.

Он выпивает стакан рислинга и продолжает:

— Сан-Антонио, газеты сообщили о вашем повышении в должности. Я собирался послать вам по почте свои поздравления, мой милый друг, но вы должны знать, что я ненавижу любые формы эпистолярного жанра.

Я своим взглядом отпускаю этот несмертельный грех профессору, и он, в знак признательности, выпивает второй стакан вина. Берю приходится заказать еще одну бутылку такого же суррогата.

— Я очень рад, что встретился с вами, Антуан, так как вижу в вас человека, на которого можно положиться.

Профессор шарит долго по карманам своего исторического сюртука и наконец достает сложенный вчетверо листок бумаги, протягивает его мне.

— Естественно, вы читаете по-английски?

Естественно, я читаю; письмо адресовано мистеру Феликсу Легоржеону, 119, улица Шмен-Вер, Париж.

Адрес отправителя:

SMITH, SMITH, LARSON AND AGIAN SMITH 1099 AT W18

SUNSET BOULEVARD LOS ANGELES

И дальше:

«Месье,

Мадемуазель Мартини Фузиту, уроженка Франции, но долгие годы проживавшая в Венеции, штат Калифорния, скончалась в возрасте 44 лет. Незадолго до смерти она составила завещание, согласно которому вы являетесь ее единственным наследником. В силу сложившихся обстоятельств мы бы хотели в ближайшее время установить с вами контакт, что позволило бы нам приступить к оформлению ваших прав на наследство.

Примите наши...» и т. д.

— Очень любопытно, — замечаю я, возвращая письмо Феликсу. — Обычно получают наследство от американского дядюшки. В вашем же случае, как я понимаю, речь идет о племяннице?

— Ошибаетесь, — отрицает мое предположение профессор. — Я не являюсь родственником этой женщины.

— Но тем не менее вы знакомы с ней!

— Получив письмо, я сначала не мог понять, о ком идет речь. Пришлось хорошенько порыться в памяти. И я вспомнил: Мартини Фузиту — одна из моих бывших студенток факультета социологии.

— Можно подумать, что твои лекции так потрясали! — шутит Бесстыдник (он же Толстяк), — признайся, разбойник, ты с ней спал?

Вопреки моим ожиданиям, наш друг не стал отрицать.

— Было дело, хотя, вообще, я такое не практиковал.

— Расскажи, Феликс, — пристает Толстяк. — Прошло так много времени, что это уже не может быть секретом!

— Если быть откровенным, то это она изнасиловала меня, — сообщает мне Феликс.

— Эй, что ты заливаешь, старый педераст! Юная девушка тебя изнасиловала! Ты видел это в порнографическом фильме!

— И тем не менее это так! В тот год в конце июня в Париже стояла жуткая жара! Я носил тогда белые легкие брюки из тонкой ткани. Она казалась прозрачной.

— Я все понял! — воскликнул Берю. — Мисс увидела твой калибр и это возбудило ее!

— Так и было! Эта девушка сидела всегда в первом ряду аудитории, в то время как ее сокурсники и сокурсницы стремились расположиться подальше от преподавателя, чтобы чувствовать себя более свободно. Она была поражена своим открытием и, потеряв интерес к учебе, задалась целью потерять свою девственность именно со мной. Как-то во время грозы, когда я бежал к станции метро, она окликнула меня из своего автомобиля и предложила подвезти до дома. Не видя в этом ничего плохого, я принял ее предложение.

Когда мы подъехали к моему дому, она попросила пригласить ее к себе в гости. Я попытался объяснить ей, что мое холостяцкое жилище не позволяет организовывать импровизированные приемы, но вы же знаете пословицу? — «то, что хочет женщина...» Уже через тридцать секунд после того, как она переступила порог моей комнаты, она завладела объектом своего вожделения.

Признаюсь честно, я сопротивлялся, но не очень энергично. Она не сразу потеряла свою девственность, так как мы никак не могли приспособиться друг к другу из-за несоразмерности наших органов. Только дней через десять ей удалось добиться своего, а мне удовлетворить своего уже порядком измученного колумба.

Она уверяла меня, что я навсегда останусь в ее памяти как первый ее мужчина, и что она никогда не забудет меня. Впрочем, завещание — тому свидетельство.

Глаза бывшего профессора подернулись влагой.

Как бы желая разнообразить тематику наших разговоров, «ассистент» профессора кукарекает, от чего всех посетителей бистро бросает в дрожь.

— Молодец, Маркиз! Сейчас ровно полдень! — хвалит его Феликс, посмотрев на часы. И объясняет нам, что его коллега-корректор обладает феноменальной способностью издавать петушиный крик через каждые шесть часов.

— А курочек он не покрывает, твой петушок? — интересуется Берю.

— О, как вы несправедливы! Как быстро в нашем презренном обществе выносится приговор несчастному больному! Мой милый Берюрье, ты слеп и не способен видеть и чувствовать поэзию. Этот нежный и добрый человек, встречающий утреннюю зарю петушиным криком, не идиот, а эльф! Доказательство? Пожалуйста: он не кричит во время дождя! Это ведь не петушиный крик, это гимн жизни, и он должен пробуждать в твоем сердце любовь, а не презрение. Смогли бы вы объяснить ему это, Антуан?

— Я думаю, что его легче обучить древнегреческому языку, чем втолковать простую истину. Но вернемся, профессор, к вашей бывшей студентке. Вы связались с ответственными лицами по другую сторону Атлантики?

— Это ближе к Тихому океану! — шутил Феликс. — Да, мой милый малыш, я связался, и это дорого стоило мне. Я должен был пообщаться на английском с пятнадцатью шалавами, прежде чем они соединили меня с секретарем, который не говорил ни по-французски, ни на одном из восточных языков. Он не понял ни моих вопросов, тем более ответа.

— Ты должен был бы выучить американский вместо древнегреческого, — съязвил Берюрье. — Это было бы предпочтительнее.

— И все-таки, — настаиваю я, — вам удалось узнать что- нибудь из телефонного разговора?

— Очень мало. Кажется, что моя «насильница» завещала мне одноэтажную халупу в негритянском квартале Венеции.[4] Фирма «Смитт, Смитт, Ларсон и еще раз Смитт» хочет, чтобы я прибыл туда для подписания не знаю чего, или нанял калифорнийского адвоката,

— Решение?

— Нет решений, малыш! Я нищенствую во Франции, так откуда же у меня могут быть средства для поездки на другой конец американского континента лишь для того, чтобы получить в наследство грязную халупу. Я чувствую, что все мои хлопоты будут стоить дороже, чем само наследство.

— Ты не любопытный, старый хрен, — ворчит Толстяк и делает знак содержателю притона принести еще одну бутылку вина.

— Феликс, — вздыхаю я, — вы сверхчувствительный человек. Вы только что так проникновенно говорили нам о своем Маркизе, и почему-то с таким равнодушием вспоминаете девушку, которая в двенадцати тысячах километрах отсюда назвала вас своим единственным наследником!

— Это так, — соглашается корректор граффити, — но я по рукам и ногам связан нищетой, знакомой всей армии педагогов Франции. Сменяющие друг друга правительства самого разного политического толка уверены в том, что успешно трудиться на ниве просвещения могут только нищие!

— Вы не могли бы мне дать это письмо, Феликс? Я попытаюсь побольше узнать о завещании Мартини Фузиту. Бумага с грифом моего учреждения, возможно, обяжет ваших трех Смиттов и Ларсона дать вам более подробную информацию.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Говорящий по-французски американец — большая редкость, Вот почему я был крайне удивлен, когда услышал в трубке приятный мужской голос, великолепно владеющий французским.

— Говорит Джейм Смитт.

— Какой? Первый, второй или третий?

— Третий. Отца и деда уже нет в живых!

— Я предполагаю, что уже поздно выражать вам свои соболезнования.

— Не поздно. Они погибли на прошлой неделе в авиакатастрофе при посадке самолета в Чикаго.

— Я огорчен.

— Итак, как вы понимаете, я звоню потому, что получил ваше письмо, касающееся наследства вашего друга. Хочу сказать, что именно я регистрировал завещание мадемуазель Мартини Фузиту.

— Как давно?

— Три месяца назад.

— Ей было только сорок четыре.

— Именно так.

— Слишком молодая для того, чтобы составлять завещание, не так ли?

— Не совсем так! Мне встречались и двадцатипятилетние завещатели.

— Но они же не умирали после этого через три месяца?

— Нет.

— Какое впечатление произвела на вас эта женщина?

— Довольно приятное. Она, очевидно, увлекалась алкоголем, — признаки этого пагубного увлечения угадывались под макияжем. Но выглядела она моложаво и одета была, как бы сказали в Париже, шикарно.

— Не намекала ли она вам на то, что ей угрожает опасность, что она чего-то боится?

— Ни слова.

— Вы видели ее всего лишь один раз?

— Дело в том, что простая операция по оформлению завещания не требует последующих контактов с клиентом.

— Да, конечно. И что же завещала она Феликсу Лeгоржеону?

— Все свое имущество.

— Что туда входит?

— Небольшой домик в бедном районе Венеции.

— И сколько же примерно стоит эта собственность?

Мой собеседник громко рассмеялся.

— Речь идет о горстке долларов. Но это лучше, чем ничего, как говорил мой милый дед. Но наследник должен прибыть сюда. Я мог бы свести его со своим другом, который занимается недвижимостью. Тот бы помог наследнику продать жилье с учетом затрат на дорогу. К тому же это хороший повод посетить Калифорнию, если он еще не бывал здесь!

— Я постараюсь организовать его поездку. Скажите, нет ли у вас информации о родственниках клиентки, проживающих во Франции?

— Никаких. Оформление завещания дело простое и не требует биографических данных.

Мы прощаемся как два человека, уверенные во взаимной симпатии.

— Лиза, зайдите ко мне! — прошу я свою секретаршу.

Лиза, дочь недавно погибшего комиссара полиции Лешо,

работает всего лишь восьмой день. Чтобы работать, она оставила учебу на юридическом факультете.

— У меня есть очень важное задание для вас! Запишите: Мартини Фузиту. Двадцать лет назад она училась на факультете социологии. Отыщите любую информацию того времени. Что-нибудь должно быть в архивах факультета.

— Я сейчас же займусь этим вопросом, месье директор!

У меня появляется желание попросить девушку называть

меня просто Антуаном, но, подумав, решаю не делать этого, так как мои парни подумают, что я уже трахнул ее, а мне не хотелось давать повод для подобных домыслов, так как дочь моего друга — для меня свята.

* * *

В полдень я иду в больницу проведать Жереми. Он находится там после перелома бедра. Застаю его на специальном стенде за разработкой суставов. Он старательно поднимает и опускает груз, подвешенный к ноге, и при этом жутко сопит своим похожим на боксерскую перчатку носом.

Он радостно улыбается мне, и я могу убедиться в отличном состоянии его тридцати двух зубов.

— Ты делаешь успехи! — поздравляю его.

— Приходится! Что тебя привело ко мне?

— Меня? Ничего! Зашел проведать.

— Не хитри! Я знаю тебя. Когда ты чем-то озабочен, то морщины у твоих глаз становятся более глубокими.

— Спасибо за морщины!

— Не обижайся! Они у всех появляются после восемнадцати лет. Ведь стареть начинают с самого рождения. Выкладывай! Легче станет.

Я удивлен его проницательностью: действительно, в последнее время меня явно кое-что волнует. Рассказываю ему все, что связано с наследством Феликса.

— Я не понимаю, зачем рассказываю тебе про это? Все так элементарно просто!

— Не говори так, Сана! — возражает он, поправляя блок с грузом, к которому прикреплена его нога. — Ты слишком хороший сыщик, чтобы не понимать этого! Лично я нахожу нескладной эту историю с наследством и странными поступки самой женщины, которая сначала насилует профессора, потом оставляет учебу, родителей, Францию, чтобы смыться в США, никого не предупредив об этом. Устраивается в Лос-Анжелесе, достаточно зарабатывает, чтобы приобрести дом. Проходит двадцать лет. Женщина знает, что должна отдать концы, и поэтому решает оставить свою халупу бывшему профессору, который когда-то пробудил в ней любовь. Так вот, чтобы в ее возрасте составлять завещание, надо быть уверенным в своей близкой кончине. Согласись, если бы она не была уверена в своей смерти, то разве стала бы завещать свою хижину человеку, который старше ее на двадцать лет?

— Это понятно.

— А если понятно, то надо немедленно начинать поиски следов Мартини здесь, в Париже. Согласен?

— Согласен.

— Теперь вопрос: веришь ли ты в то, что Мартини Фузиту стала бы завещать французу, к тому же живущему во Франции, свое никчемное жилище, расположенное в двенадцати тысячах километрах от него?

— А почему нет, если ничем другим она не располагала? Завещание — это акт верности и любви. Нельзя дать больше того, что имеешь.

— Но твой Смитт сказал, что она выглядела достаточно элегантно.

— Да.

— А это-то никак не вяжется с жалкой хибарой!

— Я знал очень бедных женщин, которые вкладывали все свои пиастры только в тряпки!

— Ты собираешься что-то предпринимать, шеф?

— Что, по-твоему, я должен предпринять?

Жереми не отвечает, а начинает сосредоточенно терзать свою искалеченную ногу, и через некоторое время лицо его покрывается потом и становится похожим на маску из черного дерева.

— Ты не очень скучаешь в больнице?

— Скучать не приходится. Мое племя навещает меня ежедневно. Я даже сумел вселить нового жильца в свою Рамаде!

— Франция не забудет тебя! Получишь пособие, — вздыхаю я. — Кому и что ты хочешь доказать своей «черной ордой»?

— То же самое, что и Масиас своей рыжей!

— Инстинкт размножения — самое страшное бедствие мира, — нравоучительно говорю я Жереми и, пожелав ему дальнейших успехов на том же поприще, покидаю его.

* * *

Весна в этом году ранняя. Выйдя из больницы, я не мог не остановиться перед клумбой с первыми подснежниками. И в этот момент чья-то рука ложится на мое плечо. Пинюш!

Импозантный, в шубе, подбитой изнутри мехом, в каракулевой шапке, он похож на старого боярина, бежавшего из святой Руси от революционного трибунала.

Его желтозубая улыбка дарит мне порцию нежности.

— Как чувствует себя Отелло? — спрашивает он, кивнув в сторону больницы.

— Крутит педали и делает детей! — подвожу я итог своему визиту.

Я прощаюсь со старым хрычом, — хочу побыстрее посетить дом номер шесть в квартале Вожирар. Этот адрес в архиве факультета нашла Лиза — здесь в годы учебы проживала Мартини Фузиту.

Четырехэтажный дом в стиле тридцатых годов. Входная дверь более толстая и массивная, чем в феодальном замке.

Я вхожу в подъезд и останавливаюсь перед списком жильцов. Фамилия Фузиту в нем не значится.

— Вы кого-то ищете? — интересуется крепкая дама, вошедшая в дом следом за мной.

— Фузиту, — отвечаю я.

Толстуха поднимает глаза к потолку, с которого свисает массивный светильник.

— Это было так давно!

— Вы знали ее?

— Совсем немного. Мадам умерла в тот год, когда я начала работать здесь гардьеном.

— То есть?

Женщина начинает считать, загибая на руках пальцы, но, поняв что их недостаточно, оставляет в покое свои фаланги и восклицает:

— Я точно помню, что это было в тот год, когда Миттеран захватил власть в свои руки!

Я чуть-чуть корректирую знания своей собеседницы относительно того, как оказалась власть в руках нашего главы государства, так как не принято поучать тех, от кого хотят что-то выведать.

— Понятно! Она жила одна?

— Это была абсолютно одинокая женщина. Вдова. Муж ее покончил жизнь самоубийством, а еще раньше их единственная дочь уехала в Соединенные Штаты Америки. Несчастная женщина умерла от тоски. Она практически ничего не ела: только кофе с молоком утром и вечером. Она почти не поднималась с постели. Я заботилась о ней до последнего дня. Однажды утром, найдя ее без сознания, я вызвала скорую помощь. Мадам Фузиту увезли в больницу, где она через день и скончалась.

— Скажите, а она рассказывала вам что-нибудь о своей дочери?

— Ничего. Как-то пришло письмо на имя Мартини Фузиту. Мадам не стала его вскрывать и попросила меня отправить его обратно с пометкой «Адресат выбыл», добавив, что вот уже десять лет, как дочь ушла из дома. Я не стала расспрашивать ее, так как поняла, что ей трудно говорить на эту тему.

— А о своем муже она рассказывала вам?

— Только то, что он покончил с собой из-за своего честолюбия.

Печальная история! Я не могу оставаться равнодушным к чужим страданиям.

— А вы, случайно, не родственник этой семьи?

— Нет... Я зашел, чтобы сообщить о смерти дочери. Но, к сожалению, не осталось ни одной души, которая могла бы скорбеть об этой утрате.

* * *

Конечно же, маман отказалась от моего приглашения поужинать в ресторане, заявив, что у нее уже почти готова фасоль с бараниной. Но я все-таки убедил ее в том, что ее блюдо мы сможем подогреть и съесть позже.

Но соблазнила ее, несомненно, возможность полакомиться устрицами в ресторане «Мариус и Жанетт», они были слабостью моей Фелиции.

Маман быстро переоделась. Фиолетовое платье с аметистом в брошке, серое пальто с каракулевым воротником, немного краски, легкий мазок губной помады, — и вот она уже готова «на бал к герцогу».

Кокетливая и элегантная, она выглядела моложе своих лет. Однажды в кафе я был страшно удивлен, заметив, как какой-то старый хрыч пытается ухаживать за ней. Это было выше моих сил, и я решительно решил дать иной ход событию: я вылил свой стакан бордо в его тарелку и попросил как можно скорее скрыться с моих глаз, пообещав за это оплатить его счет. Моя старушка расцвела от гордости за такого скандального сына. Сын — ревнивец, такое встречается не так уж часто!

Открыв дверцу автомобиля, чтобы предложить маман занять в нем место, я увидел, как рядом с нами остановился «роллс-ройс» и из негр вывалилась целая орда: Пино, Берю, Маркиз и Феликс. Не выражая особой радости по поводу высадки такого многочисленного десанта на своей территории, я ждал объяснений.

— Я думаю, что мы вовремя! — ликует его сиятельство. — Вы уезжаете?

— Да, мы приглашены с маман на ужин к нашим друзьям, — сочиняю я.

— Мы ненадолго, — обещает мне Толстяк. — По два стаканчика вина на нос и разойдемся!

— Мы опаздываем! — сопротивляюсь я.

— Ты позвонишь сейчас своим корешам и извинишься за опоздание! Зато у нас есть что-то сногсшибательное для тебя! — не сдается упрямец.

Пока я пытаюсь удержать свои позиции, моя маман, сверхгостеприимная женщина, незаметно покидает автомобиль и торопливо направляется к дому.

Я сдаюсь! Истинный демократ Берю приглашает дремавшего за рулем шофера присоединиться к веселой компании. И через час мы уже сидим за большим столом, поглощая фасоль с бараниной в качестве закуски.

Расстаемся в половине первого ночи по Гринвичу. К этому времени уже выпито двадцать две из двадцати четырех бутылок бургундского вина. В коротких интервалах между тостами незваные гости открыли мне причину своего визита: Пино, наш богатый и щедрый итальянец Пино, приглашает нас всех в Лос-Анжелес, чтобы «пощупать» наследство месье

Феликса, и обещает оплатить все расходы.

* * *

Ты, мой верный читатель, должен помнить, что я в своем романе «Аль Капот» уже описывал события, происходившие в Лос-Анжелесе и в его пригороде — Венеции. Это произведение получило широкий резонанс, так как проливало свет на дело Кеннеди.

Короче, оказавшись снова в столице кино, я испытал чувство, будто и не уезжал никогда отсюда. Престижное слово «Hollywood» большими белыми буквами выделялось на зеленом фоне холма, голубое небо и знойное солнце просто ошеломили нас.

В этот раз мы остановились в отеле «Сакраменто».

Наш итальянский богач не поскупился. Он не только оплатил наш перелет, но и взял на себя все затраты по проживанию в Штатах, в том числе и Маркиза, который по-прежнему продолжал «петь петухом» каждые шесть часов несмотря на смену часовых поясов.

Своими петушиными трелями несчастный Лагранд-Буре привел в умиление стюардесс, так как подобного пассажира компания «Эр Франс» еще не знала.

Нельзя не сказать и о том, что наш верный друг Берю имел несчастье на борту самолета обожраться блинами с икрой и острой приправой. Он проглотил свою порцию, порцию Феликса и Маркиза и еще четыре раза обращался за добавкой к стюардессам. Результат — острое расстройство желудка, неукротимый понос.

Сильнейший приступ настиг его в тот самый момент, когда мы проходим через вращающуюся дверь отеля. Берю так стремительно бросился вперед, что тяжелое «веретено» прокрутило его дважды вокруг оси, прежде чем выбросить на улицу.

Этот трюк осложнил состояние Александра-Бенуа, привел его в ярость, и он начал поносить всех и вся:

— Бордель! Идиоты! Негодяи!

Вторая попытка проникнуть в отель ему удается. В фойе он торопливо подбежал к швейцару в желто голубой форме.

— Где туалет, мужик? Где здесь туалет? Скорее, — стонал он. — Иначе я не отвечаю за последствия!

Но такое эмоциональное обращение вновь прибывшего клиента не трогает швейцара, так как он не знает французского языка; к тому же неожиданный крик петуха отвлекает его внимание.

Изнеможденный недугом, убитый равнодушием швейцара, Берю не в силах больше терпеть, он бросается в соседний салон, снимает штаны и, присев у тропического растения в кадке, начинает его удобрять.

Две престарелые дамы, занятые чаепитием, прекращают попивать свою теплую водичку и пытаются сообразить, что же происходит рядом с ними. Одна из них, почти слепая, которой с трудом удается рассмотреть фугас Толстяка, спрашивает у подруги, не слон ли это сбежал из зоопарка.

— Простите меня, — наконец вежливо обращается мужчина, заметив онемевших дам. — Когда тебя настигает такая напасть, то не приходится долго соображать: небольшое удовольствие носить дерьмо в штанах. Это была бы настоящая катастрофа! Я пытался найти туалет, но... не успел. Я хочу вам посоветовать перейти на террасу, оттуда открывается великолепная панорама на океан... Да и ваши напудренные носики только бы выиграли от этого.

Освободив кишечник, Берю поднимает листочек и, подтерев зад, кладет его сверху на результат своих мучений. Затем, одевая на ходу штаны, подходит к застывшим в оцепенении старухам.

— Милые дамы, уверен, что каждый, окажись на вашем месте, тоже был бы шокирован такой неординарной ситуацией. Поэтому примите мои извинения и благодарность за вашу снисходительность.

Это, несомненно, чудо, но менее пожилая американка, как оказалось, говорит по-французски. Забыв про экскрементную часть инцидента, и не в силах избавиться от острого желания утолить свое любопытство, она просит Толстяка показать ей еще раз свой фугас, если, конечно, это возможно.

Не будучи застенчивым, Берю показывает то, что хочет увидеть женщина.

— Если у вас это считается хорошим тоном, то я могу доставить вам удовольствие, показав настоящую французскую коллекцию,— предлагает любезный француз и зычно кричит: — Феликс! Ты не найдешь минутку, чтобы дамам из высшего общества кое-что показать?

Дважды просить профессора не приходится. Он спешит на зов друга, так как у него есть что показать.

Та, что почти слепая, достает из своего ридикюля лупу, чтобы усилить впечатление.

— My God! My God![3] — повторяет она, словно декламируя фразу из Шекспира.

Расстроганный вниманием престарелых дам, Феликс заявляет, что он тронут до глубины души и что в благодарность хочет им показать еще один образец мужского достоинства. Следующий повсюду за ним словно тень, Маркиз расстегивает свой гульфик.

Старухи переживают кульминационный момент своей жизни! Глаза их, не в силах остановиться ни на одном из выставленных напоказ объектов, находятся в постоянных бегах. Но пальма первенства все-таки принадлежит Феликсу.

Вопли, крики, пикантный запах привлекают внимание клиентов отеля. И конечно же, все реагируют по-разному. Пастор, например, предлагает срочно позвонить в полицию, многозначительно поглядывая при этом на помощника директора отеля. Женщины умоляют немного подождать, чтобы наглядеться всласть, а если это по карману, то и пощупать. А у официанта даже выпадает поднос из рук.

Управлять ситуацией взялся высокий лысый мужчина в больших очках-бабочках. Это оказывается не кто иной, как сам Гарольд Ж. Б. Честертон-Леви, известный продюсер студии «Глория Голливуд Пикчерс», автор таких шедевров как «Моя жена — мышеловка» или «Дорогая, иди скорее, у меня стоит!»

Он оценивающе осматривает трех самцов со спущенными штанами, затем, преисполненный собственного достоинства, приближается ко мне.

— Это ваши люди? — спрашивает он меня.

— Это мои люди, — отвечаю я.

Он щелкает пальцами, и рядом с ним появляется юная особа, очень блондинистая, очень стройная, в очень широких черных шортах и в пиджаке из очень белой кожи.

— Анжелла, — обращается он к девушке (продюссер произносит «Ангюэлла»), — договоритесь о моей встрече с этим месье на завтрашнее утро.

— Хорошо, месье Леви.

Магнат вцепился в пуговицу моей куртки.

— Прикажите вашим феноменам одеть штаны и прекратить хвастаться своим оружием до особого распоряжения!

И ты знаешь что? Этот мужик меня настолько покорил, что я послушно пообещал ему:

— Хорошо, месье Леви.

Кинодеятель уже собрался было уйти, но задержался, увидев, что к нам подходит помощник директора отеля. Он предлагает нам немедленно убраться из гостиницы и считать себя счастливчиками, поскольку он не стал вызывать полицию.

Продюсер (он все-таки скрутил пуговицу с моей куртки и сжимал ее в ладони в качестве залога!) прерывает его монолог:

— Выселять таких необыкновенных людей из отеля — настоящее преступление! Вам никогда не сделать карьеру, Адлер! Я завтра же поговорю с директором отеля, моим другом Танербаумом!

Помощник директора начал бледнеть, исходить слюной, аплодировать коленями и обогащать букет запахов, забивший плотным облаком холл отеля «Сакраменто».

— Анжелла, — снова обратился к девушке продюсер международного класса, — устройте этих месье в «Резиданс де Малибю» и отмените завтрашнюю встречу. Я их увижу сегодня в конце дня!

Такова была его воля!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

К «Резиданс де Малибю» мы подъехали на двух шикарных «Линкольнах». Еще из автомобиля Анжелла позвонила в отель некоему Брюсу и распорядилась приготовить для нас пять номеров и плотный ленч.

Надо обладать необыкновенным даром слова, чтобы описать отель. Он заслуживает своего названия!

Наши друзья были уже здесь. Профессор сообщил мне, что прямо в «линкольне» Берю был подвержен повторному рецидиву своей страшной болезни. Их водитель поделился со своим коллегой впечатлениями о стихийном бедствии, постигшем автомобиль.

Виновник бедствия постарался сгладить впечатление, обратившись к водителю:

— Прощай, друг! Поверь, я искренне огорчен из-за своей выхлопной трубы! Не надо переживать! Заменить чехлы на сиденье не так уж и сложно!

Берю быстренько освободился от своих штанов, сунул их опешившему мажордому, а сам направился к белоснежному бассейну, в центре которого позолоченный дельфин с глупым взглядом выбрасывал струю воды.

— Я страшно не люблю купаться, — плюхнувшись в воду, прокричал он нам, — но надо же привести себя в порядок, не так ли?

Публичное омовение притягивает праздношатающуюся публику и обслуживающий персонал. Любопытно наблюдать, как нерядовое событие нарушает монотонность дней. Я уже рассказывал, как однажды в Сахаре у меня случилась поломка автомобиля. В Сахаре, среди лунных пейзажей, без единого намека на ближайшее жилье! Но уже через пять минут а был окружен двадцатью аборигенами. Так и здесь, мгновенно бассейн оказался в кольце желающих понаблюдать за тем, как в воде плескался голый мужик.

— Скажите, — спрашивает меня Анжелла, — это примат или настоящий человек?

— Я знаком с ним более двадцати лет, но так и не разобрался в этом! — признаюсь я ей.

Анжелла нарушает это волшебное зрелище, приглашая нас в здание. Задыхающийся от исходящего от штанов аромата, мажордом торопливо возвращает их вылезшему из бассейна владельцу. Но тот великодушен.

— Нет, друг, можешь оставить их себе! У меня есть другие, а эти я дарю тебе! — На полуслове Толстяк неожиданно замолкает, застыв в позе роденовского «Мыслителя». Лицо его прямо на наших глазах сморщивается, синеет, как поляроидная фотография на солнце.

— Что с тобой? — заволновался я, опасаясь худшего,

— Моя задница! — стонет Александр-Бенуа.

— Что с ней?

— Она горит, как будто я сижу в перцовом соусе! Не кислотой ли наполнен бассейн?

Я опускаю руку в воду.

Прохладная, хорошая вода!

— Но это невозможно! У меня все горит огнем! Невыносимо! О-йо-йо-й! О, сеньор! Святой Александр, Святой Бенуа, молитесь за меня! У меня начинается агония! Люди, сделайте же что-нибудь! Позовите доктора, врача, лекаря — кого угодно!

Толстяк вдруг подпрыгивает, и, осененный идеей, бросается к газону, плюхается задом на подстриженную траву и начинает елозить по ней, как это делают собаки. Крики его переходят в вопли, такие же жуткие, как в камерах пыток Святой Инквизиции.

— Пригласите доктора! — прошу я Анжеллу, а сам опускаюсь на колени около пострадавшего. — Покажи мне свое хозяйство, Толстяк!

Теперь мой черед вопить. Зрелище неописуемое! Внутренняя поверхность берюрьевских ягодиц — сплошная опухоль пурпурного цвета.

— Скверно? — спрашивает меня больной между двумя стонами.

— Этого не расскажешь, — отвечаю я.

Появляется Анжелла с баночкой какого-то крема и с перчатками из тонкой резины. Я подавляю отвращение и начинаю намазывать промежность страдальца, от чего тот усиливает свои крики во сто крат. Пино дает мне доводящие меня до тошноты советы. Феликс же и его «ассистент», решив что их присутствие здесь бесполезно, подхватывают чемоданы и уходят в свои апартаменты.

Только через полчаса появляется бритый налысо доктор в белом халате, в голубой рубашке, с толстыми золотыми кольцами на пальцах. Бросив беглый взгляд на зону поражения, он отбегает в сторону, — его тошнит. Вернувшись, он распоряжается немедленно госпитализировать нашего несчастного друга.

— В чем причина его страданий? — спрашиваю я медицинское светило.

— Этот тип, по всему видно, имел половой контакт с обезьяной. Я склоняюсь к мысли, что это был бабуин.

— Что он говорит? — спрашивает Берю.

Я перевожу.

Тогда больной снимает с ноги туфлю и запускает ее в рожу доктора.

Бросок был настолько сильным, что нос, губы доктора моментально увеличиваются в объеме в три раза.

— Скажи этому педику, что если бы я был в состоянии, то оторвал бы ему кое-что и свернул челюсть! — кипятится несчастный, внутри которого пожар разгорается все с большей силой.

Приходится вызывать еще одного доктора, чтобы оказать помощь пострадавшему при исполнении своих профессиональных обязанностей лекарю, а также скорую помощь для эвакуации Берю. Только после этого жизнь в отеле входит в свое привычное спокойное русло.

«Резиданс» — поистине королевская резиденция! Но к чему тебе описывать ее? Это только пробудит у тебя желание увидеть все самому. Но от невозможности удовлетворить любопытство ты утешишься только крапивной лихорадкой, зависть часто провоцирует ее.

И все же! Просторная комната с ванной, отделанной мрамором зеленоватого оттенка. Бар, забитый на любой вкус напитками, четырехскоростной вибромассажер и надувная кукла с атласной кожей, которая болтает всякие глупости и имеет вид настоящей женщины, спортивный зал и фильмотека с двумя с половиной тысячами кассет, аэратор, иммитирующий воздух на выбор: весенний, морской, райский, знойный августовский...

Я решаю позвонить последнему Смитту из нотариусной конторы «Смитт, Смитт, Ларсон и Смитт». Тот выражает бурный восторг по поводу нашего прибытия в Лос-Анжелес и удивление от того, что мы остановились у Гарольда Ж. Б. Честертона-Леви, императора Голливуда.

— Я сейчас же выезжаю! — сообщает он мне, изобразив губами звук работающего двигателя автомобиля.

Я задерживаюсь на минутку около сидящей в кресле куклы. На круглом столике около нее — пульт управления с кнопками, каждая из которых снабжена надписью. Первая, например, голос. Я нажимаю ее. Манекен начинает вещать. Голосом Марлин (впрочем, такое имя у куклы). Кукла в чулках, в модных черных шортах и в кофточке с горностаевым воротничком; шевелюра, как у настоящей шлюхи — белая, с серебристым оттенком.

Она говорит:

— Привет, красавец! Меня зовут Марлин! Ты пробудил во мне желание. Если ты желаешь начать с минета, то нажми кнопку номер три. Чтобы овладеть мною, придется перенести меня на кровать и вернуться к столику, чтобы нажать кнопку номер четыре. Что же касается других фантазий, внимательно изучи инструкцию, которая находится в чулке моей правой ноги. Это все.

Не являясь роботоизвращенцем, я оставляю свою компаньонку до лучших времен и предлагаю себе стаканчик шато-икем.

Неожиданно вспыхивает экран телевизора и на нем крупным планом появляется лицо Анжеллы.

— Все о'кэй, месье Сан-Антонио? — интересуется сотрудница продюсера.

— Нормально.

— Возможно, вы желаете чего-то или кого-то?

— Вас, — отвечаю я, — но сомневаюсь, что это возможно, — остается только мечтать.

Она улыбается своей металлической улыбкой (улыбка куклы более человечная!), и экран снова превращается в мертвый прямоугольник.

Я уже осушил половину сказочной бутылки (вообще я предпочитаю называть этот предмет флаконом, словом, как мне кажется, более изысканным), когда мне сообщают о прибытии мистера Смитта.

Я встретил его на пороге своей комнаты.

Это высокий парень лет тридцати, его вьющиеся волосы слегка седоваты. Смуглое, слегка удлиненное улыбающееся лицо, взгляд светлый и открытый.

Мы пожимаем друг другу руки.

Он окружен аурой прекрасного мужского одеколона. Как и у меня, на его руке часы марки «Паша Картье».

— Итак, вы решили лично доставить сюда мистера Легоржеона?

— Именно так! Я приглашу его сюда, но сначала я хотел бы поговорить с вами наедине.

— С удовольствием!

— Вам известна причина смерти Фузиту Мартини?

— Никакого понятия на этот счет.

— Кто сообщил вам о ее смерти?

Он перламутрово улыбается.

— Она сама...

— Оригинально! Каким же образом? Надеюсь, вы не вызывали ее дух поворотом вращающегося столика?

Он достает из дорогого портфеля листок бумаги и протягивает его мне: письмо без даты адресовано нотариальной конторе.

Я читаю его:

«Месье,

Когда вы получите это письмо, я буду уже мертва и кремирована. Исходя из этого, я была бы очень признательна вам, если бы вы сообщили о моей смерти месье профессору Феликсу Легоржеону, моему наследнику, пригласив его для вручения ему прав на наследство. Лицо, уполномоченное мною передать вам это письмо, вручит вам также и копию моего согласия на кремацию тела, заверенную местными властями.

Позвольте выразить вам свой искренний и последний привет.

Мартини Фузиту»

К письму действительно была подколота копия заключения о смерти, подписанной доктором Дугласом Фербланом из Венеции. Документ имел и отметку полиции.

— Вы можете это письмо оставить себе.

— Кто вам вручил его?

— Священник католической церкви Лос-Анжелеса, отец Мишикуль. Вот его адрес.

Он достает из портфеля еще один листок.

— Спасибо за вашу заботу, месье Смитт. Как поживает Ларсон?

Он хмурит брови.

— О каком Ларсоне вы говорите?

— О вашем последнем партнере, имя которого значится в названии вашей фирмы.

Он смеется.

— Ларсона никогда не существовало. Мой дед вписал это имя, чтобы слегка разнообразить скучный перечень Смиттов.

Ничего не скажешь, забавные люди в этой семье!

Я приглашаю Феликса, и тот вскоре появляется со своими документами. Знакомство, обмен любезностями. Петушиный крик Маркиза подводит итог знакомству.

— Полдень, — сообщает нам профессор.

— У меня есть ключи от вашего дома. Не желаете ли вы осмотреть вашу собственность?

— Охотно, —соглашается Феликс.

Не теряя времени, мы спускаемся вниз, где у отеля нас ждет «мерседес» Смитта.

— Зовите меня просто Джим! — просит нас американец. — А какие у вас отношения с великим Гарольдом Ж. Б. Честертоном-Леви?

— Самые близкие, — сочиняю я.

— Вы знаете, что он человек номера один в Голливуде?

— Конечно.

— Директор кормит его из рук, а полицейские лижут тротуар, по которому он прошел.

— Вот это да!

— Когда у него возникает желание заняться любовью, он звонит любой звезде, и та тут же снимает трусики и мчится к нему.

— Райская жизнь, ничего не скажешь!

— Однажды, когда он был влюблен, то раскрасил и небо, и океан в розовый цвет, чтобы дать почувствовать своему объекту вожделения пламень своей души.

— Потрясающий тип! — восхищаюсь я.

— Как-то раз выкрутили пробку из радиатора его «ройса», — так он распорядился подключить к радиатору специальную батарею. Через неделю рядом с автомобилем нашли двух пораженных током мужчин.

— Талантливо придумано!

— А вы знаете, что его настоящая фамилия не Леви?

— Что вы говорите? Я скорее мог бы подумать, что он не Честертон. А зачем он прибавил к своей фамилии еще и еврейскую?

— Чтобы внушать доверие. В действительности же он родом из Уэльса.

— Что-то в вашей прекрасной стране слишком свободно обходятся со своими фамилиями!

— Это точно, Тони! Здесь важнее всего результат!

* * *

Мы въезжаем в Венецию, городок, не имеющий ничего общего со своим итальянским однофамильцем. Перенаселенный, грязный. Неистребимый запах фритюра, запах гнили, запах обездоленных пролетариев пропитал и атмосферу города, построенного из самого разного хлама (как говорит Берю: «Голь на выдумку хитра»).

В первый момент Смитт растерялся, так как впервые оказался в этом районе. Для оформления завещания он посылал сюда сотрудника своей конторы.

Останавливаемся перед строением с кирпичным фундаментом, с деревянными стенами, окрашенными в дикие красно-зеленые цвета.

Три ступеньки, стертые и шатающиеся сильнее, чем последние зубы старого пиренейского крестьянина.

Входим внутрь мрачного затхлого помещения, в котором, скажу я тебе, преобладает запах опиума. В гостиной, как написали бы знаменитые писатели, обладатели престижных премий, царит «неописуемый беспорядок».

— Вот мой вам совет,— обращается к наследнику мистер Смитт, — сначала наведите порядок в этом бараке, а потом только продавайте его, иначе не получите и четверти его стоимости.

Феликс выражает свое полное согласие.

Спальня тоже не в лучшем состоянии, хотя видно, что когда-то ее обставили со вкусом. Сейчас же занавеси на окнах, ковер, постельное белье изорваны, грязны, в кровавых и кофейных пятнах, проженные сигаретами. Несколько чудом уцелевших картин на стенах. Какие-то полотна в рамках выглядывают из-под кровати.

Да, малышка увлекалась алкоголем, нет сомнения: комната завалена пустыми бутылками из-под красного вина.

За это увлечение в полной мере расплатились своими жизнями родители Мартини.

— Я бы хотел, чтобы вы подписали некоторые бумаги, — обратился Смитт к профессору. — Постарайтесь только найти прочный стул, мистер Легоржеон.

Он раскрывает свой красивый портфель, достает из него бумаги, смахивает со стола объедки и предлагает профессору ознакомиться с документами и подписать их.

Как человек осторожный, Феликс просит меня перевести ему содержание документов, касающихся его парафин.

Я нахожу документы в порядке и позволяю профессору расщедриться на свои автографы.

После чего последний из основавших контору «Смитт, Смитт, Ларсон и еще один Смитт» доставляет нас в Малибу, где мы расстаемся с ним. Прежде чем покинуть нас, мистер Смитт вручает профессору ключи от наследуемого им дома.

— Как вы думаете, Антуан, эта жалкая хибара стоит чего-нибудь? — спрашивает меня разбогатевший профессор.

— Несомненно!

— Но она ведь не Бог весть что!

— Я согласен с вами только относительно самого здания, но не его содержания. Вам просто повезло, дружище!

— Вы смеетесь надо мной, малыш! Поломанная мебель, битая посуда! Несчастная, по-видимому, находилась в состоянии помешательства.

— А остальное, дорогой Феликс?

— А что же там остального?

— Собранные в доме картины!

Я раскрываю записную книжку, доставшуюся мне от отца, в которую успел занести список предлагаемых шедевров.

— Одиннадцать работ Магрит, — читаю я. — Пять Ботсро, две Ньоли, одна гуашь Николя де Стасль, две картины Дельво, — все это на сумму в несколько миллионов франков.

— Это серьезно, Антуан? — спрашивает очумевший профессор.

— Серьезно, мой милый Ватсон! В ближайшее время мы вернемся в ваш дом, возьмем одну из перечисленных мною картин и попробуем сдать ее на экспертизу, чтобы убедиться в моем предположении.

Он качает головой, как бы стараясь избавиться от тягостных мыслей.

— Я — богатый! Ничего худшего со мной не могло произойти! Что же я буду делать с этими деньгами?

— Вы можете и не превращать картины в деньги, а хранить их и жить рядом с ними. К тому же, ваша студентка завещала вам картины, а не деньги.

— Ты прав, малыш! — облегченно вздохнул профессор.

Подошедший к нам мажордом сообщил, что ленч готов,

и добавил:

— Сэр, только что звонили из клиники «Санта Тампакс», чтобы поставить вас в известность, что причиной страданий вашего друга является не половой контакт с обезьяной, а контакт с ядовитым растением, которым он протер интимные части тела. Сейчас его готовят к операции по удалению поврежденных частей тела и пересадке седалища шимпанзе.

— Правильно, для него это в самый раз! — соглашаюсь я.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Церковь Санто Прозибю с виду очень американская: полудеревянная, полукаменная, полуфиниковая. Малюсенький купол, из которого выглядывает колокол, как опухшее яйцо из ширинки.

Отец Мишикуль занят сбором фиников в своем саду. Ему помогает служитель в длинных шортах, из которых торчат волосатые нош.

Его фамилия подсказывает мне, что он француз, и я приветствую его на языке моей родины. Я убедился, что интуиция меня не подвела, услышав в ответ:

— Мы земляки с вами, спасибо Господу!

Ледок первого момента встречи лопнул и потребовал дальнейшего разогрева стаканом виски, которым торопливо угощает нас святой отец, как только мы переступаем порог его обители.

Такая встреча сразу же дает понять, что священнику не чужды радости жизни.

— Зовите меня Раймон, — предлагает он нам.

Мы выпиваем по третьей. Он умеет наливать, отец Мишикуль!

Его служанка, толстая черная девушка, приносит еще бутылку «Фур Роз». Раймон похлопывает своей святой рукой девушку по ягодицам, что, было видно, не неприятно для черной толстушки.

Поскольку отец Мишикуль не интересуется целью нашего визита, я излагаю ее сам.

— Ах, малышка Мартини! — вздохнул он. — Немало хлопот доставила она мне.

— Отчего она умерла?

— Запущенная желтуха, друг мой.

— Это была не насильственная смерть?

— Ну, что вы! Бедняжка целый месяц провела в больнице. Я причащал ее перед смертью. И даже незаметно сунул ей под одеяло бутылку вина. Идиоты медики, конечна же, отказывали ей в этом!

— Она много пила?

— Не то слово! Даже перед смертью она не стала бы и минуты сомневаться, если бы ей предложили ввести внутривенно вино.

— У нее был друг?

— Друзья. Обладая роскошными бедрами, она принимала многих без разбора.

— Как давно вы знакомы с ней?

— Добрых десять лет. Обратившись к Богу, она начала искать французского священника и вышла на меня.

— Что ее заставило обратиться к Всевышнему?

— Это тайна исповеди, друг мой!

— Как жила она в Венеции?

— Неплохо.

— Где она работала?

— Не уверен, но вначале своей карьеры, это точно, она работала в госпитале медсестрой.

— Откуда же она брала средства на жизнь?

— Не могу сказать, но жила она неплохо. Иногда малышка даже жертвовала зелененькие на содержание церкви.

— Проституция?

— Кто знает... Я уже говорил, что ее зад...

— Она уже пила, когда вы познакомились с ней?

— Пила, но то количество не идет ни в какое сравнение с ее потребностями в последний год жизни.

— Она никогда не говорила вам об угрожающих ей опасностях?

— Ни о каких, кроме болезни.

— Она считала себя обреченной?

— Да, и в то же время...

— Что?

— Она не только не боялась смерти, но иногда казалось, что даже желала ее. Нежелание жить, разочарование жизнью съедали ее. Но пейте же, mou french Boys[5] или вы хотите вина?

— Дорогой Раймон, мы заканчиваем уже вторую бутылку виски, этого достаточно.

Сидевший в полудреме Пино вдруг оживился. — Отец мой, не могли бы вы, если вас, конечно, это не утомит, выслушать мою исповедь? Прошло так много времени с тех пор, как я последний раз очищал свою душу.

— Как давно?

— С моего первого причастия.

— Друг мой, к исповеди надо готовиться. Вы знаете, от каких грехов хотели бы освободиться?

— Раймон, это такая чистая душа, что процесс причащения не займет у вас много времени, — прошу я за Пино.

Как только священник с грешником выходят, в комнате сразу же появляется служанка, чтобы немного согреть меня своим горящим взглядом.

Она улыбается.

Ее огромный рот приоткрывается, как бы приглашая в гости, но я остерегаюсь каннибалов.

Она вдыхает в себя шестнадцать литров кислорода.

— What is your name? [6] — спрашиваю я.

— Грас.

У меня появляется желание спросить, как пишется ее имя, с одной «с» или с двумя «ss», но спрашиваю другое:

— Грас, вы были знакомы с Мартини Фузиту, прихожанкой вашего святого отца?

— Которая недавно умерла? Конечно же, я знала ее, она часто бывала здесь!

— Что это была за женщина?

Толстушка открыла рот, похожий на салон «Боинга 707».

— Симпатичная, но она...

Она сделала знак, безошибочно говорящий об увлечении Мартини алкоголем.

— Поскольку святой отец разделял ее увлечение, то они были очень близки.

— Вам приходилось иногда откровенничать с ней?

— Во время отсутствия отца мы вместе проводили время.

— Женщины часто бывают откровенны друг с другом. Скажите, рассказывала ли она вам о своей работе, о своей жизни?

— Нет.

— Были ли у нее какие-то связи?

Толстушка помолчала, а потом вдруг словно засветилась вся изнутри, как бы обрадовавшись появившимся мыслям.

— Однажды, ожидая отца Раймона, она немного выпила и сказала мне: «Завтра я опять должна ехать в Юта. Ничто так меня не раздражает как эта гадкая пустыня!» — «И вы часто ездите туда?» — спросила я ее. «Каждую первую пятницу месяца, там я и подхватила эту дьявольскую болезнь», — ответила она мне.

Грас подошла ко мне ближе.

— Вы знали Мартини?

— Нет, не знал. Поэтому и хочу узнать о ней побольше. Она не говорила, к кому ездит в Юта?

— Я поинтересовалась, но Мартини, словно еж, свернулась в клубок. Это был ее большой секрет.

Благодаря Грас в комнате было чисто, опрятно, и все- таки достаточно аскетично, как и должно быть в ритуальных помещениях.

— Вы не знаете, Грас, почему так долго святой отец исповедует моего друга?

— Наверное, потому, что у того много грехов.

— Это удивляет меня. Человека, целомудреннее Пинюша, вообще не существует в мире, правда если не брать во внимание несколько его адюльтеров разного плана. Я не могу даже вообразить себе, в чем он может каяться.

Прошла еще четверть часа, а Пино со святым отцом не появлялись, и я решаю пройтись по обители.

Скромное убранство церкви Мишикуля мне нравится тем, что в нем, в отличие от других виденных мною интерьеров церквей, нет перенасыщенности статуэтками святых, как бы приглашенных из рая на съемки фильма Уолта Диснея.

Подойдя к единственной исповедальне, я еще издали вижу моего спящего друга в позе кающегося грешника. Слегка отодвинув занавеску на окошке, отделяющую его от святого отца, — нахожу Раймона в том же сонном забытьи. Под сенью святого купола и. защитой Всевышнего праведник и грешник объединились в сладком отпущении грехов.

Покоренный величием их сна, я возвращаюсь к Грас.

Она показывает мне фотографию.

— Я нашла ее в ящике ночного столика отца Раймона.

Я буквально выхватываю фотографию из ее рук. Вот

она — женщина лет тридцати пяти, с локоном на лбу. Открытый и серьезный взгляд. Она улыбается в объектив, но все же чувствуется, что ей не очень весело.

Сидит она на скамейке перед клумбой. Большая мужская рука лежит на ее колене, но самого мужчины в кадре нет.

За клумбой виден щит с надписью, которую невозможно прочесть.

— С вашего разрешения! — произношу я, пряча фотографию в карман куртки. — Я позже верну ее вам.

* * *

Отец Мишикуль настаивает, чтобы мы остались разделить с ним вечернюю трапезу, но, сославшись на то, что нас ждут, нам удается вырваться из его такой сердечной святой обители.

Я решаю заглянуть в дом Феликса. Ключ, правда, я не брал, но со своей отмычкой я чихал на все замки, даже американские.

Очень часто хорошим подспорьем для следователя служат частные письма, деловые бумаги, квитанции, чеки. Сбором такого типа материалов мы и начинаем заниматься с Пино. Он медлителен, но точен и аккуратен. Сложив наш довольно щедрый улов, мы возвращаемся в отель. Я не забыл захватить с собой одну из картин Рене Магрит.

Великий босс кинокомпании уже ждет нас: его белый «роллс-ройс» мы замечаем издали.

Ах, эти бизнесмены! Они живут в страшном напряжении. Даже сам Честертон-Леви должен обедать с наушниками на ушах, сидеть на горшке перед своими компьютерами, заниматься любовью, слушая сообщения с биржи, спать в обнимку с магнитофоном, чтобы как только, пусть даже во сне, его посетит оригинальная мысль, тут же записать ее.

— Привет, французский импрессарио! Я подготовил контракт. Мисс Анжелла даст вам его для ознакомления. Если все о'кэй, то вы подписываете его и в среду доставляете ваших феноменов в студию.

Услышав его распоряжение, стройная мисс подхватывает меня под крылышко и увлекает за собой в какую-то комнату. Здесь она вручает мне от имени студии «Глория Голливуд Пикчерз» кожаную рубашку, в которую завернуты все семь экземпляров контракта в двадцать четыре страницы каждый.

Впервые секретарша великого киномастера кажется человечной и даже слегка расслабленной.

— Хотите выпить? — спрашивает она.

— Охотно, но только с вами. Ненавижу пить в одиночку.

— Виски или что-нибудь более изысканное?

— Я буду пить то же, что и вы, но. при условии, что это не будет вода.

Поколдовав над бутылками, она протягивает мне приличную емкость с напитком и льдом.

— Попробуйте! Вам нравится?

Мне нравится. Мне также нравится и контракт мистера Гарольда Ж. Б. Честертона-Леви. Он предлагает моим трем феноменам сняться в эротическом фильме. Сценарий написан группой его писателей всего за шесть часов. Таких групп у него шестнадцать, и в каждой до ста авторов.

Слушай!

Это история о молодоженах, решивших провести первую брачную ночь в мотеле (белое платье, цветы апельсина, наряды).

Торопливо заперев за собой дверь номера, молодой супруг укладывает невесту на постель, задирает ей юбку, снимает трусики и набрасывается на нее с таким же аппетитом, как корова, которую после зимы впервые вывели на луг, на котором зацвели нарциссы. Но, как часто бывает, не получается у него вкусить желанный плод. При каждой его попытке исполнить свой супружеский долг, девственница начинает орать на весь мотель, вспоминая маму, папу, дядюшку Ромуаля, кузена Джонни. Провал!

Молодая пара держит совет. Муж, прагматик, решает, что открыть райские ворота сможет только кто-нибудь другой, более опытный. Малышка соглашается и начинает искать в мотеле своего первооткрывателя.

Первым, кто встретился ей, был Берюрье. Он никогда не отказывается. Но увидев его сигару, девушка приходит в ужас, выбегает из своего номера и стучится в соседний. Феликс очарован предложением. Но новым ужасом наполняются глаза бедняжки, когда она видит размер любезно ей предложенного инструмента. Кошмар какой-то! Снова неудача!

И наконец, как ты уже догадываешься, появляется наш Маркиз. Он еще достаточно юн. Она полностью доверяется ему, когда наш «петух» укладывает ее в постель...

Как видишь, сюжет достаточно скромный. Сценарий меня сразу пленил, так как за участие в нем продюсер (он оказался не скрягой) предложил нам всем миллион долларов.

— Пойдет? — спрашивает мисс Анжелла, подарив мне третью улыбку, еще более очаровательную, чем две предыдущие.

— Пойдет! — соглашаюсь я. — Но, прежде чем подписать контракт, я должен посоветоваться с моими партнерами.

Между нами, я не знаю других млекопитающих, способных сыграть предлагаемые роли также хорошо, как это сделают мои феномены.

* * *

Естественно, профессор и его «кукарекун» очарованы свалившимся на их головы контрактом. Мы решаем, что Пино возьмет из предлагаемой суммы двадцать процентов, чтобы возместить затраты на это путешествие. Остальную же сумму мы разделим на троих. Несмотря на уговоры, я отклоняю просьбу взять себе комиссионные с их заработка, потому что не могу зарабатывать деньги на природных достоинствах своих друзей.

— Итак, — подвожу я итог, — остается только узнать новости о Берю и сообщить ему о контракте.

Как только я высказал свою мысль, из холла донесся шум и гвалт.

Мы устремились туда.

Два санитара с трудом удерживали в руках возбужденного Берю. Увидев нас, он успокаивается.

— Друзья! — всхлипывая произносит Толстяк. — О, мои милые, верные друзья! Знали бы вы, чего мне только что удалось избежать. Эти американские идиоты решили отсечь мне задницу, чтобы вместо нее пришить обезьянью. Вы понимаете? Но нет, Берю — не последний дурак на свете! В конце концов это затрагивает мое достоинство! Я теперь знаю, из-за чего пострадал: ядовитое растение в отеле! Ну ничего, я с них еще потребую возмещение за ущерб, причиненный моему здоровью!

Задняя часть брюк Толстяка вырезана, чтобы щадить воспаленное тело и иметь свободный доступ воздуха к нему. Желая оценить состояние своего пораженного ядовитым растением зада, Берю подходит к зеркалу. Он поворачивается к нему спиной, расставляет пошире ноги, и пытается нагнуться вперед, чтобы заглянуть в зеркало. Но напрасно... Вот если бы не живот!

Толстяк никак не может успокоиться.

— Это надо же додуматься — держать в отеле ядовитые растения! Они мне заплатят за это! Интересно, сколько? Я думаю, что тысяч двадцать франков.

В холле появляется великий продюсер в сопровождении своего «мозгового центра».

Вид оголенного зада Берю возмущает его желудок, и он, не в силах совладать с тошнотой, отворачивается, опираясь на руку одной из своих секретарш.

— Уведите его, уведите! — призывает он окружающих.

Я подхватываю Берю под руку и увожу в его номер.

— Пойдем, пойдем, в твой номер. Мы сейчас позвоним Рамаде, супруге Жереми. Она дочь колдуньи, разбирается в ядовитых растениях, и я уверен, что предложит нам чудодейственный рецепт.

Таким был наш первый день в Лос-Анжелесе.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Ужин был великолепен, но сам Ж. Б. Честертон-Леви отсутствовал, так как вынужден был на личном самолете отбыть на прием в Сан-Франциско. Вместо себя он оставил Анжеллу, которая в своему узком серебристом платье, делающем ее похожей на сирену, буквально срывала наши дыхания. Берю не скрывал своего восхищения и непрерывно осыпал ее комплиментами. Она же мило улыбалась и незаметно под столом наступала на мою ногу, за что я был ей несказанно признателен.

Наш больной страдал уже много меньше. Ему помог рецепт Рамаде, который я предлагаю тебе, а вдруг случится, что и ты спутаешь листья базис-энстэнк-корозиф и туалетную бумагу «Лотос»?

Итак, ты очищаешь три банана, растираешь их в ступке с луковицей, желтком одного яйца и баклажаном. Потом ты добавляешь туда стакан оливкового масла и стакан сучьей мочи. После того, как все это будет хорошо перемешано, полученную массу накладываешь на пораженные части тела на целый час. После этого боли стихают и начинается выздоровление!

Утомленные длинным днем и каскадом событий, мы расходимся после ужина по своим номерам, и даже крепкий кофе не может отбить у нас огромное желание выспаться.

Но как только я ложусь в постель, сон покидает меня. Огромная бессонница входит в меня вместе с ощущением, что в комнате есть еще кто-то. Включаю свет: никого! Но это странное чувство по-прежнему со мной. Почему-то вспоминается фотография Мартини Фузиту, которую мне дала служанка отца Мишикуля. Так вот кто со мной в номере!

Я достаю из кармана куртки фотографию и начинаю в который раз всматриваться в лицо француженки. Почему она так волнует меня, бывшая студентка профессора? Меня, который никогда не знал ее, даже не предполагал о ее существовании?

Кто была она? Нимфа? Душевнобольная? Как удалось ей скопить деньги для поездки в Калифорнию, а здесь приобрести домик и такую богатую коллекцию картин известных художников?

Проституция?

Обыкновенное лицо грустной девушки. В ее облике нет ничего эротического, вызывающего желание. В Лос-Анжелесе тысячи потаскух более сексуальных, чем она. Зачем Мартини ездила в штат Юта в первую пятницу каждого месяца?

Я пытался еще раз прочесть надпись на щите за спиной Мартини. Но тщетно. Нужна лупа. Она может быть в библиотеке. Я набросил на голое тело халат и спустился на первый этаж.

Мне повезло. Я нашел прекрасную лупу с ручкой из слоновой кости. Включив настольную лампу, я внимательно разглядываю надпись. Она состоит из двух слов. Четко видна вторая буква «О» в первом слове.

Поглощенный разгадкой надписи, я неожиданно почувствовал легкое скольжение позади меня. Оглянулся: мисс Анжелла.

— Какой обворожительный сторож! — воскликнул я.— Я разбудил вас?

— Нет, нет. В моей комнате срабатывает сигнализация, когда после полуночи кто-то появляется в библиотеке.

— Вы настоящий ангел-хранитель. Я позволил себе проникнуть в библиотеку, так как мне была очень нужна лупа.

— И чем вы так увлечены, если не секрет?

— Пытаюсь расшифровать надпись на фотографии, сердце мое!

Заинтригованная, она склонилась над фотографией.

— А в каком штате сделана она?

Ой! Ее левая грудь коснулась моею правого ухо. Мягко, тепло, несказанно приятно пахнет.

— Юта, — еле шевелю я губами.

Какое счастье, что в этом слове только два звука!

— Эта скамейка мне что-то напоминает, — медленно произносит полуночница.

Я позволяю своей руке скользнуть под ее широкие шорты.

Как всегда дерзко, Антонио!

— Я знаю, где сделан этот снимок! — восклицает моя помощница.

Моя рука почти у цели!

— Что вам известно? — успеваю спросить я перед тем, как захватить губами сосок ее груди.

— Это скамейка влюбленных, — объясняет Анжелла. — Она известна на всем Западе. Установили ее еще в конце прошлого века. Два любящих друг друга человека, понимающих, что не могут быть вместе, решают покончить с собой. Они покупают пистолеты, едут сюда. Садятся на скамейку и прикладывают пистолеты к своим вискам. Мужчина считает до трех, после чего они одновременно нажимают на курки. С тех пор скамейка стала объектом паломничества. Правда влюбленные уже не стреляются, а всего лишь садятся рядышком на скамейку и клянутся друг другу в вечной любви. Легенда утверждает, что после этого их союз будет обязательно счастливым.

— Это прекрасно, — шепчу я, приручая к своим рукам тело Анжеллы. — И где же находится такая романтическая скамейка?

— В Морбак-Сити.

Я беру лупу и теперь, когда мне уже известно название города, легко читаю его.

Лицо Мартини притягивает меня как магнит. Значит, речь идет о паломничестве? Но у нее такое разочарованное лицо! Выходит, что мужчина, положивший свою руку на колено девушки, ее любовник? Почему же его самого не видно? Рука мужчины? Крупная, грубая, волосатая, широкая. Нет, не могла ты испытывать к нему любовь!

— Ваша подруга? — интересуется Анжелла.

— Одного из моих толсточленных феноменов, которых я сопровождаю.

— Он ищет ее?

— Она умерла, оставив завещание на его имя.

— Крупное?

— Халупа в Венеции.

Она не понимает, почему я так детально и с таким интересом изучаю фотографию, но, будучи воспитанной американкой, не спрашивает меня больше ни о чем.

Чтобы быть лаконичным, я расстегиваю пуговицу на ее шортах, и они скользят вдоль её ног, как расплавленный воск вдоль свечи.

Теперь мне не сидится в кресле. Я вскакиваю и сжимаю Анжеллу в своих объятиях. Поцелуй! Наши языки сплетаются в узел и кажется, что у нас один общий язык.

Восстановив дыхание, я шепчу:

— Удивительно странно, Анжелла, но я не думал, что могу быть в вашем вкусе! Вы были так холодны со мной!

— Шеф виноват! Он не выносит сотрудниц, которые не то что флиртуют, но хотя бы улыбаются посторонним мужчинам.

— Ревнует?

— Ужасно! Но не в том плане, что вы думаете. Он страшный собственник, и поэтому его «мозговой центр» должен принадлежать только ему, как личная зубная щетка или ручка.

— Значит, в его отсутствие вы позволяете себе немного развлечься?

— Я не закрепощена!

— Я хочу сказать, что вы снимаете пояс целомудрия и забрасываете его подальше.

Но к чему это словоблудие? За дело!

— Так куда мы идем? — спрашиваю я. — В вашу комнату или в мою?

— Останемся здесь.

Заметив мое удивление, она добавляет:

— Все номера оснащены видеокамерами.

— Великолепно!

— Босс склонен к подглядыванию.

— Он что, импотент?

— О-о, нет! — горячо защищает Анжелла своего шефа, обнаруживая тем самым свою недвусмысленную осведомленность.

Она краснеет, и это ей к лицу...

Когда я в своем номере с удовольствием отдаюсь Морфею, нечеловеческий крик заставляет меня вскочить с постели. Я устремляюсь в чем мать родила в апартаменты моего друга.

Достаточно одного удара плечом, чтобы нежный бронзовый замочек вылетел из двери. Что я вижу?!

Толстяк мой воюет, но не с ветряными мельницами, как Дон-Кихот, а с надувной партнершей. Я быстро оцениваю суть катастрофы. Чудовищный гарпун Берю расстроил отлаженную систему очаровательного робота.

Аппарат вспылил и мертвой хваткой защемил насильника. Тот судорожно сжимал в руке бесполезный пульт управления, пытаясь вырваться из объятий своей резиновой любовницы, но леди оказалась высшего качества.

Александр-Бенуа уже не имел сил кричать. Он выл! Я в ярости обхватываю даму за талию и тяну на себя, а вместе с ней и Толстяка.

В номере появляется обслуживающий персонал, мажордом, Анжелла, Брюс. Привлеченный шумом, прибежал и Пино. Ты же знаешь Цезаря! Он спокойно оценивает ситуацию и тотчас предлагает решение:

— Надо острым ножом отсечь инструмент вместе с куклой.

— Не-е-е-ет! — вопит Берюрье, падая в обморок.

Меня осеняет идея.

— Зажигалку! — требую я у Пино. — Скорее!

Он мчится за ней в свою комнату.

Я регулирую пламя до сорока миллиметров и подношу его к груди надутой куклы. Резина начинает темнеть. И, о ужас! Взрыв! Интересно каким газом была наполнена эта любвеобильная особа! Воздушная волна всех присутствующих укладывает на пол, к счастью, толстый и мягкий как кусок пудинга. Коварная кукла теряет свою форму. Жалкое зрелище: Берю в лохмотьях резиновой плоти. Но более ужасную картину представляет его гарпун, похожий на кровоточащий хобот слона, который побывал в пасти каймана. Удастся ли восстановить его? Помолимся!

— Принесите вина, много красного вина! — приказывает Пино Брюсу.

Толстяк открывает глаза: я уверен, что его подсознание уловило слово «вино».

Заметив Анжеллу, он обращается к ней:

— Видишь, шлюха, до чего доходит достойный мужчина, когда женщина отвергает его, вместо того, чтобы прижать к своей груди, как должна делать порядочная дама.

Потом он обращается ко мне:

— Знаешь, что я скажу тебе, мы не совместимы, я и Америка! Клянусь, они начинены какими-то дикими идеями! Подумай только, они захотели пересадить мне обезьянью задницу! И если бы я позволил, то как бы сейчас выглядел?

Я не успел ничего ответить бедняге. Меня позвали к телефону.

— Слушаю.

— Мистер Сан-Антонио?

— Точно. С кем я говорю?

— Джеймс Смитт.

— Что-то случилось?

— Я только что получил по роже!

— Что?

— Меня отколотили дубинками.

— Полиция?

— Двое в смокингах. Вы можете приехать?

— Конечно. Я не задержусь. Мне нужно только время для того, чтобы вскочить в свои брюки, затем в карету — и я у вас!

Сказано — сделано!

Анжелла, которую я прошу дать мне машину, выражает желание оказать мне эту услугу лично и отвезти меня в своем старом «мерседесе» с откидным верхом.

Ведя автомобиль, она сообщает мне, что застрахует половой орган Берю, так как фирма, поставляющая надувных кукол, несет ответственность перед пользователем и обязана раскошелиться. По ее мнению, гарпун подобного размера должен стоить более миллиона долларов.

Я уверяю ее, что мы не злопамятны и что не ответим судебным процессом на их гостеприимство.

Она упрекает меня в моем джентльменстве и считает, что я должен был бы быть англичанином.

Я отвечаю, что предпочитаю только изображать из себя джентльмена и оставаться французом, потому что, между нами, сегодняшняя Англия, увы! Есть ли из-за чего проникать под покровом ночи в дом матушки Забет number two, чтобы подсмотреть, как она дрыхнет.

Она соглашается со мной.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Бесконечный Сансет-Бульвар (100 км) открывает перед нами по обе стороны шикарные частные особняки (и живут в них шикарно!). Только через сорок минут мы останавливаемся у виллы Текила, исключительно красивой виллы.

Я нажимаю на кнопку, и решетчатые ворота открываются. Уже отсюда я замечаю на освещенной террасе Смитта. Он ждет меня. По мере приближения, я начинаю различать результаты агрессии: лицо расквашено, шелковая белая пижама в пятнах крови.

— Спасибо, что приехали! — кричит он издали.

Он держит в руке стакан с виски. Желая, очевидно, чтобы я мог убедиться в происшедшем, раны свои он не обработал. Смитт держится достаточно мужественно. Многие на его месте уже бы вызвали полицию, помчались бы в клинику, чтобы срочно сделать пластическую операцию.

Я представляю ему Анжеллу, и он проводит нас в большую гостиную, просторную, как площадь Конкорд.

— Их визит не был для меня подарком, — шепчет он распухшими губами.

— Это самое меньшее, что вы могли бы сказать! Я слушаю вас.

Он рассказывает:

— Я только начал засыпать, как зазвонил телефон. Мужчина, представившись от вашего имени, сказал, что вы хотите со мной срочно встретиться, что это вопрос жизни или смерти, и что вы будете у меня буквально через несколько минут. И действительно, через четверть часа после телефонного звонка, позвонили у ворот. Я открыл и увидел двух мужчин в смокингах. Одного из них, высокого, я в темноте принял за вас. И только когда они подошли поближе, я понял, что ошибся, но было уже поздно что-либо предпринять, да и их вечерние костюмы внушали мне доверие.

Я пригласил их в дом. И здесь они, не проронив ни слова, вытащили из внутренних карманов дубинки и налетели на меня как очумелые. Я не мог защищаться, так как удары сыпались словно град. Я не помню, когда и как отключился. Но они не ушли, а ждали, пока я приду в себя. Заметив, что в моих глазах появился проблеск сознания, более крупный тип сказал:

— У вас есть выбор. Если вы отвечаете на наши вопросы, мы уходим, оставив вас в покое. Если вы не отвечаете, то добиваем. Все очень просто, не правда ли?

Я согласился, что все очень просто.

Тогда все тот же тип спросил:

— Это вы оформляли документы на наследство по заявлению Мартини Фузиту, проживавшей в Венеции?

Я ответил:

— Да.

— Дом в наследство получил старик?

— Именно так.

Он присел на пол рядом со мной, положил поперек моего горла дубинку и начал нажимать на нее, как бы желая раздавить мне гортань.

— Почему же тогда, — продолжал он свой допрос, — шеф парижской полиции да еще два флика с ним сопровождают наследника?

Я сказал, что вы друзья Феликса Легоржеона. Объяснил им, что наследник старый человек, как вы говорили мне, не от мира сего. Но они не поверили моим объяснениям и начали снова душить меня, говоря, что просто так такой человек, как вы, не приедет за двенадцать тысяч километров только для того, чтобы водить за руку старую развалину, унаследовавшую халупу в негритянском районе Венеции. Тип еще сказал, что вы рыщите повсюду, собирая сведения о мертвой француженке. И добавил, что такой повышенный интерес очень подозрителен.

Что я мог им ответить? Я внушал им, что всего лишь нотариус, что о смерти завещательницы обязан был сообщить заинтересованной стороне, что и сделал, что это входит в мои служебные обязанности, и что я не обязан по этому поводу советоваться ни с шефом парижской полиции, ни с самим президентом французской республики. Я сказал также, что только регистрирую заявления о наследстве и не занимаюсь сбором данных о тех, кто попал в сферу моей деятельности.

Ответы мои, очевидно, им показались искренними, так как они перестали мучить меня. Правда задали еще несколько вопросов.

— Например?

— Сообщили ли вы мне свою должность, занимаемый пост в Париже? Я ответил утвердительно. Они хотели узнать подробнее, что именно интересует вас в истории Фузиту. Я ответил, что, по моему мнению, причина в ее преждевременной смерти. На вопрос, удалось ли вам уже узнать что-нибудь о ее жизни в Венеции, я ответил отрицательно. Они настаивали! Я решительно заявил, что абсолютно ничего не знаю, так как для меня дело Мартини Фузиту такое же, как и все другие, и что пусть они обратятся непосредственно к вам. Из-за малодушия я назвал ваш адрес в Малибю, но мне показалось, что он им уже известен.

Они еще о чем-то поговорили между собой, а потом все тот же верзила заявил:

— Мы не станем добивать вас, но только при условии, что вы не сообщите о нашем визите в полицию. Иначе ваш шикарный особняк и ваша контора исчезнут в огне! Для больницы же — вы упали с лестницы!

Вот и все. После их отъезда я выпил немного бурбона, и решил проинформировать вас о том, что произошло.

— Вы достойный уважения человек, Джеймс! Спасибо и браво вашему мужеству и стойкости!

Я пожимаю ему лапу.

— Теперь надо заняться вами. Сейчас мы отвезем вас в клинику. Вы только подскажите, где лучше могут подремонтировать ваш портрет?

— Мы отвезем его в клинику Честертона-Леви, — решает Анжелла.

— Вы живете один? — интересуюсь я.

— Недавно развелся: жена ушла от меня со своим киношником. Служанка спит над гаражом. Она ничего не слышала.

— Не могли бы вы описать мне поточнее своих агрессоров, Джеймс?

— Я бы предпочел не делать этого, — отвечает сконфужено Смитт. — Я не думаю, что это привентивная акция ваших коллег.

* * *

Сдав этого отважного парня в руки медиков, я остаюсь наедине с Анжеллой. На плечи наваливается усталость, и сон начинает заигрывать с моими глазами.

— У вас очень неспокойная жизнь, — замечает она.

— Спасибо.

Чтобы охладить раскаленное до бела любопытство Анжеллы, я кратко посвящаю ее в суть франко-американского приключения.

— Значит, вы шеф парижской полиции?

— В данный момент, да! Но чувствую, что если и дальше буду продолжать колесить по планете, чтобы улаживать дела своих друзей, то меня уволят. Мои поступки слишком ортодоксальны для моих обязанностей. Правда, президент Республики относится ко мне неплохо... Только вот президенты приходят и уходят, а флики остаются...

Она провела своей нежной рукой по моему гульфику, проверяя все ли на месте.

— Чем займемся, вернувшись к себе?

— Я украл у вас, дорогая, столько времени!

Она трогает с места так же стремительно, как Сан-Антонио бросается в любовь.

— У меня появилась идея, моя сладенькая. Не могли бы вы доставить меня на стоянку такси?

— Стоянка такси! Куда прикажете?

— Вестчестер.

— О'кэй!

Такая услужливость меня покоряет. Ты понимаешь? Я ведь еще и не трахнул ее по-настоящему. А что же будет, если я доведу ее до оргазма?

— Но я не могу воспользоваться вашей добротой, любовь моя. Вам надо отдохнуть. Завтра появится ваш босс и, значит, пуговичка на ваших шортах должна быть на месте.

Она улыбается.

— Не будьте так щепетильны! Мне приходилось проводить ночи и похуже, да еще в компании отвратительных мне людей.

* * *

Я, конечно же, не могу сидеть спокойно рядом с такой отзывчивой девушкой и предлагаю своим рукам обширное поле деятельности.

Анжелла не выдерживает моих посягательств и шепчет:

— Если вы будете продолжать, я вынуждена буду остановиться.

Поскольку я очень тороплюсь, то прекращаю свои замысловатые движения. Меня не покидают мысли о святом отце. Если агрессоры Джеймса Смитта прекрасно информированы о всех моих действиях, то, несомненно, они знают и о моем визите в святую обитель. Они уже могли побывать и там, чтобы допросить отца Мишикуля.

Вот и церковь. Из приоткрытых дверей с горящими в темноте глазами на ночную прогулку украдкой выходит кот.

Толкнув дверь, я вхожу в коридор. Сердце, как пишут в романах, сжимается от ужасного предчувствия.

Буквально ворвавшись в комнату, я вижу происшедшее: передо мной распятая на столе Граc. Ее задушили банным полотенцем. Но этого садистам показалось мало: они сунули в ее рот палку, обернутую бумагой, и подожгли.

Анжелла охает и теряет сознание.

Я с трудом привожу ее в чувство и вывожу на двор, усаживаю на садовую скамейку.

— Подожди меня здесь, дорогая. Я недолго! — обещаю я ей, прежде чем вернуться в церковный приход.

Мишикуль лежит на своей кровати в тонкой ночной рубашке и кальсонах, — такие носил зимой мой папа.

Убили его сокрушительным ударом по затылку.

Как настоящий римский католик, я осеняю себя крестом перед останками святого отца и опускаюсь на низенькую скамейку для того, чтобы произнести свой экспромт.

— Поздравляю тебя, Антуан, ты наконец-то понял, что история Мартини Фузиту не так проста! Но разве ты мог себе представить, что она будет такой кровавой? Чем же занималась здесь эта девка? В каких тёмных делах замешана? Она должна была знать что-то очень важное, если убийцы дошли до такой степени зверства. Выходит, парень, и ты можешь получить с лихвой в любой момент! В этой дикой стране твоя жизнь ничего не стоит.

На гвозде над кроватью отца висят четки с крупными бусинками. Не задумываясь, я снимаю их с гвоздя: реликвия ценна тем, что заставляет лишний раз задуматься. Сейчас пришло как раз время, чтобы немного отполировать своими пальцами святые четки Раймона.

Я думаю, что они долго издевались над несчастной черной служанкой на глазах у святого отца, пытали и его. Но что он мог сказать им обо мне, если я не исповедывался перед ним?

Внимательно осматриваю помещение, но ни окурка, ни сломанной спички, ни коробка из-под спичек с каким-нибудь адресом или номером телефона. В руках мертвых тоже ни волоска, ни пуговицы их мучителей и убийц.

— Поехали! — я обнимаю продрогшую Анжеллу, стараясь передать ей хоть немного своей необузданной энергии.

— Вы не вызываете полицию? — удивляется она.

— Я сам полиция, Анжи! Если я приглашу сейчас своих местных коллег, то они заберут у меня массу времени и моей личной свободы, а затем будут еще очень долго мучить как свидетеля, кстати, и вас тоже. Я займусь этим сам.

Она соглашается со мной.

* * *

В «Резиданс» мы возвращаемся почти в четыре часа утра,

— Вы простудились? — удивленно спрашиваю я Анжи (сегодня я называю ее так), заметив, как она клацает зубами.

— Я простудила душу, — шепчет она. — Эта распятая на столе женщина в святой обители! Мне этого не забыть никогда. — Она вздыхает. — Я так взволнована... Вам, наверное, скучно будет спать со мной.

— Сочту за счастье, дорогая! В вашей комнате или в моей?

— В моей, если вы не против.

Она увлекает меня в свою комнату. Стены, занавеси, постель, мебель — все в розовых тонах.

Мы жадно выпиваем по два стакана тоника, словно мулы испанских контрабандистов; раздеваемся, и я спрашиваю, кивая на ее элегантную постель:

— Я справа или слева?

— Посередине, — отвечает она.

Я понимаю смысл ее ответа, когда она прижимается ко мне с такой силой, что даже и подъемный кран не смог бы нас разъединить.

Побежденные усталостью, мы засыпаем мгновенно, соединив в единое наши тела и дыхания.

Проснувшись очень рано, я соображаю, имею ли я право на дальнейший сон. Но нет, по мне, сон — всего лишь каприз. Но что делать тогда в этой роскошной постели, если все мои друзья еще дрыхнут? Самое лучшее сейчас — перебраться в свою комнату, заняться изучением бумаг, собранных в домике Фузиту.

Я сообщаю Анжи о своем решении, когда она появляется из ванной комнаты, и добавляю, что нам желательно расстаться еще до того, как горнист сыграет подъем. К тому же и у нее могут быть свои дела.

Она соглашается, но сначала набрасывается на меня, целует и уверяет в том, что до меня у нее никого не было.

Классическая формула: «Ты не первый, но ты единственный». Я не могу называть любовью все то, что было до тебя. Твой трудяга заслуживает того, чтобы не простаивать зря!

Она уговаривает меня еще «прилечь на минутку», но я остаюсь непреклонным и благополучно убираюсь восвояси.

Я думаю, что ты поймешь меня, и не осудишь. Я сторонник жесткого режима, при котором работа и удовольствие должны чередоваться в разумных количествах.

Итак, что я делаю? Ложусь досыпать или сажусь за работу?

Одержимый, я выбираю второе.

А где же три пакета?

Ни черта себе! Они исчезли! Что это значит?

Надо подумать: все это слишком загадочно.

Спокойно! Эти бумаги могла выбросить уборщица, посчитав, что набитые доверху полиэтиленовые пакеты предназначены для мусорного ящика.

Одно горе с этим обслуживающим персоналом, который в своих стараниях не знает меры! Уборщица не допускает, что для богатого владельца бумажный мусор может представлять какую-то ценность.

А может, это Пинюш решил на досуге покопаться в бумагах?

Узнаю через час-другой, а сейчас все-таки надо немного вздремнуть.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Нижняя половина Берю (наиболее интересная) пока непригодна для использования, поэтому великий продюсер Гарольд Ж. Б. Честертон переносит съемку фильма «Брачная ночь» на следующую неделю, чтобы дать время Толстяку восстановить себя и быть дееспособным. Я решил использовать простой творческой группы для знакомства с Морбак Сити, этим загадочным населенным пунктом, в котором находится скамейка влюбленных.

Я считал легенду о ней очень трогательной, хотя и немного приторной. Но народ обладает безошибочным инстинктом, когда идет речь о создании высокого духовного накала.

Анжелла, огорченная моим отъездом, уговорила своего босса, и тот выделил для нас один из своих личных самолетов. Она несомненно имеет власть над киномагнатом, что наводит меня на определенные мысли.

Я должен еще сообщить тебе, что пакеты с бумагами Фузиту так и не нашлись. Их не брал Пино, и уборщица не выбросила в мусоропровод. Я не осмеливаюсь подумать, что у меня их увели. Кто мог проникнуть в мой номер без моего ведома на виду у всех? Или они это сделали ночью? Значит, у них в этом заведении есть соучастник! Доллар в Штатах больше чем где-либо еще является самым верным

ключом, открывающим любые двери, даже совесть!

* * *

В пятнадцать десять по местному времени самолет нашего гениального доброжелателя совершает посадку в аэропорту Истерикал Голд, что в двадцати километрах от Морбак Сити. Знойнее солнце, выцветшее небо, унылый пейзаж, где тень нашего самолета кажется единственной тенью на этой безжизненной земле. На западе виднеется белая гряда гор, но это не снег, а всего лишь скалы. Никакого намека на зелень.

— Какая гнусная дыра! — ворчит недовольный Берю. — Здесь давно не поливали газоны.

Выйдя из глубокой умственной депрессии, Маркиз закричал петухом. Крик его. многократно повторился в песчаных барханах и замер вдали.

Появляются мысли, что эту пустынную землю необходимо исследовать на предмет признаков жизни. Кажется, что такие исследования на Марсе были бы намного результативнее.

Здание аэровокзала разделено на две части, одна для приема пассажиров, другая — для вылета. За стойкой бара сидит обрюзгшая женщина без возраста, с лицом, изъеденным оспой и алкоголем; ее огненно-рыжие волосы купаются в пивной кружке.

— Хэлло! — приветствую я ее.

Но у нее даже веки не вздрогнули. Я захожу в соседнее помещение, где бородатый тип с наушниками на голове похрапывает у панели с приборами.

— Хэлло! — кричу я повеселее.

Соня устраивается поудобнее и начинает так неистово храпеть, что рев двигателей нашего самолета кажется всего лишь легким посапыванием.

Я хочу разбудить его и начинаю легонько потряхивать за плечи.

— Пошел на...! — извергается он руганью, так и не соизволив открыть глаза.

Потерпев поражение при попытке разорвать его сонное оцепенение, я возвращаюсь к друзьям. Толстяк, проявив инициативу, вместе с Маркизом старается переложить в сумку содержимое холодильника. Сбитый с толку неожиданной ситуацией, я не отказываюсь от банки холодного пива и бутылки белого вина.

Пытаюсь найти телефон. И Провидение подсовывает мне клочок бумаги на барной стойке со словом «Такси» и телефонным номером.

Слышу, как на другом конце пустыни долго звенит звонок, а потом раздается и голос:

— Бориш Гараж.

Я объясняю, что звоню с аэропорта Истерикал Голд и что хочу заказать такси, чтобы добраться до Морбак Сити.

Голос (женский, мужской или гермафродита) отвечает только «О'кэй», что не позволяет мне раскрыть тайну его пола.

Не остается ничего другого, как ждать, опустошая холодильник. Мы очень старательно выполняем эту задачу. Старая рыжая пьяница, сквозь полудрему пытается составить нам компанию и допить свое пиво, но у нее ничего не получается. Ее голова безвольно опускается на стойку.

Проходит час. Я уже начинаю подумывать, что нас надули. Но вдруг в храп аэрослужбы вплетается иной звук. Такси! Мы выбегаем из здания. Так и есть: такси! Из него выходит маленькое создание, сантиметров восемьдесят ростом, в велюровых штанах, в тенниске, в ковбойской шляпе, покоящейся на ушах. Забыл: мексиканские сапоги и сигара дополняют его очень импозантный вид.

Мутант подходит к нам и приветствует сладким голоском:

— О'кэй, парни! Вот и я!

Я молчу, слегка ошарашенный этим видением.

— Are you a dwarf? [7] — наконец спрашиваю я.

— Нет, я просто маленький. Мне еще только шесть лет, — отвечает видение.

— Шесть лет, и вы уже водите автомобиль?

Кстати, предлагаемое к нашим услугам такси не что иное, как машина технической помощи!

— Мои старики — пьяницы! И даже двенадцатилетняя сестра пьет.

— А вы не пьете?

— Начну со следующего года, когда повзрослею.

— Здесь что, все жители беспробудно пьют?

— Не все. Но вчера начался праздник, который продлится до конца следующей недели.

— Это праздник «скамейки влюбленных»?

— Да, мой друг! Вы тоже прибыли по этому случаю? Вы и ваша группа стариков?

— Да,— вру я.

— Вам будет трудно найти жилье.

— А ты помоги нам, — прошу я, протягивая ему стодолларовую купюру.

Он спокойно принимает деньги и прячет их в карман брюк.

— Это будет нелегко, но я постараюсь. Вас сколько? Пятеро?

— Нам достаточно двух комнат.

Он рассмеялся.

— А вы откуда прибыли? У вас такой смешной акцент.

— Из Франции.

— Это где? В Канаде?

— В Европе. Едем?

— О'кэй! Мартьен[8], вы садитесь рядом со мной, а четверка сзади. Согласны?

— Конечно.

Как только мы выехали на трассу, я смог оценить лихость нашего водителя. Он гулял по дороге с одного края на другой, без всякой надобности тормозил, переходил с первой скорости на четвертую и обратно, давил все, что попадало ему под колеса, что не успевало вспорхнуть или отскочить.

После того как он врезался в зад автобуса, я предложил ему поменяться местами.

— А зачем? — удивился он.

— Ты с трудом достаешь до педалей.

— Скажешь такое, Мартьен! Смотри на мои ноги!

— Вижу. Но когда ты нажимаешь на педаль, голова твоя уходит под лобовое стекло.

— Вам решать: ехать или сидеть. А что интересного в вашей стране, забыл как она называется?

— Франция.

— Это женское имя. Дочь шерифа тоже зовут Франция.

— Она красивая?

— Косоглазая.

— Тогда моя страна намного красивее дочери шерифа. А как зовут тебя, сынок?

— Руаи Кларк.

— Ты далеко пойдешь, если не перевернешься в какой-нибудь овраг!

Он улыбнулся и, отставив руль, развел руками, чтобы показать, какая здесь безопасная трасса. Но этого было достаточно, чтобы автомобиль съехал на обочину. Я помогаю малышу выбраться снова на дорогу.

Сидящие в кузове, начали кричать. Прошу водителя остановиться. Оказывается, Маркиз выпал из машины, когда ее качнуло. Он был метрах в пятидесяти сзади.

— Сдай назад, — прошу я Руаи.

— Не могу. Моя машина назад не ходит.

— Как это — не ходит?

— У нас в Морбак Сити ездят только вперед!

* * *

Я бы мог с закрытыми глазами изобразить план Морбак Сити — дома вдоль единственной дороги-улицы. Ни одной поперечной улицы, ни одного перекрестка и ни одной площади. Город начинается с халуп, которые почти сменяются более приличными домами. Есть несколько магазинов, окруженная кладбищем церковь. В одном месте улица слегка расширяется, образуя зеленую зону, в центре которой и находится та самая загадочная «скамейка влюбленных».

Клумба и панно с надписью — все, как на фотографии.

Немного дальше улица снова сужается и приводит к небольшой сосновой рощице, под сенью которой располагается мотель. Мотель «Desert»[9]. Очень подходящее название для этого городка. Мотель представляет собой шесть бунгало с небольшими участками земли, каждый из которых чем-то напоминает дачный участок, на котором по выходным дням приятно возомнить себя джентльменом-фермером.

Под навесом из тростника — забитая автомобилями стоянка.

— Видите, Мартьен, мест нет!

Мы выскакиваем из машины и направляемся к шалашу, в котором, по идее, должен быть администратор мотеля. Вот он и сам. Индеец в перьях беспробудно спит на земле. Он мертвецки пьян, этот индеец, весь наряд которого состоит лишь из налобной повязки с тремя перьями неизвестно какой птицы.

Хочу разбудить его, но малыш останавливает меня.

— Не стоит. Бизон-Бур принял годовую норму и теперь будет спать несколько дней подряд.

— Он содержит мотель?

— Вместе со своей дочерью.

— А где она?

— В одном из бунгало.

— Что она там делает? Уборку?

— Занимается любовью. Она приносит клиентам порнокассеты и просматривает их вместе с ними, практикуясь в трюках.

— Ты что, знаком со всем этим? — открыл я рот.

— А почему бы и нет? Надо знать все!

— У кого бы спросить о наличии мест?

— Минутку!

Он возвращается к своей техпомощи и нажимает на клаксон. Раздается чудовищный звук: смесь охотничьего рожка и мычания телящейся коровы.

Вундеркинд трубит до тех пор, пока дверь одного из бунгало не приоткрывается и не демонстрирует нам половину (по вертикали) растрепанной девицы, прикрывающей полотенцем свою наготу.

— Что надо? Что ты поднял гвалт, недоносок?

— Закрой пасть, шлюха! Я привез тебе приличных клиентов!

— Ты же знаешь, идиот, что все забито!

Дверь резко захлопывается.

— Я же предупреждал тебя, Мартьен, что будет нелегко найти место.

— А мне кажется, что это захолустье совершенно пусто. Ни одной живой души на улице и здесь! Если не считать пьяного индейца и его дочери.

— Днем все спят! Увидите, что здесь творится ночью! Поищем удачу в другом месте.

— Где?

— У пастора Марти. Он иногда сдает свои комнаты, но только порядочным людям. Правда он не очень сговорчивый. Но я хочу дать вам совет, Мартьен. Вам надо постараться очаровать его жену. Она чувствительна к красивым парням.

Такая оценка в устах младенца выпятила мою грудь

колесом, когда мы подъехали к дому священнослужителя.

* * *

Что я могу сказать тебе о жене пастора? Когда я вижу подобных женщин, я вновь и вновь осознаю, что теряют в этой жизни наши католические преподобные отцы. Прости,— я разошелся. Но что делать, если я одержим греком. Да, грехом, но уверяю тебя, не смертельным, так как грешу достаточно долго.

Пастор спит на старом диване, прикрыв лицо молитвенником, и слегка похрапывает, — что делать, это слабость всех людей, принявших большие дозы спиртного.

Дама, без всяких придирок, по-своему красива.

Сначала она одаривает улыбкой малыша, затем начинает рассматривать меня, как бы раздевая своим взглядом.

Я церемонно склоняю перед ней свою голову в поклоне.

Малыш начинает свою речь:

— Мадам Марти, я привез иностранных туристов, которым нужно жилье. Мотель занят. Они прибыли из очень далекой страны со смешным названием. Я никак не могу запомнить его. Но они симпатичные и денежные. Вы бы не хотели приютить их у себя?

Стараясь очаровать даму своим взглядом, я вношу ясность:

— Мадам, смешная страна, о которой говорит этот милый малыш, Париж.

Она млеет.

— Па-а-рис-с-с!

— Я составляю компанию профессору Феликсу Легоржеону, члену Французской Коллегии ученых. В нашей группе есть еще секретарь и двое знаменитых ученых. Они составляют энциклопедию американских народных праздников в рамках установления тесных международных связей.

— Очень лестно, — замечает мадам Марти, — что вы включили в вашу энциклопедию и праздник в Морбак Сити. Но, если я правильно сосчитала, то вас пятеро, а у меня всего две свободные комнаты.

Победа! Ура!

— Это устроит их! — радостно восклицает Руаи.

— Я покажу вам комнаты, — предлагает наша новая хозяйка.

— Пригласи моих друзей, — прошу я малыша. — Пусть захватят вещи.

Я следую за супругой пастора в заднюю часть их длинного дома. Конечно же, это не люкс! Полусгнившие деревянные стены, через щели и дыры которых можно видеть все, что происходит в соседней комнате. Что-то подобное мне приходилось видеть в Гренландии и в Африке. Деревянные дома в захолустьях везде одинаковы.

Женщина открывает мне двери двух расположенных одна против другой комнат и ждет моего решения.

— Очень хорошо. Могу ли я узнать ваше имя?

— Иви.

— Очень приятно. Меня зовут Антуан.

Она повторяет с очень милым акцентом.

— Ане-ту-ан?

— Точно, — хвалю я ее и добавляю: — Цвет ваших губ похож на цвет спелой малины. Уверен, что и вкус у них такой же!

— Вы думаете?

— Я уверен.

Однако надо попробовать. Ошеломляющее впечатление! Я прошу разрешения попробовать еще раз. Она не отказывается.

— Я после вас, если что-нибудь останется! — гремит за моей спиной бас Толстяка. — Скажи, шеф, это что, дом пастора или бордель?

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Праздник начинается с иллюминации. Каждый дом был украшен гирляндой розовых ламп и множеством ярких картонных сердец, пробитых символической стрелой.

Громкоговорители радуют жителей города и его гостей оглушительной музыкой, терроризирующей уши.

Сначала по улице проходит группа юных барабанщиц, за ними следует духовой оркестр, который сменяет толпа ряженых с красными носами и разрисованными белой краской лицами. Масса американских флагов!

Процессия останавливается у скамейки. Хор исполняет гимн любви, сочиненный местным композитором Шарлазом Навуром, аргентинцем по происхождению. Что за голоса! Что за мелодия! Она выжимает слезы из глаз.

Влюбленные образуют длинную очередь, чтобы посидеть несколько минут рядышком на волшебной скамейке, где обмениваются поцелуями под шквал аплодисментов зрителей.

После завершения торжественного обряда почитания скамейки, все участники праздника расходятся по лавкам, торгующим алкогольными напитками и сладкими водами. Начинается жертвенное возлияние, которое очень скоро переходит в коллективную пьянку, а немного позже превращается в пьянку «по-черному».

Глядя через окно на разгулявшуюся толпу, Иви говорит мне, что не выносит алкоголь, что находит его действие ядовитым и вредным, и что пастор такого же мнения, но только вот его сан требует от него постоянного участия в народных гуляниях, иначе отвернется паства.

Иви начинает будить мужа: пришло время выходить в народ. Сначала шоковая терапия: черный кофе с нашатырем, затем стакан бурбона с соком двух лимонов. После чего Марти принимает холодный душ, бреется и уходит на охоту за душами. Иви представила меня пастору, но тот только скользнул взглядом, оставаясь абсолютно равнодушным к квартирантам.

Я вижу, как пастор присоединяется к подгулявшей толпе, в которой уже маячат и мои компаньоны.

В доме мы остаемся одни и целая ночь в нашем распоряжении. Я так облегченно глубоко вздыхаю, что наверняка одного бы выхода было достаточно, чтобы надуть камеру бульдозера.

— Я опущу шторы, — говорит хозяйка, — эта какофония становится невыносимой. Как можно участвовать в таком гнусном карнавале? Дебильный народ!

Я сажусь на диван, на котором совсем недавно храпел ее муж, и протягиваю к ней руки. Она садится рядом и кладет свою голову на мои колени. Я нежно поглаживаю ее лицо, потом целую. Она отвечает.

— Франция, как это прекрасно, — шепчет она, прикрыв глаза ресницами.

Я принимаю ее слова на свой счет и перехожу к более решительным действиям.

— My God! — вырывается из ее груди.

За окном, кажется, город сошел с ума. Шабаш дьяволов в Морбак Сити продолжается!

На некоторое время я погружаюсь в сон.

Спасает меня то, что дом пастора деревянный. Скрип половиц под осторожными крадущимися шагами вырывает меня из сна: Сан-Антонио всегда спит чутко!

— Ш-ш-ш! — закрываю ладонью рот своей хозяйке, ей, правда, удается еще шепнуть «My God», но уже по другому поводу.

У меня ничего нет под рукой, кроме хитрости. Я вскакиваю с дивана, хватаю со стола бюст Вагнера и становлюсь немного в стороне от двери.

Шаги приближаются. Я уже слышу дыхание ночного посетителя. Приподнимается дверная ручка, створка двери приоткрывается. Осторожно, волчим шагом, неизвестный входит в комнату. Клоун! Самый настоящий клоун! Оглядев комнату, он так же медленно начинает подходить к кровати. Женщина молчит. И тогда твой Сан-Антонио одним прыжком настигает пришельца и, держа немецкого композитора за шею, наносит визитеру удар по голове.

Правда удар пришелся по ключице, так как клоун в последний момент отклонил голову в сторону.

Мраморная статуэтка перебивает бандиту ключицу. Он роняет пистолет, — я ударом ноги отправляю его под кровать. Вскрикнув от боли, парень дает задний ход. Я не успеваю за ним. Когда я подбегаю к двери, он уже выскочил на улицу и сел в поджидавшую его машину. Машина срывается с места, лишив меня всяких надежд на то, что удастся схватить негодяя. Я думаю, что это была всего лишь завязка наших с ним отношений.

Я возвращаюсь в дом. Жена пастора считает, что это был ночной грабитель, так как такое часто случается в Морбак Сити во время праздника скамейки.

Я поддерживаю ее версию, хотя сам совершенно иного мнения.

Физические нагрузки требуют восстановления сил. Иви предлагает маленький ужин. Я соглашаюсь на большой и заглядываю в холодильник. Полная катастрофа!

— Чтобы вы хотели, мой darling[10]? — спрашивает она.

Но в минуты отчаяния я привык брать инициативу в свои руки.

— А может, я сам приготовлю, свет моей жизни?

Она с радостью хлопает в ладоши.

Я собираю все, что есть съедобного в холодильниках священника. Ужин получился великолепный. Я отдаю предпочтение джину, она же пьет вино. После ужина я достаю фотографию несчастной Мартини Фузиту и начинаю рассказывать легенду о том, что мать девушки не получает никаких вестей с тех пор, как дочь сменила Париж на Калифорнию. Эту фотографию она прислала матери из Морбак Сити.

Иви всего несколько секунд рассматривает фотографию и сообщает:

— Я узнала ее. Но в последнее время эта девушка не бывает в нашем городе.

Дорогая Иви, это же сам Господь, великий и могучий, привел меня под крышу твоего дома!

— Не можете ли вы мне рассказать что-нибудь о ней, милая потаскушка?

Ты, конечно, догадался, что последние слова я произношу по-французски!

— Она приезжала в Морбок Сити в течение нескольких лет.

— И подолгу она бывала здесь?

— Мне кажется, что она приезжала утром и вечером того дня уезжала обратно.

— Она приезжала в гости? К кому?

— К швейцарскому ковбою!

Мои глаза расширились до размеров автомобильных фар.

— Швейцарский ковбой? — Зачарованный, я повторяю эти два слова, так как в душе был все-таки поэтом.

— Сердце мое знойное, расскажите же скорее мне о нем, да побольше, — щебечу я.

— Это пожилой человек, швейцарец по происхождению. Он живет в наших местах уже несколько десятилетий. Назвали его ковбоем из-за одежды, которую он носит, кажется, не снимая: ковбойскую шляпу, замшевую куртку с бахромой, мексиканские сапоги. У него длинные усы, острая бородка. Оригинальный, правда?

— Чтобы не сказать — странный.

Она рассмеялась.

— Будем снисходительны!

— Значит, моя юная кузина наносила ему визиты?

— Да, я часто видела их вместе, когда она приезжала сюда.

— А где живет этот странный человек?

— В нескольких милях на запад отсюда. Он купил небольшое полуразрушенное ранчо в пустыне. Привел его в порядок и живет там в полном одиночестве. Иногда приезжает в Морбак Сити за продуктами, но долго не задерживается. Загружает свой джип и отправляется в обратный путь, словно монах в свой монастырь.

— Как его зовут?

— Я не знаю. Для нас всех он — швейцарский ковбой.

— Как можно добраться до него?

— За отелем дорога уходит в пустыню. Через две мили справа увидите в стороне от дороги небольшой домик. Проехать мимо него не удастся, так как это единственное сооружение, где есть несколько деревьев и кустарник.

— На чем можно добраться туда?

— Пешком. Или на попутной машине. Это совсем недалеко.

Я снова смотрю на фотографию. Эта толстая и грубая волосатая рука на ее колене... Любовники? Родственники? Что за странные узы связывали их? И почему она приезжала сюда именно в первую пятницу каждого месяца? Почему свои визиты она считала тяжким долгом?

Я помогаю убрать со стола. Что дальше? Снова ложиться в постель? Чувствую, что не с чем. Спать? Но тогда, прежде чем сомкнуть глаза, надо обязательно чем-то заткнуть уши!

Я довожу Иви до их семейного ложа, укладываю ее, мои пальцы слегка прогуливаются по ее телу.

Скоро вернется ее пьяный муж и снова завалится на диван. Эти ночные оргии для нее все равно что каникулы. Сколько таких супруг остается не у дел! Разве об этом мечталось им? Время летит, проходит жизнь, оставляя в их душах тоску по несбывшемуся. Так будем же любить их мы, друзья, будем любить, не щадя своих сил, любить этих несчастных, оставшихся на обочине своих надежд. Будем шептать им слова, которые они хотели услышать еще будучи девочками. Будем говорить с ними о любви и дарить ее им!

Я решаю немного прогуляться.

Повсюду одни пьяные. Американцы в этом очень похожи на русских: те тоже пьют безрассудно — побольше и поскорее.

Пьяные сидят, лежат на тротуарах, те же, что еще в полуфазе, бродят но улице с початой бутылкой в руке, вторую же про запас держат под мышкой. Некоторые прямо на виду у всех в автомобилях занимаются любовью под крики окружающих их зрителей. Гвалт, ругань, крики, песни! Да, ночи в Морбак Сити похожи на жуткие оргии. Полная деградация. В стране, где люди опускаются до скотства, порок становится министром досуга!

На меня налетают три шалавы, хватают под руки и просят меня для начала угостить их пивом. Как бы избавиться от этих потаскух? С радостью вижу своего спасителя! Это Пинюш.

Полусонный, он сидит на ящике из-под пива. Окурок сигары почему-то приклеен не к его губе, а к щеке.

— Цезарь, старый дурак, — радостно кричу я, — пора бай-бай! Кончилось детское время! Я сейчас отведу тебя домой!

Со своей ношей на плечах я не выделяюсь в толпе. Подобные носильщики встречаются часто.

Уложив и старательно укрыв одеялом своего друга, я снова иду в толпу: надо найти еще троих! Это веление моей души!

Иду в ту сторону, откуда доносятся особо яростные крики. Что-то мне подсказывает, что там должен находиться мой Александр-Бенуа Берюрье!

Представьте себе, я не ошибся.

Не менее ста человек образуют большой круг, в центре которого два человека впечатляющих габаритов; в одном из них я узнаю своего друга. Второй же верзила превосходит его на целую голову. Он в черной тенниске, из которой торчат две татуированные руки, каждая из которых похожа на колонну церкви Магдалены. Около них на земле лежит шляпа, и зрители туда бросают монеты, чтобы воодушевить участников какого-то, пока непонятного мне, поединка.

— Добрый вечер, Мартьен! — окликает меня малыш. — Вы тоже пришли на поединок вашего друга с Тедди?

— Что за поединок?

Руаи посвящает меня в суть. Оказывается, по ночам разыгрывается поединок на лучшую пощечину. Тедди неизменный чемпион! Обмен пощечинами идет до тех пор, пока один из соперников не объявит себя побежденным или не окажется в нокауте. Ничего не скажешь, очень интеллектуальный вид соревнования!

Арбитр — высокий крепкий мужчина со звездой шерифа на рубашке в клетку достает из кармана монету и зажимает ее между большим и указательным пальцами.

— Уверен, первым будет бить Тедди! — шепчет мне юный друг. — Здесь иностранцев не любят. А если он начнет первым, то поединок может сразу же закончиться. Два года назад он с первого удара убил представителя фирмы «Кока-Кола».

После такой информации я собрался было уговорить Берюрье оставить эту грязную игру, но накал был таков, что в случае отказа, мы бы были с ним тут же преданы суду Линча.

Шериф спрашивает Толстяка, какую сторону монеты он выбирает. Друг мой не понимает английского, но жест его очень выразительный и понятный.

— Орел! — кричит француз.

Шериф, конечно же, не понимает по-французски и обращается к своему соотечественнику:

— Орел или решка, Тедди?

— Орел! — рычит мордоворот.

— Угадал! Тебе начинать! — улыбается шериф и прячет монету в карман.

Крайне безнравственный арбитр!

Тедди начинает извергать на языке своей страны ругательства в адрес Берю, обещая зрителям незабываемое зрелище, обещая снести голову иностранной свинье. В шляпу летят монеты.

— Не связывайся с ним, он способен уложить даже слона! — уговариваю я капитулировать Толстяка.

— Не волнуйся, шеф, пусть только подойдет ко мне этот мудак!

Монетный дождь прекращается. Тедди благодарит зрителей и просит тишины.

Сначала он долго размахивает руками, потом черпает ковшом-ладонью горсть земли, как бы набираясь силы. Подойдя к невозмутимому Берю, крутит два раза рукой у него перед носом и бьет! Звонкий звук пощечины разорвал тишину. Ноги моего друга теряют сцепление с землей и, кажется, он вот-вот упадет, рухнет словно дуб. Но знай наших! Мой дуб устоял, несмотря на сногсшибательный удар.

Он осторожно поглаживает вмиг вспухшую щеку цвета летнего закатного неба, готовясь нанести ответную пощечину.

— Знаешь, Сана, — говорит он мне, — если я его не уложу сейчас, то второго такого коржа мне не выдержать. Кабан отправит меня на тот свет!

Арбитр предлагает Берю снять кольцо, которое он носит на правой руке, так как безымянный палец левой у него деформирован после перелома. Берю опускает кольцо в мой карман.

Дальше все происходит очень быстро. Александр-Бенуа поднимает глаза к небу и начинает выть: «О-о-о-о!» Зрители тоже устремляют свои взоры в небо, а за ними и противник Берю. И в этот момент Толстяк наносит свою первоклассную пощечину, от которой Тедди валится с ног, пытаясь выкрикнуть что-то нечленораздельное, затем замолкает и застывает с раскрытой пастью, словно удав, подавившийся ангорским кроликом.

Пока поверженный приходит в себя, толпа поздравляет победителя: так всегда, народ с тем, кто твердо стоит на своих ногах! К поверженному и распростертому на земле интерес мгновенно пропал.

Достойная победа, но победитель пока не может улыбаться. Он страдает от боли.

— Посчитай мой заработок! — просит меня Берю.

Я выполняю его просьбу. Пятьдесят четыре доллара великодушный француз решает пропить вместе с бывшим чемпионом Морбак Сити по пощечинам.

— Толстяк, а для чего ты перед ударом задирал голову вверх? — интересуюсь я.

— А как бы иначе я мог его уложить?

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Я слишком не драматизирую по поводу ночного визита клоуна, но то, что этот артист был с пистолетом, наводит на определенные мысли. Ясно, — это был убийца. Оружие с глушителем не применяют для того, чтобы напугать лавочника и очистить его кассу, или ограбить квартиру во время всенародного праздника. Когда в тебя целятся из такой пушки, без промедления отправляй свою душу Господу!

Потеряв всякое желание возвращаться в дом пастора, я выхожу на окраину города. Я знаю, куда мне надо идти. Безумие ночных оргий осталось позади. В ночном воздухе ни прохлады, ни влаги... Говорят, здесь не было дождей с памятного 1865 года, когда был убит Авраам Линкольн. Этот угол сухой, словно язык затерявшегося в Сахаре французского солдата.

Луна заливает своим светом белую пустыню. Когда сзади или впереди показываются огни автомобилей, я отбегаю на обочину и, распластавшись по земле, жду, пока дорога снова опустеет.

Мили через две, как и говорила Иви, показывается силуэт строения — ранчо швейцарского ковбоя.

Воодушевленный увиденным, я сворачиваю с дорога, но дойдя до поворота, решил идти напрямик к низкому, похожему издали на черепаху зданию, расположенному среди чахлых деревьев.

Приходилось ли тебе шагать ночью по настоящей пустыне? Это необыкновенно и незабываемо! Ты и луна над тобой, старая добрая луна, оставленная в наследство моими праотцами.

Я разуваюсь, чтобы бесшумно подойти к дому. Туфли и носки (я покупаю их всегда в одной и той же лавке в Риме, в районе улицы Бенито) складываю в кучку на камнях.

Еще несколько шагов, и я замираю на месте. Нет, не старый «джип» швейцарского ковбоя замечаю я в кустарнике рядом с ранчо, а совершенно новенький «бюик».

Я узнаю его сразу, так как видел своими собственными глазами всего два часа назад. Это тот самый «бюик», на котором клоун и его соучастник смылись после неудачного ночного визита в дом пастора.

Из-за ранчо доносятся звуки, наводящие меня на мысль, что я прибыл слишком поздно. Копают яму. Значит, убийцы расправились с ковбоем и хотят теперь скрыть следы своего преступления. Труп закопают, а «джип» отгонят куда-нибудь в глухой угол пустыни. И все покрыто мраком. Но, нет!

Есть свидетель и судья над вами, господа убийцы, — и это я, Сан-Антонио.

Я достаю из кармана пистолет с глушителем, доставшийся мне от ряженого клоуна, и начинаю тихонько огибать строение. Вижу фонтанирующий источник воды. Из переполненной чаши она вытекает тонкой струей и через несколько метров исчезает в потрескавшейся почве.

В стороне от источника старый человек копает яму. Замшевая куртка с бахромой лежит рядом на земле. Швейцарский ковбой! Здесь же два трупа, один из них, тот, что лежит уткнувшись мордой в землю, — мой клоун. Его напарник предпочитает астральный свет небесных светил.

— Вы устали, — говорю я ковбою. — Отдохните немного.

Он резко наклоняется в сторону, чтобы схватить ружье, лежащее рядом с курткой.

— Дедушка, не стоит, — останавливаю я его. — Я не собираюсь делать вам гадость! Я пришел к вам поговорить о Мартини.

Он начинает рассматривать меня, почему-то размахивая руками.

— Вот этот ряженый проходимец хотел два часа назад угрохать меня этой пушкой! — Я показываю старику пистолет. — Послушайте, о себе рассказывать очень долго, к тому же ночь коротка, поэтому сначала я помогу вам зарыть этих месье, поскольку такова ваша воля. После этого мы отгоним их ублюдский «бюик» в пустыню. После чего вы на своем «джипе» доставите меня в Морбак Сити и вернетесь к себе. Я ничего не видел, ничего не слышал! Идет?

— Но кто вы? — наконец решился спросить меня недоверчивый фермер.

— Я расскажу вам об этом на обратном пути.

Ковбой, не скрывая своего удивления, наблюдает за мной, — откуда, мол, взялся ночной помощник? Потом присоединяется ко мне. Работа начинает спориться, и уже через час старик останавливает меня.

— Для двоих хватит.

Он берет клоуна за лодыжку, чтобы подтянуть к яме, но я делаю протестующий жест. Хочу обшарить карманы. Они оказались пустыми.

— Тащи! — даю команду ковбою, а сам начинаю обыск второго трупа.

Здесь уже кое-что есть. Удостоверение личности, портмоне с долларами, пачка жевательной резинки, шариковая ручка, пачка презервативов, небольшая записная книжка в красном переплете...

Деньги возвращаю убитому.

— Зачем им пропадать? — замечает ковбой.

— Я не грабитель трупов.

— Надо быть настоящим идиотом, чтобы так сорить деньгами. — Дед отнимает деньги у трупа и кладет в свой карман. — Хотел бы я найти хоть одного, кто бы оставил деньги жмурику!

Искать долго ему не придется.

* * *

Мы проехали уже километров сорок. Ночной пейзаж становился все более фантастическим. Надо будет обязательно вернуться сюда, чтобы провести свой отпуск! Неземная красота! Ведь на других планетах мне не придется побывать, это уж точно. Я долго надеялся, что когда-нибудь из каких-либо звездных миров прилетят на землю инопланетяне — зеленые, голубые, с хвостами трубой. Но сейчас уже потерял надежду, осознав окончательно, что мы действительно одни во вселенной на нашем большом голубом шаре. Очень жаль, а то можно было бы повоевать с пришельцами из космоса, вместо того, чтобы уничтожать друг друга. Ведь каждый раз, когда один человек убивает другого, он погибает и сам! А ведь какое это огромное счастье, что Господь позволил нам родиться на этой земле. И как жутко осознавать, что оставив ее, ты уже никогда больше не вернешься в мир живых!

Папаша следует за мной на своем «джипе» словно конвой.

Замечаю, что между вертикальными скалами угадывается узкая долина, вполне подходящее место, как мне кажется, чтобы оставить «бюик» идущих по следу Мартини Фузиту.

Сворачиваю и начинаю пробираться по бездорожью, набирая высоту. Останавливаюсь только тогда, когда лопнул скат переднего колеса. Дикое место.

— Давай подожжем! — предлагает ковбой.

— Огонь заметят в десятках миль отсюда! — я показываю ему панораму, лежащую у наших ног.

— Ты прав, — соглашается он.

Теперь наш путь лежит в город с дикими нравами, в Морбак Сити.

Первым на трибуну поднимается хозяин ранчо. Он говорит о том, что за годы жизни в пустыне, в полном одиночестве, слух его обострился до предела. Поэтому он услышал шум автомобиля бандитов сразу после того, как они свернули с шоссе. Он не жаловал гостей даже днем, не то чтобы ночью. Поэтому вскочил с постели, соорудил что-то похожее на спящего под одеялом человека, снял со стены винтовку и поднялся на чердак, захватив с собой и лестницу.

Ночные гости действовали решительно. Напарник клоуна всадил в «спящего» всю обойму своего крупнокалиберного пистолета. Клоун при этом издавал ликующие крики победителя.

— А теперь, друзья мои, улыбнитесь! — обратился к ним ковбой сверху, откинув люк в потолке, когда понял, что пистолет убийцы разряжен полностью.

Расправа была мгновенной. И сейчас нам ничего не оставалось, кроме как выполнить обряд захоронения, что мы и сделали.

Эта информация, безусловно, была очень интересной, но меня интересовало другое, и гораздо больше: что связывало его и Мартини Фузиту. Но как только я собирался навязать ему сюжет нового рассказа, ковбой остановил меня:

— Минутку! Друг мой, расскажите о себе!

Тон его довольно категорический.

Вот пришла и моя очередь подниматься на трибуну. Свою речь, посвященную наследству старого бедного профессора, я уже знаю наизусть, и мог бы даже выступить с ней со сцены Олимпии. Рассказываю о том, что я и еще несколько моих друзей прибыли вместе с наследником, чтобы помочь ему. Но какая-то банда напала на наш след и пытается расправиться со всеми, кто приближается хоть чуть-чуть к тайне малышки Мартини. Рассказываю о налете на нотариуса, об убийстве отца Мишикуля и его служанки, показываю фотографию Мартини. Ковбой молчит. Когда я готовлюсь сойти с трибуны, он достает из кармана горсть табачных листьев и начинает их жевать. И жует с таким важным видом, с каким даже сама королева Элизабет II Английская никогда бы не жевала.

Казалось, он анализирует мои откровения.

— Ах, эти чертовы камни, — начал ругаться ковбой. — Кажется, лопнул задний скат. Парень, посмотри одним глазом, что там случилось?

Вряд ли найдется другой, более обходительный со стариками, чем я. Поэтому без всяких задних мыслей выхожу из «джипа». Но не успеваю сделать и двух шагов, как тачка ковбоя срывается с места с такой скоростью, какую только мог выдать ее сифилисный двигатель.

Старик на прощанье делает мне знак рукой с торчащим вверх средним пальцем, чтобы показать мне, как он наколол меня.

Запомни: доброта не всегда вознаграждается!

* * *

Какое чувство охватывает меня в этот момент, человека порядочного и воспитанного? Скорее, я больше огорчен, чем оскорблен поступком швейцарца. Когда ты помогаешь хоронить человеку трупы его врагов, убитых им же, потом пытаешься замести следы этого убийства, то постепенно начинаешь ощущать по отношению к нему родственные чувства.

Но вот она, суровая действительность: старик с неслыханным бесстыдством заставляет меня выйти из машины, а затем бросает одного глухой ночью среди безлюдной пустыни. Негодяй! Ах, какой же он негодяй! Ни стыда, ни совести и ни Бога в душе!

Подавленный, я поплелся по дороге. А что делать? Как сказал однажды мой добрый друг Мишель Одьяр, «шагающий идиот добьется большего, чем сидящий на месте интеллектуал».

Через метров двести замечаю на земле какой-то блестящий в лунном свете предмет. Поднимаю. Это мое удостоверение полицейского! Теперь я понимаю поведение ковбоя. Старый разбойник! Он вытащил удостоверение из моей куртки, когда я копал яму. Он знал, кто я, а мои «откровения» были для него лишь тестом моей искренности. Он и бросил документ именно на дорогу, чтобы дать мне понять причину своего не джентльменского поступка.

Я считаю шаги, превращая их в десятки, сотни метров, в километры. Через километра три объявляю себя побежденным. Бедный Антонио! Сидел бы ты лучше сейчас рядом со своей мамочкой, в Сен-Клу, попивая настоящее какао и поглощая хрустящие гренки с молоком! С каждым мгновением этого сурового приключения меня все сильнее охватывает какое-то детское отчаяние. Я никогда еще не чувствовал себя таким беспомощным! Это правда! Смех да и только, вот что такое твой супермен Антонио, дружочек. На изгибе дороги подхожу к низкой чахлой растительности типа вереска. Крайне изнуренный, я опускаюсь на то, что романистки бы назвали «аметистовым ковром».

Отключаюсь мгновенно. Усталость — лучшее снотворное.

* * *

Солнце — самый безжалостный из боксеров — начало так лупить в голову, что сон улетучился мгновенно. А жаль! Мне снилось, что я расположился на сене с тремя фигуристыми крестьянками и уже начал соображать, как бы мне обслужить их одновременно.

Прощайте, сладострастные мечты! Я возвращаюсь в грустную реальность: я, белая дорога, еще блеклое небо, горящий горизонт и гряда поблескивающих гор, как будто вырезанных из кварца.

Прообраз ада.

Хочу пить, хочу есть и хочу в туалет... Даже страшно представить себя без штанов среди такого необъятного простора. Не могу не вспомнить мамин туалет. Оклеенные обоями стены, мягкая туалетная бумага, небольшое зеркало, маленькая библиотечка. В ней журналы, Роб Грис для страдающих запорами, мои сочинения для легкого стула, пепельница для самоубийц, радиоприемник, чтобы не пропустить выступление Жоржа Лe Пена на очередном митинге, дезодорант, заставляющий поверить, что вы находитесь на экзотических островах. Ультракомфорт. Так бы и провел там всю жизнь!

Но это все далеко, и я начинаю расстегивать штаны, чтобы заняться сверхинтимным делом. И вдруг сигнал автомобиля врезается в мою сосредоточенность. Я вскакиваю. Всего в нескольких метрах от меня стоит желтый «лимузин» с белым верхом и с дамой за рулем.

Со стыда я готов провалиться сквозь землю. Но так как в подобных случаях наши чувства капитулируют перед суровой действительностью, я стараюсь побыстрее привести себя в порядок.

Огромное облегчение охватывает меня, — передо мной появляются черты будущего забавного приключения.

Вот это экземпляр!

Вес этой женщины зашкалил бы стрелку на банных весах. Надо еще добавить, что она была в шортах, в бюстгальтере и в картузе с длинным козырьком на копне рыжих волос.

— Хэлло! — приветствует она меня.

— Хэлло! — отвечаю я.

— Что вы здесь делаете? — спрашивает она.

— Ищу безлюдное место... но... но вижу что напрасно.

Она начинает хохотать.

— У вас такой смешной акцент!

— Я знаю: это у меня от рождения!

Я плету ей, что какие-то девицы в Морбак Сити предложили мне ночную прогулку в пустыню на автомобиле. Я согласился, так как отказывать женщинам не в моих правилах. И вот эти коварные проститутки бросили меня здесь...

Она просто в восторге от моей белиберды. И как все толстушки, добрая от природы, незнакомка предлагает мне занять место в своем «лимузине», так как тоже едет в Морбак Сити на праздник скамейки.

Прекрасно! Моя судьба снова выходит на нужную мне траекторию.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Она все-таки симпа в своем жанре, эта миссис Молли. Она запихивается попкорном из кулька, зажатым между жирных ляжек, и хохочет, брызгая слюной на лобовое стекло. От нее пахнет дешевыми двухдолларовыми духами и потом.

Она сообщает мне, что живет в Саломе штат Юта, что она владелица небольшого предприятия, оставшегося ей в наследство после смерти мужа. Едет она в Морбак Сити, чтобы поклониться священной для нее скамейке, так как перед свадьбой она с покойным Бобом дважды садилась на нее — и удачно. Двенадцать лет безоблачного счастья на маленькой ферме по выращиванию свиней. И вот, все прошло! Она одна. Боб страдал сильной уремией, превратившей его вены в мочевой пузырь.

Горечь своей утраты она подкрепила крупными слезами.

— Угощайтесь! — предлагает она мне попкорн.

Я отказываюсь, но она настаивает. Трудно долго сопротивляться женщине, и я запускаю свою руку в кулек и сразу же ощущаю, как раскрываются лепестки ее тюльпана, как задрожал и рвется наружу мой шалун.

— У вас появилось желание заняться любовью! — ставит она точный диагноз.

Я скрежещу зубами. Нет, нет, только не это! Лучше я расплачусь с ней чем-нибудь другим! Она не по мне. Для великана Берюрье была бы как раз!

Чтобы сменить тему разговора, я включаю приемник. Она понимает это как отказ и хмурится. Хочется верить, что она-то меня не высадит из своего «лимузина»! Мне кажется, что в ее голове зреют сейчас агрессивные мысли. Я не удивлюсь, если через несколько секунд ее рука властно ляжет на мой гульфик. К счастью, музыка стихает и местный репортер сообщает сенсацию: с первыми лучами солнца, когда участников праздника свалил сон, была похищена скамейка влюбленных.

Отчаяние! Настоящее горе охватило жителей Морбак Сити! Разве что только тайфун, цунами, вулканическое извержение или эпидемия чумы могли бы произвести подобный эффект!

Миссис Молли бледнеет.

— Oh! My God! My dear God! — восклицает она. И начинает задыхаться от переполнявших ее чувств.

Потом склоняет голову на мое плечо: через двадцать секунд левая половина моего тела уже залита потоком безутешных слез. Забытый кулек с попкорном плюхает куда-то вниз.

Мы все-таки благополучно добираемся до Морбак Сити. Десять утра. Большая часть жителей города еще спит, те же, что проснулись, собрались около четырех бетонных столбиков. Само сиденье лавки спилено ножовкой. Маловероятно, чтобы это мог сделать один человек, так как согласно информации диктора радио, чугунный объект поклонения весил сто килограммов.

В городе царит атмосфера национального бедствия. Растерянность, отчаяние, тоска в глазах людей говорят о том, что нарушена, разбита гармония их быта, смысл их существования. Женщины, менее суровые, чем их мужья, заламывают руки и, протянув их к небу, обливаются слезами в предчувствии страшной беды, надвигающейся на их любимый город, чтобы превратить его во вторую Помпею.

Я растворяюсь в толпе и спешу к дому пастора.

У преподобного отца жизнь идет своим чередом. Здесь пока тихий час, если не считать бодрствующих Феликса и жену святого отца, которая старательно обрабатывает интимную рану профессора, полученную им ночью. Я не успеваю расспросить, при каких обстоятельствах пострадал Феликс, как в комнату влетает малыш Руаи.

— Мартьен, я забежал спросить, нужен ли я вам еще?

Конечно, нужен! Именно такого ответа ждал и он.

Я говорю, что он пришел вовремя, так как мне срочно надо встретиться со швейцарским ковбоем.

Действительно, должен же я продолжить нашу беседу, которую он прервал таким некорректным образом.

Толпа становилась плотнее, — несколько трезвенников разбудили всех спившихся, которые сразу очень правильно оценили ситуацию: если нет скамейки, значит, не будет и праздника. Такое открытие породило панику.

На месте происшествия шериф со своим помощником что-то измеряют рулеткой, демонстрируя свою значимость в такое трагическое для жителей города время.

С трудом пробившись сквозь толпу, мы выезжаем за пределы города и оказываемся наконец в пустыне, слепящей глаза своей белизной.

— Горит! — восклицает малыш.

— Двигатель? — волнуюсь я.

— Ранчо старика!

Действительно, везувийские клубы дыма поднимаются в небо. Конечно, горит ранчо швейцарского ковбоя.

По мере приближения к дому старика становится понятно, что огонь не пощадил ничего. Остались только дымящиеся руины, черные и зловещие.

Около палисадника стоит «джип» швейцарца.

— Он там? — показывает на пожарище Руаи.

— Боюсь, что там, малыш.

Я представляю себе, как это могло произойти. Вернувшись в ранчо, ковбой решил сварить кофе, зажег огонь, поставил воду, а сам прилег и... уснул. Несчастный старик!..

Выходит, что тропа, ведущая меня к тайне Мартини Фузиту, оборвалась окончательно.

Я крайне огорчен. Нераскрытая тайна! Я буду нести ее по жизни, как Иисус нес свой крест!

— Мартьен, здесь следы колес! — сообщает маленький непоседа. — Идите сюда!

Я медленно подхожу.

— Смотри, — показывает мне американский Шерлок, ползая на коленях по земле. — Здесь отпечатки колес двух автомобилей, а вот там есть следы еще одной машины.

Меня начинает колотить.

Малыш оказался прав. За кустарником я вижу свежие следы третьего автомобиля. Теперь я начинаю понимать, что есть и другие парни, кроме тех, что в земле, которым тоже надо было убрать швейцарского ковбоя. Они подстерегли его, когда тот возвращался в ранчо.

— Поехали, малыш, — вздыхаю я.

— Надо ведь сообщить шерифу, правда? — спрашивает он меня.

— А он сообщит в полицию! — поддерживаю я его и сокрушаюсь: — Ну и события, скажу я тебе, в вашей стране!

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Шерифа мы находим все на том же месте. Прищурив глаза, он смотрит на меня, как смотрят на солнце.

— Шериф, мы с малышом хотим сообщить вам печальную новость.

— Что вы говорите?

— Сгорело ранчо швейцарского ковбоя.

— Я надеюсь, что вместе с ним сгорел и сам ковбой, гнилой альтруист!

— Очень вероятно.

— Ну, и черт с ним! — подводит шериф итог жизни человека.

— По-моему, вам надо осмотреть место трагедии, так как за этим может скрываться криминальное преступление.

Взгляд его превращается в два плевка туберкулезника, наполненных кровью.

— Судя по вашему акценту, вы должно быть иностранец. И откуда вы прибыли, друг мой?

— Из Франции.

— Меня это не удивляет! И вы серьезно полагаете, что я стану прислушиваться к советам какого-то недоумка-француза?

Есть вещи, мимо которых я не могу пройти спокойно. Родина для меня всегда свята. Вспоминаю, что когда принц Шарль как-то заявил в мой адрес нечто подобное, то он тут же проглотил несколько своих длинных зубов. Но я держу себя в руках, так как момент очень ответственный.

— Шериф, — я с трудом сдерживаю гнев, — вы не имеете права так оскорблять меня и мою страну.

— Перестаньте нагружать меня, иначе вы рискуете оказаться за решеткой!

Он замолкает, подавившись моим кулаком. От града моих ударов лицо его взрывается в две минуты. И в довершение я валю его с ног!

Поверь, толпа аплодировала мне!

— Что вы наделали? — испугался малыш. — Он оторвет вам уши, нос и все, что торчит у вас! Это же настоящий садист! Вам надо смываться, пока он не очухался. Не надейтесь на людей. Да, они довольны, что вы расправились с шерифом, но свидетельствовать в вашу пользу никогда не станут. Уходите отсюда и немедленно уезжайте из Морбак Сити!

Глядя на отбивную, в которую превратилась физиономия полицейского, я потираю онемевшие фаланги пальцев.

— В вашем веселом городе есть почта? — спрашиваю я.

— В двух шагах отсюда.

— Подожди меня здесь. Когда он придет в себя, то скажи этому мешку, набитому дерьмом, что я сейчас вернусь.

Везет же мне!

Ровно через восемьдесят секунд я уже разговаривал с послом Франции в США. Я рассказываю ему о поведении гнусного шерифа, которое спровоцировало мой дерзкий и вместе с тем достойный поступок.

— Конечно, случай довольно досадный, — соглашается он.

Эти провинциальные шерифы распоясались вовсю и всласть издеваются над людьми. Я сейчас же свяжусь по данному вопросу с высшими инстанциями.

Немного ободренный, я возвращаюсь к своей жертве, которая по-прежнему находится в нокауте.

Тогда я решаю обратиться к жителям города.

— Дорогие жители города Морбак Сити! Я вместе с вашим очаровательным малышом Руаи обратился к шерифу, чтобы поставить его в известность о том, что сгорело ранчо швейцарского ковбоя, и что останки старика, очевидно, находятся под руинами. Вместо того, чтобы принять надлежащие меры, он осыпал меня гнусными оскорблениями. Вы слышали. Вот почему я. вынужден был защитить свою честь и честь моей родины. Разве этот пузырь достоин быть вашим шерифом, если его можно уложить одним ударом? Я только что позвонил в высшие инстанции, где у меня есть своя рука, — потому что у меня длинные руки! И сейчас расчитываю на порядочность американского народа, которым восхищается вся Франция. Вы должны теперь понимать, что из себя представляет этот блюститель порядка вашей прекрасной страны!

Публика аплодирует мне.

А в это время шериф достает свой кольт, но он еще не знает моей реакции! Кольт летит в сторону, а я добиваю шерифа словами:

— Успокойся, старая туша! Если ты хочешь драться как настоящий мужчина, то дерись голыми руками! Это было бы лучшим доказательством жителям города, что ты все- таки чего-то стоишь!

— Ларри! Ларри! Сукин сын! — орет шериф.

Я подумал, что он зовет своего помощника, но того и след простыл.

— Ну, — обращаюсь я к чудовищу Salt Lake^1, — деремся или ты линяешь отсюда, жирный слизень?

Он не знает, что такое слизень.

— Именем закона, — бормочет он.

— Именем закона, подонок, иди и залепи свою рожу пластырем! Если понадоблюсь, запомни, я остановился в доме преподобного Марти. Чао, пузырь!

* * *

Люди, надо согласиться с этим, склонны к оптимизму. Получив по роже, они некоторое время пребывают в прострации, но очень скоро находят в этом причину для ликования!

Событие в Морбак Сити тому подтверждение. Немота, наступившая в городе после исчезновения скамейки, к вечеру перешла в стадию неуправляемой эйфории. Пропала скамейка? Ну и что! Муниципальные власти вместо нее установят мраморный обелиск, дескать, почитайте, чествуйте сумасшедших Сюзи и Макса, счастливых самоубийц, как назвал их местный журналист!

Иви снова отрезвила своего супруга кофе с нашатырем и холодным душем. Отец праведный произнес несколько наставлений и отбыл на всенощную службу вместе с Цезарем Пино.

Мои же членогоподобные калеки сегодня остаются дома залечивать свои раны. Как же они неосторожны и расточительны со своим природой данным богатством! Я советую им скоротать время в глубоком сне.

А дальше, как ты уже догадываешься, я попадаю в руки супруги пастора. Она убеждает меня, что я стал для нее своего рода наркотиком, что она теперь не представляет своей жизни без меня. И что она уже обо всем хорошо подумала и предлагает мне альтернативу: или я остаюсь здесь, или она едет со мной. Не склоняясь ни к одному из ее вариантов, я усиливаю ее наркотическую зависимость. Получив желанную дозу, она засыпает, а я остаюсь наедине со своей бессонницей и со своими мыслями о прошедшем дне. Вспоминаю швейцарского ковбоя, вспоминаю сгоревшее до тла его ранчо. Загадочный старик! Что же все-таки связывало его и Мартини Фузиту? Тайна какого преступления соединила их? И что это за обезумевшие типы так фанатично преследуют нас, уничтожая всех, кто имел дело с француженкой? Что же должно еще случиться?

Время скользит, словно вода в реке. И вдруг этот поток останавливают резкие удары в дверь. Так ломиться в дверь может только Берюрье.

Ты же знаешь, что кричит наш Толстяк в таких случаях.

— Кончай скорее! Это срочно!

— Пастор вернулся?

— Пока нет!

— Так что же тогда?

— Одевайся и пошли со мной!

Спрашивать бесполезно. Я уже знаю, что если этот сумасшедший что-то не договаривает, то случилось нечто чрезвычайное.

Улица еще пустынна. Но дело не в этом. Дело в том, что стены домов оклеены большими плакатами с цветной фотографией, на которой мы с Иви в такой позе, которая не оставляет никаких иллюзий на предмет наших безгреховных отношений. На фотографии надпись: «Когда наш пастор сдает свои комнаты иностранцам...»

Это мог организовать только шериф. Молодец, сработал быстро, качественно! Вижу, что около плакатов начинают собираться первые группы любопытных.

На полной скорости к дому подкатывает техпомощь малыша Руаи.

— Мартьен, чемоданы готовы? — кричит он.

— Но ведь не было разговора об отъезде, малыш.

— Что, и сейчас не будет такого разговора? Мартьен, головы людей разогреты спиртным. Если вы сейчас же не уедете, то в полночь они повесят вас на самом высоком дереве в сквере, а Иви поведут голой по улице, написав на спине и груди: «Проститутка». Мы должны немедленно уезжать отсюда! Захватите и жену пастора с собой!

Он говорит так горячо и так убедительно, что мне начинает казаться, я слышу трубный голос своего ангела- хранителя: «Сам Господь послал тебе этого сорванца! Делай все так, как он говорит!»

Я больше не сомневаюсь.

Настоящее нервное потрясение переживает Иви. Ее можно понять: спокойная жизнь лопнула. И глядя на фотографию, сделанную через щель в оконных ставнях, не скажешь, что ее насилуют. Многие жительницы Морбак Сити, увидев жену пастора в моих объятиях будут завидовать ей до конца дней своих.

Сначала она тоскливо завыла, потом начала рыдать, а позже принялась осыпать меня оскорблениями. Но разве я виноват? Виноват беспристрастный объектив какого-то негодяя!

Я наконец убедил ее в том, что если она останется, то дело может печально обернуться для нее. Она должна обязательно бежать отсюда!

Иви ответила по-французски: «Виви!»[11]

— С вами хоть на край света! — добавляет она, бросаясь мне на шею.

Между нами, я не прошу ее об этом!

* * *

Мадам Марти садится на переднем сиденье между Руаи и мною. Пастор, не соображая что происходит, бессмысленно улыбается.

— Прощай, мой несчастный глупец!

Маркиз подхватывает пастора словно тюк с бельем, и относит в дом.

Теперь мы полагаемся только на нашего мужественного шофера, неповторимого малыша Руаи.

Увидев черного кота, переходящего дорогу, мой ангел- хранитель свернул в сторону и долго-долго колесил по обочине, прежде чем снова выехать на главную магистраль.

Я только потом понял, что, возможно, этот черный кот и спас мою жизнь. Потому что пока мы тряслись на ухабах, по дороге промчалась погоня, организованная разъяренным шерифом.

* * *

Когда мы начали огибать горный массив, я узнал знакомые места, где оставил автомобиль убитых негодяев.

— Здесь есть поблизости какой-нибудь населенный пункт? — интересуюсь я у своего бесценного водителя.

— Не знаю.

— Бензина хватит?

— Надеюсь! Но бак почти пустой.

Странно, но его детская беззаботность передается и мне.

Будем надеяться на удачу. А она улыбается только оптимистам.

— А родители не будут волноваться? — спрашиваю я чемпиона ралли по бездорожью.

— Когда они напиваются, им не до меня!

Я благодарю небо, пославшее нам паренька, который знает, как распоряжаться своей свободой.

Иви никак не может успокоиться. Периодически ее тело содрогается от рыданий. И это вполне естественно: бежать от спокойной жизни в неизвестность с почти незнакомым иностранцем ради удовлетворения своей плоти! Чтобы в зародыше убить все ее надежды на наше общее будущее, я спрашиваю:

— У вас есть где остановиться?

— Нет.

— А ваша семья?

— Отец, пастор.

— Братья, сестры?

— Я единственная дочь в семье...

Путешествие продолжается.

— Ты раньше ездил по этой дороге?

— Нет, отец запрещал, он говорит, что она очень опасная.

Я периодически бросаю взгляд назад, на своих дружков. Они беспробудно спят.

— Ты мог бы остановиться, отдохнуть.

— Еще не время. Главное, Мартьен, ваша безопасность.

— Ты великолепный мужик, малыш! Это счастье, когда в жизни встречаются такие, как ты! Кем ты хочешь быть?

— Богатым, Мартьен.

— Похвальное желание! И каким же образом?

— Главное, не прозевать удачу.

Двигатель начинает чихать.

— Бензин, да? — обращается ко мне водитель в коротких штанишках.

— Похоже.

Поскольку мы находимся на перевале, малыш не останавливает машину, решив спуститься с него самокатом. Техпомощь набирает скорость. Руаи, вцепившись в руль, изо всех своих детских силенок старается удержать машину в колее. Но (проклятый черный кот!) неожиданно отваливается переднее колесо, и машину резко разворачивает поперек дороги. Маркиз выпадает из кузова. «Может, хоть он один спасется!» — мелькает мысль. Свернув с дороги, наша карета мчится вниз под откос. Малыш уже не может ничего сделать. Я тоже не могу помочь ему. Не знаю, что происходит в кузове с моими друзьями, но я, как всегда в подобных ситуациях, спокоен и собран, испытывая бесконечное доверие к своей звезде.

— Прыгай! — кричу я малышу.

Но, парализованный страхом, он боится сдвинуться с места. Нас подбрасывает, слегка меняется курс нашего сумасшедшего спуска. Становится ясно, что избежать встречи с той жуткой скалой не удастся. Конец! Финито!

Закрыть глаза? Но зачем? Разве можно потерять такую исключительную возможность увидеть своими глазами то, что бывает только в кино.

— Да прыгай же ты, чертенок! — кричу я в последний раз Руаи.

Все происходит очень быстро. Долю секунды меня терзает вопрос: «Как ты поступишь, Антуан? Ты постараешься спасти свои кости, бросив на произвол судьбы остальных, или же ты из-за своих моральных соображений не убежишь, потому что капитан не покидает свой корабль, пока тот не перевернется как утюг?»

У меня уже нет времени ответить на этот вопрос. Страшный удар в правый бок. Голова моя погружается в кровавый туман. Но я все-таки выпрыгиваю из кабины! Тело мое сработало само, не дождавшись команды мозга! Это называется — инстинкт самосохранения!

Такое впечатление, что меня всего раздробило. Лежу не шевелясь. Огромная тишина. Странная мысль приходит в голову: «Нет ни взрыва, ни огня, потому что, к счастью, кончился бензин».

Хочу повернуться на спину и не могу. Неужели сломан позвоночник? И это в расцвете сил! Но такое случается с другими. А почему же не может произойти со мной? Если удастся выкарабкаться и не умереть, то придется пересмотреть свою жизнь и кое-что изменить в ней. Только и всего! Я уже готов к суровому удару судьбы и смиренно обращаюсь к Всевышнему: «О'кэй, Господи, я готов!»

Беспощадное солнце возвращает к сиюминутной действительности. Надо же что-то делать, пока жив! Начинай, Сана!

Левая нога? Сгибается! Значит, она в норме... Теперь правая? Господи, как она болит! Рука левая? Я поднимаю ее!

— Ты думаешь, что сможешь идти? — раздается надо мной голос Берю.

— Думаю, что да. Только не знаю, далеко ли?

— Не думай об этом, главное, что все действует!

— Пино? — спрашиваю я.

— Что? — отозвался тот.

Значит, жив!

— Феликс?

— С ним хуже. Груз, что находился в кузове, свалился на него. Вернее, на его торпеду! Он теперь не сможет участвовать в съемках того развратного фильма!

— Малыш?

— С ним все в порядке. Он словно гуттаперчивая обезьянка!

— Женщина?

Я задал этот вопрос последним, потому что уже знал ответ.

— Тебе придется искать новую подругу, шеф. Лобовое стекло снесло ей голову.

Я закрываю глаза. Меня поглощает холодная волна.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Пытаюсь открыть глаза и, кажется, открываю их, но почему же тогда так смутны очертания предметов. Отчаянно пытаюсь понять, где я, но туман отделяет меня от реальности. Цепляюсь взглядом за все, на чем можно остановить его. И, наконец, мои усилия вознаграждены. Сначала я вижу свисающую с потолка лампочку. Затем замечаю кронштейн, поддерживающий флакон с физраствором; прозрачная трубка, отходящая от него, заканчивается иглой, воткнутой в руку. Плечо мое в гипсе. И лежу я на больничной койке.

Рядом со мной сидит Пино, тихий, добрый, с милосердной улыбкой, какую можно увидеть у святых на иконах. Заметив, что я вернулся в мир живых, он достает из кармана пачку сигарет, но я слабым движением руки останавливаю его попытку закурить.

— Лучше расскажи, как все наши? — прошу я его. — Где мы?

— На старте.

— Ты хочешь сказать, что мы снова в Морбак Сити?

— Да, в нем.

Пино подробно рассказывает мне о событиях, связанных с автокатастрофой. Напоминает о том, что бедная Иви погибла, и что наш профессор получил серьезную травму, в результате чего почти полностью потерял свой феноменальный орган, а вместе с этой потерей рухнули и надежды профессора на получение приза за лучшее исполнение роли в порнофильме. Причиной такого несчастья стал тяжелый предмет, что находился в кузове техпомощи.

Догадался? Ни за что не догадаешься! Так слушай, этим предметом оказалась скамейка влюбленных. Да, та самая! Наш малыш Руаи спилил ее ножовкой с основания, когда к утру всех участников праздника свалил сон. С помощью лебедки, установленной на техпомощи, он погрузил скамейку в кузов и прикрыл брезентом. Малыш собирался вернуть ее городу, но только после того, как получит от местных властей выкуп. Я уверен, что из него вырастет настоящий мужчина. Только в США и никакой другой стране может родиться такой малыш!

Что касается меня, то я довольно легко отделался: вывихнул плечо да распорол тело от ягодиц до шеи. Но с такими травмами живут! У меня в перспективе восемь дней отдыха в больнице! Я заработал его.

Теперь о шерифе. Он принимает все меры к тому, чтобы отправить моих дружков в тюрьму, а позже и меня туда же. Шериф обвиняет нас в том, что мы являемся главными виновниками трагедии, поскольку заставили шестилетнего малыша управлять машиной, желая скрыться от возмездия за нарушение моральных принципов города. Пастор, конечно же, не несет никакой ответственности, но и предъявить свои претензии родителям несовершеннолетнего водителя тоже не может, так как разбитая машина техпомощи их единственное сокровище.

Друзья мои в настоящее время живут в одном из бунгало мотеля и ждут, когда меня выпишут из больницы. Жители города по вечерам, когда алкоголь разогревает их умы, собираются около больницы и требуют выдать им меня. Хотят линчевать.

Мои милые читатели и читательницы, в какие все-таки ужасные времена нам приходится жить, не так ли?

Чтобы замолить свои грехи (и выпутаться из этой истории), мне надо бы ползти на коленях к воротам Лурда. Но едва ли это поможет! Дело в том, что святая пиренейская дева[12] не прощает подобные грехи. Она предпочитает помогать паралитикам. В глубине души я понимаю ее.

На какое-то время я отключаюсь. Пино продолжает говорить, ничего не замечая вокруг себя, так как это его естественное состояние: непрерывно говорить во время бодрствования.

Когда я снова возвращаюсь к действительности, Пино уже рассказывает мне о малыше. Сообщает, что наш юный друг сбежал после жуткой экзекуции, устроенной ему отцом, который грозился скрутить сыну голову, но только после того, как тот возместит ему материальный ущерб. Он грозится отправить малыша на заработки в шахту или заниматься проституцией в сомнительных кварталах Сан-Франциско.

Святая простота! А я надеялся отблагодарить своим присутствием эту страну сумасшедших!

Она уже меня достала, я сыт по горло всем, в том числе и самой Фузиту со своими дикими приятелями-американцами и странными привязанностями. В каких мутных водах плавала она?

Я засыпаю с этим вопросом, не найдя на него ответ.

Пино уходит. Вечереет, и в городе снова начинается праздник.

Когда лежишь на больничной койке, изолированный, словно выброшенный на обочину жизни, время ощущается по-иному. Оно похоже на серый океан, по которому плывешь, оставаясь на месте.

Мой чуткий тревожный сон развеял легкий ветерок, — кто-то открывает окно палаты (больница в Морбак Сити одноэтажная). На фоне вертеровской луны появляется силуэт.

— Это ты, Руаи?

— Я, Мартьен.

Он подходит ко мне. О, ужас! Мордашка паренька еще хранит следы тяжелой руки пьяницы отца. И передний ряд зубов тоже, к счастью, еще молочных.

— Если я встречу твоего отца...

— Он прав. Это все чепуха, Мартьен. Вам надо срочно бежать отсюда, — вот что самое главное.

— Ты ненормальный! Я же в гипсе.

— Надо бежать, Мартьен. Сейчас набирается группа добровольцев, готовая ворваться в больницу и вытащить вас отсюда, чтобы повесить на самом высоком дереве! Я даже веревку видел. Вы не представляете себе, какие здесь жестокие люди! Залив себя бурбоном, они могут и Белый дом поджечь! Надо уходить отсюда, Мартьен. Постарайтесь, я вам помогу.

Почти профессиональным движением он вытащил иглу из вены, на ранку приложил тампон ваты и согнул мою руку в локте.

— Где ваша одежда, Мартьен?

— Я не знаю.

Она оказалась в металлическом шкафу, стоящем около кровати. Я со слезами на глазах наблюдал, как малыш старается мне помочь. Мы с первой встречи прониклись друг к другу симпатией. Это похоже на любовь с первого взгляда. Я бы очень хотел забрать его с собой во Францию. Там, с моим приемным сыном Туане они бы стали королями квартала Сан-Клу.

Куртку я смог одеть только на одну руку. Руаи помогает мне перелезть через подоконник. Нелегкая это задача, но вот я уже стою на земле и перевожу дыхание. Страшно тяжело далась мне эта гимнастика.

— Куда мы идем? — спрашиваю я мальчишку, доверив ему свою жизнь.

— В мотель индейца! Там ваши друзья, Мартьен.

* * *

Конечно же, мои друзья не могли быть в одиночестве! С ними неповторимая миссис Молли. Она очарована галантностью французских кавалеров. Когда я прошу ее вывести нас незаметно из ставшего опасным для нас Морбак Сити, она всплескивает руками, находя мою просьбу «отличной идеей», но уточняет, есть ли у меня резиновые капоты для безопасного секса. Я обещаю ей накупить их в мотеле целый чемодан.

Дочь хозяина мотеля тоже здесь. И она так красива, что не может принадлежать одному мужчине. Она поняла это давно, и поэтому за десять долларов не жалеет ни своего времени, ни своего труда.

В комнату влетает наш малыш и сообщает, что к мотелю подъехал «кадиллак» оранжевого цвета, и что какие-то мужчина и женщина, находящиеся в ней, расспрашивают индейца о нас.

Я выглядываю через приоткрытую дверь. Женщина совершенно не в моем вкусе: толстая, некрасивая. Узкие брюки не скрывают ничего в ее расплывшейся фигуре. Мужчина высокий, подтянутый, крепкий, в черном костюме. Макушка головы его совершенно лысая, и он прикрывает ее, начесывая сбоку волосок к волоску, как бы упаковывая голову в чемодан. Левый борт пиджака вздут. Я понимаю, что у него там аркебуза, способная продырявить человеческое тело отверстием побольше, чем у умывальника.

Малыш прав. Гостей интересуем мы. Индеец показывает рукой на наше бунгало, женщина остается у машины, а мужчина направляется в нашу сторону.

В некотором смысле я даже доволен возможностью возобновить контакт с бандой.

— Мужики, тревога! — даю команду.

Берю и Пино становятся по углам комнаты. Я сбоку от двери.

Тип уже рядом. Вот он толкает дверь и появляется на пороге. Настоящий убийца — профессионал.

— Хэлло! — приветствует он нас спокойным голосом.

Воспользовавшись тем, что он меня не заметил, я наношу

удар ногой между его ног. Но, конечно же, я еще нe обладаю прежней сокрушительностью удара, поэтому тип, справившись с болью, стреляет, не целясь. Меня отбрасывает к стене. Задел! Ужасная боль. Жду второго выстрела, но почему-то лысый начинает орать как недорезанный.

Тебе приходилось когда-нибудь слышать крики недорезанных? Поверь, это впечатляет.

Что стряслось с ним? Малыш Руаи, оценив обстановку, понял, что второй пули мне не избежать, выдернул из игрового стенда, стоящего в комнате, две стрелки и одну метнул в правый глаз бандита. Поразительная меткость у юного американца!

— Брось пистолет, негодяй! — гремит под сводами бунгало чистый детский голосок. — Иначе ослепнешь и на второй глаз! Я чемпион школы по метанию!

Ослепший на один глаз, меняет мишень. Он поворачивается на голос ребенка. Но я ударом ноги в его локоть корректирую траекторию пули, а подбежавший к бандиту Берю резким движением своей лапищи ломает его руку о свое колено. Завладев пистолетом, он выскакивает наружу, чтобы пригласить в дом женщину.

— Милая незнакомка, прошу вас! Входите!

Маркиз приветствует даму петушиным криком, от чего она и ее скулящий компаньон чуть ли не теряют сознание. Вид окровавленного напарника добивает ее окончательно, и она уже готова рухнуть на пол.

— Не пугайтесь, — ободряющим тоном я прошу ее не менять положение тела. — Я слышал, что у вас делают фантастические глазные протезы. Я уверен, что после операции правый глаз вашего друга будет намного интеллектуальней, чем его собственный.

Я прошу Пино обыскать наших неожиданных гостей, в результате чего у нас появляются трофеи: у дамы изъят пистолет, а у мужчины — что-то типа кинжала.

— Сам Господь послал вас нам, — я искренен в своем обращении к гостям. — Мы наконец сможем в спокойной обстановке разобраться в сложившейся ситуации. Феликс, будьте так добры, налейте стакан виски этому бедному человеку.

Прежде чем выполнить просьбу, мой чуткий друг профессор интересуется:

— Вас не задело, шеф?

— Задело! Пуля угодила мне в фиксатор гипса на плече.

— Вы неуязвимый, Антуан!

— Иначе нельзя, дорогой Феликс! Кто же еще в литературном мире способен так успешно сочинять Санантониану? Ты знаешь такого другого? Нет? Я тоже.

Алкоголь немного оживляет раненого.

— Мне нужна больница, — начинает скулить он.

— Будет тебе больница, но только после того, как ты ответишь на все мои вопросы!

Грубо! Что делать — такое ремесло!

Тип неожиданно выпускает стакан из рук и падает лицом вниз, упираясь головой в рычаг игрового автомата, откуда начинают сыпаться жетоны, как в каком-то комическом фильме. Что с ним? Притворство, уход от вопросов? Или кровоизлияние в мозг от стрелы, попавшей в глаз? Я склоняюсь над ним. Щупаю пульс. Никакой информации. Грудь тоже молчит. Ситуация становится никудышней. Теперь даже наш посол не сможет спасти нас. Финал ясен: известный шеф парижской полиции будет плести соломенные стулья в тюремных застенках штата Юта.

Я ищу глазами даму, но ее и след простыл. Через открытую дверь замечаю, что бесследно исчез и «кадиллак».

Да, нарочно не придумаешь! Но если убийство совершено, то надо подумать, как избежать наказания!

Как всегда в трудные минуты своей жизни, я обращаюсь в своих мыслях к моей любимой Фелиции, через которую имею контакт со Всевышним: «Маман, спаси и сохрани меня от злых напастей! Не оставь меня в своих бедах! Не дай пропасть! Умоляю тебя, подскажи мне, что я должен делать?»

— Что-то не ладится? — улыбается с порога дочь индейца.

— Посмотрите в ту сторону, принцесса инков!

Она глянула.

— Что с ним случилось?

К чему темнить, я рассказываю ей все, что с нами случилось.

— Руаи отправят в исправительную колонию для малолетних, а вам надо немедленно уезжать отсюда.

— Труп?

— Увезите его с собой! Выбросите где-нибудь по дороге: шакалы будут довольны.

— Но ваш отец в курсе того, что произошло здесь.

Она пожимает плечами.

— Я спою его. Ему достаточно бутылки рома, чтобы он забыл про все на свете. Он всегда пьян! В некоторые дни он даже не может вспомнить свое имя!

В знак благодарности я целую ее губы.

И все приходит в движение! Словно пчелиный рой. Четкое распределение труда — уже половина успеха. Феликс и Маркиз отшибают память индейцу, Берюрье уводит миссис Молли, как только она появляется на своем «шевролле», в соседнее бунгало; я и Пино грузим в багажник труп и закладываем его сверху нашими вещами.

* * *

И снова та же, уже знакомая нам дорога через пустыню. Надеюсь, что в этот раз мы преодолеем ее до конца.

Просторный «лимузин» пропах алкоголем и потом. На заднем сиденье расположились Толстяк, Феликс и Маркиз, у их ног безмятежно посапывает во сне малыш. Мы с Пино сидим впереди. За рулем миссис Молли. Странно, но Пино не спит. Он потягивает свою сигару и периодически напоминает мне, что надо бы избавиться от пассажира в багажнике. Как будто я мог забыть об этом!

— Еще далеко до Салома? — спрашиваю я нашу покладистую толстушку.

— Пара часов!

Значит, не стоит спешить, я тоже могу немного вздремнуть: нет больше никаких сил бороться со сном.

— Когда заметишь подходящее место, разбуди меня, — прошу я Пино.

— Будь спокоен, малыш.

И я засыпаю, а просыпаюсь лишь для того, чтобы убедиться в том, что мы остановились перед шикарным домом в стиле «Если бы у меня этого не было, то я был бы несчастен»!

Все в Штатах, что можно было бы объединить под стилем «фальшивый люкс», было собрано воедино в облике грандиозного владения миссис Молли: настоящий музей отвратительного вкуса!

— Вот мы и приехали! — сообщает нам наша хозяйка.

Пино бросает на меня взгляд Христофора Колумба,

который мечтает открыть остров, надеясь, что это будет Америка.

— Спасибо! — скрежещу я зубами. — Все как обещано!

На пороге дома появляется пара темнокожих слуг.

— Хэлло, Скотт! Хэлло, Долли! Разгружайте багаж, а я приготовлю комнаты.

Высокий негр в белой куртке направляется к багажнику.

— Нет! — останавливаю я его так решительно, что он отпрыгивает в сторону, как когда-то его пра-пра-прадедушка от кобры. — Мы разгрузим сами. У нас хрупкие предметы. Помогите лучше своей хозяйке.

Слуги послушно отошли от автомобиля.

— Мы разгружаем наш багаж, — я формулирую задачу своей команде. — Затем Берю и Маркиз уезжают на драндулете, чтобы найти укромное местечко и припрятать там жмурика... Хозяйке же я объясню, что вы поехали в поселок за сигаретами. Со своими болячками я никуда не гожусь, поэтому, Толстяк, надеюсь на твою трезвую голову.

— Будь спокоен, шеф! Я сделаю все так, как сделал бы это ты сам!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Молли решительно настаивает на том, чтобы мы провели у нее несколько дней. Нам тоже этого хочется. Хочется немного расслабиться и поскорее забыть выпавшие на нашу долю испытания в Морбак Сити. А мне такая передышка крайне необходима: покалеченное плечо требует относительного покоя.

Ты же знаешь, что комфорт это всегда комфорт, даже если он дурного вкуса. Развалившись в ужасно мягком кресле со стаканом коктейля «Кровавая Мери», я отдаюсь полностью во власть окутывающего меня покоя. Молли сообщает мне, что у нее есть маленький заводик (в три ангара для Конкорда) по переработке свинины и обещает завтра познакомить меня со своим производством. Я выражаю восторг, так как нет ничего более развлекательного, чем наблюдать, как убивают током и разделывают свиней. Такое зрелище, конечно же, нельзя пропустить!

Берю и Маркиз отсутствовали три часа, но хозяйка не волновалась: у нее было еще шесть автомобилей, среди которых совершенно новый «феррари 4566».

Ликующий вид Толстяка внушает мне оптимизм. Проглотив предложенный ему Молли аперитив, он требует вина, и слуга приносит бутылку «Белой Лошади» и хочет обслужить гостя, но Александр-Бенуа берет инициативу в свои руки и, забрав бутылку, отпускает слугу.

— Валяй, парень! Если ты понадобишься мне, я свистну, вот так!

И он, действительно, свистит, от чего вся компания вздрагивает.

— Обаятельная наша, — обращается он к хозяйке, а потом ко мне. — Шеф, переводи все, что я буду говорить! Скажи ей, что машина слегка пострадала. Оторвана правая дверца, возможно, и левая тоже, правое крыло. Поскольку согнут передний бампер, я снял его вместе с номером и положил в багажник. Ничего страшного. Но это не все: где-то потерялась выхлопная труба. Я думаю, что придется также заменить радиатор... Вспомнил, вот в кармане еще ручка от дверцы!

— Что произошло? — спрашиваю я, пораженный его информацией.

— Пожарники, шеф, зажали нас на узкой улочке! Спроси месье Маркиза. Но ты же знаешь, что нас нельзя заблокировать! Дикий народ здесь, скажу я тебе! Дикий!

Когда Молли покидает нас, Берю сообщает мне самое главное:

— От клиента мы избавились надежно. Все шито-крыто. Но прежде чем расстаться с ним, я кое-что у него изъял.

Он достает из кармана портмоне, часы и жетон со знаком ФБР.

Удар оказался настолько сильным и точным, что мои надпочечники тут же среагировали, выбросив весь остаток адреналина в мой ослабевший организм. Мне показалось, что я на грани сердечного криза.

— Антуан! — взволновано заорал профессор.

— Сана! — вторит ему Пино.

Друзья рядом, и минутная слабость покидает меня. Я наливаю полный стакан водки, понизив уровень в бутылке на пять пальцев, но зато мой моральный уровень поднимается сразу на все десять, когда я вливаю ее в себя.

— Жетон ФБР, — бормочу я. — Пропал парень из ФБР.

— Ну и что? — пытается успокоить меня Берю. — Какая разница: пастух или флик из ФБР?

— Разница в том, что всесильная ФБР никогда не стала бы искать убийцу пастуха! Ситуация очень скверная. Компаньонке убитого удалось бежать! Если им удастся нас схватить, то линчевания не избежать!

— Да мадам не успела нас даже рассмотреть хорошо! — продолжает успокаивать меня Берю.

Но я уже думаю о другом! Если люди из ФБР идут по следу Фузиту, значит, не так все просто! Что же натворила здесь наша землячка? Любой ценой я должен проникнуть в тайну Мартини.

Я изучаю документы убитого. Витлей Стибурн. Родился в Портленде (штат Орегон) 18 марта 1945 г. Адрес: 1111, Конексьон Бульвар, Лос-Анжелес. Именной жетон 6018. Права на. вождение автомобиля, кредитная карточка, фотография старой женщины (мать?), тысяча долларов.

Я несколько раз повторяю на память все данные агента ФБР № 6018, потом сжигаю в камине все документы и доллары в том числе.

Теперь остается наметить план действия на ближайшие дни. Это умственная задача напоминает мне рождение узора под руками вышивальщицы: она так же захватывающа.

Рано утром в мою комнату без стука входит миссис Молли.

Я, конечно же, выражаю ей искреннюю признательность за такой ранний визит, но чувствую, что больше ничего не могу выразить! Так хочется побыть одному!

Но хозяйка дома и положения, явилась, видно, с очень серьезными намерениями. Она выглядит возмущенной до глубины души, что так непохоже на толстушек.

— Мартьен — это вы? — спрашивает она металлическим голосом.

— Да, это я. Откуда вы знаете, как меня называет малыш Руаи?

Трагическим жестом она протягивает мне исписанную фломастером салфетку.

Читаю:

«Мартьен!

Нас слишком много, чтобы можно было незаметно уйти от преследования, поэтому я предпочитаю бежать в одиночку. Поскольку у меня нет денег, то я беру кое-что из шкатулки Толстушки (но не все!). Постарайся успокоить ее, — ты владеешь секретом обращения с женщинами. Желаю счастливого возвращения во Францию тебе и твоим дружкам! Смешные они у тебя! Когда я разбогатею, то обязательно приеду в Париж, чтобы встретиться с тобой!

Твой друг Руаи».

Хозяйка выходит из себя.

— Ворюга, чертово отродье! Я сейчас же сообщу в полицию! Но, вы плачете, мистер?

Она так удивлена, что сразу успокаивается.

Да, я плачу и не вижу в этом ничего плохого! Я вспомнил - ангельское личико малыша, изуродованное садистской рукой его отца. Я словно наяву увидел его маленькие руки, вцепившиеся в руль летящей в пропасть машины. Если бы у меня были свои дети, которых, очевидно, уже никогда не будет, то я бы хотел, чтобы они были похожи на этого ребенка, с которым свела меня судьба.

Пусть же хранит тебя Господь! Пусть он ведет тебя по жизни, мой милый хулиган!

— Мистер, вы плачете? — потеплевшим голосом переспрашивает меня Молли.

— Да, я плачу, Молли! Прошу вас, не делайте ему зла, Молли! Не губите его! Я возмещу стоимость недостающих драгоценностей!

Она приподнимает ночную рубашку.

— Вы очень суровый мужчина, но у вас такое нежное сердце!

Как тут не согласиться.

— Я думаю, что вы правы, Молли...

Исчезновение драгоценностей из шкатулки и разбитый вдребезги автомобиль поубавили пыл настоятельных просьб хозяйки подольше побыть в ее плену.

После сытного завтрака, за которым только один Александр-Бенуа проглотил шестнадцать сосисок, восемь жареных яиц с беконом, запивая их огромным количеством каберне, мы окончательно решаем распрощаться с нашей общей любимицей Молли.

Я посылаю в городок самого неприметного из всех нас Пино, чтобы взять напрокат автомобиль, и он скоро возвращается за рулем огромного «понтиака» очень похожего на реактивный «болид», который он купил на базаре.

И вскоре мы катим по американской автостраде с довольно приличной скоростью, где-то между скоростью катафалка, запряженного парой гнедых, и автомобилем на авторалли «Тур де Франс» — по извилистым дорогам в Пиренеях.

* * *

Можешь представить себе, с каким облегчением и с какой огромной радостью мы вступили, наконец, во владения Гарольда Ж. Б. Честертона-Леви.

Оказавшись в своем номере, я тут же звоню Анжелле.

— Вы удовлетворены поездкой в Морбак Сити? — спрашивает красавица.

— Намного больше, чем ожидал.

— Вы мне расскажете о поездке?

— Обязательно, иначе как же я смогу утолить свою жажду видеть вас?

Она смеется.

— Буду через час! Босс укатил в Москву! Пытается завладеть русским кинорынком.

— Он беспредельно великодушен, раз оставил вас здесь!

— Все проще: он только мне доверяет кассу нашего магазина!

Она появляется ровно через час. Она неотразима, она очаровательна, она — сплошной соблазн. Наши желания настолько совпадают, что совершенно нет времени спокойно снимать свои одежды и аккуратно вешать их на спинки стульев. Тем хуже для одежд.

Освободившись от плена наших желаний, мы наконец можем спокойно обо всем поговорить. Я рассказываю Анжелле о самых значительных перипитиях нашего пребывания в Морбак Сити, умалчивая, естественно, о трупах. Не могу не рассказать о печальной участи бедной Иви, правда при этом корректирую события: она изменяла своему святому мужу не со мной, а с нашим петухом — Маркизом. Делаю я это только потому, что считаю крайне невоспитанными тех типов, которые хвастаются своими победами перед женщиной, которой только что обладали. Что поделаешь, в наше время корректность в отношении с женщиной и хорошие манеры практически отсутствуют.

— Нежная моя, Анжелла, — я щекочу мочку ее уха своим дьявольским языком. — Не могли бы вы уделить мне еще немного внимания?

— Дорогой, вы еще хотите? Какой же вы ненасытный!

Я спешу обмануть ее ожидания и прошу составить мне

компанию, чтобы немедленно отправиться по адресу Конексьон Бульвар, где до настоящего времени проживал некий Витлей Стибурн.

Анжелла с радостью соглашается. Такие женщины, как

она, обожают играть в детективы.

* * *

Я жду Анжеллу на крыше здания, приспособленной под стоянку автомобилей. Отсюда открывается прекрасный вид на сказочный мир, имя которого — Голливуд. Чтобы скоротать время, решаю позвонить в Вашингтон, в посольство Франции.

— К сожалению, посол сейчас находится в Париже, — сообщает мне его заместитель Лионель Жосмин. Услышав мою фамилию, он кричит в трубку: — Привет, кузен!

Я крайне удивлен. И он объясняет мне, что женат на дочери кузины моей маман. В силу свое бурной и беспокойной жизни, я пропустил такое важное событие. Но мир тесен! Я давно это понял! Разговор о том, о сем; я выслушиваю его восторженные охи о своих детях. Потом мы говорим немного о близких родственниках. Потом я сообщаю, что пока не женат, так как много дел и много женщин, которые вяжут по рукам и ногам и не дают возможности подумать о таком важном шаге. Он хохочет!

Он переходит на «ты». Мы начинаем тыкать друг другу. Теперь я могу заговорить с ним о том, что меня интересует.

— Ты бы мог узнать поподробнее об агенте ФБР 6018?

— Конечно! Ты знаешь его фамилию?

— Витлей Стибурн.

— Куда я могу тебе позвонить?

— Я тебе позвоню, кузен, сам, потому что у меня пока нет здесь постоянного места. Когда мне позвонить?

— Я думаю, через полчаса.

— Ты смотри! У вас превосходно налаженная работа!

— Тебе известно и это?

— Еще бы! Самое лучшее посольство в мире!

Мы еще несколько раз повторили друг другу «кузен» и положили трубки.

Анжелла появляется минут через пятнадцать после моего разговора с родственником.

Вызывающе прекрасная, она приближается ко мне своей неповторимо мягкой и очень женственной походкой. Есть все-таки красивые женщины на нашей планете! А если бы мне пришлось родиться на Марсе или Юпитере?

Словно после долгой разлуки мы бросаемся друг другу навстречу, впиваемся друг в друга губами.

— Это выше моих сил! — шепчет она. — Я не могу сопротивляться желанию. Я сейчас же хочу вас!

Я открываю заднюю дверцу своего «понтиака»...

Мы прибываем на финиш одновременно с Анжеллой. И нас приветствует легкий звук клаксона. Это старый седой американец, в очках с золотой оправой.

— Мне не приходилось видеть ничего лучшего. Я недавно был на концерте Паваротти, всего месяц назад, так он не идет ни в какое сравнение с тем, что я видел сейчас!

Водитель «мерседеса» аплодирует нам и уезжает со стоянки.

Но рядом с нами появляется еще один свидетель: в красно-белом комбинезоне служащего стоянки. У него рахитичная голова, волосы и глаза альбиноса, он брызжет слюной словно гастритчик во время странствования по пустыне Лак Сале.

— Я видел все! — сообщает он мне.

— Проклятый соглядатай!

— Не разговаривайте в таком тоне со мной, иначе я сейчас же позову полицию, и вам придется объяснить свое поведение. — И добавляет, не моргнув и глазом: — Двадцать долларов, и я ничего не видел.

— Это ваш тариф?

— Я мог бы потребовать у вас и пятьдесят, так как у меня есть свидетель: тот старик за рулем «мерседеса». В этом случае вам угрожает тюрьма, так как вы занимались развратом в общественном месте.

Я хватаю его за бретельки комбинезона.

— За попытку шантажа официального лица угрожает тюремное заключение, малыш. Я надеюсь, что вам это известно?

Чтобы добить его окончательно, я достаю свое удостоверение, заполненное на французском языке, но слово «ПОЛИС» известно во всем мире. Это международное слово.

Поскольку он проглотил язык, я отрываю одну бретельку от его комбинезона и берусь за вторую.

— Говорите, вам известно это или нет? Иначе ваш комбинезон превратится в гольфы!

Он говорит:

— О'кэй. Да.

— Вот и хорошо! Впредь не допускайте оплошности.

Я сажусь за руль машины, Анжелла рядом со мной.

— Вы обалденный мужчина, — заявляет она мне. — Вам не кажется, что вы должны жениться на мне?

— Я предпочитаю любить вас! — Таков мой ответ. — Итак, результаты вашей миссии?

Анжелла рассказывает мне, что Витлей Стибурн живет на последнем этаже довольно старого дома, в котором нет гардьена. Поэтому ей пришлось подняться наверх самой и позвонить в дверь. На пороге квартиры ее встретили двое мужчин. Анжелла представилась служащей жилищного фонда городской мерии и объяснила им, что составляет опись квартир, для чего ей нужно осмотреть каждое помещение в доме.

Типы заявили ей, что в связи с отсутствием хозяина, они не могут позволить ей сделать этого. Один из них поинтересовался, есть ли у нее документ мерии. Анжелла объяснила, что подобные мероприятия являются плановыми, и выполняются сотрудниками мерии регулярно. Она попросила их передать Стибурну, что в ближайшее время обязательно посетит его.

— Вы не могли бы подробнее описать тех нелюбезных мужчин?

Каждое ее слово впитывает моя цепкая память. Она у меня феноменальная. Я вспоминаю без труда спустя двенадцать лет даже самую маленькую родинку на ягодицах моей случайной попутчицы в полутемном купе скорого поезда.

— Вам удалось заглянуть внутрь квартиры?

— Конечно. В комнате все перевернуто вверх ногами.

— Вам не кажется, что это дело их рук?

— Возможно.

Грузовой лифт опускает нас на уровень улицы.

— Смотрите, они переходят улицу! — кричит Анжелла.

Я понимаю, о ком идет речь. Парни, побывавшие в квартире Стибурна, переходят улицу и держат свой путь к стоянке, которую мы только что покинули. Такой случай терять нельзя. Я выскакиваю из машины. Анжелла не успевает ничего спросить. Мгновение — и я уже в лифте.

Два молодца появляются на стоянке только через минуту сорок секунд после меня. Они примерно моего возраста: чуть-чуть перевалило за сорок. Один из них мексиканец, второй — американец с квадратной рожей, небритый и, конечно же, с жевательной резинкой во рту.

Я прячусь за соседней машиной, стоящей рядом с их «фордом». Когда они въезжают на площадку грузового лифта, я почти ползком следую за ними. Сидящий за рулем мексиканец опускает стекло бокового окошка, чтобы нажать кнопку на спуск лифта. Я понимаю, что именно сейчас могу изменить ситуацию в свою пользу. Я достаю из внутреннего кармана куртки ампулу фантастического снотворного мгновенного действия, осторожно, затаив дыхание, отламываю верхушку ампулы и резким взмахом руки вбрасываю ее во внутрь автомобиля в тот самый момент, когда мексиканец уже почти полностью поднял стекло. Увидев меня, он тянется к пистолету, но не успевает: откидывается назад на подголовник, где уже покоится голова американца. Нажимаю кнопку «Стоп». Лифт останавливается. Самое трудное — не надышаться самому. Естественная вентиляция помогает мне. Я переношу спящих в багажник и сажусь за руль, нажав кнопку «Вниз».

Меня не волнует негодующая клаксонада выстроившихся в очередь к лифту вереницы автомобилей.

* * *

Начинает вечереть, когда я подъезжаю к особняку Феликса. У соседнего дома в агрессивно красных одеждах сумерничает мулатка. Она так щедро оросила себя духами, что, наверное, весь квартал сейчас вдыхает их аромат. Ноги мулатки развернуты с такой же гостеприимностью, как арены Севильи в день корриды.

— Хэлло! — окликает она меня.

Я отвечаю ей взмахом руки.

— Подойдите ко мне на минутку! — приглашает она.

Не в моей привычке игнорировать подобные приглашения. Подхожу. Мулатка страшна как смерть. Ее лицо покрыто толстым слоем штукатурки. Грудь ее уступает Элиз Тейлор, хотя глубина декольте такая же. Неистово накрашенные губы кажется занимают все пространство от носа до кончика подбородка.

— Кто вы, малыш?

— Племянник своего дядюшки, которому достался этот дом в наследство.

— А, старик, о котором так часто мне рассказывала бедная Мартини!

— Вы были дружны с ней?

— Не совсем точно, но мы были довольно близки!

Она одаривает меня своей многообещающей улыбкой.

— Француз, я бы хотела предложить вам сыграть со мной небольшую партию в четыре ноги! Вы настолько неотразимы, что я даже не могу говорить с вами о деньгах. Вы сами определите, сколько это будет стоить.

Такие откровенно прямолинейные предложения в одно мгновение превращают меня в импотента.

— Я сожалею, но сию минуту у нас с вами ничего не получится. Дело в том, что сегодня я уже имел счастье сыграть четыре такие партии. А это даже для француза — перегрузка! Я бы выпил настоящий крепкий кофе! Потом немного поболтаем. Пятьдесят долларов вас устроят?

Ее радость была настолько бурной, что я уже начал побаиваться, как бы это не кончилось сердечным приступом.

— Кофе, парень, это моя профессия![13] Я жду вас через десять минут!

— О'кэй! А я пока разгружу автомобиль!

Я переношу живой груз в дом «дядюшки», предварительно хорошо увязав его, и ровно через десять минут появляюсь у своей новой знакомой.

— У вас есть телефон? — спрашиваю у нее.

— Конечно, парень! Это же мой рабочий инструмент!

Поскольку мои брови ползут вверх, она объясняет:

— Я располагаю списками одиноких мужчин и мужчин, у которых больные жены. Вы должны были заметить, что у меня очень приятный голос. Вот я вечерами и названиваю им, пытаясь снять их стрессы, обещаю им неземные наслаждения, если они навестят меня. Один из десяти моих клиентов клюет. Как правило, это извращенцы... Они предпочитают замысловатые трюки. Но я думаю, они известны и вам.

— Я не могу согласиться с вами, так как подобные упражнения выходят за рамки моих представлений о сексе. По мне это все равно, что бутылка жаволе, перелитая во флакон шато-икем.

Я набираю номер моего кузена в посольстве Франции.

— Новости, Лионел? — атакую его без лишних слов.

— Слушай: жетон 6018 принадлежит не Витлею Стибурну, а Бенжамену Стокфильду, который был убит на прошлой неделе.

Душу мою наполняет светлая мелодия: выходит, что малыш выбил глаз не агенту ФБР, а рядовому бандиту. Господи, будь благосклонен и впредь к моему ангелу-хранителю!

— Меня зовут Кати, — жеманно сообщает мне проститутка, подавая чашку ароматного кофе.

— А меня — Тони!

— Если не сегодня, то в один из ближайших дней, Тони, вы должны немного заняться мною! Вот уже десять лет, как я не имела дел ни с одним французом. Я была бы несказанно счастлива добавить в свой список еще одного французика!

— Не отказываюсь! Придется удовлетворить ваше желание! — обещаю я. — Но это потом. А сейчас, Кати, не могли бы вы рассказать мне немного о Мартини. Мой дядя расстался с ней тысячу лет назад, поэтому хотел бы узнать побольше о том, как она жила здесь, в Лос-Анжелесе, после их разлуки.

— Жила она нормально. В последнее время нигде не работала. Регулярно раз в месяц совершала трехдневное путешествие, а в остальное время пила или проводила время

с приходящими к ней мужчинами. Не думаю, что она занималась этим из-за денег, так как жила она безбедно. Она покупала очень дорогие картины. Могла часами простаивать перед ними. Она регулярно приглашала меня, чтобы показать свое новое приобретение. Как правило, я одобряла ее выбор, но, если честно, я бы не хотела видеть подобные картины даже в общественной уборной! Но ведь это мое личное мнение, правда?

Я пытаюсь представить себе жизнь Мартини здесь, в таком странном городе, совсем непохожем ни на один французский. Но главное, я так и не понял, почему после ее смерти так упорно пытаются расправиться со всеми, кто был знаком с ней?

Я улыбаюсь хозяйке дома, а сам думаю, насколько она отвратительна.

— О чем вы думаете? — спрашивает она.

— О вас, Кати! Вы неотразимы, вы женщина, обладающая колдовскими чарами. Даже сам Рудольфо Валентино, уверен, был бы пленен вами, Кати! Но почему вы так скрытны?

— Что ты хочешь сказать, парень?

— Видите ли, я прошу вас рассказать мне побольше о Мартини, с которой вы прожили бок о бок целое десятилетие. Но вы мне рассказали лишь то, что она пила и иногда принимала мужчин. И это сообщаете вы, вы, от которой ничего не может ускользнуть!

— Но это правда, француз...

Я допиваю свой кофе, выкладываю на стол пятьдесят долларов.

— Я разочарован вами, Кати, но это не помешает нам пережить вместе несколько приятных мгновений. Только не сегодня!

Она пытается разубедить меня.

— Красавчик мой, честно, я не знаю, что еще можно рассказать вам о ней. Я далека от мысли что-нибудь скрыть от вас.

— Кати, душа моя, подумайте, вспомните! Ведь за годы жизни по соседству с Мартини должны же были произойти хоть какие-нибудь необычные события, которые просто нельзя забыть! Прошу вас!

Она вспоминает так напряженно, что я слышу, как пощелкивает ее мозг. Я терпеливо жду. И вдруг ее увядающая физиономия освещается ярким светом добытого из глубин памяти воспоминанием.

— Боже правый, конечно же, я помню! — восклицает она.

Я замираю от волнения.

— Два года назад она убила негра!

Мне плохо.

— Мартини убила негра? — переспрашиваю я.

— С целью защиты! Негр забрался в дом в ее отсутствие. Она застала его в тот момент, когда он снимал со стен картины. Вор изнасиловал ее, а потом решил перерезать ей горло. Но когда пошел за ножом, Мартини достала из-под подушки пистолет и выстрелила в негодяя.

— И вы хотели скрыть от меня эту историю, Кати!

— Нет-нет, француз, я действительно забыла про этот случай! Время летит, каждый день приносит что-то новое...

— Что было потом?

— Мартини оправдали, признав, что убийство совершено с целью самозащиты.

Я заставляю себя поцеловать ее напудренный лоб и убегаю к подопечным, которые уже должны бы проснуться.

Убедившись, что мои пленники живы, я снова возвращаюсь к Кати, чтобы позвонить в гостиницу. Прошу позвать к телефону Анжеллу и умоляю ее как можно скорее отправить ко мне в Венецию Берюрье и Пино. Она обещает доставить их лично. Но я разубеждаю Анжеллу в ее стремлении помочь мне, ссылаясь на то, что появление красивой девушки в негритянском квартале просто нежелательно.

Через некоторое время большой белый «лимузин» Гарольда Ж. Б. Честертона-Леви останавливается у дома нашего профессора, и из него с очень важным видом выходят мои друзья.

Такое событие не могло пройти незамеченным. Кати буквально изнывает от любопытства.

— Француз, у вас сегодня бомонд?

— Мои французские партнеры!

Братья Люмьер^1, как положено настоящим французам, приветствуют даму почтенным наклоном головы.

— Шикарная девочка! — замечает Толстяк.

— Десять долларов, стакан водки — и она твоя.

Я провожу друзей в дом и показываю им два уже оживших тюка.

1 Сан-Антонио имеет в виду изобретателей кино (1895 г.) братьев Луи и Огюста Люмьер.

— Грязные собаки! Нам повезло! Эти парни из той компании, которая охотится за нами. Она убирает всех свидетелей, от которых мы могли бы узнать кое-что о Мартини Фузиту. Надо положить конец этому беспределу. Я решил разгадать тайну Мартини в течение двадцати четырех часов. Для этого я создаю ударную группу. В нее входят: Цезарь Пино, Александр-Бенуа Берюрье и я, Антуан! Один за всех и все за одного!

Напыщено?

Да. Но в этих словах — источник мужества.

Взволнованные, друзья благодарят меня за доверие.

— Нам предстоит разыграть следующие роли, — продолжаю я. — Ты, Пино, играешь роль хитрой лисы. Ты, Берю, жестокого волка!

— А ты? — спрашивают они хором.

— Я? Я буду задавать вопросы этим двум фанфаронам! Твоя задача, Александр-Бенуа, выбить из них ответы. Они должны все рассказать, иначе я не Сан-Антонио!

— А какова роль лисы? — уточняет свою задачу Пино.

— Вам, друг мой, предстоит обследовать все углы этого дома. Видите ли, чем больше я пытаюсь понять суть вопроса, тем очевиднее для меня становится тот факт, что барак, доставшийся в наследство Феликсу, играет очень важную роль. Беглый осмотр, который мы сделали в прошлый раз вместе с профессором, был непростительно поверхностным. Я полагаюсь на твой, Пино, ум старого хитреца и твое нестандартное мышление.

— Понятно. Но для этого я должен войти в образ, — заявляет наш спонсор, усаживаясь в кресло.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Начнем с того, — начинает входить в образ волка психолог Берюрье Александр-Бенуа.

Он снимает куртку, вешает ее на спинку стула, закатывает рукава рубашки, сдвигает на затылок шляпу и слегка разминает фаланги пальцев.

— Здравствуйте, детишки! — приветствует он лежащих на полу и резко опускает свои кулаки на их ширинки, как будто пристукивая спящих мышей.

Я, сидя в двух метрах от него, стараюсь абстрагироваться, но мне это не удается.

— Начну с этого! — решает Берю, показывая на мексиканца. Потом вынимает из его рта кляп. — Отвечай! Вопросы, шеф!

— Кто убил агента ФБР Бенжамина Стокфильда, матрикулярный номер 6018?

— Я не знаю! — изрекает «пациент» Толстяка.

— Что он говорит? — спрашивает меня «хитрый лис»,

— Что он не знает.

— Не хотелось бы пачкать руки, но приходится идти на крайние меры, — вздыхает Берю.

Он медленно достает из кармана свой старый нож с деревянной ручкой, раскрывает его и начинает перекраивать брюки мексиканца в районе гульфика. Жертва кричит от страха и от того, что лезвие ножа иногда касается тела. А нож у Берю очень острый: все свое свободное время он проводит, натачивая его на камнях площади Пигаль в Париже.

Отбросив вырезанные части брюк и плавок, он открывает свету интимную часть тела мексиканца.

— Конечно, не шедевр, но вполне подходяще для того, чтобы отрезать до самого основания. Объясни ему, — обращается он ко мне, — что я даю ему шанс, последний шанс!

Я перевожу дословно, как мне велит талантливый актер.

Глаза мексиканца наполняются ужасом.

— Послушайте, — обращаюсь я к нему. — У вас нет выбора, вы должны быть откровенны. Этот толстый тип исполнит все, что обещает!

— Я не могу ничего сказать, я не знаю, о ком вы говорите, слышите? Я не знаю, клянусь вам своей матерью!

— О чем он? — спрашивает Берю.

— Он клянется своей матерью, что ничего не знает.

— О! Мне не нравится это! Мама для меня святое слово!

Берю решительно, с равнодушным видом мясника, поднимает двумя пальцами плоть и готовится откромсать добрую ее половину.

Мексиканец орет с такой силой, что Берюрье накрывает его голову подушкой.

Очевидно, крики компаньона окончательно разбудили американца.

Оставьте его, он, действительно, ничего не знает, — обращается ко мне американец.

Я жестом останавливаю Толстяка.

— Если вы знаете, что он не знает, значит, вы знаете! — делаю я вывод.

Он утвердительно кивает головой.

— В таком случае, милый мой, я слушаю вас!

— Парень, о котором говорите вы, был убит Витлеем Стибурном!

— Это вы устроили разгром в его квартире?

Он понимает, что имеет дело не с дилетантом, а с прекрасно информированным человеком и поэтому не отпирается.

— Это сделали мы.

— На кого работаете?

— Я не могу этого сказать. Меня убьют!

— У вас небогатый выбор: вас убьют сейчас или чуть- чуть позже. Так что, решайте! Я понимаю, вы не хотите говорить при свидетеле. Делаем так: я задаю вам вопросы шепотом, а вы отвечаете мне, если я прав, движением своих ресниц. Вы принадлежите к уголовному миру?

Глаза его говорят мне «да».

А если он врет? Ведь он тоже может играть свою партию в этой ситуации!

Подхожу к его компаньону. Тот уже почти лишился чувств, задыхаясь под подушкой.

— Отнеси его в другую комнату, Берю. И возвращайся.

Толстяк выполняет мое распоряжение.

— Хватит отдыхать. За дело! — заявляю я, когда возвращается Берю.

В руках Толстяка снова появляется нож.

— Итак, на кого вы работаете, ты и твой товарищ?

Он отвечает не сразу. Но заметив, что его палач уже

готов приступить к исполнению своих обязанностей, торопливо шепчет.

— Синдикат уголовников!

Он предает вполголоса, как будто предательство от этого менее отвратительно.

Значит, его «коллега» не соврал мне!

Я быстро прокручиваю в мозгу полученную информацию, пытаясь найти ей место в ряду цепочки событий, произошедших с нами в этой сумасшедшей стране, чтобы понять причину такого пристального внимания к особе Мартини Фузиту, даже мертвой! И в этот момент напряженной умственной работы кто-то звонит в дверь. Иду открывать. Это наша соседка Кати! Она извелась от одиночества и испепелявшего ее желания. Она сменила свой наряд, и теперь выглядит так, как будто собирается исполнить зажигательный танец фанданго, — ей бы только хорошего партнера!

— Я пришла спросить, не хотите ли вы еще кофе?

Я отвечаю, что нам не до этого, что мы, вообще, уже собираемся ложиться спать. Но, привлеченный женским голосом, в прихожей появляется Берю.

— Чем можем мы помочь этой малышке? — интересуется Толстяк, покручивая усы.

— Она предлагает нам кофе.

— Прекрасная мысль!

— Я не могу пригласить ее в дом!

— И не надо! Мы сделаем маленькую кофейную паузу. Я уже начал уставать от умственного перенапряжения.

Он обнимает Кати за талию и выводит ее из дома.

Он прав: усталость может свалить кого угодно.

Вот Пино устроился хорошо! Он, наверное, хочет побить рекорд по сну, устроившись в мягком кресле и абсолютно позабыв о своей очень ответственной миссии. Мексиканца Берюрье перетащил в другую комнату. Иду туда. Наши пленники носят следы прессинга Берю, такое впечатление, что они оба побывали в железнодорожной катастрофе.

Американец, назвавшийся Стивом, спрашивает меня:

— Что дальше?

— Дальше? Дальше, парни, вам надо забраться в какую-нибудь дыру и сидеть там тихонько до самых своих последних дней. Могу дать совет. Ограбьте банк или ювелирную лавку, чтобы попасть в руки гражданской полиции.

— Вы думаете, что от уголовного синдиката можно скрыться в тюрьме? Очень скоро нас обнаружат повешенными в камере.

Я не успеваю ничего сказать в ответ: в комнату вплывает еще не проснувшийся Пинюш. Он идет осторожным скользящим шагом, как бы боясь смять складки на только что отутюженных брюках. Но почему он держит руки поднятыми вверх? Понимаю — в его спину упирается ствол пистолета.

Пистолет сжимает в руке мужчина, похожий на убийцу из американского вестерна. Замыкает процессию старая знакомая, я ее сразу узнал, та самая, которая ушла по-английски от нас в Морбак Сити. Вот так встреча!

— К стене! — приказывает она мне и Пино.

— Ничего не остается делать, как повиноваться.

— Хэлло, мисс Бюли! — подает голос американец. — Вы вовремя появились! Вы только посмотрите, мисс Бюли, что эти подонки сделали с нами! Они пытались расколоть нас!

— А вы?

— Вы же знаете нас, мисс Бюли! — с укором отвечает мексиканец.

Она улыбается и достает из кармана хромированный прибор.

— Ты забыл о моем передатчике. Я почти час просидела за рулем, недалеко от дома, ожидая Бюрки.

Стив промолчал, зато голос подает мексиканец:

— Мисс Бюли, они по-зверски обращались со мной. Никому бы не удалось устоять перед их пытками! Вы только посмотрите, что они сделали со мной! В каком я виде!

— Ты считаешь, что я расчувствуюсь и расплачусь? — Она с видом эксперта посмотрела на объект страданий мексиканца. — Они далеко не живодеры, твои друзья!

— Они мне не друзья! — протестует тот.

— Неважно! Во всяком случае, я менее благородна, чем они! — Соратница мексиканца по преступному миру прикладывает пистолет к интимной части тела жалобщика.

— Что вы собираетесь делать, мисс Бюли? Нет! Не-е-ет!

Мадам хладнокровно нажимает курок пистолета с белой

рукояткой. Жуткий крик «Не-е-ет!» заглушает выстрел.

— Веди себя прилично, — советует она. — Будешь умницей, не дам долго мучиться!

Затем мисс-убийца подходит к Стиву.

— А ты как хочешь умереть? Какие будут у тебя желания?

— Пошла ты в задницу! — дерзит ей американец от безысходности и очевидности финала.

Мужеподобная дама обрывает выстрелом его слова. Агония американца страшна, но даму это даже забавляет. Поэтому она не замечает, что в комнате появляется новое действующее лицо с большим фарфоровым кофейником в руках.

— Ароматный кофе! — сообщает очарованный гостеприимством Кати Берюрье, принимая у нее кофейник, но, оценив обстановку, переходит на шепот: — Ясно, корсиканская месть!..

Мужчина, лицо которого изрыто оспой, кивает в нашу сторону.

Александр-Бенуа послушно плетется к нам, но, поровнявшись с ним, выплескивает содержание кофейника прямо в его рожу. Тот начинает орать, вертеться на месте и получает удар по голове все тем же кофейником. Берюрье выхватывает у него из рук пистолет.

— Давай пушку! Ты слишком глуп, чтобы пользоваться огнестрельным оружием!

Толстяк не теряет времени и посылает пулю вышедшей из оцепенения мисс Бюли. Дама падает поверх поверженного соратника по уголовщине.

Ее прозревший компаньон выхватывает из кармана заточенную пику и бросается с ней на Толстяка.

— Берю, берегись! — орем хором, я и Пино.

Надо видеть, насколько гибок и ловок наш стодвадцатикилограммовый друг. Он падает на пол, посылая снизу вверх три пули в нападающего: первую — в пах, вторую — в грудь, третью — в шею. Потрясающая реакция и меткость! Правда американец в последний момент успевает метнуть свою пику, и она вонзается в плечо Берю. Но ничего страшного: пика попала в жировую ткань — она у Толстяка повсюду — извлечь ее не составит труда.

— Вечерок был нелегким, — подводит итог Пино, как когда-то Дамьен после суда, приговорившего его к четвертованию. — Самое тяжелое позади!

— Я думаю, что пора смываться. Берем такси. Нам нельзя воспользоваться их автомобилем. Надо создать видимость, что эта кровавая бойня — результат внутренних разборок бандитов! — говорю я.

— Но ты забыл, Тони, про соседку, — вздыхает Пино. — Ее показаний будет достаточно, чтобы признать нас виновными.

— Вы об этой куколке? А зачем, вы думаете, я ходил к ней? — успокаивает нас Толстяк. — Я ей так пришелся по вкусу, что она решительно собирается ехать со мной во Францию. Пойду скажу, пусть побыстрее собирается. Так что свидетелей нет!

В такой критической ситуации его решение мне кажется вполне приемлемым. Венецианский Казанова уходит за своей соблазненной.

Наше дальнейшее пребывание в комнате, залитой кровью, становится невыносимым, и я предлагаю Пино выйти на крыльцо.

— Минутку, — останавливает он меня. — Ты кажется, говорил о тайнике?

— Говорил! Но ты вместо того, чтобы заняться его поисками, продрых в кресле.

— Антуан, прошу тебя, не будь так несправедлив ко мне и так скор на обвинения!

— Папаша, я стараюсь быть объективным!

Незажженная сигарета начинает дрожать в губах моего доброго мудреца Пино.

— Не обижайся на меня, Дон Диего! Я люблю тебя!

— Ты поручил мне найти тайник, — и я нашел его!

— Когда ты успел, Пино?

— Когда стоял рядом с тобой у стены с поднятыми руками. Такая поза для меня невыносима, особенно для левого плеча. Артрит у меня. Чтобы как-то облегчить страдания, я мизинцем левой руки ухватился за крюк, поддерживающий картину Магрит, на которой изображено голое дерево в форме открытого шкафа, с одним единственным листиком внутри. К моему удивлению, я понял, что этот крюк является частью задвижки тайной замаскированной деревянным щитом дверцы сейфа.

Пино снимает картину, поворачивает крюк и тянет его на себя. Деревянный щит поворачивается вместе с дверцей тайника, открыв нам встроенный в стену шкаф с полками, заваленными папками с какими-то бумагами.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Доктор явно пенсионного возраста придирчиво осматривает моих киноактеров, особенно те части их тел, ради которых был задуман и написан несомненный киношедевр.

Он покачивает головой и шепчет себе под нос:

— Никогда ничего подобного не видел!..

Наконец он снимает с рук резиновые перчатки и сообщает присутствующему здесь же великому продюсеру Гарольду Ж. Б. Честертону-Леви неутешительную весть.

— Артисты пока не смогут принять участие в киносъемках. Не меньше восьми дней понадобится для восстановления сил этому полному месье и около двух месяцев — остальным.

Продюсер бледнеет, нервничает и начинает обвинять доктора и страховую компанию, которую он представляет, за срыв запланированного эротического фильма. Он грозится содрать со страховой компании неустойку за сорванные сроки съемки фильма.

Воспользовавшись сумятицей, Берю пытается обнять медсестру, но бдительный глаз Кати видит все.

— Довольно! Если я и еду с вами во Францию, то только потому, что поверила в ваши искренние намерения!

Я перевожу.

Берю от удивления открывает рот.

— Ничего себе! Каждая проститутка стремится стать девственницей! Я беру ее с собой не для того, чтобы разыгрывать там «Ромео и Джульетту». Шеф, переведи ей.

Я не перевожу. Пусть решают сами свои семейные проблемы. Мне надо проститься с Анжеллой. Мне хотелось устроить ей прощальный фейерверк. Но из московских странствий вернулся ее босс, и у них запланирована деловая встреча, конечно же, абсолютно невинная.

Но обнять-то ее я могу.

— Вы позвоните мне из Парижа?

— Обещаю! — клянусь я.

Искренне клянусь.

Хотя уверен, что «с глаз долой — из сердца вон!»

Нет, я все-таки позвоню. Позвоню в первый же день своего прибытия в Париж. Потом позвоню через неделю, а потом, может быть, еще два-три раза по зову души, решив однажды, что причина поселившейся в душе тоски — разлука с Анжеллой. Но как только я положу трубку, пойму, что ошибался!

Через два часа мы уже в аэропорту, в полном составе и в великолепных костюмах.

Я понимаю тебя, читатель. Ты возмущен! Как можно улетать, не раскрыв до конца тайну Мартини Фузиту? Ну и шуточки у этого хитрюги и обманщика! Уверен, ты так и подумал! Я ошибаюсь? Спасибо, это очень мило с твоей стороны, мой добрый и верный читатель. Я очень люблю тебя! А если иногда и издеваюсь над тобой, то только лишь шутки ради. Поверь мне!

Итак, аэропорт. Александр-Бенуа, как положено, приглашает свою даму в бистро, угощает ее вином и через четверть часа она забывает свое собственное имя.

Когда мы идем на посадку, я слышу, как сзади меня кто-то окликает. Как мне хотелось в этот момент уже взлететь! Оглядываюсь: ко мне с газетой в руках подбегает — ты знаешь кто — Джеймс Смитт из нотариальной конторы «Смитт, Смитт, и т. д.»

— Думал, что не успею! Я позвонил к Честертону-Леви, и мне сказали, что вы уже отбыли в аэропорт. Вы знаете, что произошло позавчера?

Он протягивает мне газету.

— А, это! Ну и что?

— Потрясающе, правда?

— Больше чем!

— Что вы думаете об этом?

— Ничего.

— Наверное, Фузиту была в контакте с преступным миром, нет?

— Вполне возможно.

— Четверо убитых! И все они — известные личности преступного мира!

— Общество теперь может облегченно вздохнуть.

— А вы не хотели бы заняться расследованием этой бойни?

— Я, французский флик? В Калифорнии? Ваши местные коллеги снимут с меня штаны, если я покажусь на их пути!

— Наследник тоже возвращается с вами во Францию?

— Его уже ждут в Сорбонне. Я искренне был рад встретиться с вами еще раз. Надеюсь, что и в дальнейшем мы будем поддерживать с вами добрые отношения. Держите меня, прошу вас, в курсе дела по расследованию этого жуткого преступления. Простите, но нам пора на посадку.

— Эта девушка, она ведь не была католичкой, не правда ли? — спрашивает меня Джеймс Смитт из конторы «Смитт и другие».

— Она была католичкой! — отвечаю я. — Прощайте!

* * *

Вылетев из залитого солнцем Лос-Анжелеса, мы приземляемся в дождливом Нью-Йорке, но как я рад оказаться здесь! Калифорния какая-то неестественная, и люди там — под стать ей — с перекошенными мозгами! Для европейца Калифорния все равно что сонная планета. Там не радует даже дневной свет, а солнце отвратительнее, чем самая ненастная погода в Нью-Йорке!

Мы решили остановиться на сутки здесь, чтобы смягчить резкую смену часовых поясов, а так же для деловой встречи с моим кузеном Лионелем и одним важным лицом из ФБР. Встреча была организована по моей инициативе, так как я не люблю тащить на себе не принадлежащий мне груз ответственности. Надо передать его тому, кто имеет на него больше прав. Мы встречаемся только втроем в ресторане «Меридиан».

Кузен Лионель высокий, худой, одет у Кардена. Я думаю, он достойно представляет нашу академическую моду в посольских кругах Америки.

Третий участник встречи, некий человек из ФБР, в плане моды отстает от моего родственника на целое столетие.

Представившись друг другу и заказав официанту все, что положено для деловой встречи, я беру инициативу в свои руки и начинаю нагружать слушателей своими калифорнийскими злосчастиями, не теряясь от пронзительного взгляда мистера Мк. Гинеса, способного, кажется, избавить любого от геморроя на всю жизнь.

— Вы утверждаете, что тайник в доме Мартини Фузиту помог вам проникнуть в тайну этой криминальной истории? — спрашивает меня сотрудник ФБР.

— Именно так! — утверждаю я и поднимаю свой бокал. — За французско-американскую дружбу!

— За американо-французскую дружбу! — поддерживает он.

У меня появляется второе дыхание.

— А сейчас, друзья мои, я хочу посвятить вас в дела двадцатилетней давности. В то время во главе преступного мира США стоял польский эмигрант Витольд Слаза, надо сказать, жестокий тип, который держал в железных руках весь криминальный мир вашей благополучной страны. Это была одиозная личность: любой, пикнувший против него, был обречен на смерть. Поймать его властям не удавалось, так как он постоянно менял место жительства. Однажды он попадает в больницу с острейшим каменнопочечным приступом, где его оперируют. Здесь же он знакомится с медсестрой Мартини Фузиту, которая выхаживает его, и он не порывает с ней отношений и после своего выздоровления. Не думаю, что их связывала большая страстная любовь, скорее, это была всего лишь сердечная дружба. В знак признательности он покупает малышке небольшой дом в негритянском квартале Венеции. Восстановив здоровье, он снова окунается с головой в свою преступную деятельность.

Идет время, и Витольд начинает понимать, что его власти над уголовным миром приходит конец. Он еще пытается удержаться в лидерах, но крушение его позиций неизбежно.

И вот однажды в три часа ночи Витольда будит телефонный звонок. Его напарник сообщает, что верхушка мафии приняла решение физически расправиться со своим главарем, и что приговор будет исполнен сегодня же. Слаза не сомневается в правдивости слов своего друга, так как ожидал этого давно. Он понимает, что жизнь его держится на волоске, а так же знает, что от расправы практически уйти невозможно. Поэтому он принимает решение исчезнуть навсегда, сменив свою внешность, свое имя, дом. Он понимает, что теряет все свои сбережения (положенные в разные банки по всей стране), но у него есть еще один капитал: материалы, компрометирующие, конечно же, далеко не рядовых членов американского общества.

Он грузит папки с бумагами в машину гардьена дома и с несколькими тысячами долларов в кармане покидает квартиру.

Что было дальше? Неизвестно и уже никогда не узнать об этом. Но я знаю точно, где он приземлился потом. Спустя некоторое время в затерянном среди песков городишке Морбак Сити появляется старый швейцарец в ковбойских одеждах, за что местные жители и прозвали его швейцарским ковбоем. Он покупает полуразрушенное ранчо и ведет там жизнь пустынного отшельника. Как он жил? Думаю, что каждый прожитый им день был для него победой над своими врагами. В Морбак Сити он приезжает только лишь для того, чтобы сделать необходимые покупки.

Почувствовав, что занятые своими внутренними разборками его враги забыли о нем, швейцарский ковбой совершает визит к своей подруге Мартини Фузиту. К тому же с перекроенной внешностью он чувствует себя более безопасно, чем раньше. Можно предположить, что в первое время после исчезновения Витольда за домом его подруги следили, но, поскольку все знали, что медсестра была всего лишь эпизодом в жизни бывшего главаря преступной мафии, оставили слежку.

Была ли рада Мартини Фузиту появлению в ее жизни стареющего мужчины, трудно сказать, но, во всяком случае, она до конца своих дней проявляла к нему внимание. Она согласилась принять на хранение секретные бумаги Витольда, с этой целью в доме был оборудован тайник.

На этом я заканчиваю вторую часть своего повествования, запиваю его стаканом вина и перевожу дыхание, так как нет ничего более изнурительного, чем говорить и говорить, не замечая, что уже заболтал слушателей до смерти.

— А что же дальше? — настаивает мой кузен.

— А дальше идут мои сплошные домыслы. Но я нахожу их вполне правдоподобными. После визита швейцарского ковбоя в Венецию начинается новый этап в отношениях

Витольда и Фузиту. Теперь они встречаются в Морбак Сити, куда регулярно в первую пятницу каждого месяца приезжает француженка. Почему такое странное постоянство? Я думаю, что старый разбойник не имел средств на существование, поэтому малышка взяла все заботы о нем на себя, как я уже сказал, в благодарность за его щедроты в прошлом. Было ли что-то интимное в их отношениях? Это остается тайной двоих. Деньги? Мартина имела их в избытке! Иначе она не покупала бы дорогостоящие картины известных художников. Источник доходов? Тело? Но оно не настолько возбуждало, чтобы мужчины могли осыпать ее золотом.

Находчивая француженка находит опасный, но более верный источник своих доходов: настоящую рудную жилу!

— Компромат! — вырывается у Лионеля.

— Молодец, кузен! Продолжишь дальше?

— Нет, я предпочитаю слушать тебя, Антуан.

— Тогда родственничек, открой уши пошире! Познакомившись с материалами тайника, Мартини понимает, какой силы динамит находится в ее руках! Эти бумаги содержали компромат на первых лиц Штатов, не говоря уже о крестных отцах мафии, о промышленниках и всякой иной неприкосновенной нечисти. Конечно же, она не имела достаточно данных, чтобы объявить крестовый поход против элиты общества: ей нужен был надежный партнер. И малышка заводит себе любовника из ФБР. Простите, мистер Гораций, подонков хватает повсюду, и даже в высших эшелонах власти.

Гораций не протестует, а как бы про себя произносит:

— Бенжамен Стокфильд...

— Именно он, Бенжамен Стокфильд, личный номер 6018!

— Он убит.

— Убит преступником Витлеем Стибурном.

— Откуда вам известно это? ,

— Убив Бенжамена, бандит забирает его личный жетон агента ФБР, надеясь воспользоваться им в удобном случае. Я думаю, что Мартини и ваш коллега заработали немало, организовав подобный рэкет. Кое-что говорил мне об этом святой отец Мишикуль. Несчастный священник лишился жизни из-за своего знакомства с Мартини. Мафия вычислила, откуда исходит угроза незапятнанной репутации их покровителей среди официальных властей, и создает ударную группу, чтобы положить конец беспределу свалившегося на их головы рэкета. Начинается настоящая охота за всеми, кто в какой-то степени был связан с Фузиту. Совсем недавно они расправились и со швейцарским ковбоем. Они пытались расколоть и вашего агента Стокфильда, а когда из этого ничего не получилось, убили его. Но документы так и не попали в их руки!

— Они у вас? — невинным голосом спрашивает меня сотрудник ФБР, как будто интересуется, играю ли я в гольф.

— А как вы думаете, зачем я заглянул в Нью-Йорк по дороге в Париж? Я обещаю вам, Гораций, вас ждет превеликое удовольствие! Ваши золотые короли будут рыгать кровью, когда вы предъявите им некоторые документы.

Любезный официант подает нам апельсиновое суфле, огромное, как атомный гриб Хиросимы.

— Как вы установили, что наш агент был связан с Фузиту?

— По личному жетону Стокфильда, который оказался у Стибурна. Я узнал также, что моя землячка застрелила из крупнокалиберного пистолета изнасиловавшего ее негра. Я не допускаю, что в вашей благополучной стране такое оружие находится в свободной продаже. Не допускаю я и того, что женщина могла купить его на черном рынке ради спортивного интереса. Отсюда вывод: ваш Стокфильд презентовал ей этот пистолет, подсказав, как она может защитить себя в случае необходимости.

— Не совсем логично, но в вашем стиле, — замечает мой коллега-янки.

— Да, это мой стиль. И в нем мое обаяние и моя сила! В нашем ремесле, Гораций, нельзя останавливаться ни перед каким препятствием. Там, где кончаются среди очевидного, надо обязательно домысливать. У настоящего сыщика домыслы всегда превращаются в истину!

— Я вижу... Хорошо, так где документы?

— Гораций, и вы не предложите мне оставаться на вашем континенте до окончания следствия?

Его лицо в красных прожилках становится еще краснее.

— Что за идея?

— Я битый калач, много знаю, поэтому в некоторых случаях страхую себя. Мы сделаем так. Наш самолет вылетает из аэропорта «Кеннеди» в одиннадцать вечера. Приходите нас проводить! Вы подниметесь на борт самолета авиакомпании «Air France», который по международным правилам считается территорией моей родины. Но и там я закончу свой рассказ только после того, как пристегнусь ремнем к креслу. О'кей?

Он строит гримасу.

— О'кэй! Но, может, и моего слова было бы достаточно?

— И еще. Я буду безмерно счастлив, если вместе с вами на борт самолета поднимется сотрудник французского посольства — мой кузен Лионель. Что вы хотите, семейственность!

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

— О, Гораций! — обращаюсь я к американцу, стоящему около моего кресла в салоне самолета. — Не могли бы вы положить этот пакет в багажник над головой? Я купил для своей маман кленовый сироп — она обожает его, и пневмоавтомат для своего приемного сына, который непременно станет гангстером.

Американский супер-флик соглашается выполнить мою просьбу. Но в этот момент наш часовой механизм — Маркиз издает свое очередное «Кукареку!», — и мой американский коллега от неожиданности роняет пакет.

— Спасибо! — благодарю я его. — Ничего страшного! Что поделаешь? Так вот, теперь о деле! Интересующие вас папки находятся в доме Мартини. Под картиной Магрит, изображающей засохшее дерево в виде шкафа, находится тайник. Крюк, поддерживающий картину, надо сначала потянуть на себя, а потом повернуть.

Он остолбенело смотрит на меня.

— Клянешься?

— Жизнью своей святой мамочки! — произношу я торжественно, подняв правую руку.

Он хватает ее и начинает трясти совсем по-братски.

— О'кэй! Спасибо за помощь, мистер шеф парижской полиции!

— Ну что вы, Гораций! Для меня это было огромным счастьем. Вам продолжать начатое! Успехов!

Он так торопливо покидает самолет, что даже не удосуживается посмотреть в сторону стюардессы, которая настолько неотразима, что я, кажется, остался бы с ней даже в охваченном пламенем помещении.

Прощаемся с кузеном. Он обнимает меня.

— Антуан, я был искренне рад познакомиться с тобой! Я возненавижу Матильду, — она так плохо говорила о тебе!

— Нельзя, кузен! Это ведь твоя теща!

Он уходит.

И в это время в салоне в сопровождении стюарда, появляется еще один пассажир: старик преклонных лет, настоящий двойник Энштейна. Такой же плешивый лоб, длинные седые волосы торчат короной вокруг головы, крупный нос с нахлобученными очками, большие сталинские усы. Перемещается он, опираясь на трость.

Стюард усаживает его в моем ряду через несколько кресел от меня. Старику предлагают шампанское, апельсиновый сок, но он отказывается от одного и от другого, устраивается поудобнее и ждет взлета самолета, чтобы тут же уснуть.

Пино засыпает, не дождавшись взлета.

Я тоже погружаюсь в сон. Завтра будет Париж и моя любимая Фелиция!

Однако в голове крутятся фрагменты недавних событий в Калифорнии: жаркие объятия с несчастной Иви, мертвые отец Мишикуль и его служанка Грас, стрела, торчащая из глаза убийцы, брошенная меткой рукой моего ангела-хранителя малыша Руаи, истекающий кровью мексиканец в доме Мартини...

— Патрон! — врывается в мои воспоминания голос Александра-Бенуа. — Ты знаешь, что я только что заметил?

Конечно же, патрон не знает, и Берю сообщает потрясающую новость:

— Представляешь, мы забыли в Нью-Йорке Кати!

— Забыли?

— Да! Перед самой посадкой она пошла в туалет. А я заболтался с вами и забыл, как всегда, обо всем на свете!

Я начинаю соображать.

Пассажир не явился на посадку, а самолет тем не менее спокойно взлетел, несмотря на то, что багаж Кати уже был зарегистрирован. В таких случаях обычно разгружают багаж и с помощью пассажиров определяют его принадлежность, чтобы снять из рейса вещи неявившегося пассажира.

Конечно же, мне все понятно: это проделка американского флика Горация. Он решил оставить кого-нибудь из нашей группы в качестве заложника. Им оказалась забытая всеми Кати, летевшая во Францию с самыми серьезными намерениями. Люди Горация уладили все проблемы, — вот почему самолет взлетел без всяких полагающихся в подобных случаях формальностей.

— Баста! Забудь о ней! — советую я Александру-Бенуа. — Подумай только, что бы ты стал делать в Париже с этой американской старухой?

Он уже подумал об этом. Поэтому легко соглашается со мной и безмятежно засыпает.

Мягкий шум турбин самолета убаюкивает и меня.

И снится мне сон, как будто я снова на ранчо швейцарского ковбоя после пожара. Брожу по дымящимся еще руинам и натыкаюсь на тело старика Витольда Слазы. Чудо, — он не сгорел, не обуглился! Наоборот, он покрылся густым волосяным покровом и стал похож на доисторического человека из фильма «Борьба за огонь». Представляешь?

Просыпаюсь среди ночи. В салоне самолета полумрак. В иллюминаторы заглядывает голубоватая вечность, украшенная звездным крошевом. Словно привидение по проходу плывет стюардесса со стаканом воды на подносе для какого-то замученного бессонницей пассажира.

Неожиданно меня охватывает чувство эйфории. С чего бы это? После двух рюмок водки, которые я закусил бутербродом с икрой? Странно! Даже после московской отборной, которую я глотаю часто без закуски, такого подъема не бывает! Головокружение от успехов? Возможно. Ведь разгадать тайну Мартини Фузиту было совсем непросто! Никак не могу успокоить разыгравшееся чувство самодовольства. Действительно, радость, счастье так же докучливы и обременительны, как неудачи или недовольство собой!

Переключаюсь на храп спящего недалеко «Энштейна». Почему-то нахожусь под его гипнозом. Может быть, потому, что ночной полет между двумя материками самый фантастический в отличие от других полетов?

- Предчувствие открытия поднимает меня из кресла и ведет к старику. Я сажусь рядом с ним. Тот вздрагивает и просыпается: привычка всегда быть начеку.

— Не волнуйтесь, — успокаиваю я его. — Я всего лишь хочу сказать вам, что во время сна ваш парик слегка сместился.

«Энштейн» старается быть спокойным, но прерывистое дыхание выдает его настоящее состояние.

— Я хотел бы высказать несколько соображений по поводу вашей теории относительности. Какому множеству случайностей обязаны мы, что оказались вместе с вами на борту этого воздушного лайнера?! Какая странная круговерть наших с вами судеб! Не так ли, Витольд Слаза? Я возвращаюсь, вы убегаете. Мы бок о бок вместе с вами! Никто не поверит мне, если я однажды решусь кому-нибудь рассказать о таком невероятном стечении обстоятельств. Но самые интересные истории это те, в которые с трудом верится.

Не стану скрывать, для меня очень странно видеть вас живым. После того, как вы бросили меня одного ночью на пыльной дороге в пустыне, я вернулся к вам на ранчо, чтобы отомстить за такой неджентльменский поступок. Рядом со сгоревшим ранчо я увидел ваш старый «джип», но я заметил и следы еще одного автомобиля, ведущие только в одну сторону — от ранчо. Я сделал вывод, что никто не расправлялся с вами и не поджигал ваше ранчо. Это сделали вы сами! Вы сделали все, чтобы поверили в вашу смерть. И сделали очень талантливо! Вы умерли, чтобы начать новую жизнь!

Отчаянный вы человек, старый разбойник Витольд Слаза! В такие годы начинать все с самого начала! Браво! Я обожаю подобных вам людей, готовых идти до конца. Знаете, что я сделаю, Витольд? Я сейчас вернусь на свое место и забуду вас. Я не хочу ничего знать о ваших планах на будущее, о ваших новых земных маршрутах, Я очень хочу, чтобы наши пути больше никогда не соприкасались, Я желаю вам счастья! И ради всех святых, поправьте этот гадкий парик, вы в нем похожи на клоуна!

Когда я возвращаюсь на свое место, проснувшийся Пино спрашивает меня:

— Ты знаешь того пассажира?

— Нет. Старый подагрик попросил у меня сигарету.

* * *

То, что я хочу еще рассказать тебе, произошло год назад.

Однажды во время очередного совещания секретарша доложила мне, что в приемной меня ждет какая-то дама со своим малышом.

Я, конечно же, решил, что речь идет о Фелиции и о Туане. Боясь всяких неожиданностей, я, прервав совещание, устремился в приемную. Догадайся, кого я там увидел? Нет, ты никогда не догадаешься! Я скажу тебе это сам, — не расходуй зря свое серое вещество.

Малыш Руаи и дочь индейца Бизона-Буре, разодетые, как монархи, ждали меня в креслах приемной!

Я онемел.

— Вам плохо, Мартьен?

Крик малыша вернул меня к действительности.

— Да, это я. Прибыли мы вместе. Мы всегда теперь вместе, Мартьен. Мне нужен был помощник, чтобы довести до конца дело со скамейкой. Эта милашка помогла мне. Мы довольно прилично заработали тогда! После этого решили и дальше работать вместе! Я подаю идеи, она соображает, как провернуть их с наибольшей выгодой. В Париж мы прибыли по делам! Вот и решили не пропустить такую счастливую возможность — встретиться с вами, Мартьен.

Примечания

1

Идиоты — среди нас.

2

Надписи на стенах.

3

Пригород Лос-Анжелеса.

4

Мой Бог! (англ.)

5

Французские парни (англ.).

6

Как вас зовут? (англ.)

7

Вы карлик? (англ.)

8

Это я, Сан-Антонио. Не знаю, почему так прозвал меня наш водитель дошкольного возраста.

9

Пустыня (англ.).

10

Дерзкий, смелый, отважный (англ.).

11

От французского «Qui» (да!).

12

Пиренейская дева — святая Дева Бенадет, которой в 1858 году явилось видение Марии в окрестностях города Лурд. Церковь, построенная в 1876 году, является местом паломничества.

13

Бурная радость мулатки объяснима. На французском жаргоне выражение «пить кофе» означает заниматься любовью.

Content

Дар Фредерик В Калифорнию за наследством

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Примечания