Джейн Корри

Я отвернулась

Памяти моей мамы: самой сердечной, самой доброй бабушки из всех.

А также моему мужу, детям и внукам — и моей веселой озорной компании подруг, недавно ставших бабушками.

И наконец, мои крепкие объятия Дорис — нашей горячо любимой бабушке, которая жила с нами все те годы. Нам с сестрой приходилось называть ее по имени, так как она считала, что обращение «бабушка» ее старит!

Серия «Психологический триллер»

Jane Corry

I LOOKED AWAY

Original English language edition first published by Penguin Books Ltd, London

Перевод с английского А. Воронцова

Компьютерный дизайн В. Воронина

Печатается с разрешения Penguin Books Ltd. и литературного агентства Andrew Nurnberg.

© Jane Corry, 1982

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

Не стоит спешить.

Но, замешкавшись, я стану движущейся мишенью.

Каждой клеткой тела я боюсь внезапно почувствовать чью-то руку на плече. Рывок за запястье.

Машины проезжают мимо. Слишком близко к обочине и медленно, словно сверяясь с дорожными знаками. Я застываю в ужасе. Вдруг они кого-то ищут?

Иду дальше. Сажусь на мокрый асфальт.

«Пожалуйста, помогите! — молю. — Дайте поесть!»

Возможно, мой живот ненадолго наполнится. Но что дальше?

Вы бросите меня на улице?

Бен Вествуд, поэт и автор книги «Стихи беглеца».

ДЕЙЛИ ТЕЛЕГРАФ

РЕБЕНОК ПОГИБ В РЕЗУЛЬТАТЕ «ТРАГИЧЕСКОГО ПРОИСШЕСТВИЯ»

Маленький мальчик погиб в «трагическом происшествии», как описывает это полиция.

Никаких подробностей пока не сообщается.

Пролог

Элли

Оксфордшир

Суббота семнадцатого августа две тысячи девятнадцатого года. Дата, которая навсегда высечена у меня на сердце, хотя я и не знаю времени с точностью до минуты. Сейчас это просто знойный летний день, как и предсказали синоптики. У нас с Роджером впереди вся оставшаяся жизнь. Так сказала семейный консультант, когда мы выходили из ее кабинета. Вы согласились позволить себе начать все заново. С чистого листа. Не оглядывайтесь назад.

Я и пытаюсь следовать ее совету, но не могу не обращать внимания на невидимый шрам, который всегда со мной. Постоянная ноющая боль внутри.

«Занять себя чем-то» помогает. Вот почему я шагаю в город в новых бирюзовых босоножках с золотистой отделкой — они мне нравятся — чтобы купить любимый «волшебный» увлажняющий крем. Я не пытаюсь состязаться с сетевым сообществом «Гламурные бабушки», но получаю настоящее удовольствие, когда люди удивляются: «Что? У вас четырехлетний внук? Вы выглядите слишком молодо для этого». В свои сорок девять я наконец-то чувствую себя комфортно по сравнению с тем временем, когда была неуклюжим подростком. Теперь у меня есть семья и собственные интересы, а также волонтерская работа при тюрьме. Это не дает бездельничать. Помогает отвлечься от прошлого.

— «Большая проблема», свежий номер! — зазывает покупателей женщина, сидящая на тротуаре у магазина «Бутс» [1]. Голосом, исполненным надежды, но без просящей интонации, свойственной прочим бездомным, встречающимся в округе. Я регулярно покупаю у нее журналы, несмотря на то что она иногда кажется грубоватой, хотя на самом деле довольно мила.

Она появилась на нашей главной улице года полтора назад в своих фиолетовых «хипстерских» штанах (того фасона, что пузырятся по бокам и сужаются к лодыжкам), с вытатуированными на шее серебряными и золотыми звездами, в мешковатой темно-синей ветровке, с серьгами-затычками, бритой головой и обветренным лицом, на котором читалось от сорока и больше лет. Увидев ее несколько раз, я стала оставлять ей на еду немного лишних денег, которые она быстро прятала в один из объемистых карманов. «Пасиб», — всегда коротко благодарила женщина. Потом потирала ладони одна о другую, словно счищала с них невидимую грязь, оставшуюся после денег. Еще у нее была привычка тихонько напевать, хотя разобрать мелодию удавалось с трудом.

Однажды я спросила, давно ли она бездомная. «Время от времени», — ответила она неопределенно. Это положило начало коротким беседам, которые мы вели всякий раз, когда я покупала журнал. Однажды она даже рассказала, что ее зовут Джо (хотя произнесла она это, заставив меня заподозрить, что при рождении ей дали другое имя) и что она «не заморачивалась учебой» в детстве. («Но имейте в виду, я очень много читала в тюрьме», — добавила она.) Я задумалась: интересно, за что она сидела, но не стала спрашивать. В другой раз мы с увлечением поспорили, способны ли новые правительственные инициативы по борьбе с бродяжничеством действительно помочь людям на улицах.

Когда погода портилась, я беспокоилась о ней и даже пыталась подыскать место для ночлега — хотя из этого ничего не вышло. Возможно, я приняла ее чересчур близко к сердцу, но такова уж моя натура — помогать. Плохо, что в наши дни все еще существуют люди без еды и крыши над головой. Но несколько месяцев назад, когда старые подозрения насчет Роджера вновь обрели почву, я увидела, как вдрызг пьяная Джо шатаясь выходит из паба. Меня не расстроила пустая трата моих денег, скорее обидела мысль, что меня водят за нос. И конечно, я не одобряю алкоголь. Не с моим прошлым.

С тех пор, признаться, я стараюсь ее избегать — иногда перехожу на другую сторону улицы и притворяюсь, что не замечаю Джо. Но именно сегодняшним знойным августовским утром я почему-то чувствую, что надо остановиться.

— Спасибо, — говорит она, глядя в свою грязную ладонь. Это точная сумма за журнал. От ее разочарования мне становится неловко. Есть в этой тощей бритоголовой женщине с квадратной челюстью что-то придающее ей одновременно и уязвимый, и суровый вид. Я ловлю себя на том, что лезу в сумку за дополнительными деньгами.

А потом я вижу ее. Кэрол.

Какое-то мгновение стою, замерев на месте и вглядываясь в женщину, чуть не разрушившую мою семью. Я не из тех, кто много ругается, но с удовольствием прокляла бы эти стройные загорелые ноги в тонких колготках и кремовых туфлях на шпильках, бесстыже выставленные напоказ. Короткое платье с пояском (гораздо более стильное, чем мои летние джинсы) подчеркивает тонкую талию так, что я удивляюсь: ест ли эта женщина вообще. Сама я могу набрать четыре фунта, просто посмотрев на шоколадный батончик.

Я отмечаю, что руки Кэрол обнажены — она моложе меня и ей нет необходимости прикрывать некоторую дряблость, подкравшуюся ко мне несколько лет назад, ближе к сорока пяти. У моей соперницы длинные темные волосы (вьющиеся, а не безжизненно-прямые и мышиного цвета, как мои), которые якобы естественным образом струятся ниже плеч, но я точно знаю, что каждую среду она делает горячую укладку. Одна моя подруга ходит в ту же парикмахерскую. Наш средних размеров дремотный оксфордширский городок — всего двадцать минут неспешной ходьбы до центра — того сорта, где все всё обо всех знают. Господи, вот бы никогда не видеть этого места. Или эту женщину.

Кэрол идет вдоль главной улицы прямо ко мне, уверенным шагом, темно-синяя сумочка болтается на плече. Темные солнцезащитные очки вздернуты на макушку, скорее с целью продемонстрировать дизайнерский бренд, нежели с какой-либо практической. На губах яркая кораллово-оранжевая помада. Того же оттенка, что я нашла на рубашке Роджера сразу после Рождества. «Он мой!» — словно прокричало мне это пятно.

Сама я предпочитаю безопасные спокойные оттенки. Либо полупрозрачный блеск для губ, либо — в особых случаях — бледно-персиковый. Только вот что толку с этой «безопасности»?

От одного вида этой женщины у меня подкашиваются колени. Я взмахиваю руками, чтобы удержаться на ногах, и роняю сумку. Монеты звенят по тротуару. Что она здесь делает? В последний раз, когда я проходила мимо симпатичного кирпично-каменного коттеджа с жимолостью вокруг двери, там висела табличка «Продано». Роджер поклялся, что Кэрол вернулась в Лондон. Однако вот она — идет прямо на меня.

«Это помада Кэрол, — признался муж, когда я приперла его к стенке, размахивая рубашкой. — Прости, Элли. У нас с ней всё по-настоящему. Мы уже внесли депозит за совместное жилье в Клэпхеме. — Он застонал, будто от боли. — Дело в том, что я люблю ее».

Нет! Он не может так поступить! Я не допущу этого! Конечно, у Роджера и раньше случались интрижки, но он никогда не употреблял в связи с ними слово «любовь». Оно принадлежит только нам! Нашей семье.

Я схватила его за лацканы, притягивая к себе. Муж по-прежнему носил коричневые твидовые пиджаки даже дома, как во времена, когда читал лекции.

«Как ты можешь пускать псу под хвост двадцать восемь лет брака? — рыдала я. — Я думала, что мы состаримся вместе! А как же дети?»

«Ради всего святого, не надо, Элли, — ответил он, отстраняя меня, словно не мог вынести моего прикосновения. — Дети уже взрослые».

Но детям в любом возрасте нужны оба родителя. Кому, как не мне, это знать?

Страх сменился гневом. «А как же тогда Джош? — выпалила я. — Ты что, действительно хочешь, чтобы мы сказали ему, что дедушка бросил нас ради другой женщины? Что он подумает о тебе, когда вырастет?»

Роджер пожал плечами. «Для него я никуда не денусь. Кэрол любит детей. Всегда их хотела. Она не станет возражать, если он будет приезжать на выходные».

«Ты не можешь так поступать! Я не позволю!»

Он отступил еще на шаг, глядя на меня как на чужую. «Давай посмотрим правде в глаза, Элли. С тех пор как я узнал, что ты сделала, просто не могу смотреть на тебя как раньше. И мы не настолько старые, чтобы не начать все заново. В общем… — Казалось, он колеблется. — Я хочу развестись».

Оставалось только одно. Много лет назад я пообещала, что больше так не буду. Но старые привычки неискоренимы. На удачу, кухонные ножницы оказались под рукой.

«Господи, Элли! — закричал он, хватая кухонное полотенце, чтобы зажать кровоточащую рану на моем запястье. — Что ты творишь?»

Мне внезапно почудился голос мачехи.

«Да что с тобой не так, Элли?»

Я не могу вспоминать об этом без содрогания.

После того как меня зашили в Рэдклиффе, Роджер сказал (с тоскливым выражением на лице), что он поразмыслил и, возможно, я права. Он не может рушить нашу семью. Он останется. Будет ходить в семейную консультацию, если я твердо пообещаю никогда больше не причинять себе вреда. Он уже поговорил с Кэрол, и она «приняла это».

— Ага, вот вы куда закатились!

Голос продавщицы газет ворвался в воспоминания, возвращая меня в настоящее. Она сидит на корточках возле моих ног, собирая разбросанные по тротуару монеты. — Вот, все здесь! Не сомневайтесь!

Смутившись, я наклоняюсь и протягиваю руку, чтобы принять от нее горсть мелочи. Потом замечаю краем глаза кремовые туфельки. Ощущаю навязчивый тошнотворный аромат духов. Над ухом раздается голос Кэрол. Достаточно тихий, чтобы только я могла его слышать. У нее тоненький тембр маленькой девочки — из тех, что так раздражают взрослых женщин и на которые, однако, постоянно западают некоторые мужчины.

— Я думаю, вы должны знать, что мы все равно встречаемся, — шипит она.

Сердце колотится, когда я поднимаю на нее взгляд.

— Роджер хочет, чтобы его семьей была я! Кстати, вашему внуку понравился новый домик для игр?

Откуда она об этом узнала? Роджер купил его в подарок Джошу и установил в нашем саду. Должно быть, муж виделся с Кэрол, не сказав об этом мне, и упомянул домик в разговоре. У меня пересыхает во рту. А может, она стояла рядом, когда муж его выбирал?

Меня тошнит от этой мысли. Вдруг персонал магазина подумал, что это она настоящая бабушка моего внука.

— Оставьте меня в покое! Вы лжете! — говорю я дрогнувшим голосом.

Она наклоняет голову набок, словно изучает меня.

— Да неужели? А я слышала, что именно вы занимаетесь этим всю жизнь. Кое-кто считает, что вам нельзя доверять детей…

Неужели Роджер предал меня? Или она узнала от кого-то другого? Возможно, видела где-то мое имя. Сохранились записи. Что делать, если все откроется?

— Как вы смеете… — пытаюсь я сказать, но слова застревают в горле. Прежде чем мне удается их выдавить, Кэрол исчезает на главной улице, растворившись в толпе покупателей с шикарными сумками.

— Я вернулась! — кричу я. Все еще дрожащими руками запираю за собой дверь и аккуратно кладу ключи в сине-белую чашу веджвудского фарфора на столике в прихожей, рядом со связкой Роджера, к которой прицеплен брелок «Дедушка» — подарок от дочери на прошлое Рождество. Мы стали чрезвычайно щепетильны в вопросах безопасности, когда в прошлом году по нашему району прокатилась волна грабежей со взломом, а на соседа даже напали. Однако сейчас меня больше тревожит встреча с Кэрол.

Кое-как мне удается заставить голос звучать нормально. Но во рту все пересохло от страха. Я иду к холодильнику, чтобы налить стакан «бузины сердечной» — травяного чая, который делаю сама каждое лето из растений в нашем саду. Богатые травами клумбы и обширные лужайки — одна из причин, по которой мы купили этот дом на окраине, прекрасный особняк времен королевы Анны, с бледно-лимонными наружными стенами, скользящими рамами и изящными дымоходами. Здесь есть и несколько деревьев, под которыми я посадила маки и незабудки в память о маме.

Вы никогда не повзрослеете достаточно, чтобы перестать нуждаться в матери. Даже спустя столько лет я по-прежнему вижу мысленным взором ее милое, заботливое, доброе лицо и ощущаю аромат роз от нежной кожи. До сих пор чувствую прикосновение ее щеки к своей. В ранних воспоминаниях я сижу рядом с ней на корточках в ее любимом саду, а она пропалывает клумбы, пока не устанет и не присядет рядом отдохнуть. Я гуляю с ней по проселочным дорогам. Это она научила меня названиям всех полевых цветов и кустарников. Мы собирали их и сушили между страниц детской энциклопедии «Британника», а потом доставали и делали гербарий, подписывали каждую страницу, сверяясь с моей изрядно потрепанной книгой о дикорастущих растениях.

Больше всего мама любила незабудки. Моим же фаворитом была коровья петрушка, также известная как «кружево королевы Анны». Однажды я тронула пальцами нежный белый цветок и расплакалась, когда он распался в моих руках на лепестки. «Все в порядке, — сказала мама. — Здесь полно других, которые можно собрать». Это одно из немногих сохранившихся у меня воспоминаний о детстве, так что я цепко держусь за него и боюсь потерять. Как бы она любила своих внуков! Наверняка обожала бы Джоша…

— Я выйду через несколько минут! — отзывается Роджер из кабинета.

Радио надрывается на кухне, советуя, как правильно готовить идеальное сырное суфле. Я всегда оставляю радио включенным, даже когда выхожу из дома. Его бормотание успокаивает, за исключением новостей, из-за которых я сразу перехожу на другой канал. Мне и без них хватает волнений.

Над двойной керамической раковиной я мою руки любимым лавандовым мылом и ставлю чайник на плиту. А мысли все крутятся в голове. Говорить ли Роджеру, что я видела Кэрол в центре — хотя он и уверял, что она переехала? Ужасно хочется сказать. Но в семейной консультации советовали не выдвигать никаких обвинений. Нужно вести себя, как будто я доверяю мужу. Я даже притворилась обрадованной, когда он в прошлом месяце ни с того ни с сего подарил мне серебряный браслет. Неужели он и вправду решил, что подарок может искупить грехи?

«Папа вел себя отвратительно, но он раскаивается, — заявила дочь, когда все выплыло наружу. — Неужели ты не можешь его простить? Я не хочу быть девочкой из семьи, в которой родители не разговаривают. Мои подруги постоянно твердят, что мы счастливые. И Джош так сильно любит вас обоих».

Джош! Вот истинная причина моего терпения. Я не могу поверить, что моему единственному внуку уже четыре года — даже почти пять. Теперь невозможно представить жизнь без него. «Буля!» — возбужденно кричит он, когда приходит в гости. Обычно он зовет меня так, потому что ленится выговаривать «бабуля», и это прозвище ко мне прилипло. Официально «день Джоша» — понедельник, тогда я присматриваю за ним, пока дочь работает. А просто так я вижу своего драгоценного внука каждый день. И только попробуйте мне запретить! С той самой минуты, как впервые взяла его на руки, — я словно таю. Такой сильный прилив чувств даже меня удивил. Это было — осмелюсь заметить — даже сильнее любви к собственным только что родившимся детям. Как такое могло случиться?

Когда Джош стал постарше, я еще больше опьянела от счастья. В мире нет ничего дороже его слюнявых детских поцелуев; мягких, пухлых, теплых рук вокруг моей шеи; радостного изумления на его лице, когда мы дуем на одуванчики или протаптываем дорожку в снегу; его невероятной серьезности, когда он произносит сложенные из кубиков слова (М… А… М… А…) или помогает печь хрустящие шоколадные пирожные, стоя на своем специальном маленьком табурете в нашей кухне.

Но любимое развлечение Джоша — стоящая теперь на туалетном столике швейцарская музыкальная шкатулка, подаренная мне мамой. После ее смерти эта вещь утешала меня, давая ощущение, что мама по-прежнему рядом. Это деревянный ящичек с вырезанным на крышке цветком. Нужно дважды повернуть ключ, а затем поднять крышку. «Закрой глаза!» — часто говорю я Джошу. Он моментально зажмуривается с полнейшим доверием, которое есть только у детей. Звуки «Эдельвейса» наполняют воздух. А затем я говорю: «Открывай!» — и его глаза всегда полны удивления.

«Магия, буль!»

Мой внук сделал так, что жизнь снова стоит того, чтобы жить. И я не позволю Роджеру или бесхозной разведенке вроде Кэрол разрушить его судьбу так же, как мачеха сломала мою.

«Ты всегда можешь приехать сюда, мам, если тебе нужно время подумать», — предложил мне сын по скайпу, когда я рассказала ему о последнем романе Роджера. «Сюда» — означало в Австралию; самое далекое место, куда он смог сбежать от отца, чьи «похождения», как выразился ребенок, «вызывают тошноту». Но идея расстаться с единственным внуком на недели, а быть может, и на месяцы, казалась невыносимой.

Так же как и вероятность разделить заботу о нем с другой женщиной.

Разве я могу позволить Джошу расти, называя Кэрол бабушкой? Она была бы «гламурной» бабушкой, а я — маленькой, серой, невзрачной мышкой. Она засыпала бы Джоша подарками, чтобы завоевать его любовь. Я почти вижу, как она ведет его в зоопарк или в цирк. Он мог бы — и при одной этой мысли я вздрагиваю от боли — вырасти и любить ее больше, чем меня.

— Привет. — Муж выходит из кабинета и прикасается своими губами к моим. Я стараюсь не думать, что этот рот недавно целовал Кэрол. Эти руки ласкали сокровенные части ее тела. Этот голос говорил, как любит ее. Возможно, это происходит до сих пор. Но я решила, что ничего не имеет значения, раз он решил остаться с семьей.

— Привет. — Я отступаю на шаг, ощущая себя второстепенным персонажем пьесы. В общем-то, Роджер смотрелся бы неплохо в главной роли, и не только потому, что его реплики такие веские. Он красивый мужчина, мой муж. Волосы по-прежнему густые, несмотря на возраст (шестьдесят пять лет). Доброжелательная вальяжность того рода, который проистекает от общения со стайками очаровательных студенток на протяжении долгих лет. Потребность в слушателях и природный дар смешить людей, хотя обычно он приберегает его для публики, а не растрачивает на меня. Рост шесть футов три дюйма, представительная фигура и умение держаться с достоинством в униформе лондонских окрестностей — легких бежевых брюках и рубашке с открытым воротом. Сегодня слишком жарко для твидового пиджака.

— Ну что, хорошо провела время в городе? — интересуется он.

Я почти нарушаю зарок не упоминать Кэрол, но вовремя останавливаюсь.

— Да, спасибо. — Наша сдержанная вежливость кажется неестественной, но, по крайней мере, это лучше прежних ссор. — Чем занимался? — спрашиваю я.

В нормальных отношениях это обычный вопрос, но после измены я слишком хорошо усвоила, что все сказанное, увиденное по телевизору или прочитанное в газетах наполняется новым смыслом. Так что мое «Чем занимался?» легко можно воспринять как: «С кем переспал сегодня?»

— Да так, мастерил кое-что, — отвечает он. — Я не в восторге от проводов к колонкам в кабинете, поэтому купил кабели потоньше, которые не будут так навязчиво бросаться в глаза.

Роджер всегда был практичным человеком. Это одна из черт характера, которые привлекли меня, когда мы встретились много лет назад. Если он умеет чинить вещи, мелькнула мысль в моей наивной восемнадцатилетней голове, — тогда, быть может, он сумеет «исправить» и меня?

— А еще заходили новые соседи — сказать, что переустраивают сад. Хотели убедиться, что нас это не беспокоит. Мы разговорились, и они пригласили меня выпить кофе, но тут позвонила Эми. Там у нее какая-то запарка по работе, и она спрашивала, можем ли мы взять Джоша на пару часов.

О да! Внезапно день стал намного лучше. Когда наша дочь объявила, что они с мужем решили переехать из Лондона поближе к нам, я почувствовала небывалый всплеск любви и благодарности. Видимо, я создана для выращивания внуков. У меня есть «работа», но, если честно, я рассматриваю ее скорее как хобби. Изготовление странного мозаичного столика для ярмарки рукоделия в благотворительных целях вряд ли можно назвать полноценной занятостью. Так что когда детям требуется дополнительная пара рук — вот как сейчас, во время летних каникул перед тем, как Джош пойдет в «настоящую» школу, — они уверены, что я всегда на подхвате.

Есть что-то особенное в ребенке, который появился у вашего собственного ребенка. Кажется чудом, что дочь, которую я родила, теперь сама имеет малыша, частично сформированного из моих генов. Это будто связывает нас невидимой пуповиной.

Мой внук Джош не просто любит меня. Он доверяет. Он боготворит — а не указывает в покровительственной манере, которую обожают на себя напускать взрослые дети, что мне можно, а что нельзя. Он никогда не предаст меня, как поступил его дед (а возможно, продолжает так поступать до сих пор). И не менее важно, что он действительно мой шанс начать все заново. На этот раз выстроить правильную семью. Я не повторю ужасных ошибок, которые совершала раньше.

Стараясь выбросить Кэрол из головы, я прикидываю распорядок дня. Мы весело пообедаем втроем, и нам с Роджером не придется вести за столом вымученную вежливую беседу. По настоянию дочери я открою для Джоша бутылочку сока, «не содержащего сахара», не содержащего вообще ничего, а муж выпьет бокал белого вина. Я же не стану изменять своей обычной минеральной воде с ломтиком лимона. А после обеда мы поиграем в саду. Идеальный день.

И тут Роджер все портит.

— Я не буду обедать, если ты не возражаешь. Лучше продолжу переделывать провода.

— Ну ладно, — отвечаю я, помедлив и вспомнив советы консультанта. Пусть будет занятым. Выход на пенсию — это стресс, если предаваться безделью.

Он тянется к моей ладони и стискивает ее, как будто ищет подтверждения. А у меня стоят перед глазами те длинные волосы, длинные ноги. Я сжимаю руку мужа в ответ, но невидимая незаживающая рана внутри меня горит и ноет.

Снаружи хлопает автомобильная дверь. Маленькие ножки бегут по дорожке. Стучит дверной молоток. Раздается голос дочери:

— Джош, дождись маму!

Внук, одетый в красную футболку, которую я купила ему на прошлой неделе, прыгает в мои объятия. Ого! Он уже слишком тяжелый, чтобы держать его на руках, — но я держу, втягивая носом его запах. Джош — это доказательство того, что я все сделала правильно, сохранив свою небольшую семью.

— Бросай, буля! Бросай!

Мой внук в один прекрасный день выйдет играть в крикет за сборную Англии. Я уверена! У него удивительный глазомер и чувство мяча.

— Слишком высоко!

Я пробую еще раз.

Бум! Джош отбивает мяч пластиковой крикетной битой, привезенной из нашего весеннего внепланового мини-отпуска на островах Силли.

— Отлично!

— Еще! Еще!

Я смотрю на небо. Солнце скрылось за тучами. В воздухе духота, он ощущается тяжелым и плотным, стало быть, гроза неминуема.

— Только один разок!

Отбитый мяч свистит в воздухе над моей головой и улетает к дому.

— А ну, кто быстрей, буль!

Я нарочно отстаю, позволяя ему выиграть. И когда притормаживаю — замечаю Роджера через доходящее до пола французское окно кабинета. Что-то в его поведении кажется странным, я понимаю это даже с такого расстояния. Он с телефоном возле уха ходит взад-вперед по комнате, размахивая руками, словно с кем-то спорит. Он ведь говорил, что собирается чинить провода?

Подозрения шевелятся во мне неприятными холодными змеями. «Мы все равно встречаемся».

— Мяч у меня, буль!

Я совершенно не хочу ссориться с мужем на глазах внука.

— Давай проверим, как далеко ты сможешь его бросить, дорогой. Тренируйся пока, я вернусь через минуту.

Я иду к дому. Роджер теперь стоит спиной ко мне. Затем поворачивается боком. По его лицу текут слезы. И в тот же миг я все понимаю, хоть и не слышу его слов. Мой муж разговаривает с Кэрол. Он все равно тоскует по ней. Хочет уйти от нас. И все мои решения — это лишь попытка закрыть глаза на проблему.

В ярости я дергаю ручку окна. Заперто. Но муж вздрагивает от шума. На его лице появляется виноватое выражение. Он пытается скрыть его, однако уже слишком поздно.

Он шевелит губами, делая знаки, что это неотложный звонок. Да уж, не сомневаюсь. Но мне плевать.

— Открывай, ты, ублюдок! — кричу я. (Здесь следует добавить, что я обычно не произношу таких слов.)

А он опять поворачивается ко мне спиной!

Я снова дергаю ручку. На этот раз так сильно, что она едва не отрывается от створки. С неохотой, или мне так кажется, он кладет телефон в карман и открывает окно.

— Это она, да? — требую я ответа, врываясь внутрь.

— Ты о чем?

— Ты прекрасно знаешь, о чем я, черт побери! Дай мобильник.

Он инстинктивно прикрывает рукой карман:

— Не надо. Прошу!

Поздно. Я уже подскочила и выхватила телефон, и теперь лихорадочно пытаюсь посмотреть, с кем был последний разговор, но муж отбирает у меня трубку. Я выдергиваю телефон из его рук, и он снова отнимает его. Лицо мужа красное, глаза испуганные.

— Кэрол была с тобой, когда ты выбирал этот сраный игровой домик, да? — ору я. — Ну, давай! Признавайся!

Роджер колеблется. Всего секунду. Но этого достаточно.

— Все совсем не так, как… — неуверенно начинает он.

— Ах ты, сволочь! — кричу я. — Ты все равно этого не стоишь! Ты все разрушил. Все. Молодец, возьми с полки пирожок! Ступай к ней, она с радостью тебя примет. Но не думай, что у тебя останется и семья! Я позволю ей строить из себя бабушку только через мой труп!

И тут я вспоминаю. Джош! Где он? О господи. Как я могла оставить его без присмотра? Проклятый Роджер. С возрастающим чувством ужаса, от которого волоски на руках встают дыбом, я осознаю свою вину.

На лужайке пусто. Паника подступает к горлу, мешая дышать. Я пытаюсь рассуждать, пока несусь в дальний конец сада. Ребенку отсюда не выбраться, так? После рождения внука мы укрепили забор между нами и соседями. Джош не сможет перелезть через запертую на висячий замок боковую калитку, выходящую на дорогу. Она слишком высокая. Его нет на деревянной горке и качелях, которые мы купили ему к четвертому дню рождения. В игровом домике, может быть? Я бросаюсь туда и заглядываю внутрь. Стул и столик с книжкой-раскраской, наполовину изрисованной. Больше ничего. В беседке его тоже нет.

Бьют церковные часы.

И тут у меня замирает сердце. Когда люди так говорят, они подразумевают, что это просто оборот речи. Но мое сердце действительно перестает биться в момент, когда я заглядываю за игровой домик и вижу выломанную доску в заборе. Как такое могло случиться? Мы все проверяли на прошлой неделе. Теперь здесь щель. Достаточно большая, чтобы туда мог пролезть ребенок…

Я отрываю занозистые доски, царапая ладони, не чувствуя боли, пробивая путь на соседний участок. И в этот момент вспоминаю слова Роджера. «…Заходили новые соседи — сказать, что они переустраивают сад».

Здесь пруд. Большой пруд с причудливыми чашами для фонтанов в центре.

И на поверхности воды плавает маленькая красная футболка.

Часть первая

До происшествия

Незабудка (Myosotis sylvatica)

Синий полевой цветок.

История гласит, что когда-то давным-давно пара влюбленных устроила пикник на скале. Девушка заметила красивый синий цветок, растущий на краю. «Какая прелесть!» — воскликнула она.

Молодой человек тут же вскочил, чтобы сорвать его для нее, но потерял равновесие и упал. «Не забывай меня!» — успел он крикнуть, пока летел навстречу смерти.

История-напоминание — как будто мы нуждаемся в этом, — что любовь бывает смертельной.

Глава 1

Элли

Королевская тюрьма Лонгвэйд, Оксфордшир

Четыре месяца спустя

Я обвожу взглядом камеру. Голое помещение, если не считать покрытого пластиком стола, жесткого стула с прямой спинкой, картонной коробки для хранения одежды, двух узких коек и унитаза, чтобы делать свои дела после того, как двери камер запираются. Моя подушка твердая, как камень, потому что новая. Они всегда такие в начале срока. «Думаю, их специально делают жесткими, чтобы ты глаз не могла сомкнуть», — предположила моя сокамерница.

Сейчас ее нет. Так что я лежу на спине и размышляю о всякой всячине. Я потратила жизнь, пытаясь забыть прошлое. Но возможно, пришло время взглянуть в лицо фактам.

От этого может зависеть моя свобода.

Когда я вспоминаю детство — ту его часть до происшествия, — в основном в голову лезут всякие мелочи. Глупые, почти обыденные случаи. Только позднее я поняла, что они предвестники грядущих ужасов.

Взять хоть вареные яйца всмятку. Когда я впервые показывала своему внуку Джошу, как их правильно чистить, то слышала в голове голос мамы, так ясно, словно она стояла рядом со мной на нашей прежней кухне в зеленом пригороде с северной стороны Лондона.

— Легонько обстучи его сверху ложкой, — объясняла она. — А потом возьми нож и аккуратно срежь макушку.

— А разве яйцу от этого не больно? — спросила я.

Мама заключила меня в свои теплые объятия. Я до сих пор помню, как это прекрасно.

— Ах ты, глупышка! Это же не человек. Ты такая чувствительная, Элли! Что мне с тобой делать?

Она говорила это по-доброму. У меня не так уж много воспоминаний о матери, но она редко сердилась, за исключением одного случая.

Родители купили мне куклу. Кажется, на день рождения или на Рождество, потому что в те дни дети получали подарки только по особым случаям. Она была очень красивой, с фарфоровым лицом и желтыми кудрявыми волосами. Когда я ее перевернула, она произнесла: «Мама!» — таким душераздирающим голосом, что мне захотелось обнять ее и не отпускать никогда.

— Жаль, что она не настоящая, — сказала я. — А ты не можешь завести мне братика или сестричку, как мамы моих подруг?

— Нет, — ответила мама. И посмотрела на меня так, будто я ляпнула что-то очень грубое. — Я не могу.

Потом она взяла красивую голубую чашку, которую всегда любила, и швырнула в стену. Какую-то секунду мама стояла, разглядывая осколки на полу. А потом, не сказав ни слова, вышла из комнаты.

Опустившись на колени, чтобы собрать осколки фарфора, я расплакалась.

— Все в порядке, — успокаивал меня отец, помогая собирать черепки. — Маме просто надо немного полежать. Она почувствует себя лучше, когда отдохнет. Давай я сам закончу, а то ты порежешься.

Морщины на лбу отца показались мне похожими на кусок гофрированного картона, которым он воспользовался, чтобы замести осколки.

— Извини, Элли, — сказала мама, когда наконец вышла из своей комнаты. — Я просто очень устала, вот и срываюсь. Иногда я чувствую себя такой разбитой, хоть на стену лезь.

Даже сейчас я слышу в голове свои детские рассуждения. Сорваться — это значит откуда-то упасть. Как яблоко с ветки? Я представляла, как мама лезет на стену, срывается и разбивается вдребезги, как красивая голубая чашка. Может, трещины на тротуарах возникают оттого, что кто-то лез на стену и сорвался на асфальт? Мама однажды сказала, что наступить на такую трещину — плохая примета. И мы должны на всякий случай переступать через каждую. Но рассказывать об этом никому не надо, иначе люди подумают, что мы дураки.

Меня стали преследовать ночные кошмары. «Ш-ш-ш, — успокаивал отец, заходя в мою комнату, когда мама снова чувствовала себя нехорошо. — Все в порядке». Но я понимала, что он лжет, потому что его лоб снова напоминал гофрированный картон.

Вскоре из-за усталости мама больше не смогла провожать меня до школы. Так что отец взял это на себя. Он шел слишком быстро по сравнению со мной, но нам приходилось спешить, чтобы он успел вовремя вернуться и открыть магазин канцтоваров. Он принадлежал семье мамы в течение долгих лет, и папа принял бразды правления после того, как скончался дедушка. Однако, несмотря на спешку, однажды мы остановились у дерева с трухлявой серединой.

— Смотри, — сказал отец с ноткой удивления в голосе. — Видишь вон те грибы у подножия? Никогда их не трогай. Они могут быть ядовитыми.

Мне тут же захотелось потрогать. Вдруг они на самом деле волшебные и могут сделать так, чтобы мама перестала уставать?

Иногда, если отцу нужно было присматривать за мамой, из школы меня забирала наша соседка мисс Гринуэй. От нее пахло тальком, и у нее были красивые желтые волосы, как у девушки на моем флаконе с шампунем. Она всегда говорила «туалет» вместо «уборная», когда спрашивала, не нужно ли мне туда, а когда однажды взяла меня к себе домой «на чашку чая», я заметила, что она держит нож и вилку в манере, которую мама называла «простой», что бы это ни означало.

— Да без проблем, — всегда говорила мисс Гринуэй отцу, когда приводила меня домой. Я сразу бежала к матери в затемненную полосатыми синими занавесками спальню и сообщала, как у меня прошел день. Иногда мама выслушивала мои рассказы о новой лучшей подруге в школе — кажется, те постоянно менялись. Но часто она переворачивалась на другой бок и передвигала подушку, как будто я ее раздражала, и говорила:

— Приходи попозже.

Когда подошел мой шестой день рождения, мне не разрешили устроить вечеринку с друзьями, потому что «мама не вполне здорова».

— А можно устроить только для меня? — спросила я отца.

Он странно улыбнулся.

— Это было бы неправильно. Не при данных обстоятельствах.

Что бы это значило?

Позже, когда новые друзья спрашивали, как долго моя мама болела, я затруднялась с ответом. Иногда казалось, что несколько месяцев. Иногда — лет. Я думаю, прошло еще одно Рождество, поскольку помню, что впервые в жизни не нашла в чулке подарок.

— Ты уже большая девочка, — сказал отец.

При чем тут возраст? Как это связано?

Однажды, когда вместо отца меня встретила после школы мисс Гринуэй, я заметила, что у нее красные глаза. И тальком от нее в этот раз не пахло.

— Твой отец сказал, что ты немного побудешь у нас, — сообщила она.

— Почему? Зачем? — спрашивала я всю дорогу, пока она вела меня к своему дому, крепко держа за руку мягкой ладонью.

Но вместо ответа она лишь сильней стискивала мою руку.

Мне не понравился дом мисс Гринуэй. Он был размером с наш, но темнее, потому что «электричество дорогое». Она жила со своей матерью, миссис Гринуэй, которая орала: «Говори громче!», стоило мне что-то сказать. В ванной комнате на подоконнике стоял флакон с надписью «Освежитель воздуха», на котором были нарисованы бело-розовые цветы. Из любопытства я надавила на крышку и расчихалась: из него вырвалась вонючая струя. Я выскочила и захлопнула за собой дверь, на случай, если эта дрянь ядовитая.

К чаю был пирог по-пастушьи.

— Твой отец сказал, что ты такое любишь, — заметила соседка, ставя передо мной тарелку.

Слой картофеля сверху был комковатым, однако я все съела, потому что не хотела показаться невежливой.

— Вкусно, дорогая? — спросила соседка. Ее высокий голос при этом и вовсе сорвался на писк. Это напомнило мне о котятах, которых наша учительница приносила в школу в прошлом семестре — вдруг кто-нибудь из нас захочет взять одного. (Мне бы не разрешили, потому что у нас «и без того достаточно забот».) — Ты уверена, что наелась? Смотри, я сделала тебе желе на десерт, хотя оно немного не застыло с одного бока. — Ее лицо погрустнело. — Боюсь, я совсем не привыкла готовить для детей.

Это не было похоже на желе с кусочками мандарина внутри, которое обычно готовила моя мать, но я съела его из вежливости, как и пастуший пирог.

Потом мы сидели в комнате, которую она называла «залом». А я гадала — где же тогда гостиная?

— Мы с мамой обычно читаем после чая, — сказала я мисс Гринуэй.

— У нас нет детских книг, но ты можешь полистать это, если хочешь. — Она протянула мне журнал. — Это последний номер «Женского царства». Смотри — тут принц Чарльз на обложке. Ему давно пора жениться, тебе не кажется?

По счастью, она не ожидала ответа на этот специфический вопрос, а просто уселась на диван, забравшись с ногами, и смотрела, как я переворачиваю страницы. Я никогда не видела, чтобы мама читала подобное. Отец всегда говорил, что она «книжный червь».

На каминной полке стояли латунные часы. Они тикали размеренно и шумно. Мать мисс Гринуэй, вязавшая в кресле у очага, косилась на нас.

— Когда этот ребенок уйдет домой? — спросила она громко, как будто меня там не было.

Я и сама задавалась этим вопросом.

— Мама! Мы должны дождаться ее отца! — Мисс Гринуэй похлопала по дивану рядом с собой. — Уже пора включать телевизор. Элли, хочешь посмотреть с нами новости?

Она произнесла слово «новости» так, что оно прозвучало скорей как «нувости». Дома мы обычно слушали радио.

На экране появился очень серьезный человек, рассказывающий о войне, которая идет в месте под названием В Ет Нам. Там показывали ужасные фотографии раненых детей.

— Говори громче, ты! — потребовала старая миссис Гринуэй, потрясая клюкой перед экраном.

— Я устала повторять, мама. — Голос мисс Гринуэй был другим. Более чеканным. — Тебе нужно проверить слух.

Наконец раздался стук в дверь. Соседка вскочила с места, словно ждала этого, а не смотрела телевизор. Я заметила, что ее мать кинула на меня такой взгляд, словно меня жалеет. Голос отца послышался возле входной двери. Приглушенный. Низкий. Затем он приблизился.

— Элли?

Казалось, он разговаривает с бордовыми завитушками на ковре, а не со мной.

— Твоя мать хочет тебя видеть.

Я кинулась надевать пальто, не попадая в рукава.

— Ей лучше? — спросила я.

Мисс Гринуэй кашлянула.

— Что он говорит? — рявкнула старуха. — Еще не умерла?

— Умерла? — повторила я. Это слово казалось противным на вкус. — Я не понимаю.

— Мама хочет с тобой попрощаться, — глухо сказал отец, как будто у него ком стоял в горле (я знала — это выражение означает, что там что-то застряло). Его рука в кожаной перчатке крепко сжимала мою, когда мы шли по дорожке к нашему дому.

Во всем этом не было никакого смысла.

— А куда она собралась? Она что, уезжает? А почему мы не можем с ней? А про кого спрашивала мать мисс Гринуэй?

Он лишь крепче сжимал мою руку. Было больно, но я не любила жаловаться.

В нашем доме горели все огни. Как будто намечалась вечеринка, на которую никто не пришел, за исключением незнакомой женщины. Она была одета в униформу медсестры, точно такую же, что лежала в моем кукольном комоде.

— Ваша жена спрашивала, где она. — Женщина схватила меня за руку и потащила вверх по лестнице. — Быстрей, пока не слишком поздно.

Медсестра втолкнула меня в родительскую спальню. Вся обстановка была прежней. Туалетный столик под окном, за которым рос раскидистый ясень. Высокий деревянный шкаф, рисунок древесины на нем напоминал морды (одна похожая на льва). Мамины пушистые розовые тапочки возле кровати. Но пожелтевшее лицо, глядящее в потолок, не принадлежало маме, было чужим. Как и худая грудь, из которой доносился странный звук, когда она поднималась и опускалась. Чьи черные глаза смотрят на меня? Чья тонкая рука потянулась ко мне, прежде чем упасть на простыню?

— Подойди, — прошептала она. — Приляг рядом со мной.

Когда я была маленькой, обожала залезать в постель к родителям воскресным утром. Мы втроем играли в слова и рассказывали истории. Но потом отец сказал, что я уже слишком большая, и это прекратилось.

Какое-то время мне этого не хватало. Но теперь я пришла в ужас от мысли, что надо лечь на кровать рядом с желтым телом, которое притворяется моей мамой.

— Что вы сделали с мамочкой? — захныкала я.

— Все в порядке, Элли, — прошептал отец. — Твоя мама выглядит по-другому, но внутри она та же самая. Приляг рядом, как она просит. Она хочет просто обнять тебя.

Я заставила себя повиноваться. Простыни оказались влажными. Мама стала поглаживать меня по руке. Ее пальцы были твердыми и костлявыми.

— Поцелуй меня, Элли! — пробормотала она.

Отец, сидевший на краю кровати, кивнул мне. Я прижалась к желтому телу и ткнулась губами в ее правую щеку. Она была очень холодной.

— Еще! — прошептала она.

Нет! Отбросив простыни, я кинулась прочь. Она испустила стон, как будто я сделала ей больно.

— Вернись! — закричал отец мне вслед.

Я сбежала по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, пронеслась мимо медсестры, выскочила в сад к кривой яблоне с потрескавшейся корой, под которой любила читать, и забралась на нее. Меня так трясло, что ветка, где я сидела, дрожала вместе со мной. Я никак не могла отдышаться.

— Элли?

Отец вышел из задней двери. Он подошел к моему дереву, остановился под ним и протянул ко мне руки. Я думала, что он сердится. Но его лицо теперь выглядело гладким под лунным светом, как будто наконец разгладились линии на гофрированном картоне.

— Можешь спускаться. Все кончено.

Он стоит надо мной с ремнем.

— Ты плохая девочка. Скажи, кто ты?

— Я плохая девочка, — повторяю я.

— Точно такая же, как твоя мать.

Я плотно сжимаю губы.

— Давай! — кричит отец. — Скажи это!

Но я молчу.

Удар ремня ощущается как ожог.

Глава 2

Джо

Бристоль

— Ты меня слышишь?

Вздрогнув, я просыпаюсь. Секунду или две стряхиваю остатки сна. Он бросается на меня со зверским лицом… Руки на моем горле… Ногти впиваются в кожу…

«Это мне снится, это не по-настоящему», — говорю я себе. Парень, который смотрит на меня сейчас сверху вниз, — не человек из моих кошмаров. Хотя тоже выглядит не слишком дружелюбно.

— Я сказал — тебе пора выходить. Мы приехали.

Я протираю глаза — смущенная, не выспавшаяся и потрясенная такой побудкой. Где я вообще? На секунду мне кажется, что этот человек — полицейский, но затем я понимаю, что на нем форма автобусной компании. И все равно мне страшно. Не знаю почему.

— Ладно, ладно. — Я заставляю себя подняться и шагаю в проход между креслами. Я все еще не могу перестать дрожать.

Снаружи я вижу вывеску: «Добро пожаловать! Автостанция города Бристоль». Я с облегчением вздыхаю. Я никогда не была в этом городе, но знаю, что он крупнее предыдущего. Здесь больше людей, подходящих мест для ночлега и уголков, где можно спрятаться. Полицейских здесь тоже полно, но их не волнуют люди вроде меня, если мы не создаем проблем. У них и без того хватает забот. Так что, если повезет, я смогу остаться незамеченной.

Я пробираюсь к выходу, подхватив свою стопку «Большой проблемы». Водитель автобуса зажимает нос ладонью. Что ж. Я знаю, что воняю. Попробовал бы он побыть бездомным. Он, вероятно, из тех, кто думает, что нам нравится так жить. Хотя надо заметить, что доля правды в этом есть.

— Давай пошевеливайся, — подгоняет водитель. — У некоторых из нас есть дом, и они туда торопятся.

Наверно, это здорово. Как бы мне хотелось, чтобы меня ждали где-нибудь. Там, где можно закрыть глаза и спать несколько дней напролет.

Здоровяк с бородой хватает меня за руку, когда я выскакиваю из автобуса. Я застываю на месте.

— Грабли свои убрал! — рявкаю я.

— Я просто пытался помочь вам спуститься по ступенькам, любезная. Взгляните. Вы обронили несколько журналов.

О нет. Кто-то уже наступил на верхний. И на тот, что под ним. Теперь я не смогу их продать.

— Позвольте я вам помогу. — Я смотрю на асфальт, пока бородач их собирает.

— Стало быть, торгуете «Большой проблемой»? [2] — спрашивает он с любопытством.

Я дрожу. Наплевать на журналы, говорю я себе. Беги отсюда, прежде чем появятся новые вопросы.

Я ныряю в толпу и перебегаю оживленную дорогу перед носом автобуса. Клаксон ревет, но я успела! Грудь болит, я несусь по одной улице, затем сворачиваю на другую, едва не запнувшись о разбитую бутылку на тротуаре. Где-то завывает сирена, пугая до полусмерти. Я оглядываюсь — не преследует ли меня кто-нибудь. Какая-то женщина таращится на меня; у нее бледное лицо и запавшие глаза. У меня ёкает сердце. А затем я понимаю, что это всего лишь манекен в витрине.

Браслет на руке съехал и теперь выглядывает из-под рукава. Я заталкиваю его обратно, чтобы спрятать от чужих глаз. Я думаю о журналах, которые мне пришлось оставить на земле. Экое расточительство. Эта партия обошлась в кругленькую сумму. Не все знают, что продавцы платят за них вперед.

Теперь я на другой улице, с граффити на стенах домов и грязных лавчонок, многие из которых заколочены досками. «Ювелирные изделия, скупка и продажа», — гласит одна вывеска.

За прилавком юноша с большой, похожей на гигантскую мятную таблетку серьгой в ухе копается в своем айпаде.

— Сколько дадите за это? — спрашиваю я нервно.

Он кидает на меня быстрый взгляд.

— Сперва надо как следует рассмотреть изделие, дорогуша.

Я задвинула браслет так высоко на руку, что с трудом стаскиваю его. Кажется, что вожусь целую вечность.

Я почти не дышу, пока он вертит украшение в руках, изучая маркировку на внутренней стороне, а затем подбрасывает на ладони, словно прикидывая вес.

— Тридцать фунтов, — говорит он наконец.

— Думаете, я вчера родилась? — усмехаюсь я, стараясь держаться тверже, чем себя чувствую. — Это серебро. Он стоит гораздо больше.

Его глаза сужаются:

— Откуда он у вас?

— Подарили.

— Ну да, конечно.

У меня пересыхает во рту:

— Это мое, и я хочу его продать. Честно.

Я запоздало сожалею, что заявилась сюда. Что, если он позвонит копам?

— И вы не хотите оставить его на память о былых временах? — Его голос полон сарказма. Он ближе наклоняется ко мне. Его грубая кожа покрыта оспинами, а изо рта воняет, как у собаки.

— Послушайте, дорогая. Ко мне постоянно приходят люди с подобными историями. Приходится быть осторожным. Так что я дам вам пятьдесят, и покончим на этом. По рукам?

У меня нет выбора.

— Наличными, — вяло прошу я.

Деньги появляются у меня в руках так быстро, что я понимаю: надо было настаивать на большей сумме. Однако прихожу в себя уже за дверью. Я оборачиваюсь, чтобы сказать, что изменила решение. Но он уже повесил табличку «Закрыто» и выключил свет. Этот ублюдок сразу понял цену, когда рассматривал браслет.

Я придерживаю банкноты в правом кармане, пока прохожу мимо толпы подростков на тротуаре. Какое-то время иду куда глаза глядят. Злой ветер пронизывает до костей. Некоторые улицы намного шикарней других. На одной полно заколоченных окон и мусорных баков. А на следующей огромные дома с припаркованными возле сверкающими автомобилями.

Я вижу неоновую вывеску круглосуточного супермаркета. Отлично. Покупаю пачку бумаги для самокруток, немного табачку и еще пару мелочей, прежде чем вернуться на улицу, постоянно оглядываясь на всякий случай.

Холодновато. Лето кончилось незаметно. Я стараюсь не думать о зиме и о том, как ее пережить. Я прохожу мимо крупного магазина «Бутс». Он напоминает Оксфордшир и некоторых «слишком-хороших-чтобы-это-было-правдой» дам, которые там помогали мне. Одна из них стоит особняком в моем сознании. Интересно, чем она занимается сейчас? Я представляю, как она ужинает с мужем. Наверняка приготовила что-то необычное, а может, он повел ее в шикарный ресторан. А потом они, вероятно, немного посмотрят телевизор. Она станет долго купаться в ванне с пахучей пеной и положит голову на мягкую подушку. Я хочу быть как эта женщина. Но кто она и кто я? У нас нет ничего общего. И никогда не будет.

Я прохожу мимо газетного киоска с плакатом снаружи: «Охота на убийцу из Оксфордшира».

Кожа покрывается мурашками. На мгновение лицо кажется знакомым, но я не могу точно вспомнить его. Я трясу головой и иду дальше, по-прежнему размышляя об увиденной картинке.

Мне попадается вывеска хостела. Возможно, все же повезет сегодня. Я толкаю дверь и захожу. Выглядит как помойка, грязная белая краска облупилась на стенах.

— Мест нет, — сообщает девица за обшарпанным столом. У нее пирсинг на языке — серебряная шпилька. — Сожалею.

— Сколько стоит койка?

— Двадцать фунтов, но, как я уже сказала, мест нет.

Я стараюсь сделать старушечье лицо:

— Прошу, милая. Я замерзла, и там так страшно, на улице. Кто-то только что пытался меня ограбить.

Это неправда, но вполне вероятно.

Девушка колеблется. Я цепляюсь за свой шанс.

— Должно же найтись хоть какое-то местечко, — говорю я умоляющим голосом. — Хоть в шкафу для швабр. Где угодно.

— Ладно, — неохотно соглашается она. — Можете занять нашу резервную комнату. Общий туалет в конце коридора. Завтрак в стоимость проживания не входит.

Она проводит меня в комнатку, маленькую, как тюремная камера. Кровать узкая и жесткая, здесь нет окна, но наконец-то я не на улице.

Я так измотана, что мне следовало бы спать без задних ног, но я ворочаюсь всю ночь, перебираю все в голове, пытаясь решить, что делать. Когда наконец засыпаю, мне снова снится кошмар с тем человеком. «Не надо!» — пытаюсь я закричать, но не могу вымолвить ни слова. Его руки сжимают горло так сильно, что кровь выплескивается изо рта. Мое тело коченеет от ужаса.

Я просыпаюсь от стука в дверь.

— Прекращай орать! — говорит чей-то голос. — Ты всех будишь.

После этого я никак не могу заснуть, так что складываю свои пожитки в пакет и ухожу. Чем оживленней место, тем лучше. Поэтому я иду по указателю «Центр», проталкиваюсь через толпу людей, спешащих на работу, и держу ушки на макушке. Я не одна такая. Только если вы станете как я, поймете, как много людей болтаются за бортом жизни.

Достаточно лишь взглянуть на фигуру под серым одеялом на тротуаре. Рядом сидит собака, охраняет. Что за история у этого человека? Он садится. Зевает. И тут я понимаю, что это женщина.

Я сажусь рядом с ней. Она таращится на мою бритую голову. Нет, какова наглость! Она и сама не портрет маслом со своими сосулькообразными волосами.

— Отвали! — каркает она. — Это мое место!

Ее собака в пятнистом желтом ошейнике издает низкий рык. Ладно. Я все поняла.

Быстро ухожу, держа руку в кармане, чтобы убедиться, что деньги от продажи браслета все еще там.

Я прохожу мимо рыночного лотка. Пять фунтов за вязаную вещь! Это очень дорого, но нужно покрыть голову — я чувствую себя слишком заметной, кажется, что на меня пялятся. Вытаскиваю одну банкноту, стараясь, чтобы парень за прилавком не увидел остальные. Затем натягиваю шапочку поглубже на лоб и кидаю взгляд за спину. По-прежнему никого.

Нужно убить время. Жизнь на улице — странная штука. Смесь скуки и страха.

Однако она дает возможность увидеть то, что вы пропустили бы, если бы мчались куда-то вместе со всем остальным миром. Взять хотя бы вон ту девушку, сидящую в уличном кафе рядом с женщиной постарше. Девушке лет семнадцать или восемнадцать, а мать все равно гладит ее по голове, как маленького ребенка. А на днях я видела парочку на траве в парке. У них был пикник, но выглядели они по-настоящему отстраненными друг от друга. А потом маленькая птичка уселась на скатерть. Парень угостил ее крошками, и девушка захлопала в ладоши, будто он показал волшебный фокус. После этого они смотрелись вполне нормально.

Я останавливаюсь на минутку возле парка со скульптурой. Молоденькая хихикающая пара, делают селфи щека к щеке. Первая любовь! Это заставляет меня умилиться и разозлиться одновременно. Хочется подойти и сказать им, что они никогда больше не найдут такого, что надо беречь чувство. Потому что, если они не станут его охранять, кто-то или что-то разобьет их сокровище на тысячу осколков.

Я иду дальше, спускаюсь в подземный переход — в бетонный тоннель из тех, где тусуются подбирающие «бычки» подростки на велосипедах. Один говорит другому, что встретится с ним попозже в «Крэковом переулке». У меня нехорошие ощущения от этого места. Так что я опускаю глаза и быстро иду к выходу, где возле стены лежит подушка, ждущая возвращения хозяина.

Когда я выхожу на другую сторону улицы, начинает накрапывать дождь, но — на мою удачу — прямо передо мной церковь с каменным крестом на куполе. Раньше я верила в такие предзнаменования, но теперь уже нет. Поэтому я просто сажусь на одну из боковых скамеек, наблюдая за туристами, выкладывающими по фунту за каждую свечу. Они то и дело роняют монеты, не замечая, и я тут же подхватываю их. Впервые за много дней мне спокойно. Веки постепенно тяжелеют.

Я просыпаюсь от голодного урчания в животе. Это еще один аспект жизни на улицах. Вы знаете разницу между приемом пищи по потребности и едой от скуки. Видели когда-нибудь толстого бездомного? Я тоже нет.

На улице парень торгует пончиками. Я не прочь отведать сладкого. Опускаю руку в правый карман, и… меня кидает то в жар, то в холод. Должно быть, в церкви вытащили деньги, пока я спала. Какая же я тупая дура!

Я плотнее подтягиваю ремень, и снова меня подхватывает послеобеденный поток толпы. Но людей на улицах все меньше.

Что теперь делать? У меня совсем нет денег на хостел, и я не могу пойти в кризисный центр. Так что я просто передвигаю ноги, пока они шевелятся. Желудок сводит от голода. Я иду и иду, потому что не знаю, что дальше. Надо мной кружат чайки. По гигантскому кольцу несутся грузовики. Афиши перед шикарным театром приглашают купить билет, но это не для таких, как я. Какой-то человек сидит на обочине дороги с перевернутой шляпой — просит подаяние. Рядом с ним лежит заплесневелая буханка хлеба. Я прохожу мимо магазина с надписью в витрине: «Самое время съесть пирожок!» Ага, в мечтах, думаю я.

Теперь я на берегу реки. Должно быть, порт. Подо мной обрыв с лодками, качающимися на волнах. Я смотрю на воду. На что это похоже — прыгнуть и никогда больше не всплыть?

— Не надо, — произносит позади меня голос с мягким ирландским акцентом. — Оно того не стоит.

Я быстро оборачиваюсь. Это парень с картонкой в руках, на которой намалевано: «У меня нет дома, и я голодаю».

Обычно я держу себя в руках. Но шок от случившегося заставляет сказать все как есть.

— Мне некуда идти, — всхлипываю я. — Меня обокрали.

Он выглядит таким сочувствующим, словно по себе знает, что это такое.

— Да, тяжелая ситуация. — Он протягивает ладонь для рукопожатия: — Кстати, меня зовут Пол.

Настоящий джентльмен! Его зубы удивительно белые и ровные. Значит, не курильщик и не наркоман. Я замечаю, что рукав его рубашки порван.

— Что вы собираетесь делать? — спрашивает он.

— Не знаю, — отвечаю я.

— Вам негде ночевать?

Я качаю головой.

— Темнеет. Вы же не хотите остаться здесь одна? Может, пойдете со мной?

— Ха! Я не настолько глупа.

— Да бросьте! — Он смеется, словно я сказала что-то забавное, но в хорошем смысле. — Вы мне в матери годитесь! Я помогу найти место для ночлега.

Я колеблюсь. Холодно, и желудок пуст. Этот парень не выглядит опасным типом. И я понимаю, что уже иду с ним вдоль реки, а затем дальше, тротуарами и переулками.

— Куда мы?

— В место под названием Стоукс-Крофт. Там хорошо. Мы все там тусуемся.

Здесь полно художественных магазинчиков с расписанными граффити стенами и с ревущей музыкой. Аккуратные рисунки вперемежку с выцветшими фразами типа «Долбаный Брексит», выполненные красной, синей и белой краской. Мы добираемся до большого фабричного здания, заколоченного досками и увешанного табличками «Не входить!», словно оно пустует.

— Вход с задней стороны, — говорит Пол. — Там разбитое окно. Забирайтесь. Только не порежьтесь о стекло.

Это слегка трудновато, но я справляюсь.

Я стою внутри. Пол рядом со мной. Он широко разводит руки в стороны, будто показывает дворец.

— Добро пожаловать в нашу обитель.

Глава 3

Элли

Смерть — это часть нашей жизни здесь, в тюрьме. Я говорю не только об убийцах или, по крайней мере, о признавшихся. Смерть — она селится внутри тебя от нехватки свежего воздуха и невозможности ощутить аромат цветов в саду, почувствовать объятия любимых.

С другой стороны, моя участь не ужаснее, чем я заслуживаю.

Мы с отцом пошли в место под названием «похоронный салон», чтобы увидеть маму. Ее забрали туда после «ухода от нас». Я была не вполне уверена, что это значит, и чувствовала, что должна спросить, но в то же время боялась ответа.

— Почему ты не мог оставить ее дома в постели? — спросила я вместо этого.

Мне пришлось повторить дважды, прежде чем отец ответил. Наверно, он не мог много говорить, потому что совсем не ел в те дни, хотя в дверь постоянно звонили люди, приносящие запеченную баранину, яблочные пироги и еще какую-то штуку под названием «фон дю». А чтобы нормально соображать, нужно нормально питаться. Мама всегда так говорила.

— Гробовщик должен сделать, чтобы она прилично выглядела, — ответил он наконец.

— А что такое гробовщик?

— Это тот, кто… кто заботится о таких людях, как твоя мама.

— Но она и так хорошо выглядит, — возразила я. — Ты сам всегда ей это говорил. — Это правда. У мамы мягкие темные волосы, а ее кожа пахнет розами. И тут я вспомнила цвет ее лица, когда мы виделись в последний раз, и мою грудь вдруг сжало так сильно, словно ее обмотали гигантской эластичной лентой и стянули что есть мочи. — Меня не волнует, что она немного желтая. Я просто хочу ее увидеть.

— Бедный ягненочек, — пробормотала мисс Гринуэй, которая пришла к нам, чтобы «помочь слегка прибраться».

Но отец смотрел в окно с таким выражением лица, будто ожидал, что мать сейчас покажется на дорожке и откроет входную дверь.

Вспоминая все это сейчас, я жалею, что отец взял меня с собой посмотреть на тело мамы. Неужели он не понимал, как сильно это на мне отразится? Едва ли в те дни это было таким обычным делом, как теперь, когда маленьких детей берут с собой, даже если хоронят их родителей. Но, несмотря на случившееся потом, я верю, что отец хороший человек. Наверно, он думал, что это поможет мне смириться с утратой.

Каковы бы ни были причины, подробности того ужасного дня до сих пор неизгладимо запечатлены в моей памяти. И сейчас, когда прошло столько лет и я сижу в камере, я не могу запретить своему мозгу прокручивать их снова и снова.

Снаружи похоронный салон выглядел как закрытый магазин. В книгах, которые я читала, это слово обозначало гостиную. Здесь же было целое здание с белыми занавесками на окнах и светлыми пластиковыми цветами в вазе на столике рядом с большим золоченым крестом. Человек в черном костюме провел нас в заднюю комнату. Было так тихо, что я слышала собственное дыхание.

Глаза матери закрыты. Ее лицо больше не выглядит желтым. Она вся белая и блестящая.

— Что у нее с подбородком? — воскликнула я. Он был совсем другой формы — вытянутый и заостренный, как мое лицо в кривом зеркале на ярмарке, куда меня однажды водили родители.

— Все дело в мышцах, милая, — отозвался человек в черном. — Они обвисают, когда люди умирают.

— Но она не могла умереть! — закричала я. — Она просто… ушла! Ты сам мне это сказал, папа! Разве нет?

Я вцепилась в его руку, отчаянно дергая за рукав.

— Пусть она проснется, папа! Заставь ее!

Его голос звучал так, словно он его выдавливал, как зубную пасту из почти пустого тюбика:

— Я не могу, Элли. Ее тело больше не работает.

— Тогда исправь его! — рыдала я. Разве он не починил наш бойлер после того, как тот «продолжал мигать» при повторном включении? Отец был «хорошим мастером». Мама всегда так говорила. Он даже приделал крышку моей музыкальной шкатулки после того, как та оторвалась от петель.

— Иногда, дорогая, людей невозможно починить. — По лицу отца текли слезы. Они напугали меня. Взрослые не плачут. Так мама тоже говорила. — Наверно, это плохая идея. — Он взял меня за руку и повел к дверям.

— Она умерла из-за меня? — Мой голос звучал тихо, как чужой. Мы уже вышли на улицу, направляясь к машине. Я не могла унять дрожь. Будто чудовище завладело телом, встряхивая меня изнутри, как желе, которое мы с мамой когда-то готовили вместе. У меня даже зубы стучали.

— Нет! Конечно, не из-за тебя! Что это тебе в голову взбрело, Элли? — К нам с ревом приближался мотоцикл, и папа быстро подхватил меня, чтобы благополучно перебраться через дорогу.

— Я расстроила ее, — тихо пояснила я.

— Как? Когда?

— В тот раз, когда спросила, почему она не может завести еще ребенка, а потом она разбила голубую чашку.

Отец покачал головой.

— Это здесь совсем ни при чем, Элли. Она болела. И доктора ничем не могли ей помочь.

— Но она ведь хотела еще ребенка?

— Да. — Он кивнул. — Мы оба надеялись, что подарим тебе братика или сестру. Но не получилось.

Я ничего не сказала, потому что не хотела еще больше его расстраивать. Но в глубине души я знала правду. Я причинила боль матери, когда об этом заговорила. И именно тогда ей стало хуже. А потом она умерла. Значит, это моя вина.

Много лет спустя я побывала на выставке черно-белых фотографий в Национальной галерее, где меня поразил портрет девушки Эдвардианской эпохи в траурном платье. Ее волосы были убраны назад под черный бархатный ободок, открывая высокий лоб, как у Алисы в Стране чудес. Ее нежные глаза смотрели кротко, уголки губ печально опустились. От нее исходила аура принятия горя. Я сразу поняла, что она чувствует. И пока я стояла там среди толчеи других любителей искусства, эта фотография словно опять перенесла меня на похороны мамы.

Я застыла возле открытой могилы рядом с отцом, одетым в длинное серое пальто. В руке я держала ранние нарциссы из нашего сада. По папиному указанию я бросила их в яму на крышку гроба.

— Почему мама должна быть там? — спросила я.

— Что она говорит? — заорала мать мисс Гринуэй.

— Ш-ш-ш, — сказал кто-то еще.

Потом все люди вернулись в наш дом, в том числе мамина подруга, мать мальчика по имени Питер Гордон. Мы с ним играли вместе, когда были маленькими, а потом ходили в одну школу, правда теперь почти не разговаривали. Меня гладили по голове и обнимали люди, которых я никогда раньше не видела. Поступали бы все они со мной мило, если бы знали, что я расстроила маму так, что она в конце концов умерла?

После похорон мамы все изменилось. Папа вернулся к работе, а меня начала провожать в школу мисс Гринуэй.

— Да без проблем, Найджел, — услышала я однажды, как она сказала отцу. — Я уже говорила вам, и это правда. Мне все равно больше нечего особо делать.

Я никогда раньше не слышала, чтобы она называла моего отца «Найджелом».

Мисс Гринуэй всегда казалась очень нервной, когда была со мной, и так крепко держала меня за руку, пока мы переходили дорогу, что почти причиняла боль.

— Ты под моим присмотром, — постоянно повторяла она. — Мне нужно вернуть тебя в целости и сохранности, иначе твой отец никогда меня не простит.

Она много болтала (мама часто говорила, что наша соседка «пустомеля»). Она также задавала вопросы типа кто моя любимая кинозвезда или какое у моего отца любимое блюдо. Я не могла ответить на первый вопрос, но знала, что мама часто готовила блюдо под названием «жаба в норке» [3]. При одном воспоминании об этом у меня на глазах выступили слезы. Я очень сильно по ней тосковала.

Однажды я почувствовала, что должна перепрыгивать через трещины на тротуаре. Мамин голос сказал мне, что если я так не сделаю, отец может умереть — так же, как она.

— Осторожнее, — твердила мисс Гринуэй. — Ты можешь упасть и пораниться.

Но я не могла перестать.

Мисс Гринуэй приводила меня к себе домой после школы. Я была с ней до тех пор, пока отец не возвращался с работы.

Мне это не нравилось, потому что ее старая морщинистая мать пользовалась тошнотворными духами, от которых щекотало в носу. А еще она показывала мне язык, когда никто не видит, и смеялась. Ее глухота, казалось, то появлялась, то исчезала. Иногда она разговаривала тихо, а иногда очень громко.

— Я вот что тебе скажу! — проорала она мисс Гринуэй прямо передо мной так, что у меня зазвенело в ушах. — Ничего хорошего из этого не выйдет!

Я не понимала, что она имеет в виду, но прекратила задавать вопросы, потому что на них никто не отвечал.

Мои ночные кошмары стали настолько ужасными, что под глазами появились темные мешки.

— Вашей дочери необходимо больше свежего воздуха! — заявил доктор, когда однажды субботним утром отец сводил меня в больницу.

К тому времени уже наступало лето. Трава пахла по-другому, птицы начали щебетать. Их трели напоминали, как мама насвистывала песни.

— Мы едем в отпуск! — объявил отец.

Родители однажды возили меня на море, в местечко под названием Девон. Там мы строили песочный замок с настоящими бумажными флажками. Но в этот раз мы ехали не на пляж. Нам предстояло «познавательное путешествие». Оно включало и посещение римской виллы недалеко от места под названием Ньюкасл.

— Смотри, Элли, — сказал отец. — Римляне были такими умными, что у них имелось подземное отопление.

Но меня больше привлекли мозаики.

— Они создавали картины из битого стекла и керамики, — пояснил отец, заметив мой интерес.

Я снова вспомнила о разбитой голубой чашке мамы.

— Я бы с удовольствием этим занималась.

Он улыбнулся, словно я сказала глупость.

— Это не так просто.

— Но если собрать кусочки разбитых вещей вместе, вдруг они снова оживут?

Я ощутила легкость в сердце, словно туда проник луч надежды.

Отец перестал улыбаться.

— Полагаю, что так, — сказал он. Потом быстро обнял меня. — Забавная ты малышка.

Когда мы вернулись после недельного отсутствия, была почти ночь. Но в доме горел свет, а открыв дверь, мы почувствовали аппетитный аромат из кухни. На столе лежала записка: «Ужин в духовке».

— Как это мило со стороны мисс Гринуэй. «Жаба в норке»! Мое любимое.

Позже, когда мы закончили ужинать, отец пошел поблагодарить соседку. Он отсутствовал так долго, что я заволновалась. Вдруг с ним что-то случилось, как с мамой?

Когда он вернулся, то долго меня обнимал. Мне показалось, что я вижу слезы в его глазах.

— Произошло что-то плохое, папочка? — спросила я.

Он улыбнулся, как делают взрослые, когда притворяются, что все в порядке, хотя на самом деле это не так.

— Ничего плохого, Элли. Даю слово.

Если не считать ужасной тоски по маме, нам с отцом вполне хватало общества друг друга. Или мне так казалось.

Я любила сидеть вечерами возле его ног у камина, пока каждый читал свою книгу из библиотеки. Иногда он цитировал мне стихи. Его любимым автором был Джон Мейсфилд. Как мне нравились эти описания моря! Я могла бы вечно слушать папин голос.

Мы играли с ним в настольные и карточные игры, хотя однажды, когда я достала набор для игры «Счастливые семейства» и уже выложила карточку с миссис Бейкер на ковер, он покачал головой:

— Что-то неохота, давай не будем, Элли?

Я тихо убрала игру. Затем постаралась поднять ему настроение, предложив сыграть в шашки и позволив выиграть.

Папа всегда следил, чтобы я делала домашние задания и правильно собирала портфель на следующий день. Каждый день выдавал деньги на обед. А я помогала ему готовить бутерброды, которые он брал на работу в магазин, — так, как их делала мама.

— Мы хорошая команда — ты и я, верно? — сказал он однажды. — Твоя мать гордилась бы тобой.

Он сразу отвернулся, но я успела заметить, что у него мокрые глаза. Поэтому я решила подбодрить его шуткой, которую слышала в школе:

— Почему помидор такой красный?

Отец пытался говорить так, чтобы я не поняла, что он плачет, но его голос дрожал.

— Я не знаю, Элли. Почему?

— Потому что он видел картошку без мундира.

И хотя я не понимала, почему эта шутка считается забавной (и не могла спросить у ребят в школе: они сказали бы, что я глупая), — он улыбнулся. И снова все стало хорошо.

Осенью мы собирали каштаны в парке, и я показала ему, как мама научила меня делать из них маленьких человечков, втыкая булавки вместо рук и ног. Я даже предложила приготовить что-нибудь вместе — что-то из того, что мы обычно делали с мамой. Мы нашли старую кулинарную книгу с одним из ее любимых рецептов. «Мамино особое миндальное печенье», — приписала она сбоку. Однако, когда мы с отцом взбивали яичные белки, они никак не хотели подниматься.

— Ничего страшного, — весело сказал он. — Мы можем просто купить готовое печенье.

Но это было совсем не то.

— Что мы будем делать на Рождество, Элли? — спросил он, когда в магазинах стали появляться украшения. Мне казалось невозможным встречать Рождество без мамы. — Мы могли бы поехать к твоей тете в Шотландию, если ты не против. Она приглашала.

Мне не нравилась сестра отца. Когда она гостила у нас, то постоянно говорила матери, что я «слишком взрослая себе же во вред», что бы это ни значило.

— Я бы лучше осталась в нашем доме только с тобой, — ответила я.

Он кивнул.

— Хорошо. Я рад, что ты так говоришь.

Так что, когда мисс Гринуэй пригласила нас провести этот день с ней и ее старой матерью, я ожидала, что отец отклонит приглашение. Но он сказал, что это очень мило и что мы не знали, куда себя деть.

— Было бы невежливо отказаться, — пояснил он мне потом.

Папа сказал, что мы должны принарядиться. Так что я надела темно-синее бархатное платье, которое становилось мне мало, и повязала волосы лентой, как Алиса, а отец надел свои лучшие серые брюки и то, что он называл водолазкой (хотя это не было похоже на костюмы водолазов из моей энциклопедии).

Мисс Гринуэй встретила нас в дверях, хотя мы даже не успели постучать. Она надела красное платье с беспорядочным узором, такое короткое, что открывало колени.

— Ах! Какие шикарные конфеты! — разразилась она восторгом, когда я передала их ей, как заранее сказал отец. — Вам не стоило беспокоиться. И подарки тоже! Вы нас балуете!

— Вовсе нет, — ответил отец. — Я очень благодарен за заботу, которую вы проявили к Элли.

Он слегка подтолкнул меня локтем.

— Да, — произнесла я, вспомнив о хороших манерах. — Спасибо.

Когда мы вошли в гостиную, старуха сидела там в кресле и вязала.

— Я вижу, он притащил и ребенка, — сказала она дочери, как будто нас там не было. — Изображаем счастливое семейство, да?

Мисс Гринуэй покраснела.

— Не беспокойтесь насчет мамы, — шепнула она. — Она слегка заговаривается, особенно после дневного сна.

Но после обеда, когда папа задремал в кресле перед выступлением королевы, а мисс Гринуэй потребовалось подняться наверх, чтобы «освежиться», я вошла в кухню. Старушка мыла посуду. Я заметила, что ее шея покрыта морщинами, как у черепахи.

— Могу я чем-то помочь? — вежливо спросила я.

Она показала мне язык.

— Это очень невоспитанно, — сказала я.

— Не глупи, малявка. Я просто пытаюсь тебя подбодрить, вот и все, — хочу рассмешить.

Я повторила фразу, которую однажды мама сказала отцу:

— Ну, немного странный способ этого добиться.

Она пожала плечами.

— Может, ты и права. — А затем протянула мне полотенце с надписью «Привет из Лайм-Реджис!» — Давай просто продолжим вместе, ладно? А теперь расскажи мне, что сейчас любит молодежь? — Ее глаза затуманились. — Когда я была в твоем возрасте, мы катались на коньках по деревенскому пруду…

После этого мне стало нравиться бывать дома у мисс Гринуэй, потому что я сидела с ее матерью, а та рассказывала всякие истории. Рядом с ее креслом всегда стояла большая банка тянучек.

— Никогда такое не ела? — ахнула она, когда я сообщила, что мама не разрешала конфеты, потому что они вредны для зубов. — Да ты, считай, и не жила, дорогуша. Давай, попробуй одну!

Они были мягкими, сладкими и утешающими. Когда одна прилипла к небу, мама мисс Гринуэй показала, как отлепить ее пальцем.

Это произошло следующим летом, когда мне было восемь с половиной. Отец вошел в мою комнату.

— Как ты посмотришь, если у тебя снова появится мама? — спросил он.

Будь я помладше, подумала бы, что нашли способ вернуть мою настоящую мать. Но теперь я знала, что это невозможно.

— Что ты имеешь в виду?

Его лицо было таким красным, словно он обгорел на солнце.

— Я предложил мисс Гринуэй выйти за меня замуж. Она будет любить тебя так же сильно, как я. Как думаешь — ты сможешь ее принять?

Я вспомнила, как соседка держала меня за руку, когда мы ходили в школу и обратно. Как она готовила вместе со мной кексы «баттерфляй» и помогала с домашним заданием. И как отец казался намного счастливее с ней рядом. Я хотела его порадовать. И кроме того, если я расстрою его, как поступила со своей матерью, он тоже может умереть.

— Да, — сказала я. — Конечно.

Отец нежно и тепло обнял меня.

— Теперь все будет хорошо, Элли.

Я поверила ему.

Дура, что тут скажешь.

Гиацинт (Hyacinthoides non-scripta)

Травники говорят, что он прогоняет ночные кошмары. Однако его луковицы чрезвычайно ядовиты. Некоторые утверждают, что носящий венок из гиацинтов вынужден говорить только правду.

Глава 4

Джо

Я следую за этим парнем, Полом. Мы проходим одну большую пустующую комнату, потом другую. Я начинаю нервничать. Здесь так холодно, хоть волков морозь. «Наше» место, говорил он. Но я здесь больше никого не вижу. Мы останавливаемся.

Здесь сидит женщина — может, чуть моложе меня — рядом с магазинной тележкой, доверху набитой одеждой и одеялами, как будто она возит с собой все свое имущество. Ее голова свесилась вперед. Она, кажется, спит, однако правую руку держит на колесе тележки, словно боится, что ее укатят. Двое мужчин устроились на корточках рядом с ней, распивая какое-то бухло. Один выглядит еще и обдолбанным. Он смотрит на меня с выражением: «Какого хрена тебе здесь надо?»

Из угла доносится лай, и я замечаю ту узкоглазую, со слипшимися в сосульки волосами женщину, которую повстречала сегодня утром.

— Ты! — рычит она. У нее татуировки — синие и красные сердца вверх по руке с переходом на шею.

— Не надо ссор, дамы, — говорит мой спаситель. — Это Джо, народ. Кто-нибудь, дайте ей поесть, ладно?

Никто не шевелится.

— Да мать вашу за ногу, проявите немного гостеприимства! — Пол выхватывает булку из руки сосульковолосой.

— Отдай! Это мое! — голосит та.

Пол разрывает булку напополам.

— Нужно делиться! И ты это знаешь.

Он протягивает мне половину булки. Я отрываю куски и запихиваю в рот.

— Нам самим не хватает, — шипит сосульковолосая.

— Где твои манеры? Надо дать леди шанс.

Давненько никто не называл меня «леди»!

Пол бросает очередной изучающий взгляд.

— С недавних пор на улицах, верно?

— Нет, но я первый раз в Бристоле.

— Фи, — слышу я аристократический голос. — Не люблю, когда люди жуют и разговаривают одновременно.

— Простите. — Я с сожалением проглатываю последний кусочек хлеба. — Я раньше ночевала в каком-то хлеву. Комитет помощи бездомным пристроил меня туда. Они обращались в городской совет в поисках нормального жилья для меня. Но не срослось.

— А что было до этого?

Я надеялась, что он не спросит. Выдаю размытую версию правды.

— Я провела в тюрьме некоторое время, — признаюсь я. — Ничего серьезного. Незаконная торговля и мелкое воровство. Но там была койка и регулярная кормежка. Непросто снова привыкнуть к свободе, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Понимаю, конечно. Это неправильно, согласны? Они должны больше помогать тем, кто выходит. Пэм может много чего сказать по этому поводу. — Он указывает на обладательницу томного голоса, которая только что отчитала меня за еду во время разговора. — Раньше она была адвокатом, пока не вляпалась. Мошенничество, не так ли?

— Отвали, Пол.

Она говорит это равнодушным тоном.

— Когда она освободилась, ей было некуда идти, подрезала барахлишко, чтобы купить дурь, и снова попалась. Сейчас на свободе — до тех пор, пока опять не сцапают. Как такое называется, Пэм?

Та издает носом фыркающий звук:

— Непрерывный спуск по спирали.

Пол заходится от восторга:

— Никогда не скажет одно слово, если может использовать два! Вот такая наша Пэм. Настоящий адвокат. Это ее способ сказать, что ты достиг дна выгребной ямы. — Он протягивает мне кусок картона в качестве матраса и несколько газет. — Вот. Засуньте несколько под джемпер и приберегите одну, чтобы ночью накрыть лицо. Сами удивитесь, как это согревает.

— Спасибо, — говорю я. Но не могу оторвать взгляда от кучи одеял в магазинной тележке.

— Даже не думайте стащить одно из них, — предупреждает Пол. — Она вам глаза выцарапает. Лучше глотните вот этого. — Он протягивает мне бутылку водки. — Сразу пожар в животе!

Вскоре я чувствую, как тепло расползается по венам.

— Передавай дальше! — требует мужчина рядом со мной. Он в поношенном костюме в тонкую полоску, как работник офиса, но кайма неподшитых брюк превратилась в бахрому.

Затем появляется женщина с целой коллекцией серебряных колец в бровях, несущая картонные коробки.

— Смотрите, что осталось в пиццерии для нас!

Все бросаются ей навстречу в безумном порыве и набивают рты. Даже женщина с тележкой просыпается и присоединяется к пиршеству.

— Делите на всех! — кричит другой мужчина, оттирая меня локтем в сторону.

Еда кончается прежде, чем я успеваю до нее добраться.

Мой рот переполнен слюной. Я почти чувствую вкус пиццы с расплавленным сыром и помидорами, сбрызнутыми маслом.

— Эй! — кричит тот же мужчина. — Эта сука закрысила лишний кусок! Смотрите, она спрятала его в кардигане!

— Ничего я не крысила! — шипит женщина с тележкой.

Сверкает лезвие.

— Завязывай с этим! — Голос Пола подобен грому. Одной рукой он выхватывает у парня перочинный ножик, а затем быстро сует другую в карман кардигана женщины с тележкой и вытаскивает кусок пиццы. Он тут же швыряет его на землю и втаптывает каблуком. Нет!

Мне ужасно хочется кинуться к нему и выковырять, но я не хочу выглядеть настолько опустившейся.

— Если вы будете вести себя как неразумные дети, то к вам и отношение будет такое же, — говорит он.

На какое-то время становится тихо. Затем женщина с волосами-сосульками запевает «Долгий путь до Типперэри». Остальные присоединяются, а я просто хлопаю в ладоши и раскачиваюсь из стороны в сторону. То и дело задеваю плечом мужчину в костюме, но он, кажется, не возражает. Впервые за долгое время я расслабляюсь. И хихикаю, как подросток. Мы шумим все сильнее, образовав круг и взявшись за руки.

— Да заткнитесь вы все! — рычит мой ирландский приятель. — Хотите, чтобы приехали копы и забрали нас?

Никто не слушает. Кто-то затягивает песню снова. Это наша песня.

Я отпускаю руки своих соседей и затыкаю пальцами уши.

— Хватит! — кричу я. — Прекратите!

Мне кажется, что легким не хватает воздуха.

— Что на тебя нашло, черт побери? — спрашивает женщина с волосами-сосульками.

— Разве вы не слышали, что он сказал? Нас сцапают, если не прекратим галдеж.

— Да кем ты себя возомнила? — негодует женщина с тележкой. — А зачем ты все время вот этак потираешь руки и суетишься? Эта хрень сводит меня с ума.

Я не знаю, что ответить.

— Оставьте ее в покое! — кричит Пол. Парень явно пользуется среди них авторитетом. Все разбредаются по прежним местам. Я ложусь на картонку, поджав ноги. Некоторые прижимаются друг к другу, чтобы согреться. Но я сама по себе. Это нормально. Я к такому привыкла.

Другого выхода нет.

Глава 5

Элли

Мне доверили нести букет на свадьбе отца. Я надела красивое бледно-розовое платье, сшитое для меня мисс Гринуэй по выкройке, которую она называла «упрощенной», а в руках я держала кремово-белые розы. Все смотрели на меня. От этого я чувствовала себя вполне взрослой. Ведь мне уже совсем скоро девять лет! Это будет мой второй день рождения с тех пор, как ушла мама. Иногда я все равно надеялась — вдруг она не умерла насовсем, а просто исчезла на время. Сейчас же осознаю, что это мой разум пытался защитить меня от правды.

Теперь, действительно став взрослой, я могу понять решение отца снова жениться спустя два года после смерти мамы. В значительной степени, я уверена, оно проистекало из стремления обеспечить мне жизнь в нормальной семье. Полагаю, он страдал от одиночества. В конце концов, ему было лишь слегка за сорок. Но тогда я чувствовала себя сбитой с толку. Мисс Гринуэй так отличалась от мамы. Дело было не только в ее светлых волосах и дребезжащем голосе и не в том, как она повисла на руке отца, словно боялась свалиться с воображаемого обрыва. И даже не в том, что она кривлялась — произнесла «О, да-а-а-а-а» вместо «Да» во время церемонии. Она просто не была мамой.

Однажды мы все отправимся на небеса. Нас так учили в школе. И я размышляла, наблюдая, как отец целует мисс Гринуэй в губы у алтаря — что же скажет мама, когда мы туда попадем? Все это казалось таким запутанным…

Когда мы вышли из церкви, я постаралась перепрыгнуть трещину в асфальте. «Видишь, — мысленно сказала я маме, — я не забыла».

Потом был прием в ресторане большого отеля, где официанты открывали передо мной двери, как будто я взрослая! Пришли мои дядя и тетя с отцовской стороны, но не было никого из родных мамы. Мы сидели за столом в конце зала и ели что-то под названием «коко вэн» [4], а потом вкусный шоколадный пудинг.

— Теперь ты должна называть меня мамой, — сказала новая жена отца, обнимая меня. Она прижалась ко мне щекой — мягкой, вялой и пахнущей совсем не так, как мамина.

Да неужели? Я вопросительно взглянула на отца.

— Просто Шейлой пока достаточно, — сказал тот, хотя голос его прозвучал неуверенно.

Мне было трудно думать о мисс Гринуэй как о «Шейле», не говоря уж о «маме». Но я не хотела проблем. Хорошая девочка не должна делать и говорить ничего такого, что может кого-то расстроить.

— Ха! — гоготнула старая миссис Гринуэй, которая тоже там была. — Мамой, ишь ты!

— Мама! — сказала мисс Гринуэй. Ее щеки слегка покраснели. — Пожалуйста, постарайся сдерживаться. И кажется, тебе уже хватит шампанского.

— Чепуха и вздор. Я просто хочу налить немного малышке. Держи, Элли. Выпей! Ведь не каждый день у тебя появляется новая мать.

— Вообще-то, Эйлин, — вмешался отец, — я бы не хотел, чтобы моя дочь пила. Она еще слишком юна.

— Но тогда ей самое время брать от жизни все, верно? — Старушка покачала головой. — Иначе она состарится прежде, чем успеет ею насладиться, как произошло с моей дочерью. Никогда не думала, что она найдет себе мужа, скажу я вам. Однако надо отдать ей должное. У нее довольно быстро получилось устроиться в постели, согретой другой. Да, Шейла?

Что же плохого в том, чтобы успеть забраться в теплую постель, думала я. Мама всегда клала мне туда грелку перед сном. Наоборот, глупо ждать, пока она остынет.

— Я считаю, мы все должны немного успокоиться, — сказал отец. На его лице застыло выражение, которое мама обычно называла «напряженным». — А, хорошо, несут очередное блюдо.

— Ну наконец-то! Я успела опять проголодаться. Они называют себя «пятизвездочным»? Всегда считала, что это только для пущего шику. Вроде как моя дочь строит из себя утонченную, чтобы не показать свое нутро свежеиспеченному мужу.

— Мама! Достаточно!

— Я, пожалуй, не откажусь от еще одного кусочка свадебного пирога! — заявила старушка. И тут же принялась запихивать в рот второй кусок, словно кто-то собирался его отнять.

— Прости, — прошептала мисс Гринуэй — отныне Шейла, — подобрав длинное белое платье и наклонившись ко мне. — Моя мама просто немного переволновалась. И поэтому говорит глупости.

— Все в порядке, — смущенно ответила я.

— Я имела в виду только то, что сказала, дорогая. Действительно хочу, чтобы ты называла меня мамой. Всегда мечтала иметь такую дочь, как ты. — Ее глаза увлажнились. — Я думала, что уже слишком поздно для того, чтобы завести семью. — Она крепко сжала мою руку. Это было больно, но я не хотела ее отдергивать. — Мне так повезло.

* * *

Шейла переехала к нам и перевезла миссис Гринуэй.

— Почему она не осталась в своем доме? — спросила я отца.

— Потому что она не настолько здорова, чтобы твоя мама могла позволить ей жить одной.

Прошло несколько секунд, прежде чем я поняла, что он имеет в виду Шейлу.

— Твоя мама серьезно относится к своим обязанностям, — добавил он. — Это одно из качеств, которые мне в ней нравятся.

Он говорил так, словно моя настоящая мать не делала того же самого. И я обиделась за нее.

— К каким обязанностям? — спросила я.

Отец переминался с ноги на ногу.

— Ну… например, заботиться о людях, которые от нее зависят.

Таких, как миссис Гринуэй? Но, как по мне, она не выглядела зависимой. На втором этаже у нее была своя гостиная, где всегда очень громко работал телевизор. Она обычно смотрела смешные передачи, вроде шоу Дэвида Никсона (благодаря которому я поверила, что магия существует, несмотря ни на что!) — в отличие от серьезных, таких как «Завтрашний мир» или новости, которые нравились отцу. Иногда я сидела под дверью и слушала ее телевизор. Это приятней, чем проводить время с супругами, которые постоянно тискались и шептались, прежде чем сказать мне, что пора идти спать.

Так я и сидела однажды вечером, когда старушка неожиданно открыла дверь, застав меня врасплох.

— Хочешь — так входи, — сказала она. — Чего ты ждешь?

Это стало нашим ежевечерним обычаем. Я усаживалась рядом с ней на маленьком диване среди подушек с изображениями тореадоров. Она с гордостью сообщила, что купила их в Испании во время отпуска по системе «все включено». Еще она говорила мне вещи, которых я не понимала.

— Будь начеку с моей дочерью. Она может казаться самой нежностью и добротой. Но если ты не сделаешь так, как она хочет, — она в ту же секунду ополчится против тебя…

Миссис Гринуэй немного помолчала, словно собираясь сказать что-то еще. Но передумала.

— Что? — спросила я.

— Ничего, дитя мое. — Она потрепала меня по руке. — Просто забудь, что я сказала.

Тогда я не придавала большого значения нашим беседам. Ее мысли «путались», как говорил отец. Кроме того, «мама», как я изо всех сил старалась называть Шейлу (я не могла сказать ей ни «мамочка», ни «мамуля»), была со мной очень мила. Она покупала новую одежду — моим любимым было красивое красное платье в белый горох. И часто делилась всякими лакомствами вроде шоколадных батончиков с фруктово-ореховой начинкой и обнимала меня.

Иногда по ночам, когда молилась, я чувствовала себя виноватой.

— Господи, пожалуйста, скажи мамочке, что я всегда буду любить ее больше всех.

Мне оставалось лишь надеяться, что она получит это сообщение.

(На днях, когда нам разрешили посетить тюремную часовню, я поймала себя на том, что снова произношу ту же самую молитву.)

По выходным, когда отец бывал посвободней, мы выезжали на семейные прогулки. Это значило, что мы с миссис Гринуэй сидели на заднем сиденье автомобиля и сосали ириски, которые она тайком подавала мне из своего кармана, в то время как моя новая мать восседала спереди рядом с отцом, крутившим баранку.

Время от времени мы ходили гулять в лес и собирали цветы. Я сушила их между страниц детской энциклопедии, как учила моя настоящая мама. Потом, как и раньше, помещала их в альбом и искала названия в своей книге о полевых растениях. В конце лета и осенью мы с моей настоящей мамой обычно собирали ежевику и варили варенье в большой кастрюле. Я всегда наблюдала, как она процеживает его через большую марлю, привязанную к ножкам перевернутой кухонной табуретки. Но когда я спросила свою новую мать, можем ли мы сделать так же, она рассмеялась, как будто я сказала что-то глупое.

— Я не из тех, кто варит варенье.

Странно, но она совсем перестала готовить выпечку теперь, когда мы жили все вместе. Куда-то исчезли и кексы «баттерфляй», и пироги по-пастушьи, и «жаба в норке». Вместо этого мы питались в основном рыбными палочками и новым блюдом под названием «арктический рулет», потому что они были «легче».

Иногда, если светило солнце, мы отправлялись к пабу, куда мой отец и новая мать заходили выпить, пока мы с миссис Гринуэй сидели в саду с лимонадом и пакетами чипсов.

— Теперь она долго не сможет сюда ходить, — сообщила моя компаньонка в один из таких выходных, тыча пальцем в мою новую мать, исчезающую в пабе под руку с отцом.

— Почему? — Я догрызала свой последний чипс, стараясь закончить пакетик одновременно с миссис Гринуэй. Мы обе были не прочь купить еще парочку, но у нас не было денег.

— Потому что она в положении, вот почему.

— В каком положении?

— Ох, дорогуша. Не бери в голову. Придет время, и ты все узнаешь.

Вскоре после этого, перед возвращением отца с работы, моя новая мать приготовила рыбные палочки. Она готовила их пятый вечер подряд.

— Извини, — сказала я, насадив одну из них на вилку. — Но мне от них уже дурно.

Я думала, Шейла скажет, что ничего страшного и она сейчас даст мне что-то другое. Но она пронзила меня неодобрительным взглядом.

— В таком случае, юная леди, можете ступать прочь из-за стола. Во время войны мы посчитали бы за счастье такую прекрасную еду. Тебе следовало бы радоваться, что она у нас есть.

Тем же вечером, когда снаружи завывал зимний ветер, папа, как всегда, пришел перед сном подоткнуть мне одеяло.

— Я хочу с тобой кое о чем поговорить, — сказал он.

— Это как-то связано с рыбными палочками? — с тревогой спросила я.

— Что? Нет. При чем тут они?

— Да неважно, — быстро ответила я.

И попробовала угадать снова. Мы с папой часто играли в «угадайку», когда жили одни. Он всегда говорил, что я быстро соображаю и что я «умная девочка».

— Тогда о том, что Шейла в положении?

Его лицо приняло удивленное выражение.

— Ты знала?

— Миссис Гринуэй мне сказала. Но не сказала в каком. В каком она положении?

Он улыбнулся.

— В очень, очень интересном положении! Она ждет ребенка, Элли! Братика или сестричку для тебя! Разве это не чудесно?

Я выпрыгнула из постели и обвила руками его шею. Наконец-то мне будет с кем поиграть! В этом доме появится кто-то, с кем можно поговорить и кто не будет старше меня! Я стану такой же, как и все остальные девочки в школе.

— Спасибо, папочка! Спасибо!

Но позже, читая молитвы, я ощутила горечь. Моя настоящая мама так сильно хотела ребенка.

— Я надеюсь, ты не против, — прошептала я в темноту. — Я все равно люблю тебя больше всех. Провалиться мне на этом месте, если вру!

Мой нос все еще кровоточит, когда я прихожу в школу. Несколько недель назад, когда я появилась с синяками на предплечье и учительница поинтересовалась, откуда они, — я ответила, что споткнулась в парке.

Сегодня я говорю, что меня поцарапал наш кот, хотя в нашей квартире не разрешено содержать домашних животных.

Они говорят, что должны позвонить кому-то, кто называется «социальный работник».

Это милая дама по имени Джилл. Меня вызвали из класса для разговора с ней. Я рассказываю ей и о других вещах, которые отец делает со мной, и что моя мать не останавливает его, потому что боится.

Она говорит, что я теперь в безопасности. Я больше не должна беспокоиться, потому что никто больше не причинит мне вреда.

Может, это означает, что у меня теперь будет что-то на ужин. Я не могу спать по ночам, когда голодная.

Глава 6

Джо

— Джо!

Я не вижу лица, но мне знаком голос, окликающий меня.

Я открываю рот, чтобы крикнуть «Помогите!» — но слова застревают в горле. Сильные руки обматывают что-то длинное и гибкое вокруг моей шеи и туго затягивают. Мне нечем дышать. Вот оно как, говорю я себе. Я чувствую себя почти спокойно. Так вот на что похожа смерть.

Затем я ощущаю резкий тычок в ребра.

— Заткнитесь, дамочка. Некоторые из нас пытаются хоть немного поспать.

Облегчение охватывает, когда я открываю глаза. Это всего лишь вернулся старый ночной кошмар. «Это только сон, — твержу я про себя снова и снова. — Не по-настоящему».

Но тело не верит. Оно продолжает дрожать, хотя я не понимаю почему. Как будто в глубине души я ведаю что-то, чего не знает остальная часть меня.

Заснуть снова совершенно невозможно, потому что мое газетное одеяло промокло от росы. Я бреду к разбитым фабричным окнам, разминаю окоченевшие конечности и всматриваюсь в небо. Оно в розовых полосах. Может, мы и в центре крупного города, но сейчас я слышу только тарахтение старого автомобиля или мотоцикла, проезжающего мимо.

До меня доносится вой сирены. Я поспешно удираю обратно на безопасный картонный матрас и сворачиваюсь на нем, пытаясь справиться с дрожью, пока не начинают просыпаться остальные.

— Ты всю ночь не давала нам спать своими кошмарами, — ворчит парень с зелеными волосами.

У меня бегут мурашки по коже.

— Что я говорила?

— Не знаю. Чепуху какую-то.

— Не ссорьтесь, — говорит похожая на птичку маленькая женщина, которую я раньше не замечала. Она водит пальцами по своим длинным волосам, как расческой. — Не могу дождаться, когда выберусь отсюда. Теперь уже недолго. Я в списках. Скоро они меня куда-нибудь пристроят.

— Ты говоришь так вот уже несколько месяцев! — фыркает мужчина в костюме.

Надо мной стоит Пол. Сегодня он выглядит по-другому.

— Вставай, Джо! — резко бросает он. — Пора собираться.

— Куда?

— Сперва в туалеты на автобусной станции. Это стоит двадцать пенсов. Там сможешь слегка помыться, прежде чем приступишь к работе.

— Но у меня сейчас нет работы. Обычно я торговала «Большой проблемой»…

— Забудь об этом, — перебивает меня хорошенькая девушка со светло-коричневой кожей. — Здесь таких продавцов и без тебя полно.

Пол обнимает ее одной рукой:

— Фадума предпочитает пользоваться своей внешностью, да, любовь моя? Иди и наштукатурься как следует, будь хорошей девочкой. Может, у тебя получится научить Джо.

Она кидает на меня такой взгляд, будто я дрянь, которую притащила кошка.

— Ты что, обалдел? Мужчин не заинтересует старая карга с обвисшей грудью.

Я взвиваюсь:

— Ах ты, чертова соска!..

Мой ирландский приятель встает между нами.

— Не принимай Фадуму за врага. Она просто такая, как есть.

— Я не проститутка, — говорю я.

Глаза Пола сужаются.

— А я не сутенер. У тебя хватает наглости так разговаривать после всего, что я для тебя сделал? — Он качает пальцем перед моим носом. — Фадума не торгует собой, поняла?

— Ни за что, черт побери! — шипит та. — Но ты все равно можешь заставить людей платить, не прикасаясь к тебе.

Я ничего не понимаю.

— С нами она может вести себя как царапучая кошка, но у Фадумы есть шарм, веришь или нет. Она использует свою внешность, чтобы смягчить сердца людей. — Пол говорит так, словно он ее хозяин. — Просит прохожих дать ей пару фунтов, чтобы оплатить «автобус до работы». Несколько таких каждый день — и ты дома и в шоколаде.

Хитро придумано.

Он смотрит на меня, словно оценивает.

— Но тебе лучше заняться неприкрытым старомодным попрошайничеством. Люди станут давать деньги, потому что ты напомнишь им маму, как мне напомнила мою. Тебе нужно просто найти местечко неподалеку от автобусной остановки и выставить вот эту табличку. Смотри. Я нарисовал для тебя.

Я просто не смогу этого сделать. Среди людей…

Он протягивает кусок картона. На нем толстыми крупными черными буквами намалевано: «Я пенсионерка. У меня нет дома, и я голодаю. Прошу помощи».

Пол ухмыляется, вполне собой довольный:

— Я угадал с возрастом? Я все правильно понял?

— Нет, черт побери! Неправильно. Я не настолько старая!

— Ох, прости. Тогда лучше это переписать. Я не люблю лгать.

Женщина с волосами-сосульками и собакой фыркает.

— Правда, что ли, Пол?

— Хватит об этом. Я верю в нашу новенькую. — Он касается моей руки в знак того, что мы снова друзья. — У нас еще не было дамы в возрасте. Такие всегда заставляют кошельки раскрываться.

Он бросает на меня еще один взгляд.

— Так, а теперь о правилах, Джо. Не снимай шапочку. Бритая голова смотрится угрожающе. Если кто-то даст тебе еду, ты можешь съесть немного сама, но бо́льшую часть должна принести сюда для всех остальных. Все денежные пожертвования тоже должны поступать сразу сюда. Так мы работаем. Не пытайся что-то утаить. Мы будем тебя проверять. — Он хлопает меня по спине. — За дело! И не забудь сперва помыться. Никто не захочет приближаться к тебе, если ты будешь вонять.

Окоченевшая от холода и голода, я бреду к автовокзалу, постоянно оглядываясь через плечо. Я не знаю, что делать. Я чувствую себя в большей безопасности с кем-то вроде Пола, который будет за мной присматривать, но не хочу просить милостыню. Мое сердце стучит чаще, когда я вижу, что за мной идет высокий мужчина, однако он сворачивает в переулок. Уже настоящее утро, а небо все равно темно-розовое.

Множество людей выходят из автобусов и проходят мимо, одетые для работы. Что бы я только не отдала за уютную офисную работу в тепле. А затем я подхожу к месту, где выпрыгнула из автобуса позапрошлым вечером.

Какая-то женщина пытается втолкнуть вверх по пандусу коляску с кричащим ребенком.

— Вам помочь, дорогая? — спрашиваю я, но она не обращает внимания, будто меня здесь нет.

Я спешу через главную площадь, опустив голову вниз. Мимо ларька с кофе и круассанами. Мой рот полон слюны. На стене висит плакат: «На нашей территории запрещено современное рабство и торговля людьми».

Наконец я нахожу туалеты. Отчаянно хочу по малой нужде. Утром не смогла заставить себя присесть на корточки в углу, как все остальные. Женщина с неброской внешностью и в деловом костюме входит в туалет одновременно со мной. Она бросает на меня косой взгляд, словно говоря: «А ты что тут делаешь?»

Какое облегчение — сесть на нормальный унитаз в уединении. Затем я подхожу к одному из умывальников. Горячая вода! Какое прекрасное ощущение. Я ополаскиваю лицо и выдавливаю немного жидкого мыла, намыливаю голову и смываю. Кайф.

— Извините, — говорит эта Наглая Морда. — Не могу поверить, что вы собираетесь сделать это здесь.

Слишком поздно. Я уже сделала. Потом я снимаю свой анорак, футболку и намыливаю подмышки еще одной пригоршней мыла.

Девушка в темно-синем костюме и туфлях на высоком каблуке возле соседнего умывальника шарахается в сторону. Я сую голову под сушилку — пускай у меня и нет волос, но это все равно приятно, — а затем одеваюсь и захожу в одну из кабинок. Возможно, я смогу спрятаться здесь на несколько часов и сообразить, что делать.

Я решительно не могу просить подаяние, как велел Пол. Табличку, которую он мне дал, я уже выбросила в мусорное ведро.

Спустя некоторое время я слышу, как возмущаются люди снаружи.

— Эта уже целую вечность занята.

Кто-то стучит в дверь:

— Побыстрей там!

Я молчу. Проходит час, возможно, два, пока я сижу и клюю носом в тепле.

И тут это происходит.

Я вижу сверкающие черные ботинки под дверью. Снова стук. Более требовательный. Меня бьет дрожь.

— У вас там все в порядке?

Раздается шорох, словно кто-то шарит по полу.

Рукав черной униформы.

Это полиция!

— Лучше выбить дверь и посмотреть, все ли с ней нормально.

Ничего другого не остается. Мне приходится открыть.

— Я в порядке, — говорю я, сняв шапочку и отпирая дверь. — Просто живот скрутило.

Женщина в полицейской форме сужает глаза.

— Правда? Скорей похоже, что вы прячетесь от кого-то или чего-то.

— С чего вы так решили?

— Не надо вести себя так агрессивно.

— Я и не веду, — отвечаю я, чувствуя, как руки сжимаются в кулаки.

— Как ваше имя?

— А в чем дело? Я не совершила ничего плохого.

Она смотрит на меня, словно уже видела раньше.

— Я думаю, нам следует отправиться в полицейский участок и установить вашу личность. Пройдемте, пожалуйста.

На нас таращится целая очередь людей. Мое горло сжимается от паники. Я должна как-то выбраться из этого положения.

— Отпустите даму! — требует женщина в толпе. Это одна из шайки Пола, понимаю я. — Прекратите ей угрожать! — продолжает та. — Как она и сказала — она не сделала ничего плохого!

Кое-кто из остальных посетителей теперь тоже поддерживает меня. Возникает неразбериха. Нелепая ситуация. Полицейская, кажется, и сама сомневается. Я использую ее замешательство, чтобы выскользнуть из туалета, и бегу от автовокзала так быстро, как только могу. Через главную дорогу. Мимо кафе и офисных зданий. Впереди виднеется парк. Как раз то, что надо. Вдруг я смогу там спрятаться.

Не спрашивайте почему, но я уверена, что от этого зависит моя жизнь.

Боярышник (Crataegus monogyna)

В старину это растение связывали с плодовитостью. В первый день мая молодые женщины брали цветущие ветки боярышника и держали их близко к сердцу, чтобы привлечь будущего мужа. Также известен как защитное дерево, помогающее укрыться от бурь.

Глава 7

Элли

Время здесь течет очень медленно. Каждая минута кажется вечностью на пути к свободе — или нет. Возможно, так у многих взрослых, не только у сидящих в тюрьме. Но когда ты ребенок, время идет по-другому. Когда я оглядываюсь назад на свое детство, мне кажется, что были периоды жизни, которые запечатлелись в памяти небольшими стойкими пятнами, — например, когда умерла мама. А другие пронеслись мимо — такие, как беременность моей новой матери. Младенцу требуется девять месяцев, чтобы вырасти в животе, а тогда мне показалось, что прошло всего несколько недель. Только став старше, я поняла, что Шейла, должно быть, выходила замуж уже беременная.

К моему восторгу, мне разрешили помочь моей новой матери приготовиться к рождению малыша. В первый раз после свадьбы меня пригласили в их спальню. Тот старый деревянный шкаф исчез, а на его месте появился белый, с раздвижными дверями, украшенными зеркалами. Мамин красивый викторианский туалетный столик тоже убрали, вместе со всеми безделушками и фотографиями. Его заменили на соответствующий новой обстановке. На нем стояло зеркало, которое наклонялось вверх и вниз, если его потрогать. (В тюрьме нам не разрешают иметь зеркала, на случай если мы их разобьем и используем осколки, чтобы пырнуть кого-то или порезаться).

Но предметом, который действительно привлек мой взгляд, была новая большая кровать с темно-бордовым покрывалом, про которое отец сказал, что оно сделано из «свечных фитилей» [5].

Было так странно думать, что отец каждую ночь спит в этой постели с женщиной, которая не моя мамочка. Еще в комнате стояли комод и магазинные сумки с белой детской одеждой внутри. Мне поручили положить ее в ящики.

— Спасибо, Элли, — сказала Шейла. — Ты прекрасно справилась с работой.

После этого она вытащила вещи и переложила по-своему. На мой взгляд, ничего не изменилось, но она выглядела довольной.

— Ты ничего не имеешь против ребенка? — спросила меня подружка в школе.

— С чего бы мне?

— Ну, по нему понятно, что они этим занимаются, — хихикнула она.

— Что ты имеешь в виду?

Еще одна девочка засмеялась:

— Разве ты не знаешь?

Мне не хотелось выглядеть глупой, поэтому я сделала вид, что до меня внезапно дошло.

— Ах, это, — сказала я беззаботно. — Теперь я понимаю, о чем ты.

Но я не поняла.

И вот однажды на уроке биологии учительница объявила, что мы начинаем изучать «размножение». По классу прокатилась волна смеха. «Твой отец и новая мать все об этом знают!» — прошептала подружка, которую я стала недолюбливать после этого.

Мы все сидели перед большим экраном, на который падал луч проектора, как в кино. Отец обычно водил меня каждую субботу на утренние сеансы в наш местный кинотеатр «Одеон», но мы там не были уже целую вечность. Сейчас, в кабинете биологии, на экране появилось изображение чего-то, слегка похожего на луковицу. Пока мама не заболела, мы с ней сажали такие осенью, а весной из них прорастали зеленые побеги.

— Это матка, — сказала учительница. — Она у женщины в животе.

Следом шла картинка с изображением маленького головастика, который назывался «сперматозоид».

— Они образуются в организме мужчины. Множество их попадает в матку, но лишь один оплодотворит яйцеклетку. Это означает, что зародилась новая жизнь. А затем ребенок начинает развиваться.

В классе снова захихикали. Это показалось мне невежливым. И я задала вопрос:

— А как головастик попадает в матку?

Еще несколько девочек выглядели так, будто тоже этого не понимали. Но подружка толкнула меня в бок.

— Это потому что мужчина и женщина занимаются сексом, тупица! — прошипела она. — Так же, как твой отец! Моя мама говорит, что это отвратительно — так скоро после смерти твоей бедной матери.

Неужели правда? А зачем?

Тем же вечером я зашла к миссис Гринуэй и повторила вопрос. Я надеялась, она скажет, что моя подружка просто глупая. Но она молчала несколько минут, хотя телевизор продолжал греметь ее любимым сериалом «Улица Коронации», который я никогда раньше не смотрела, — она всегда включала либо его, либо «Перекресток», и я никак не могла решить, который мне нравится больше.

— Некоторые люди могут говорить, что твой отец нашел кого-то слишком быстро, — сказала она наконец. — Но прошло уже почти два года, и кроме того, он был одинок. Мужчины не всегда сами справляются со всеми делами. Ему нужна была женщина, чтобы присматривать за тобой. И моя дочь тоже нуждалась в муже. Время поджимало. Она всегда отчаянно хотела ребенка.

Никогда прежде я не слышала, чтобы старушка так долго говорила серьезным голосом, без обычного хихиканья.

Затем миссис Гринуэй вздохнула:

— Она считала, что уже слишком поздно, чтобы иметь собственного ребенка. Значит, была недостаточно осторожна.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего. — Она встряхнула плечами. — Не слушай меня. Твой отец прав. Я должна научиться держать свое мнение при себе. А теперь — как насчет того, чтобы чего-нибудь съесть?

Поднявшись, старушка прошаркала к сверкающему золотистому столику-тележке, на котором держала свои чайные чашки, чайник и красивую жестянку печенья с изображением котика. Ее пальцы с трудом открыли крышку.

— Чертов артрит, — проворчала она.

— Может, вам помочь?

— Спасибо. Ты добрая девочка.

Потом она похлопала меня по плечу, и мы принялись уплетать шоколадное печенье.

— Мы с тобой в одной лодке, ты и я. Остается только надеяться, что все будет в порядке, когда родится ребенок.

— А что может случиться? — спросила я, когда мы устроились на диване смотреть телевизор.

— Все изменится, поверь мне.

— Я не понимаю.

Она снова потрепала меня по плечу.

— Даже если бы поняла, ни ты, ни я ничего не можем с этим поделать. Не рассказывай об этом разговоре отцу, иначе мы обе попадем в беду. А теперь тсс. Реклама закончилась. Мы же не хотим пропустить следующую часть, да?

Я поймала себя на том, что прижимаюсь к ней. От нее исходило утешение, особенно нужное, когда все снова менялось из-за предстоящего рождения ребенка.

— А можно я буду называть вас бабулей? — спросила я неожиданно для самой себя. — Мне всегда хотелось иметь бабушку, как у остальных девочек в школе. Мои бабушки и дедушки все умерли до моего рождения.

Ее лицо покраснело. На мгновение мне показалось, что я обидела ее. А затем она просияла и обняла меня.

— Я вовсе не возражаю, — сказала она со слезами на глазах. — Наоборот, мне бы очень этого хотелось. Надо нам предупредить тех двоих. — Она усмехнулась. — Представляю, что моя дочь вообразит по этому поводу! Пожалуй, решит, что мы объединились против нее.

Приближалось Рождество. Это обычно волнующее время, потому что мой день рождения следовал сразу за ним. Все вокруг менялось в предвкушении праздника. Я любила сверкающие огни и когда люди счастливы, придумывала, что они празднуют и мой особенный день тоже. Мама часто говорила, что я стала для нее лучшим подарком из всех, о которых только можно мечтать.

С тех пор как она умерла, у нас с отцом не было елки. Но на этот раз в холле стояло огромное дерево со множеством завернутых подарков под ней.

— Да уж, не такой большой, как подарочек в животе моей дочери, — хрипела бабушка Гринуэй, когда мы тыкали пальцами и ощупывали коробки в надежде угадать, что внутри. — По их подсчетам, она должна родить через пару недель или около того.

— А как они его достанут? — спросила я.

Она кинула на меня острый взгляд.

— На твоем месте я бы не спрашивала. Это только напугает тебя до полусмерти. — Она вздрогнула. — Если бы кто-то сказал мне, каково это на самом деле, я, наверно, никогда не подпустила бы к себе мужчину.

— Что ты имеешь в виду?

Она отмахнулась:

— Неважно. Лучше заведи для меня мелодию на этой твоей драгоценной музыкальной шкатулке.

В прежние времена в канун Рождества мы ходили в городскую церковь на рождественскую службу петь гимны для детей. Каждому ребенку там давали небольшой подарок. Однажды я получила маленького шелкового ангела, чтобы вешать на елку. Я не знаю, куда он потом подевался. Множество вещей с той поры, казалось, исчезли после того, как моя новая мать «немного прибралась».

— Это обязательно? — простонала она, когда отец предложил пойти на службу. — У меня спина болит.

— Ну, раз ты не хочешь, то не пойдем, дорогая.

— Но мы же всегда ходим! — вырвалось у меня. — Пожалуйста, папа!

Отец колебался.

— Мы можем сходить вдвоем, если ты не против.

Он разговаривал с моей новой матерью так, будто меня не было в комнате.

Она пожала плечами.

— Ступайте.

Это была прекрасная служба. Мы сидели рядом с Питером Гордоном и его родителями, пели любимый гимн моей настоящей мамы — «Там, в яслях». По окончании миссис Гордон крепко меня обняла, а Питер пожелал «счастливого Рождества» с некоторой неловкостью, словно понимал, что это особенно непростое для меня время. Потом многие гладили меня по голове. Какие-то люди говорили отцу, что «желают ему добра». Он крепко сжимал мою руку, пока мы возвращались домой.

— Я знаю, что жизнь бывает тяжелая, Элли. Но теперь все будет хорошо.

Когда мы подходили к дому, отец вдруг рванул вперед.

— Что случилось, папа? — крикнула я. — Подожди!

Возле дома стояла «Скорая помощь». Мою новую мать заносили туда на носилках.

— Началось, — всхлипнула она. — Я же просила не оставлять меня одну!

Это была неправда! Она разрешила нам пойти.

— Дорогая! Пожалуйста, прости. Не волнуйся. Теперь я рядом. Я поеду с тобой.

— Можно мне с вами? — попросилась я. Папа выглядел расстроенным. Я ведь пригожусь ему там?

— Нет! — отрезал отец. К моему ужасу, он подтолкнул меня к дому так, как будто не хотел иметь со мной никаких дел. — Иди внутрь, Элли. Миссис Гринуэй за тобой приглядит.

— Из-за тебя я наступила на трещину в асфальте! — взвыла я.

— О чем ты говоришь? Просто зайди внутрь, ладно?

На Рождество мы с бабушкой Гринуэй не сообразили, как приготовить индейку, так что вместо нее ели нарезанную ветчину из холодильника. Мы с тоской поглядывали на подарки под елкой.

— Лучше не трогать, пока они не вернутся, — сказала бабушка.

Я согласилась, хотя мне не терпелось узнать, что же внутри. Потом мы допоздна сидели и смотрели фильм «Эта чудесная жизнь». Я так утомилась, что задремала прямо на ее плече. Когда я очнулась, она обнимала меня одной рукой. Мне было тепло и уютно. Пожалуйста, пусть моя новая мать не торопится с возвращением, подумала вдруг я и тут же устыдилась такой неподобающей мысли.

На следующий день я проснулась с новым ощущением. Мне уже девять! А не восемь, как было вчера.

— Сегодня мой день рождения! — сказала я миссис Гринуэй.

— Поздравляю, дорогая! — ответила она. Но я не видела никаких подарков. Наверно, папа принесет их, когда вернется из больницы.

Затем я почувствовала себя эгоисткой, потому что думаю о своих подарках, когда моя новая мать лежит в больнице. На завтрак у нас с миссис Гринуэй были вареные яйца. Они получились вкрутую, а не всмятку, однако я съела их из вежливости. Наконец отец вернулся. Он выглядел усталым, но улыбался.

— Теперь у тебя есть братик! — сообщил он.

Никогда раньше я не видела отца таким счастливым. Даже когда моя настоящая мама была жива.

Я запрыгала на месте от возбуждения. Братик! Я буду присматривать за ним и играть с ним. Я буду любить его вечно, и он тоже будет любить меня.

— Когда я смогу на него посмотреть? — спросила я.

— Можем навестить их сразу после обеда, если хочешь.

Оставшиеся часы я провела в нетерпении. Мы с бабушкой Гринуэй сидели на заднем сиденье машины, держась за руки. Время от времени она крепко сжимала мою ладонь, словно говоря: «Не волнуйся».

О чем? Из-за чего нервничать?

Моя новая мать лежала в отдельной палате. Она сидела на кровати с белым свертком в руках.

— Иди поздоровайся с братишкой, — сказал отец.

Я подошла на цыпочках. Он был такой крошечный! С таким смешным лицом! Таким красным и сморщенным.

Моя новая мать не отрывала от него глаз, не обращая на меня никакого внимания.

— Хочешь подержать его, Элли? — спросил отец.

Что, правда можно? Но я никогда раньше не держала ребенка.

— Садись на этот стул у кровати и выстави руки вот так, — пояснил отец, показывая. Я осторожно сделала, как велено. — Вот, правильно.

Моя новая мать колебалась.

— Дай ей малыша, дорогая, — произнес отец. — Для Элли очень важно почувствовать с ним близость.

Она положила маленький сверток на мои колени. Я едва дышала от груза любви и ответственности.

— Привет, — прошептала я. — Я твоя старшая сестра и буду любить тебя до скончания веков.

Он вдруг трепыхнулся, и у меня задрожали руки.

— Держи его, Найджел! — раздался крик.

Отец подставил ладони, и в тот же миг моя новая мать выхватила у меня белый сверток.

— Ты могла его уронить, глупая девчонка!

Я разрыдалась.

— Мне очень жаль. Я не хотела!

— Все в порядке, — успокаивал меня отец.

Но я дрожала от страха при виде разъяренного лица моей новой матери. Мой маленький брат расплакался, как будто тоже на меня рассердился.

— Пойдем, — сказала бабушка Гринуэй, обнимая меня за плечи. — Давай оставим их в покое. Я никогда особо не любила младенцев. Ничего в них интересного, на мой взгляд. Вызови нам такси, ты!

Последняя фраза была адресована моему отцу.

— Все хорошо, Элли, — сказал он. — Мама просто устала. Она будет нормальной, когда вернется домой.

— Спасибо за братика, — откликнулась я. — Он самый лучший подарок на день рождения, который я могла бы получить.

Его лицо изменилось.

— Конечно, — произнес он тихо. А затем погладил меня по голове. — Тебе сегодня исполнилось девять лет. Как я мог забыть? Прости, Элли. Я скоро перед тобой оправдаюсь.

Глава 8

Джо

Я болтаюсь по парку несколько часов, и уже начался дождь. Я стараюсь держаться под деревьями, но все равно промокла. Когда живешь на улице, нужно беречься. Пневмония зимой убивает. Так что я возвращаюсь в город, держась настороже, и проскальзываю в шикарный торговый центр. Первый отдел, который попадается на глаза, — магазин мобильных телефонов. Отлично. Я захожу туда и делаю вид, что рассматриваю витрины.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — спрашивает молодой парень.

— Да. Мне нужен телефон с предоплатным тарифом.

Конечно, я не могу себе этого позволить, но притворяюсь заинтересованной, пока малый рассказывает о разных моделях. Я стою спиной к двери, ожидая, что с минуты на минуту кто-то войдет и хлопнет меня по плечу. Но никого нет.

— Ага, — говорю я наконец. — Мне надо подумать.

Я слышу, как он бормочет вслед: «Только время зря потратил», когда покидаю салон. Но мне наплевать. Горизонт вроде чист. Возможно, той полицейской уже не до меня, она нашла кого-то другого, до кого можно докопаться. Но я все равно не могу рисковать. Приближается автобус. Я вскакиваю в выходную дверь, хотя у меня нет ни карточки, ни наличных для оплаты проезда. Кажется, никто не обращает внимания. Я проезжаю несколько остановок и снова выхожу.

Навстречу идет толпа школьников, лопочущих что-то на иностранном языке, а учителя пытаются призвать их к порядку. Я проталкиваюсь через них, помогая себе локтями. Когда я оказываюсь позади этой компании, оглядываюсь. Никого подозрительного не видать. Я перехожу на бег, проскакиваю через переулок, пересекаю дорогу и останавливаюсь на другой большой улице. Перевожу дыхание. Думаю, сейчас я в безопасности. Но чертовски голодна. Тут я замечаю парня в костюме, который ест чипсы из бумажного пакета, а затем выкидывает оставшуюся половину в урну. Я бросаюсь к ней, но меня опережают. Женщина. Со спины она выглядит шикарно в изящном красном пальто. Но когда оборачивается, я вижу ее лицо — очень тощее, в глазах застыло отчаянное выражение.

— Ладно уж, — произносит она, протягивая мне пакет. — Можешь взять несколько штук.

— Спасибо, — говорю я.

— Не увлекайся! — рявкает она и спешит прочь, прижимая к себе чипсы. Мне хочется плакать от разочарования.

Я снова бреду дальше, роясь в каждом мусорном баке, мимо которого прохожу. Я нахожу раздавленный банан и половинку шоколадного батончика со следами зубов.

Затем я дохожу до большого здания с колоннами и вывеской: «Бристольский городской музей и художественная галерея. Вход свободный».

Оставив без внимания стенд с просьбой о пожертвовании, я прохожу через два зала и нахожу самый тихий. Сажусь на скамью напротив картины с изображением реки и детей, играющих на берегу. Художник выполнил ее из множества точек вместо сплошных линий. Неплохо. И тут я понимаю, что кто-то стоит надо мной. Мое сердце продолжает безумно колотиться, даже когда я вижу по униформе, что это просто служащая.

— Простите, что беспокою вас, мадам, но мы уже закрываемся.

Это я мадам? Я бы расхохоталась в голос, не будь так напугана.

Я снова на улице. Холодает. Куда теперь? Глупый вопрос. У меня нет вариантов, если я не желаю спать под открытым небом. Я медленно возвращаюсь обратно на темную заброшенную фабрику в Стоукс-Крофт.

Пол уже там.

— Ну как, принесла что-нибудь?

— Извини, — говорю я. — Мне никто ничего не подавал.

Пол качает головой. Он улыбается, но я вижу, что это фальшивая улыбка.

— Ты точно ничего не утаила для себя?

Я принимаю вид: «Да что ты такое говоришь?!»

— Конечно нет.

Он сокрушенно цокает языком, как будто я ребенок, который сделал что-то не так.

— Ты должна зарабатывать себе на жизнь, мамаша, а иначе можешь поискать другое место для ночлега.

Моя грудь снова дрожит, как будто в приступе паники. У меня уже бывали такие, в них нет ничего приятного.

— Я постараюсь, — обещаю я.

Возвращаются Пэм и мужчина в костюме. Они тащат пакеты с печеньем, бутербродами, газировкой и бутылкой вина.

— А что насчет денег? — резко спрашивает Пол. — У тебя сегодня день пособия, верно?

Человек в костюме ворчит что-то вроде «последние соки высасываешь, черт», но передает ему немного наличных.

Дама с магазинной тележкой раздобыла кольцо. Идет жаркий спор, настоящий в нем бриллиант или фальшивый.

У парня с зелеными волосами есть швейцарский армейский нож, который он нашел в мусорном контейнере. А еще он принес большую коробку шоколадок «Кит-Кат».

— Их выгружали из фургона, и никто не стерег, — гордо говорит он.

Шикарная Пэм фыркает:

— Терпеть не могу шоколад!

— Нищим выбирать не приходится, — замечает Человек в костюме и хохочет так, словно это самая лучшая шутка на свете.

Вся добыча складывается в «общий котел».

— А как же она? — требовательно вопрошает сосульковолосая хозяйка собаки, указывая на меня. — Что она принесла?

— Пока ничего, — отвечает мой ирландский приятель. — Дай ей время.

— Но она должна внести свою долю, — ноет парень, который был под кайфом, когда я впервые пришла. — Нет смысла оставлять ее здесь, если она не может заработать.

— Я уже сказал ей это. — Голос Пола угрожающе понизился. — Все будет.

Мы рассаживаемся вокруг костра, разведенного из деревянных досок.

— Набрал их на территории, — поясняет парень, который выглядит вполне довольным собой. Я стараюсь придвинуться поближе, но остальные тоже лезут к огню. Ветер свистит в разбитых окнах. Я никак не могу унять дрожь от холода.

— Итак, почему ты здесь? — спрашивает Фадума. Она кажется дружелюбней, чем раньше.

— Что?

— Да брось. Мы все на улице не просто так. Видишь, вон там Хьюго в деловом костюме? Раньше он был агентом по недвижимости, но потерял все, когда жена обчистила его при разводе. У него нет родных, у которых можно пожить, так он и оказался здесь. Так что сделала ты?

— Ничего.

— Значит, кто-то с тобой что-то сделал. — Ее глаза сужаются. — Похоже, ты боишься, Джо.

— Не понимаю, о чем ты.

— Ну да, конечно. Знаешь, мне и самой доводилось бояться. Хлебнула по полной. Я понимаю, что такое страх.

— А что произошло с тобой? — спрашиваю я, пытаясь изменить тему беседы.

Ее лицо мрачнеет.

— Я подслушала, что мой отец планирует меня продать местным сутенерам. — Она говорит таким тоном, будто в этом нет ничего особенного.

— А твоя мама не пыталась ему помешать?

— Нет. Нужны были наличные, иначе домовладелец вышвырнул бы нас вон.

— В какой же стране ты жила?

— Здесь, естественно. В Бирмингеме, где и родилась. Я выпрыгнула из окна своей спальни. Смогла добраться до Лондона, а в итоге оказалась тут.

Подходит Пол, и она замолкает.

— Не желает ли кто-нибудь калифорнийского красного? — спрашивает Пол. — Это хороший год, — смеется он, делая вид, что изучает этикетку. — Ты молодец, Пэм. Поехали, передавайте по кругу.

На этот раз меня не нужно уговаривать. Я уже замерзла. Один из парней бренчит на гитаре. Зеленоволосый молодой человек и Пэм сплетаются в танце, их лица вплотную друг к другу. Его ладони на ее заднице. Я постепенно расслабляюсь. От выпивки стало намного лучше.

— Давайте потише, а? — произносит Пол. — Иначе нас заметут за пьянство и безобразное поведение, не говоря уж о том, что мы заняли чужое здание.

— Любишь ты обломать, — ворчит молодой человек, все еще шаря руками по телу Пэм.

Мы устраиваемся на ночь. Еще достаточно рано, но Пол говорит, что чем раньше мы ляжем спать, тем раньше сможем встать, чтобы занять лучшие места. Он лежит рядом со мной. От его дыхания исходит сладковатый болезненный запах. Я не употребляю наркотики, но видела ранее, как они с тем парнем-наркоманом сворачивали папиросу.

Следующее, что я осознаю, — это тело на мне. Я не могу дышать от ужаса. Пытаюсь кричать, но рука зажимает мне рот.

— Заткнись. Тогда не будет больно.

Это Пол. Мой ирландский «друг».

— Отвали! — шиплю я.

Он смеется:

— Мне нравится, когда женщины сопротивляются. Никто тебе не поможет, даже если закричишь. Это часть обряда посвящения. Все, кто присоединяется к нашей маленькой команде, имеют удовольствие побыть в моей компании.

Удовольствие? Я вспоминаю другое мужское лицо надо мной, качающееся туда-сюда. Я ненавидела это и никак не участвовала в процессе. Просто позволяла ему делать то, что хочет, лишь бы сохранить мир. Но теперь внутри меня будто что-то рвется.

— Ай!

Я чувствую вкус его отвратительной кожи — там, куда я его укусила, на запястье; но это его не останавливает.

— Дерзкая, люблю таких. Меня всегда тянуло к женщинам постарше.

Его руки прижимают мои к полу. Его вес едва не расплющивает меня. Мне не хватает воздуха. Он кусает мой левый сосок через футболку.

Я высвобождаю ногу и бью его коленом в пах.

— Все, хватит!

Теперь он зол, как и тот, другой мужчина. Я чертовски напугана, но знаю, что если хочу выжить — нельзя показывать страх. Остальные слышат нашу возню, не настолько же они все пьяные. А потом я вспоминаю, что рассказывала мне Фадума. Если кто и поможет — то только она.

— Насилуют! — ору я. — Фадума! На помощь!

Он снова зажимает мой рот ладонью. Я задыхаюсь. Его рука шарит у меня в штанах.

И тут я чувствую вес еще одного тела сверху. Я почти раздавлена. Моя грудная клетка сейчас треснет.

— Ах ты, тупая телка! — рычит Пол. Он уже отвалился от меня и борется с Фадумой, прыгнувшей ему на плечи. Затем они резко раскатываются в стороны. Моя новая подруга тяжело дышит, сжимая в кулаке нож. Пол настороженно наблюдает за ней.

— Я предупреждала тебя в прошлый раз, — шипит она. — Попытаешься снова затеять это дерьмо, и я всажу в тебя нож.

Пол улыбается.

— Даже если сядешь потом за убийство? — Он повышает голос: — Кстати. Наша маленькая Фадума пырнула ножом своего отца. Все в курсе?

Она умолчала об этой подробности, рассказывая свою историю.

— Ублюдок заслужил это, — бросает она. — И да, я говорю серьезно. Оставь Джо в покое, или я тебя зарежу. И насрать мне на последствия!

С минуту они пожирают друг друга взглядом, а затем Пол смеется:

— Глупые сучки. Вы того не стоите!

Он вразвалку отходит в свой угол и ложится.

Фадума ведет меня за руку на другую сторону помещения. Нас обеих трясет. Мы смотрим, как Пол ворочается и наконец засыпает. Тогда Фадума вкладывает что-то мне в руку.

— Это билет на поезд, — шепчет она. — Нашла вчера на вокзале. Подумала, что может пригодиться, но похоже, тебе он нужнее, чем мне.

Я стараюсь разобрать мелкий текст в тусклом свете. Мое зрение уже не то, что прежде.

— До какого-то места под названием Пензанс, — поясняет она. Это название, кажется, что-то будоражит во мне, хотя я никогда не слышала его раньше. Но мне все равно нужно выбраться отсюда. Пензанс звучит неплохо. Название кажется безопасным.

— Ага. А как же ты?

— Не беспокойся. Я смогу о себе позаботиться. Думаю, что мне тоже пора сваливать отсюда.

Затем она тычет меня в бок:

— Ступай прямо сейчас.

Мне не нужно повторять дважды.

Глава 9

Элли

Мы с отцом долго подготавливали дом к приезду моего младшего брата. Это прекрасно — работать вместе без чьего-либо вмешательства. Мы снова одна команда. Только папа и я. Я помогла установить маленькую кроватку с голубыми бантами в углу спальни, которая раньше принадлежала моей настоящей матери, а теперь папе и его новой жене. Затем я застелила ее одеялом с изображением Кролика Питера, вышитым бабушкой Гринуэй. Она делала его, пока мы бок о бок сидели на диване и смотрели «Улицу Коронации». Время от времени она громко ахала, если не одобряла поступков кого-то из персонажей. (Здесь, в тюрьме, девушки тоже получают удовольствие от чувства зрительской сопричастности. Многие кричат: «Ах ты, тупая сука!» или «Не доверяй ему!» — пока мы смотрим «Корри» в общем зале после чая.)

Отец выкатил из гаража детскую коляску. Он сказал, что это «Серебряный крест» [6], хотя в ней не было ничего крестообразного. Ее не полагалось заносить в дом до рождения, так как это считалось плохой приметой.

— Но почему? — спросила я.

— Просто глупые бабушкины сказки, — ответил он.

«Серебряный крест» занял половину коридора. Я пробовала держаться за ручку и представляла, что толкаю коляску со своим новорожденным братиком. От этого я чувствовала себя совсем взрослой и вместе с тем опасалась. Моя новая мать так разозлилась, когда я чуть не уронила его. В будущем следовало быть осторожней.

Я видела, что отец тоже волнуется.

— Ты должна быть снисходительна к маме, когда она вернется домой, — постоянно твердил он. — Рожать очень утомительно. Люди от этого становятся ужасно нервными.

Он говорил так, словно убеждал самого себя.

Даже бабушка Гринуэй казалась встревоженной.

— Попомни мои слова, — бормотала она, — отныне все будет не так, как прежде.

Такие замечания всегда делались, когда отца не было поблизости, а я слишком боялась повторить их ему — вдруг они окажутся правдой.

На другой день, однако, бабушка выглядела повеселей.

— Вот что, — объявила она. — Помоги-ка мне накрутить волосы.

Я видела раньше, как она делает это за кухонным столом. Необходимый инвентарь — несколько клочков бумаги, ужасно пахнущий белый лосьон и бигуди, которые выглядели как маленькие мохнатые сосиски. Я всегда терялась, если входила в кухню, когда там затевалась эта сложная процедура. Так что возможность присоединиться к священному обряду казалась чем-то из ряда вон выходящим.

— Будешь по одной подавать мне бумажки и папильотки, когда я скажу, — властно провозгласила она.

Отец нас не отвлекал, за исключением одного раза, когда попытался войти, чтобы поставить чайник.

— Не мешай, — проворчала бабушка Гринуэй. — Иди куда-нибудь. Разве не видишь, что твоя дочь делает тут чрезвычайно важную работу?

Ее слова заставили меня раздуться от гордости.

— Прошу прощения, что побеспокоил вас, дамы, — сказал отец, подмигивая. Бабушка подмигнула в ответ, хотя я и не поняла почему. У меня потеплело в груди: я словно снова стала частью счастливой семьи.

Наконец настал день, когда моя новая мать и маленький брат должны были приехать домой. Они бы выписались и раньше, пояснил отец, но возникли какие-то «осложнения». Он произнес это тоном, не предполагающим дальнейших расспросов.

Отец уехал за ними, и вскоре мы с бабушкой Гринуэй встали у окна гостиной, высматривая машину.

— Я помню, как возвращалась с ней из роддома, — пробормотала бабушка. — Мне едва исполнилось восемнадцать. Ничто не предвещало беды. Совсем как сейчас.

И она сжала мою ладонь.

Наконец синий «Форд Кортина» отца показался на дороге. Он остановился возле дома. Папа выскочил и метнулся к задней двери, чтобы ее открыть. Мы с бабушкой Гринуэй прижались носами к окну. От нашего дыхания стекло запотело, и пришлось протирать его, чтобы лучше видеть.

Отец помогал моей новой матери выбраться из машины. Та держала в руках сверток из белого одеяла — очень осторожно, как будто он стеклянный. В моей памяти мелькнула любимая голубая чашка моей настоящей матери, разбившаяся на мелкие осколки. Я вздрогнула.

— Все будет в порядке, — сказала бабушка Гринуэй, обнимая меня рукой за талию. Но я понимала, что она просто пытается меня приободрить.

Дверь открылась.

— Вот мы и дома! — воскликнул отец. В его голосе чувствовалась дрожь, хотя я видела, что он старается казаться веселым. — Мы вернулись!

Я была так взволнована! Хотела поскорей снова увидеть своего младшего братика. Выбежав в холл, я едва не налетела на них.

— Осторожней! — резко сказала моя новая мать.

Отец кивнул.

— Мама права. Дети — они как фарфор, Элли. Очень хрупкие.

Противный холодок снова пробежал по моей спине.

— Давай я помогу тебе сесть на диван, Шейла, — продолжал он. — Тогда Элли сможет устроиться рядом и получше рассмотреть.

— Только недолго, чтобы она не надышала на него всякими микробами.

— Ради всего святого, прекрати мельтешить! — вмешалась бабушка Гринуэй. — Ребенок ничем от нее не заразится, и в любом случае детям надо укреплять иммунитет.

— Это ты меня так поздравляешь, да, мама?

— Я уже все написала в открытке. Элли, давай посмотрим вместе.

Мы уселись по обе стороны белого свертка. Теперь я рассмотрела его гораздо лучше, чем в больнице. У брата были самые ярко-голубые глаза и самый прелестный розовый ротик, которые я только видела.

— О, — выдохнула я, — он невыносимо прекрасен!

Инстинктивно я погладила его маленькие пальчики. Кожа была такой мягкой!

— Ты вымыла руки? — требовательно вопросила моя новая мать.

— Да! — солгала я. Обычно я говорила правду, но мне не хотелось его отпускать. Я ему понравилась! Он забавно кряхтел, совершенно ясно показывая, что рад меня видеть. Мы будем друзьями навеки!

— У него уже есть имя? — спросила бабушка Гринуэй. Судя по дрожи в ее голосе, она тоже была тронута.

— Майкл, — сообщила моя новая мать.

— Разве, дорогая? — заикнулся было отец. — Я думал, мы уже решили, что…

— Нет. Майкл подходит ему лучше всего.

Старушка издала странный звук. Моя новая мать глянула на нее так, что мне стало не по себе. Они будто вели молчаливый сердитый разговор.

— Майкл, — выдохнула я, продолжая поглаживать маленькие пальчики. — Мне нравится.

— Здесь ужасно холодно, Найджел.

— Я только что растопил камин, дорогая.

— Я же говорила тебе, что нам нужно центральное отопление. Здесь гораздо холоднее, чем в больнице. Вон даже сырость на окнах. Ты ведь не хочешь, чтобы наш сын простудился?

Я знала, что центральное отопление стоит очень дорого. Оно имелось лишь в одном доме на нашей улице. Мы топили углем, как и все ближайшие соседи. Мне очень нравился запах, когда его привозили на грузовике и сваливали в сарай.

— Конечно. Я разберусь с этим немедленно.

— Вот в мое время… — начала бабушка Гринуэй.

— Я ничего не желаю знать о твоем времени, мама. — Моя новая мать поднялась с дивана. — Я живу в своем! И моя главная забота — это здоровье ребенка. А теперь мне надо с ним прилечь. Найджел, помоги подняться по лестнице.

Я тоже вскочила.

— Можно поцеловать его в щечку?

— Не думаю, что это хорошая идея. Как я уже говорила, у тебя могут быть микробы.

— Шейла. Ты же не считаешь, что… — отец прошептал ей что-то на ухо.

Она нахмурила брови.

— Ну ладно. Но только разок!

Я прижалась губами к щеке брата. Она была такой мягкой. Совсем как бархатное платье, которое мама сшила мне до того, как заболела.

— Я люблю тебя, Майкл! — прошептала я.

Он снова посмотрел на меня ярко-голубыми глазами.

— Я тоже тебя люблю, — казалось, говорил он.

— Нужно сделать кое-что еще, да, Шейла? — напомнил отец.

— Что такое?

— Ты знаешь. — Отец сунул руку в карман. — Тут столько всего навалилось, Элли, что, боюсь, мы пропустили твой день рождения. Вот тебе запоздалый подарок. — Он протянул мне коробку.

— Спасибо! — выдохнула я, с нетерпением ее открывая. Внутри оказался будильник. Я постаралась скрыть разочарование. Я-то надеялась на кулон — у всех девочек в школе они были. Несмотря на это, я обняла отца. И тут же заметила, что моя новая мать с неудовольствием смотрит на меня. Мне следовало поблагодарить ее первой.

— Спасибо! — повторила я ей.

Она кивнула:

— Это для того, чтобы ты могла сама вовремя вставать в школу. Ты уже большая девочка и должна показать нам, что способна вести себя как взрослая. А теперь я пойду прилягу, так что иди и играй тихо. Я не хочу, чтобы ты беспокоила Майкла.

Почему она так преобразилась? Мою новую мать словно подменили в больнице — ложилась туда одна, а возвратилась совершенно другая. Позже днем мы с бабушкой Гринуэй отправились в город по делам.

— У моей дочери просто период чрезмерной заботы, — заверила она меня. — Со многими, кто недавно стал матерью, такое случается. Скоро все будет в порядке.

Но я старалась не наступать на трещины в асфальте.

Просто на всякий случай.

Сегодня мой десятый день рождения, но я не получила ни подарков, ни торта. Вместо них у нас холодный рисовый пудинг.

— Мне такое не нравится, — говорю я им. — Меня от него тошнит.

Но они заставляют меня это съесть, и тогда я швыряю тарелку.

— Я вас предупреждала, — говорю я и тут же огребаю еще больше проблем за то, что веду себя «дерзко».

В детском доме холодно, особенно по ночам. Я сплю на двухъярусной кровати. В комнате еще три такие же. Я наверху и постоянно боюсь свалиться.

Я все время думаю о маме. Я не видела ее почти два года. Люди здесь говорят, что не знают, где она, но я им не верю. Что, если отец снова бьет ее?

Так что я открываю окно и вылезаю наружу. До земли высоковато, но я спрыгиваю удачно. Я иду по дороге, и рядом со мной тормозит машина. Водитель велит садиться. Он отвозит меня в полицейский участок, и там мне дают шоколадное печенье, когда я говорю про свой день рождения. Потом приезжают люди из детского дома и забирают меня обратно. Это уже не в первый раз.

— Мы тебе говорили, — втолковывают они. — Это твое последнее предупреждение. Если ты опять так сделаешь, мы отправим тебя в другое место.

Я плачу, пока не засыпаю.

На следующий день милая улыбчивая пара приходит, чтобы забрать девочку с нижней койки. Они собираются ее удочерить.

— А тебя никто не хочет забирать, — говорит мне воспитательница. — Потому что ты трудный ребенок.

Глава 10

Джо

Сердце колотится, когда я вставляю билет в автомат на станции Бристоль-Темпл-Мидс. Я жду, что зазвенит сигнал тревоги или что кто-то подскочит и спросит, какого черта я тут делаю. Но билет выскальзывает с другой стороны, и я прохожу через барьер, который снова закрывается за спиной. Пензанс ждет меня!

Не поднимая головы, я спешу к последнему вагону. Все места заполнены, кроме одного. Я плюхаюсь туда, но тут же появляется молодая женщина.

— Здесь занято! — говорит она, показывая на торчащий из-под меня лист газеты, оставленной на сиденье.

Простонав, я поднимаюсь, и она усаживается на мое место. Наглая корова.

У меня ноги отваливаются после ходьбы. Мне необходимо присесть.

— Могу я чем-то помочь? — раздается голос позади меня.

У меня замирает сердце. Это звучит похоже на… Я медленно оборачиваюсь.

— Можно взглянуть на ваш билет?

Это железнодорожный контролер! Нервничая, я протягиваю билет. Его брови недоуменно поднимаются. Он смотрит на меня, оглядывая поношенную куртку и грязные кроссовки, а потом опять на билет.

— Первый класс, — говорит он так, будто сам в это не верит. — Это в голове поезда.

— А долго дотуда ехать? — спрашиваю я.

— На этом поезде четыре с половиной часа.

Он не называет меня «мадам», замечаю я.

Поезд уже тронулся. Я спотыкаюсь, пока пробираюсь по проходу, и хватаюсь за спинки сидений. Я прохожу мимо ребенка, сидящего на коленях у матери.

— Мама! — говорит он. — Почему у этой тети нет волос?

— Ш-ш-ш. — Женщина крепче прижимает ребенка. — Не лезь к ней. Она пьяная.

Я хочу возразить, что это неправда. Трудно удержаться ровно, когда поезд набирает ход, особенно когда ты далеко не девочка. Но запах вчерашнего вина еще не выветрился из моего дыхания.

Дверь головного вагона открывается медленно, словно не хочет меня впускать. Я осматриваюсь по сторонам. Ого, какие роскошные мягкие кресла! Я сажусь на ближайшее, со столиком. Старикан с седыми волосами сидит напротив, читает книгу. Он поднимает голову и пристально глазеет на меня. «Я ведь не чудо-юдо двухголовое, приятель», — хочется мне сказать.

Он принюхивается. По выражению его лица понятно, что он не в восторге от моей компании. Я знаю, что от меня пахнет, но ничего не могу с этим поделать. «Я же не могу принять душ», — хочу я объяснить. Он встает и пересаживается в другое кресло через проход.

Он оставил стакан кофе и открытый пакет с сэндвичем. Наполовину съеденным.

— Извините, — говорю я, протягивая руку и трогая его за плечо. Он дергается, как будто я его ударила. — Вы это больше не будете?

Он качает головой. Наверно, думает, что еда теперь грязная оттого, что я на нее подышала.

Я быстро проглатываю сэндвич. С ветчиной и яйцом. Мой любимый. Поскорее, пока сосед не передумал, допиваю кофе, хотя он чересчур сладкий. Вот так-то лучше. Впервые за несколько дней я чувствую себя почти сытой.

Меня клонит в сон под убаюкивающий стук колес. Тут так тепло и уютно. Я стараюсь не закрывать глаза — надо контролировать обстановку вокруг, — но это бесполезно. Я не в силах сопротивляться дремоте.

Хотя и знаю, что это опасно.

Ежевика, или куманика (Rubus fruticosus)

Существует поверье, что может вызывать злых духов. Также считается, что лечит коклюш. Остерегаться собирать после Дня святого Михаила, ибо сказано, что иначе дьявол вас достанет.

Глава 11

Элли

В тюрьме разрешается иметь определенное количество личных вещей (при условии, что они не представляют собой угрозы), но вскоре я сдала свои часы на хранение, потому что постоянно смотрела на них и от этого ожидание становилось еще тягостнее. Я не предполагала, что рассмотрение дела займет столько времени.

Странная штука — когда ты ребенок, то запоминаешь не столько отдельные недели или месяцы, сколько сезоны. К тому времени, как нам установили центральное отопление — нарциссы отцвели, а мой младший брат Майкл уже умел улыбаться и хихикать при виде меня. Когда он научился переворачиваться — наступило лето, и если я была хорошей девочкой, мне разрешали катать его по саду в коляске, но только пока моя новая мать находилась неподалеку.

Я всегда старалась избегать неровных участков асфальта из-за трещин. Никак не могла избавиться от беспокойства — вдруг с моим младшим братом что-то случится. То же самое я испытывала по отношению к отцу и бабушке Гринуэй, и даже, кажется, к моей новой матери. В конце концов, моя настоящая мама умерла. Что, если смерть заберет и всех остальных, кого я люблю? А Майкл казался особенно уязвимым, потому что был очень маленьким.

Что еще хуже — я не могла отделаться от страха, что нечто плохое может произойти с кем-нибудь из них из-за меня. Я помнила, как расстроила маму, спросив, почему она не может завести еще одного ребенка. Вскоре после этого она заболела. Я не осмеливалась рассказать об этих страхах отцу или бабушке Гринуэй. Просто старалась быть самой лучшей сестрой и дочерью из возможных.

Моя новая мать, к моему восторгу, иногда позволяла немного помочь ей. Больше всего мне нравилось помогать купать маленького Майкла после того, как я возвращалась из школы.

— Смотри, чтобы ему в глаза не попала горячая вода! — говорила она, когда я с большим энтузиазмом намывала его губкой. Потом я поднималась наверх и проводила вечер с бабушкой.

— Правда ведь Майкл прелесть? — постоянно повторяла я.

Она фыркала.

— Он совершенно обычный, насколько это можно сказать о ребенке. Это не мой любимый возраст. И имей в виду, они не становятся намного лучше, когда подрастают.

Затем она поджимала губы и устремляла взгляд в телевизор.

— Ха! — комментировала она иногда. — Вот возьми хотя бы эту группу «Абба». Шведы, что ли. Совсем не та музыка, что в мое время!

Когда листья на деревьях стали золотыми, это произошло — Майкл пополз. Он был такой быстрый!

— Взгляни только, как резво он может перебраться с одной стороны комнаты на другую! — говорила я бабушке Гринуэй.

Теперь иногда нам обеим разрешалось присматривать за ним, пока моя новая мать готовит ужин.

— Не спускайте с него глаз ни на секунду, поняли? — говорила она нам. И мы не спускали.

Но однажды, когда я пыталась делать домашнее задание на деление столбиком, из кухни донесся крик:

— Помогите, кто-нибудь!

Я помчалась туда. Майкл издавал странные звуки. Его лицо покраснело.

— Я не знаю, что с ним! — кричала моя новая мать. Она была бледной и держала его на руках перед собой. — Что делать?

Я быстро выхватила его, положила себе на колени и похлопала по спинке. Но ничего не произошло.

— Он умирает, он умирает!

— Нет, он не умрет! — крикнула я в ответ. Я не позволила бы.

Я снова постучала его по спине, на этот раз всей ладонью, а не тремя пальцами. Он кашлянул, и из его рта вылетел маленький черный комочек.

Изюм.

Она пекла булочки. Должно быть, оттуда он и попал в горло Майкла.

Лицо братишки мгновенно обрело привычный цвет.

— С тобой все хорошо, все хорошо, — причитала моя новая мать, забрав его у меня и прижимая к себе. Майкл все еще широко раскрывал глаза от ужаса. — Откуда ты знала, что нужно делать?

Вот теперь, когда мой маленький брат был в безопасности, меня затрясло.

— Я санитарка в скаутском отряде, — пролепетала я.

Шейла расплакалась.

— Спасибо тебе. — Она высморкалась. — Наверно, изюм упал на пол. Тут нет моей вины.

Она выжидающе посмотрела на меня, будто думала, что я не соглашусь. Я промолчала. Так было проще.

В тот вечер, когда отец возвратился домой, он крепко и от души обнял меня.

— Сегодня ты спасла брату жизнь, — сказал он. — Мы очень гордимся тобой.

Когда после чая я поднялась в гостиную бабушки Гринуэй, то ожидала, что она тоже поздравит меня. Однако она даже не упоминала об этом, пока я не собралась спать.

— Ты сегодня совершила хороший поступок, дорогая. Но подобных случаев станет больше. Попомни мои слова.

Мне не хотелось выяснять у отца, что имела в виду старушка. У него все равно по вечерам оставалось не слишком много времени на меня. Когда входил в дом, он первым делом всегда целовал в щеку мою новую мать и спрашивал, все ли с ней «в порядке». Потом баюкал Майкла на руках, глядя на него так, словно не мог поверить, что тот действительно существует.

— Мой сын, — повторял он без конца. — Мой сын.

В последнюю очередь он мог взъерошить мне волосы и спросить, как у меня прошел день и была ли я «хорошей девочкой».

— Да, папочка, — отвечала я, вспоминая о домашнем задании, которое закончила перед чаем, и о том, как помогала своей новой матери купать Майкла; проверяла, что он достаточно сухой, прежде чем мы одели его в мягкую голубую пижаму, пахнущую детским стиральным порошком. А затем мы сидели с братишкой рядом, и я заводила ключом свою музыкальную шкатулку. Ему нравилось хлопать под музыку в свои маленькие пухлые ладошки с ямочками.

Позже, после происшествия, люди, присматривающие за мной, спрашивали: ревновала ли я. Правда в том, что нисколько. Я очень сильно любила Майкла, до боли в груди. Я бы сделала ради него что угодно. По сути, я теперь ходила за ним по пятам, чтобы быть уверенной — он больше не подберет изюм или что-то другое, чем можно подавиться. В скаутском отряде мне вручили нашивку на форму, когда узнали, что я спасла младшего брата. Я носила ее с гордостью.

— Она заслуживает того, чтобы быть его матерью, — а не ты, — сказала бабушка Гринуэй жене моего отца, когда я кормила Майкла завтраком. Он сидел на высоком стульчике, а мачеха подпиливала ногти за кухонным столом. — Малец мог бы помереть, если бы не Элли. Я уже говорила тебе раньше. Тебе надо обратиться к доктору насчет…

— Прекрати свои глупые бредни сейчас же! — перебила Шейла. На ее щеках появились два розовых пятна, как всегда, когда она злилась. — Ты сама не понимаешь, что говоришь, мама!

И она продолжила подпиливать ногти. Моя новая мать не желала, чтобы кто-то другой прикасался к моему младшему брату в первые дни. Но с того случая, как он чуть не задохнулся, она была более чем счастлива, когда я присматривала за ним.

— Она потеряла свою исключительность, — мрачно сказала как-то бабушка Гринуэй. — Теперь, если что-то произойдет, сможет обвинить кого-то другого.

Мой десятый день рождения прошел без особой суеты.

— Я слишком занята, чтобы устраивать ей вечеринку, — услышала я однажды вечером фразу своей новой матери, адресованную отцу. Это несправедливо! Я стану единственной в классе, у кого не будет праздника! Почему отец не заступился за меня и не настоял? Но у меня по крайней мере оставался Майкл. Он был лучшим подарком на свете.

К тому времени, как снова появились нарциссы, мой младший брат начал ходить. Это означало, что я ни на минуту не могла отвести от него взгляд. Он перебирался от одного предмета мебели до другого, часто падая и ушибая колени. А потом громко плакал, и жена моего отца, которая обычно «пыталась немного отдохнуть», тут же прибегала.

— Что ты с ним сделала?

— Ничего.

— Не смеши меня, Шейла, — говорила бабушка Гринуэй. — Дети всегда падают в таком возрасте. Если бы ты тоже иногда за ним следила, вместо того чтобы постоянно спать, — ты бы это понимала.

— Замолчи, мама! Перестань меня все время критиковать, а иначе можешь уйти и жить в другом месте.

Нет! Я не могла потерять и бабушку! Мы с миссис Гринуэй соглашались — спорить не имело смысла. Нам оставалось лишь сидеть тихо и ждать, пока уляжется гнев Шейлы.

Однако — и я знаю, что это прозвучит ужасно, — временами я задумывалась, насколько проще шла бы жизнь, если бы моей новой матери не существовало, а здесь были бы только я, папа, Майкл и бабушка Гринуэй…

Та женщина в детском доме говорила правду. Никто не хотел меня удочерять. Когда я снова попыталась убежать, меня отправили в заведение более жесткого режима. С решетками на окнах. Там мы тоже учились, но я не уделяла занятиям большого внимания. Все, чего я хотела, — поскорее вырасти и выбраться оттуда. И вот наконец мне восемнадцать! Я могу жить в хостеле. Делать то, что нравится, — и никто не будет указывать мне, что именно. Я устраиваюсь на работу в супермаркет, и это очень здорово, потому что смогу получать скидку на еду. Но самое классное — девушки, с которыми я вместе работаю, по-настоящему дружелюбны.

— Пойдешь с нами в клуб в эту пятницу? — спрашивают они.

Я не говорю им, что никогда раньше не была в клубе. Они начнут задавать вопросы, а я не хочу рассказывать, что бо́льшую часть жизни провела на попечении. Так что я спускаю свое жалованье на блестящее платье и туфли с высокой «платформой».

— Ого, как ты принарядилась! — говорит одна, и мне становится неловко, потому что все они просто в джинсах.

Когда мы приходим в клуб, музыка так гремит, что я не слышу, о чем говорят мои подруги. Затем они растворяются в танцующей толпе, и я чувствую себя глупо. Может, лучше пойти домой. А потом ко мне подходит этот тип. Он выглядит старше, чем большинство здешних парней, но, возможно, потому, что носит бороду и крупный, хотя и не толстый. У него на шее золотая цепь, и одет он тоже шикарно, ботинки сверкают под клубными огнями.

— Могу я угостить тебя? — предлагает он.

Я не говорю ему, что не особо люблю алкоголь, поскольку за это по-настоящему попадает, когда тебя застукают с выпивкой в детском доме. Просто прошу взять джин с тоником — мы его много продаем в супермаркете. Он приносит мне порцию, которую называет «двойной». Когда начинается последняя песня, он прижимает меня к себе и целует. Мой первый настоящий поцелуй! Некоторые из мальчиков в детдоме пытались, но мне они не нравились. На этот раз все иначе. Я чувствую всем нутром — это мужчина, а не мальчик. Меня это пугает и возбуждает.

— Меня зовут Барри, — наконец представляется он, когда ведет меня за руку прочь с танцпола.

Барри. Я верчу это имя на языке. Оно звучит дружелюбно.

— Хочешь, поедем ко мне домой? — непринужденным тоном спрашивает он.

— Хорошо, — отвечаю я, стараясь говорить спокойно. Джин с тоником дает приятное чувство отстраненности.

Он живет в отдельной квартире. Мне интересно, как он может позволить себе такую аренду, но затем он сообщает, что работает электриком и «зашибает хорошие деньги». Мое сердце стучит очень быстро, когда он меня раздевает. Это очень лестно, что он хочет такую, как я, — которая ничего из себя не представляет.

— Откуда у тебя шрамы? — интересуется он, когда снимает с меня лифчик и видит отметины на спине.

— А, папаша постарался, — отвечаю я так, будто это не имеет значения. — Давным-давно, когда я была еще ребенком.

Его глаза сужаются. Меня охватывает страх.

— Он до сих пор тебя обижает?

Я отрицательно трясу головой:

— Я не видела его уже много лет.

— Ну, если я когда-нибудь его встречу, он получит все, что заслужил.

Затем он гладит меня по груди. У него крупные руки. Умелые, будто они способны на все.

— Ты красавица, — говорит он. — Оставайся со мной. Я обещаю, что никому не позволю снова причинить тебе боль.

На следующей неделе я переезжаю из хостела в квартиру Барри.

Если бы я только знала тогда, что делаю.

Глава 12

Джо

— Отвали от меня! — ору я.

Я стучу кулаками по его лицу. Царапаю щеки ногтями. Но он все затягивает и затягивает ремень вокруг моего горла. Я кашляю. Давлюсь. Задыхаюсь. Я чувствую жар от приливающей к лицу крови. Я не могу дышать. Пытаюсь бить его головой в грудь, но звук от ударов металлический, как будто он не человек…

— С вами все в порядке? — спрашивает голос.

Это девушка с тележкой, нагруженной напитками и закусками. Я понимаю, что уснула, уронив голову на стол. Она болит. Я снова колотила ею куда попало?

— Да просто кошмар приснился, — говорю я, чувствуя себя дурой.

Она одаривает меня нервной улыбкой и двигается дальше. Я пытаюсь взять себя в руки. Мужчина, разрешивший мне доесть его сэндвич, исчез. Но под его сиденьем валяется раздавленный батончик «Марс», который я подбираю и кладу в карман на потом.

За окном тянутся бесконечные полоски полей. Никаких построек. Пасутся коровы. Затем мелькает ряд красивых коттеджей. Я бы все отдала, чтобы жить в похожем уголке. Наверно, приятно иметь место, которое можно назвать домом, и собственный ключ от входной двери.

Я чувствую, что мочевой пузырь вот-вот лопнет, так что прохожу через вагон к туалету, снова хватаясь за спинки сидений, чтобы не упасть. И снова люди отворачиваются, но я все равно им улыбаюсь, вполне собой довольная. Я еду первым классом! Впервые в жизни я ничем не хуже других.

На полу туалета лужа. Надеюсь, следующий посетитель не подумает, что это сделала я. У меня еще осталась гордость.

Я мою руки под одним из умных аппаратов на стене, куда подставляешь ладони и в них автоматически выдавливается мыло, льется вода, а следом включается сушилка. Затем я, спотыкаясь, возвращаюсь обратно на свое место как раз к тому моменту, когда по радио объявляют: «Наш поезд прибывает на станцию Пензанс. Конечная. Просьба освободить вагоны». У меня ёкает сердце. В поезде я чувствовала себя в безопасности. Но что теперь?

Я выхожу из вагона, и на меня набрасывается ветер. Я думала, что в Бристоле холодно, но тут настоящий колотун. Хотя еще только сентябрь — кажется, что зима.

Я поднимаюсь по пологому склону, а затем сворачиваю за угол возле супермаркета. Теперь я его вижу. Море. Оно выглядит темным и страшным. Я вздрагиваю и заставляю себя отвести взгляд.

Через дорогу стоит автобус. На передней табличке написано: «Лизард» [7]. Что за место так назвали? Впрочем, какая разница. Я должна выбраться отсюда.

Я принимаю беспомощный вид перед водителем:

— Я гуляла в городе и потеряла проездной. А на обратный билет домой денег нет, и я не знаю, что делать.

Слезы текут по моим щекам. Это нетрудно — заставить их появиться.

— Запрыгивайте, дорогая. Мне не положено так поступать, но я вижу, когда кто-то попал в беду. Просто не забудьте заполнить этот бланк.

Я не люблю формуляры. Они меня пугают.

— А это зачем?

— Для получения нового проездного [8], дорогая.

— А, ясно. Спасибо.

Автобус трогается. Я откидываюсь на спинку сиденья. Я буду сытой еще какое-то время. Теперь все, что мне нужно сделать, — найти укрытие на ночь.

Но что потом? Я стараюсь отогнать эту мысль и опускаю спинку, когда автобус набирает скорость.

Лютик (Ranunculus)

Цветковое растение, встречается на газонах и лугах. Может быть ядовито как для человека, так и для животных.

Если что-то красиво — это вовсе не значит, что оно безопасно.

Глава 13

Элли

Это произошло спустя две недели после моего одиннадцатого дня рождения. Мне уже позволяли недолго присматривать за младшим братом одной. Шел снег, и мы не могли играть на улице, как он хотел. Мы сидели в игровой комнате на подоконнике, ставшем нашим специальным местом для чтения.

В тот раз мы рассматривали картинки в книге про Кролика Питера, которую Майклу купил отец, как вдруг братишка вскочил и выбежал из комнаты.

Это не удивило меня. Он был активным ребенком и не мог долго усидеть на одном месте. Я пошла за ним на кухню.

До этого я помогала своей новой матери нарезать овощи к обеду.

— Подай мне приборы со специями. Нужно придать блюду колорит, — велела она.

— Что-что? — переспросила я.

Бабушка Гринуэй хихикнула.

— Да ладно тебе, Шейла! Ты становишься слишком пафосной даже для себя. Просто говори, как все мы, — посолить и поперчить.

— Закрой варежку, мама!

Я ахнула. Однажды, еще до смерти мамы, мы с ней слышали, как кто-то сказал это на улице, и она поспешно повела меня прочь, объясняя, что приличные люди так не выражаются.

Сейчас на кухне не было никого из взрослых. Острый картофельный нож лежал на столе. Мой брат направился прямиком к нему, как будто знал, что это единственная вещь, которую нельзя трогать.

— Положи на место! — воскликнула я.

Я старалась забрать нож, но упрямые маленькие пальчики брата продолжали за него цепляться.

— Майкл! — крикнула я. — Отдай сейчас же! — и потянула нож к себе, выворачивая его.

И тут Майкл испустил ужасный крик.

— Больно! — взвыл он.

— Нет-нет, все в порядке, — приговаривала я, хотя уже видела, что это не так. Кровь закапала на пол, однако Майкл все равно держался за нож.

— Отпусти его! — рявкнула я, пытаясь вырвать нож у него из рук. Если он сейчас поранится сильнее — то сам виноват.

Я услышала топот ног, сбегающих по лестнице.

— Что тут происходит? — Шейла ворвалась в кухню. — О господи! — Она повысила голос. — Майкл! Ты в порядке? Что случилось?

— Элли! — Он обвиняюще показал на меня.

— Я не виновата! — возразила я. — Я просто хотела отнять у него нож, пока он не получил серьезную травму. Ай! — Я вскрикнула, когда рука Шейлы хлестнула меня по щеке.

— Ты злая, злая девчонка! — Шейла впала в истерику, и от этого мой брат закричал еще сильнее. Кто-то должен был что-то сделать. Я пришла в состояние какого-то внешне отстраненного спокойствия, не отражавшее внутренней паники, и набрала на телефоне три девятки. К тому времени, как мы добрались до больницы, кровь была повсюду. Майклу пришлось наложить три шва.

— Как это случилось? — спросил доктор.

— Это все моя падчерица, — прошипела Шейла, указывая на меня. — Порезала ножом моего сына.

— Ерунда! — вскинулась я. — Я пыталась отобрать у него нож для картошки. В первую очередь не надо бросать без присмотра острые предметы.

— И кто же, по-твоему, в этом виноват? — процедила Шейла.

— Ты! — выпалила я в ответ.

— Прекрати врать, Элли!

— Я не вру!

Но во время этого разговора я чувствовала, как у меня пылают щеки — от ужаса ситуации. Как бы я ни оправдывалась — все равно выглядела виноватой.

Доктор кинул на меня неодобрительный взгляд.

— Тебе очень повезло, что твой брат серьезно не пострадал. — Затем он повернулся к моей новой матери: — Помните — отныне не спускайте с него глаз ни на минуту.

Шейла была в ярости всю дорогу до дома. Странно, но она казалась более расстроенной словами доктора, чем порезом на большом пальце Майкла.

— Он намекал, что это моя вина! Что я не слежу за своим сыном! Мне надо было позвонить в полицию!

— Что же ты сразу не позвонила? — парировала я.

— Может, и позвоню! Посмотрим, что скажет на это твой отец!

Меня почти тошнило от страха, пока я ждала, когда он вернется домой. Я ведь только хотела помешать Майклу себя поранить. Конечно же, отец поверит мне.

Но когда я рассказала ему, что произошло, — он не выглядел убежденным. Скорее — одновременно строгим и опечаленным.

— Я хотел бы верить тебе, Элли, но это очень серьезное происшествие. Ты что, ревнуешь к своему брату?

— Нет! Конечно нет! Я люблю его.

Отец вздохнул.

— Шейла думает, что ты порезала его нарочно.

Искренние слезы потекли у меня из глаз.

— Неужели я способна на такое? — Я постаралась забыть, как — пусть и на одно мгновение — подумала, что так Майклу и надо. — Если Майкл показал на меня пальцем — это еще не значит, что я виновата. Господи, он же ребенок, мало ли что ему померещилось!

Я увидела, что достучалась до сердца отца.

Шейла пришла в бешенство, когда он объявил произошедшее «небольшим недоразумением».

— Нашему сыну пришлось накладывать швы! А ты даже не собираешься ее наказать?

Отец принялся расхаживать по комнате, заложив руки в карманы. Морщины, напоминающие гофрированный картон, снова появились на его лбу.

— Ну что же, хорошо. Элли, на месяц ты лишена всех карманных денег.

— За что?!

— И ты не поедешь на школьную экскурсию! — вставила моя новая мать.

— Тебе не кажется, Шейла, что это уже немного чересчур? Экскурсия в образовательных целях.

— Ну тогда надо запретить ей пойти на ту вечеринку.

Но я ждала ее целую вечность! Кристина, одна из моих школьных подружек, приглашала всех одноклассников. Ее мать знала мою настоящую маму и всегда была добра ко мне.

— А еще можно отобрать у нее на неделю музыкальную шкатулку, Найджел.

— По-моему, это несправедливо, Шейла.

— А ты вообще на чьей стороне?!

— Вы не получите мою музыкальную шкатулку! И это мое последнее слово! — выкрикнула я.

Затем, заливаясь слезами, я помчалась в свою комнату и тщательно спрятала шкатулку на дне нижнего ящика комода. В комнате бабушки Гринуэй громко работал телевизор. Дверь была приоткрыта. Я вбежала к ней, надеясь на сочувствие.

— Это несправедливо, — всхлипывала я, бросившись к ней на колени. — Я не хотела поранить Майкла!

— Ш-ш-ш-ш. — Она обняла меня рукой за плечи. — Я знаю, что ты ни в чем не виновата. Но штука в том, что доктор напугал мою дочь.

— Как? Чем?

Она вздохнула.

— Это сложная история. По правде говоря, моя Шейла всегда боялась всяких должностных лиц. Видишь ли, чиновники из социальной службы однажды отобрали ее у меня, когда она была совсем маленькой, потому что я не могла обеспечить нам нормальное жилье. Я работала как проклятая, чтобы ее вернуть. А после все время беспокоилась, что кто-то снова попытается нас разлучить. Думаю, что передала ей свои страхи.

Слезы вдруг покатились по ее пухлым напудренным щекам. Я никогда раньше не видела бабушку плачущей.

— Не думай о Шейле слишком уж плохо. Она желает тебе добра.

Нет, не желает, возразила я про себя. Я ее ненавидела. Лучше бы она никогда не выходила замуж за моего отца! Вот бы было хорошо. Что же касается требования называть ее «мама», то я больше никогда не собиралась так делать. Я была ей интересна как дочь только до тех пор, пока у нее не родился собственный ребенок. Майкл не мог сделать ничего плохого. Он всегда прав по умолчанию. Это несправедливо. Гневное возмущение постепенно разгоралось во мне…

Вскоре после этого мой брат свалился со своего высокого стульчика, когда я кормила его и забыла пристегнуть ремень. Я отвернулась всего на секунду, но этого оказалось достаточно. Он ударился головой об угол стола. Я ожидала, что он заплачет, но братишка с чмокающим звуком втянул в себя воздух и задержал дыхание. Затем его глаза закатились, и он обмяк.

Я начала трясти его и кричать: «Майкл, Майкл, очнись!» На его голове появилась здоровенная шишка. Вбежала Шейла и тут же завопила.

Усилием воли сохраняя спокойствие, как и в прошлый раз, я набрала три девятки и вызвала «Скорую помощь», но когда мы добрались до больницы, Майкл сам побежал по коридору, как ни в чем не бывало. Доктор сказал, что у него легкое сотрясение мозга, и пожелал узнать, кто присматривал за ним теперь. Но конечно, Майкл по причине малолетства опять не сумел объяснить, что с ним произошло. И — что бы вы думали? — снова обвинили меня.

На этот раз мачеха все-таки отобрала у меня музыкальную шкатулку. И не на неделю, а на две.

— Я тебя ненавижу! — крикнула я ей.

— Элли, ступай в свою комнату! — Отец еще никогда не был таким сердитым.

— Тебе не кажется, что ты переходишь все границы, Шейла? — услышала я голос бабушки Гринуэй, когда уныло поднималась по лестнице. — Эту шкатулку бедняжке подарила мать. Это слишком жестоко — отнимать ее. Кроме того, мы ведь действительно не знаем, что произошло. Твой Майкл, может, и маленький, но очень своенравный.

— Как ты смеешь так говорить о своем внуке! — прошипела моя мачеха. — Сама-то только советы горазда раздавать! Удивительно, что я до сих пор считаю нормальным детство, которое ты мне обеспечила!

— Но это же очевидно, дорогая. У тебя голова не на месте. Ты не можешь обвинять в своих проблемах исключительно меня. Может, тебе стоит все-таки обратиться к врачу за надлежащей помощью…

— Убирайся с глаз моих!

— Шейла!

Это уже вмешался отец.

Потом кто-то из них закрыл дверь в гостиную. Но я все равно слышала яростные голоса, доносящиеся снизу.

В тот вечер я плакала, пока не заснула. Как мог отец позволить мачехе отнять у меня шкатулку? Он ведь знал, как много она для меня значит. Мне казалось, что нас с ним больше нет. Есть только он и Шейла.

Когда мне наконец позволили ее забрать, на боку обнаружилась царапина, которой раньше не было. Я ничего не сказала об этом. Что толку?

Мы с Барри собираемся в ресторан. Отпраздновать три месяца со дня нашего знакомства.

— Любишь китайскую еду? — спрашивает он.

Мне слишком стыдно сказать ему, что, когда я была в детском доме, мы частенько рылись в мусорных баках в поисках картонок от китайской еды, которую персонал заказывал для себя, а затем вылизывали их дочиста.

— Да, люблю, — отвечаю я.

Жить с Барри — великолепно. Он говорит, что мне больше нет необходимости работать, поскольку он получает достаточно. Я скучаю по девочкам из супермаркета, но мне нравится вести для него хозяйство. Я всегда хотела иметь свое жилье и очень горжусь, что содержу его в чистоте. Иногда, если я упускаю где-то пятнышко грязи, он подшучивает надо мной, но такого не случалось с прошлой среды.

А теперь мы идем на особенный ужин! Я чувствую себя такой взрослой, когда официант сопровождает нас до наших мест и стелет мне на колени салфетку. Разве это не потрясающе?

Затем Барри кладет руку на стол. Я думаю, что он собирается пожать мою, но потом вижу в ней маленькую синюю бархатную коробочку. Он открывает ее. Внутри кольцо.

— Это настоящий бриллиант! — гордо говорит он. — Ты выйдешь за меня замуж?

Я зажимаю рот ладонями и тихонько вскрикиваю.

Люди за соседним столиком смотрят на нас и начинают хлопать, завидев кольцо. Как будто я кинозвезда.

— Да, — говорю я, и мое сердце готово разорваться от счастья. — Да, милый!

Глава 14

Джо

Черт побери. Этот Корнуолл — большое графство! Автобус проезжает одну деревню за другой. Некоторые дома огромные, с шикарными машинами на дорожках. Встречаются и муниципальные, но намного ухоженнее, чем все, которые я видела раньше, с аккуратными палисадниками, в которых нет ни старых диванов с торчащим из дыр поролоном, ни холодильников с оторванными дверцами.

Бр-р-р. Я дрожу и плотнее заворачиваюсь в куртку. Здесь не так тепло, как в поезде. У меня урчит в животе. Я собиралась приберечь батончик «Марс» на потом, но проглотила его, почти не жуя. Теперь начинаю беспокоиться. Что я буду есть сегодня вечером? Что мне делать, когда автобус остановится? Где я буду спать?

Я закрываю глаза и представляю, какой могла бы быть моя жизнь, если бы не это все. Затем я вздрагиваю, когда водитель окликает меня.

— Ну вот вы и дома, дорогая. Счастливого пути! И не забудьте заполнить бланк для проездного.

— Не забуду, — говорю я. — Пасиб.

Остальные пассажиры идут передо мной, тащат пакеты с покупками и болтают. Они все знают, куда идти. В отличие от меня.

Впереди деревянный указатель. «Населенный пункт Лизард». Не зная, что еще делать, я иду в проулок, куда показывает стрелка, и дальше по узкой тропинке. Я чувствую вкус соли на губах. Опять море. Оно далеко внизу, и хотя колючая проволочная изгородь отделяет меня от края обрыва — колени начинают дрожать. Волны еще злее, чем когда я видела их в Пензансе, они словно набрасываются на скалы. Ветер такой сильный, что меня едва не сносит в сторону.

«Убирайся отсюда!» — кричит мне внутренний голос. Но в конце дорожки я замечаю кафе, а я умираю с голоду. Та шоколадка, кажется, была очень давно.

Я еле-еле справляюсь с дверью на ветру. С моим-то статусом — скорее всего, они вышвырнут меня прежде, чем я успею войти, говорю я себе. Но смазливая грудастая официантка протягивает мне руку:

— Присаживайтесь вот здесь, дорогая. Мы почти собрались закрываться, но вам повезло. У нас осталось немного супа по специальному предложению.

Мне хочется плакать от такой доброты. У меня нет денег, чтобы заплатить за еду, но я все равно соглашаюсь. Грибной суп-пюре! Я проглатываю его вместе с тремя толстыми ломтями хлеба. Лучше этого и представить ничего нельзя.

— Что-нибудь еще? — спрашивает она, забирая у меня тарелку.

Я вспоминаю о пустых карманах и отрицательно качаю головой.

— Может, взглянете на меню? — убеждает она.

Я не могу устоять. В желудке все еще сосет от голода. Если ты такая худая, как я, то от холода голод еще острее. И я заказываю печеный картофель с бобами и сыром. Пока я жду, когда его принесут, — смотрю в окно. Начался дождь. Капли стекают по стеклу, будто слезы.

Я набиваю картофелем живот, а тяжело становится в груди — от мысли, что предстоит найти место для сна.

— А погодка-то в этих краях суровая! — замечает официантке какой-то мужчина.

— И не говорите. У нас тут одна пара погибла в прошлом году — пошли на берег фотографироваться, и волна их смыла. Только что были здесь — а в следующий миг исчезли, как корова языком слизала.

Я вздрагиваю.

— У вас есть туалет? — спрашиваю я.

— Только на парковке. Боюсь, вам придется выйти.

Проще и быть не может.

Я направляюсь к переносной кабинке с надписью «Дамы». Когда выхожу, вижу в окне официантку. Она стоит ко мне спиной. Сейчас или никогда. Я чувствую укол совести, но не хочу рисковать. Она может вызвать полицию из-за того, что я не могу заплатить. И я бегу прочь сперва по одной дорожке, затем по другой, склонив голову под проливным дождем и ощущая себя куском дерьма. Эта девушка была так мила со мной. А теперь начальник отругает ее за потерянные деньги. Может, ее даже уволят.

Я иду, пока не становится слишком темно, чтобы что-то разглядеть. Мои ноги то и дело скользят по грязи. Кто угодно может сорваться с такого обрыва. Я продираюсь через колючий кустарник с желтыми цветами. Ой!

В конце тропинки стоит постройка. Напоминает садовый сарай с грубой металлической крышей, но сбоку крест. Я иду к дверям. Прошу вас, будьте открыты. Поворачиваю массивную круглую железную ручку. Да!

Внутри сыро и тихо. Жутковато. В стеклянной банке мерцает одинокая свеча. Мой взгляд приковывает деревянный ящик с надписью слева от нее: «Ваши пожертвования помогают поддерживать нашу церковь. Благодарим вас».

Я могу его вскрыть. Не стану притворяться, что не испытываю искушения.

Я подхожу ближе и беру ящик в руки. Монеты погромыхивают внутри. Но все же так нельзя. Это неправильно.

Оставив ящик в покое, я устраиваюсь на деревянной скамейке. Она жесткая, как асфальт, но я беру одну из подушечек, которые люди подкладывают под колени во время чтения молитв, и использую как обычную подушку. Если не буду ворочаться — то не упаду и все будет в порядке.

Ветер воет снаружи, как плачущий ребенок. Дождь барабанит по крыше. Но я погружаюсь в сон.

Наверно, я проспала всю ночь. Потому что следующее, что вижу, — солнечный свет, льющийся внутрь, от него мои глаза и открылись.

Надо мной стоит человек в черном.

Глава 15

Элли

Все пошло по-другому после той ужасной ссоры между Шейлой и ее матерью. Они почти не разговаривали друг с другом, хотя бабушка Гринуэй и пыталась.

— Я расстроила ее, сказав, что ей нужно обратиться к врачу-мозговеду, — доверительно пояснила мне старушка. — Как я уже говорила, она боится, что у нее могут отобрать Майкла — как случилось с ней самой в детстве. И теперь видеть меня не может.

Я пыталась ее успокоить, но это было правдой. Моя мачеха вела себя так, словно ее матери вообще не существовало.

— Кажется, она собирается меня отправить куда-то, чтобы я больше не сболтнула ничего такого, что пришлось бы ей не по нраву, — шепнула мне бабушка Гринуэй спустя несколько недель. — Я подслушала, как она говорила об этом по телефону.

Конечно, такого не могло быть. Когда я рассказала об этом отцу, тот заверил, что не стоит волноваться.

— Старики часто все понимают неправильно, — сказал он.

Вскоре настал день школьной экскурсии в Лондон, в Британский музей, — той самой, которой мачеха пыталась меня лишить в качестве наказания. Мы ехали в большом туристическом автобусе, однако я чувствовала себя лишней, поскольку остальные ребята все еще болтали о вечеринке у Кристины, на которую мне не разрешили пойти.

В музее мы прошли в зал с красивыми зелено-голубыми картинами на стенах, выложенными из маленьких камушков.

— Я видела такое раньше! — воскликнула я. — Это мозаики!

— Все верно, — кивнула учительница. — Молодец, Элли.

Ее похвала — первая, что я услышала за длительное время, — приободрила меня. Я долго рассматривала камни, плотно пригнанные друг к другу и образующие картину. Так искусно! И тут я вспомнила о маминой голубой чашке. Увидела осколки фарфора мысленным взором очень ясно, как и трещины в асфальте, которых надо избегать любой ценой. И внезапно меня охватило навязчивое чувство — я должна поскорее вернуться домой, чтобы убедиться, что там все в порядке.

— Меня тошнит, — сказала я учительнице. Это была не совсем ложь. Мой желудок скрутило от нервов.

— Боюсь, мы не сможем уехать, пока за нами не прибудет автобус. Иди посиди в сторонке.

Казалось, прошла вечность, прежде чем день подошел к концу и мы смогли отправиться в обратный путь. В довершение ко всему автобус застрял в пробке. Я елозила на краешке сиденья, молча умоляя водителя ехать быстрее. У меня перед глазами стояло восковое лицо мамы в похоронном салоне. Я часто вспоминала его. Но в этот раз мне чудилось, что отец лежит рядом с ней. Что, если он тоже умер? Я была слишком плохой дочерью.

— Мисс, — позвала одна из девочек, — Элли сейчас вырвет!

Мне сунули пакет, но слишком поздно. Меня стошнило прямо на передник моего коричневого школьного платья.

— Бедняжка, — участливо сказала учительница. — Укачало, надо думать.

К тому времени, как автобус наконец-то повернул на школьный двор, меня вырвало еще несколько раз.

— Мне нужно все объяснить твоему отцу, — сказала учительница, глядя в свой список. — У меня отмечено, что он заедет за тобой после экскурсии.

Но он меня не встречал. У меня сердце сжалось от страха. Затем ко мне подошла мать Кристины.

— Твой папа просил тебя забрать. У него некоторые проблемы.

Я пришла в такой ужас, что с трудом могла выговаривать слова.

— С ним все в порядке?

— Да, дорогая.

Меня захлестнула волна облегчения. Стало быть, все нормально. А все остальное не имеет значения. Разве что… о нет!

— Пожалуйста, только не говорите, что что-то случилось с Майклом…

В ее глазах показались слезы.

— Вообще-то, не с ним. Это…

Выходит, с мачехой? Я знаю, это прозвучит ужасно, но на мгновение я представила, что ее больше нет. И мы сможем вернуться к нашей прежней жизни, папа и я. Ну и Майкл, конечно, и его бабушка. Мы вчетвером могли бы счастливо жить вместе, без скандалов и…

— Боюсь, что мать Шейлы не в себе… — продолжила она.

Нет! Я представила старушку сидящей рядом со мной на диване, и вспомнила, как мы обнимались, глядя «Улицу Коронации». Я полюбила ее как родную бабушку, которой у меня никогда не было.

— Что случилось? — заплакала я.

— Это сложно объяснить, дорогая. Может, ты успеешь с ней увидеться, если поторопишься, но…

Я тут же припустила бегом, не обращая внимания на крики «Подожди!» позади.

Когда я добралась до дома, то увидела снаружи белый фургон. Бабушку Гринуэй с обеих сторон подсаживали в него две медсестры.

— Куда она уезжает?

— В специальный дом для престарелых, — отчеканила мачеха, которая стояла на пороге, крепко вцепившись в руку отца. — Вопрос уже назрел и перезрел. Взгляни, что она со мной сделала! — И Шейла указала на свой глаз, красный и заплывший.

— Помоги мне, Элли! — раздался слабый крик бабушки Гринуэй.

Я бросилась назад к фургону.

— Шейла врет, — прошептала бабушка, сжав мои ладони. — Она больна на голову. Я ее пальцем не тронула. Они отправляют меня прочь из дому. Я же говорила тебе, Элли. И если ты не будешь осторожна — то же самое сделают с тобой.

Глава 16

Джо

Мужчина стоит и смотрит на меня сверху вниз — на нем черное одеяние с жестким воротничком, похожим на собачий ошейник. Но он отличается от других викариев, которых я встречала. Он обут в оранжевые кроссовки с ярко-синими шнурками. А еще он молодой, и у него красивое лицо. Бешеный стук моего сердца немного успокаивается.

— С вами все в порядке? — интересуется он.

Я киваю, обхватив себя руками.

— Выглядите замерзшей, — продолжает он. — Вы ночевали здесь, не так ли? Боюсь, тут не слишком тепло, когда нет службы.

Я снова молча киваю.

— Но все-таки здесь лучше, чем снаружи. Довольно холодно для сентября, верно? — Он потирает ладони. — Итак, что я теперь могу для вас сделать?

Это что, уловка? Возможно, он пытается потянуть время, пока не сможет вызвать копов. Может, он считает меня опасной? Вероятно, он в чем-то прав. Но заметьте, викарий не выглядит испуганным. У этого парня есть смелость, надо отдать ему должное.

— Кофе хотите? — Он кивает на дверь, которую я раньше не заметила. — У нас новая кухня. Нам потребовались годы, чтобы собрать на нее деньги, но теперь она установлена и работает. Только растворимый, к сожалению. Будете такой?

— Да. Пасиб.

Мой голос звучит как карканье. Вчерашний ледяной ветер продул мне грудь.

— Одну минуту.

Я подумываю — не сбежать ли, но если викарий все равно собирается меня сдать, то почему бы сперва не выпить горячего.

— Сахар класть? — кричит он из кухни.

Это становится все страннее и страннее.

— Нет, спасибо.

Он возвращается с кружкой, на которой с одного боку написано: «Иисус любит тебя». Я разворачиваю ее так, чтобы не видеть надпись.

— Не христианка, стало быть, — говорит он, заметив.

— Ни разу ничем не помог, — бормочу я.

— Ну, не знаю, — улыбается викарий, кивая на кружку. — Ведь этот кофе вам послал Он, не так ли?

Я пожимаю плечами:

— Ну, допустим, так.

Он приносит полупустую пачку печенья.

— Боюсь, это все, что я смог найти. Простое, к сожалению. То, которое с джемом, — всегда улетает первым.

Я быстро уплетаю угощение.

— Когда вы ели в последний раз? — спрашивает викарий.

Я вспоминаю о еде, за которую не заплатила вчера вечером, и на меня накатывает чувство вины.

— Не помню, — бормочу я с набитым ртом.

— Может, я схожу в пекарню и принесу вам чего-нибудь горячего? Вы можете оставаться здесь, если хотите.

Я обращаю внимание, что он не предлагает мне денег, чтобы я могла купить еды самостоятельно. Так оно всегда и бывает.

— Ладно, — говорю я, доедая остатки печенья.

— Когда я вернусь, — продолжает он, — вы сможете рассказать о себе побольше. — Он морщит лоб, словно чем-то обеспокоен. — Вы ведь меня дождетесь, правда?

Затем он уходит. Мой желудок требует горячей пищи. Но что, если я права и он все же отправился за копами? У меня слегка кружится голова. Видимо, я все никак не отойду от сна на жесткой скамье. Хотя мне доводилось спать и в худших местах.

Я пытаюсь открыть дверь, откуда викарий принес печенье. Возможно, там есть еще. Но он ее запер.

И тут я замечаю маленькое пластиковое деревце под красно-синим витражным окном. На каждой ветке висят листочки с посланиями.

«Пожалуйста, пусть мой папа выздоровеет», — написано на одном.

У меня замирает сердце. Почерк похож на детский.

Рядом стоит чаша с чистыми листочками бумаги и объявлением:

«Не стесняйтесь написать молитву за всех, кто нуждается в помощи».

Я никогда раньше не делала ничего подобного — хотя у меня осталось смутное воспоминание, как я зажигала свечу за кое-кого, кого когда-то любила. Но из любопытства я читаю и другие послания.

«Прошу, сделай так, чтобы Сэмми поправился».

Я беру листок бумаги, нацарапываю несколько полузабытых строчек и тоже вешаю его.

На нижней ветке есть еще одно послание. «Прости меня», — написано там коротко.

Интересно, за что, думаю я. Внезапно мне становится не по себе. Я должна поскорей выбраться отсюда.

Затем я слышу голоса. Викарий вернулся с полицией! Стоило смотаться, пока была возможность.

Тяжелая дверь распахивается настежь, врезавшись в стену. Эхо удара прокатывается по помещению, отражаясь от потолочных балок. Это компания молодых парней, лица у всех прикрыты капюшонами толстовок. Я прячусь в угол — между деревом с молитвами и органом. Отсюда я не могу их видеть, но слышу все очень хорошо.

— Где, говоришь, он стоит? — спрашивает один из голосов. Грубый. Страшный.

Я еще сильнее вжимаюсь в угол.

— Вон там. — Другой голос. Более вежливый. — Но я говорю — лучше не следует так…

Раздается резкий звук — будто кто-то крушит что-то палкой или куском арматуры. Отлетевшая деревянная щепка приземляется возле моих ног.

— Только взгляните на это! Здесь, наверно, фунтов пятьдесят, если не больше!

— Быстрей, пока кто-нибудь не пришел!

— Лучше не надо…

— Заткнись.

Мне безумно хочется чихнуть. Зажатый нос помогает кое-как справиться с позывом. Но тихий звук я все же издаю.

— А это еще что такое?

Воцаряется тишина. Я продолжаю зажимать нос, мое сердце колотится.

— Пошли. Пора валить отсюда!

Дверь хлопает. Я жду еще несколько мгновений, чтобы убедиться, что они ушли. Затем встаю, щелкая суставами.

Вот дерьмо. Они взломали ящик для пожертвований и украли деньги. И теперь викарий подумает, что это я. Я могу остаться здесь и объяснить, что произошло, но поверит ли он мне? С чего бы ему? Несмотря на то что у меня нет при себе денег, он может заподозрить, что я их где-то спрятала или что у меня есть напарник, который сбежал с ними.

Он будет здесь с минуты на минуту. Нужно удирать.

Какое-то время я сражаюсь с защелкой на двери. Парни хлопнули так сильно, что ее, кажется, заклинило. Наконец мне удается справиться.

Когда я пробегаю под деревянной аркой — бьют церковные часы. Это похоже на дурное предзнаменование. Я сворачиваю в боковую аллею — и оказываюсь лицом к лицу с этими ребятами. От неожиданности я едва не выпрыгиваю из кроссовок. Один из них под два метра ростом. Он наваливается на меня и выкручивает мне правую руку за спину так, что я вскрикиваю от боли.

— Так вот кто там был! — Он приближает свое лицо к моему. От него воняет сигаретами и выпивкой. — И что нам теперь с тобой делать?

Глава 17

Элли

Прошло несколько месяцев. Дом, казалось, опустел без бабушки Гринуэй. Даже маленький Майкл чувствовал это.

— Больше нет! — говорил он, растопырив руки в стороны в своей милой манере — как обычно делал, когда съедал все, что лежало у него на тарелке.

Шейла превратила прежнюю комнату своей матери в дополнительную игровую для Майкла, но я мысленно по-прежнему видела там диван, красно-черные подушки с тореадорами и слышала звуки «Улицы Коронации» и «Перекрестка».

Я теперь говорила о ней только «Шейла», потому что после истории с ножом и увозом бабушки Гринуэй не могла себя заставить думать о мачехе как о своей новой матери.

— Почему не можешь? — спросил отец, когда я ему об этом сообщила. В его голосе послышался страх, как будто я только что сделала что-то опасное. Он сильно постарел, я замечала — под глазами появились мешки, а на лбу прибавилось морщин.

— Потому что она не такая милая и добрая, какой должна быть мать. Она не… — Я пыталась подобрать подходящее слово, но на ум приходило только одно. — Она ненормальная.

Во время этого разговора мы как раз гуляли с Майклом. По дороге на игровую площадку он повисал между нами на руках и раскачивался. Стояло воскресное утро, звонили колокола. В последнее время Шейла наладилась ходить в церковь каждую неделю, а если что-то ей мешало — например, сильная простуда Майкла, — огрызалась на меня из-за малейшей ерунды. И даже когда возвращалась оттуда, то была со мной мила совсем недолго, а затем снова превращалась в злюку.

Нам с отцом потребовалось время, чтобы добраться до детской площадки, потому что я останавливалась у каждой трещины в асфальте и осторожно переступала через нее. Раньше я делала это быстро, чтобы никто не заметил и не начал приставать с вопросами. Но теперь что-то подсказывало мне, что нужно быть особенно внимательной.

— Зачем ты это делаешь? — спросил отец.

И я поведала ему то, чего никогда никому не рассказывала раньше.

— Мама говорила, что мы должны так делать, чтобы оставаться в безопасности.

Он тихо вздохнул.

— Я знаю, что она всегда так считала. Но это не совсем правда. Давай я кое-что расскажу тебе о маме, Элли. Она была… ну, не вполне здорова.

— Я знаю.

— Нет, я не о том. Еще до того, как она заболела раком, у нее было то, что мы называем депрессией.

— И что это значит?

— Твоя бедная мама очень расстраивалась из-за того, что… Ну, ты знаешь. Она очень хотела подарить тебе брата или сестру.

— Брата или сестру! Брата или сестру! — затараторил Майкл. Теперь он подхватывал слова, как попугай. При нем следовало быть осторожней.

Слезы защипали мне глаза.

— Я так сильно по ней скучаю.

Лицо отца омрачилось.

— Знаешь, я тоже очень по ней скучаю, — тихо произнес он. — Но если бы не твоя новая мать…

— Шейла, — твердо поправила я.

Очередной вздох.

— Если бы не Шейла, я не знаю, что бы делал. Она привнесла в нашу жизнь новый смысл, не так ли?

— Каким это образом?

Он взглянул на Майкла, который вприпрыжку бежал рядом.

— Если бы не она, у тебя бы не было братишки, верно?

Это правда. Я крепче сжала пухлую ручку Майкла.

— Давай я расскажу тебе кое-что и о твоей… и о Шейле. — Отец набрал в грудь побольше воздуха. — Она родилась в Лондоне во время войны. Ист-Энд, где она жила с родителями, сильно бомбили.

Я знала об этом из истории — одного из моих самых любимых предметов.

— И, несмотря на то что она была очень маленькой, война превратила ее в тревожного ребенка, и она так никогда и не смогла это перерасти.

— Но ты тоже рос в то время, — заметила я.

— Да, но я был постарше — уже подростком. Нам тоже бывало страшно, но в мое время мальчикам не полагалось показывать, что они напуганы. Шейле пришлось хуже, чем мне. Они с матерью потеряли дом во время налета — на самом деле им повезло, что они успели спрятаться в бомбоубежище. Ее отец погиб в бою, так что воспитывала ее одна бабушка Гринуэй. — Он покачал головой. — Бедная женщина. Я ею восхищаюсь.

Я вспомнила историю, которую рассказывала бабушка Гринуэй, — как Шейлу забрали люди из социальной службы. Наверно, лучше об этом не упоминать.

— Тогда зачем вы отправили ее в дом престарелых? — возмутилась я. — Безобидную старушку. Она хотела остаться здесь, с нами.

— Нам пришлось, Элли. Врачи сказали, что это к лучшему.

— Шейла захотела от нее избавиться.

— Это неправда. Она просто беспокоилась о ней.

Он говорил так, словно убеждал сам себя. Я вспомнила, как Майкл поперхнулся изюмом и Шейла не сделала ничего. Она лишь застыла от шока. Затем я вспомнила, как бабушка Гринуэй не так давно говорила, что Шейле требуется помощь «врача-мозговеда».

— Так что сама видишь, — продолжал отец, — тебе следует быть с ней приветливее. Пожалуйста, называй ее мамой, если сможешь.

— Нет, — упрямо ответила я. — Не смогу. По крайней мере, пока она сама не станет ко мне добрее.

Отец раздраженно вздохнул.

— Ты же знаешь, что она тебя любит. Просто чувствует себя неуверенно, потому что у нас есть прошлая жизнь, частью которой она не была.

— Тогда пускай повзрослеет достаточно, чтобы это понять. Она не дитя малое, — огрызнулась я.

— А ты изменилась, Элли, — сказал отец. — Раньше ты была великодушней.

Он был прав. С тех пор как они отослали бабушку Гринуэй, я злилась и раздражалась на всех, даже на Майкла. Кажется, он был единственным счастливым в нашей семье. А изменилось все к худшему именно после его рождения.

— Качели! — радостно воскликнул Майкл, вырвавшись из наших рук и устремляясь к ним.

Я догнала его. Осторожно помогла залезть на специальное сиденье для малышей с перекладиной спереди. Затем толкнула качели.

— Не так сильно, — велел отец.

Я и сама не думала, что так получится. Качели взлетели гораздо выше, чем обычно. Майкл взвизгнул от восторга. «Еще! Еще!»

Я поймала качели в нижней точке и мягко толкнула их снова.

— Вот так-то лучше, — сказал отец. Он обнял меня рукой за плечи. — Я понимаю, что для тебя сейчас непростое время. Ты, наверно, нервничаешь оттого, что в следующем месяце пойдешь в новую школу.

— Да не особо, — сказала я, отходя в сторону и оставляя отца толкать Майкла. На самом деле я не могла дождаться, когда же перейду в школу второй ступени. Уроки там были длиннее, и я собиралась записаться во все послешкольные кружки, в какие смогу. Куда угодно, лишь бы получить больше свободы подальше от Шейлы.

Когда на следующее утро я спустилась к завтраку, то увидела на кухонном столе мамину особенную чашку с блюдцем из китайского сервиза. С красивым узором из желто-голубых цветов. Никто не пользовался ими с тех пор, как мама умерла, но теперь в чашке был чай. Я взяла ее в руки.

— Что ты делаешь? — недовольно спросила Шейла.

— Они принадлежали моей маме, — холодно ответила я.

— Ну, теперь здесь все мое, — фыркнула она. — И давай откровенно — после всего, что ты натворила, у тебя вряд ли есть право на что-то жаловаться. И не вздумай бежать к отцу докладывать об этом. — Она поднесла чашку к губам. — Иначе пожалеешь.

Я побежала в свою спальню, сгорая от ненависти. Однажды я отомщу этой женщине, поклялась я себе. Затем вспомнила один сериал, который смотрела с бабушкой Гринуэй до того, как ее отправили в дом престарелых. Это была действительно передача для взрослых, но, как мы обе согласились, я была уже почти взрослой. Там рассказывалось о падчерице, которая так ненавидела свою мачеху, что зарезала ее в ванной. Ее поймали, но — как мы решили, сидя рядышком на диване, — лишь оттого, что она сделала все слишком очевидно.

Если я собираюсь мстить, сказала я себе теперь, то должна быть гораздо умнее.

Вскоре меня начинает тошнить по утрам. Сперва я думаю, что это какая-то желудочная инфекция, но затем у меня начинает болеть грудь.

— Ты залетела, — говорит Барри.

Я знаю, что это значит. Одна девочка в моем последнем детдоме залетела, потому что у нее случился роман с одним мальчиком. Из-за этого у нее были настоящие неприятности.

— Ты уверен? — спрашиваю я его.

— Уж я разбираюсь в таких вещах.

Я боюсь, что он разозлится на меня. Но он, наоборот, доволен.

— Ловкая девочка, — обнимает он меня. — Может, нам удастся получить муниципальную квартиру, чтобы сэкономить на арендной плате.

— Но мне казалось, ты говорил, что у нас много денег.

Он прячет от меня взгляд.

— Им пришлось отправить меня на вольные хлеба из-за сокращения штатов. Ничего. Я найду другую работу. А пока нам, возможно, придется продать твое кольцо, но ты не волнуйся. Скоро я куплю тебе еще лучше.

Я не против. У меня будет ребенок! Теперь наконец у меня настоящая семья.

Глава 18

Джо

У юнца, возвышающегося надо мной, — глаза как два черных пистолетных ствола. Короткая стрижка придает ему зловещий вид. На шее татуировка — красно-синий череп, под ним надпись: «Страха нет». Он взвинчен, переминается с ноги на ногу. Такое впечатление, что под веществами. Затем я замечаю красный складной нож, болтающийся на ремне его низко посаженных джинсов.

— Ты ведь видишь нас впервые в жизни, да? — рычит он. Его крючковатый нос так близко к моему лицу, что я замечаю волоски в ноздрях.

Кто-то однажды говорил мне, что если тебе угрожают — вот как сейчас, — нужно определить, кто главарь, и разобраться с ним. Тогда остальные испугаются и убегут. Но он намного крупней меня. У меня нет ни единого шанса.

Его холодные глаза сужаются.

— Значит, ты все-таки видела нас там?

Слишком поздно я понимаю — надо было притвориться, что не видела.

Я дрожу так, что даже зубы стучат.

— Хотите, я скажу викарию, что это я взломала ящик?

— Какому еще викарию? — хмурится парень.

— Тому, к-который был здесь н-несколько минут назад. — От страха я заикаюсь. — Он сейчас вернется и принесет мне что-нибудь поесть.

— Тогда нам лучше убираться отсюда, — говорит другой.

Он поменьше ростом, с длинным рваным белым шрамом на щеке. У него узкое лицо с острыми чертами, как у мышки. Он выглядит слишком молодо, чтобы заниматься подобными делами. Кого-то он мне напоминает. Но не могу вспомнить, кого именно.

— А с ней что делать? — спрашивает другой, указывая на меня. — Я не верю, что она будет держать язык за зубами.

Я готова сейчас сказать что угодно — и сделать что угодно, лишь бы выбраться из ситуации целой и невредимой.

— Буду, буду! — говорю я. — Обещаю!

Парень с татуировкой тянется к поясу:

— Может, стоит показать ей, что случится, если она проболтается?

Я не могу двигаться. Я чертовски напугана.

— Оставь ее в покое!

Это человек-мышь.

— С чего это вдруг? — Старший парень недобро прищуривается. — На, распиши ее сам, хочешь? — Он протягивает ему нож. Уже открытый, острое лезвие сверкает. — Я говорил, что ты должен проявить себя, если хочешь с нами тусоваться. Давай!

— Прошу, не надо! — вою я. Ноги подкашиваются, и я оседаю на землю.

А затем слышу крик:

— Мое колено! Ах ты, гребаный маленький ублюдок! Хватайте его, пацаны!

Я поднимаю взгляд. Парнишка, похожий на мышь, ударил вожака ножом. Тот валяется на земле, истекая кровью.

— Бежим! — кричит мой защитник. — Сматываемся отсюда! Быстро!

Я несусь за ним, стараясь не отставать, пока в груди не начинает жечь так сильно, что мне срочно требуется передохнуть. По переулкам, через поля, мимо стада коров.

— Давай-давай! — время от времени подгоняет Мышонок.

Наконец я добираюсь до деревянной калитки. Я прислоняюсь к ней, переводя дыхание. Прямо передо мной — море. Волны разбиваются о скалы. Меня тошнит от страха.

— Почему ты мне помог? — выдыхаю я, когда ко мне возвращается способность говорить.

— Потому что не люблю, когда обижают женщин. — Он на мгновение опускает взгляд в землю. — Ты напомнила мою маму. У нее был хахаль, который иногда ее бил. Меня он тоже терпеть не мог. Видишь это? — Он показывает шрам на своей смуглой щеке. — Он затушил о меня сигарету, когда был пьяный, и сказал, что я «сраный пакисташка».

Я удивлена, что он так быстро вываливает мне все о себе. Но может, это из-за шока. Его ведь тоже могли порезать там, когда он напал на главаря. Большая удача, что мы оба в порядке.

— А твоя мама не заступилась за тебя?

— Она сказала, что он нам нужен, чтобы платить за квартиру. У нас вышел большой скандал. Я сказал, что иду повидаться с друзьями, и не стал возвращаться.

— Твоя мама, наверно, с ума сошла от беспокойства.

Он пожимает плечами так, словно это не имеет никакого значения, хотя я вижу, что он просто бодрится.

— Тогда ей не следовало ставить его на первое место, верно? — Его голос тверд, но боль все равно прорывается. — Вот так я и убежал из дома. И с тех пор живу на улице.

Если бы мне платили по фунту всякий раз, когда я слышу подобную историю, — я бы уже купалась в деньгах.

— Я тоже бездомная, — признаюсь я неожиданно для себя. Никогда не стоит чересчур раскрываться перед людьми, но что-то велит мне показать этому парнишке, что он не одинок.

— Это не так уж и плохо, правда? — говорит он. — До тех пор, пока ты здоров и можешь постоять за себя.

Я вздрагиваю, как будто мне наступили на больную мозоль.

— А сколько тебе лет? — интересуюсь я, когда мы перелезаем через калитку. Теперь мы идем рядом, и забор больше не отделяет нас от края обрыва. Море далеко внизу. Очень легко кому-то из нас сорваться вниз. Или столкнуть другого…

— Не твое дело.

Однако — и не спрашивайте меня почему — мне захотелось побольше узнать об этом парне.

— Может, тогда хотя бы скажешь, как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Тим. А тебя?

Я могла бы что-нибудь придумать, но за каким чертом это надо?

— Джо.

— Мою сестру зовут так же.

— А где она сейчас?

— Неважно.

Он замолкает.

Тропинка становится еще уже. Я не отваживаюсь взглянуть вниз.

— А где ты ночуешь? — интересуюсь я, когда мы выходим на место поровнее.

— Ты задаешь слишком много вопросов, понимаешь? Везде. Если повезет, то под крышей. Даррен хорошо умел находить места.

— Тот парень, который велел тебе меня порезать?

Он кивает:

— Я познакомился с ним несколько месяцев назад в Фалмуте, когда искал место для ночлега. Он сказал, что я могу остаться с ним и его друзьями. Они хотели, чтобы я выполнял всю рискованную работу. Однажды они заставили меня вскрыть газетный киоск и украсть выручку. Приехала полиция, я еле ноги унес. Почти попался. А потом мы подались дальше на юг, начали ходить по деревням и взламывать церковные ящики для пожертвований. Я все равно собирался уйти от них, даже до твоего появления. Но я не мог позволить причинить тебе боль, как они сделали с другой женщиной.

— С какой женщиной?

По его лицу пробегает тень.

— Забудь, что я сказал.

— Ну что же, я теперь перед тобой в долгу.

Он кивает:

— Это точно.

Тропинка теперь ведет под уклон к морю. Тим переходит на бег, спотыкаясь о ветки, которые положены поперек нее вместо ступеней.

— Осторожней! — кричу я.

— А ты чего ждешь? — кричит он в ответ.

— Я не люблю море.

— Что, как кошка, воды боишься?

Я на цыпочках захожу в воду. Здесь неглубоко, и я ощущаю песок пальцами ног.

Тим плещется, молотя руками и ногами.

— Неужели не хочешь помыться-постираться? — кричит он. В его голосе звучат родительские нотки, неожиданные для такого молодого парня. Быть бродягой — означает повзрослеть раньше времени.

— А как мы будем сушить одежду?

Он показывает на небо:

— Солнце светит, что еще надо?

Для него это нормально. У него пока молодые кости. Но я не хочу рисковать. И тут он шутливо брызгает в меня водой. За секунду из мистера Всезнайки он превратился в маленького мальчика.

Неожиданно для себя я брызгаю в ответ и смеюсь. Море холодное, но парнишка прав. От воды я действительно чувствую себя чище. В этой части бухты волны не выглядят такими свирепыми. Я устраиваюсь в уголке между камней и опускаю голову в воду.

— Не желаете ли шампуня, мадам?

— О, большое спасибо, — говорю я, протягивая ладонь. — Жаль, что у меня нет волос, чтобы мыть.

— Без проблем.

Тим зачерпывает сложенной в чашу ладонью немного морской воды и выплескивает в меня.

— Купилась!

Я гоняюсь за ним по песку несколько минут, а затем останавливаюсь. Да что я творю? Мы усаживаемся рядышком на камни.

— Ты голодная? — спрашивает он.

Прошло несколько часов после печенья викария. Я киваю.

— Вон там растет ежевика. Смотри! Вчера я набрал полно. Пойдем. Давай наперегонки!

Он опережает меня намного и протягивает горсть ягод. Они сладкие и сочные. Я глотаю их, оставляя темно-бордовые пятна на своем еще влажном джемпере.

— Ну как, вкусно? — Он снова превратился в мальчишку, жаждущего одобрения.

Я киваю. А затем делаю то, чего не делала очень долгое время. Запрокидываю голову и смеюсь так, будто никогда не смогу перестать.

— Что тут такого смешного? — спрашивает он.

— Ничего особенного, — выдавливаю я в промежутке между взрывами смеха. Я не хочу выглядеть слабой, объясняя, что это от облегчения. Не каждый день удается избежать ножевого ранения.

Потом я хватаю его за руки и кружу, словно мы играем в детскую игру.

— Ты сошла с ума, — бормочет он, когда мы валимся на землю.

Может быть. Но впервые за много лет я чувствую себя свободной.

Глава 19

Элли

Несколько последующих месяцев ненависть к мачехе непрерывно росла, пока не начала сжигать меня изнутри. Что бы я ни делала — все ей не так; мыла ли я посуду, по ее словам «в неряшливой манере», или выходила с Майклом играть в сад в холодные месяцы, не заставив его надеть шерстяную шапку (а заставить было непросто, потому что он никак не хотел ее носить).

Еще меня раздражало, что Шейла всегда старалась держать отца при себе. Когда мы все вместе по вечерам смотрели телевизор, она сидела на диване рядом с отцом, держа его за руку, и постоянно что-то шептала на ухо. Иногда я ловила обрывки фраз. Часто повторялось: «Не могу дождаться, когда мы останемся одни».

Однажды случилось нечто, воспоминание о чем до сих пор заставляет мое сердце учащенно биться.

Шейла оставила без присмотра свой пузырек с «успокоительными» пилюлями, как их обычно называла бабушка Гринуэй. Вместо того чтобы спрятать высоко в буфет, она забыла его на кухонной стойке рядом с большим черным чайником, в котором как раз заваривался чай. Моя мачеха всегда ждала пять минут, чтобы дать напитку настояться. Сейчас она использовала это время, чтобы переодеть Майкла наверху. И мне оставалось лишь разрезать три капсулы — может, четыре для хорошей дозы, — снять вязаный колпак в сине-белую полоску и размешать их в чае.

Я не совсем понимаю, чего хотела этим добиться. Я определенно не желала причинять ей вред. Но мои руки словно сделали все сами. Наверное, я им позволила. Иногда люди совершают поступки, которые сами впоследствии не могут объяснить.

Когда Шейла спустилась вниз с Майклом, я со смесью ужаса и предвкушения наблюдала, как она поставила чайник на красивый вязаный коврик на обеденном столе, а затем уселась перед ним — между мной и моим братом.

— Я тоже хочу! — захныкал Майкл.

У меня ёкнуло сердце.

Но мачеху, похоже, позабавило требование Майкла.

— Ты еще слишком мал для чая, но почему бы и нет. Давай возьмем ложку.

Когда она обернулась к стойке, я притворилась, что упала, и опрокинула чайник. Он не разбился, но содержимое разлилось по столу, капая на пол.

— Косолапая девчонка! — завопила мачеха. — Ты нас чуть не ошпарила!

Чуть не отравила, если точнее. Но от чувства вины, что подвергла опасности своего любимого брата, я рассыпалась в чрезмерных извинениях.

Естественно, Шейла заставила меня признаться отцу в моей «неаккуратности», когда он вернулся вечером.

— Это случайность, — сказала я ему. — Мне жаль.

К моему облегчению, он, кажется, принял такое объяснение.

Иногда я гадала, что он вообще в ней нашел. Шейла вечно пилила его, если что-то хотела.

— Почему бы нам не купить новую машину? — спрашивала она. Или: — Все остальные отдыхают за границей. Когда ты на мне женился, обещал обо мне заботиться. Ты изменился.

Позднее я думала — может, это все было из-за чувства вины; оттого, что она избавилась от матери. Когда поступаешь скверно — пытаешься обвинить других. Мне ли это не знать.

Однажды вечером разыгралась особенно громкая ссора. Мы с Майклом сидели в его спальне. Я пыталась делать домашнее задание и одновременно присматривать за братом, как мне велели, чтобы «родители» могли спокойно поужинать. Но отец возвратился позднее обычного, и ужин, по словам Шейлы, был «совершенно испорчен».

Их громкие голоса доносились снизу.

— Конечно, на работе. А где я еще мог быть?

— Даже не знаю. Это ты мне скажи. Может, с любовницей?

— Шейла, у меня нет любовницы, как ты выражаешься. Если твой собственный отец…

— Стоп! Я не хочу об этом говорить! Зачем ты вообще это приплел? Неудивительно, что я…

И так далее, и так далее. Майкл захныкал.

— Все в порядке, — сказала я, обнимая его. Отчасти завидуя, что у него такая счастливая жизнь, я не хотела, чтобы он расстраивался. — Хочешь сам завести ключом мою музыкальную шкатулку?

Я никогда раньше не поручала ему такую ответственную работу. Я тщательно помогала его пухлым пальчикам. Но вскоре ему надоело, и мы уселись играть в его железную дорогу.

Наконец голоса стихли, но я не упустила возможность привлечь отца на свою сторону.

— Шейла очень несправедливо обвинила тебя в том, что ты встречаешься с другой, — сказала я. — Я знаю, что ты никогда не сделал бы ничего подобного.

Он выглядел шокированным тем, что я вообще подняла эту тему.

— Конечно нет.

— Просто, ну… — неуверенно продолжала я. — Я не знала, стоит ли рассказывать, но теперь, думаю, ты должен знать…

— О чем, Элли?

— На днях я слышала, как Шейла разговаривала с кем-то по телефону. И она постоянно повторяла ему, как сильно его ценит.

Это было правдой, но лишь отчасти. На самом деле она говорила: «Я очень ценю ваше мнение». Но небольшое преувеличение еще никому не приносило вреда, верно?

Отец нахмурился.

— Вот как?

К моей радости, в тот вечер разразился еще один крупный скандал. От криков проснулся Майкл. А утром отец спустился в синем халате с восточным узором, напевая под нос, и выглядел гораздо счастливее, чем в течение долгого времени до этого. Я так и знала! Наконец-то он решил с ней расстаться!

— Помнишь, ты вчера рассказывала, что подслушала разговор Шейлы с кем-то? — тихо спросил он.

Я взволнованно кивнула.

— Так вот, она обсуждала со своим доктором смену лекарства. Бедняжка рассказала мне вчера вечером еще кое-что о своем детстве, и это объясняет, почему она иногда так расстраивается. Мы с тобой должны относиться к ней снисходительно. — Он похлопал меня по плечу. — Я знаю, что ты постараешься ради меня, не так ли?

Я кивнула, стараясь казаться доброй.

— И еще, Элли. — Он серьезно посмотрел на меня. — Никогда больше не выдумывай подобной чепухи. Я знаю, что тебе временами приходится непросто, но я не могу позволить тебе лгать. Шейла — моя жена.

Я ожидала, что после этого Шейла станет относиться ко мне еще хуже. В конце концов, меня ведь поймали на лжи. Но она, напротив, казалась спокойной и даже стала со мной немного любезней, и от этого я чувствовала себя еще более неловко. Может, так сказывалось действие ее новых таблеток. Закавыка в том, что они также делали ее сонной и забывчивой. Однажды она оставила Майкла в ванной без присмотра. К счастью, я вовремя услышала, как он плачет, и вытащила его. Шейла заставила меня поклясться, что я ничего не скажу отцу. Я согласилась спокойствия ради, поскольку знала, что в противном случае она найдет способ снова отравить мою жизнь. Позже я пожалела об этом.

По крайней мере, я уже была достаточно взрослой, чтобы иметь возможность выходить из дома по своим делам.

— Я сегодня буду поздно вечером, — объявила я однажды утром перед уходом в школу. — У меня кружок по рукоделию.

Мачеха нахмурилась. Ей не понравилось, что я не смогу помочь ей накормить Майкла ужином.

Но на самом деле я вовсе не собиралась в кружок. Я регулярно навещала бабушку Гринуэй. Дом престарелых, куда ее отправили, находился неподалеку от моей новой школы, что оказалось очень удобно. Поначалу она явно радовалась мне, но в последнее время ее речь стала бессвязной и слова часто сливались в бессмысленные фразы.

— Боюсь, сегодня она слегка не в себе, — предупредила сиделка, проводя меня через гостиную, где пожилые люди дремали в креслах, свесив головы, или смотрели юмористическое шоу по телевизору.

Миссис Гринуэй не делала ни того ни другого. Она сидела в кресле, уставившись в пустую стену перед собой, как будто видела там что-то, недоступное взорам остальных. Когда я приблизилась, она подняла взгляд, и ее лицо внезапно просияло.

— Ты пришла меня навестить, милая! Спасибо тебе. Я знала, что ты меня не забудешь.

Как же было славно вновь увидеть ее!

— Сделай одолжение, Элли. — Она потянулась за своей сумочкой. — У меня руки совсем не гнутся, чтобы краситься самой. Можешь слегка подрумянить мне щеки?

Прямо как в те дни, когда я помогала ей накручивать волосы на бигуди! Я бережно взяла кисточку, покрытую розовой пудрой, и провела по полоске на каждой ее скуле.

— Очень хорошо! — похвалила она, любуясь своим отражением в маленьком черном зеркальце, которое носила с собой повсюду.

— Я прочитала, как это правильно делать, в модном журнале для девочек! — гордо похвасталась я.

— И сама научилась? — Она потрепала меня по руке. — Ты становишься настоящей юной леди, не так ли? — Затем ее голос помрачнел. — Я очень горжусь тобой. Ты не упала духом в трудной ситуации. Но только помни: не позволяй моей дочурке тобой помыкать. Скоро ты совсем повзрослеешь и сможешь жить своей собственной жизнью.

От ее слов у меня комок подступил к горлу. Я поспешила обнять ее. И чуть не рассказала о пилюлях, которые подсыпала в чайник, — я все еще чувствовала себя паршиво из-за этого, — но тут подошла сиделка и сказала, что наступило время ужина. Так рано! Было всего пять часов вечера.

— Приходи еще, хорошо? — Костлявые пальцы бабушки Гринуэй схватили меня за запястье. Я не подала виду, что мне больно. — Шейла выдумывает, что у меня мозги набекрень, но это чушь. Она просто хочет, чтобы я не путалась у нее под ногами.

Затем она заплакала. Я в ужасе смотрела на нее, не зная, как утешить. Я снова попыталась обнять ее, но она лишь зарыдала еще сильнее.

— Наверно, тебе лучше уйти, дорогая, — сказала сиделка немного погодя.

Я чувствовала себя ужасно, покидая бабушку. В голосе моей старой подруги звучало неподдельное отчаяние. Это казалось ужасно неправильным, что она должна оставаться там. Как могла Шейла вот так запросто взять и избавиться от собственной матери?

Я шла домой, погруженная в мысли, и по-прежнему старалась избегать трещин на тротуаре, когда кто-то меня окликнул.

— Элли?

Это оказался Питер Гордон. Мы все так же учились в одном классе, и он сидел рядом со мной на уроках истории, хотя мы почти не разговаривали. Несмотря на то что мы играли вместе в начальной школе, я чувствовала себя слишком неловко, чтобы по-приятельски болтать с ним теперь, когда мы стали старше. У нас наступила стадия, когда мальчики и девочки смущаются, общаясь с противоположным полом, но в то же время испытывают определенное взаимное притяжение. Питер вырос высоким и стройным мальчиком, с копной темных блестящих волос. Им восхищались — он состоял во всех спортивных командах, включая теннис и легкую атлетику, куда непросто попасть.

— Я не видел тебя в ремесленном кружке сегодня. Ты не ходила? — спросил он.

— Нет. — Я замялась. — Только никому не говори. Я не хочу, чтобы мачеха знала, куда я пошла вместо него.

Он вскинул брови.

— Не скажу, конечно. — Затем он покраснел. — Ты… э-э… гуляла с кем-то?

Неужели он решил, что у меня есть парень? Одна или две девочки из моего класса уже «встречались», как они это называли, но никто никогда не проявлял интереса к свиданиям со мной. И честно говоря, я не знала, что делать, если проявят.

— Нет, — поспешно ответила я. — Я навещала одного человека, который нездоров. Но я знаю, что Шейла это не одобрит. Вот поэтому нужно, чтобы ты молчал.

Он улыбнулся.

— Честное слово.

Дальше мы шли в молчании, но неловкости больше не чувствовалось. Это было даже приятно — довериться ему.

— Что же, тогда увидимся завтра в школе, — сказал он, когда мы подошли к моему дому. Он жил на соседней улице.

— Ага, — кивнула я. А затем, поскольку не знала, что еще сказать, повторила за ним: — Увидимся.

Когда я вошла, отец был дома. Обычно он возвращался гораздо позже.

— Что-то случилось? — спросила я с замиранием сердца.

Шейла плакала.

— Ты оставила это на кухонном столе? — строго спросил отец.

Я уставилась на пузырек с таблетками в его руке. Тот самый, который Шейла каждое утро доставала из буфета.

— Нет. Конечно нет!

Отец вздохнул с облегчением.

— Ну, видишь, Шейла? Я же сказал тебе, что она не могла. Элли слишком ответственна для этого.

Жена моего отца уже перестала плакать — я знала, что это крокодиловы слезы. Теперь ее глаза пылали.

— И я не оставляла! Так кто же еще это мог быть?

Братишка спокойно играл на полу с паровозиком, как будто ничего не происходило.

— Да что стряслось? — спросила я.

Отец покачал головой.

— Я вернулся домой пораньше и застал Майкла с пузырьком таблеток в руках. Если бы ему удалось его открыть, он мог бы их наглотаться.

— И ты думаешь, что это я?

— Ты же сама знаешь, что это так, — прошипела Шейла.

Я едва тут же не рассказала отцу, как она забыла Майкла в ванной. Но что толку? Она стала бы все отрицать. Я бы ни в коем случае не оставила такие таблетки без присмотра.

В тот момент я ее по-настоящему ненавидела. Я взглянула на отца:

— А ты сам кому веришь?

Я поставила его в безвыходное положение и знала это.

— Я не знаю, — медленно проговорил он.

Шейла снова разразилась потоком слез.

— Ты понятия не имеешь, как тяжела моя жизнь, Найджел! С этой девчонкой нет никакого сладу! Я стараюсь как лучше, но она меня не любит! Видишь, она даже не зовет меня мамой! С меня хватит!

— Мы обсудим это позже, — твердо сказал отец. Это был его обычный способ отложить трудный разговор на потом. В надежде, что к тому времени Шейла спустит пар.

Но позже, когда я приняла ванну и спустилась вниз, чтобы набрать себе на ночь стакан воды, я услышала через дверь гостиной их спор.

— Да брось, Найджел. Ты же не слепой. С тех пор как родился Майкл, от Элли одни проблемы. С этим пора что-то делать. Иначе бог весть что может случиться.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь, дорогая.

— Я преувеличиваю? Не смей так говорить! Твоя дочь — лгунья. Просто вспомни, что она наплела о моем телефонном звонке, а теперь еще эти таблетки. Ты же не думаешь, что я могла бросить их без присмотра? Она опасна для нашего сына. И я больше не могу жить с ней под одной крышей!

— Нет, Шейла… — голос отца звучал надломленно и тоскливо. — Прошу, не уходи…

Ага! Мне захотелось победно взметнуть кулаки в воздух. Конечно, я стану скучать по Майклу, но, по крайней мере, у меня снова будет папа!

— Ну, все зависит от тебя.

От этих слов мачехи я вздрогнула.

— Я знаю решение, которое будет лучшим для всех нас, как мне кажется, — продолжала Шейла. — И для Элли тоже.

— Ты о чем?

Голос отца звучал так тихо, что мне приходилось напрягаться, чтобы его расслышать.

— Я о том, что нужно отправить Элли в школу-интернат.

Что-что? Я не знала никого в округе, кто учился бы в подобной школе. Как им такое в голову могло прийти — отправить меня жить с чужими людьми?

— Я уверен, ты это не всерьез. Элли уже потеряла мать. Я не могу позволить ей потерять еще и меня.

— Никуда ты от нее не потеряешься. Существуют каникулы.

— Но я уже рассказывал тебе, как сам уехал в такую школу и отчаянно тосковал по дому. Я не могу так с ней поступить.

— И в результате ты получил хорошее образование, верно? У нее появится возможность выбиться в люди, которой у меня никогда не было.

— Образование — это еще не все в жизни, Шейла. И я люблю тебя такой, какая ты есть.

— Тогда поддержи меня в этом вопросе, ладно?

Я чувствовала, что отец колеблется.

— Но нам нужен каждый пенни из тех денег, что мы выручили от продажи вашего дома, чтобы оплачивать присмотр за твоей матерью. И никто не вправе тронуть трастовый фонд, созданный для Элли ее дедушкой.

Интересно, что такое «трастовый фонд», подумала я.

— Мы просто не сможем себе этого позволить, Шейла.

Я облегченно вздохнула.

Затем снова услышала слова Шейлы.

— Вообще-то, это не совсем верно. — Голос мачехи стал медовым, как у лисы. — Я все разузнала. Городской совет финансирует места для детей с отклонениями поведения. Я нашла школу-интернат, которая принимает несколько таких детей в год.

— Но у нее нет никаких отклонений!

— Тогда, наверно, ты слепой. Я понимаю, что она твой ребенок, Найджел, но давай посмотрим правде в глаза. В ней есть что-то ненормальное. Так считает и доктор на основе того, что я ему рассказывала об инциденте с ножом и о ее ревности к Майклу. Он с удовольствием выпишет рекомендацию. Все зависит от тебя, Найджел. Неужели ты не хочешь помочь дочери? Потому что если ты этого не сделаешь, то я умываю руки. Если честно, то я устала от вас обоих. Либо Элли поедет в школу-интернат и получит профессиональный присмотр, который ей необходим, либо я ухожу. И забираю Майкла.

Глава 20

Джо

— Лучше поторопиться, — говорит Тим, поднявшись с песка и шагая по тропинке в гору. Мне приходится почти бежать, чтобы не отстать от него. — Скоро начнется прилив. Это опасно, имей в виду. — На его лице появляется мрачное выражение. — В прошлом месяце здесь утонули люди. Они сидели на пляже и фотографировали море на мобильники.

Я вспоминаю историю, услышанную от официантки. Может, речь о той же самой паре? Внезапно мое ощущение счастья сдувается, как проколотый воздушный шарик.

— Ты их видел? — шепчу я.

Он кивает:

— У них были крутые телефоны. Но дали за них сущую мелочь.

— Ты что, обобрал тела?

Он пожимает плечами. Теперь его голос звучит ровно. Так бывает, когда кто-то сделал что-то нехорошее, но не хочет признаться в этом даже самому себе.

— После этого их снова унесло. — Он опять пожимает плечами. — Не смотри на меня так. Телефоны все равно им уже без надобности, верно?

Я вспоминаю мародерство две тысячи одиннадцатого года в Лондоне. Но это еще хуже. Это как ограбить могилу.

Я не сразу раскусила парнишку. Подумала, что он хороший. Разве он не спас меня от ножа? Но он животное. Совсем как я.

Дальше мы идем в молчании.

— Прибавь шагу, — велит он, когда небо начинает темнеть. — Нужно отыскать место для ночлега. Найти кровать и лечь поспать, иначе нам несдобровать. Сечешь? Это стихи.

— Неплохо.

Он пожимает плечами, как будто ничего особенного, но выглядит довольным.

— Мне нравится сочинять стихи.

Как это сочетается — быть поэтом и красть телефоны у мертвецов? Я не хочу больше оставаться с этим парнем, но он знает местность, а я нет. Приходится быть практичной.

— Гляди, — указывает он вперед.

На холме стоит постройка странной формы, похожая на высокую башню, и вокруг нее никаких других зданий.

— Что это?

— Старая оловянная шахта.

Я слышала истории о таких местах. Меня бросает в дрожь при мысли о несчастных, которым приходилось туда спускаться.

Тим переходит на бег.

— Надо добраться туда первыми, чтобы застолбить место.

Эта штука впереди напоминает разрушенный, высокий и узкий кирпичный дом, почерневший от времени, у которого осталась только половина бокового дымохода, торчащая в небо, как указательный палец. Когда мы подбегаем ближе, я вижу вокруг пучки травы, заросли утесника и обломки кремня.

От этого места по коже бегут мурашки. У меня плохое предчувствие.

— Здесь водятся привидения? — спрашиваю я.

— Не будь дурой, черт побери. Это просто машинное отделение.

— А зачем оно тут?

— Раньше здесь стояли насосы — чтобы откачивать воду из штолен. Кое-какие железяки до сих пор остались, но это лучше, чем спать на улице. Смотри, дождь начинается.

Это правда. Погода снова переменилась. Никак не может определиться — совсем как я.

— Ну, не знаю, — говорю я, спотыкаясь о груду деревяшек и железных прутьев, лежащих на земле.

Парень корчит гримасу.

— Как хочешь. Я захожу.

А затем исчезает. В прямом смысле слова.

— Ты где? — зову я. — Вернись!

Ответа нет.

Наперстянка (Digitalis purpurea)

Говорят, что пятна на ее лепестках — это отпечатки пальцев эльфов и фей. Листья обычно клали в детские ботиночки, от скарлатины. Но соприкосновение с обнаженной кожей может вызывать сыпь, головные боли и тошноту.

Глава 21

Элли

— Вот видишь, — сказала бабушка Гринуэй, когда я пришла к ней на летних каникулах после первого года в интернате. — Я знала, что они от тебя избавятся. Точно так же, как и от меня.

Это был один из ее моментов просветления. Мы сидели в просторной комнате с большими чистыми окнами, выходящими на поля. Вокруг нас расположились пожилые женщины и один мужчина с галстуком в желтый горох, они либо дремали в креслах, свесив головы, либо пялились в выключенный телевизор, будто надеялись, что он волшебным образом оживет.

Когда я только вошла, моя старая подруга делала то же самое, но через несколько мгновений после моего появления заметно оживилась. Ее шея, напоминающая индюшиную из-за складок морщинистой кожи, вздрагивала, когда она говорила.

— Ну как там в школе? На что она похожа? Рассказывай свои новости!

Я вспомнила красно-кирпичное здание интерната над морем в прибрежном городке неподалеку от Эксетера. Остальные девочки проучились там целый семестр, когда я присоединилась к ним после Рождества, и все дружеские компании успели сформироваться. Никто не стремился дружить с новенькой — особенно с такой стеснительной и неловкой, как я. Все они выглядели старше и уверенней, чем мои прежние друзья. В основном они оказались выходцами из богатых семейств: у многих имелись собственные пони, и они разговаривали о «вторых домах» во Франции, Италии или Греции. И только небольшая кучка таких, как я, училась полностью на бюджетные средства. Нас называли «бесплатными» девочками и либо игнорировали, либо дразнили.

— Все в порядке, — ответила я бабушке Гринуэй. В школе-интернате принято скрывать эмоции. Но по ночам в общей спальне я тихонько плакала, уткнувшись в подушку, и представляла, какой бы была моя жизнь, если бы мама осталась жива.

Как же мне не хватало шумной, теплой атмосферы моей прежней школы. Там ни у кого не было ни манерности, ни чванства. Подруги приберегали мне местечко за обеденным столом, вместо того чтобы отвечать с каменными лицами: «Здесь занято». Однако в новой школе было одно преимущество. Там было больше возможностей для занятий спортом, даже для таких, как я, лишенных природных данных.

— Я в хоккейной команде, — добавила я. — И в команде по женскому баскетболу. В запасе, но это уже что-то.

Глаза бабушки Гринуэй стали мечтательными.

— Хотела бы я, чтобы мои ноги снова умели бегать.

И тут меня осенила мысль.

— Хочешь, я вывезу тебя в сад?

Она выглядела так, будто я только что сделала ей подарок.

— Ты хорошая девочка. Я не была на улице с осени.

Это звучало ужасно!

— Разве Шейла тебя не навещает?

В ответ раздалось возмущенное фырканье:

— Она слишком занята ребенком, чтобы возиться со своей старой матерью.

Это показалось мне далеким от истины. Вернувшись домой на каникулы, я заметила, что Шейла в основном проводит время «отдыхая», свалив на меня присмотр за младшим братом, которому теперь исполнилось четыре года. Но мне не хотелось говорить об этом старушке. Это нелегко, когда бросает собственная дочь.

Я бережно укутала ей плечи одеялом и выкатила ее через французское окно на главную лужайку. К счастью, на дорожках здесь был гравий, а не асфальт с трещинами.

— С мальчиками-то встречаешься? — заинтересованно спросила она, когда мы завернули за угол клумбы с ярко-красными розами.

Вопрос был настолько неожиданным — и никак не связанным с предыдущим разговором, — что мне потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями.

— Да ладно, не стесняйся! В твоем возрасте у меня уже был кавалер. — Она фыркнула. — И мне это пошло на пользу, кстати.

— Расскажи о нем, — предложила я в надежде отвлечь старушку от первоначального вопроса. Но я и забыла, какая она проницательная.

— Ага, значит, у тебя все-таки есть парень! Не отрицай этого. И кто же он? Живет рядом с твоей новой школой, да?

Я почувствовала, что краснею.

— Нет, он здешний. Вообще-то, он просто друг. Я знаю его с детства. Наши мамы дружили.

Глаза бабушки Гринуэй заблестели от любопытства.

— Продолжай. Как его зовут?

Теперь я горела от смущения.

— Питер.

Произнеся его имя вслух, я почувствовала себя немного обманщицей. Питер был просто кем-то, кого я знала всегда.

— Он тебе пишет?

— Да, — ответила я, заливаясь краской. Признаться, я очень удивилась, когда вскоре после поступления в новую школу получила от него послание. «Просто хочу узнать, как у тебя дела», — пояснил он. Возможно, его мать заставила. Я отправила ответ, что все не так уж плохо. Затем он снова написал, рассказал про футбольные матчи, в которых участвовал, и про новый школьный дискуссионный клуб, в который вступил. Внизу страницы всегда стояло просто «Питер». Там не было слов «с любовью» или чего-то подобного. Но я всегда с нетерпением ожидала увидеть в почте что-то от него, наряду с еженедельными депешами отца.

— Готова спорить, на остальных девчонок это производит впечатление.

— Я им ничего не говорю.

— А надо сказать! — Бабушка Гринуэй стукнула кулаком по подлокотнику кресла, да так, что спугнула маленькую коричневую птичку, сидевшую на ветке неподалеку. — Тогда у тебя будет больше подруг. Девчонки такие. Они выделят тебя из толпы.

Что, правда? Я не представляла, как такое может быть. Когда я упомянула, что моя мать умерла, от меня стали шарахаться еще больше. Быть другой — в этом нет ничего хорошего.

— Надеюсь, теперь, дома, ты встречаешься со своим Питером?

Я опять покраснела. Он не был «моим» Питером, но слышать такое было приятно.

— Мы встречаемся, чтобы вместе почитать стихи, собственно говоря, — выдала я желаемое за действительное. Я даже не знала, любит ли Питер стихи.

— Ха! — Ее индюшачья шея заколыхалась от смеха. — Они все еще пользуются этим предлогом? Отец Шейлы закадрил меня именно так. А потом видишь, что случилось.

Я вспомнила, что отец рассказывал мне о мистере Гринуэе, которого убили в бою во время войны.

— Сочувствую. Тебе, наверно, было очень тяжело, когда он погиб.

— Погиб? — Ее взгляд внезапно посуровел. Она снова стукнула кулаком по креслу. В голосе послышалась горькая злость. — Майкл не погиб. Он просто свалил, когда началась война, чтобы спасти свою жопу от призыва.

В другое время меня шокировало бы такое грубое выражение. Однако тогда меня поразило иное.

— Майкл? — повторила я. — Но так зовут и моего брата.

Бабушка Гринуэй усмехнулась.

— Ну да. Назван в честь дедушки. Дурацкие сантименты. Тот ублюдок — извини за мой французский — бросил меня беременной. Теперь-то это в порядке вещей. Матери-одиночки живут и в ус не дуют. Но тогда никто не хотел даже разговаривать со мной. Дети в школе издевались над Шейлой. Откуда, ты думаешь, у моей девочки такая обида на весь мир? «Незаконнорожденная» считалось ругательным словом. В те дни трудно было расти принесенной в подоле. А потом, как ты уже в курсе, ее отправили в приют, а я выбивалась из сил, чтобы найти нам крышу над головой, пока наконец не добилась ее возвращения.

Знал ли об этом мой отец?

— Только никому не говори, — предупредила старушка, словно прочитала мои мысли. — Лучше бы мне было держать рот на замке. Шейла меня убьет, если узнает, что я проболталась. Но я хочу, чтобы ты остерегалась. Моя дочь вся такая манерная и, типа, правильная, потому что хочет уйти как можно дальше от своего прошлого. Если она сделает что-то, чего не следовало — даже любую мелочь, — она всегда будет все отрицать, чтобы избежать ответственности. Как в случае с таблетками, о котором ты мне рассказывала.

Я до сих пор очень переживала из-за этого.

— Ну вот, теперь ты знаешь, почему она такая, какая есть. — Миссис Гринуэй глубоко вздохнула. — Наверно, и я виновата, что она росла без отца, разве нет? Она же не просила рожать ее вне брака, отвергнутой обществом. Да, у нее не все в порядке с головой, что есть, то есть. Так что мы должны отнестись к ней снисходительно.

«Мы» должны? Я с трудом успевала воспринимать все это. Казалось, старушка никак не может перестать говорить.

— Когда Шейла встретила твоего отца, она решила, что ее молитвы услышаны. Она годами пыталась найти подходящего мужчину. Всегда завидовала твоей маме. Постоянно говорила, что хочет быть такой же, как она — с симпатичным мужем и маленькой дочкой.

Внезапно я вспомнила, как однажды в выходной к нам зашла Шейла и попросила отца помочь ей залатать прохудившуюся водосточную трубу. Мама была не в восторге, потому что это произошло прямо посреди нашего воскресного обеда. А еще я вспомнила, как сразу же после свадьбы Шейла избавилась от старой маминой одежды, которую отец бережно хранил, — его это очень расстроило, — и поменяла всю мебель в спальне.

— Но я знала, что все пойдет наперекосяк. Из-за ее детства. — Голос старушки стал тише. — Есть вещи, которые никогда не забудешь.

Она замолчала. Затем накрыла своей старой высохшей ладонью мою.

— Просто будь осторожна, Элли. Вот и все. — Она опустила голову. — Устала я что-то. Отвезешь меня обратно? Вот, хорошая девочка.

Сразу после рождения Лиама Барри рыдает, как дитя.

— Ты подарила мне сына, — всхлипывает он, прижимая меня к себе.

— Осторожней, — говорю я. — Ты его раздавишь.

Он отодвигается. У него мокрые глаза.

— Я сделаю для вас обоих все, что в моих силах. Обещаю.

И он старается. По крайней мере, так кажется в то время. Находит новую работу на стройке. Мне приходится баюкать малыша всю ночь, чтобы он не плакал, потому что Барри встает рано утром и должен выспаться. Он всегда возвращается вовремя, чтобы помочь мне уложить Лиама. Кроме пятниц. Вот тогда он приходит поздно, и от него пахнет алкоголем. Обычно у него при себе пачка денег, так необходимых нам на квартиру и еду. Но однажды вечером я не нахожу их в кармане его джинсов.

— Где твоя зарплата? — спрашиваю я.

— Не твое дело, черт побери.

Барри ругается, только когда выпьет лишнего.

Затем он хватает меня и лезет руками в трусики.

— Сегодня нельзя, — говорю я ему. — Опасные дни.

Но он пьян и потому не слушает. Ребенок плачет в колыбельке, когда он заваливает меня на кровать.

В следующем месяце я снова беременна.

— Тебе следовало быть осторожней, — замечает он мне.

— Это была твоя идея! — кричу я в ответ. — Куда нам еще один голодный рот?

— Я ведь работаю, чего ты?

— Этого мало! — огрызаюсь я. — Нам едва хватает платить за квартиру. Про еду уж и не говорю.

Он приближает ко мне лицо. Я пытаюсь отодвинуться, но он меня держит.

— Я недостаточно хорош для тебя? Это ты хочешь сказать?

Он замахивается другой рукой. Меня пробирает дрожь. Раньше Барри меня никогда не бил.

— Ладно, наверно, ты прав, — говорю я, осторожно отступая. — Мы как-нибудь справимся.

Но в следующем месяце, в пятницу, он возвращается домой в обед. Пьяный в стельку.

— Что-то ты рановато, — говорю я.

Он смеется. Это горький смех.

— Они распустили нас всех, представляешь? Эти ублюдки свернули очередной строительный проект.

У меня по спине бежит холодок.

— И что же нам теперь делать?

— Сяду на пособие, пока не найду другую работу. — Он делает большой глоток из бутылки водки, которую держит в руках. Затем ставит ее рядом с собой на пол и начинает похрапывать. Я быстро прячу водку подальше от Лиама. Он уже начинает ходить и хватает все подряд.

Но когда я наконец укладываю сына спать, то осознаю, что бутылка снова у меня в руке. В мгновение ока я допиваю ее до дна.

Глава 22

Джо

Я вытягиваю руки, пытаясь нащупать стены. Ничего не вижу. Затем спотыкаюсь и вскрикиваю. Эхо возвращает мой крик.

— Тим! — кричу я.

«Тим! Тим!» — откликается эхо.

Я осторожно продвигаюсь вперед, считая шаги. Раз, два, три… Впереди слабый свет. У меня перехватывает дыхание. Я поворачиваю за угол…

— Все-таки отыскала меня.

Я подпрыгиваю от неожиданности.

— Ты меня напугал!

Парнишка сидит на земле, по-турецки скрестив ноги, и ухмыляется. Он разжигает костер.

— Смотри, что я тут нашел! Коробок спичек. Все сухие. А еще вон там куча годных деревяшек.

От гнева мой голос резок:

— Почему ты сам ушел, а меня бросил?

— Решил, что ты пойдешь за мной. И ты пошла, верно? — Он хлопает рядом с собой. — Садись, чувствуй себя как дома!

Я в этом не уверена.

— Здесь безопасно?

— С виду все в порядке. Эти штольни засыпали много лет назад. Авось не провалимся.

Откуда он знает?

Я чувствую что-то твердое на земле под собой.

— Смотри! — возбужденно говорю я, тут же забыв о раздражении. — Монета в два фунта!

Он пожимает плечами:

— На это особо не разбежишься.

— Ты о чем? — Я крепко сжимаю находку в кулаке. — Мы сможем купить буханку хлеба и еще чего-нибудь.

— Еду мы можем стащить и бесплатно.

— Ага, и попасться?

Он пожимает плечами:

— Со мной такого еще не случалось. А с тобой?

Я до сих пор слышу грохот дверей. Вижу сердитые лица надзирателей.

— Не хочу об этом говорить.

— Дело твое. А есть хочешь? — Он лезет в карман и вытаскивает несколько грибов. — Вот, собрал по дороге.

— Поганки, поди?

Он закатывает глаза:

— Сразу видно, что ты городская. Откуда ты?

— Отовсюду сразу.

— Вот как, да?

— А ты как хотел?

— Ну, я-то тебе рассказал о своей маме и о ее старом хрыче. Как долго ты уже бродяжничаешь?

Я пожимаю плечами. Мне трудно точно определить время.

— Несколько лет.

— Я — с тех пор, как мне стукнуло одиннадцать. — Он говорит, словно мы соревнуемся.

— А почему тебя не забрали в приют?

Он выглядит вполне довольным собой.

— Я ведь не высовывался, что я, дурак? Делал все, чтобы меня не поймали. И не смотри так потрясенно. На улицах полно детей вроде меня. Думаешь, мы кому-то нужны?

— А сколько тебе сейчас лет?

Я уже спрашивала его раньше, и он сказал, что это не мое дело. Но теперь он вроде освоился со мной достаточно, чтобы ответить.

— Четырнадцать.

Он должен ходить в школу, жить с матерью. Ей надо было расстаться со своим любовником. Но если я что-то и усвоила в жизни, так это то, что ничего не случается так, как должно происходить по твоему мнению.

— А у тебя нет никаких других родственников, к которым можно пойти?

— Я не знаю, где они сейчас. Мама родила меня, когда сама еще была ребенком, и ее родители выгнали нас.

Дождь теперь капает в шахту через пролом наверху. Моя одежда до сих пор влажная от морской воды, и я дрожу.

— А как ты жил до того, как попал в шайку?

Он вытирает нос рукавом.

— Спал где придется. Иногда в заброшенных зданиях, иногда в кризисных центрах. С ними беда в том, что там нельзя долго оставаться, иначе станут задавать вопросы. Если бы там узнали, сколько мне лет, они бы меня сдали. И я не могу найти работу, потому что слишком молод. Единственное, что остается, — вечное движение.

Он протягивает руки к огню, и я делаю то же самое.

— Что с тобой произошло после выхода из тюрьмы? — внезапно спрашивает он.

— Как ты… — Я отшатываюсь, вспомнив человека из моих снов, и громко выдыхаю, словно так пытаюсь избавиться от кошмара.

— Как я узнал? — заканчивает он за меня. — Когда так долго бродяжничаешь, как я, начинаешь подмечать мелкие признаки. Попал в яблочко, да? — Он лезет в карман. — Хочешь немного курнуть? Может, это тебя успокоит.

Это что, косяк?

— Я боялся, что он отсырел, но все не так уж плохо.

Я мотаю головой.

— Нет, спасибо.

Он вытирает нос тыльной стороной ладони:

— Ну, а я люблю прочистить голову от дерьмовых мыслей. И это помогает.

Он чиркает спичкой, закуривает и глубоко затягивается. Сладкий дым расползается вокруг. Я не могу удержаться, чтобы не вдохнуть немного.

— Ну ладно, давай, — говорю я. Он передает косяк, и мы затягиваемся по очереди.

Какое-то время мы сидим, погруженные в мысли, а затем он снова нарушает молчание.

— Когда я в пути, то свободен как ветер, — говорит он внезапно. — И выбранный путь самый лучший на свете.

— Ты опять говоришь стихами.

Он ухмыляется:

— Я люблю стихи. Мне некуда их записывать, так что все держу в голове. Хочешь знать еще кое-что?

Он начинает рассказывать еще до того, как я говорю «да».

— Когда я жил дома, моим лучшим другом был мышонок. — Он поворачивает лицо ко мне. — Это правда. А потом мама решила купить ловушку. — Его взгляд на секунду смягчается. — Я до сих пор скучаю по Пискуну. Так я его называл.

— Печальная история.

— Нет, все закончилось хорошо! — Глаза парнишки сверкают. — Я поймал Пискуна раньше и отпустил на свободу. Я написал об этом поэму. Но оставил ее дома.

Я снова затягиваюсь.

— А как ты подбираешь рифмы? — спрашиваю я. Мне не хватает духу сказать ему об этом, но на мой взгляд, стихи откровенно детские.

Он пожимает плечами, как бы показывая, что для него это дело пустяковое.

— Я сперва думаю о чем-то, что меня радует или злит. Потом нахожу для этого верное слово. А дальше перебираю по алфавиту сходно звучащие слова. Например, если я думаю «мышь», то подставляю «кыш», «спишь», «тишь» и так далее, пока не найду что-то подходящее.

Я хихикаю. От травы у меня слегка кружится голова.

— Вроде как: «Кыш, мышь, почему не спишь, нарушаешь тишь?»

— Типа того, да, но вот это звучит как полная чушь, если тебе интересно мое мнение.

— Да пошел ты. Поэта всякий может обидеть.

Мы оба хихикаем.

— Хочешь, сыграем в игру? — предлагаю я. — Что рифмуется с «бежать»?

— «Страдать», — отвечает он.

— Отлично. Теперь твоя очередь.

— Что рифмуется с «кольцо»? — спрашивает он.

— «Лицо», — говорю я. А затем злое, разъяренное лицо всплывает в моем сознании. Руки вскинуты, чтобы меня бить. На лбу вздуты фиолетовые вены.

— Что с тобой? — спрашивает Тим.

— Ничего, — отвечаю я, глядя на огонь. — Пора спать. Давай ты первый. А я буду караулить.

— Зачем? — удивляется он. — Те парни сюда не придут. Они не любят ночевать на выселках.

— А если придут?

Как только я это произношу, раздается деревянный треск, как будто кто-то наступил на ветку поблизости. Я задерживаю дыхание.

— Просто ветер, — говорит Тим. Он смотрит на меня с любопытством. — А ты действительно настороже. Тебя кто-то преследует?

— Это мое дело, — огрызаюсь я. — Спи давай, говорю.

Звездчатка ланцетовидная (Stellaria holostea)

Также известна под народными названиями «Кости мертвеца» и «Ребра старого Ника». Согласно сказаниям, эти нежные цветы могут принести беду, если их сорвать. Берегитесь!

Глава 23

Элли

В последний день летних каникул перед отъездом в школу я приняла гостя.

— К тебе тут кто-то пришел! — крикнула Шейла. В тоне ее голоса слышалось что-то особенное, отчего я поскорей бросилась вниз по лестнице.

Питер! Несмотря на то, что я говорила о нем миссис Гринуэй как о «просто друге», мое сердце колотилось от волнения и тревожного предчувствия. Но если бы я знала тогда то, что открыто сейчас, — захлопнула бы дверь перед его носом. Тогда бы ничего не случилось.

Питер выглядел выше и взрослее, чем в прошлый раз, когда мы виделись. Его голос тоже стал грубее. Стоять перед ним оказалось совсем не то же самое, что писать ему. Мне было довольно легко сообщать своим округлым ученическим почерком (вперемежку с кляксами), как сильно я ненавижу биологию и что еда в школьной столовой невкусная. Но теперь я чувствовала себя ужасно косноязычной и смущенной.

— Может, пойдем погуляем? — наконец предложил он. Густой румянец залил его щеки при этих словах.

— Я хочу пойти на качели! — подскочил Майкл, хватая меня за руку. — Пожалуйста, Элли! Пожалуйста!

— Возьмите его с собой в парк, — сказала мачеха. — Я так устала, а у нас сегодня вечером званый ужин. Восемь человек придут. Одному богу известно, как я успею все приготовить.

Я впервые услышала об этом. Надеялась провести свой последний вечер дома с отцом. Ах, если бы у нас было больше времени вместе, чтобы почитать стихи, как раньше. Я до сих пор могла процитировать наизусть свое любимое, Джона Мейсфилда о море, которое мне читал папа. В то время я была еще слишком мала, чтобы полностью понимать смысл, но мне нравилось, как оно звучит.

— Ты любишь поэзию? — спросила я Питера, когда мы раскачивали Майкла на качелях.

Его лицо просияло.

— Очень! Мой любимый поэт — Китс. Знаешь его «Оду осени»?

— Нет, — смущенно ответила я.

— Если хочешь, могу дать почитать, — предложил он.

Я почувствовала, как в груди становится горячо.

— Это было бы чудесно.

— Снимите меня, — скомандовал Майкл с качелей. — Теперь хочу на горку.

— Ты забыл сказать «пожалуйста», — напомнила я.

— Пожалуйста, — сказал он, но я знала, что Майкл просто повторяет все как попугай. Он не имел в виду вежливую просьбу.

Я начала спускать братишку с качелей, и Питер потянулся помочь мне. Наши руки соприкоснулись. Он взглянул на меня с улыбкой. Неужели он нарочно это сделал? Я внутренне затрепетала.

— Мы можем отвести Майкла домой пораньше? — прошептал Питер. — Я хотел бы поболтать с тобой наедине.

Я молча кивнула. Мое сердце колотилось так быстро, что я удивлялась — как он его не слышит.

— Пора домой, — сказала я брату.

— Нет! Я не хочу!

— А придется! — рассердилась я.

— Почему?

— Потому! — рявкнула я, и Майкл тут же завыл.

— Ничего страшного, — сказал Питер, разочарованно глядя, как я пытаюсь успокоить брата. — В другой раз.

Весь остаток дня я была в ярости. Майкл выставил меня злюкой в присутствии Питера. Что теперь тот обо мне подумает?

Позже, когда Питер ушел и мы вернулись домой, я пошла наверх собирать вещи. Из кухни доносился громкий голос отца. Раньше он всегда разговаривал спокойно, но с тех пор, как женился на Шейле, в доме то и дело звучали беседы на повышенных тонах. Я прокралась вниз по лестнице и уселась на нижней ступеньке.

— Почему ты мне ничего не сказала?

— Я говорила, Найджел. Ты просто не слушал, как обычно. Мы задолжали им ответный ужин. Они принимали нас в прошлом месяце, как ты прекрасно помнишь, и если мы не сделаем то же самое, они о нас плохо подумают.

Эту фразу я часто слышала из уст Шейлы. Худшее, что может случиться, — это когда о тебе плохо думают.

— Но это же последний вечер Элли перед отъездом, — продолжал отец. — Я хотел немного побыть с ней.

— Про нашего сына ты даже и не говоришь. А с ним не хочешь побыть?

— Хочу, конечно. Но он всегда здесь. Ведь это была твоя идея — отправить Элли в школу-интернат…

— Да! — Голос Шейлы звучал резко и неприязненно. — Это ей на пользу. И я была права! Она теперь гораздо вежливей и серьезней. Она сегодня повела Майкла на детскую площадку вместе с… ах, ты уже здесь.

Они оба резко обернулись ко мне.

— Элли! — отец заключил меня в теплые объятия. — Хорошо погуляла?

Майкл возбужденно вбежал в кухню.

— Мы были на горке! Элли держала меня за руку, когда я залезал по ступенькам, а потом ловила внизу!

— Питер мне помогал, — добавила я. — На обратном пути мы встретили его мать, и она передавала тебе привет!

И без того тонкие губы Шейлы сжались еще сильнее. Любое упоминание о ком-то, знавшем маму, не предвещало ничего хорошего.

— Кстати, на днях я навещала бабушку Гринуэй, — продолжала я, понимая, что провоцирую.

Ее глаза сузились.

— Я этого не знала. Зачем?

— Да вот захотелось ее навестить, — парировала я, вдохновленная ее реакцией. — Мы очень долго обсуждали ее жизнь во время войны.

Я испытывала удовольствие от беспокойства, которое читалось на ее лице.

— О чем еще рассказывала моя мать? — спросила она беспечно-напряженным голосом, каким обычно разговаривают люди, когда делают вид, что им наплевать на ответ.

— Ох, да о всяком, — непринужденно ответила я. — О том, о сем.

Теперь Шейла выглядела совсем безрадостно. И надо признать, от этого я чувствовала приятное превосходство. Меня так и подмывало сказать ей — я знаю, что ты незаконнорожденная. Это положило бы конец всей ее манерности и высокомерию.

Но пока она снова взяла командирский тон:

— Отведи Майкла наверх и приготовь ко сну, поняла? А ты, Найджел, иди переоденься. Гости скоро прибудут. Я хочу, чтобы все было идеально.

Мой младший брат уже бежал вверх по лестнице в свою комнату. Мачеха приглашала кого-то украсить ее. Одна стена там была темно-синей, с изображениями кораблей, пиратов и маяков. Иногда, вместо того чтобы читать Майклу на ночь книжки, я придумывала собственные сказки. Сегодня вечером он захотел именно этого.

— Расскажи мне еще раз про крокодила, Элли! Пожалуйста!

Я усадила его к себе на колени и обняла, жалея, что так сердилась раньше. Он не виноват. Просто слишком мал, чтобы понимать. И кроме того, мне льстило, что он любит меня. Нравилось, что это раздражает Шейлу. Временами я представляла, что Майкл — мой. Когда-нибудь в будущем я хотела бы иметь детей. Как было бы здорово, если бы кто-то любил меня так же, как я любила маму.

— Давным-давно, — начала я, — жил-был моряк, которого звали Большой Джон. И был он одноглазый.

Майкл возбужденно заерзал у меня на коленях.

— Давай с того места, где он теряет глаз!

— Я как раз к нему подбираюсь, — сказала я и пощекотала его так, что братишка взвизгнул от смеха. — Однажды, когда Большой Джон плыл по Семи Морям, он увидел огромного крокодила.

— Дальше! Дальше!

— Большой Джон как раз ел бутерброд с ветчиной…

— В прошлый раз ты говорила — с сыром, — напомнил Майкл.

— Точно! Прости. — Мой младший братец всегда застревал на деталях. — Крокодил это увидел и подплыл прямо к борту корабля. А Большой Джон был очень учтивым человеком, поэтому перегнулся за борт, чтобы поздороваться, и…

Мы оба замолчали. Это был драматический момент! Я сложила пальцы в виде крокодильей пасти и защелкала ими.

— …и крокодил прыгнул, чтобы схватить бутерброд! Но, к несчастью, отхватил Джону и глаз…

Майкл захлопал в ладоши:

— Но Джон все равно мог видеть!

Он помнил все подробности с прошлого раза.

— Да! Но…

— Элли! — Мы оба подскочили от окрика за дверью. — Чем ты только думаешь, рассказывая моему сыну такие истории? Из-за тебя ему будут сниться кошмары!

— Ему же нравится, — возразила я.

— Дело не в этом. Это совершенно неподобающе. Убирайся из его комнаты немедленно. Я сама уложу его.

Майкл капризно затопал ногами, когда я выходила.

— Я хочу, чтобы Элли закончила мою сказку! — слышала я его крики.

— Нет, ей нельзя. Она очень скверная девочка.

Когда гости ушли, отец с мачехой поднялись в мою спальню. Я еще не спала и читала книгу. У папы было серьезное выражение лица.

— Я слышал, что произошло, — сказал он, взглянув на Шейлу. — Я уже объяснил, что ты просто позволила своему воображению разыграться. И сожалеешь об этом, правда?

Пожалуйста, просил его взгляд. Извинись, Элли. Так будет легче для всех нас.

Я могла бы упереться. Но хотя я и расстроилась из-за того, что отец не заступился за меня, одновременно мне стало его жалко. Так что я буркнула сквозь зубы:

— Извиняюсь.

Шейла коротко кивнула.

— Очень хорошо. Но чтобы это было в последний раз.

Засыпая, я поклялась себе, что больше никогда не извинюсь перед этой женщиной.

Глава 24

Джо

Когда я просыпаюсь — Тима рядом нет. Чайки сидят на обломках крыши и кричат на меня. Теперь светло, и я вижу в полу большую квадратную дыру, частично заколоченную досками. Некоторые выломаны, и если посмотреть вниз, то это похоже на глубокий колодец. Нам повезло. Любой из нас вчера мог туда свалиться.

Снаружи густой туман стелется над диким кустарником. Куда подевался пацан? Неужели бросил меня? Я стою в нерешительности. Что же теперь делать? В таком месте сгинуть навсегда — пара пустяков.

Внезапно справа от меня мелькает силуэт. У меня перехватывает дыхание. Я прижимаюсь спиной к стене. Затем узнаю маленькую фигурку с встрепанными волосами. Тим приближается, пыхтя, его глаза сияют.

— Я тут осмотрел окрестности, — выдыхает он. — Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. — Его взволнованное лицо до боли напоминает мне кого-то знакомого. Но я никак не могу его вспомнить. Или ее.

Он хватает меня за руку:

— Пошли!

Мы идем через поле, перелезаем ворота с висячим замком. Я обдираю руку, она кровоточит.

— Ты в порядке?

— Нормально, — пожимаю я плечами, хотя мне больно.

— Вот мы и на месте! — Тим делает размашистый жест, словно представляет меня кому-то. — Круто, правда? А самое классное — здесь больше никого нет.

Я смотрю на выцветшую вывеску перед собой. «Трейлерный парк Мирамар. Частная собственность».

Неподалеку небольшой офис, напоминающий бунгало, с табличкой на двери. «Закрыто до семнадцатого марта».

Мы идем к трейлеру, который дальше всего от дороги, рядом с лесом. За деревьями поблескивает море.

— Можно там скрыться, если вдруг придется бежать, — поясняет Тим. Он снимает футболку, заворачивает в нее камень и разбивает окно. — Давай, подсади-ка меня.

Он вваливается в трейлер головой вперед и открывает мне дверь изнутри.

— Добро пожаловать! — Его глаза радостно блестят.

— Ух ты! — говорю я, оглядываясь по сторонам. Весьма неплохо. Здесь есть нормальный стол со скамьей и кровать. В зеркало я даже не заглядываю. Какая разница, как ты выглядишь? Есть более важные вещи, о которых стоит беспокоиться, — например, где поспать и как добыть пищу. От этой мысли у меня сводит желудок, и он негодующе урчит.

— Нам нужно что-нибудь поесть, — говорит Тим.

— И где мы возьмем еду? — интересуюсь я. — Из супермаркета закажем? Я и забыла, что у них бесплатная доставка для таких, как мы.

Я бы посмеялась над собственной шуткой, если бы не была так измотана. События вчерашнего дня меня доконали.

Тим раздосадован:

— Разве ты не заметила в окно полки внутри конторы? У них там куча консервов. Наверно, впаривают постояльцам втридорога. Все, что нужно сделать, — это разбить еще одно окно. Здесь есть плита. Может, и газ остался в баллоне.

Он поворачивает ручку, и конфорка шипит. Похоже, он прав. Но воды в кранах нет.

Я тяжело оседаю на край кровати.

— Ты точно в порядке? — Голос парнишки на удивление заботливый. — Ты потираешь ладони чаще, чем обычно.

Неужели я так делаю?

— Прекрати кудахтать. Я просто хочу пить, вот и все, — отмахиваюсь я.

Он роется в кухонном шкафчике.

— Вот! На, пей.

Это пыльная, наполовину пустая бутыль лимонада. Я послушно пью, несмотря на то что содержимое давно выдохлось.

— А теперь ложись. И не двигайся. Я вернусь так скоро, как только смогу.

Пока он ходит, я успеваю вздремнуть. Во сне отчаянно молочу кулаками по стеклянной двери. Но потом понимаю, что это не выход, а вход…

Я резко подскакиваю, когда дверь трейлера открывается. Слышу гавканье. Вдруг это сторожевая собака? Прежде чем я соображаю, что делаю, моя рука выхватывает нож из кухонного ящика.

— Черт побери! Это всего лишь я! — восклицает Тим, входя внутрь с охапкой консервных банок, за ним бежит маленький белый терьер с грязной шерстью. — Опусти эту штуку, ладно? Не заставляй меня нервничать.

Животное тут же начинает трепать меня за штанину, и я чуть не роняю нож.

— Это что еще за хрень? — спрашиваю я.

— Пес.

— Я не слепая. Что он здесь делает?

— Просто пошел за мной. — Тим усаживается на корточки и гладит пса. Тот сразу же начинает обнюхивать его задницу.

— Фу, прекрати сейчас же!

— Бедняжка. Заблудился, наверное. А может, кто-то бросил его здесь. Смотри. Он без ошейника.

Теперь собака дергает меня за шнурки. Я шагаю назад.

— Мы не сможем прокормить еще один рот.

— Сможем. Смотри, целая куча всего. — Тим расставляет банки на столе. — И собачьи консервы прихватил тоже. Они, кстати, на вкус вполне ничего.

К моему горлу подкатывает тошнота.

— Ты что, их ел?

Тим пожимает плечами:

— Раз или два. Иногда приходится хватать что под руку подвернется.

За все время бродяжничества до такого я еще не докатилась.

Тим выворачивает карманы. На стол падает всякая мелочовка.

— Вот, я принес тебе пластыри, антисептический крем и все такое для руки.

Я колеблюсь. Воровство — дело серьезное.

— А если кто-то увидит, что мы вломились?

— Здесь закрыто на зиму.

— Да, но допустим, они вернутся, чтобы проверить?

— Хватит волноваться, мамаша. — У него это слово выходит очень тепло. — Я удивлю тебя кое-чем еще. Просто посиди тут. Закрой глаза и жди сюрприза́. Видишь? Опять в рифму.

— Обалдеть, — вяло говорю я.

— Дай мне несколько секунд, а потом выгляни в окно. Я обнаружил это за задней стенкой.

Мгновение спустя я слышу странный скрипящий звук. Глазам своим не верю. Парень нашел велосипед! Он выглядит довольно ржавым, но Тим крутит педали, не держась за руль, будто цирковой клоун, исполняющий трюки. Маленький белый пес скачет вокруг, бежит по пятам, тявкает от возбуждения.

Неожиданно для себя я не могу удержаться от смеха. Это такое облегчение после всего дерьма, выпавшего на мою долю.

Я сажусь на ступеньку и наблюдаю за ним. Черт побери! Он перелетает через руль. Но тут же поднимается, отряхивается и бежит обратно к трейлеру, а вертлявая собака несется за ним.

— Дай пять! — ухмыляется он, шлепая меня по ладони. — Ох, прости. Не больно? Ничто в жизни не может нас вышибить из седла, верно?

Затем он подхватывает пса, который моментально обслюнявливает ему лицо.

— Мы будем звать тебя Лакки [9], — ласково говорит он. — Тебе повезло встретить нас, а нам — что ты составил нам компанию.

Возможно, он и прав. Я вспоминаю сосульковолосую женщину в Бристоле и других, которых встречала на улицах с собаками. Люди всегда останавливаются, чтобы дать им что-то. Это может помочь нам встать на ноги.

Теплое чувство надежды закрадывается в сердце, где ему раньше не было места. Может, наконец-то удача повернулась ко мне лицом.

Глава 25

Элли

Если бы я знала, что в четырнадцать лет моя жизнь изменится навсегда, я бы постаралась получить больше радости от отношений с Питером. Я все больше привыкала к новой школе. Не могу сказать, что я ее полюбила, но бабушка Гринуэй оказалась права. Еженедельные письма Питера — описания того, чем он занимается, перемежаемые забавными карандашными шаржами на его учителей, — принесли мне уважение среди других девочек, когда я «случайно» оставила их на виду в общежитии. Кто-то может сказать, что я была слишком юна, чтобы влюбляться, но, вспоминая все это сейчас, я вижу, как отчаянно нуждалась в этом чувстве, учитывая мою домашнюю жизнь.

Однако школа спасала. Одна из «крутых» компаний пригласила меня сидеть с ними в столовой. Больше того, когда нашей спортивной старосте сказали отобрать девочек из запаса для основной команды по нетболу, она выбрала меня. Больше всего мне нравилось играть в нападении. Я, согласно школьным характеристикам, «хорошо успевала по всем предметам», а по латыни и английскому числилась среди первых. Я даже вступила в кружок политологии, в котором обсуждались важные текущие темы. Мы все восхищались нашим премьер-министром Маргарет Тэтчер. Как же чудесно, соглашались мы, что нашей страной руководит женщина.

Я от природы была тощеньким ребенком, но слегка округлилась благодаря сытным пудингам. У меня наконец-то начались месячные — у одной из последних в моем классе — и появилась довольно заметная грудь, из-за чего я одновременно смущалась и гордилась.

— Попроси мать подобрать тебе правильный бюстгалтер, — сказала мне заведующая пансионом.

— Она не мать, а мачеха, — поправила я. — У нас никакого кровного родства.

Чем старше я становилась, тем важнее казалось показать окружающим, что Шейла мне не мать.

У всех остальных девочек в общежитии над кроватями висели календарики. Они вычеркивали крестиком каждый прошедший день. Дата окончания семестра обычно была обведена большим красным кругом и отмечена россыпью восклицательных знаков.

— А у тебя разве нет такого? — спросила меня девочка, чья кровать стояла рядом с моей.

— Нет, — коротко ответила я. У меня каникулы вызывали горько-сладкое чувство. Да, они означали, что я смогу поехать домой. Но там придется терпеть Шейлу.

Тем летом, когда пришло время паковать чемоданы, общежитие гудело, обсуждая, куда все поедут на каникулах. Отец уже написал, что «мы забронировали билеты в Дордонь во Франции» на третью неделю августа. Несмотря на то что Шейла тоже поедет с нами, я была взволнована. Даже нашла это место в своем большом географическом атласе и вычитала о нем как можно больше фактов из Британской энциклопедии.

А затем я получила другое письмо от отца. Оно было написано более сухо, не как обычно: «Мы с твоей матерью полагаем, что тебе будет полезно отдохнуть в летнем лагере при церковной молодежной организации в Уэльсе. Ты отправишься туда прямо из школы, а к нам присоединишься в августе, незадолго до нашей недельной поездки во Францию. Мы проследим, чтобы твой багаж доставили нам, так что тебе нет необходимости брать его с собой».

Я ударилась в слезы. Как он мог так поступить со мной? Но я понимала, что за всем этим стоит она. Я почти видела, как она нависает над ним, диктуя слова.

Как же я ненавидела этот лагерь! Каждый день шел дождь, я мерзла и мокла. Я была слишком стеснительной, чтобы набиваться к кому-то в друзья, но остальные истолковали это неправильно. «Это очень высокомерная девица», — услышала я, как сказал обо мне один мальчик. Единственными интересными занятиями было делать гравюры со старинных медных табличек в местной церкви да собирать ракушки на пляже. Самые красивые я приберегала для Майкла. Он любил такое. Хотя иногда, когда мы были вместе, я и чувствовала обиду, что его так явно ставят выше меня, — в разлуке я отчаянно по нему скучала.

Наконец лагерная смена закончилась. Всех остальных родители забирали на машинах. Я надеялась, что отец тоже приедет за мной, но он был на работе. Вместо этого мне сказали сесть на поезд, а он встретит меня на станции. Однако когда я вышла на привокзальную площадь, согнувшись под рюкзаком и стараясь не наступать на трещины в асфальте, то увидела, что в машине на водительском месте сидит Шейла. Она даже не потрудилась выйти, чтобы помочь. Нарочито неторопливо красила губы розовой помадой, глядя в карманное зеркальце, как будто мое появление не имело для нее никакого значения. Зато распахнулась задняя дверь, и ко мне бросился Майкл с распростертыми объятиями.

— Элли! — воскликнул он, обнимая меня за шею, когда я присела пониже, чтобы наши лица были рядом. — Я скучал по тебе!

Я вдохнула его запах и тоже крепко обняла.

— Вернись, Майкл! — крикнула Шейла. — Это опасно. Элли, не стой так посреди дороги! Посади его в машину в целости и сохранности.

Я снова оказалась виноватой, раньше, чем успела поздороваться.

Майкл крепко держал меня за руку, настаивая, чтобы я села сзади вместе с ним. Когда мы наконец добрались до дома — Шейла водила неуверенно и никогда не превышала двадцати пяти миль в час, — он побежал за мной в спальню и наблюдал, как я распаковываю одежду, из которой по большей части выросла.

— Ты поедешь с нами во Францию? — спросил он.

Его речь стала такой быстрой за время моего отсутствия. Подумать только — ему уже пять лет!

— Да, — ответила я, подхватив его и закружив в воздухе, прежде чем осторожно поставить на пол. — Мы осмотрим несколько замков. Разве это не чудесно?

Он боязливо нахмурился:

— А там водятся драконы?

— Нет. — Я посадила его на колени, вспоминая, как меня отчитали за историю про крокодила. — Драконы — это просто выдумка.

Он извернулся, заглядывая мне в глаза:

— А мы пойдем в парк?

Шейла нам разрешила, при условии, что я буду «аккуратна». Мы отлично покатались на качелях.

— Не могу налюбоваться на таких молодых мамочек, — сказала мне пожилая женщина, раскачивающая внука. — У вас так много энергии!

Я покраснела. Одна из девочек в школе научила меня пользоваться тушью, так что я выглядела взрослее, чем обычно.

— Я ему не мать, — сказала я. — Это мой младший брат.

— Да что ты говоришь!

Но мне скорее понравилось, что незнакомым людям Майкл кажется моим сыном. Это было особое чувство. И я понимала, как разозлится Шейла, если узнает.

Когда мы возвратились домой, Майкл еще не устал, так что мы отправились играть в футбол на лужайке.

— Еще, еще! — кричал он. — Лови этот, Элли!

— Ого, я вижу, кое-кто вернулся! — донесся голос отца из дверей во внутренний дворик.

— Папа! — завопил Майкл, бросаясь к нему.

Я почувствовала укол боли, хотя понимала, что слова отца относились ко мне. Майкл и так находился в его компании каждый день. Сейчас моя очередь. Я не удержалась и сама побежала к нему, как ребенок.

— Рад тебя видеть, — сказал он, заключая меня в такие чудесные теплые объятия.

За его спиной я увидела сердитую Шейлу.

— Нормально добрались? — спросил отец.

— Конечно! — ответила Шейла, хотя спрашивал он не у нее. — А что могло случиться?

— Предвкушаешь поездку, Элли? — Отец будто не обращал на Шейлу никакого внимания. Я чувствовала между ними напряжение. Может, они поссорились? Это хорошо!

— Ага.

— Прости, что не встретил тебя на вокзале. Нужно было кое-что забрать для твоей матери.

Я тут же почувствовала обиду.

— Я думала, что ты на работе.

— Так и было. — Он выглядел смущенно. — Но, как я уже сказал, на обратном пути меня попросили заняться домашними делами.

Теперь я все поняла. Мачеха не захотела, чтобы он встречал меня. Предположила, что я разочаруюсь, не увидев его. Так и вышло.

— Мы только что получили приглашение на званый обед Дэниелсов, Найджел, — сообщила Шейла бодрым голосом.

У меня ёкнуло сердце. Семейство Дэниелс было широко известно в округе. Они жили в большом доме и часто устраивали увеселительные мероприятия. Они регулярно покупали канцтовары в магазине отца, а моя настоящая мама и миссис Дэниелс приятельствовали и ходили в одну церковь.

Хотя Шейла и не любила общаться с теми, кто знал маму, она явно была рада сделать исключение в данном случае — по снобистским соображениям. Гордоны тоже их знали, а Питер даже упоминал этот прием в последнем письме. Он сообщил, что идет туда с родителями и надеется, что я тоже появлюсь там. Я пообещала, что постараюсь.

Отец застонал:

— Нам обязательно идти? Это ведь в пятницу к тому же. Наверняка многие люди будут на работе. Мне самому придется устроить себе выходной.

Шейла закатила глаза.

— Это серебряная свадьба Дэниелсов, и они хотят отпраздновать ее в тот самый день. Большинство гостей могут позволить себе взять отгул на работе. Откровенно говоря — для меня честь быть приглашенной, пускай и в последний момент. Нас, наверно, позвали вместо кого-то, так как многие люди уже разъехались в отпуска. — Она поджала губы. — Детей тоже. Бог знает зачем. В любом случае я согласилась. Ты всегда говоришь, что хорошо бы почаще выбираться куда-то всей семьей.

— Ладно, хорошо, — сказал отец с несколько бо́льшим энтузиазмом. — А теперь пойдем в дом, Элли. Расскажешь мне все о твоей школе.

— Осторожней, если пойдете на кухню, — предупредила мачеха. — Я там кое-что разбила и еще не успела подмести.

Пол усеивали осколки желто-голубого фарфора.

— Нет! — Я упала на колени. — Мамина чашка!

Я подобрала маленький кусочек с цветочным узором, который мгновенно перенес меня на годы назад.

Я вскочила и схватила отца за руку:

— Она ее разбила! Она нарочно.

— Ну что ты, Элли, перестань, — увещевал отец. — Я уверен, что это не так.

Конечно, это было так! Почему он никогда не принимал мою сторону? Все, чего он всегда хотел, — угодить этой глупой женщине.

Это было несправедливо. Рыдая, я побежала наверх, бережно держа в руках осколки фарфора.

— Что же мне делать, мамочка? — плакала я, упав на кровать. — Я так больше не могу.

Глава 26

Джо

Тим убеждает меня занять единственную кровать.

— Тебе нужнее, — говорит он с грубоватой заботой. Этого парня явно воспитывали.

Сам он вместе с Лакки устраивается на узкой скамейке возле стола.

Жизнь постепенно устаканивается. Мы просыпаемся поздно, потому что так теплее. По очереди ходим собирать созревшие каштаны. Вместе идем в магазинчик за новыми банками. Я стою на шухере, пока Тим заползает внутрь через разбитое заднее окно. После обеда мы слушаем радио — на стене висит старый транзистор, и мы нашли свежие батарейки в магазине. Мне нравится шоу Стива Райта — там звучат хорошие песни. Мы гуляем с собакой. По вечерам играем в шашки или в другие настольные игры, которые нашли в шкафу.

Впервые за долгое время я расслабляюсь. У нас есть все необходимое. Чайники — большой и даже маленький красный, заварочный. Внутри вагончика нет воды, но снаружи мы нашли колонку и ведро. Здесь есть даже стопка бело-голубых полотенец, которую хозяева оставили в шкафу.

Это почти как отпуск — только вот я не помню, когда в последний раз он у меня был. В ящике стола среди ножей и вилок я нашла колоду карт. Тим учит меня играть в «Верю-не-верю». Я не подаю виду, что уже умею.

По ночам он разговаривает во сне. «Мама», — стонет снова и снова. От его вскриков иногда просыпается Лакки, дремлющий в его объятиях так, словно всегда здесь был. Пес лижет Тиму лицо, и они снова засыпают.

Однажды вечером Тим оставляет собаку со мной и уходит.

— Мне надо кое-что сделать, — говорит он.

Я начинаю дергаться, когда темнеет, а его все нет. Злюсь на себя за то, что начала на него полагаться. Разве не поэтому я всегда путешествую одна? Все усложняется, когда ты вместе с кем-то.

— Где ты был? — налетаю я на него, когда он наконец возвращается. У меня нет своих часов, но те, что на стене трейлера, показывают почти полтретьего ночи.

— А тебе-то что? Ты мне не мать. — Сегодня он другой.

— Ты прав, — говорю я. — Но мир снаружи очень опасен. Я просто пытаюсь тебя защитить.

Он закатывает глаза.

— Это ведь я спас тебя, помнишь?

Помню.

— Я просто гулял, чего ты? Хотел немного побыть один. Иногда мне становится невмоготу сидеть на месте и нужно прошвырнуться. Я ложусь спать.

Я решаю не спорить.

На этот раз Лакки сворачивается кренделем на кровати рядом со мной. Как будто чувствует, что Тиму необходимо побыть одному. Я зарываюсь носом в собачью шерсть и мгновенно засыпаю под стук его сердца.

Когда я просыпаюсь, Тим с тревогой смотрит на меня.

— Ты в порядке?

Я привстаю на локтях:

— А что?

— Тебе снился дурной сон.

Ну вот, опять.

— Что я говорила?

— Все время повторяла: «Ты убила его». — Его глаза сужаются. — Тебя кто-то ищет? Или это ты охотишься за кем-то?

Я снова ложусь на подушку.

— Я уже говорила, что это не твое дело. У тебя тоже кошмары, и я ни о чем не спрашиваю. Не хочешь рассказать, почему все время зовешь маму?

— Отвали.

— Вот то-то же. А теперь спи.

Через неделю у меня самой слегка едет крыша.

— Пойду прогуляюсь, — говорю я.

Тим бормочет, переворачивается и снова засыпает. Воздух снаружи кажется чистым и свежим после духоты трейлера. Пес бежит со мной. У нас нет поводка, но Лакки далеко не отходит. Он роется в опавших листьях.

— Кроликов почуял? — спрашиваю я.

Он настораживает уши, словно понимает, о чем я говорю.

На мне черные легинсы и толстая темно-синяя флисовая фуфайка, которую Тим стащил из того же магазина при трейлерном парке. Я насвистываю, пока мы спускаемся в низину, а затем снова поднимаемся. Я не собиралась уходить далеко, но каким-то образом мы оказываемся возле маленькой деревушки. На указателе странное название, которое я никак не могу произнести. Но вполне милое. Я внезапно ловлю себя на мысли — вот бы найти работу здесь, где не станут задавать слишком много вопросов. Может, так и перезимуем.

Впереди виден паб. Я бы не отказалась от глотка чего-нибудь горячего, но у меня нет денег.

Вот тут я и замечаю газету на стенде возле маленького деревенского магазина. Она мокрая от дождя. Но фотография достаточно четкая. И заголовок хорошо читается:

«Убийца из Оксфордшира. Преступление не первое?»

— В наших краях часто прячутся от закона, — слышу я чей-то голос.

Крупный мужчина в поношенных грязных джинсах и рыбацкой куртке стоит рядом со мной, покачивая головой.

— Здесь куча мест, где можно пересидеть. Иногда им это удается. Они остаются, обживаются. Это если ветер и море не доберутся до них раньше. Не говоря уж о полиции.

Я отворачиваюсь, не желая это обсуждать. Мне не нравится женщина на фото. Она выглядит человеком, от которого лучше держаться подальше. Я вздрагиваю. Мне кажется, что я уже видела ее раньше. Но где?

Ко времени рождения Кирана Барри возвращается все позже. И не только по пятницам. Иногда я так занята детьми, что не успеваю приготовить ужин. Он сердится.

— Что ты делала весь день, женщина? — кричит он. — Дурака валяла?

— Присматривала за твоими сраными детьми! — ору я в ответ. — Я спины разогнуть не могу! Ты бы узнал, что это такое, если бы хоть раз мне помог! Ты бы вообще на карачках ходил!

— Я зарабатываю на хлеб, чего тебе еще надо?

Соседи принимаются стучать в стены, чтобы мы заткнулись. Если не соблюдать осторожность, нас выселят. На нас уже жаловались. Мы и так задерживаем плату за муниципальную квартиру, потому что Барри все время пьет.

Лиам постоянно хнычет от голода. Последние три дня мне нечего ему дать, кроме пакетированной лапши, потому что она дешевая. У меня пропало молоко, поскольку я сама плохо питаюсь.

И вот однажды в пятницу муж возвращается вовсе без денег.

— Все пропил, скотина? — кричу я.

— А если и так? Я заработал — я пропил.

— Я не могу готовить еду из воздуха.

— Заткнись, женщина. У меня от тебя голова трещит.

Вот тогда я это и вижу. Уродский синий засос на его шее сбоку.

— Другую завел, да? — кричу я.

— Ну и что? Ты меня все равно больше не хочешь.

— Это потому, что я весь день кручусь как белка в колесе! — Я смотрю ему прямо в лицо. — Кто она?

— Ты ее все равно не знаешь.

В ярости я молочу кулаками по его груди. Лиам плачет. Малыш тоже кричит.

— Отвали, дура!

Он отшвыривает меня изо всех сил. Я бьюсь головой о стену. Из носа хлещет кровь, совсем как раньше из-за отца.

Лиам видит это.

— Папа, не надо!

— Ложись спать, милый, — говорю я, пытаясь увести его из комнаты.

Барри надвигается на меня, его глаза сверкают от злобы. Я не допущу этого. Я хватаю то, что под руку подвернулось, — фарфоровую вазу, которую Барри купил мне с зарплаты, — и бью его в висок.

Он валится на пол. Кровь стекает по лицу. Глаза закрыты. Я не могу понять — дышит ли он.

Соседи снова барабанят в стену.

Меня кидает то в жар, то в холод.

— Думай, — приказываю я себе. — Думай.

Я поспешно бросаю в сумку кое-какие детские вещи и подхватываю детей на руки.

Потом бегу.

Часть вторая

После происшествия

Подмаренник настоящий (Galium verum)

Нежный желтый цветок, пахнущий свежескошенным сеном после просушки. Вызывает в памяти образ юных влюбленных, лежащих в полях.

Глава 27

Элли

Я всегда делила жизнь на две части. До приема у Дэниелсов. И все последующие дни. Но вот этих суток между ними не существовало. Я стремилась вычеркнуть их из головы.

— Эти сеансы могут помочь тебе вновь заговорить, — сказал мне Корнелиус вскоре после нашей первой встречи. — Они чем-то похожи на расчистку холодильника, перед тем как положить туда все новое и свежее.

Он был главным психиатром в Хайбридже, и ему поручили заниматься мной. Не шло и речи о том, что я вернусь в школу или вообще смогу жить нормальной жизнью после случившегося.

На первый взгляд Хайбридж не казался заведением с «особым режимом». Он скорее напоминал небольшое, но величественное викторианское здание — с увитым плющом фасадом из красного кирпича и внутренним двором с башней. Каждый час на ней бил колокол. Глубокий резонирующий звук, от которого я вздрогнула, когда впервые услышала — да так и продолжала.

Тогда многое вызывало у меня дрожь. Меня одолевали мучительные боли. Они начинались в той части головы, которую медсестра называла «височными долями». Особенно когда Корнелиус неустанно пытался вызвать меня на разговор.

— Нет, — всегда отвечала я.

Мой словарный запас стал минимальным. Я не видела толку говорить больше необходимого.

Я также ловила себя на том, что хихикаю в самые неподходящие моменты. Корнелиус говорил, что иногда мозг может выдавать такую реакцию — заставлять вас смеяться, когда на самом деле вы хотите плакать. Это не имело для меня никакого смысла, но опять же — как и все происходящее.

Я перестала есть. Одежда свободно свисала с плеч, черты лица заострились. Мой желудок часто недовольно урчал, напоминая, что он пуст, — но я не могла заставить себя ничего проглотить.

— Ты должна есть, чтобы жить, — участливо сказала мне кухонная работница, когда я положила себе на тарелку только три горошины.

Но разве я имела на это право? После того, что сделала. Так что им пришлось кормить меня насильно. Одна сотрудница держала меня, а другая из ложки заливала суп прямо в горло. Сейчас так не поступают, но тогда это сплошь и рядом случалось в подобных местах.

Корнелиус был крупным мужчиной с пронзительными ярко-синими глазами и всегда носил клетчатые рубашки без галстука. Он напоминал учителя рисования в школе, и я немного смутилась, когда он предложил обращаться к нему по имени, а не по фамилии. Мне это казалось неуважительным. В те дни я воспринимала его кем-то между отцом и дедушкой. Позже я узнала, что он был всего на пятнадцать лет старше меня.

— Если не хочешь говорить, — сказал Корнелиус во время одного из наших первых сеансов, — может, напишешь?

— Я же не ребенок, — хотелось мне сказать. Я отрицательно покачала головой.

— Ты уверена? — Он выдвинул ящик стола, разделяющего нас, и достал оттуда писчие принадлежности. На ручке не было колпачка, а на блокноте — металлической спирали. И то и другое считалось в Хайбридже «опасными предметами». У меня даже забрали музыкальную шкатулку, положенную отцом в маленький чемодан, который мне разрешили взять с собой.

— Она может проглотить ключ, — произнесла одна из медсестер поверх моей головы, словно меня там не было. Когда вы не разговариваете, люди забывают, что вы все слышите.

Корнелиус поигрывал ручкой. Сколько раз мы проходили этот ритуал с тех пор, как я приехала? Неужели он не видит, что я не собираюсь выкладывать мысли на бумаге? Я их сама едва понимала.

Я взглянула в окно. Его прикрывала белая решетка. Я задумалась, насколько она прочная. Девочка с соседней кровати рассказывала, что в прошлом году один мальчик умудрился открутить такую решетку при помощи отвертки, выточенной из зубной щетки. «А потом он выпрыгнул, — сказала она деловито. — С четвертого этажа».

Иногда мне хотелось сделать так же.

— Ты любишь читать? — спросил Корнелиус.

Я всегда любила. Но что толку отвечать? Ничто больше не имело значения.

Он встал и провел пальцем по корешкам многочисленных книг, выстроившихся на полках вдоль стен. На одной задержался и снял с полки.

— Взгляни на эту, — произнес он ободряющим тоном. Я отвела взгляд, но не раньше, чем успела прочитать название. «Золотая сокровищница поэзии», составитель Фрэнсис Тернер Палгрейв. Мы с отцом читали ее запоем, еще до того, как Шейла разрушила нашу жизнь.

— Я не хочу это читать, — сказала я угрюмо.

— Ясное дело, — живо отозвался он, словно ждал, что я так отвечу. — Поэзия эмоциональна, и тебе не обязательно читать это прямо сейчас. Такие вещи требуют времени для понимания. До них нужно дорасти.

Дорасти? Меня захлестнула волна гнева. Вскочив, я пнула стул. Он повалился на пол. Корнелиус нахмурился. «Так мы каши не сварим, Элли!»

Как он может так говорить? Что этот человек знает обо мне? Я схватила лежащую между нами книгу и швырнула ему в голову. Она шаркнула по виску. Появилась красная полоса. Побежала струйка крови.

— Зря ты так, — печально сказал Корнелиус. Он нажал зеленую кнопку на стене позади себя. Дверь тут же распахнулась, и в кабинет ворвались двое мужчин в белом. Они завернули мне руки за спину.

Я знала, что за этим последует, поскольку ровно то же случилось на нашем первом сеансе. Меня посадят в изолятор, пока я не приду в себя. А потом вернут в комнату с соседкой, которая рассказывала о выпрыгнувшем мальчике. Снова каждую ночь поглотят кошмары, от которых я просыпаюсь в луже пота, не в силах пошевелиться от ужаса. А Корнелиус продолжит попытки спровоцировать меня на разговор.

Но я должна держать язык за зубами. Потому что иначе могу рассказать им правду о случившемся в тот день.

12.05. 17 августа 1984 года

Сегодня у Дэниелсов званый обед. Последние несколько дней моя мачеха очень возбуждена, она даже купила два разных наряда «на случай изменения погоды», хотя отец и предупреждал ее, что мы «должны быть аккуратней с деньгами».

— Прекрати портить мне удовольствие, Найджел, — огрызнулась она. — У меня его и так в жизни не особо много.

Мне нравится, когда они ссорятся.

— Может, наконец все пошевелятся и усядутся в машину? — рявкает она. — Мы опаздываем.

Я бы рада, но Майкл считает, что веселей играть в прятки по всему дому. Наконец я вижу мелькнувшую за дверью моей спальни красную футболку. Я хватаю его и ласково щекочу. Он покатывается со смеху.

— Сейчас не время для игр, — ворчит мачеха, обращаясь ко мне, словно это я виновата. Когда она поворачивается спиной, я показываю ей язык. Майкл быстро делает то же самое.

— Не надо, — шепчу я одновременно испуганно и весело. — Из-за тебя нам попадет обоим.

С Шейлы станется даже не пустить меня на званый обед. Это сильно расстроило бы меня. Я с нетерпением ожидаю встречи с Питером и в то же время очень нервничаю. Что, если я ему разонравилась?

— Найджел, — холодно говорит мачеха, когда мы садимся в машину, — что на тебе за рубашка? Мы же решили, что ты будешь в бордовой.

Рубашку, которая сейчас на отце, ему подарила мама. Я это отчетливо помню. На его последний день рождения перед ее смертью.

— По-моему, он и в этой прекрасно выглядит, — слышу я свой голос будто со стороны.

Шейла сердито оборачивается:

— А тебе что за дело?

Затем она окидывает взглядом мой наряд. Я одета в розовый сарафан на бретельках, который сшила сама на уроках домоводства. На самом деле я этим даже горжусь — учительница сказала, что у меня «талант к шитью».

— Этот вырез чересчур откровенный, — заявляет мачеха. — А ты как думаешь, Найджел?

Отец делает мне гримасу: «Прости!» — в зеркало заднего вида. Мы оба знаем, что спорить бессмысленно.

— Идите и переоденьтесь, — приказывает она. — Оба.

Я сильно вытянулась с прошлого лета. Единственное другое платье, которое у меня есть, — глухое темно-синее с белым воротничком, но оно совсем девчачье. Мачеха обещала отцу свозить меня в магазин за новой летней одеждой, однако так и не сделала этого.

Но разве у меня есть выбор? Я выхожу, снова топаю наверх и надеваю это жалкое платье, чтобы сохранить мир.

Отец спускается в бордовой рубашке. Это самый нелюбимый цвет мамы.

В конце концов, задержавшись почти на полчаса, мы выезжаем.

Глава 28

Джо

Когда я возвращаюсь к трейлерному парку, то так погружена в свои мысли, что не сразу осознаю — здесь что-то не так. Здоровенная машина стоит у ворот. Одна из громадин, что занимают всю дорогу целиком. Я слышу крики. Затем вижу, что ко мне бежит Тим. На секунду он кажется совсем мальчишкой. Беззащитным. Потом он вскидывает взгляд, и я вижу в его глазах жесткую решимость. Он хватает меня за руку.

— Пошли! Надо убираться отсюда. Чертов владелец приперся проверить свою собственность. Он собрался звонить в полицию. Быстрей!

Мы с Лакки мчимся за ним по узкой грунтовой тропе.

— Куда мы бежим? — задыхаюсь я.

— Я не знаю.

Мы продолжаем бежать, теперь уже трусцой, и я слегка перевожу дыхание. Тропа ведет под уклон. Внизу лежит море. Иногда встречаются неровные ступеньки — кто-то положил доски, чтобы легче было ходить. После дождя грязно. Я поскальзываюсь, но Тим подхватывает меня. Затем оступается он. Я ловлю его.

— И что теперь? — интересуюсь я. Мы на пляже. Лакки носится вокруг, то и дело зарываясь носом в песок и пытаясь раскапывать камни.

Я оглядываюсь на тропинку, по которой мы прибежали. Кажется, за нами не гонятся.

— Брось это, Лакки! — резко говорит Тим. — Нет времени играть.

Мы кочуем вдоль побережья три дня, спим под кустами и ищем пропитание. Мои ноги болят, ступни покрылись волдырями, а ногти на ногах отросли так сильно, что упираются в мыски кроссовок. Мы видели указатель на Пензанс, но мне не хочется туда возвращаться. Затем мы видим еще один указатель — «Мышиная нора».

Мне нравится это название. Мышиная нора — это место, где можно спрятаться. Мы оба бредем в молчании. Даже Лакки уже не забегает вперед, а плетется рядом с нами. Подошвы горят от ходьбы по прибрежным камням. Обувь — это та штука, которую труднее всего заменить бездомному. Кто знает, когда я смогу найти другую пару.

Подумать только — я считала, что у нас все наладилось. Что мы даже сможем там перезимовать. Но людям вроде меня никогда по-настоящему не устроиться в жизни. Давно пора это усвоить.

— Почти пришли. — Тим карабкается на огромный камень, покрытый водорослями и ракушками. Он протягивает мне руку, помогая забраться за ним. — Похоже на бухту.

Все, что я вижу, — несколько старых лодок, стоящих в прибрежной грязи. «Надежда-2» — написано белыми буквами на борту одной. Я не могу не задуматься — что же случилось с «Надеждой-1». Рядом сидит рыбак и чинит сеть. Он смотрит на нас, а потом снова принимается за работу.

— Смотри! — Тим взволнованно сжимает мою руку. Прямо перед нами на дорожке валяется пакет чипсов. Я внезапно понимаю, как сильно хочу есть. Тим наклоняется, но тут раздается пронзительный крик, мелькает белое. Здоровенный баклан схватил их первым.

— Долбаные ворюги! — В глазах Тима настоящие слезы.

— Да ладно. — Я сдерживаю разочарование. Совсем как тогда в Бристоле, когда та женщина меня опередила. Но теперь я должна быть сильной ради этого мальчишки. — Мы найдем еще что-нибудь поесть.

И тут я вижу кровь. У Тима рана на щеке, рядом со шрамом.

— Этот ублюдок поцарапал меня.

— Надо как-то обработать. Он может быть заразным.

— А у тебя с собой сраная аптечка, да?

— Очень смешно. — Я указываю на вывеску паба чуть дальше по дороге. — Там должен быть туалет. Промой с мылом.

Мы нерешительно заходим внутрь, пытаясь делать вид, что мы здесь свои. В углу пылает камин. Мои грязные ноги оставляют следы на красивом ковре. Вдруг на меня наорут за это? Тим направляется к двери с табличкой «Туалеты».

Ко мне подходит человек с подносом, уставленным стаканами. Я жду, что он прикажет убираться вон. Так обычно происходит. Но он, напротив, наклоняется и гладит Лакки.

— У нас вон с той стороны бара специальная зона для тех, кто приходит с собаками. Хочешь печенья?

— Да, пожалуйста, — говорю я.

Он смеется, словно я сказала что-то смешное. Затем засовывает руку в карман и достает оттуда собачье лакомство в форме косточки. Лаки проглатывает его в мгновение ока. Я бы тоже так сделала, если бы кто-то дал мне печенье.

От запаха еды сводит желудок. Я стараюсь не думать об этом и, пока жду Тима, разглядываю на стенах фотографии рыбаков и лодок. На одной массивная рыбина, которую какой-то парень «вытянул» еще в тысяча восемьсот семьдесят первом году.

— Тут действительно круто, верно? — говорит мне женщина с американским акцентом, который я однажды слышала в тюрьме.

Я киваю, не желая вступать в разговор.

— Вы ожидаете заказ?

Я отрицательно качаю головой.

— Не хочу лезть не в свое дело, но мы с мужем только что видели, как птица на улице выхватила у вас жареную картошку. Я читала про укусы чаек. Они могут быть очень опасны. С вашим сыном все в порядке?

В этот момент возвращается Тим. Рассеченная щека все еще кровоточит. Лакки поскуливает, словно чует, что что-то не так.

— Хорошая собачка, — воркует женщина. Потом она смотрит на щеку Тима. — Кажется, у меня кое-что для вас найдется. — Она открывает очень красивую сумочку с золотой застежкой. — А, вот они где! Антисептические салфетки. Я всегда беру их с собой, когда мы едем в отпуск.

— Спасибо. — У Тима на глазах вновь выступают слезы. Я начинаю понимать, что он может их «включать» и «выключать». — У меня ведь сегодня день рождения…

Он не говорил мне ни о каком дне рождения.

— Мы с мамой ведем кочевую жизнь и уже целую вечность ничего не ели…

Я понимаю, что его «день рождения» — это часть представления. Он ее «разводит». Этот парень очень хитер!

— Ах вы, бедняжки. Слушай, может, ты позволишь нам оплатить тебе еду в качестве подарка?

— Ух ты! Это было бы здорово, да, мама?

Я с энтузиазмом киваю. Я готова правую руку отдать за съестное.

— Отлично! — Женщина выглядит так, словно это мы сделали ей одолжение, а не наоборот. — Знаете, меня потрясло, как много людей в Британии нуждаются в помощи. Мы такого даже не ожидали. Вот, держите меню. Заказывайте что хотите. Возьмите сосисок и своему милому песику. Как его зовут?

— Лакки, — говорю я. — Но мы не нуждаемся в благотворительности, спасибо.

Я пытаюсь утащить Тима прочь, но он вырывается:

— Мама, ну, пожалуйста!

Женщина касается моей руки. Я вздрагиваю, как от ожога. Она видит мою реакцию и отступает на шаг.

— Простите, если я вас обидела, — произносит она. — Мои собственные дети далеко, и я по ним скучаю. Разрешите мне помочь вам и вашему мальчику. Давайте назовем это подарком от одной матери другой.

Можно ли ей доверять?

Разум говорит: «нет». Я верила людям в прошлом, и видите, как все обернулось. Но желудок пуст. Тим тоже голоден.

Наверное, надо рискнуть.

Первоцвет (Primula vulgaris)

Символ безопасности и защиты. В давние времена букет первоцвета ставили у порога, чтобы побудить волшебный народ благословить дом и его обитателей.

12.50. 17 августа 1984 года

— Элли! Элли! Давай играть во «Что я вижу»!

— Нет, — коротко отвечаю я. Поток машин еле движется, я беспокоюсь и от этого раздражаюсь еще сильнее. Мы опаздываем. Вдруг Питер подумает, что я не приеду, и вернется домой?

— Не будь такой трудной, Элли! — шипит мачеха с переднего сиденья. — Поиграй с братом!

— Не хочу.

Майкл расстроен. Я тут же упрекаю себя.

— Прости, — говорю я, поглаживая его руку. Он бросает на меня обиженный взгляд.

— Высоко сижу, далеко гляжу, — начинаю я, — вижу кое-что на букву С!

Мы недолго играем, высматривая собак и светофоры. Это напоминает, как мы с отцом развлекались раньше, до появления Шейлы.

— Папа, — говорю я, — может, теперь ты ему что-то загадаешь? — Я наклоняюсь вперед, постукивая его по спине.

— Не трогай отца, когда он за рулем! — рявкает Шейла. — Он может врезаться.

— Прекрасно, — огрызаюсь я в ответ. — Значит, игры закончены.

Глава 29

Элли

Вскоре я потеряла счет дням, проведенным в Хайбридже. Но, должно быть, прошло довольно много времени с тех пор, как я запустила книгой в Корнелиуса, потому что на его голове больше нет отметины.

Ранам требуется время, чтобы зажить. Но иногда они остаются в нашей душе. Одно было ясно наверняка — со мной что-то не в порядке. Я слышала, что все так говорили.

Я вернулась в прежнюю комнату, хотя ко мне поселили новую соседку. Никто не сказал, что случилось с первой. Так уж там было заведено. Народ появлялся и исчезал. Я могла бы спросить, но по-прежнему не хотела разговаривать. По крайней мере, с людьми. Иногда по ночам, когда другая девочка спала, я практиковалась произносить слова вслух. Хотела убедиться, что все еще умею это делать. Но язык не слушался, словно прилип к нёбу. Я представляла его куском льда, который мама показывала мне в книге, прежде чем заболела. «Это сталактит, — объясняла она. — Легко запоминается, как считалочка. Сталактит всегда висит, сталагмит всегда торчит». От этого воспоминания стало больно.

Шли месяцы. Были случаи, которые я не хочу вспоминать и потому выбросила их из головы. Но один день в Хайбридже запомнился особо.

— Доброе утро, Элли! — бодро поздоровался Корнелиус, когда настала моя очередь встречаться с ним после завтрака, который, как обычно, я едва поковыряла. В кабинете было холодно. Землю снаружи покрывал иней.

Не обращая на него внимания, я уставилась на паутину, свисающую с потолочной балки. Я не видела ее хозяина — возможно, ему удалось сбежать. Или «ей». Мне тоже хотелось, но если бы у меня получилось — куда идти?

— На потолке столько всего интересного, да?

Почему он не может просто замолчать? Я тут же опустила взгляд под ноги.

— О, и на полу тоже. А ты знаешь, что теплые полы изобрели римляне? — Через стол он подтолкнул ко мне картинку. На ней был дом, точно такой, как та римская вилла, куда много лет назад возил меня отец. До рождения Майкла.

— Ты видишь здесь что-то знакомое?

Я сразу поняла, что это уловка. Он хотел, чтобы я поделилась с ним воспоминаниями о тех днях. До того, как все случилось.

Я взяла картинку в руки. Она была на глянцевой бумаге, словно вырезана из журнала. Очень аккуратно я сложила ее вдвое. Затем разорвала по сгибу. Корнелиус ничего не сказал. Я взяла один из кусочков и тоже сложила пополам. Казалось очень важным добиться, чтобы обе стороны были одинакового размера. Тогда все будет как надо. Этот кусочек я тоже разорвала надвое.

Я чувствовала, что Корнелиус наблюдает за мной. Знала о зеленой тревожной кнопке за его спиной. Была не прочь вернуться в изолятор. Сопение новой соседки по комнате ужасно раздражало.

— Ты ведь ездила туда с отцом, верно, Элли? Тогда ты была счастлива?

Я взяла оставшийся большой кусок и скомкала его в шарик. Подбросила в воздух. Поймала. Вверх-вниз, вверх-вниз.

Ритм успокаивал.

— Как бы ты все изменила, если бы могла вернуться в тот день с отцом, Элли?

Я наблюдала, как комок бумаги падает в ладони. И нарочно дала ему шлепнуться на пол. Он был таким легким, что приземлился беззвучно. Я хотела бы, чтобы это был кирпич, чтобы он загрохотал. Что угодно, лишь бы заглушить мучительный шум в голове.

— Как ты думаешь, что бы ты ему сказала?

И я метнулась к окну с решеткой.

Бац-бац-бац! Моя голова заколотилась о металл.

— Прекрати! — слышала я сзади голос Корнелиуса. — Ты покалечишься!

Вот и хорошо.

Наверно, он опять нажал на зеленую кнопку, потому что множество рук обхватили меня и потащили прочь. Я чувствовала, как кровь стекает по лицу. У нее был странный, ни на что не похожий вкус.

— В санблок ее! — приказал Корнелиус.

Медсестра меня подлатала. По ее словам, повезло, что не пришлось накладывать швы. А затем меня отправили в изолятор. Наконец-то. Я улеглась на матрас, который в целях безопасности лежал прямо на полу. Они дали мне снотворное. Я с жадностью проглотила таблетки, отчаянно желая поскорее погрузиться во тьму.

Глава 30

Джо

Американка («Зовите меня Мэри-Лу, дорогая») пытается угостить меня стаканом сидра, пока мы ждем.

— Нам нравится местный сидр, правда, Дуг? — обращается она к мужу, который по большей части молчит. Как по мне, он не слишком рад, что жена заботится о бродягах. Такое случается с парами. Обычно один хочет творить добро, а другой смотрит на тебя, как на убийцу.

— Я не особо люблю алкоголь, — говорю я.

— О, вот как?

Я замечаю, как она окидывает меня взглядом, вероятно думая, что все люди вроде нас горькие пьяницы.

— А что будет пить ваш сын?

Я могла бы сказать, что он мне не сын, но тогда пришлось бы слишком много объяснять.

— Я выпью пива, — говорит Тим.

— Нет, не выпьешь, — быстро вмешиваюсь я. — Ты еще слишком молод.

Он хмурится, но Мэри-Лу и ее муж одобрительно кивают.

— Мы тоже следим за нашими мальчиками. Как насчет лимонада, дорогой?

Тим делает большой глоток — и еще один — прежде, чем приносят еду. Мы заказали стейки с жареной картошкой. Он ест жадно, низко опустив голову к тарелке, словно купается там, временами выныривая, чтобы глотнуть воздуха. Несмотря на то что мой желудок сводит от голода, мне приходится остановиться после нескольких кусочков. Мясо кажется жестковатым. Прошло так много времени с тех пор, как я ела нормальную еду вроде этой, что мои зубы — больше привычные к холодной консервированной фасоли — не в состоянии его прожевать.

— Что, уже наелись? — спрашивает Мэри-Лу так, словно я ее подвела.

— Простите, — говорю я. — Больше не лезет.

Тим наклоняется к моей тарелке и хватает мой стейк, даже не спросив, можно ли. Он заглатывает его так, как будто боится, что я вырву его обратно.

Что-то перекатывается у меня во рту. Я вытаскиваю зуб, который беспокоил меня в последнее время. Десна немного кровоточит, но не больно. Что же, не первая моя потеря и не последняя.

— Вот же несчастье. Тут поблизости есть дантист?

Я громко смеюсь.

— Что тут такого смешного? — спрашивает муж женщины.

— Мы годами не посещали дантиста, — поясняет Тим с набитым ртом.

— Это ужасно. — Мужчина смотрит на меня так, словно хочет сказать, что я плохая мать.

— Для этого нужно иметь постоянный адрес, не так ли? — продолжает Тим. Я бросаю на него взгляд: «Заткнись», но от еды, кажется, у него развязался язык. Я начинаю напевать от смущения.

— Не обращайте внимания на маму, — говорит Тим. — Она так делает, когда беспокоится.

Мэри-Лу понижает голос, говорит приглушенно:

— Дорогая, простите, что спрашиваю, но вам и вашему мальчику есть где сегодня переночевать?

— Конечно, мы как-нибудь… — начинаю я, но Тим перебивает:

— Мы сбежали от моего отца. Он часто бил нас, и мама сказала, что нужно уходить. Какое-то время мы жили в трейлере, но затем хозяин нас выгнал.

Этот парень умеет наплести. Весь фокус в том, чтобы смешивать правду с ложью. Всегда звучит лучше.

— Какой кошмар. — Лицо Дуга становится немного добрее. — И что вы собираетесь делать?

— Не знаю. Может, переночуем где-нибудь в поле.

Теперь Мэри-Лу с мужем отходят поговорить к стойке бара. Мне кажется, что она с ним спорит. Я делаю вид, что мне нужно в туалет, чтобы подслушать. Проходя мимо, улавливаю некоторые ее слова.

— Это могло случиться с кем угодно. Только подумай. Что, если бы на его месте оказался один из наших мальчиков? Разве ты не хотел бы, чтобы кто-то им помог?

Может, она даст нам немного денег. Вот было бы здорово!

Когда я возвращаюсь, они вновь сидят за столом.

— Послушайте! — говорит Мэри-Лу. Ее лицо сияет от удовольствия. — Мы поселились в отеле неподалеку и заплатим, чтобы вы остановились там же.

Тим вскидывается:

— Мы не такие!

— Ты о чем, дорогой? — Мэри-Лу кажется встревоженной.

— Все в порядке, — говорю я и успокаивающе кладу ему руку на плечо. Он ее скидывает. — Он просто испугался, что вы будете к нему приставать, — объясняю я.

Мэри-Лу и ее муж выглядят шокированными, словно им вдруг пообещали набить морду.

— Некоторые люди только притворяются добрыми, но им нужно кое-что другое, — бормочет Тим. У него отстраненный вид. Я вздрагиваю. И снова задумываюсь — через что же он прошел.

— Мы имели в виду, что снимем вам отдельный номер, — тихо говорит Мэри-Лу. — Чтобы вы смогли переночевать в тепле и сухости. Против этого ты ничего не имеешь? В отель пускают с собаками. Я видела там одну сегодня утром. Считай это еще одним подарком на день рождения.

— Ну ладно, — не сразу произносит Тим. Но теперь уже паникую я. Предположим, мы впустим в нашу жизнь этих благотворителей. Вдруг они надумают рассказать о нас полиции? Однако соблазн получить нормальную постель слишком велик… И возможно, если они действительно настолько нам сочувствуют, мы сможем получить от них что-то еще.

— Хорошо, — говорю я.

Это риск, на который стоит пойти.

13.10. 17 августа 1984 года

Мы все еще едем. В машине жарко и душно, хотя окна открыты. Пекло такое, что кожа потеет, а голова кружится. И хочется выместить на ком-то злость.

Майкл ерзает на заднем сиденье. Кажется, он думает, что это смешно — пинать меня. Не сильно, но достаточно, чтобы оставлять пыльные отметины на платье.

— Перестань, — говорю я, отодвигаясь так далеко, насколько позволяет пристегнутый ремень безопасности. В другое время я не обратила бы внимания, но сейчас хочу выглядеть хорошо ради Питера.

С тех пор как из его еженедельных писем я узнала, что он тоже придет на прием, — я считала дни до встречи. Другие девочки в школе будут ждать рассказов, как все прошло. Если мы не увидимся, придется придумывать, иначе они снова перестанут со мной дружить.

— Эй вы там, сзади, прекратите ссориться! — ворчит мачеха.

— Я тут ни при чем, — возражаю я. — Майкл пинал меня ногами.

— Я не пинал, — гундит он. — Я просто играл!

— Но… — заикаюсь было я.

— Я знала, что плохая идея — вернуть тебя домой на остаток каникул, — шипит Шейла. — Наверно, нам не стоит брать тебя во Францию на следующей неделе.

— Прошу, Элли, — говорит отец, глядя на меня в зеркало умоляющими глазами. — Давай просто спокойно доедем.

Это несправедливо. Я хочу, чтобы она просто исчезла. Убралась из нашей жизни. Навеки. И прямо сейчас какая-то часть меня желает, чтобы Майкл исчез вместе с ней.

Глава 31

Элли

Дни в Хайбридже сливались с ночами или, наоборот, ночи с днями? Я не могла сказать наверняка. Но когда однажды в сопровождении сотрудницы я вышла на то, что называлось «положенным утренним моционом», заметила, что иней исчез и в лесу, куда нас водили на прогулку, показались первоцветы. Это были любимые цветы моей мамы, наряду с незабудками. Мне нравилось гулять, потому что там не было ни тротуаров, ни трещин.

Иногда у нас случались «дни открытых дверей», когда родные могли нас навещать. Я всегда стояла под дверью своей комнаты, в надежде, что меня вызовут. Но отец так и не приехал. Что и неудивительно. (Тут, в тюрьме, у нас тоже бывают открытые семейные дни. И точно так же, как в Хайбридже, никто из моих «любимых» никогда не появляется.)

У Энжи, моей соседки по комнате, всегда бывали посетители. Однажды ночью она склонилась надо мной.

— Мой брат кое-что пронес, — прошептала она. — Он сказал, что это помогает забыться. — Она вложила мне в ладонь маленькую таблетку. — Держи. У меня еще есть. Это пилюли счастья.

Я не считала, что заслуживаю счастья, но все равно проглотила.

— Спасибо, — сказала я. Я по-прежнему не могла произнести больше одного слова за раз.

Сперва я лежала в темноте, ничего не чувствуя, но затем комната наполнилась красными, синими, желтыми и зелеными сполохами. Я ощутила легкость в голове и поняла, что танцую вокруг. Ничто больше не имело значения. И даже…

— Что тут происходит?

Будто сквозь туман я слышала голос. Я хотела сказать ему, чтобы он убирался прочь и не мешал мне веселиться. Я не ощущала такой легкости и беззаботности с тех пор, как была малым ребенком и мы вместе с мамой собирали цветы.

Затем я почувствовала, как чьи-то руки укладывают меня в постель. Когда я проснулась, Корнелиус сказал, что я не виновата. Энжи исчезла.

— Но ты никогда больше не должна принимать никаких таблеток, кроме тех, которые даем мы, — предупредил он. — Иначе они ухудшат твое состояние. Поняла?

Не совсем. Но я сделала вид, что поняла. Так казалось проще.

Однажды утром, когда часы на башне пробили восемь и в окно лился солнечный свет, Корнелиус вошел в мою комнату вместе с женщиной, которую я прежде не видела.

— Это Джулия, — представил он ее. — Наш новый инструктор по ремеслам.

Я никогда раньше не встречала никого с такими прекрасными длинными рыжими волосами. Я прикоснулась к своим, которые обрезала сама кухонными ножницами Шейлы после происшествия. Теперь они немного отросли. Но у меня не должно быть красивых волос. Я не заслуживала.

— Привет, Элли, — весело сказала она. — Рада познакомиться. Ты любишь готовить?

Я вспомнила кексы «баттерфляй», которые пекла Шейла после смерти мамы, еще до того, как стала моей мачехой. Она дурила мне ими голову, прикидываясь доброй. Она была мразью. Но она все равно не заслужила того, что я с ней сделала.

— Нет, — ответила я.

— А вязать или шить?

У меня мелькнуло воспоминание, как мама вязала каждый вечер, когда я была совсем маленькой. В те дни, когда она еще не заболела. После ее смерти я нашла в спальне кучу распашонок. Они предназначались, как пояснил мне отец, для моих братьев и сестер, которые так и не появились.

— Нет, — сказала я.

Джулия сияла, словно ждала такого ответа.

— Тогда, может, искусства или ремесла? Я знаю, что тебе нравятся римские виллы.

Почему эти люди постоянно твердят мне, что знают, что мне нравится, а что нет?

— Я подумала, что мы могли бы изготовить мозаику.

— Нет, — почти ответила я. Но осеклась, вспомнив мозаичную стену, которую отец показывал мне много лет назад. «Как они это делали, папа?» — спросила тогда я. «Для этого требуется настоящий навык, — ответил он. — Нужно очень аккуратно складывать вместе все маленькие кусочки».

— Ну что, займемся? — спросила Джулия.

Я все еще хотела сказать «нет», но воспоминание об отце не позволило этого сделать.

— Да, — сами ответили мои губы. — Хорошо.

Я была очарована яркими цветными кусочками, которые Джулия дала мне наклеивать на бумажный шаблон.

— Превосходно. — Она наклонилась ближе. — Хочешь, поговорим о саде, Элли?

Зелень. Деревья. Солнечный свет. Тени на лужайке. Оранжевые и розовые розы. Бокалы со сверкающими пузырьками. Теплая рука. Майкл.

— Не-е-е-т, — простонала я.

Затем я разодрала цветную картинку, как до этого рвала римские виллы и все прочее, подсунутое мне Корнелиусом.

Но на этот раз обрывки продолжали возвращаться. Званый обед. Нам обязательно идти?

Я подбежала к стене и стала биться головой, чтобы вышибить оттуда голос отца.

Завыла сирена. В мою дверь ворвались трое мужчин в белых халатах.

Потом я услышала, как кто-то выкрикнул три слова. Вернее — три буквы. Я слышала их раньше, но не знала, что они означают.

Э. К. Т.

Глава 32

Джо

Мне кажется, что я умерла и очутилась в раю! Здесь огромная кровать с мягким голубым покрывалом и множеством подушечек и подушек. Я не могу удержаться, запрыгиваю на нее и скачу, как ребенок. Желудок больше не ноет. Я чувствую себя другой женщиной.

С другой стороны у окна стоит кровать поменьше. («Вы уверены, что вам удобно будет в одной комнате? — спросила Мэри-Лу. — В отеле остались только семейные номера, но вы сможете взять туда и собаку».)

— Тут собственная ванная, — говорит Тим, запрыгивая под выключенный душ и обратно, не снимая ботинок. — Смотри! Она такая большая, что здесь жить можно!

Я обхожу комнату, пробегая пальцами по каждому предмету шикарной обстановки, начиная с дивана и заканчивая DVD-плеером. Есть даже ваза с фруктами.

— Я чувствую себя королевой! — замечаю я, очищая апельсин.

Парень шлепает меня по ладони:

— Неплохо, правда?

Лакки прыгает вокруг, гавкая от возбуждения.

Раздается стук в дверь. Это Мэри-Лу.

— Это вам может пригодиться. — Она протягивает мне две дорожные сумки.

— Спасибо! — Я с жадностью хватаю их. Сумки очень полезны, когда живешь на улице. Туда можно сложить множество необходимых вещей.

Но они не пустые. Я вытряхиваю оттуда две пары черных спортивных штанов и бирюзовую флисовую куртку. Внутри бирки со словами: «Одежда для комфортного отдыха». Все очень стильное, а самое главное — теплое. Еще там есть носки, утепленный жилет, черные колготки и простые белые трусы.

— Надеюсь, я угадала ваши размеры, — говорит Мэри-Лу. Ее лицо снова сияет. Я помню, как моя давняя подруга говорила, что есть люди, которые любят дарить. — Там на дне еще есть берет. Чтобы держать голову в тепле.

С тех пор как я в последний раз брила голову, волосы отрасли колючим «ежиком». Но от непогоды они все равно не защищают, а прежнюю свою шапочку я потеряла, когда убегала от бывших приятелей Тима.

Затем она вкладывает мне в руку конверт.

— Я хочу, чтобы вы взяли это сейчас, на случай, если мы съедем до того, как вы проснетесь. Нам надо отправиться пораньше, чтобы успеть на рейс. Но вы спите, если хотите. Номер оплачен как минимум до десяти.

Я так ошеломлена, что вспоминаю о словах благодарности, только когда она уходит.

— Только взгляни на это! — говорю я Тиму.

Но он сидит на диване, поставив ноги в грязных кроссовках на узорчатый голубой ковер, и поигрывает пультом дистанционного управления. На экране мультфильм.

— Я всегда смотрел это, когда был маленьким, — мечтательно говорит он.

Я вспоминаю, что где-то живет женщина, которая не может ни спать, ни есть, потому что не знает, где ее сын.

— Тебе никогда не приходило в голову связаться с мамой и сообщить ей, что с тобой все в порядке? — спрашиваю я.

— И чтобы ее мужик снова меня избил?

— Может, она его уже прогнала.

— Спорим, что нет?

— А как насчет того, чтобы попытаться найти отца?

Тим с отвращением сплевывает на красивый ковер.

— Он нас бросил еще до моего рождения.

— Должно быть, тебе пришлось нелегко.

— Ничего, я привычный.

Почему все так — даже если наши родственники поганцы, мы все равно нуждаемся в чувстве принадлежности к семье?

Я иду в ванную, взяв с собой новую одежду. В трейлере у нас не было чистых вещей, чтобы переодеться, так что мы просто спали в том, в чем ходили. А сейчас, в этом шикарном гостиничном номере, между нами возникла неловкость, которой раньше не было.

Но все равно это удивительно прекрасно, думаю я, лежа в горячей воде и шевеля пальцами ног. Затем, просто чтобы посмотреть, что произойдет, я поворачиваю рычаг между кранами. Внезапно поток воды хлещет из огромного душа надо мной. Она ледяная.

Я испускаю вопль.

— Ты в порядке? — кричит Тим.

Но я уже нашла положение, в котором вода горячая.

— Все путем! — кричу я в ответ. Вода попадает в рот, и я понимаю, что хохочу, потому что все это чертовски забавно. Кто бы мог подумать, что мы окажемся в таком дворце? Здесь есть даже фен на стене — не то чтобы он был мне нужен — и великолепное огромное зеркало. На полочке сбоку тюбик зубной пасты и пакетик с новой зубной щеткой. Я так давно не чистила зубы, что привыкла к своему собачьему дыханию — хотя и заметила, как американка отступала на шаг, когда подходила слишком близко. Паста свежая и мятная, приятная на вкус.

— Твоя очередь, — говорю я, выходя.

Тим по-прежнему смотрит мультики, валяясь на диване с Лакки, который уютно устроился в его объятиях.

— Мне и так нормально.

Кажется, он все еще злится на меня.

— Неужели ты не хочешь помыться?

— А смысл? Все равно снова испачкаемся.

Я разглядываю свои чистые ногти.

— Почувствуешь себя лучше.

— Привыкаешь к шикарной жизни, да?

— Возможно. Почему бы тебе все-таки не надеть новую одежду?

— Потому что вещи, которые она купила, мне малы. Мне кроссовки нужны.

Нам обоим нужны. Мои ноги до сих пор шершавые и натертые от износившихся подошв. Я нахожу картонку с гостиничным меню для заказа в номер, и малюсенькими ножницами из швейного набора, найденного на столе, вырезаю из нее две стельки. Затем запихиваю их в свою обувь. Не ахти что, но на какое-то время сойдет.

Я ложусь в кровать, оставив Тима смотреть телевизор. Он не сводит глаз с экрана, будто находится не здесь. Я тоже в другом мире. Матрас такой мягкий, что я в нем утопаю. Не могу вспомнить, когда в последний раз спала на подушке. Я вырубаюсь мгновенно.

Просыпаюсь будто от толчка. В номере темно, если не считать света от бормочущего телевизора. Но есть и другой звук.

Это Тим.

— Мама, мама. — Он снова разговаривает во сне и плачет.

Лакки тихонько поскуливает и облизывает его лицо.

Я встаю и приседаю рядом с Тимом.

— Все хорошо, — говорю я, поглаживая его руку.

Кажется, это его успокаивает. Вскрики превращаются в тихие всхлипывания. Затем в ровное дыхание. Я смотрю на его лицо, которое выглядит еще моложе во время сна, и осторожно убираю прядь волос с его глаза. Словно я действительно его мама. От этого я чувствую себя счастливой и грустной одновременно.

Потом на цыпочках возвращаюсь в свою постель. Но не могу уснуть. В конце концов я сажусь на кровати, и всякие мысли проносятся в голове. Половина из них даже не имеет смысла.

Я встаю. Хочется еще раз принять душ — когда я снова буду в такой ванной? Наверно, никогда. Но боюсь разбудить мальчишку. Я поглаживаю пальцами пушистые белые полотенца. Они слишком большие, чтобы вынести их с собой в полиэтиленовом пакете, но можно стащить несколько кусочков этого прекрасного мыла. Затем я надеваю новую одежду, а старую бросаю кучей в углу.

В ящике комода под зеркалом лежит узорчатая гостиничная бумага. Я пишу две записки крупными печатными буквами. Бросаю последний взгляд на Тима, свернувшегося в постели, теперь уже спокойного. Лакки спит, устроив голову на сгибе его руки. Первую записку я оставляю на полу рядом с ними, чтобы Тим увидел ее, когда встанет. Я ловлю себя на том, что посылаю им воздушный поцелуй. Наверно, стала слишком мягкосердечной с возрастом.

Я тихо закрываю за собой дверь нашей спальни. Затем на цыпочках иду по коридору туда, где спят американцы, и подсовываю им под дверь вторую записку.

Чувствуя себя дерьмово, я спускаюсь вниз. Там стойка администратора — такая блестящая, словно кто-то полирует ее каждый день, — и за ней молодая девушка с каштановыми волосами, стянутыми в пышный «конский хвост». Наверно, из-за того, что теперь я чистая и в новой одежде, она не стреляет в меня взглядом «тебе здесь не место», которым нас наградил парень за этой стойкой вчера, когда мы только прибыли.

Я выхожу на улицу. Здесь ветрено. Дрожа, я иду к телефонной будке, которую видела вчера по дороге в отель.

— Полицию, пожалуйста, — говорю я измененным голосом. — Я звоню, чтобы сообщить о мальчике, сбежавшем из дома. Он называет себя Тимом, но я не думаю, что это его настоящее имя. Я знаю, где он.

13.23. 17 августа 1984 года

Мы почти на месте.

Мачеха дает мне последние указания.

— Не думай, что ты гостья, — пренебрежительно фыркает она. — Тебя взяли только присматривать за Майклом. Когда мы приедем, выведи его из машины и не спускай с него глаз, пока мы с твоим отцом будем беседовать с друзьями.

Обычно я не возражала. Я любила присматривать за братом. Но жизнь вдали от дома изменила мою точку зрения на отношения с мачехой. Она не только груба со мной, но и использует меня как бесплатную прислугу. И поведение Майкла в машине тоже расстроило меня.

Все было хорошо, только когда мы с папой жили вдвоем.

Глава 33

Элли

Из окна своей камеры я вижу, как подъезжает большой белый фургон. Он вкатывается во двор внизу. Вооруженные охранники в форме выводят женщину. Она молодая, одетая в бежевые брюки и нарядную куртку, и это наводит на мысль, что нашу новую «обитательницу» привезли сюда прямо из зала суда. Она выглядит растерянно, как будто ее ведут на виселицу, — как и я, когда только прибыла. Примерно то же происходило со мной и в Хайбридже.

Сейчас к ЭКТ [10] относятся неодобрительно, и даже тогда многие профессионалы уже перестали ее использовать. Но Хайбридж — частное учреждение, и люди, которые им управляли, сами себе писали законы.

Меня привели в другую часть санблока. Она напоминала операционную, точно такую же, как в «Ангелах», которых мы часто смотрели по телевизору с бабушкой Гринуэй еще до того, как родился Майкл и все изменилось. На стенах вокруг не было никаких картин. Яркий свет слепил. Я лежала на приподнятой кровати. Там присутствовал человек в белом халате, который назвался анестезиологом, а также Корнелиус. Одна из медсестер держала меня за левую руку. Другая за правую. Мою грудь опоясывали удерживающие ремни. Я чувствовала на голове что-то похожее на шлем. Никак не могла до него дотянуться.

— Начинаем обратный отсчет, — скомандовал Корнелиус. — Десять, девять, восемь…

Когда я открыла глаза, мне на минуту показалось, что я вернулась в свою прежнюю спальню с миленькими розово-голубыми занавесками в цветочек и лежу в кровати, на которой так любил прыгать Майкл.

— Элли? Ты слышишь?

Отец! Он пришел, чтобы разбудить меня и отправить в школу. А потом мы пойдем в парк. Майкл будет качаться на качелях. «Элли! Толкни меня! Еще! Выше, выше!»

Этот голос не похож на отцовский, поняла я. Он гораздо ниже. И он не может будить меня в школу, потому что я в школе-интернате, так? Может, в моем почтовом ящике окажется письмо от Питера и рисунок от Майкла с большим красным крестом для поцелуя внизу.

— Как ты себя чувствуешь, Элли?

Мужчина смотрел на меня сверху вниз. Его пронзительные синие глаза показались знакомыми, но я никак не могла вспомнить, кто он такой.

— Как меня зовут, Элли?

Я изо всех сил старалась, но на ум ничего не приходило. Из моего рта текла слюна. Было мокро и противно.

— Ты знаешь, где находишься?

Белые стены. Свет. Это не похоже на школу-интернат, в конце-то концов.

Внезапно я почувствовала тошноту. Меня сильно вырвало в чашу, которую кто-то держал передо мной. А затем я снова провалилась в сон.

Процедура повторялась несколько раз. Должно быть, в течение нескольких месяцев, потому что, когда мы начали, на деревьях были листья. Когда наконец завершили, они стояли голые. Но трудно сказать точно, потому что «лечение», как они это называли, затронуло кратковременную память. Я также очень уставала. Я уже не сопротивлялась, когда они говорили, что пришло время «очередного сеанса». Позволяла привязывать себя к кровати. У меня просто больше не осталось сил бороться.

Я даже снова начала есть, послушно открывая рот, когда медсестра кормила меня овсянкой с ложечки. «Хорошая девочка», — сказали они, когда я стала делать это самостоятельно. Вскоре одежда перестала висеть мешком, а щеки округлились.

Я также прекратила попытки себя поранить. Собственно, я не могла вспомнить, зачем раньше стремилась это сделать. Когда наступал день для посещения родственниками, я больше не билась головой о стену оттого, что ко мне никто не приходит. Напротив, с застывшей улыбкой помогала раздавать маленькие бисквитные пирожные. «Это так мило!» — восторгалась одна из матерей. От этого я чувствовала себя хорошо.

А затем я услышала, как она прошептала: «Кажется, я читала о ней. Это же та девочка, которая…»

Я не слышала конец фразы. Но это не имело значения. Я была счастлива здесь.

Еще одним приятным последствием ЭКТ являлось то, что меня перестали спрашивать, что же произошло в тот день. Я, по сути, уже сама ничего не помнила. Он превратился в черную дыру в сознании. Стерся, как я поступала с неудачными рисунками на уроках рисования, хотя учитель и говорил мне, что они хороши.

Была весна, когда я приступила к учебе по-настоящему. Нас, таких, оказалось немного. Не все были «в состоянии» достичь этой стадии.

— Ты очень хорошо потрудилась, — похвалил Корнелиус.

Я сидела недалеко от мальчика примерно моего возраста, который постоянно передавал мне записки. В них всегда были одни и те же четыре слова.

— Я хочу тебя трахнуть.

От них мне становилось не по себе. Кидало то в жар, то в холод. Что, если он проберется в мою комнату ночью? Наши двери запирали, но что, если он пролезет через окно?

Поэтому я показала одну записку Корнелиусу, и тот мальчик больше не появлялся на занятиях.

— Его перевели в другое место, — сказали мне.

Хорошо. Меньше всего я хотела бы забеременеть и нести ответственность за ребенка. Вдруг я нечаянно причиню ему вред? Хотя, заметьте, у меня не было месячных с момента происшествия, а единственное, что я помнила о размножении из школьных уроков, — что они необходимы для зачатия детей.

Дни бежали чередой. Трудно было следить за временем. Но я — по крайней мере, так говорили — делала успехи. Я больше не нуждалась в ЭКТ, по их словам. Вместо этого я принимала кучу разноцветных пилюль и посещала сеансы психотерапии. Я также старалась хорошо учиться и даже получила серебряную авторучку в качестве приза за то, что являлась «самым многообещающим» учеником.

Только приехав сюда, я могла бы использовать ее, чтобы себя поранить. Теперь же не могла дождаться, когда стану писать ею очередное сочинение. Учитель говорил, что я проявляю «исключительный талант», особенно по английскому языку. Очевидно, существовали особые условия, на которых университеты принимали «таких, как я». Мне просто надо было очень, очень усердно трудиться.

Корнелиус сказал, что нужно «подождать и посмотреть», как я справляюсь. Но Джулия проявляла больший оптимизм.

— Ты способна этого добиться, — сказала она. — Это твоя возможность начать все сначала.

Ее уверенность вызвала у меня возбужденный азарт. Пока все остальные смотрели телевизор в общей гостиной, я оставалась в своей комнате и занималась. Иногда во время занятий я чувствовала, что в голове всплывает небольшой фрагмент дня происшествия. Но я просто давала ему снова уплыть, как мне и советовали.

Я так хорошо справлялась, что меня перевели в другую часть здания. Здесь уже не было решеток на окнах. Я могла бы просто открыть их и убежать. Но не хотела. У нас также были так называемые «групповые сеансы», на которых мы рассказывали о своих чувствах.

— Я счастлива, — всегда говорила я, когда подходила моя очередь.

— Ты больше не хочешь делать себе больно?

Я хмурилась:

— Зачем?

На восемнадцатый день рождения мне разрешили повесить в комнате зеркало. Стекло больше не считалось для меня «опасным предметом». Теперь я выглядела похожей на себя прежнюю. Хорошо это или плохо? Я не знала.

Я стала ходить на занятия хоровым пением, хотя иногда мне приходилось только разевать рот, притворяясь, что пою, — любая строчка, содержащая слова «мать», «отец» или «брат», била как ножом по сердцу. Однако я не подавала виду, чтобы меня не заставили снова пройти курс лечения ЭКТ. Когда меня выпускали в город, я старалась скрыть от сопровождающего, что избегаю трещин на асфальте. Я погрузилась в учебу с головой и прошла три «уровня А» [11]. Я была первой в Хайбридже, кто так сделал.

Вскоре я паковала вещи. Собиралась поступить в университет, чтобы получить степень по английской литературе.

И встретить человека, который изменит мою жизнь.

Глава 34

Джо

На улице еще темень. Вчера вечером в пабе я слышала, как кто-то сказал, что скоро переводить часы.

Над головой кричит чайка. Я вздрагиваю от этого вопля. Другая сражается на тротуаре с коробкой из-под пиццы. Из клюва у нее торчит корочка, и птица торжествующе смотрит на меня. «Это мое!» — словно говорит она.

Хорошо, что я не голодная. После вчерашнего ужина желудок все еще спокоен. В моих пластиковых пакетах — по одному в каждой руке — тоже ощущается приятная тяжесть благодаря двум упаковкам шикарной туалетной бумаги, которые я прихватила с собой из гостиничного номера.

Я иду вдоль бухты, наблюдая, как рыбак готовит лодку. Он кивает мне, а затем возвращается к своему занятию. Я вспоминаю, как мы с Тимом весело плескались в море, и чувствую укол вины.

— Не раскисай, — говорю я себе. — Пошевеливайся.

Я оглядываюсь назад. Никого. Я осознаю, что, пока Тим находился со мной, — я не была так напугана, постоянно высматривая опасность. Но теперь прежние страхи возвращаются.

Теперь я иду по узенькой мощеной улочке. Высокие узкие дома выкрашены в голубой и в розовый. Что бы я только не отдала, чтобы жить в одном из них. Шторы задернуты. На некоторых окнах ставни, надежно запертые от таких, как я.

Я прохожу мимо лавки, торгующей картинами. Одна выставлена в витрине — на ней изображены дети, бегущие по пляжу и смеющиеся так, словно в мире нет никаких забот.

Я смотрю на цену. Две тысячи фунтов. Однако! Этот мир сошел с ума.

Я уже за околицей деревни, а дальше идет большая дорога с изъезженным асфальтом. Мимо с пугающей скоростью проносится машина. Этот ублюдок едва не задел меня! А я ведь могла сейчас по-прежнему сидеть в теплом и безопасном гостиничном номере, если бы решила остаться. Когда мне в последний раз так везло? Какой нужно быть идиоткой, чтобы от этого уйти?

Я вспоминаю о конверте. Вынимаю его и снова пересчитываю деньги.

Десять, двадцать, тридцать, сорок… пятьдесят фунтов. Там есть и приписка, которую я раньше не заметила, красивым почерком. «Надеюсь, это немного поможет».

У меня на глазах выступают слезы. «Какого черта ты плачешь, — думаю я про себя. — Это твой счастливый день». Я стараюсь подавить чувство вины.

Позади меня слышится шум мотора. На этот раз не машина. Это автобус. Я поднимаю руку, ожидая, что он проедет мимо, потому что я не на остановке. Но он тормозит.

— Садитесь, дорогая, — говорит водитель. В его голосе радушные нотки. — Докуда едете?

— В Тинтагель.

Почему-то именно это название слетает с моего языка. Я видела его на рекламной листовке в пабе вчера вечером, когда американская пара обсуждала места, которые они хотели бы посетить. Там была фотография крутой тропы, ведущей к старым развалинам, и еще одна — с пещерами.

— Далековато собрались, — говорит водитель. — Вам пришлось бы несколько раз пересаживаться, чтобы туда добраться. Но я могу доставить вас прямо туда после того, как мы заедем в депо. Обратный билет нужен?

В такой жизни, как у меня, — все билеты в один конец.

— Только туда. — Я протягиваю ему десятку.

— А у вас помельче не будет?

Если бы я по-прежнему была в своей старой одежде и с грязным лицом, держу пари, он не проявлял бы такого дружелюбия. Но удивительно, какие чудеса творят новый наряд и чистое тело. Я стараюсь, чтобы и голос мой звучал немного вальяжней.

— К сожалению, — пожимаю я плечами. — Так уж выдал банкомат. Других нет.

Он делает гримасу: «Понимаю, о чем вы», а затем отсчитывает сдачу. Я прохожу в хвост автобуса и тщательно ее пересчитываю. Я не должна никому доверять.

Особенно самой себе.

13.30. 17 августа 1984 года

Дом Дэниелсов огромен. По фасаду вьется глициния, а рядом тянется широкая гравийная дорожка, на которой стоят другие автомобили. Похоже, мы не единственные, кто задержался из-за пробок, потому что остальные гости еще продолжают подъезжать.

— Вы идите, а я припаркуюсь, — говорит нам отец.

Я сразу же замечаю Питера, когда мы заходим внутрь. Он вырос еще больше с тех пор, как я в последний раз его видела, и одет в модные узкие джинсы. Я ужасно стесняюсь своего слишком тесного платья. Я также вижу, что Питер отрастил настоящие усы. Они слегка жидковаты, но теперь он выглядит совсем взрослым мужчиной. Я нервничаю еще больше.

Его мать тепло обнимает меня. Я вспоминаю дни, когда они с моей мамой водили нас с Питером на летние пикники, еще до маминой болезни.

— Рада тебя видеть снова, дорогая. Как дела в интернате? Я знаю, Питер по тебе скучал. Он сегодня пришел только потому, что ты собиралась здесь появиться.

Питер густо краснеет и переминается с ноги на ногу, кидая на меня выразительные взгляды типа: «Прости, что моя мама что-то ляпнула». И я сразу же чувствую себя намного лучше. Не я одна нервничаю.

Тем временем Шейла замечает мать Питера и, узнав в ней одну из прежних маминых подруг, проходит мимо, высоко задрав голову. Как невежливо. От этого я ненавижу ее еще больше.

— Я не мог дождаться, когда с тобой встречусь, — шепчет Питер.

Я не верю своим ушам. Кажется, я ему по-настоящему нравлюсь!

Но Шейла уже все испортила.

— Мне нужно присматривать за братом, — говорю я, кивая на Майкла, который цепляется за мое платье.

Питер разочарованно вздыхает:

— Ну что же, ладно. Пускай он будет с нами.

Глава 35

Элли

Его звали Роджер. Ему было тридцать четыре года. Достаточно молодой, чтобы иногда сходить за студента, и достаточно взрослый, чтобы являться моим наставником.

Я выбрала для поступления Редингский университет. Он был также известен как «Университет из красного кирпича». Не такой древний, как Даремский, но в нем не было суровых современных архитектурных особенностей, как, скажем, в Йоркском. Я посетила их все, но выбрала Рединг, потому что почувствовала себя в безопасности в его красивом зеленом кампусе. Я любила гулять. У Хайбриджа прекрасные земли. В последние два года мне разрешалось бродить по ним одной. Это давало мне чувство свободы.

Я буквально влюбилась в одно особенное здание на территории Рединга, которое отметила еще в брошюре для поступающих. Оно походило на корпус Оксфорда — красивыми окнами в свинцовых рамах и входной аркой — и, как я впоследствии узнала, действительно когда-то принадлежало этому престижному университету. Единственным минусом было то, что мне приходилось делить большую викторианскую спальню с еще одной девушкой. Я надеялась, что у меня будет отдельная комната для уединения. Соседка была родом из Ньюкасла, и я с трудом понимала ее акцент. Когда она говорила «ванна», то произносила «а» как «э». Однако у нас было тепло и уютно. Соседка постоянно крутила песни какой-то группы под названием «Pet Shop Boys» — она была поражена, что я не слышала о ней раньше, но мне вряд ли стоило рассказывать ей о Хайбридже, где знакомство с популярной музыкой не особо вписывалось в повестку дня.

Соседка оказалась очень дружелюбной. Даже слишком. Мне часто приходилось уклоняться от ее вопросов о семье или лгать, а затем надеяться, что я не забуду, что наговорила. Вместо того чтобы веселиться в компаниях, я снова погрузилась в учебу. Викторианская литература была моим любимым предметом. Лектора звали Роджер. Он ничего не знал о моем прошлом.

Корнелиус и Джулия, помогавшие мне заполнить анкету абитуриента, объяснили, что некоторые сотрудники университета обязаны знать о моей «предыстории». Но они также пообещали, что информация конфиденциальна. Моя жизнь начнется с чистого листа.

— Простите, — сказал Роджер во время одного из наших персональных занятий посреди первого семестра, — но вы, случайно, не четвертая сестра Бронте? [12]

Я не знала, как отнестись к его словам. Он что, так комментировал мою манеру писать?

— Ну, уж точно не их брат Брэнуэлл, — быстро ответила я. Я не пыталась сострить. Просто сказала первое, что пришло в голову. Но мой ответ произвел на Роджера впечатление.

— Да уж точно, — согласился он.

Затем он затянулся трубкой, откинулся на спинку стула и выпустил дым маленькими колечками. Мне нравился запах его табака. И я наслаждалась, что Роджер держался расслабленно в моем присутствии. Я к такому не привыкла. В Хайбридже сотрудники делали вид, что мы «нормальные», но я знала, что в глубине души они так не думают. Казалось, что они всегда начеку на случай, если кто-нибудь из нас вдруг снова взбесится и выкинет что-то безумное.

— Ох, Брэнуэлл, — повторил Роджер, возвращая меня в настоящее. — Тот еще фрукт. Сложный характер, неуживчивый. Как вы думаете, каким образом он повлиял на творчество Эмили?

— Возможно, она писала, чтобы выбросить его из головы, — выпалила я. Занятия ремеслом в Хайбридже помогали мне сделать то же самое. Концентрация на мелочах позволяла забыть о главном. Мысли об этом меня изводили, что и вылилось в скоропалительный ответ. Но Роджер, казалось, остался невозмутим.

— Вы так думаете? — Он нахмурился, но без неодобрения; скорее его заинтересовала моя точка зрения.

— Возможно. — Я постаралась поскорее сменить тему разговора: — А вы давно здесь преподаете?

Он повернулся и посмотрел мне в лицо. Я тут же подумала, не прозвучало ли это слишком фамильярно. Но я не хотела, чтобы он проявил любопытство к моим личным обстоятельствам, как моя соседка по комнате.

— Нет. — Он выпустил еще одну струйку дыма. — Я новенький. Вроде вас.

Потом он посмотрел на меня так, словно собирался что-то сказать, но передумал.

— Вот вам тема для следующего сочинения. Я хочу, чтобы вы поразмыслили: стала бы Мэри Энн Эванс столь знаменитой, если бы писала под своим настоящим именем?

У меня побежали мурашки по телу. При поступлении в университет я добилась официальной смены фамилии. Боялась, что кто-то узнает ее по газетам. Корнелиус отговаривал меня от этого решения, убеждая, что частью процесса моего выздоровления является «признание» того, что произошло. Но к тому времени мне уже исполнилось восемнадцать, и я имела право сделать, как хотела. Мэри Энн Эванс было тридцать семь, когда она взяла псевдоним Джордж Элиот.

— Хорошо, — сказала я, собирая свои книги.

Обычно после занятий я шла прямиком в библиотеку, но разговор так сильно растревожил меня, что я села на автобус до города Рединг. Для меня все еще была в новинку возможность поехать куда-то. В прошлом году в Хайбридже тем из нас, кто готовился покинуть его стены, разрешали самостоятельно посещать местный городок. Но он был гораздо меньше Рединга, и теперь, направляясь к торговому центру, я растерялась. Почувствовала себя подавленной. Испуганной. Какая-то женщина сердито зыркнула на меня за то, что я наступила ей на ногу. Ее злые глаза напомнили мне Шейлу. Ее руку, взметнувшуюся к моему лицу в тот последний день…

Дрожа всем телом, я зашла в маленькую кофейню, где сосредоточилась на своем дыхании — используя технику, которой обучила меня Джулия. «Вдохни животом. Задержи дыхание на семь секунд. Выдыхай часть воздуха в течение двух. Задержи еще на пять. Выдохни остаток».

У меня все получалось прекрасно, пока мой взгляд не упал на номер «Дэйли мэйл», вероятно оставленный на столе предыдущим посетителем.

Заголовок бросился мне в глаза. «Семья погибла в ужасной катастрофе по вине пьяного водителя-подростка».

Во рту появился горький привкус желчи. Я оттолкнула газету подальше. Но жертвы все еще улыбались с фотографий — уже в моей голове. Я поднялась, чтобы уйти — к счастью, не успела ничего заказать, — но, как только встала, заметила знакомую фигуру, входящую в кофейню. Я опустила голову в надежде, что Роджер меня не заметит, но было слишком поздно.

— О, Элли! — тепло удивился он. — Вторая встреча за день. Какая радость!

Я решила, что он просто из вежливости. В те дни я ничего не знала о флирте.

— Вы ведь не уходите, правда? Мне бы не помешала компания. — Он легко коснулся моего плеча. Этот физический жест застал меня врасплох, и я отступила на шаг. — Не желаете ли выпить со мной кофе?

— Извините, — сказала я, возвращаясь мыслями к газете. — Мне нужно подышать свежим воздухом.

— Вы выглядите слегка изможденной. Хорошо себя чувствуете? Давайте я вас выведу отсюда.

Он предложил немного прогуляться вдоль реки. Я смотрела прямо перед собой на тропу-бечевник, не зная, что сказать.

Я ожидала, что Роджер заговорит о работе. Возможно, он желал бы обсудить творчество Джорджа Элиота. Но вместо этого он поинтересовался, нравится ли мне в Рединге и много ли у меня друзей в университете.

От таких личных вопросов я почувствовала себя неловко. Допустима ли подобная фамильярность? Но это же университет, напомнила я себе. Реальный мир, в котором я признана взрослой. И все же, когда наши руки случайно соприкоснулись, я снова отодвинулась от него, как и раньше. Если он и обиделся, то не подал виду.

Мы поговорили об Оксфорде, где он сперва был студентом, а потом остался в магистратуре и докторантуре.

— Это была привилегированная жизнь, — сказал он. — А я не такого происхождения, чтобы обедать в старинных залах и заставлять скаутов — так там называют уборщиков — прибираться в моей комнате каждый день.

Я вспомнила Хайбридж с его готическими башенками и персоналом, который убирал за нами. Роджер кинул на меня взгляд.

— А вы мне что-нибудь о себе расскажете?

Я выложила ему ту же подчищенную версию правды, что и соседке по комнате.

— Моя мать умерла молодой, и меня отправили в школу-интернат.

— Вот как? — Роджер удивленно поднял брови. Они были густыми и черными. Мужественными. Он немного напоминал моего отца. — Вам там нравилось?

— Там я научилась быть независимой, — ответила я совершенно честно.

— А ваш отец женился снова?

Мои руки сжались в кулаки.

— Его больше нет рядом со мной, — сказала я.

Это было не то, о чем он спросил, однако, похоже, сработало.

— О, я сочувствую…

— Не стоит, — быстро перебила я. — В этом нет необходимости.

Он попытался продолжить светскую беседу, но на все вопросы я отвечала односложно, только «да» или «нет», как вела себя с Корнелиусом, когда впервые с ним встретилась. Я ошиблась, согласившись на эту прогулку, твердила я себе. Чем скорее я сбегу, тем лучше.

— Послушайте, пожалуйста. — Он положил ладонь на мое плечо. Я отступила на шаг. Он прикусил губу. На секунду он стал похож на маленького ребенка. — Я не хотел совать нос не в свое дело. Я спросил только потому, что моя собственная мать умерла, когда мне было одиннадцать, и мой отец снова женился. Мачеха ревновала к его прошлому, и я покинул дом сразу, как только смог.

Я его недооценила. А я ведь всегда ненавидела, когда люди недооценивали меня, верно? Я тут же почувствовала угрызения совести.

— Простите, — сказала я.

Он пожал плечами.

— Такова жизнь. Но это отчасти сбило меня с пути. Вынудило принять несколько неверных решений.

Его откровенность — вопреки тому, что мы едва знали друг друга, — заставила меня остаться. Я не понимала, должна чувствовать себя польщенной или шокированной. В конце концов, он был преподавателем, а я всего лишь первокурсницей.

К тому времени мы уже дошли до его желтого спортивного автомобиля с открытым верхом.

— Хотите я вас подброшу?

— Нет, спасибо.

— Как знаете. — Я видела, что он обиделся. Мне хотелось объяснить, что я не думала его таким образом отшить, но тогда я выглядела бы полной идиоткой. — Ну что же, значит, увидимся на следующем семинаре.

Я все еще чувствовала себя потрясенной, когда ехала домой. Отчасти это было связано с газетным заголовком о той несчастной семье. Но причиной моего страха — или возбуждения? — была и прогулка с Роджером. Я никак не могла понять, нравится мне его общество или нет. И из-за этого чувствовала себя не в своей тарелке.

После того как вылезла из автобуса у кампуса, я направилась на кафедру английской литературы и оставила в почтовом ящике Роджера записку, в которой объясняла, что хочу выбрать другой предмет. Викторианский период больше не мое, казалось мне после всего этого. Вместо него я решила заняться литературой раннего двадцатого века, которую преподавал коллега Роджера.

Когда я вернулась в общежитие, соседка по комнате заваривала чай в нашем маленьком кухонном уголке в прихожей.

— А ты темная лошадка! — воскликнула она.

Мое сердце бешено заколотилось. Она узнала, что я сделала! Каким-то образом правда просочилась наружу. Мне придется бросить универ. Вот и вся цена обещаниям Корнелиуса и Джулии о «новой жизни».

— Девочка из комнаты напротив видела тебя в городе с красавчиком-лектором, Роджером Холлсом. Ты с ним встречаешься?

Нахлынуло облегчение, хотя и потребовалось время, чтобы успокоиться.

— Нет, никоим образом, — твердо ответила я. — Мы лишь случайно столкнулись в кафе.

— То есть это точно не было свидание?

— А ты почему интересуешься?

— Просто желаю тебе добра, вот и все. Я слышала, что он женат.

Я сделала вид, что меня это не волнует, и ответила небрежным тоном:

— Он же мой преподаватель. Я на него не запала.

— Ну ладно. — Судя по голосу, она мне не поверила. — Но говорят, он тот еще ловелас. Просто будь осторожна.

Роджер женат? В глубине души я чувствовала разочарование, причину которого не могла себе объяснить. Но это не означало, что он обманщик. Возможно, в городе он просто пытался проявить дружелюбие. Его общество, несмотря на мои первоначальные сомнения, являлось приятной заменой обычному одиночеству.

Я начала жалеть о решении бросить его лекции. Кроме того, даже если соседка по комнате права — все в порядке. Я никогда не заведу романтических отношений с женатым мужчиной, только платонические.

— Ты опять гулять? — поинтересовалась соседка.

Накинув пальто, я молча захлопнула за собой дверь. Если бежать достаточно быстро, то можно успеть до того, как Роджер проверит свой ящик.

Записка все еще лежала там. Сунув ее в карман, я развернулась и налетела прямо на Роджера. Его синий джемпер под твидовым пиджаком был теплым на ощупь. И пах табаком.

— Простите, — сказал он.

— Ничего, это я виновата, — пробормотала я.

— Вы что-то хотели? Кафедра вот-вот закроется.

— Я… ну, вообще-то, я надеялась увидеть вас.

Я почувствовала, что краснею.

— Ну и как, увидели?

— Да! Я… я немного затрудняюсь с темой викторианского взгляда на женскую эмансипацию. Хотела включить ее в сочинение по Джорджу Элиоту. Собиралась сказать вам об этом сегодня днем, но… ну, я забыла. Я не смогла достать книги, которые вы рекомендовали — в библиотеке они все на руках.

Он достал из кармана ключ от кабинета.

— Если хотите, я могу одолжить вам свои личные. Заходите!

«Говорят, он тот еще ловелас. Будь осторожна».

— Да я и тут подожду, — сказала я, оставаясь снаружи. — Вообще-то, я спешу. Мой парень готовит ужин.

— Я и не знал, что он у вас есть. Вы о нем раньше не упоминали.

Почему я никак не научусь лгать? Впрочем, не его дело.

— Ну, он что-то типа моего парня.

Роджер усмехнулся.

— А, знакомая история! — Он сунул книги мне в руки. — Вот они. — Его голос звучал искусственно бодро. — Можете оставить их у себя до следующего семинара.

Я брела обратно в общежитие по шелестящим осенним листьям, чувствуя еще бо́льшую растерянность, чем прежде. Всего несколько минут назад я говорила себе, что ни за что не поведусь на женатого мужчину. Однако неожиданная встреча с ним лицом к лицу что-то разбередила. Почему Роджер Холлс производил на меня такое впечатление? Может, потому, что имел схожие проблемы? Или потому, что был первым человеком за много лет, проявившим ко мне неподдельный интерес?

Глава 36

Джо

Водитель сказал правду. До Тинтагеля мы едем чертовски долго. Когда я выхожу, вокруг полно туристических автобусов и толпы народа. С одной стороны, это хорошо, потому что можно спрятаться среди людей. Я в очередной раз оглядываюсь через плечо. Никто меня не преследует. По крайней мере, в пределах видимости.

Скоро наступит вечер. Мой желудок, такой сытый раньше, теперь урчит, а мышцы затекли от долгого сидения в автобусе. Я прохожу мимо пекарни. От запаха слюнки текут. Я покупаю пирожок с сыром и луком, стараясь не светить оставшимися деньгами из конверта.

Становится холоднее. Я не хочу тратить драгоценную наличность на постель и завтрак, но это лучше, чем ютиться под мокрым забором. И тут меня словно бьет током. Я осознаю, что забыла в автобусе пакеты с туалетной бумагой и душистым мылом.

Я со злостью пинаю стену. Проходящий мимо мужчина бросает на меня испуганный взгляд.

— Я не опасна! — выкрикиваю я.

Мне хочется плакать, но я держусь и брожу туда-сюда по главной улице и переулкам, отходящим от нее. На всех отелях типа «Постель и завтрак» таблички: «Свободных мест нет».

Похоже, снова придется спать в суровых условиях. Может, удастся найти сарай или что-то подобное. Я следую по указателю «Замок Тинтагель», спускаясь по крутой тропе. Затем у меня перехватывает дыхание. Прямо подо мной — огромная пропасть с утесами и морем внизу.

Я знаю это место. Или мне так только кажется? Я опираюсь об ограду впереди. Камень врезается в ладони. Кружится голова. На коже выступает пот. Я сейчас хлопнусь в обморок.

— Соберись, тряпка! — яростно говорю я себе, отворачиваясь от моря.

И вижу его. Маленький желтый цветок, растущий среди сорной травы на обочине тропинки. Я опускаюсь на колени в грязь и глажу его. Крошечные лепестки похожи на бархат.

Теперь мне лучше. Дыхание немного выравнивается. Я заставляю себя подняться и идти дальше, но снова и снова оглядываюсь через плечо — сама не знаю зачем.

Тропинка все не кончается, а море по-прежнему справа от меня. Я иду по пешеходному указателю, затем по другому. Поднимаюсь все выше. Я не смотрю вниз, чтобы от страха снова не закружилась голова.

Небо уже стало красно-розовым, как закат в фильмах. Сейчас я поднимаюсь по лестнице. Я задыхаюсь, потому что ступени очень крутые. И бросаю быстрый взгляд на море. Оно еще ниже, чем раньше. Я заставляю себя отвести глаза и продолжаю идти. Становится легче. Тропа здесь ровнее. И вдруг я ощущаю мурашки на коже. Впереди на корточках сидит человек! У него что-то в руке…

Вокруг больше ни души. Беги, говорю я себе. Но он поднимает взгляд и видит меня.

— Здрасте. — Его тон не слишком светский, но и не грубый. На лице щетина, а кожа коричневая, словно он много времени проводит под открытым небом. — Прекрасный вечер, не правда ли?

Если я рвану прочь — успеет ли он меня схватить?

— Не обращайте на меня внимания, — продолжает он. — Просто наслаждайтесь видами.

И тут я понимаю, что в руке у него кусок красного мела. Я медленно подхожу поближе. Он сидит на корточках над самым прекрасным рисунком, который я когда-либо видела. Там и море внизу, и мост, и крутая тропинка, ведущая вверх по утесу. Цвета по-настоящему классные. Синие, розовые, желтые. Блин, как круто! Он рисует на плитках мостовой.

— Нравится? — спрашивает он.

— Это потрясающе! — Не в силах удержаться, я сажусь на корточки рядом с ним. — А если пойдет дождь?

Он пожимает плечами:

— Ну, тогда все смоет.

— Столько труда впустую!

— Не волнуйтесь. Я еще нарисую. Хорошая экономия на покупке холста. Люди щедры на пожертвования, так что с мелом проблем нет.

Рядом с ним стоит пластиковая коробка с монетами. Так вот почему он такой разговорчивый! Он хочет от меня денег. Я с усилием поднимаюсь на ноги, думая о конверте, который мне дала американка. Этот парень не получит оттуда ни пенни.

— Простите, — говорю я. — Мне нечего вам дать.

— Это не имеет значения. Я просто рад, что вам нравится моя работа.

— Я всегда хотела рисовать, — неожиданно для себя говорю я. Это звучит глупо от кого-то вроде меня, я знаю. Но это правда.

Он быстро набрасывает гротескные контуры цветка и протягивает мне кусок желтого мела:

— Прошу вас.

Чувствуя себя полной дурой, я нажимаю на мел слишком сильно. Он ломается пополам.

— Немного мягче, — говорит мужчина. — Вот так.

Он водит моей рукой. Обычно я ненавижу, когда меня трогают, но почему-то от прикосновения его обнаженной кожи по моей растекается приятный жар.

— Вот, правильно. Теперь сами.

На этот раз у меня получается не сломать мелок. Он смотрит одобрительно:

— Красивый цветок.

— Это вон тот, который в кустах, — хрипло говорю я.

— О да. Дрок. Выживет где угодно. Любая непогода ему нипочем.

Затем он встает и отряхивается, возвышаясь надо мной. Этот парень высокий, оказывается!

— А ты бродяга, верно?

Его вопрос выводит меня из себя. Откуда он знает? Я надела чистую одежду и вымыла голову в отеле. А, вон в чем дело. Мои пальцы выглядывают из кроссовок. Картон — неважная замена подошвам.

— С чего ты так решил? — спрашиваю я.

— Мне знаком такой взгляд, — говорит он. — Я ведь тоже не сижу на месте.

— У меня скоро будет свое жилье, — быстро откликаюсь я. Если я стану повторять это достаточно часто, то, возможно, и сама поверю.

— Конечно. Просто требуется время, не так ли? — Он аккуратно складывает мелки в коробку, как будто каждый из них — нечто драгоценное, и вскидывает рюкзак на плечи. — Тогда пошли.

13.35. 17 августа 1984 года

Майкл скачет на месте и тянет меня за руку:

— А мы можем пойти в сад? Я взял с собой теннисный мяч! Смотрите!

Он прятал его в кармане. Это один из моих. Наверно, стащил его из моей комнаты.

Это несправедливо. Я просто хочу побыть наедине с Питером и рассказать ему все о своей ужасной мачехе.

— Отличная идея! — Питер берет Майкла за другую руку.

Что он такое говорит? Я думала — он раздражен, как и я, что придется нянчиться с Майклом.

— Я состою в школьной команде по крикету, — продолжает Питер. — Все в порядке, сэр?

Этот последний вопрос — да так вежливо! — адресован уже моему отцу, который только что вошел в дом, припарковав автомобиль. Он выглядит рассеянно, словно высматривает Шейлу в толпе нарядно одетых, оживленно болтающих, звенящих бокалами гостей. А вот и она! Стоит с каким-то мужчиной с противоположной стороны комнаты и притворно смеется. Отец тоже ее замечает.

— Да, — говорит он нам через плечо. — Только оставайтесь за домом и держитесь подальше от машин — они до сих пор подъезжают, поняли?

— Пойдем, — шепчет мне Питер. — Если мы выйдем на улицу с твоим братом, то сможем найти какое-никакое уединение.

Глава 37

Элли

Несмотря на то что решила остаться в учебной подгруппе Роджера, от него я стала держаться на расстоянии. Тем не менее чувствовала некоторое пугающее влечение. Словно во мне жили одновременно две личности: первая чувствовала себя особенной, когда он хвалил мои «проницательные сочинения», а вторая желала его оттолкнуть из-за слухов, что он женат.

Однако я заметила, что он не носит обручального кольца.

Бо́льшую часть первого года я неустанно трудилась над учебой. Моя соседка по комнате отчаялась меня куда-то вытащить.

— Почему бы тебе не пойти на бал в студенческий клуб? — спросила она как-то. — Ты могла бы найти себе парня, — добавила она, явно надеясь сделать это сама.

— Мне не нравятся такие развлечения, — пробормотала я.

— Ты там никогда не была — откуда знать, пока не попробуешь? Пойдем. Там будет весело! Давай я хотя бы научу тебя подводить глаза. Ты не узнаешь свое лицо!

Так и вышло. Но когда в зеркале отразилась новая взрослая я, мне показалось, что там мелькнула моя мачеха, которая всегда носила обильный макияж.

«Какое ты имеешь право, — почти услышала я ее голос, — прихорашиваться после того, что со мной сделала?»

— Как это смыть? — спросила я, все больше паникуя.

— Да не волнуйся ты так! На, протри глаза вот этим. — Соседка покачала головой: — Ох и странная ты, Элли.

А то я без нее не знала.

И все же в тот вечер я не смогла удержаться, чтобы не постоять у входа в клуб, слушая музыку, от которой дрожал пол, пока все танцевали внутри. Если бы все сложилось по-другому — я бы могла стать одной из них. Свободной, счастливой и умеющей веселиться.

Я осталась в Рединге после окончания летнего семестра. Разве у меня был выбор? Из Хайбриджа меня выпустили без официальной поддержки. У меня не было родных, к которым я могла бы отправиться. В общежитии имелось некоторое количество комнат для иностранных студентов, которые не ездили домой. Я была единственной англичанкой среди них. Всех остальных ждали семьи. Хорошо, что по крайней мере деньги не являлись проблемой. Начиная с моего восемнадцатого дня рождения, я каждый месяц получала выплату из трастового фонда, созданного для меня дедушкой, — гораздо больше, чем мне требовалось.

Вскоре мне даже понравилось находиться в универе, когда вокруг почти никого не было. В коридорах царила тишина, в столовой мальчики-первокурсники не обзывались и не кидались друг в друга булочками. Парки были прекрасны, я любила сидеть там на скамейке под чудесной магнолией и читать. В то лето я прорабатывала творчество Герберта Эрнеста Бейтса [13]. Я предпочитала его книги о семействе Ларкин его же более серьезным романам, поскольку в них он писал о семье, в которой все любили друг друга.

Однажды в августе, когда было особенно тепло, я отважилась надеть сарафан. Обычно я предпочитала прикрывать руки из-за шрамов. Но было слишком жарко, чтобы париться в рукавах.

— А вы до сих пор здесь? — послышался голос.

Мне не нужно было поднимать голову, чтобы узнать, кто это.

— Да, — сказала я.

Я ожидала, что Роджер спросит, почему я не поехала домой, но он не спросил. Словно уважал мою потребность в приватности. Мне это понравилось.

— Я тоже решил остаться.

Тут я все же подняла глаза. В руках он держал коричневый конверт.

— Мое свидетельство о безоговорочном расторжении, — произнес он, поглаживая конверт так, словно тот был драгоценным. — Я долго ждал, и вот оно у меня.

— О расторжении чего? — спросила я.

Казалось, он удивился, что я не поняла.

— Брака. Юридический документ, подтверждающий, что он окончательно завершен.

Раньше я никогда не встречала разведенных людей, еще одна примета того времени. Я была ошарашена и взволнована одновременно. Выходит, теперь он свободен…

— Вам грустно? — спросила я.

Годы, проведенные в Хайбридже, научили меня, что иногда прямые вопросы — самое лучшее; хотя и не всегда разумно давать прямые ответы.

— И да и нет. Мы были слишком молоды, когда встретились, но возможно, нам обоим стоило бы прикладывать больше усилий к семейной жизни. Странно осознавать, что теперь я холост. — Он будто сам с собой разговаривал.

— В этом есть свои прелести, — неожиданно сказала я.

— Правда? — Он пристально посмотрел на меня сверху вниз. — Знаете, что мне в вас нравится, Элли? Вы не такая, как все.

— Это комплимент или как? — спросила я, памятуя до сих пор задевающее меня высказывание соседки перед балом.

— Комплимент, конечно.

Мое сердце исполнилось признательности. В Хайбридже мы все знали, что мы — другие. В этом таился наш самый большой страх. Каждый из нас оказался там по ужасной причине. Сможем ли мы в дальнейшем жить нормальной жизнью? Я была единственной из нас, кто поступил в университет. Но я уже начинала задумываться, что делать потом. Вдруг какой-нибудь потенциальный работодатель, скажем, отыщет обо мне информацию в газетных архивах и выяснит, что я натворила, — пусть я и сменила фамилию?

— Я собирался сегодня прокатиться на велосипеде до Соннинга, — произнес Роджер, прерывая мои размышления. — Не желаете ли поехать со мной? Там по-настоящему красивые места у реки и отличный паб.

Многие студенты ездили на велосипедах, но не я. Слишком большая ответственность — вот почему я поклялась не садиться за руль. Вдруг я кого-нибудь покалечу?

— Я много лет не каталась на велосипеде, — сообщила я.

— Не волнуйтесь. Этому нельзя разучиться. — Тут он взглянул на шрамы на моих руках, но ничего не сказал.

От смущения я почти нагрубила:

— А вам что, больше некого пригласить?

— Есть, но я хочу поехать с вами. Вы сделаете мне одолжение. — Он взглянул на конверт в своей руке. — Мне необходимо проветрить голову после провала в роли семьянина.

— Это не провал, — быстро возразила я. — Просто смотрите на это как на начало новой жизни.

— А знаете что? Вы, пожалуй, правы.

Права? Если бы он только знал. Долгие годы я мечтала покинуть Хайбридж со всеми его правилами и предписаниями, чтобы стать свободной. Но теперь я одна в этом новом мире, вольна делать что хочу, и мне страшно снова совершить ужасную ошибку. Что, если прямо сейчас я делаю очередную? И речь не только о согласии сесть на велосипед…

Но Роджер не солгал. Вспомнить навыки езды оказалось легче, чем я думала. Я так сосредоточилась на равновесии и дороге, что не успевала волноваться, как бы кого не сбить. Тем не менее, когда мы без происшествий добрались до Соннинга, я испытала облегчение.

— Какая здесь все же красота, — заметил он, указывая на змеящуюся реку, когда мы сидели в саду за пабом. Он взял себе пинту правильного эля. Я, как обычно, пила лимонад.

— Ага, — кивнула я, заставляя себя смотреть на воду. Она такая непредсказуемая. Как и дороги. Как и самолеты. Никак не предугадать, когда произойдет катастрофа.

Позже, когда мы возвращались к велосипедам, я почти наступила на трещину в асфальте. Чтобы избежать ее, я шарахнулась в сторону и пошатнулась. Роджер поддержал меня под руку.

— Спасибо. — Я почувствовала, как густо краснею, и наклонилась, чтобы снять велосипедный замок. Когда я разогнулась, его лицо оказалось слишком близко к моему. Я мгновенно поняла, что он хочет меня поцеловать.

— Нет, — сказала я, так быстро отступив назад, что снова едва не упала. — Извините.

Он растерянно наморщил лоб.

— Вы имеете в виду, что не готовы сейчас, или что не захотите этого никогда?

— Не знаю. — Мое лицо горело. Красное. Смущенное. Разве я могла сказать ему правду?

— Я дам вам время подумать. — Он взял меня за руку.

Я кивнула.

— Хорошо. Спасибо вам.

Я уселась на велосипед.

— Можно я поеду за вами? — спросила я. — Я все еще немного нервничаю.

— Элли, — сказал Роджер мягко, — когда я рядом, вы не должны нервничать. Я здесь ради вас.

Меня захлестнула волна благодарности. Единственный другой человек, который когда либо говорил мне что-то подобное, — мой отец. В прежние времена, еще до Шейлы.

Но что же Роджер нашел во мне? Много позже я поняла, что его подстегнуло сопротивление. Роджер привык, что женщины сами падают к его ногам.

Я была первой, кто бросил ему вызов. Когда он сказал, что не хочет меня потерять, то имел в виду, что не хочет потерпеть неудачу.

Глава 38

Джо

Его зовут Стив. По крайней мере, так он представился. Он уличный художник, то есть рисует на тротуарах и других поверхностях, на которые «ложится» его пастель. У него аляповатые сандалеты с открытым носком — очевидно, он так долго бродяжничает, что больше не чувствует холода, — и длинные светло-каштановые кудри до плеч. Они ему идут, хотя такая прическа смотрелась бы странно на любом другом мужчине среднего возраста (я думаю, он помладше меня, но ненамного).

Раньше он был бухгалтером. Он сообщает это, пока ведет меня по мосту, который я видела раньше. Правду ли он говорит?

— Как же ты оказался на улице, если работал бухгалтером?

— Мне так лучше, — отвечает он просто. Затем перепрыгивает через ступеньку и протягивает руку. — Давай помогу.

Его прикосновение кажется теплым. Естественным. Затем я встряхиваюсь. Не будь такой идиоткой.

— Сюда. — Он спускается по последнему склону. Уже так темно, что я почти ничего не вижу. Песок забивается между пальцев ног.

— Не волнуйся. Место, куда я тебя веду, — выше уровня прилива. — В его голосе слышно волнение. — Не терпится тебе показать. Вот здесь.

Мы у входа в пещеру. Она простирается перед нами, как черный тоннель. Что?!

— Я туда не пойду.

— Просто иди за мной. Пожалуйста.

Не знаю почему — но я не могу ослушаться. Много лет назад я видела по телевизору гипнотизера, который ввел девушку в транс. Я сейчас испытываю то же самое. Стены пещеры смыкаются вокруг меня. Я царапаю голову о что-то свисающее сверху и вскрикиваю.

— Что это?

— Все нормально, — откликается Стив. — Просто сталактиты. Легко запомнить — сталактит всегда висит. А сталагмиты — это те, что растут из земли вверх.

Такого странного чувака я еще не встречала.

Он останавливается.

— Закрой глаза, — говорит он, прикрывая мне их ладонью. Теперь я понимаю, что он хочет меня убить. Я сама виновата, что согласилась сюда прийти. О чем я только думала, черт побери?

— Открывай! — командует он, словно фокусник.

Я почти ничего не вижу. Горло сжимается от страха.

— Постой, — слышен голос Стива. — У меня где-то есть фонарик. — Он шумно роется в рюкзаке. — Ага, вот он. Теперь ты сможешь все разглядеть получше.

По бокам каменные полки. На одной — спальный мешок. Есть еще одеяло и газовая горелка.

Рядом — несколько консервных банок и бутыли с водой.

— Ты меня долго собираешься тут держать? — всхлипываю я.

— Держать? — Его голос мягок. — Ты не пленница, Джо.

Он сказал мне имя, а я назвала свое. Теперь жалею об этом.

— Ну, мне так показалось.

— Если хочешь, я отведу тебя обратно в город, — говорит он. Похоже, он обижен. — Но предупреждаю, там непросто. Здесь нет кризисного центра, и даже если у тебя есть деньги — люди из гостиниц нас не пускают. Они думают, что мы напустим блох в их постели.

Я колеблюсь. Он это видит.

— Или, — продолжает он, — можешь остаться здесь со мной, а я приготовлю бобовое карри вон на той горелке. Ты любишь перец чили?

Какое это имеет значение, черт возьми? Вдруг он набросится на меня, как Пол в Бристоле?

— Можешь взять мой спальный мешок, — говорит Стив, словно читая мои мысли. — У меня есть одеяло. Ляжем в разных концах пещеры, если тебя это беспокоит. — Он касается моей руки. — Ну правда, Джо. Тебе не о чем волноваться. Я не такой человек.

— Так какой же ты и почему на самом деле бросил бухгалтерию? — выпаливаю я. — Проворовался?

Стив чиркает спичкой, чтобы зажечь горелку, и затем отвечает:

— Разумеется, нет! — Он выглядит задумчивым. — Это довольно долгая история. В школе я хотел стать художником, но родители посчитали, что я должен найти нормальную работу. Так что я учился на бухгалтера. Несколько лет. Работал в центре Лондона.

— Разве у тебя не было семьи? Я имею в виду жену, детей?

— Мне бы очень хотелось. Я даже был помолвлен с одной. Но в последний момент она передумала. Сказала, что я скучный.

Его голос звучит так, словно кто-то только что ударил его в живот. Бедняга.

— И вот однажды, в обеденный перерыв, я увидел, что перед Национальной галереей на коленях стоит человек и рисует на асфальте мелками. Я остановился рядом, потрясенный изображенной панорамой Лондона. Он сказал, что бездомный. Я дал ему несколько монет. Каждый день после этого я останавливался поговорить с ним и купить ему горячий напиток и бутерброд. Однажды он протянул мне желтый мелок. «Хотите попробовать? — сказал он. — Раскрасьте солнце».

Я тоже опустился на четвереньки — прямо в офисном костюме — и сделал это. Я ощутил свободу, которую никогда раньше не испытывал. Отправился прямиком в офис и написал заявление об увольнении. Когда я рассказал родителям, они решили, что я чокнулся. Но теперь, по крайней мере, никто не сможет сказать, что я скучный.

Он издает сухой смешок — из тех, что звучат невесело.

— Сначала я сказал себе, что беру творческий отпуск, чтобы прогуляться вдоль всего Юго-Западного побережья. Но когда закончил, мне не хотелось домой. Так что я просто развернулся и пошел обратно в Корнуолл. С тех пор прошло пятнадцать лет. Мне скоро полтинник стукнет.

— А чем ты платишь за еду? — интересуюсь я, наблюдая, как он вываливает две банки в кастрюлю и начинает помешивать.

Он отвечает с интонацией «кто бы спрашивал»:

— Меня мое искусство всегда прокормит. Родители постоянно рвутся помочь, но я обхожусь. Я выбрал свой путь и сам за себя в ответе. Время от времени звоню им; им теперь почти восемьдесят. Иногда возвращаюсь в Кембридж, чтобы их навестить. Мой отец — он тоже был бухгалтером — сказал однажды, что, будь у него шары покрепче, сделал бы то же, что и я. А мать расстраивается, что у меня ни жены, ни детей.

Я сажусь там, где Стив расстелил одеяло.

— Поди, туго пришлось на улицах, после теплого-то офиса?

— Конечно. Как-то один парень в подворотне хотел перерезать мне глотку за то, что я случайно занял его место. Но я его отговорил.

— И что ты ему сказал?

— Я сказал, оно не стоит того, чтобы провести остаток жизни в тюрьме. Я понял, что если разговаривать с людьми, то они не так страшны, как кажутся. И уличное искусство помогает. Люди всегда останавливаются поболтать о картинах и спросить, зачем я это делаю. А у меня одно правило. Всегда говорить правду.

Он что, с приветом? Человек человеку волк. Это всем известно.

Стив в последний раз перемешивает блюдо и раскладывает бобы по мискам.

— Вот. Налетай.

Я начинаю есть прямо пальцами. Ого, вкусно!

— Прости. Забыл дать тебе это.

Он протягивает мне пластиковую ложку и сам принимается за еду.

— А что насчет тебя? — спрашивает он. — Как ты оказалась на улице?

Я стараюсь помнить о хороших манерах и проглатываю то, что у меня во рту, прежде чем ответить.

— Я совершала ошибки касательно мужчин и выпивки, — коротко говорю я. Мне неловко, что я не рассказываю так подробно, как он, но ему необязательно знать все. — Вообще-то, сейчас я не пью, — быстро добавляю я. — Просто пытаюсь осесть где-то в спокойном месте. Найти жилье, работу.

Стив смотрит на меня задумчиво и на секунду напоминает мне кого-то из прежних, лучших времен. А может, это просто мое воображение.

13.37. 17 августа 1984 года

По пути в сад официантка предлагает нам бокалы с шампанским. Я никогда раньше не пила спиртного.

— Возьми, что ты? — уговаривает Питер.

Отец всегда говорил, что я не должна пробовать алкоголь, пока мне не исполнится шестнадцать, но сейчас они с Шейлой затерялись в толпе гостей. Мне хочется выглядеть взрослой перед Питером.

Оно прохладное на вкус. Шипучее. Одну из самых популярных девочек интерната исключили за то, что она тайком пронесла в общежитие начатую бутылку джина. Видимо, он «ударил ей в голову», что бы это ни означало. Я жду, когда то же самое случится со мной, но не чувствую ничего особенного.

— Можно мне тоже глотнуть? — спрашивает Майкл.

— Ни в коем случае! — говорю я. — Хочешь добавить мне неприятностей с твоей матерью?

Питер бросает на меня понимающий взгляд. Я немного рассказывала ему о Шейле в нашей переписке.

— Все так же, да?

Я киваю, не желая больше ничего говорить в присутствии брата — на случай, если он потом доложит. «Элли говорит, что ты заноза в заднице», — ляпнул он Шейле во время последних каникул. Затем это дошло до отца, и я на неделю лишилась половины карманных денег. Ирония ситуации заключалась в том, что я обычно не использовала подобные выражения вне общежития — оно случайно выскользнуло в один досадный момент, а брат оказался рядом, но он это запомнил!

Теперь Майкл, рассерженный, что я не поделилась с ним напитком, через большое французское окно убежал на лужайку. Мы с Питером идем бок о бок через огромный сад, чтобы его найти. Левая рука Питера ласкает мою. Все мое тело охватывает восхитительный трепет. Он делает это нарочно? Откровенно и дерзко я глажу его руку в ответ.

Глава 39

Элли

Студентам вроде меня, на первом курсе жившим с соседями, на втором предоставили прекрасные просторные отдельные комнаты. Мне нравилось уединение. Моя бывшая соседка стала слишком любопытной. Однажды она попросила одолжить ей тампон. Я сказала, что никогда ими не пользуюсь. Она закатила глаза.

— Ну, прокладку, значит!

— Прости, — резко ответила я. — У меня не бывает месячных.

— Что-что?

Мне следовало держать рот на замке. Но правда заключалась в том, что после происшествия с Майклом они прекратились и больше не возвращались.

Я пожала плечами:

— Вот такая штука.

— Но… как же ты собираешься однажды завести детей?

— Я не хочу иметь детей.

— Почему?

— Дети — слишком большая ответственность.

Соседка бросила на меня странный взгляд.

— А ты и вправду не такая, как все, да?

Наверно, она права. Я не вписывалась в студенческие компании. Они были такие счастливые. Такие беззаботные. Все они, похоже, сидели на таблетках и имели связи на одну ночь. Они вели себя глупо, не осознавая возможных последствий. Один приятель моей соседки как-то на спор спустился по стене из окна башни.

— Идиот, — сказала я ему в глаза. — Ты мог убиться или упасть на кого-нибудь.

Соседка перестала занимать мне место за ужином. Мне не нравилось, как они все шепчутся обо мне. Может, поэтому я и приняла следующее приглашение Роджера на велосипедную прогулку. И последующее тоже. Вскоре это стало регулярным событием по выходным.

Я полюбила чувство свободы от езды по прекрасным просторам Беркшира, с их лесами и тропами, мимо буковых деревьев, под серебристыми березовыми ветвями, шумящими над головой. Иногда мы обедали в пабе и серьезно обсуждали прочитанные романы. Я проходила стадию увлечения творчеством Джейсона Патрика Данливи [14] и была буквально одержима его романом «Человек с огоньком». Поначалу я уклонялась от расспросов о своей семье. Когда Роджер настоял, я изложила урезанную версию (не упоминая ни Майкла, ни Хайбридж), закончив правдой о том, что в мире нет никого, к кому я могу обратиться.

— Очень сочувствую, — сказал он. — Ну, теперь ты не одна.

На мгновение мне показалось, что он собирается меня обнять. Но он этого не сделал. Я испытала одновременно облегчение и разочарование.

Роджер тоже не много рассказывал о своей прошлой жизни, хотя у меня сложилось впечатление, что, когда он рос, с деньгами в его семье было туго. Он также упомянул, что первым из своих родных поступил в университет.

Зимой мы ходили на прогулки. Однажды, когда я поскользнулась на ледяном склоне, он поймал меня за руку. В этот раз от его прикосновения я ощутила тепло и безопасность.

— Можешь не убирать руку, если хочешь, — сказала я.

— Уверена?

Я молча кивнула. Дальше этого он не зашел. Я была благодарна.

Роджер также познакомил меня с творчеством Леонарда Коэна, чьи душевные песни нравились мне больше группы «Carpenters». Я сидела на полу квартиры Роджера, опираясь головой на его бедро. Но всякий раз, когда он порывался обнять меня, я отодвигалась.

— Прости, — сказала я. Мне вдруг вспомнился Питер в саду Дэниелсов. — Я еще не готова.

Он выглядел скорее удивленным, чем раздосадованным. В благодарность я старалась делать то, что, по моему мнению, могло ему понравиться. Я купила кулинарную книгу Маргарет Паттен и приготовила по ней свой первый стейк и пирог с почками. К сожалению, я забыла, что начинку нужно отварить, прежде чем добавлять в тесто. Но Роджер все равно съел и не умер.

Шли месяцы. Приближалась сессия. На третьем году обучения я вдруг запаниковала. Я знала, что хорошо потрудилась. Проштудировала кучу литературы. Но что, если я гляну на экзаменационный билет и ничего не смогу ответить?

— Такого не случится, — уверял Роджер.

Однако страх продолжал расти. Корнелиус предупреждал меня о таком. «Твои действия перед инцидентом с Майклом помимо всего прочего привили тебе чувство, что ты неудачница. Мы много работали, чтобы помочь тебе осознать — это не так. Но ты можешь обнаружить, что эти эмоции возвращаются, когда ты сталкиваешься с крупным испытанием», — сказал он мне незадолго до того, как я покинула Хайбридж.

Он был прав. Я еле смогла войти в экзаменационную аудиторию. Когда я посмотрела на перевернутый билет, мне показалось, что он растворяется на глазах. Тает. Исчезает. Меня прошиб холодный пот.

— Нет! — Я с трудом поднялась на ноги, вцепившись руками в край стола, чтобы не упасть. Наблюдатели встревоженно смотрели на меня. — Я не могу! — выкрикнула я.

Все лица в помещении обернулись ко мне.

— Это та чудачка, — прошептал мальчик из моего общежития. Кто-то вывел меня наружу. Роджер стоял в коридоре. (Позже я узнала, что он только что принимал другой экзамен.)

— Я не могу! — повторила я в истерике.

— Все ты можешь.

Он обнял меня за плечи и вывел из здания.

Роджер отвел меня в медицинский центр. Там имелись «специальные помещения» для тех, кто не хочет сдавать экзамен в общем зале, сказал мне он. Я узнала несколько лиц, в том числе высокомерного и очень умного мальчика из своей семинарской группы.

Мне предоставили отдельный кабинет. Без давления экзаменационной ситуации я смогла перевести дыхание. Я безостановочно писала, пока не устала рука.

Впоследствии я чувствовала себя ужасной дурой. Но Роджер успокоил меня:

— Страх перед экзаменами — ужасная штука. Такое случается со многими.

— Я боюсь всего, — сообщила я ему.

— Я вижу, — произнес он, поглаживая мою ладонь. — Но теперь с тобой все в порядке.

К тому времени мы уже находились в его комнатах, а я была так взвинчена, что даже не помнила, как мы туда попали после экзамена. Посредине стоял современный белый кожаный диван. Мы сидели на нем. Рядом.

— Тебе нужно успокоительное, — заметил Роджер, зажигая сигарету. (Интересно, а куда делась трубка?) — Вот, попробуй это.

Я не курила. Но затянулась. Он оказался прав. Через секунду мой страх улетучился напрочь.

— Ты такая красивая, — пробормотал он.

Никто никогда не говорил мне этого раньше. Мне льстило, что такой мужчина, как Роджер, меня хочет. Мне все еще не очень нравились его прикосновения. Но было приятно, что за мной ухаживают, что мной восхищаются. А кроме того — я никогда бы не сдала экзамены, если бы он меня не спас. Я ему задолжала.

Через два месяца меня начало тошнить по утрам.

— Да ты беременна! — воскликнул Роджер, обнаружив меня склонившейся над унитазом.

— Откуда ты знаешь?

Кусочком туалетной бумаги он нежным движением стер рвоту с моих губ.

— Я вижу все признаки! — Его лицо сияло. — По-моему, у тебя и грудь стала больше. — Затем он нахмурился: — Но ты говорила, что не можешь иметь детей!

— Думала, не могу, — всхлипнула я.

Из-за того, что у меня давно не было месячных, я полагала, что не способна к зачатию. И меня это вполне устраивало. Взвалить на плечи ответственность за жизнь ребенка — это казалось для меня чересчур. Однако теперь мой худший кошмар — или один из них — становился явью. Как такое могло случиться?

— Вы, должно быть, забеременели как раз в момент, когда ваше тело решило вновь начать менструации, — сказал доктор. Я поняла по его неодобрительному лицу, что он читал мои медицинские записи. Он знал! Роджер настоял на том, чтобы пойти со мной. Вдруг доктор проговорится? По моей коже поползли мурашки ужаса.

— И что вы собираетесь делать теперь? — Лицо доктора оставалось суровым.

— Поженимся, разумеется, — твердо сказал Роджер. — Ведь так, Элли?

Глава 40

Джо

Когда на следующее утро я открываю глаза, то не сразу соображаю, где нахожусь. Затем меня осеняет. Стив. Пещера. Мне тепло благодаря серебристому термоодеялу, в которое Стив уговорил меня завернуться. «Один мой клиент купил мне два, так что есть запасное», — сказал он. Под клиентами он подразумевал людей, которые бросали ему монеты, потому что им нравились его картины.

Я спускаю ноги с пещерного выступа, отчаянно желая сходить по малой нужде.

— Ты проснулась! — слышится веселый голос. Стив склонился над горелкой и кипятит воду. — Думаю, ты не прочь воспользоваться удобствами.

— Чем?

— Туалетом. — Он машет в сторону выхода из пещеры. — Городской совет до сих пор содержит общественные уборные, несмотря на конец сезона, что очень мило с их стороны. Они вверх по лестнице. Хочешь, покажу?

— Нет, спасибо. Я найду.

На небе розовые и серые полосы. Холодный воздух наполняет мои легкие, и я хватаюсь за перила, подтягиваясь по крутым ступеням к вывеске «Дамы».

Раздевшись, я подмываю с мылом интимные места. Здесь хотя бы осталось немного в бутылке на стене — в общественных туалетах так бывает не всегда. Я вытираюсь грубыми зелеными салфетками. Потом мою голову.

Так-то лучше. Я чувствую себя почти счастливой. «Старая ты дура, — говорю я себе, насупившись. — Лишь из-за того, что в кои-то веки встретила приличного мужчину — снова ведешь себя как чертов подросток».

Я возвращаюсь в пещеру.

— С чем ты обычно пьешь чай? — спрашивает Стив. — Я добавил молока и кусок сахара для калорий.

Он протягивает мне синюю жестяную кружку. Я обхватываю ее ладонями, согревая руки. Он это замечает.

— Вот. — Он снова накидывает мне на плечи серебристое термоодеяло. — Боюсь, к завтраку особо ничего нет. Но есть яичный ролл, который мне кто-то дал вчера.

Отлично. Он все еще в обертке, по виду совсем нетронутый. Я привыкла доедать то, что выбросили недоеденным.

— А ты как же? — спрашиваю я.

— Спасибо, я не голоден.

— Не говори глупостей. — Я разламываю ролл надвое и подталкиваю к нему половину. Мы жадно поглощаем наши порции.

— Ну что же, — говорит он, поднимаясь на ноги и собирая вещи. — Пора трогаться, наверно.

Я чувствую, как разочарование сдавливает мне грудь. Конечно, теперь он пойдет своей дорогой. А чего я ожидала?

— Хочешь пойти со мной? — спрашивает он. — Ты помогала бы мне делать деньги.

На мгновение мне кажется, что он имеет в виду — я помогала бы ему воровать. Затем я понимаю, что он говорит о монетах, которые люди бросают ему за картины.

— Они же просто кидают их в твою миску, не так ли?

— Да. Но ты присматривала бы за ними — я не всегда могу это делать, когда рисую. Кроме того, неплохо иметь компанию.

Здесь должен быть подвох.

— Почему ты так добр ко мне? Что хочешь взамен?

— Ничего, Джо. — Он качает головой. — Я просто считаю, что миру необходимо стать лучше, и если я сделаю немного добра — его в нем прибавится.

Этот парень слишком хорош, чтобы быть настоящим.

13.40. 17 августа 1984 года

У меня шумит в голове, и все кажется очень смешным. Это странно. Наверно, дело в шампанском. Но кажется, Питера тоже все веселит. Точнее, его смешит все, что я говорю.

— Я не вижу, Майкла, — говорю, пытаясь быть серьезной.

— Не волнуйся, — хохочет он. — Далеко не убежит!

Затем он берет мою ладонь. По-настоящему, переплетая пальцы с моими. Его большой палец гладит мою кожу. Я едва могу дышать от счастья, но в то же время беспокоюсь о своем младшем брате.

— Я люблю твои письма, — говорит Питер. Он подносит к губам мою ладонь. На этот раз никаких сомнений быть не может. — Знаешь, я очень часто думаю о тебе.

— Правда? — откликаюсь я. Но не могу сосредоточиться. Где же Майкл?

И тут я замечаю его. Красное пятно мелькает в гамаке, натянутом между деревьями. Медленно раскачиваясь из стороны в сторону.

Я расслабляюсь. Это ненадолго займет брата.

— Я тоже много о тебе думаю, — смущенно отвечаю я.

— Давай найдем место поукромнее, — предлагает Питер.

Глава 41

Элли

Только после того, как мы прожили в браке больше года, я поняла, отчего Роджер так хотел жениться на мне. Дело было не в ребенке. И даже не в деньгах — хотя он был явно приятно поражен, когда вскоре после его предложения руки и сердца я рассказала о трастовом фонде. Нет. Он надеялся вылепить из меня женщину, которую хотел видеть рядом с собой.

Несмотря на все обаяние и привлекательность, Роджер был глубоко неуверенным в себе человеком. Он уже рассказывал, что брак его родителей распался, потому что отец завел несколько романов на стороне. Психолог сказал бы, что это объясняет неспособность моего мужа хранить верность. Впрочем, кажется, здесь я слишком забегаю вперед.

У меня имелись собственные причины выйти за него замуж — помимо беременности, конечно. Современным девушкам трудно понять, насколько по-другому все было тогда. Только начинало входить в норму, что партнеры могут жить вместе, не будучи женатыми. Если вы родили ребенка «вне брака» — в определенных кругах на вас смотрели свысока. И, как сказал Роджер, такой ребенок, да к тому же от студентки, плохо бы отразился на его академической карьере.

Так могло бы случиться, если бы я захотела оставить ребенка.

— Мы еще можем сделать аборт, — выпалила я.

— Что ты такое говоришь? — Роджер выглядел потрясенным. Тогда прервать беременность было не так просто, как сегодня.

Я не могла сказать ему правду.

— Я не чувствую, что готова иметь ребенка, — пробормотала я.

— Но мы же вместе станем его воспитывать, — сказал он. — Разве ты не хочешь выйти за меня замуж?

Замуж? Я считала, что такого со мной никогда не случится. Не только из-за того, что я серенькая мышка, далеко не такая хорошенькая, как девушки вокруг. Из-за Майкла. Кто захочет на мне жениться после такого? Однако, возможно, я могла бы и дальше таить этот секрет от Роджера. Вспоминая сейчас, я понимаю, что в какой-то момент он стал для меня олицетворением безопасности, как ранее Хайбридж. Хотя поначалу я и не хотела туда ехать, это учреждение — наряду с Корнелиусом — со временем стала воспринимать как замену семьи.

С университетом повторилась та же картина. Я не слишком цеплялась за него на первом курсе. И не была уверена, стоит ли заводить отношения с Роджером, когда впервые его встретила. Но привычка и к тому и к другому постепенно росла во мне до тех пор, пока не вынудила бояться все это потерять.

Вот тогда я и поняла, что принимаю предложение Роджера. Возможно, наконец-то у меня будет нормальная жизнь.

— Тебя устроит простая церемония в загсе? — спросил он.

Как по мне, чем меньше суеты, тем спокойнее.

— Да, — ответила я.

— Ты уверена, что у тебя нет родственников, которых ты хотела бы пригласить? — деликатно уточнил он.

— Никого, — подтвердила я.

Мне хотелось бы пригласить Корнелиуса, но это слишком рискованно. Роджер никогда не должен узнать, где я провела подростковые годы — и почему.

Вместо него я пригласила свою прежнюю соседку по комнате и еще двух девочек с курса, которые казались удивленными. Но я должна была привести хотя бы несколько человек, иначе это выглядело бы странно. Кроме того, я хотела доказать им, что не такая «чокнутая», как они думали.

Гостями Роджера были несколько преподавателей с женами, а также его отец, которого я никогда раньше не видела. Его мачеха была «занята». Правда заключалась в том, что они с отцом жили в пробном разъезде.

Мой новый свекор оказался невысоким сутулым человеком, настолько непохожим на своего сына и внешностью, и поведением, что я почти засомневалась — а родственники ли они вообще.

— Я слыхал, покупаете свое жилье? — спросил он, даже не пытаясь спрятать в голосе зависть и любопытство. — Хорошее дело, надо сказать.

После церемонии мы обедали в ресторане при маленьком отеле. Я не чувствовала, что только что вышла замуж. В детстве, еще до происшествия, я, как все, мечтала о сказочной свадьбе и прекрасном бальном платье, как у Золушки. Вместо этого я намеренно выбрала свободное бежевое вельветовое платье-балахон, вроде сарафана, чтобы скрыть намечающийся живот. Поверх него я надела расшитое мохнатое афганское пальто, хотя в теплую погоду оно и выглядело неуместно — еще одна попытка замаскировать фигуру. В последний момент я также приняла необдуманное решение сделать химическую завивку. Позже, взглянув в зеркало, я поняла, что она мне не идет, и от этого стеснялась еще сильнее.

— Когда же ждете малыша? — поинтересовался отец Роджера, когда мы принялись за авокадо, фаршированные креветками.

Я в ужасе вскинула взгляд.

— Тсс! — прошипела я.

Отец Роджера рассмеялся, вытирая с губ розовый соус.

— Они все знают, милая! — громко прошептал он, указывая на остальных за столом. Затем накрыл своей потной ладонью мою и крепко сжал. — Но ты не волнуйся! Вынужденный брак может быть вполне удачным, если причины уважительные. — Он подмигнул. — А они, я погляжу, уже достаточно веские!

Затем он посерьезнел.

— Только будь осторожна насчет…

Он замолчал.

— Насчет чего? — спросила я.

— Да ладно, дорогая, это я так. Ничего, — покачал он головой. Но у меня возникло ощущение, что он хотел предупредить меня о чем-то насчет Роджера. Тревожное предчувствие охватило меня.

Я не знала, что мой отныне муж подал заявление на должность в Оксфорде, пока он не получил письмо, в котором говорилось, что его приняли.

— Почему ты мне ничего не сказал? — спросила я. Мы почти приняли решение о покупке слегка хаотично построенного викторианского дома в Рединге, к которому у меня лежала душа.

Он пожал плечами.

— Наверное, сперва хотел убедиться, что добился успеха.

Я начинала понимать, что больше всего на свете мой муж боится быть отвергнутым. Мое сердце потянулось к нему.

— Ну, ты это сделал, — сказала я. — И вполне заслуженно.

Он просиял. Я все сказала правильно.

За те первые месяцы брака я хорошо выучила — правильные слова очень важны, если я хочу сделать Роджера счастливым. В тех редких случаях, когда я говорила что-то не то, — он дулся и часто задерживался допоздна без предупреждения.

Когда я спрашивала, почему он не позвонил, — Роджер отвечал, что был на рабочем совещании и не мог прерваться. Или же уверял, что звонил, а я не слышала.

— Если бы ты работала, то понимала бы, — говорил он. Однако именно он твердил, что мне не нужно искать должность, поскольку «труд жены — это воспитание детей».

Более сильная женщина могла бы ему возразить. Но я хотела сохранить мир в семье.

Тем не менее иногда я сомневалась в его решениях.

— Ты уверен, что нам необходимо покупать собственный дом, если нам предложили проживание при колледже? — спросила я прежде, чем мы подписали договор о покупке симпатичного коттеджа с соломенной крышей в деревне к северу от Оксфорда. Он был не таким просторным, как викторианский особняк в Беркшире, в который я влюбилась, но при нем рос большой сад, который, по словам Роджера, идеально подходил для детей.

Его голос стал покровительственным, как будто он лектор, а я вновь — зеленый новичок.

— Совершенно уверен. Я не желаю, чтобы в нашу частную жизнь постоянно вторгались студенты. Кроме того, это всего лишь промежуточная ступень на лестнице собственности. — Здесь его глаза потемнели, словно он вспомнил, что покупка оплачивается моими деньгами. — А что? Ты против того, чтобы мое имя значилось в документах?

Такая мысль даже не приходила мне в голову.

— Конечно нет, — быстро ответила я. — Просто я буду чувствовать себя одиноко в деревне с ребенком. Я же никого там не знаю.

Он обнял меня, притягивая к себе. Это становилось все труднее из-за моего растущего живота.

— Нам никто не нужен, кроме нас самих, — сказал он. Я почувствовала, как напряглась его плоть, и мягко отстранила мужа. Я никогда не знала, чего ждать от Роджера. Иногда он бывал любящим, иногда отчужденным.

— Не сейчас, — взмолилась я. — Ты можешь повредить ребенку.

— Ерунда! — Роджер рассмеялся, но в его голосе слышалась обида. — В книгах говорится, что заниматься сексом во время беременности совершенно нормально!

— Но я боюсь! — вырвалось у меня. — Вдруг с ним что-нибудь случится?

К своему ужасу, я почувствовала, что впадаю в истерику, подобную тем, что бывали у меня в Хайбридже.

— У большинства женщин есть мать, которая может им все это объяснить, — всхлипывала я. — А у меня никого!

— Ш-ш-ш-ш, тише, тише. — Он погладил меня по волосам. — Ты уже большая девочка. Кроме того, у тебя есть я. Все будет в порядке. Я обещаю.

Но я была в ужасе. Я не чувствовала себя способной заботиться о ребенке. Происшествие с Майклом доказало это. Вдруг он заболеет, или потеряется, или… вариантов было так много, что я ощущала себя физически больной от беспокойства.

Я испытывала и другой страх. Что, если это будет мальчик? Как постоянное напоминание о моей порочности? Как же я тогда справлюсь?

Страх все рос, и наконец стало невозможным его игнорировать. Я поймала себя на том, что тянусь за ручкой и бумагой, чтобы написать письмо единственному человеку, которого я когда-либо по-настоящему любила. И который, надеялась я, после стольких лет сможет меня простить.

Естественно, я сделала это, когда Роджера не было дома, иначе он спросил бы, кому адресовано письмо. Но, закончив и перечитав, я разорвала его на мелкие клочки. Кого я обманываю? Мне нет прощения.

Глава 42

Джо

Мы со Стивом направляемся на «одну замечательную точку» возле автобусной станции. Устраиваемся на лавочке. Стив открывает рюкзак и достает старую жестянку с надписью «Печенье из Корнуолла» на крышке. Внутри мелки всех цветов, какие только бывают. Красный, синий, зеленый, желтый…

Потом я наблюдаю, как он садится на корточки и начинает рисовать. Как по волшебству появляется замок с небольшой башенкой. Затем скалы и море. Потом пекарня (в фиолетовом цвете), которая через дорогу от нас. И паб в розовом.

— Ух ты, — произносит женщина, проходящая мимо с большой черной овчаркой, ростом ей почти до половины бедра. Я поеживаюсь — что-то в этой собаке пугает меня. Но стараюсь не подавать вида, пока женщина роется в кармане и бросает в чашу монету.

— Большое спасибо, — говорит Стив. — Я вам очень признателен.

Он говорит искренне, словно действительно так думает всякий раз, когда кто-то дает ему что-нибудь. И знаете что? Я считаю, что это правда. Но он не забывает и о работе. За утро чаша наполняется.

— Там нужно держать достаточно монет, чтобы люди видели, что другие подали, и чувствовали, что тоже должны, — учит меня Стив. — Но и не оставлять слишком много, потому что тогда они решат, что деньги тебе не нужны.

— Я никогда не видела, чтобы другой нищий получал столько денег! — восхищенно говорю я ему.

— Это потому, что я не нищий, — поясняет Стив, отводя взгляд. До меня слишком поздно доходит, что я его обидела. — Я художник. Доставляю людям удовольствие. А еще я их кое-чему учу.

Это правда. Каждые несколько минут кто-то останавливается, чтобы спросить Стива, долго ли он этим занимается, всегда ли рисовал и как добивается таких реалистичных очертаний. Всякий раз он терпеливо рассказывает им свою историю, как раньше был бухгалтером, а потом бросил все это. Иногда я вижу зависть, мелькающую на их лицах. Они слушают его целую вечность, будто не хотят уходить. У него такой дружелюбный, бархатный голос, который притягивает всех. Включая меня.

— Хотела бы я уметь рисовать, как ты, — говорю я.

— Хочешь попробовать еще раз?

Его рука накрывает мою, направляя желтый мелок по привокзальному асфальту. Любому другому я сказала бы отвалить, но Стив не похож на мужчин, которых я знала.

— Это солнце, освещающее замок. Видишь?

Рисунок напоминает детский. Он пробуждает во мне одновременно счастливое и грустное чувство.

— Теперь, если ты нарисуешь вот здесь вытянутый прямоугольник с треугольником наверху, а затем закрасишь мелом слева вот так, получится башня. Да, вот так! Мне кажется, у тебя талант.

— Да ладно, — фыркаю я. — Ты шутишь.

— Я бы ничего не сказал, если бы это не было правдой, Джо.

Он слишком милый. Инстинкт говорит, что я должна оставить его и идти дальше одна. Но я не могу. Словно невидимая нить связала меня с ним.

После полудня мы прерываемся для «передышки». Стив заставляет меня взять часть денег из плошки.

— Купи приличные кроссовки, — настаивает он. — Ну же! Ты это заслужила.

Я чувствую себя виноватой, поскольку могла бы воспользоваться деньгами американцев. Но почему-то не хочу говорить ему, что они у меня есть. Наверно, от смущения — скорее всего, он решит, что мне не следовало их брать.

Я покупаю кроссовки. Они розовые с фиолетовыми шнурками. В них я даже ощущаю себя по-другому. Моложе. Готовой к приключениям.

Не успеваю я оглянуться, как солнце клонится к закату. Женщина из пекарни приносит два теплых пирожка.

— Остатки, — говорит она, обращаясь только к Стиву.

Затем смотрит на меня, как на мусор.

— А я вас видела на днях, верно? Вы покупали у меня пирожок. Выходит, теперь вы вместе?

«Не твое собачье дело», — хочется мне сказать.

— Она учится ремеслу, — говорит Стив. — Джо прекрасно справляется.

Меня не часто хвалят.

— Ну и как вам живется в этой пещере? — спрашивает она.

— У нас все в порядке.

У нас. От этих слов меня бросает в дрожь, пока я вгрызаюсь в пирожок. С сыром и луком. Мне кажется, что я в жизни не ела ничего вкуснее.

Женщина из пекарни бросает на меня еще один неприязненный взгляд.

— Холодает, — говорит она, по-прежнему игнорируя меня. — Вы же не захотите оставаться в этой пещере слишком долго. И я уже говорила, что вам надо быть осторожней. Море может затопить. — Она покачивает головой. — В прошлом году мы потеряли одного человека. Местного. Поди, тоже думал, что все ему нипочем.

Я вспоминаю погибшую пару и Тима, укравшего их телефоны. Даже Стив теперь выглядит менее уверенным. Возможно, он не такой закаленный бродяга, каким хочет казаться.

— У меня есть свободная комната, если хотите, — продолжает женщина. — Сын недавно уехал в универ, ну и… добро пожаловать переночевать.

Снова она обращается только к нему. Не ко мне.

— Это очень любезно с вашей стороны, — говорит Стив. Он проглатывает то, что у него во рту, прежде чем снова заговорить — так же вежливо. — Но я не могу бросить подругу кантоваться здесь одной.

«Не будь дураком, — хочется мне сказать. — Мы только что познакомились». Но я молчу. Что, черт возьми, со мной происходит? Меньше всего мне нужен очередной мужчина, который испортит мою жизнь.

— Полагаю, она может пойти с вами.

Стив смотрит на меня:

— Пойдем?

— Ну, ладно, — говорю я утробным голосом.

Мы поднимаемся по узкой винтовой лестнице в задней части лавки. Я согласилась бы поспать даже на ступеньке.

Женщина распахивает дверь. Тут двуспальная кровать, комод и добротный шкаф. На стене висит плакат с подростками, играющими на гитарах, и хорошенькой девушкой, кричащей в микрофон. Название группы — «Медовый восторг» — написано внизу. Наверно, сын повесил.

— Вон там душ, — поясняет женщина, указывая на дверь в дальнем конце комнаты. — Кран немного туговат, но работает.

Стив разводит руки в благодарном жесте:

— Чем я могу отплатить вам за добро?

«Ты что, тупой? — хочу я крикнуть. — Она хочет тебя, вот чем!»

— Может, поможете мне с небольшим ремонтом, — говорит она. — С тех пор как не стало мужа, мне трудновато самой справляться.

Держу пари, что так оно и есть.

— С удовольствием, — откликается Стив.

— Ну, тогда я вас оставляю, выспитесь как следует. — Она пронзает меня взглядом, как кинжалом. — А вы постарайтесь не напевать слишком громко, ладно? Звукоизоляция не очень хорошая.

Она захлопывает за собой дверь.

— Эта женщина о тебе мечтает, — говорю я.

Он смеется, словно я сказала что-то смешное:

— Нет, что ты!

— Мечтает!

— Она просто хорошая. Я тебе уже говорил, Джо. Если ты даришь радость людям и добр с ними, то они ласковы с тобой. Кстати, не принимай близко к сердцу ее замечание насчет твоего мурлыканья. Мне оно, наоборот, нравится.

По большей части я даже не осознаю, когда так делаю, поэтому молчу, дабы не выглядеть еще более глупо.

Затем он смотрит на кровать.

— Ты ложись сюда. Я буду спать на полу.

— Это несправедливо. На пол лягу я.

— Мы можем, — задумчиво произносит он, — оба спать на кровати, положив между нами подушки.

Я пожимаю плечами, пытаясь сделать вид, что мне все равно.

— Хорошо.

В ту ночь я ворочаюсь с боку на бок, прислушиваясь к дыханию Стива. В который раз вспоминаю, когда в последний раз спала с мужчиной. Я пытаюсь выбросить эту мысль из головы, но она постоянно возвращается.

Просыпаюсь от крика. Потом осознаю, что кричала я.

— Ш-ш-ш-ш. — Стив склоняется надо мной в темноте. — Все в порядке. Тебе приснился кошмар.

— Что я говорила?

— Ты звала на помощь.

Я замираю от страха. Что еще я могла сболтнуть? Но я молчу, не сопротивляясь, когда он убирает подушки и баюкает меня, как ребенка.

— Спи дальше, — шепчет он. — Теперь с тобой все в порядке.

Утром он все еще рядом. Я смотрю на его лицо. Солнечный свет льется в окно. Вы можете лучше составить мнение о ком-то, рассмотрев его спящим. У него длинные ресницы. Он выглядит так, будто ничто на свете не способно его встревожить.

Нежность пробуждается во мне. «Кого ты обманываешь?» — спрашиваю я себя.

Ни один мужчина в здравом уме никогда меня не захочет.

13.45. 17 августа 1984 года

Мы теперь на небольшом участке в той стороне сада, где растет великое множество оранжевых и розовых роз.

— Такие красивые, — говорю я, вспоминая, с какой заботой мама выращивала свои.

— Но не так прекрасны, как ты.

Никто раньше не говорил мне такое.

Питер привлекает меня к себе. Мое сердце колотится. Он обнимает меня. От него приятно пахнет — чем-то вроде мыла. Его лицо почти вплотную к моему. Он что, хочет… Да! Он собирается меня поцеловать!

— Элли? — раздается голос у меня за спиной. — Питер? Что вы делаете?

Майкл стоит рядом с нами, вытаращив глаза от испуга и непонимания.

— Да вот, помогал твоей сестре вытащить из глаза мошку, — отвечает Питер, спокойный как удав.

Я ошеломлена его ложью, но отчасти впечатлена. Стараюсь не хихикнуть.

— Вы здесь для того, чтобы играть со мной, — заявляет Майкл.

— Мы хотели, — говорит Питер, — но ты убежал.

— Я забрался в тот гамак, а потом вывалился! — Глаза Майкла наполняются слезами. — Смотрите, у меня синяк!

У него действительно большая синяя отметина, но ссадин нет.

— Скоро пройдет, — говорю я.

Питер кивает.

— Я постоянно в синяках, потому что занимаюсь спортом. Такова уж наша доля мужская!

Майкл смотрит на него с благоговением.

— Можешь показать мне, как ты бросаешь? — спрашивает братишка, вручая Питеру мяч.

— Конечно! — Питер сильно замахивается и швыряет мяч высоко в воздух. Тот улетает от розовых кустов на огромную лужайку Дэниелсов.

— Скорее, — говорит Питер. — Беги найди его!

Майкл тут же выбегает из розового сада. И с глаз долой.

Глава 43

Элли

Схватки начались на месяц раньше срока. Их спровоцировал телефонный разговор. Дождавшись, пока Роджер благополучно покинет дом, я позвонила Корнелиусу в Хайбридж, чтобы сообщить новости о своем замужестве и беременности. Думаю, я хотела доказать ему, что стала «нормальнее». Но это оказалось ошибкой.

— Ты рассказала мужу историю своей жизни? — спросил Корнелиус. — Если нет, то я настоятельно рекомендую это сделать. В браке не должно быть секретов.

Я чувствовала его неодобрительный тон, как будто он стоял прямо передо мной и говорил мне это в лицо. Я поспешно свернула разговор.

Но было слишком поздно. Вопросы Корнелиуса вонзились мне прямо в сердце, расшевелив там все страхи. У акушерки будут мои медицинские записи. Вдруг она что-нибудь скажет в присутствии Роджера?

Струйка воды потекла по ноге. Через несколько секунд я почувствовала приступ боли, живот как будто свело судорогой. Затем еще раз.

Я доковыляла до телефона.

— Извините, — ответила секретарша с кафедры Роджера. — Он должен был сегодня вести занятие, но отменил. Я не знаю, где он сейчас.

Приступы боли повторялись все чаще. Так неправильно! Они должны быть редкими поначалу, согласно уверениям дамы с вечерних дородовых курсов, которые мы с Роджером посещали по вторникам. Кажется, что-то пошло не так. Я нуждалась в помощи.

Шатаясь, я добралась до входной двери и увидела пожилую соседку, Джин, пропалывающую сад. По крайней мере, тогда она казалась мне пожилой, хотя вряд ли успела разменять седьмой десяток. Мы были шапочно знакомы, но не более того. Роджер предпочитал, чтобы мы «держались особняком».

Но теперь на колебания не было времени.

— Кажется, я рожаю! — крикнула я. — На месяц раньше срока!

Она тут же бросила совок и оказалась рядом со мной.

— Давайте доставим вас в больницу, — сказала она. — Нет смысла ждать «Скорую».

Джин везла меня в своем маленьком синем «Форде Фиеста» по петляющей дороге от Форест-Хилл в направлении Рэдклиффа.

— У вас есть мать, чтобы я могла ей позвонить? — спросила она.

Я отрицательно покачала головой. Ах, если бы…

— Может, кто-то еще?

— Только муж. Я уже оставила ему сообщение. — Я вскрикнула, когда очередной приступ боли сдавил тело мучительными тисками.

— Уверена, он скоро приедет.

Я едва помню, как добралась до больницы, и не могу восстановить точный порядок событий. Отчетливо всплывает, как я лежала навзничь на кровати, Джин держала меня за руку, а акушерка запрещала тужиться.

— Но я не могу! — кричала я. Мое тело жило будто само по себе, я не могла контролировать его.

Преподавательница с дородовых курсов особо подчеркивала важность «рождения без уколов». Вместо этого мы должны дышать и «отвлекать мысли», перечисляя в уме все детские вещи, которые приготовили. Но я отказалась покупать колыбельки и коляски, сказав Роджеру, что впереди еще много времени. А правда заключалась в том, что это считалось несчастливой приметой. Я не хотела сглазить.

— Дайте что-нибудь от боли, — кое-как выдавила я.

— Слишком поздно для эпидуральной анестезии, дорогая. Но мы можем дать вам воздушно-газовую смесь.

Мне на лицо надели маску. На мгновение показалось, что я задыхаюсь. Затем я начала расслабляться. Я видела что-то в полудреме, совсем как бывает перед сном. Пляж. Песок. Ребенок, бегущий вдоль кромки воды. Он хочет войти в море. Волны накрывают его с головой. Я его больше не вижу.

— Нет! — закричала я. — Назад!

— Теперь можете тужиться, — сказала акушерка. — Вот так. Молодец. Хорошая девочка.

— Спасите его! — кричала я. — Он сейчас утонет!

— Все в порядке, Элли. — Голос медсестры звучал спокойно и уверенно, однако мне казалось, что она притворяется. — Газовая смесь вызывает у вас галлюцинации.

Мальчик уже выходил из воды. Но его лицо было белым. Я знала, что он мертв. Он пристально смотрел на меня, словно спрашивал: «Как ты могла?»

— Прости, прости! — рыдала я.

И тут я почувствовала на лбу ладонь Роджера.

— Это мне надо извиняться, дорогая. Я только что прослушал твое сообщение. Но все в порядке. Я здесь.

Мой муж наконец приехал?

— А где Джин? — выдохнула я.

— Уже ушла.

— Ей что, стало плохо?

— Конечно нет. Просто сосредоточься на ребенке. Еще одно усилие…

— Если позволите, мистер Холлс, я бы предпочла, чтобы вы предоставили руководство мне. Хорошенько тужьтесь еще раз, Элли, и тогда…

Я ощутила, как что-то с хлюпом выскользнуло из меня. Так быстро, что я даже не осознала боли — совсем не так, как при предыдущей схватке.

— Это девочка! — воскликнул Роджер. — У нас дочь!

Слава богу, не мальчик. Однако в комнате стояла тишина.

— Сестра? — спросил мой муж странным голосом, которого я никогда раньше не слышала. — Почему ребенок не плачет?

Но я знала почему. Потому что такие люди, как я, заслуживают наказания.

Глава 44

Джо

Стив просыпается. Я делаю вид, что не подсматривала за ним, но понимаю — его не проведешь.

— Тебе снились кошмары, — говорит он, быстро смещаясь на свою сторону кровати. — Не хочу, чтобы ты решила, что я этим воспользовался. Просто ты так кричала…

— Да, знаю. Я помню.

У него очень озабоченное лицо.

— И часто они у тебя бывают?

Я вспоминаю, как постоянно не давала спать Тиму и шайке Пола своей болтовней и бредом.

— Нет, — отвечаю я, скрестив пальцы, чтобы он не задавал лишних вопросов.

— Мне тоже снятся сны, — задумчиво произносит Стив. — Обычно про пересадки с поезда на поезд. Однажды я прочитал в соннике, что это знак, что вскоре что-то произойдет. А иногда я вижу ребенка. Это означает новый проект. — Он смеется. — Это действительно забавно, учитывая, что у меня никогда не было детей. А у тебя?

Я решительно трясу головой:

— В моих снах детей нет.

— Но ты когда-нибудь их хотела? Наяву, я имею в виду.

Воздух будто застревает у меня в груди.

— Я и о себе-то с трудом могу позаботиться, — пытаюсь я обратить все в шутку.

— Наверно, ты права. Но знай — я иногда задумываюсь, не упустил ли чего в жизни.

Стив резко поворачивается и вскакивает с кровати. На нем штаны от спортивного костюма, которые он натянул вчера вечером после душа. Его грудь покрыта курчавыми каштановыми волосами. Это должно быть странно — ночевать в одной комнате с парнем, которого я толком не знаю. Но мне спокойно.

Он отдергивает занавески и открывает окно. На улице прохладно, но славно. Листья на деревьях золотые, красные и коричневые. На стенах пляшут солнечные блики. Слышен крик чайки.

— Красиво, правда? — тихо спрашивает Стив.

Я выбираюсь из постели. Что-то заставляет меня подойти к нему. Мы стоим рядом и смотрим в окно. Жар его тела словно обжигает меня, хотя на самом деле мы не соприкасаемся.

— Надо идти, — говорит он, отходя к рюкзаку, чтобы собрать вещи. — Нам пора приниматься за работу.

Я уже снова успела замерзнуть.

— А сейчас не слишком рано?

Когда у тебя нет часов, быстро учишься определять время без них. Я думаю, сейчас около шести утра, возможно, половина седьмого.

— Нет. В самый раз. Туристы встают пораньше, чтобы всюду успеть. А местные уже поднялись и идут за утренним молоком и хлебом.

— И они не настолько заняты, чтобы останавливаться и смотреть?

— Немного погоди, и сама увидишь! — Он берет меня за руку. Внезапно его лицо расплывается в широкой улыбке. — Пойдем.

Я спускаюсь вслед за ним по лестнице, но хозяйка пекарни уже наготове.

— Я подумала, что вам это пригодится, — говорит она, вкладывая ему в руку белый бумажный пакет. — Это круассан. Еще теплый.

Я чувствую его запах отсюда.

— Простите, — холодно говорит она мне. — Остальное для моих постоянных покупателей.

Корова.

Стив делит круассан со мной, пока мы идем по главной улице. Он говорит, что есть место, которое он хочет занять, прежде чем туда придет кто-то другой.

— Так, значит, здесь есть и другие уличные художники?

— Один или два. Но они мне не ровня.

Он не хвастается. Скорее констатирует факт.

— Тут еще есть торговец «Большой проблемой», — добавляет он. — Славный малый.

Я едва не говорю ему, что когда-то сама продавала эти журналы, но вовремя осекаюсь. Чем меньше он обо мне знает — тем лучше.

День, возможно, и ясный, но морозный, черт побери!

— Хитрость в том, чтобы руки постоянно двигались, — говорит Стив, присаживаясь на корточки. Он вручает мне кусок розового мела. — Затени вон тот угол тротуарной плитки, можешь?

— Что, все сама?

— Ты прекрасно справишься.

Рисунок Стива начинается с нескольких линий, которые ничего не значат. Затем они превращаются в ряд коттеджей с остроконечными слуховыми оконцами в крышах. Дальше появляется церковный шпиль, а потом паб.

— Круто, приятель, — раздается над нами голос. — Как ты это делаешь?

Это молодой человек с гитарой, висящей на плече. Я делаю Стиву знак: «Не возись с ним — видно же, что нищеброд». Но Стив подробно отвечает на расспросы юноши и рассказывает ему, как начинал. Затем парень тоже рассказывает о своей жизни и сообщает, что он участник группы из Штатов, которая здесь на гастролях. Уходя, молодой человек кладет на землю двадцатифунтовую бумажку.

— Охренеть, — говорю я.

— Я сам обалдел, — глаза Стива сияют. — Какая удивительная встреча, правда? Человек проделал сюда такой путь из места под названием Чаттануга на Дальнем Юге. Я бы с удовольствием там когда-нибудь побывал.

Мне не хочется ему говорить, что мое замечание относилось к двадцатке.

Затем какая-то мать заставляет малыша бросить нам фунтовую монету.

— Умница мой! — Она хлопает в ладоши, словно сын проделал нечто необычайно ловкое.

Еще кто-то покупает нам по стаканчику кофе. Толстый старикан стоит и разглагольствует о «живописи» целую вечность, но ничего нам не дает.

— Так нечестно, — сетую я.

— Я не против. — Стив откидывается на пятки, изучая пропорции нового ряда коттеджей в голубых и желтых тонах. — Пока я общаюсь — руки отдыхают. — Он протягивает мне фиолетовый мелок: — Хочешь теперь заняться морем?

Я провожу волнистую линию. Мел ломается пополам. Что я наделала? Машинально я вскрикиваю:

— Прости! Прости! — и отшатываюсь, прикрывая лицо рукой.

— С тобой все в порядке? — потрясенно спрашивает Стив. — Тебя кто-то бил, Джо?

Я не знаю, что ему сказать, поэтому просто смотрю на сломанный мел в своих руках.

— Не хочешь рассказать об этом?

Я качаю головой.

— Сочувствую. Жизнь бывает очень жестока. — Он подает мне новый кусок мела. — Но теперь у тебя все хорошо.

13.47. 17 августа 1984 года

— Пойдем, — говорит Питер, взяв меня за руку. У него хриплый голос. — Я видел дровяной сарай, когда мы только приехали. Давай туда!

Но прежде чем мы успеваем сделать хоть шаг, Майкл врывается обратно в розовый сад.

— Ты бросаешь реально круто! — сообщает он.

— Спасибо, — мрачно откликается Питер. Он ловит мяч, который Майкл неуклюже кидает ему. — Посмотрим, сможешь ли ты найти теперь.

Он снова швыряет мяч в небо.

Майкл опять бежит за ним.

— Встретимся в дровяном сарае! — кричу я ему вслед.

— Зачем ты ему сказала, куда мы идем? — выпаливает Питер.

— Я подумала, что это его немного задержит, — говорю я. — А мы можем пойти в другое место.

— Хорошая идея, — кивает Питер, оглядываясь по сторонам.

Меня охватывают угрызения совести, но тут же гоню их прочь. Я постоянно нянчусь с Майклом. Я заслужила немного отдыха.

Глава 45

Элли

— Почему наш ребенок не дышит? — снова закричал муж.

Кто-то ответил, но я не расслышала фразу. Я лежала на кровати, оцепенев от шока, и чувствовала, как вокруг суетятся люди. В воздухе висела напряженная атмосфера чрезвычайной ситуации.

А потом это случилось.

Тонкий крик, такой пронзительный, что я огляделась в поисках залетевшей в помещение птицы. Затем еще один, чуть сильнее. И еще.

— С ребенком все нормально? — воскликнул муж. — Прошу, объясните нам кто-нибудь, что происходит!

— Мы очистили ее дыхательные пути от слизи, — успокаивающе произнесла акушерка. — Теперь она в порядке.

Она вложила в мои руки маленькое скользкое тельце. Сморщенное личико таращилось на меня, открыв рот, явно рассерженное, что его вытащили из моего чрева в такой непредсказуемый, ненадежный мир снаружи. Я тоже не просила тебя рождаться, подумала я. Но взглянула в глаза дочери и ощутила неожиданный толчок внутри, сопровождаемый вспышкой узнавания.

— Она очень похожа на тебя, — выдохнул Роджер, поглаживая ее щечку своим коротким и толстым указательным пальцем. Он уже успокоился и держался совершенно иначе.

— Нет, — начала было я. — Она немного похожа на…

Но не смогла даже про себя произнести это имя.

Я глубоко вдохнула и попыталась собраться с мыслями.

— …на тебя, — закончила я. — У нее твой нос.

Муж нежно обнял меня и прижал к себе вместе с ребенком на моих руках.

— Я так люблю тебя, дорогая. Теперь мы настоящая семья!

Когда я вспоминаю это теперь, то не понимаю, как мы со всем справлялись, особенно в нашей сельской местности. Сегодня молодым матерям оказывают гораздо больше поддержки. У них есть курсы начинающего родителя, куда можно ходить; детские сады, куда можно определить ребенка и вернуться на работу; есть группы в «Ватсапе» и в «Фейсбуке», куда можно обратиться за советом.

Эми росла болезненным слабогрудым ребенком, склонным к соплям и простуде. Она перенесла круп, пугая меня резким кашлем, напоминающим собачий лай. Я постоянно была начеку. Каждый звук, который она издавала, отдавался эхом в моей голове, заставляя сердце вздрагивать.

— Просто вскипятите чайник и посидите на кухне над паром, — советовал приходящий врач. Но это не всегда срабатывало. Даже когда дочь была здорова, ответственность казалась непосильной.

— Я не гожусь для присмотра за тобой, — часто шептала я Эми, когда мы оставались одни. Ее голубые глаза смотрели на меня — теперь она умела фокусировать взгляд, — будто соглашаясь.

Впрочем, Роджер был гораздо увереннее в себе, хотя и не имел никакого опыта обращения с детьми.

— Тебе нужно просто почитать это, — сказал он как-то, протягивая мне очередную книгу по уходу за детьми, которые постоянно покупал. Он постучал пальцем по обложке, на которой были изображены сияющие мать, отец и ребенок. — Здесь все есть. Как руководство по эксплуатации автомобиля. Обязательно ознакомься.

В тот же момент, как по команде, Эми закричала у меня на руках.

— Дай ее мне! — сказал Роджер, смягчая голос. С великим удовольствием я передала дочь ему. Он прижал малышку к груди. Она тут же перестала плакать.

— Вот видишь! — торжествующе воскликнул Роджер. — Дети любят чувствовать себя в безопасности. Они перенимают беспокойство, исходящее от матери. Просто расслабься, Элли!

Но я не могла. Как не могла сказать ему почему.

Роджер, казалось, гордился, что ему лучше удавалось успокаивать Эми, чем мне. От этого я чувствовала себя еще неуверенней, и когда он бывал на работе, честно признавала, что не справляюсь. Однажды, когда он находился в университете, Эми стошнило так, что рвота долетела почти до стены напротив. В панике я побежала к соседке.

— Детей часто рвет, особенно если их перекормить, — успокаивающе сказала Джин, забрав у меня Эми, прижимая ее к плечу и нежно похлопывая по спине. — Но сейчас она выглядит вполне довольной. Оставь ее в покое на пару часов, а потом снова попробуй дать грудь. Она сама даст знать, когда проголодается.

— Как?

— Криком.

— Но она и так постоянно кричит!

Джин коротко приобняла меня.

— Все кажется очень сложным, когда ты молодая мама, но ты быстро научишься. Мы все совершаем ошибки.

Разве я и без того не совершила их достаточно?

Для меня стало большим подспорьем, когда после этого случая Джин стала приходить ко мне регулярно, тем более что Роджер постоянно был на работе. Он продолжал занятия и на Пасху, и во время летних каникул, часто помогая иностранным студентам или дипломникам. Он проводил все больше времени вне дома, и я знала, что это не просто мое воображение. Но вскоре я поняла, что мне все равно. Когда он возвращался, его интересовала только дочь, от которой он был без ума. Я чувствовала, что он наслаждается своим умением обращаться с ней лучше меня. И ему не понравилось, когда я сказала, что у Джин тоже хорошо получается ее успокаивать.

— Эта женщина опять приходила? — спрашивал он, когда возвращался и видел в раковине две кофейные кружки.

— Я благодарна ей за компанию, — отвечала я.

— Только не подпускай ее слишком близко. Я не хочу, чтобы любопытная соседка совала нос в наши дела.

Муж постоянно осуждал мою новую подругу, словно ревновал к ней. Однажды в выходные, когда Эми было около трех месяцев, я набралась смелости ему возразить.

— Она не любопытная, а кроме того, мне больше не с кем поговорить. В деревне нет женщин с детьми возраста Эми, кроме меня. Я не вожу машину, а автобусы ходят нерегулярно. И в любом случае тебя никогда нет дома.

— Это потому, что я стараюсь прокормить семью! — В гневе Роджер повысил голос и разбудил Эми, дремлющую в своей кроватке.

— Ну вот, полюбуйся, что ты наделал!

Даже когда я кричала на него в ответ, то понимала, что мы оба раздражены от недостатка сна и — что касается меня — от страха. Вдруг я сделаю что-то не так? Вдруг я ее случайно уроню? Что, если она перестанет дышать?

— Я просто боюсь, — призналась я, заливаясь слезами. — Иметь ребенка — это такая ответственность. Прости.

Он мгновенно обнял меня, поглаживая по спине.

— Я знаю, — утешал он. — Я понимаю.

Он закрыл мне рот поцелуем. Стал тискать мои груди, набухшие от молока. Затем его руки спустились ниже.

Я мягко оттолкнула его:

— Не сейчас, Роджер. Еще только обед.

— Какая разница? — пробормотал он, подталкивая меня к дивану.

— Эми…

— Она опять заснула.

Паника нарастала во мне. Когда я была беременной, мне удавалось — за редким исключением — сдерживать Роджера, говоря ему, что от секса может случиться выкидыш или что мне физически неудобно им заниматься. Но теперь я только что прошла плановый осмотр, и доктор сообщил мне с широкой улыбкой на лице, что «совершенно допустимо возобновить супружеские отношения уже сейчас».

Правда заключалась в том, что я не хотела его. Я была слишком измотанной из-за Эми.

Но Роджер не унимался:

— Я хочу тебя.

Его голос был низким. Хриплым. Он стаскивал с меня трусики.

— Прошу, не надо! — взмолилась я. — Я еще не готова.

— Да ладно, Элли! Уже много времени прошло!

Позже, лежа в постели, я утешала себя мыслью, что такому человеку, как Роджер, необходимо удовлетворять потребности. Я в долгу перед ним после всего, что он для меня сделал.

Несколько недель после этого Роджер вел себя со мной гораздо добрее. Он даже сказал Джин, что ей не нужно «поспешно убегать», когда вернулся домой пораньше и обнаружил нас за чаем и Эми, сидящую на коленях моей подруги. Его появление застало меня врасплох. Я так замоталась за день, что не успела спрятать очередное письмо, которое начала писать утром и, не закончив, оставила на столе. К счастью, мне удалось незаметно взять его, пока Роджер вел с Джин светскую беседу, и бросить в камин в соседней комнате. (Я хотела потратить часть своих денег на установку центрального отопления, но Роджер сказал, что лучше их во что-то инвестировать.)

Я наблюдала, как страница свернулась, и загрустила, когда ее поглотило пламя.

Глава 46

Джо

Проходят дни, затем и недели. Трудно следить за временем, когда ведешь уличную жизнь. Но, по словам Стива, сейчас ноябрь. Впервые на своей памяти я спокойна.

И чувствую смысл.

Как глупо с моей стороны.

— Повезло нам нынче с погодой, — говорит Стив однажды утром, глядя на ясное небо со своего обычного места на тротуаре.

— Должно быть, чувствуешь себя дерьмово, когда дождь смывает твою работу, — откликаюсь я, плотнее заворачиваясь в теперь уже грязную бирюзовую флиску. Может, сегодня и сухо, но чертовски холодно.

— Взгляни на это с другой стороны, — говорит он, рисуя абрикосовый контур заката, — как на возможность начать все сначала, когда дождь кончится. — Он поднимается на ноги, рассматривая свое новое творение. — Самое замечательное в уличном искусстве, что не нужно всякий раз платить за свежий холст. Тротуар всегда под рукой. А если копы прогонят — что же, я просто уйду без всяких хлопот. Но им иногда тоже хочется поболтать о моей работе. Никогда не суди о книге по обложке. Это мой девиз.

Это потрясающий человек. Он не просто талантлив. Он видит жизнь по-другому. Он мил со всеми, но никак не безвольная тряпка. Что-то необъяснимое тянет меня к нему.

Вскоре после этого Кэсси (как хозяйка пекарни просила Стива ее называть) стучит в нашу дверь. У нее проблема, говорит она, со сточной трубой под кухонной раковиной. Не мог бы Стив подойти и взглянуть на нее?

Когда он уходит, я стираю трусики и вешаю их сушиться на радиатор. Стив купил мне на рынке ворсистую пижаму («Говорю же, ты это заработала»), так что я натягиваю ее и сразу ложусь в кровать на свою сторону. Я уже привыкла к нашей договоренности о границах.

Но иногда наши ноги соприкасаются ночью. Это вызывает желание, которого я не испытывала уже много лет.

Я начинаю засыпать, но тут слышу крики снизу, а затем топот шагов Стива по лестнице.

— Что происходит? — сонно бормочу я.

— Ты была права.

Стив садится рядом со мной. Он включил свет, и я вижу его потрясенное лицо.

— Кэсси сделала мне предложение.

Я протираю глаза.

— Конечно, черт побери, она сделала. Я тебе уже говорила. Совершенно очевидно, что она по тебе сохнет.

Он выглядит расстроенным.

— Наверное, я считал… то есть… ну, после того как меня бросила невеста, я решил, что не хочу больше никакой любви. Но теперь, ну…

— Значит, тебе нравится Кэсси? — вырывается у меня.

— Нет, — он берет меня за руки. — Ты что, не понимаешь, Джо? Мне нравишься ты.

Мне становится одновременно жарко и холодно. Мое тело будто горит.

— Я слишком стара для этого.

Он переплетает свои пальцы с моими.

— Возраст не имеет значения, хотя я не думаю, что между нами большая разница.

Если он считает, что я скажу ему дату своего рождения, то ошибается. Я не могу отделаться от мысли, что чем меньше фактов о себе ему сообщу, тем в большей безопасности буду.

— Дело в том, что я чувствую между нами некую связь. — Он смотрит прямо на меня. — И мне кажется, ты тоже ощущаешь ее.

Почему я не могу солгать, как обычно? Вместо этого я ничего не говорю.

Его руки гладят меня по спине. Каждая косточка в моем теле отзывается на ласку. Я продолжаю смотреть в его глаза, пока он медленно снимает мой топ. Я хочу этого.

Когда мы заканчиваем, я лежу на сгибе его руки.

— Ты прекрасна, Джо, — мечтательно произносит он.

Я фыркаю:

— Не глупи.

Он гладит меня по бритой голове.

— Я серьезно. Мне нравится, что ты не пытаешься быть кем-то, кроме себя.

— Раньше у меня были волосы до пояса, — бормочу я. — Но так проще.

— Тебе идет. — Стив проводит пальцем по моей скуле. — Это подчеркивает линии твоего лица.

Смутившись, я меняю тему.

— Кэсси это не понравится, — говорю я.

— Она уже знает.

Я опираюсь на локоть. Теперь моя очередь любоваться его подбородком. Щетина на ощупь грубая. Мне это нравится. У меня в голове мелькает образ гладко выбритой щеки, и я гоню его прочь.

— Что ты имеешь в виду?

— Поэтому мы и поссорились. Я сказал, что меня никто не интересует, кроме тебя.

Мне хочется прыгать от восторга.

— И тогда она сказала, что мы должны съехать завтра утром.

Я подскакиваю на кровати.

— Давай съедем сейчас. Мы можем убраться еще до утра.

— В любом случае, думаю, нам пора перебираться в Боскасл.

— А это где?

— В нескольких милях дальше по побережью, — смеется Стив. У меня такое чувство, будто мы сбежавшие любовники.

— Тогда чего же мы ждем? — Я встаю с постели, чтобы собрать вещи.

Мы садимся на автобус. Он платит. Я чувствую себя виноватой из-за того, что ему все время приходится рассчитываться за двоих. Но теперь мы спим вместе. Это совсем другое дело. Так что, когда мы усаживаемся на заднее сиденье, взявшись за руки, как пара подростков, — я рассказываю Стиву о деньгах американцев, которые сохранила до сих пор.

— Наверное, мне следовало сказать тебе раньше, — говорю я. — Но…

Я замолкаю, не желая признаваться, что приберегала их на крайний случай, а не для того, чтобы спустить на еду, которую он и так зарабатывает своим уличным искусством.

— Но что? — спрашивает он.

— Ничего.

— Ну ладно. — Он пожимает плечами, как будто это не имеет большого значения. Другой парень так просто с меня не слез бы.

— А где мы сегодня будем спать? — спрашиваю я, желая сменить тему.

— Что-нибудь подвернется. — Он весело насвистывает, глядя в окно на поля и мелькнувшую маленькую деревушку с магазином.

— С чего ты так уверен?

— Так уж устроена жизнь. Если ты что-то даешь людям, то получаешь что-то обратно. Добро творит добро.

Беспокойство снова подкрадывается ко мне. Я отворачиваюсь и сосредотачиваюсь на проносящихся мимо полях.

Боскасл — симпатичная деревня со множеством чайных магазинов и мостом. Мы устраиваемся на тротуаре подальше от берега реки. Стив начинает рисовать панораму с мостом, церковью и всем прочим. Люди останавливаются, чтобы посмотреть и спросить, как они всегда делают. Мы зарабатываем двадцать фунтов в первый же час. И тут какой-то парень принимается бродить возле нас кругами. В волосах у него бусины, а на джинсах — причудливые разрезы на коленях. Я нервничаю. Но потом вижу, что он интересуется Стивом.

— У меня тут неподалеку небольшая художественная мастерская. Вы можете выполнить такую работу на бумаге? Возможно, мне удастся ее продать.

— Спасибо, приятель. Мы пользуемся тротуаром только потому, что в данный момент путешествуем. Но мы все равно польщены, правда, Джо? — Он быстро треплет меня по плечу, как будто я такой же художник, как и он.

В тот вечер мы находим автобусную остановку, чтобы переночевать. Так теплее, когда мы вдвоем и можно прижиматься друг к другу. Когда мы просыпаемся — на земле пара бананов и две бутылки воды. Люди иногда так поступают. Как говорит Стив, хороших везде больше, чем плохих.

Я поспешила с выводами. К нам приближается женщина-коп.

— Я вынуждена попросить вас удалиться, — говорит она непререкаемым тоном, исполненная достоинства в своей униформе.

— Но почему? — Я сердито сажусь. — Мы не делаем ничего плохого…

Стив кладет руку мне на плечо.

— Конечно, офицер, — говорит он. — Мы понимаем.

Мы собираем вещи — Стив хотел купить мне рюкзак вместо пластиковых пакетов, но я не позволила ему это сделать — и идем прочь.

— Мне здесь нравилось, — говорю я.

— Мне тоже. Но мы найдем другое место. Можно с тем же успехом сесть на первый попавшийся автобус и посмотреть, куда он нас привезет.

Мимо нас проходит тот вчерашний парень в рваных джинсах, выгуливающий собаку.

— Уже уезжаете? — спрашивает он.

Стив пожимает плечами:

— Нам велели убраться отсюда.

— Вам понравился завтрак?

— Так это вы оставили нам бананы? — Стив пожимает ему руку. — Спасибо, приятель. Очень мило с вашей стороны.

Парень на секунду задумывается.

— Как вы смотрите на перспективу пожить в моей мастерской? Мне нужно уехать на месяц, и я не хочу оставлять ее пустой. Вы могли бы там работать и продавать свои картины. У меня есть все необходимые материалы. — Он смотрит на меня. — Там в задней части дома небольшая спальня, где вы с подружкой сможете ночевать, а днем управлять лавкой, если вас устраивает мое предложение.

Меня охватывает приятный трепет при слове «подружка».

— Но вы же нас не знаете, — говорит Стив.

— Я вижу ваше честное лицо, мне достаточно. Во всяком случае, я люблю помогать художникам и… ну, у меня есть брат, который живет такой же жизнью, как и вы. — Тень печали пробегает по его лицу. — Вы сделаете мне одолжение, потому что это означает, что мне не придется сворачивать бизнес.

— Если вы так ставите вопрос, — говорит Стив, — мы будем рады помочь. Верно, Джо?

Это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Скоро наступит декабрь. По всей деревне горят огни, а вокруг царит возбуждение. Люди покупают множество эскизов Стива в качестве подарков. Мы украсили магазин мишурой. Я воображаю, что все это наше. Я осмеливаюсь почувствовать себя счастливой.

— Отдохни немного, — говорит мне Стив однажды рано утром. — Погуляй по окрестностям.

Я уже целую вечность мечтаю попасть в Музей чародейства Боскасла. Что-то словно тянет меня туда. Я плачу за вход монетами, которые дал мне Стив. Но с первого же момента мне становится не по себе. Времена изменились, повторяю я себе, читая о женщинах, которых держали под водой, пока они не захлебнутся, — только за то, что они лечили людей травами.

Когда я выхожу, то сажусь на скамейку, чтобы немного подумать, прежде чем вернуться в мастерскую. Кто-то оставил тут газету. Она трепещет на ветру. Страница переворачивается. И вот тогда я это вижу. Заголовок. «Поиски до сих пор продолжаются…»

Ниже — фотография женщины и мужчины. Не старые, но и не молодые. Он крепко обнимает ее за плечи, словно хочет удержать рядом навсегда. На ее лице застыла нестественная улыбка, как будто она притворяется на камеру.

Я пытаюсь прочесть слова, но они пляшут у меня перед глазами. Меня охватывает озноб.

Я поспешно возвращаюсь, сердце гулко стучит в груди. Стив делает наброски углем.

— Это совсем не то, что мел, — говорит он, поднимая глаза и одаривая меня теплой улыбкой. — Техника другая.

Я больше не могу смотреть на его доброе лицо. Я бегу наверх, хватаю вещи и запихиваю их в пластиковые пакеты.

— Куда это ты собралась? — спрашивает он, когда я спускаюсь.

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал твердо:

— Я ухожу.

— Но почему? — Он роняет уголь.

Я не могу сказать ему правду — что у меня возникло черное тягучее чувство, которое велит мне его оставить, хотя я не знаю почему. Затем вспоминаю, как Стив рассказывал мне о своей невесте, которая бросила его, потому что он скучный; и как ему от этого было больно.

Я прикусываю губу.

— Мне очень жаль, Стив. Но я не думаю, что мы подходим друг другу. Ты… ну, ты же скучный. Мне нужно больше острых ощущений.

Он выглядит так, будто я только что вырвала его сердце.

— Но мне казалось, что нам хорошо вместе.

— Ну, а мне нет, — говорю я, проталкиваясь мимо. — И кстати, все это твое уличное искусство — дерьмо собачье.

Вот теперь я как следует затоптала дорожку назад. Мне хочется плакать. Но я стискиваю зубы и выхожу.

13.50. 17 августа 1984 года

Майкл с мячом возвращается раньше, чем мы успеваем найти другое место.

— Еще, еще! — упрашивает он.

Я вижу, что Питер уже сыт этим по горло, так же как и я.

— А мы не можем отвести его обратно к твоим отцу и мачехе? — спрашивает он, снова отправив мяч в другой конец сада.

Ситуация обостряется.

— Шейла велела мне за ним присматривать.

— Это несправедливо! Она обращается с тобой, как с Золушкой-служанкой.

— Я знаю. Но что я могу сделать?

Майкл бежит обратно к нам, такой же энергичный, как и прежде.

— Еще! — требует он. Питер вскидывает руку. Хватает мяч. Рубашка с короткими рукавами не скрывает его играющие мускулы. Я чувствую дрожь возбуждения от того, что такой красивый парень по-настоящему заинтересован такой скромной мышкой, как я.

— Ему скоро надоест, — предполагает Питер.

Я качаю головой.

— Майкл делал бы это до завтра, если бы мог.

Он стонет:

— Ладно, я брошу еще несколько раз, а потом мы отведем его в дом и скажем, что он устал. Твоим отцу и мачехе придется с этим смириться. А после этого мы сможем снова выйти в сад и немного побыть наедине.

Его рука тянется к моей.

— Я целую вечность мечтал тебя поцеловать.

— Я тоже, — шепчу я.

Он улыбается:

— Теперь уже скоро.

Глава 47

Элли

Через две недели меня вырвало. Может, из-за рыбы, которую я готовила вчера вечером? Но Роджер ел то же самое, и с ним все в порядке. На следующий день меня стошнило снова. Во рту стоял такой привкус, словно я проглотила что-то металлическое. Все это казалось очень знакомым.

— Тебе надо к врачу, — сказал Роджер, но я уже знала, каков будет вердикт. На этот раз я встретилась с молодым терапевтом, который недавно поступил в нашу больницу. Если он и читал мои записи, то не выказал неодобрения. Впрочем, возможно, он еще не успел.

— Я думала, что не смогу забеременеть, если буду кормить грудью, — сказала я.

— Боюсь, это все бабушкины сказки. Но не расстраивайтесь. Хорошо иметь двух детей-погодков. Моя жена так же рожала. А потом сможете передохнуть. — Тут он усмехнулся: — Если, конечно, у вас не наметится третий.

Эта мысль привела меня в ужас. Я едва могла справиться с ответственностью за одного, не говоря уже о двух. Протащить коляску по улице, не задев трещины в тротуаре, почти невозможно. Я превратилась в комок нервов. Ожидающий. Наблюдающий. Скоро опять что-то пойдет не так. Как всегда.

Шли месяцы, и недолгое перемирие в нашей семье подошло к концу. Мой живот становился все больше, и я говорила «прости, но я слишком устала», когда муж пытался дотронуться до меня перед сном. Усугубляло ситуацию то, что Эми плохо спала и ее пронзительные настойчивые крики раздражали Роджера.

— Мне нужно отдыхать, если я собираюсь на следующий день работать.

Поэтому иногда он ночевал в колледже, в апартаментах для преподавателей. Когда я замечала, что остаюсь по утрам без всякой помощи, чтобы поднять дочь, и что хорошо было бы иметь его рядом в такие моменты, он злился и защищался:

— Какой именно помощи ты от меня ждешь?

Однажды задремала, сидя на деревенской скамейке. Проснулась словно от толчка. С минуту я не видела, где Эми. Паника пронзила меня, как электрический разряд. Потом я сообразила, что поставила коляску сбоку, а не спереди, как обычно. Тем не менее, пока я спала, ее мог забрать кто угодно. Как могла я быть такой беспечной?

После этого я не спускала с дочери глаз. Мне даже перестало нравиться, когда Джин нянчилась с ней. Я заставляла Роджера мыть руки, прежде чем прикоснуться к Эми. Мои собственные были красными от воды и мыла. Я часами готовила детское питание, а потом выбрасывала его, если оно казалось мне недостаточно стерильным. Вместо этого я стала покупать баночное, однако вскоре снова забеспокоилась. Вдруг туда попали микробы во время производственного процесса? К своему ужасу, я поняла, что веду себя точь-в-точь как Шейла, когда Майкл был маленьким. Возможно, мне следовало умерить рвение.

— Тебе надо немного расслабиться, — говорил Роджер.

Но я не могла. Мир переполняла опасность. Что же касалось ребенка, растущего во мне, то я не сомневалась, что везение закончилось. У меня уже есть здоровый ребенок. Какое я имела право на второго?

Однажды, как раз когда я вынимала белье после двойной стирки, раздался стук в дверь. Эми закричала, требуя внимания. Я схватила ее и побежала к двери, пока маленькие кулачки дочери яростно колотили меня в грудь.

Это была Джин.

Протестующие вопли Эми становились все громче.

— Извини, сейчас не самое подходящее время. Мы можем поговорить позже?

— Кто-нибудь еще в доме есть? — спросила она, заглядывая за мою спину.

— Нет. А кто тебе нужен?

Она оставила вопрос без ответа.

— Тогда, я думаю, ты найдешь минутку, чтобы кое-что выслушать, — тихо сказала она.

Мое сердце затрепетало от ужаса. Видимо, она узнала о моем прошлом. Теперь она все расскажет Роджеру. Он может отнять у меня Эми…

— Я долго и тяжело думала об этом, — начала она. — Не знала, стоит ли тебе рассказывать, но все же решилась.

Она беспокойно переминалась с ноги на ногу.

— На прошлой неделе я ездила со своей женской группой в Чиппинг-Нортон. Я видела там Роджера. Не думаю, что он заметил меня. Но дело в том, Элли… — Ее голос дрогнул.

— Продолжай, — сказала я. Это было не то откровение, которого я ожидала.

— Он сидел в машине возле паба. И целовал молодую женщину.

Роджер возвратился домой только в девять вечера. Он опять «преподавал допоздна». Несколько часов после шокирующего известия Джин я провела на автопилоте. Нет, ответила я ей довольно резко, как будто это она виновата. Мне не нужно, чтобы ты оставалась со мной. Я сама во всем разберусь.

— Знаешь, — вздохнула Джин, — у некоторых людей получается игнорировать подобные вещи. Наше поколение часто закрывало на это глаза.

Тогда зачем она мне все рассказала? Лучше бы я ничего не знала. Неведение — это блаженство. По крайней мере, для меня.

К тому времени, когда я услышала, как Роджер поворачивает ключ в замке, я довольно долго мерила шагами первый этаж нашего коттеджа, снова и снова перебирая в голове возможные варианты. Я почти решила, что совет Джин «закрыть на это глаза» может быть лучшим выбором — но тут увидела лицо Роджера. Он даже не взглянул на меня.

Вместо приветствия прошел сразу на кухню.

— Опять никакого ужина, как я погляжу.

В обычной ситуации я бы извинилась перед ним. С тех пор как Эми стала более подвижной, я часто не успевала приготовить ужин, потому что постоянно бегала за ней.

Вдобавок вторая беременность утомляла сильнее, чем первая, — ребенок уже начал отчаянно брыкаться, — и я чувствовала, что мои силы на исходе.

Но сегодня тон мужа меня взбесил.

— Джин видела тебя, — выпалила я. — В Чиппинг-Нортоне. Ты был с женщиной!

Он замер как громом пораженный.

— Что за чертовщину ты несешь?

Облегчение пронзило меня. Выходит, Джин обозналась?

Мне стало жарко, и я почувствовала, что краснею.

— Она сказала, что вы с той женщиной целовались в машине.

— И откуда я нашел бы на это время? — Его лицо было совсем близко к моему. Искаженное от ярости. — Я работаю каждый час, который Господь дает мне, чтобы заботиться о своей семье и содержать это жилье.

Я с трудом удержалась от соблазна напомнить, что коттедж оплачивается моими деньгами.

— Пожалуйста, Роджер. — Вопреки воле мой голос звучал скорее извиняясь, чем обвиняя. — Я бы предпочла, чтобы ты просто сказал мне. У тебя что, роман на стороне?

— Нет у меня никакого романа. А если бы и был, никто бы меня за это не осудил. Моя жена ведь не интересуется сексом, правда? Считает, похоже, что я способен жить как монах!

Я попыталась обнять его, но он отмахнулся.

— Мне неуютно с женщиной, которая мне не верит. А что до нашей любопытной соседки, которая явно нуждается в проверке зрения, то я не хочу, чтобы ты с ней встречалась.

Сейчас кажется странным думать, муж может всерьез запретить жене что-то делать. Но тогда некоторые люди, такие как Роджер, все еще помнили устои своих отцов и дедов.

Я могла бы возразить, но не хотела его расстраивать. Наверно, та часть меня, которая предпочитала жить в неведении, победила. Так было легче, чем рушить брак.

Поэтому я сделала то, что приказал муж, как послушная жена. Я сказала соседке, что занята, когда та позвонила.

После нескольких подобных случаев по разочарованному лицу Джин я поняла, что до нее «дошло». Что касается Роджера, он стал приходить домой пораньше. Его вечерние занятия «приостановились». Я принуждала себя заниматься сексом, даже если это причиняло дискомфорт и являлось — с моей стороны — превозмоганием, а не наслаждением.

Через месяц родился наш сын Люк. В срок. Без осложнений.

— Сынок для папы, дочка для мамы, — сказали медсестры, когда Роджер и Эми — взволнованная, с блестящими глазами — нас навестили. — Видите, как удачно!

Удачно? Они что, шутят? Дерзкий носик Люка и его пронзительные голубые глаза вызывали у меня оторопь. Сходство с Майклом шокировало. Каждый раз, когда смотрела на сына, я видела в его лице укор. «Ты плохая мать», — казалось, говорил этот ребенок, жадно кусая потрескавшиеся соски и заставляя меня морщиться от боли.

— Вот, — сказала акушерка. — Используйте этот крем. Он поможет.

Но ничто не могло успокоить мою совесть. Все улучшения, которые принесла терапия в Хайбридже, теперь пропали.

— Грудное вскармливание полезней, — заявил Роджер, когда я сообщила, что больше не хочу кормить сына собой. — Ты же говорила, что после Эми будешь лучше стараться.

Это не вопрос «старания», хотелось сказать мне. Но я знала, что он не поймет. Вместо этого я солгала и сказала, что Люк не набирает достаточно веса и ему будет лучше на детском питании, так якобы рекомендовал приходящий врач. Но на самом деле я не думала, что мое молоко достаточно хорошо для сына. Как такое могло быть после того, что я сделала?

Так что я тратила уйму времени на кипячение и повторную стерилизацию бутылочек, опасаясь невидимых микробов.

— Я уверен, что их не нужно кипятить так часто, — говорил Роджер, явно раздраженный.

Да, но я все равно кипятила. Чувство вины и тревога заставили меня написать очередное письмо. Но на этот раз, вместо того чтобы разорвать его или сжечь, как делала раньше, я пробежала по переулку и бросила конверт в почтовый ящик. Он с глухим стуком упал на другие конверты внутри.

Только позднее я поняла, что открыла ящик Пандоры.

Глава 48

Джо

Я не могу выбросить из головы лицо Стива. Поэтому делаю единственное, на что способна. Иду и иду. С каждым шагом я отговариваю себя от него. Я шепчу себе, что у нас ничего бы не получилось. Что поступаю правильно. Что я его не заслуживаю.

И никогда не заслуживала.

Я добираюсь до края городка и прохожу через большую туристическую парковку. Мне нужно найти автобусную остановку — а может, поймать попутку — и уехать отсюда как можно дальше. Ни за что не хочу снова наткнуться на Стива. Я снова оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что за мной никто не идет.

— Проходите, дамы! — слышен голос. Это молодой человек усаживает группу женщин в серебристо-синий туристический автобус с табличкой спереди. «Рождественский шопинг-тур в Плимут»

Я пытаюсь протиснуться мимо, но его ладонь касается моего предплечья.

— Джойс, сюда. Проходите, дорогая. Вы опаздываете.

Этот человек явно принял меня за кого-то другого, однако неожиданно для себя я поднимаюсь по ступеням.

— Вы перепутали… — пытаюсь я объяснять, но автобус трогается.

Остальные женщины заняты болтовней. Никто не обращает внимания, когда я плюхаюсь задом на единственное свободное место в хвосте. В любую минуту меня могут разоблачить. Но чем дольше я здесь останусь — тем дальше уберусь от Стива.

Я закрываю глаза и притворяюсь, что сплю. Две слезинки скатываются по лицу, и я прячу их, отвернувшись к окну. Стараюсь не думать о нем. Через некоторое время усталость берет верх.

Я просыпаюсь оттого, что меня кто-то трясет.

— А вы кто?

Это женщина с острым лицом. Я понимаю, что автобус стоит. Мы на большой парковке. Снаружи я вижу вывеску: «Трактир «Ямайка».

— Кто вы? — повторяет она. — Вы не из наших.

Я сажусь вертикально, разминая ноющую спину.

— Я не виновата, — говорю я. Мой зуб пульсирует от тупой боли, появившейся, кажется, из ниоткуда. — Вон тот человек велел мне садиться в этот автобус.

Она закатывает глаза:

— Он безнадежен. Я накатаю на него жалобу, когда мы вернемся.

— Но где же Джойс? — стонет другая женщина.

Они смотрят на меня так, будто я что-то сделала с их подругой. Меня пробирает страх.

— Я ведь только что пояснила, не правда ли? Я просто сделала, что мне сказали.

Гомон усиливается. Люди с передних кресел оборачиваются, чтобы поглазеть на меня. Молодой человек пробирается к нам по проходу.

— Что тут происходит? — спрашивает он.

— Эта женщина говорит, что вы велели ей сесть. Но она не входит в нашу группу.

— Прекрасно. Только этого мне и не хватало. — Он сердито смотрит на меня: — Почему вы сразу не сказали?

— Я пыталась, но…

— Так где же тогда Джойс? — перебивает кто-то.

— Я ей позвоню! — раздается пронзительный голос.

— А с этой что? — спрашивает женщина, которая меня разбудила. Она тычет в меня блестящим красным ногтем. — Вы должны ее высадить! Это несправедливо. Она не платила за поездку, как остальные.

— Глупость какая! — фыркаю я. — Этот человек посадил меня в автобус. Вы не можете требовать с меня денег за то, что я не просила.

— Я дозвонилась до Джойс! — кричит тот же пронзительный голос. — Она сказала, что опоздала всего на десять минут, но ее не дождались!

Еще пара человек бормочет, что «поделом ей» и «будет знать, что надо приходить вовремя».

— Я проголодалась, — говорит маленькая женщина со светло-желтыми волосами, сидящая впереди меня. — Мы не можем обсудить все это за едой? В листовке обещалось, что поездка включает в себя посещение трактира «Ямайка» для обеда.

— А что насчет нее? — шипит другая.

Молодой человек отвлекся на срочный разговор по мобильнику. Ясно, что его отчитывают, потому что он беспрестанно извиняется.

— Его за это уволят, — говорит кто-то. — И тоже правильно сделают.

Мне его почти жаль.

— Вы сможете доехать с нами до Плимута, — сообщает он мне.

— Надеюсь, вы заставите ее заплатить за еду, — встревает кто-то.

— Ох, будьте милосердней, — говорит женщина с желтыми волосами. — Вы же видите, что у нее нет денег. Она может взять порцию Джойс, не так ли?

Никто не разговаривает со мной за большим столом, зарезервированным для нас. Так даже лучше. Я надвигаю берет пониже на глаза — хотя мы и в помещении — и сосредотачиваюсь на горке еды в тарелке. Боже, это вкусно, несмотря на то что зуб болит все сильнее.

Потом я выхожу в туалет. Всегда приятно сидеть на чистом сиденье. Пользоваться хорошей туалетной бумагой. Она такая мягкая. Я запихиваю рулон в один из своих пакетов. Но тут же вспоминаю о жизненных правилах Стива и вешаю его обратно.

Вместе с остальными я возвращаюсь на стоянку. Резкий ветер пронизывает насквозь. Мы проходим мимо серебристого «Вольво». Пара на передних сиденьях, похоже, ссорится. Сзади сидит маленький мальчик, прижавшись носом к стеклу, и смотрит на меня.

Я отвожу взгляд. Чем скорее я сяду обратно в автобус, тем лучше.

Съежившись на сиденье, я притворяюсь, что меня здесь нет. Это то, что я умею делать лучше всего. Пригородные трассы заканчиваются, и мы переезжаем через большой мост. Дальше начинаются улицы и дома, виден плакат «Добро пожаловать в Плимут». Потом показывается пристань для яхт и большой торговый центр. Если я смогу спрятаться от охранников перед закрытием — возможно, получится там переночевать.

Автобус движется еще минуту-другую, а затем заезжает на парковку. Двери открываются.

— Подождите, дамы, прошу, — говорит молодой человек. — Мне нужно вам объяснить, где встречаемся в конце дня.

— Куда вы пойдете? — спрашивает меня женщина с желтыми волосами.

Я пожимаю плечами:

— Куда-нибудь, где тепло и сухо, если повезет.

Она смотрит на меня с любопытством:

— У вас все хорошо?

От ее внезапного участия у меня развязывается язык.

— Не совсем. Я не знаю, где буду сегодня ночевать.

Хотя у меня и есть деньги американцев, что-то подсказывает, что нужно приберечь их на крайний случай. Если я правильно разыграю карту, то смогу получить кое-что бесплатно.

Она выглядит шокированной.

— Это ужасно. Послушайте, я сейчас пользуюсь только картой, и у меня нет наличных, — но возьмите вот это.

Она возится с застежкой на часах и протягивает их мне.

— Когда они были новые, стоили больше двухсот фунтов. Вы можете их продать и выручить какие-то деньги.

Я ошалело смотрю на нее, сбитая с толку:

— Зачем вы это делаете?

Она пожимает плечами:

— Хотите верьте, хотите нет, но я знаю, каково это, когда не везет в жизни. Я была бедной как церковная мышь, пока не вышла замуж за своего второго мужа. — Она бросает взгляд на часы. — Это он мне подарил.

— И вы не хотите оставить их себе?

Она отрицательно качает головой:

— Я с ним развелась. Честно говоря, вы окажете мне услугу, освободив от них. Я все равно хотела их кому-то отдать, чтобы избавиться от воспоминаний. А теперь идите. И удачи вам!

Мне не нужно повторять дважды.

14.00. 17 августа 1984 года

— Ты, наверное, проголодался, — говорит Питер, когда Майкл подбегает к нам, как восторженный щенок. — Может, мы отведем тебя в дом и попросим твоих родителей дать тебе поесть?

Но Майкл не хочет.

— Нет! Я хочу остаться здесь, с вами!

Теперь Питер по-настоящему раздражен. В любую минуту, пугаю я себя, он может на все плюнуть и вернуться в дом один. Вдруг он заговорит там с моей давней подружкой Кристиной, которая тоже приехала с родителями? Он может предпочесть ее мне. Я чувствую, как вся моя радость улетучивается. Что я скажу девочкам в школе, если Питер меня бросит? Вот тогда мне и приходит в голову эта идея.

— Постойте! — говорю я быстро. — А что, если нам поиграть в прятки?

Глаза Майкла загораются.

— Я люблю эту игру! — Он тычет пальцем в Питера: — Ты прячься первым!

— Хорошо! — Питер подмигивает мне. — Но мы обязательно будем прятаться все по очереди!

— Считаем до пятидесяти, да, Элли?

— Еще только одно правило, — добавляю я. — Никто не заходит в рощу. Там слишком много деревьев, легко потеряться.

Я бросаю взгляд на Питера. Кажется, он читает мои мысли. Небольшая роща на участке — идеальное место, где мы с ним могли бы спрятаться до тех пор, пока Майкл туда не сунется вопреки запрету. Питер одобрительно кивает, и дрожь возбуждения бежит по моему позвоночнику.

— Ладно! — радостно соглашается Майкл. — Начинаем, Элли! Мы считаем, а Питер уходит. — Братишка тянется к моей руке, его теплая кожа касается моей. — Один, два, три…

Глава 49

Элли

Из окна камеры я вижу небольшую горку и пару качелей — для детей, которых привозят сюда в дни посещения, чтобы они не забывали маму, папу, бабушек и дедушек, родных и друзей. Я смотрю на них с болью в сердце, вспоминая времена, когда водила своих двоих на местную детскую площадку. Я подружилась с молодой матерью, переехавшей в нашу деревню. Ее дети были почти одного возраста с Эми и Люком. Мы часто гуляли вместе и смотрели, как они играют на ржавых качелях и горках. Но вскоре она стала задавать слишком много вопросов, и я перестала с ней встречаться.

С остальными деревенскими мамами у меня не нашлось точек соприкосновения. В этой небольшой сельской общине жители, как заведено, все знали друг о друге. У всех моих новых знакомых были матери, всегда готовые посидеть с детьми и дать совет. Они казались гораздо более уверенными в себе, чем я. В попытке вписаться в местное общество я вступила в женский клуб, но побывала только на одном собрании, поскольку они проводились по вечерам, а Роджер любил видеть меня дома, возвращаясь с работы.

Когда меня пригласили на ежегодную экскурсию в Вудсток, муж выглядел очень недовольным.

— А как же дети? — спросил он.

Мне не хотелось указывать ему, что я с ними каждый день, а он часто возвращается домой поздно.

Большую часть времени я проводила в стараниях найти детям занятия, которые им бы понравились. Я надеялась заинтересовать их полевыми цветами, как мама меня. Но когда я застукала Эми за попыткой съесть одуванчик, который мы готовили для гербария, запаниковала. Они могли оказаться ядовитыми, если верить маленьким заметкам, которые мама делала в своем дневнике садовода характерным округлым почерком. Так что на этом все и закончилось. Вместо сбора растений мы ходили в долгие прогулки, когда погода была достаточно сухой, или посещали передвижную библиотеку, которая дважды в месяц останавливалась возле деревенской администрации.

Иногда мы садились на автобус до Оксфорда, чтобы посетить Эшмолеанский музей искусства и археологии. Мне очень нравилось, но детям быстро надоедало, и они начинали шалить.

Время от времени я кивала Джин через забор и мы обменивались дежурными фразами, но это все. Мне не хватало компании соседки, но я не могла позволить себе расстраивать Роджера.

Все, что требовалось, — это потерпеть, когда ночью его руки шарили по моему телу. После этого он бывал мил, если только не выпивал слишком много. Тогда он становился саркастичным и грубым.

— Ты ведь на самом деле не любишь секс, да, Элли? Да что с тобой не так?

— Ничего, — бормотала я, но он только злобно смеялся.

— Я знал, что ты наивна, когда встретил тебя, но ты никак не показывала, что фригидна.

Я вздрагивала от обиды. Возможно, если бы я объяснила, он бы понял. Но я слишком боялась признаться. Так мы и жили, ни шатко ни валко.

Вскоре муж объявил, что записался в сквош-клуб при колледже. Однажды вечером он возвратился в рубашке, надетой наизнанку.

— Принимал душ после занятия, — объяснил он. — Видимо, схватил, как под руку подвернулось.

Это казалось вполне правдоподобным, и все же…

В другой раз, когда мы сидели на диване и смотрели фильм, а дети (о чудо!) оба спали, зазвонил телефон. Я сняла трубку и услышала тишину.

— Не в первый раз, — заметила я.

— Правда? — Раздраженное выражение, которое я хорошо знала, мелькнуло на лице Роджера. — С этими «холодными звонками» пора что-то делать. Это вторжение в частную жизнь!

И вот однажды утром, после того как Роджер уехал на полный учебный день, я получила бандероль. Это было необычно. На мгновение сердце замерло в надежде, что это долгожданный ответ на отправленное письмо. Но штемпель стоял местный. Я внимательно изучила объемистый пакет с напечатанными на нем заглавными буквами.

Не в силах больше тянуть, я разорвала его, чтобы увидеть содержимое. Оттуда выпал шарф моего мужа с символикой колледжа; преподаватели часто носили такие в знак солидарности со студентами. Зачем кто-то отправил его мне? Инстинктивно я поднесла его к лицу.

Он пах чужими духами.

Весь день я твердила себе, что это не может быть правдой. Но слова Джин преследовали меня даже спустя столько времени. «В машине. Целовал женщину».

— Ах да, — сказал Роджер, когда я показала ему вечером шарф. — Это просто глупый розыгрыш. Некоторые мои коллеги так и не повзрослели.

Я вздохнула с облегчением. Казалось, его это совершенно не обеспокоило. Видимо, все в порядке.

— Но зачем им это?

— В университетах полно интриганов. Тебе надо почитать романы Дэвида Лоджа [15].

Читать? Ха! Где же взять время на такую роскошь. Я была слишком занята и измучена уходом за детьми. Каждый день находилась куча неотложных дел. Я не могла вспомнить, когда в последний раз брала в руки даже газету.

На следующий день в дверь просунули похожий коричневый конверт. В нем лежали два корешка от билетов в оксфордский кинотеатр «Одеон» на прошлый вторник, вечером которого Роджер, по его словам, играл в сквош.

— Я не смотрел никакого фильма, — сказал муж, когда я ему сообщила. — Даже не был в центре города. Если такое случится снова, наверно, стоит сообщить об этом в полицию. Это домогательство.

— Не слишком ли это драматично? — спросила я.

Роджер пожал плечами:

— Ты мне явно не веришь. Если так нужно, чтобы ты выбросила это из головы, мы подадим официальную жалобу.

— Конечно, я тебе верю, — вздрогнула я. — Просто мне страшно. Мне не нравится мысль, что безымянный шутник посылает мне такие вещи.

— Мне тоже, но лучше оставить это без внимания. Тогда, кто бы он ни был, через некоторое время ему надоест. Давай так и решим, хорошо?

Поэтому я не стала писать никаких заявлений. Несколько недель ничего не происходило. И вот однажды раздался стук в дверь. На пороге стояла молодая женщина. Ее холодные зеленые глаза изучали меня с самоуверенностью, которая была ей далеко не по годам. Она выглядела рассерженной.

— Это я посылала вам шарф и билеты в кино, — сказала она с ирландским акцентом. — Похоже, это не возымело эффекта, и я решила заглянуть к вам лично, на тот случай, если вы не верите. Вот вам подарочек.

Она вручила мне очередной коричневый конверт и пошла прочь прежде, чем я успела сунуть его обратно. Я открыла его и увидела фотографию — они с Роджером в обнимку. Оба улыбались мне.

Мне стало дурно. Голова пошла кругом. Нет. Пусть это окажется неправдой. Фото ничего не доказывает, убеждала я себя. Оно могло быть сделано на мероприятии в колледже. А она студентка, влюбленная в него. Но когда вечером за ужином я непринужденным тоном рассказала о произошедшем Роджеру, он замолчал. Я похолодела.

— Ладно, — сказал он наконец. — Я это признаю.

— Что признаешь?

Я чувствовала себя так, словно попала на съемочную площадку фильма. Все это происходило с кем-то другим. Не со мной.

— Ее зовут Мелани, и она хочет, чтобы мы с ней были вместе.

Это не могло быть правдой.

— Ты… ты любишь ее?

Роджер замялся.

— У нас все серьезно, — сказал он.

— Нет! — Я услышала собственные рыдания. — А как же дети? Ты не можешь вот так просто уйти от нас!

— Ей не нужен этот дом, — продолжал Роджер, словно меня не слыша. — Она хочет только меня! — Казалось, ему это льстило. — В отличие от тебя. Нет. Не притворяйся. Я же всегда вижу, когда ты притворяешься — во время секса, например.

Из детской спальни донесся крик:

— Папочка! Папочка! Сказку-у-у-у!

— Вот видишь, — сказала я. — Как же мы без тебя справимся?

Эми уже выбралась из постели и подбежала к столу. Она бросилась к Роджеру в объятия. Люк заплакал. Я вытащила его из кроватки и тоже привела.

Внезапно я вспомнила, как отец упрашивал меня насчет Шейлы: «Пожалуйста, не могла бы ты называть ее мамой?»

— Мы же семья, — рыдала я. — Прошу, не делай этого! Останься с нами!

Муж на минуту прикрыл глаза, словно устал слушать.

— Я решу утром, — сказал он.

В ту ночь я не сомкнула глаз. Когда в предрассветных сумерках я взглянула на Роджера, то увидела, что он тоже не спит и пялится в потолок.

— Ну и что ты решил? — прошептала я.

— Я ее брошу, — решительно сказал он. — У меня нет выбора.

— Спасибо, — всхлипнула я. — Спасибо тебе.

— Только одно условие. — Его голос был ледяным. — Ты никогда и никому не расскажешь об этом. Я не хочу, чтобы узнали на кафедре.

И тут я все поняла. Роджер принял решение остаться не ради нас — своей семьи. Он сделал это ради карьеры. В прошлом году, когда мы с мужем ходили на университетскую рождественскую вечеринку, кто-то упомянул, что одна студентка забеременела от старшего преподавателя и того вынудили уйти. Кажется, он все еще искал работу.

— И совершенно правильно сделали, — заключила женщина, рассказавшая мне об этом. — История просто отвратительная!

Мой муж явно опасался подобной участи. Но каковы бы ни были его истинные причины, в итоге он остался с нами. «Мы справимся, — сказала я себе, стиснув зубы. — Мы должны это сделать ради детей».

Когда Роджер ушел на работу, в дверь постучали.

— Извини, — сказала Джин. — Но вы вчера так кричали, когда ссорились, что я слышала через стены. С тобой все в порядке?

Ее доброта меня добила. Я расплакалась и рассказала ей все, несмотря на требование Роджера хранить молчание. Это казалось таким облегчением — выговориться. Но после я запаниковала.

— Только не говори никому! — взмолилась я. — Роджер меня убьет!

Она поджала губы.

— Я знала, что именно его видела тогда в Чиппинг-Нортоне.

— Как ты думаешь, это одна и та же женщина? — спросила я.

— Это не важно. Просто теперь понятно, что он на такое способен. — Джин прикусила губу. — Очень хитро с его стороны предложить тебе обратиться в полицию. Он рассчитывал, что ты этого не сделаешь.

— Скажи, — медленно проговорила я, — у тебя ведь был подобный опыт?

Соседка кивнула, ее губы вытянулись в ровную линию.

— Я пошла по трудному пути. Настояла на разводе. А теперь, спустя годы, задумываюсь — не слишком ли много шума тогда наделала. Может, и не стоило ничего тебе говорить.

Затем она встряхнула головой.

— Послушай, может, оставишь детей сегодня со мной и сходишь куда-нибудь развеяться на пару часов? Я посижу с ними в твоем доме, чтобы все их вещи были под рукой.

Роджеру это не понравилось бы. Но он собирался вернуться поздно. Я не могла не признать, что возможность спокойно поразмыслить без детских криков выглядела соблазнительно.

Так что я поехала на автобусе в город и побродила по университету. Я слонялась возле корпуса Роджера и наблюдала за молодыми женщинами, входящими и выходящими. Ни одна из них не была похожа на самоуверенную особу с ирландским акцентом, которую я видела на своем пороге. Я не хотела вспоминать, как ее зовут. Это сделало бы ее слишком реальной.

Однажды, пообещала я себе, когда дети пойдут в школу, я сама выучусь на учительницу и найду работу. Возможно, это то, что мне нужно. Но затем я вспомнила о своей медицинской карте. Кто меня примет?

Когда я вернулась домой, Джин встретила меня в дверях. Я сразу поняла — что-то случилось.

— С детьми все в порядке, — быстро сказала она. — Но к тебе кое-кто приходил.

— Опять та девушка?

Она внимательно посмотрела на меня.

— Нет. Это был мужчина. Сказал, что он твой отец.

Я не знала, что говорить. Я рассказывала Джин, как и всем остальным, что у меня больше нет родных.

— Я не собираюсь лезть с вопросами, — сказала Джин. — Он оставил тебе вот это.

Записка была довольно короткой. Наверху не стояло ни адреса, ни даты.

«Элли! (не «дорогая», отметила я)

Благодарю тебя за письмо, оповестившее меня о Люке и Эми, которое Корнелиус любезно переслал мне. Чем старше я становлюсь, тем больше думаю о прошлом. Я был в вашем районе и заехал на случай, если ты окажешься дома. По крайней мере, я увидел своих внуков. Сходство поразительное. Особенно Люк, он так похож на Майкла, не правда ли?

Папа»

К записке был приложен небольшой сверток. Внутри оказалась моя музыкальная шкатулка.

— Это принадлежало моей матери, — прошептала я, поглаживая резную деревянную крышку. — И после ее смерти позволяло мне чувствовать, что она по-прежнему со мной.

Джин коротко обняла меня.

— С тобой все в порядке? — спросила она.

Я кивнула. Я сама во всем виновата. Зря я начала копаться в прошлом, глупо было просить Корнелиуса передать отцу письмо. Следовало разорвать его или сжечь, как предыдущие.

— У всех есть тайны, — тихо сказала Джин.

И у Роджера, конечно, имелись свои. Но по сравнению с моими они были ничем.

Глава 50

Джо

В Плимуте полно народу; не сравнить с Мышиной Норой или Боскаслом. На мгновение я задумываюсь — вернулись ли Тим и Лакки к матери. Потом представляю Стива, сидящего на корточках на очередном тротуаре. Я отчаянно пытаюсь выбросить их из головы, вспоминая, как однажды подруга сказала мне: «Если хочешь выжить, думай о первоочередных задачах».

Какой-то мужчина наскакивает на меня, и я вздрагиваю.

— Простите, — бормочет он. Мое сердце колотится еще долго после того, как он исчезает в толпе.

Я смотрю на сверкающее стеклянное здание торгового центра, который заприметила из автобуса. Заглядываю внутрь, но там повсюду охрана. Когда я выхожу, чувствуя головокружение от шума, то вижу вывеску: «Сезонная рождественская ярмарка». Возможно, стоит попытать счастья там. По моему опыту, лоточники задают меньше вопросов, чем владельцы больших магазинов. Рынок не очень большой — в основном здесь игрушки и мишура — но вон там стоит человек с вывеской «Антиквариат и сувениры».

— Сколько дадите вот за это? — спрашиваю я, показывая часы блондинки.

Он подносит их к уху.

— Не ходят, поди?

Я притворяюсь оскорбленной:

— Неужели я принесла бы вам сломанные?

— Вы удивитесь, узнав, на что способны люди.

Он делает вид, что изучает их.

— Двадцать фунтов, — говорит он.

— Да бросьте, — фыркаю я. — Мы оба знаем, что они стоят гораздо больше.

Он внимательно смотрит на меня.

— Тогда почему бы вам не отнести их одному из здешних крупных ювелиров?

Я пожимаю плечами:

— Значит, не хотите брать?

— Они точно ваши? — спрашивает он.

Я вспоминаю о серебряном браслете, просранном в Бристоле.

— Ну разумеется. — Я стараюсь говорить как можно более светским тоном.

— Тогда тридцать пять фунтов, и ни пенни больше.

— Сорок.

Он возвращает мне часы и отворачивается.

— Ладно, — нехотя говорю я. — Я возьму тридцать пять, но это же чертов грабеж средь бела дня!

Видимо, он не сомневался, что я соглашусь, потому что уже держит наготове три десятки и пятерку.

— Трудные времена, — пожимает он плечами.

Я кладу купюры в карман. При некоторой удаче, они вместе с деньгами американцев помогут мне продержаться какое-то время.

— Вы знаете здесь поблизости какие-нибудь хостелы? — спрашиваю я.

— Знаю, но они, вероятней всего, к этому времени уже заполнены. — Затем его лицо светлеет. — Тут есть одно социальное кафе, где подают горячую еду, и даже душ можно принять, прикиньте! Если вы туда пойдете, можете успеть до закрытия. Идите вот так, второй поворот налево, а затем направо. Светофор пройдете, и снова налево.

— Спасибо, — говорю я.

Он кидает на меня пристальный взгляд:

— Кажется, я уже видел вас раньше?

Я натягиваю берет поглубже.

— У меня просто лицо типичное, — говорю я. И спешу прочь.

В кафе полно самых разных людей. Младенцы кричат, дети бегают вокруг, подростки танцуют, пара в инвалидных колясках держится за руки, сидя бок о бок. Все остальные — в бумажных колпаках, с воздушными шарами — расположились группами за столиками и набивают животы.

— Добро пожаловать, — говорит женщина с ниткой жемчуга на шее. — Проходите же! Строго говоря, у нас рождественское чаепитие, и мы полны под завязку, но уверена, что и для вас место найдется. Как вас зовут?

— Джо, — говорю я, не снимая берета и озираясь по сторонам.

— Приятно познакомиться, Джо! — Она искренне пожимает мою руку. — Проходите и садитесь вон там, рядом с Дианой. Она одна из наших волонтеров. Мы сейчас приступили к пудингам, но наверняка для вас осталась порция жареного цыпленка с овощами.

Я с жадностью набрасываюсь на цыпленка, а затем съедаю двойную порцию рождественского пудинга.

— Вижу, что вам это было необходимо, — произносит Диана.

У нее добрые глаза. Она мне нравится.

— Вы путешествуете? — интересуется она.

Я надеялась, что моя бирюзовая куртка выглядит достаточно прилично, чтобы люди думали, что я такая, как все. С другой стороны, она уже нуждается в хорошей стирке.

— Вроде того.

— Есть где переночевать сегодня?

— Нет.

Одно безумное мгновение я надеюсь, что она предложит мне остановиться у нее. Но она не предлагает.

— У нас тут есть горячий душ, если хотите помыться, — говорит она. — И стиральная машина тоже. Мы можем дать вам другую одежду, пока ваша сохнет.

— Почему? — напористо спрашиваю я.

— Вы о чем?

— Почему вы хотите мне помочь?

Она мягко касается моей руки.

— Видите всех этих людей? — тихо говорит она. — У большинства из них нет дома, куда можно пойти, или же они живут в условиях, которые мы называем «неподобающими». Мы благотворительная организация, стараемся делать все, что в наших силах.

Комок подкатывает к моему горлу. На всех плохих людей в моей жизни, кажется, всегда приходится хороший человек, который появляется в нужный момент. Я в очередной раз стараюсь не думать о Стиве.

— Теперь давайте приведем вас в порядок, а затем вы сможете присоединиться к нашим рождественским играм.

— Такие штуки не для меня, — отнекиваюсь я.

Диана смеется:

— Посмотрим, может, вы передумаете.

Она права. Когда я выхожу из душа — в черных брюках и розовом джемпере, которые выбрала в коробке с надписью «Женское. Средние размеры», — остальные играют в «Передай посылку». Кто-то сдвигается в сторону, и я занимаю место в кругу. Посылка останавливается у меня на коленях.

— Открывайте! — кричат все.

Внутри блестящая щетка для волос.

— Но у нее же нет волос, — замечает один из детей постарше. Воцаряется тишина. А затем я хохочу, и все остальные тоже.

Потом худощавый долговязый парень — похожий на подросшего Тима — играет на гитаре, а мы подпеваем. Время от времени он нарочно берет неверную ноту, и мы все смеемся.

На улице стемнело. Люди начинают расходиться. Каждый раз, когда дверь открывается, — внутрь врывается холодный воздух. Как бы я хотела снова оказаться в пекарне. Про тот роскошный отель я даже не вспоминаю — он теперь кажется чем-то небывалым.

Может, мне все же стоит воспользоваться своими заветными деньгами и раскошелиться на постель с завтраком.

— Как вы думаете, сколько это будет стоить? — спрашиваю я одну из волонтерок.

— Самое дешевое место — не меньше сорока фунтов. Это если они вообще остались в такой поздний час. Предоставьте это мне. Я сейчас обзвоню гостиницы.

Когда она возвращается, я остаюсь одной из последних.

— Увы. Они все заняты. В хостелах то же самое.

— Тогда я посплю на автобусной остановке, — говорю я.

Она качает головой:

— Полиция вас прогонит. Возможно, у нас найдется запасная палатка. Давайте посмотрим. Может, получится дать вам еще утепленный спальный мешок и рюкзак вместо этих ваших пластиковых пакетов. За городом есть общественный участок, где разрешено разбивать палатки. Я покажу вам, в какой стороне.

Мне все равно неохота покидать это теплое место.

— А могу я завтра сюда вернуться?

Она качает головой:

— Мы открыты только три дня в неделю А из-за рождественских каникул здесь никого не будет до Нового года. Сожалею.

С палаткой под мышкой я выхожу на улицу. Падает снег. Несильный, больше похожий на пушистые дождевые капли. Они смешиваются со слезами, бегущими по моим щекам. Лучше бы я не заходила в этот центр помощи. После тепла и доброты моя жизнь кажется еще невыносимей.

Я иду и иду. Это дальше, чем сказала женщина, но наконец я нахожу поле со стоящими палатками. В некоторых горят фонари, и я вижу движущиеся тени людей внутри. Я никогда раньше не ставила палатку, но волонтерка оказалась права. Это не так уж и трудно.

Затем я заползаю в спальный мешок, для большего тепла натянув всю одежду, что у меня есть. Я не могу уснуть. Снаружи доносятся звуки. Я готова поклясться, что кто-то грызет ткань палатки. Я включаю фонарик, который волонтерка дала мне, но ничего не вижу. Вдруг это крыса? В трейлере жили несколько мышей, и я боялась, пока Тим их не отловил и не выпустил в дикую природу. «Жила у меня мышка в маленьком домишке, привела к себе блоху, и я прогнал малышку».

Я скучаю по пареньку и его стишатам. Скучаю по Стиву.

Но пути назад нет.

14.07. 17 августа 1984 года

У меня до сих пор кружится голова от выпитого. В желудке сосет от голода. Никто не озаботился принести нам еду. А брат не позволит увести его в дом. Если попробовать, он развопится и расплачется, и тогда Шейла разозлится на меня еще больше.

— Пора, Элли! — Майкл радостно дергает меня за руку. — Пошли искать Питера!

Мы обыскиваем сад. Он огромен — намного больше нашего. Здесь, как мы уже выяснили, множество маленьких участков, отделенных друг от друга живыми изгородями.

— Ты где? — кричит Майкл.

Из-за дровяного сарая доносится шорох.

— Ага, попался!

— Умный мальчик! — Питер взъерошивает Майклу волосы, улыбаясь мне. Он явно нарочно зашумел, чтобы его обнаружили. — Теперь твоя очередь.

Я чувствую, как стучит сердце. Он скоро поцелует меня! На что это будет похоже? Я слышала, как другие девочки говорили об этом. Мысль о соприкосновении языков казалась немного противной, но очевидно, к этому быстро привыкаешь.

— Нет! — Майкл снова тянет меня за руку. — Я хочу, чтобы сейчас была очередь Элли!

— Но всегда прячется тот, кто нашел кого-то! — резко говорит Питер.

— Меня не волнует. Я хочу искать ее вместе с тобой. Пожа-а-луйста, Элли! — голос Майкла становится плаксивым.

— Ладно, хорошо. Я спрячусь. Только закрой глаза! — Я подмигиваю Питеру.

Майкл закрывает глаза и начинает считать: «Один, два, три…»

Я наклоняюсь к Питеру и шепчу:

— Я буду в уголке сада, где растут полевые цветы.

Глава 51

Элли

Признаки всегда одинаковы. Примерно раз в несколько лет Роджер начинал возвращаться домой позже. У него мог оказаться на рубашке чужой волос, или же от него исходил незнакомый запах. Звонил телефон, но на другом конце линии молчали.

Когда я спрашивала об этом, он принимал очень обиженный вид и всегда находил ответы на все вопросы. Конечно, иногда ему приходится задерживаться! У них было собрание преподавателей. Вечерние занятия. Вечеринка с выпивкой на кафедре, на которую он меня, естественно, приглашал, но я отказалась из-за детей. («Что значит — ты такого не помнишь?») Что касается светлых волосков на рубашке, то это просто смешно! Любому человеку может что-то попасть на одежду. («В отличие от тебя, Элли, я работаю среди людей!») Телефон? «Холодные звонки» были бичом того времени. Затем он начинал злиться, как будто я виновата, что ему не доверяю.

Поэтому я просто пережидала это, говоря себе, что из нас двоих я куда большая преступница, хоть он этого и не знает. Кроме того, будь я более привлекательной и старательной в постели, Роджеру, возможно, не потребовались бы романы на стороне. Но самой важной причиной оставались дети. Мне следовало сохранить брак. Я слишком хорошо знала, какие опасности несет разрушенная семья.

К тому времени Роджер написал уже несколько научных работ — по специализации «Викторианские женщины в художественной литературе» — и начинал приобретать определенную известность. Он посетил пару международных конференций — одну во Флоренции, другую в Нью-Йорке.

— Будь аккуратен, — говорила я, обнимая его перед поездками. На самом деле я хотела сказать «не изменяй», но слишком боялась раскачивать лодку.

Но Люк и Эми, когда стали подростками, спрашивать не боялись.

— Почему папа так часто уезжает? — поинтересовался Люк перед очередной поездкой Роджера — на этот раз в Польшу.

— Потому что он очень важный человек.

Роджер гордо приосанился, когда я это сказала. Я ненавидела себя за то, что льщу ему, и все же постоянно неосознанно делала это.

— А ты почему не работаешь, мама?

— Потому что маме больше нравится заботиться о нас, — вставил Роджер. Он всегда говорил так, словно в моей жизни не могло быть иных интересов.

Единственное, чем я позволяла себе заниматься ради собственного удовольствия, — это мозаики. Я снова увлеклась старым хобби вскоре после того, как Джин продала коттедж. В каком-то смысле это принесло облегчение, поскольку она была единственным человеком за пределами Хайбриджа, знавшим, что мой отец жив. Но с другой стороны, я ужасно скучала по нашим тайным посиделкам. Спустя некоторое время туда въехала художница. Она построила мастерскую на заднем дворе и однажды пригласила меня заглянуть внутрь.

— Я увлекалась мозаикой, когда училась в школе, — осторожно сказала я.

Ее глаза вспыхнули.

— В следующем месяце я как раз провожу по ней курс! Почему бы вам не присоединиться? Прихватите с собой немного старого фарфора, который не жалко разбить.

Дети были в школе. И я пришла.

В Хайбридже нам не разрешали самим разбивать кусочки для мозаики, чтобы мы не поранились. Но теперь мне это показалось очень терапевтическим занятием. Когда, надев защитные очки, я лупила молотком по старой кружке, то чувствовала наслаждение. То же самое я ощущала, намазывая клеем каждый кусочек и приклеивая их к поверхности вазы или просто куска фанеры. Одна женщина делала мозаичные столики.

— Я тоже так хочу! — сказала я.

Я побывала еще на двух уроках, а потом стала заниматься мозаикой дома самостоятельно. Продав свою первую работу на ремесленной ярмарке, я почувствовала себя по-настоящему здорово. Такое случалось со мной нечасто. И я купила себе кружевной черный лифчик «пуш-ап», поднимающий грудь, подумав, что так больше понравлюсь Роджеру.

— Что это на тебе? — хохотнул муж, увидев меня в нем. — Выглядишь как стриптизерша.

Я ощутила себя грязной дешевкой. Я даже не могла сдать лифчик обратно, потому что уже отрезала этикетку. Так что я забросила его в дальний угол комода, где он и валялся как напоминание о моей глупости.

Конечно, забота о семье была моим основным делом. Я по-прежнему оставалась нервной матерью — например, накануне предстоящей поездки Люка на каноэ позвонила в его школу и сказала, что он не придет, потому что у него температура. Сын был в ярости. На самом деле я боялась, что с ним произойдет несчастный случай. Только мозаики помогали отвлечься.

Иногда мы всей семьей ездили отдыхать, и тогда казалось, что все у нас в порядке. Однажды мы отправились в графство Девон, где провели чудный пляжный отпуск в красивом приморском городке. Мы остановились в старинном отеле, который посещала королева Виктория, когда была ребенком. В один из дней, по предложению хозяев, мы посетили разрушенный замок неподалеку с необычным названием «Берри Помрой».

— Отличное приключение! — заметил Роджер, пока вез нас по такой узкой дороге, что ветви царапали окна автомобиля. Сзади доносились взволнованные восклицания детей. Он снял одну руку с руля и обнял меня. В ответ я благодарно сжала его ладонь.

— Но это же просто развалины! — разочарованно сказала Эми, когда перед нами показался высокий величественный замок.

Люк впечатлился больше, когда мы пересекли каменный двор и осмотрели пустые окна.

— Круто! Как вы думаете, здесь убивали людей?

Я внутренне содрогнулась. Любые упоминания крови, смерти или несчастных случаев по-прежнему нервировали меня.

Роджер полистал путеводитель.

— Здесь сказано, что это самый населенный приведениями замок Британии. Тут есть один призрак — Синяя Дама, — которую можно встретить ночью. Она убила своего ребенка. Вроде бы этот ребенок был от ее же собственного отца.

— Это отвратительно, папа!

Я развернулась.

— Мам, ты куда?

— В машину. Здесь слишком холодно.

Несмотря на теплый солнечный день, казалось, что мороз пробирает до костей.

— В те времена все было по-другому, правда? — сказал Роджер, когда они вслед за мной вышли к машине. — Как насчет мороженого?

— Отлично, — поспешно кивнула я. Все, что угодно, лишь бы снова сделать вид, что мы обычная семья. Без призраков в прошлом и измен в настоящем.

Годы летели.

— Спеши насладиться материнством, — говорили мне люди. — Дети быстро взрослеют.

Но так бывает не всегда, и я знала это слишком хорошо. Достаточно вспомнить, что случилось с Майклом.

Когда Эми пришла пора поступать в университет, у нас случился крупный скандал из-за одежды, которую она брала с собой. Я не могла признаться, что боюсь, как бы ее отъезд не изменил тщательно выстроенных отношений в семье, за сохранение которой я постоянно боролась. Позже в кухню, где я варила кофе, вошел Люк с вытянутым лицом. Он тяжело опустился за стол.

— Я понимаю, что ты будешь скучать по сестре, — сказала я. — Мы все будем.

— Дело не в этом, — пробормотал он.

Я придвинула стул и обняла сына за плечи. Хотя Люк стал выше меня, я все равно хотела его баюкать, как делала, когда он был маленьким мальчиком.

— Тогда в чем?

Он опустил глаза.

— Я не могу сказать.

— Если выговоришься, станет легче.

— Не хочу тебя расстраивать.

Противный холодок вновь побежал по моей спине.

— Просто скажи.

— Я слышал, как папа утром разговаривал по телефону, — произнес Люк, глядя в пол. — Он говорил кому-то, что очень соскучился.

У меня пересохло во рту.

— Может, он разговаривал с дедушкой.

У отца Роджера началась деменция, и он теперь жил в доме престарелых. Периоды просветления случались у него очень, очень редко.

— Он заметил меня и быстро положил трубку, — тихо продолжил Люк.

— Я уверена, что этому есть объяснение, — вполголоса сказала я. — А теперь давай-ка пойди и помоги сестре закончить сборы.

Поначалу я решила ничего не говорить. Не хотела, чтобы Эми уехала в университет на плохой ноте. Но вскоре после ее отъезда пришел счет за телефон. Обычно я оставляла их Роджеру. Однако в этот раз вскрыла. Один и тот же номер повторялся там снова и снова. Теперь, когда сын что-то заподозрил, все иначе. Я не собиралась молчать.

— Тебе даже не хватило порядочности названивать подружке из другого места! — крикнула я Роджеру, когда Люк ушел погулять с друзьями.

— Что за ерунду ты несешь, Элли?

Я помахала перед ним телефонным счетом с разговорами, которые обвела красным.

— Вот о чем! Можешь позвонить по этому номеру прямо сейчас!

Он помрачнел.

— Я не хочу этого делать.

— Потому что тогда я узнаю, что у тебя роман?

Я ожидала, что он придумает очередное объяснение. Но муж просто пожал плечами, как будто ему было все равно.

— Ну ладно. Я виноват. Это ничего для меня не значило. Такого больше не повторится.

Но конечно, это повторилось.

Как бы я ни старалась держать это в тайне от детей, они не были глупы. И не проявляли снисходительности.

— Как только получится, я уеду отсюда, — сказал мне Люк. — Может, переберусь в Австралию. Диплом можно получить и там. Ты можешь приехать и жить со мной, мама, если захочешь.

Эми иногда срывала гнев на мне. Когда на летних каникулах я не разрешила ей поехать в Ньюквей с друзьями из универа, опасаясь аварии, она накинулась на меня:

— Ты такая нудная! Неудивительно, что папа тебя больше не любит!

Ее обвинение словно ударило под дых. Однако я знала, что это неправда. Роджер по-своему любил меня. Он просто не мог устоять перед другими женщинами, поскольку нуждался в подтверждении своей неотразимости. Точно так же и я нуждалась в нем, чтобы притворяться перед всем миром хорошей женой и матерью.

Здесь, в тюрьме, тоже много притворства. Мы говорим, что скучаем по близким. Но правда в том, что многие из нас сидят за решеткой из-за них. И я не исключение.

Глава 52

Джо

Завтра Рождество. Это не имеет значения. Для бродяги все дни одинаковые. Дрожа, я сворачиваю спальный мешок и укладываю палатку. Каждой косточкой тела чувствую, как замерзла. Мне нужно поесть. Согреться. Я возвращаюсь в город и бреду, пока не нахожу пиццерию и не заглядываю в большой мусорный контейнер за ней. Сверху два пакета. Там целых четыре ломтика пиццы. Я быстро проглатываю их, пока никто не отнял.

Если я не сумею быстро отыскать пристанище, замерзну насмерть. Такое случается. Ранее на этой неделе я видела, как «Скорая помощь» забирает со скамейки в парке тело бездомного. Я смотрела на его прямые окоченевшие конечности, завороженная ужасной картиной.

Я иду по улицам так быстро, как только позволяют ноющие ноги. Молодая пара стоит перед витриной ювелирного магазина, разглядывая кольца.

— Мне нравится вот это! — воркует девушка. Я ощущаю легкую зависть.

Мимо проходит женщина с маленькой собачкой в красно-белом шерстяном комбинезончике с надписью «Счастливого Рождества». Интересно, как дела у Лакки? Вдруг Тиму не разрешили оставить его у себя? Мой зуб, молчавший некоторое время, снова начинает пульсировать болью.

Я на мгновение вспоминаю спальню над пекарней и гостиничный номер. Ни то ни другое теперь не кажется реальным.

Впереди слышится лязг. Группа мужчин и женщин разбирает металлические стойки и сворачивает тенты. Похоже, я вышла к вчерашнему рынку. На тротуаре валяется банан с наполовину сорванной кожурой. Я поспешно хватаю его и запихиваю в рот.

— Голод не тетка, а? — раздается мужской голос. Это парень, который рассказал мне вчера о кафе.

Я смущенно киваю.

— Это ведь вы продали мне часы, верно?

Я снова киваю. Мне трудно сейчас говорить, потому что зуб сильно болит.

— Хороший товар. Еще есть что-нибудь?

Я отрицательно мотаю головой.

Он смотрит на мой рюкзак и спальный мешок.

— Мне кажется, что вам требуется место для ночлега.

Ага, чтобы проснуться и обнаружить, что он забрал мои деньги?

— Эй-эй, — говорит подошедшая женщина в узких джинсах и кожаной куртке. Она обнимает парня одной рукой, словно показывая: «Он мой».

— Мы просто болтаем по-приятельски, Мэдж.

— Ну да, как обычно. Ты любого до смерти заговоришь.

Она ласково шлепает его по заду, а он целует ее в щеку. Я чувствую укол боли, вспоминая теплое тело Стива.

— Почему бы вам не остановиться у нас? — продолжает он. — Пойдемте! Не ахти что, но там есть горячая вода и теплее, чем здесь.

— А что вы хотите взамен? — подозрительно спрашиваю я.

— Ничего. Скажем так, мы раньше бывали в вашей ситуации. Это же Рождество. Вы ведь не хотите провести его в одиночестве, правда?

Меня волнует вовсе не одиночество. Дело в холоде. Если бы мужчина был один, я не стала бы рисковать. Но при его женщине я чувствую себя в безопасности. Так что я встряхиваюсь, поправляя рюкзак, и иду за ними.

14.09. 17 августа 1984 года

Коровья петрушка. Вероника. Дикие розы…

Глядя на цветы, я вспоминаю замечательные времена, когда мы с мамой сушили их в книге. На глаза наворачиваются слезы. Обычно я стараюсь не плакать по ней, потому что это слишком больно. Но сегодня я себя не узнаю. Будто что-то поднялось из глубин души.

Я слышу голоса Майкла и Питера.

— Мы идем искать!

Я жду и жду.

Где же они? Я сказала Питеру, куда идти. Я слышу, как они обыскивают другие места. Оранжерея. Снова дровяной сарай. Неужели он не спешит меня найти? Если я не устрою все так, чтобы мы как можно скорей оказались наедине, то потеряю его навсегда.

— Попалась!

Я вздрагиваю, когда Майкл касается моей спины.

— Питер говорил, что ты можешь быть здесь, но я ему не поверил!

— Видишь, ты тоже способен ошибаться, — сухо говорит Питер. — Давай, теперь твоя очередь.

— Хорошо! — сияет Майкл. — Только закройте глаза. Не подглядывать!

— Да вот те крест на пузе, и чтоб нам пусто было! — Питер подмигивает мне.

Мы закрываем глаза и слушаем удаляющийся топот Майкла.

— Один, два, три… — нараспев считает Питер.

— Быстрее! — шиплю я. — Беги в рощу!

Глава 53

Элли

Я знаю, люди могут счесть меня глупой и жалкой за то, что годами прощала Роджера, но для меня это выглядело иначе. Мне удавалось обеспечить детям спокойную жизнь, и это стоило того, чтобы смириться с его изменами и перепадами настроения. Эмоциональный ущерб от разрыва отношений мог быть столь же болезненным — если не более, — как и физическое нападение. Кому, как не мне, лучше всех об этом знать?

Так что я осталась с разбитым сердцем, когда Люк наконец выполнил свою угрозу и эмигрировал в Австралию.

— Прости, мам, — сказал он однажды вечером, когда услышал, как мы с Роджером снова ссоримся. — Я не хочу больше оставаться рядом с этим человеком. Ты можешь закрывать на это глаза, но я — нет. Я никогда не забуду тот телефонный разговор. Меня от него тошнит. Я и ему сказал то же самое.

Роджер, конечно же, говорил всем нашим друзьям, как он гордится, что наш сын сделал такой «самостоятельный» шаг. Но мне было невыносимо даже смотреть на мужа.

— Это ты виноват, — прошипела я в постели в тот вечер.

— Не понимаю, о чем ты. Я ничего не могу поделать, если глупый молодой человек вбивает в голову дурацкие идеи.

После отъезда Люка молчаливые телефонные звонки прекратились. Роджер стал возвращаться с работы раньше обычного. Сначала я сомневалась, что мы уживемся без детей, которые связывали нас. Но в течение следующих нескольких месяцев, а затем и лет мы с Роджером привыкли к довольно комфортной рутине. К тому времени муж уже отошел от дел, и это меня удивило: я думала, что он продержится дольше. Но он «утомился» от преподавания и хотел найти время, чтобы написать наконец тот роман, о котором твердил уже много лет.

Я заставила себя преодолеть страх перед новыми знакомствами и вступила в теннисный клуб. А еще я с головой погрузилась в волонтерскую работу, особенно при местной тюрьме и в благотворительной организации помощи бездомным, поскольку меня всегда огорчало количество людей, живущих на улицах вокруг нас. Мы с Роджером даже съездили в Торонто и Ванкувер. Это был наш первый отпуск только вдвоем! За исключением секса, к которому мне приходилось себя принуждать, все оказалось потрясающе. Вероятно, мы пережили худшие времена. Я начала больше заботиться о внешности и даже записалась на консультацию по макияжу. Почему я раньше не пользовалась тональным кремом? Меня все устраивало.

— Ты хотела бы навестить меня в Австралии? — предложил как-то Люк во время одного из наших телефонных разговоров «мать-сын».

— Мы бы с удовольствием, — ответила я.

— Нет, без него, — голос сына стал напряженным. — Только ты.

— Возможно, — сказала я с сомнением. — Если он меня отпустит.

— Ты сама хозяйка своей жизни, мама.

Но увы, моя жизнь мне не принадлежала. Как бы я хотела, чтобы дети и дальше оставались в неведении относительно измен Роджера.

Однажды Эми удивила нас всех, объявив, что выходит замуж.

— Ты еще так молода, — не удержалась я, когда она позвонила нам, чтобы об этом сказать. — Ты даже диплом пока не получила!

— Не волнуйся, мама. Мы справимся.

Когда она привела жениха знакомиться с нами, мы с Роджером почувствовали приятное облегчение. Я увидела, что Чарльз хороший человек — не из тех, кто доставляет неприятности. По крайней мере, он так выглядел.

В следующем месяце Эми застенчиво сообщила, что у нее есть для нас «сюрприз».

У меня ёкнуло сердце. Я так и знала!

— Ты уже… — начала я.

— Да, мам! — перебила она. Ее лицо вспыхнуло. — Я уже! И мы уже ходили на УЗИ, но решили не спрашивать, мальчик или девочка. Не хотим знать.

— Ну, это… чудесно.

— Мам? С тобой все в порядке?

Я добежала до уборной на первом этаже как раз вовремя. Меня вывернуло наизнанку только что съеденным обедом. Это от нервов. От шока. Что, если история повторяется? Крики Шейлы пронеслись у меня в голове. Вдруг что-то пойдет не так? Моя дочь не готова к рождению ребенка. Сможет ли она обеспечить ему безопасность?

— Простите, — сказала я, вернувшись. — Наверно, съела что-то не то.

— Возможно, тебя тошнит за компанию! — вставил Роджер и заулыбался, довольный собственной шуткой. — А теперь давайте продолжим планировать свадьбу, хорошо?

Для человека, который так легкомысленно относился к собственным клятвам, Роджер был непреклонен: его внук не должен родиться вне брака. Когда он вел нашу дочь (уже с весьма заметным животом) по проходу, его лицо сияло от гордости. Что же касается меня, то я была словно сплошной комок нервов.

Пока Эми ходила беременной, я продолжала испытывать ужас по поводу предстоящего рождения внука, воображая всевозможные кошмарные сценарии. И я также всем сердцем надеялась, что это будет внучка. Девочка.

А потом неожиданно позвонил наш зять и сказал, что у Эми начались схватки. Мы с Роджером вместе мерили шагами этажи лондонской больницы.

— Все будет хорошо, — сказал муж, сжимая мою руку. По иронии судьбы, я почувствовала близость с ним сильнее, чем когда-либо.

Наконец к нам вышла сияющая акушерка.

— Можете зайти!

Я вбежала в палату. Ничто не смогло бы меня остановить. На руках дочь держала маленький розовый сморщенный комочек.

— У тебя внук, мама!

В моей голове промелькнули светлые кудри Майкла. И я заплакала.

— Прости, — всхлипнула я. — Слишком переволновалась. Он такой крошечный!

— В нем почти девять фунтов, мама!

Роджер выглядел ошеломленным.

— Я что, действительно теперь дедушка? Я чувствую себя слишком молодым!

Да уж, мой муж умеет перетянуть внимание на себя, отметила я.

— Хочешь подержать его, мам?

А вдруг я его уроню? На меня нахлынули прежние страхи. Но все взгляды были устремлены на меня. Я не могла сказать «нет». Это показалось бы слишком странным.

Осторожно я взяла маленький сверток на руки. Глаза внука доверчиво смотрели на меня. Если бы ты только знал, подумала я, глядя на него сверху вниз. Тогда бы ты меня не любил. И никто не любил бы.

И тут дочь заплакала.

— Мне страшно, мама. Я не знаю, как обращаться с ребенком. Вдруг я сделаю что-то неправильно?

Мой зять тоже выглядел довольно бледно.

Они нуждаются во мне, осознала я. Я должна быть сильной ради своей дочери и ее семьи. Как угодно, но мне придется постараться оставить прошлое позади ради них.

— Не волнуйся, — произнесла я более уверенно, чем чувствовала себя на самом деле. — Мы всегда рядом с тобой. Верно, Роджер?

Я взглянула на мужа. Тот кивнул.

— Да.

Рождение Джоша изменило все. Он сплотил нас с Роджером — настолько близки мы не были даже в пору детства наших собственных малышей. Эми с Чарльзом обосновались в Лондоне, и мы почти каждые выходные ездили туда и обратно, чтобы побыть с внуком. Когда дочь устроилась на работу в пиар-агентство, мы частенько оставались с ним на несколько дней.

Я твердо решила быть сильной ради дочери и сдержала слово. Не позволила себе паниковать, даже когда Джош, недавно начавший ходить, ударился головой об угол стола.

— Ты уверена, что с ним все в порядке? — волновался Роджер.

— Уже и не болит, верно, Джош? — подбодрила я внука. Через несколько секунд он перестал плакать.

— Кажется, с ним ты намного спокойней, чем с моими детьми, — заметил муж. Он часто употреблял слово «мои», как бы подчеркивая свое право собственности.

— Но сейчас ведь все по-другому, — ответила я. — В конце дня внуков всегда можно вернуть их родителям.

Я не стала объяснять, что приняла решение ни за что не делиться своими страхами.

— Ты выглядишь иначе, — заметила моя приятельница по благотворительному обществу, когда мы готовили бесплатный суп для бездомных. — В тебе появилось сияние.

Когда я взглянула в зеркало, то увидела, что она права. Я оказалась неподготовленной к такой сильной, неистовой любви к Джошу, которая поселилась в моей груди. Его рождение сделало меня еще чувствительнее к несправедливостям мира. Я поймала себя на том, что рыдаю над документальным фильмом о британских семьях, которые едва способны прокормить детей. Мне не нравилось думать, что мой внук растет в мире, где одни люди безумно богаты, а другие ночуют на улицах. Поэтому я предложила свою помощь на продовольственном складе, взяла дополнительные дежурства по благотворительной столовой и всегда покупала кофе и бутерброд бритоголовой женщине, торговавшей «Большой проблемой» возле магазина «Бутс».

«На месте этих людей мог быть любой из нас, если бы не милость Божья», — говорила я себе.

Джош уже начал разговаривать, хотя не мог произнести «бабуля» — так я и стала «булей». Всякий раз, когда мы к ним приезжали, он бросался ко мне на руки, обнимал и осыпал поцелуями.

Я знала, что готова жизнь за него отдать. Я мечтала изменить мир, чтобы сделать его безопасней для внука. Мне очень хотелось видеться с Джошем как можно чаще.

Вскоре после его первого дня рождения дочь позвонила мне.

— Как ты смотришь на то, если мы переедем в Оксфордшир, поближе к вам? — взволнованно промурлыкала Эми.

К тому времени мы уже покинули наш прошлый деревенский коттедж. Роджер удачно вложил часть моего трастового фонда в акции, и они выросли в цене достаточно хорошо, чтобы мы смогли купить симпатичный кремово-желтый особняк времен королевы Анны на окраине процветающего торгового городка неподалеку от Оксфорда.

— Чарльзу предложили перевестись в филиал, — продолжала дочь. — Оклад очень хороший, а из-за разницы в ценах на жилье я смогу позволить себе работать неполный день — если ты согласна мне помогать с Джошем.

— С удовольствием! — воскликнула я.

Мое счастье казалось полным. Мы с Роджером ладили лучше, чем когда-либо прежде, и у меня был мой драгоценный внук. Я позволила себе думать, что наконец-то выбралась из тьмы. Что началась моя новая жизнь.

Но однажды ко мне явилась посетительница.

Я только что вернулась с заседания комитета по «сбору денег на теплые одеяла» и увидела, что возле дома ожидает такси. Роджер с напряженным лицом встретил меня в дверях. Моей первой мыслью был Джош.

— Что случилось?

— Тебя хотят видеть, — сказал муж. — Она в гостиной.

— Кто? — спросила я, содрогаясь. Пожалуйста, пусть это только не будет очередная пассия Роджера! Он ведь обещал, что такого больше не повторится!

Муж пристально смотрел на меня.

— Она сказала, что твоя мачеха.

И тут я поняла, что все кончено. Я ждала этого всю свою жизнь.

У меня мгновенно пересохли губы.

— Я могу объяснить…

— Потом, — прервал меня Роджер. — Думаю, сперва тебе лучше увидеться с ней.

Я еле узнала женщину, чопорно вытянувшуюся на краешке моего дивана. Исчез обильный макияж вокруг глаз. Теперь ее лицо сморщилось, как черепашья кожа. В руках она сжимала трость. Но глаза ее все так же обвиняли — как в тот последний ужасный раз, когда я ее видела.

— Я пришла, чтобы лично сообщить тебе насчет твоего отца, — произнесла она.

Я тяжело осела на стул.

— Как я уже сказала твоему мужу, Найджел скончался на прошлой неделе.

Я не могла это воспринять. Мой папочка, который утешал меня, когда умерла мама. Я разрушила его жизнь и теперь никогда не смогу с ним помириться. Горло сжималось от горя, сожаления и гнева — не только на него, но и на себя.

— Как он умер? — спросила я.

— Врачи сказали, что от пневмонии. — Шейла с трудом поднялась на ноги и подошла ко мне, стуча палкой по полу. — Но я-то знаю, что у него просто не выдержало сердце. Это ты убила его, Элли. Как и моего сына.

Глава 54

Джо

Мы идем вдоль широкой шумной дороги, мимо старых каменных стен с зияющими арками и стрельчатыми окнами без рам, которые высятся посреди потока машин на кольцевой развязке.

— Это остатки церкви, разбомбленной во время войны, — поясняет парень с рынка, заметив, что я разглядываю их.

— Почему ее не отстроили заново? — спрашиваю я, перекрикивая шум машин.

— Наверно, чтобы помнить о прошлом.

Я вздрагиваю. Такое лучше забыть, как по мне.

Постепенно темнеет и холодает. Мой зуб дергает так сильно, что я ничего не соображаю. Еле волочу ноги.

— Уже недалеко, — говорит он, когда мы сворачиваем в переулок. — Кстати, меня зовут Ник, ну а это Мэдж. А тебя?

— Джо. — На улицах никому не интересна твоя фамилия.

— Откуда ты приехала, Джо?

— Отовсюду сразу.

Я отвечаю коротко, потому что у меня болит челюсть. Но в то же время нервничаю. Никогда не сообщай о себе слишком много. Кто-то давал мне такой совет много лет назад. Я ослушивалась его чаще, чем следовало бы.

Мы сворачиваем налево, а затем направо. Наконец добираемся до небольшого дома с террасой и заколоченным окном на фасаде. На дорожке стоит мусорный бак с откинутой крышкой. Кот обнюхивает пустую консервную банку на потрескавшейся брусчатке. Ник вытаскивает из кармана ключ на длинной веревочке. Некоторое время он сражается с замком, затем тот поддается.

— Заходи.

В нос мне шибает запах сигарет и травы. И выпивки. Играет хеви-метал.

— Сделайте потише эту хрень! — орет парень, сидящий передо мной со скрещенными ногами. Затем он закрывает глаза, как будто спит вертикально.

— Медитирует, — поясняет Ник.

К стене прислонены несколько велосипедов. Никакого покрытия на полу. Только половицы. На стенах линялые розово-голубые обои в цветочек, от сырости отошедшие по углам. По полу разбросаны кроссовки, толстовки, пустые пакеты из-под чипсов и банки из-под пива.

Мэдж замечает, как я озираюсь.

— Нас здесь довольно много, — сообщает она. — Но мы все уживаемся. — Она сужает глаза: — Почему ты держишься за челюсть?

— Зуб болит, — со стоном поясняю я.

— Тогда ты удачно зашла! — Ник обнимает свою подругу за плечи. — Моя Мэдж долго работала зубной медсестрой.

— Хочешь, я посмотрю? — Ее голос добрый. Ласковый. Без ревности, как раньше. Наверное, теперь она разглядела меня как следует и решила, что я ей не соперница.

Я киваю.

— Пойдем на кухню.

Кухня такая тесная, что я с трудом в ней помещаюсь. Там пять или шесть человек, сидят и стоят у раковины и курят самокрутки. Повсюду коробки из-под готовой еды, остро пахнущие китайской пищей. Раковина завалена немытыми кружками. Пол настолько грязный, что подошвы к нему прилипают.

— Эй, освободите место для дамы!

Мэдж усаживает меня возле кухонного стола, который шатается, когда я за него задеваю. Затем открывает ящик и вытаскивает оттуда металлическую коробку.

— Подожди минутку, мне надо подержать инструменты в кипятке.

— Не можешь устоять, когда видишь новый рот, да, дорогая? — спрашивает мужчина с животом размером с футбольный мяч.

— Отвали. Женщине нужна помощь. Открывай!

У меня так кружится голова от боли, что я не сразу понимаю — последнее слово адресовано мне.

— О, черт возьми. Я вижу. Похоже, придется рвать. Вот, прими это. — Она сует мне в руку две таблетки.

— Что это такое?

— Просто проглоти их. Они притупят боль.

— А на нашу долю не найдется? — спрашивает кто-то.

— Заткнитесь и не мешайте мне сосредоточиться!

Через короткое время я «плыву». Затем вижу щипцы в руках Мэдж.

— Нет! — говорю я, пытаясь оттолкнуть ее руку.

— Все в порядке, дорогая. Через минуту все будет кончено.

Какая боль! Будто мне челюсть выворачивают из головы!

«Прекрати!» — хочется мне кричать. Но я не могу говорить, потому что она тянет мой зуб, как последний раз в жизни.

— Черт, Мэдж, — говорит кто-то. — Кровь хлещет, как из свиньи на бойне!

— Сплюнь вот сюда, — говорит мне Мэдж. — А теперь пойди полежи.

Больше я ничего не помню.

14.10. 17 августа 1984 года

Мы мчимся через сад, стараясь пригибаться и держаться под деревьями, чтобы прячущийся Майкл нас не заметил. Наконец добираемся до рощицы.

— Сюда он не пойдет, — перевожу я дыхание и прислоняюсь к серебристой березе, не боясь запачкать платье о кору. — Мы сказали ему, что это против правил. Помнишь?

Питер смеется.

— Хитро придумано! — Затем он приближается вплотную ко мне и шепчет: — Ну наконец-то!

Я едва могу дышать, когда его губы касаются моих. Его язык будто ищет что-то у меня во рту. Девочки правы. Это действительно довольно противно. Или же я делаю что-то неправильно. Но затем он обхватывает мою голову ладонями и немного расслабляет язык, и внезапно все это делается удивительно естественным. Он издает легкий стон, как будто ему больно.

— Ты прекрасна, — говорит он. Мы продолжаем целоваться, и я забываю обо всем.

Затем его руки касаются моей груди.

— Нет! — говорю я, отстраняясь.

Он хмурится.

— Почему?

Я не хочу говорить ему, что боюсь. Сестра одной из девочек в школе забеременела оттого, что «зашла слишком далеко». Очевидно, это означало, что она позволила своему мальчику трогать ее там, где нельзя до свадьбы. Беда была в том, что я не знала, какие это места.

— Я не хочу рисковать, — говорю я, повторяя слова, которые несколько раз говорили другие девочки, когда обсуждали секс. Я даже не понимаю, что они значат. Но Питер, кажется, понимает.

— Мы и не будем, — мягко произносит он. — Но ведь ничего не случится, если я потрогаю тебя выше пояса.

— Ты уверен? — спрашиваю я.

Его голос хриплый.

— Абсолютно.

Он гладит меня по груди поверх платья. Мое тело реагирует странно, прижимаясь к нему еще сильнее. А затем мы каким-то образом оказываемся на земле, и я чувствую руку Питера на своем голом бедре.

— Я не могу вас найти! — слышится вдалеке слабый голос Майкла.

Губы Питера вновь приближаются, чтобы меня поцеловать. Его руки лезут все дальше. Мне следовало бы сказать: «Нет!»

Но я потеряла голову.

Глава 55

Элли

Шейла взглянула на Роджера. Тот, явно потрясенный, стоял в нескольких шагах от меня.

— Не понимаю, как вы можете жить с убийцей.

Вот тогда я и сообразила. Моя мачеха сделала ставку на то, что я ничего не рассказывала Роджеру. Ее последним актом мести стало разрушение жизни, которую я выстроила для себя. И ей это удалось.

— Я не… — начала я.

— Не оправдывайся! — громогласно перебила она. — Мы с тобой знаем правду. А на случай, если ты попытаешься наплести еще больше лжи, я все рассказала твоему мужу. — Затем она повернулась к Роджеру: — А теперь проводите меня до такси.

Ошеломленная, я опустилась в кресло возле французских окон, выходящих в сад. Когда муж вернулся, он занял место на диване, где сидела мачеха — в противоположном конце комнаты, как будто старался держаться подальше от меня.

— Почему ты не рассказывала мне про Майкла? — холодно спросил он.

— Потому что тогда ты не женился бы на мне! — воскликнула я. — Ведь правда?

Его молчание было красноречивей слов.

— Пожалуйста, только не говори детям! — взмолилась я. — Иначе Эми никогда больше не позволит мне присматривать за Джошем!

— А ты точно годишься для этого?

— Да! — всхлипнула я.

— Мне всегда казалось, что в тебе есть что-то странное. — Он разговаривал будто сам с собой. — Ты провела четыре года в психушке.

— Не называй ее так!

Он продолжал, не слушая меня:

— И ты до сих пор сумасшедшая.

— Нет!

— Да, это так. Достаточно вспомнить, как ты постоянно обвиняешь меня в изменах.

— Но ты же действительно изменяешь!

Он пренебрежительно отмахнулся:

— Это просто случайные интрижки. Но они ничто, Элли, по сравнению с тем, что сделала ты. Верно?

После этого мы утратили маленькое счастье, которое — как я думала, обманывая себя, — обрели в последнее время. Роджер больше не раскаивался. Собственно, он даже наслаждался безнаказанностью. Всякий раз, когда я спрашивала, не задержится ли он опять допоздна, муж бросал на меня взгляд, говорящий: «Я имею на это полное право».

Однажды, когда Эми с Чарльзом пришли к нам на обед, они заговорили об ужасном случае из новостей, когда уставшая молодая мать уснула, сидя со своим малышом. Ребенок обмотал вокруг шеи шнур от жалюзи в гостиной и задохнулся.

— Она заслуживает пожизненного заключения, — заявила моя дочь. — Как она сможет жить сама с собой?

Роджер пристально уставился прямо на меня. Я выдерживала его взгляд так долго, сколько могла, а затем опустила глаза.

Вскоре он начал обвинять меня в разных мелочах, которые я не делала.

— Это ты убрала мои часы с прикроватной тумбочки? — спросил он однажды.

Я поклялась ему, что я тут ни при чем — Роджер ненавидел, когда я трогала его вещи. Но через день часы «появились» с моей стороны кровати.

— Я не знаю, как они туда попали, — сказала я.

Муж бросил на меня странный взгляд.

— Ты уверена?

Претензии продолжались и дошли до точки, когда я уже сама не знала — правда это или нет.

— Опять сахар кончился? — спросил как-то Роджер. Этого не могло быть. Я покупала пакет только на днях, чтобы печь кексы с Джошем. Но муж оказался прав. Оставалось не больше чайной ложки. В то время у нас как раз гостил Люк, ненадолго приехавший из Австралии. Сын как будто собирался за меня заступиться, но затем осекся. Кажется, он тоже подумал, что я схожу с ума. Вероятно, так оно и было.

За пару лет до визита мачехи я начала чувствовать себя более уверенной, заботясь о маленьком Джоше, но теперь все время беспокоилась о нем.

— Прекрати, мама, — сказала дочь, когда я запаниковала, увидев, как внук взбирается на высокую горку в парке. — Он сможет залезть. В последнее время ты слегка нервная. Между вами с папой все в порядке?

— Да, — поспешно ответила я. По крайней мере, Роджер, похоже, сдержал слово — не рассказал мою историю детям. Но я была практически уверена, что он снова с кем-то встречается. От него по-другому пахло. Теперь я знала все признаки.

Я обратилась к доктору за лекарством, снимающим тревожность. Наша женщина-терапевт была новенькой. Мне удалось получить рецепт на транквилизаторы, но когда она протягивала мне листок бумаги, то добавила:

— Я так понимаю, вы принимали подобные и раньше.

Ей не было нужды упоминать Хайбридж.

— Да, — кивнула я.

— Некоторые психотравмы длятся годами, — задумчиво произнесла она. — Я знаю, что в то время это вам помогло, но не желаете ли вы пройти еще один курс лечения?

— Нет, спасибо, — отказалась я. Какой в этом смысл?

Позднее подруга по теннисному клубу отвела меня в сторону.

— Я не хотела бы лезть, куда не просят, Элли, но кажется, мне следует кое-что тебе сказать.

Я знала этот тон. Дело снова касалось Роджера.

Нынешняя его женщина, по словам подруги, только что вступила в наш клуб. Ее звали Кэрол. Бывшая модель. Красивая. Уверенная. Дважды разведена. Обеспечена. На прошлой неделе их с Роджером видели входящими в отель «Рэндольф» в обеденный перерыв.

Мгновенно я вернулась к прежней практике обшаривания его карманов. Но ничего там не нашла. Затем я встала ночью, чтобы проверить его мобильный. Я вынесла телефон на кухню, опасаясь, что муж проснется и застукает меня. И снова ничего.

И только потом я вспомнила о куче грязного белья. После выхода на пенсию Роджер стал стирать свои вещи сам.

— Надо же чем-то себя занять, — объяснил он мне. Я посчитала, что это ему на пользу. Но теперь она лежала в куче передо мной. Рубашка с пятном кораллово-оранжевой помады на воротничке. Я всегда пользовалась бледно-розовой.

Последовавшая за этим сцена навсегда запечатлелась в памяти. Она проносится перед глазами так часто, как навязчивая мелодия, засевшая в голове. Одни и те же слова. «У нас с ней все по-настоящему. Мы уже внесли депозит за совместное жилье в Клэпхеме. Дело в том, что я люблю ее».

Я будто снова очутилась в Хайбридже. В истерике. Потерявшая над собой контроль. Разъяренная. Я схватила первое, что подвернулось под руку. Кухонные ножницы. И полоснула по запястью.

— Вам повезло, что вы не задели артерию, — сказал молодой доктор после нашего «объяснения», что я порезалась, когда разделывала мясо. — Стоит быть осторожнее.

Я думала, Роджер скажет, что я окончательно сошла с ума, решив порезать себя. Но он оказался умнее. Напротив, притворился добрым и понимающим. Или же он вел себя искренне? К тому времени я уже сама не знала.

— Я очень сожалею насчет Кэрол, — сказал муж с подавленным видом, когда мы вернулись домой. Он протянул руку, помогая мне выбраться из автомобиля. — Ты права. Нельзя разрушать нашу семью, мы слишком долго вместе. Я расстанусь с ней, если ты пообещаешь никогда больше не причинять вреда ни себе, ни другим. — Он вздохнул. — И если тебе это действительно надо, то я согласен ходить к брачному психологу.

Я настолько преисполнилась облегчения, что поверила ему.

Очередная моя глупость.

Глава 56

Джо

Я просыпаюсь и вижу, что лежу в комнате среди кучи других людей. В воздухе пахнет потом. Мои запястья и лодыжки покрыты маленькими зудящими бугорками от укусов. Я расчесываю их до крови. Затем поднимаюсь и ковыляю к окну. Стекло полностью запотело. Я протираю его рукавом и вижу большую, похожую на паутину трещину с расходящимися от нее тонкими линиями. Снаружи пока еще кромешная тьма. Черт побери, как же холодно. Я обхватываю себя руками. И все же здесь не такой колотун, как в парке на скамейке или в палатке.

Тут я понимаю, что челюсть больше не болит. Ощупываю языком мягкую дырку в десне сзади слева. Во рту вкус свернувшейся крови. Боже, мне срочно надо по малой нужде. Но где же туалет? Ох! Я спотыкаюсь о пустую пивную бутылку. На потертом коврике валяются сигаретные окурки. Мимо проносится кот.

— Жрать хочет, — говорит чей-то голос.

Это Ник, тот человек с рынка. Из одежды на нем только шорты. Я хочу отвести взгляд, но, к своему смущению, не могу. Черные волосы курчавятся на его груди. Он потягивается, стоя передо мной, как будто только что вылез из постели:

— Счастливого Рождества!

«И что же в нем такого счастливого?» — хочется мне сказать. Но тогда он может начать расспросы о семье и прочем.

— Как твой зуб, получше? — спрашивает он. — Моя Мэдж хорошо умеет их рвать. Кажется, она этим наслаждается. — Тут он замечает, как я переминаюсь с ноги на ногу. — Сортир вон там.

В разбитое окно туалета врывается холодный воздух. Туалетной бумаги нет. Только стопка газет сбоку. Рядом с унитазом — ванна с большим количеством стеклотары внутри и куском желтого мыла на бортике. В умывальнике зияет огромная дыра, словно кто-то уронил в него что-то тяжелое и расколол. Я открываю кран прежде, чем осознаю это, и вода льется на пол. В стаканчике одинокая зубная щетка с растопыренной во все стороны грязноватой щетиной. Я не чистила зубы с тех пор, как ушла из пекарни. Не то чтобы я собиралась воспользоваться этой дрянью. Может, я и на дне, но у меня есть понятия о норме. Она выглядит так, будто все используют ее по очереди.

Я выхожу на кухню. Ник уже поставил чайник.

— Кофе будешь?

Он вручает мне кружку. Щербатую с одной стороны и с надписью «Я люблю Плимут» с другой. Я глотаю кофе, чтобы согреться.

— Может, тост? — Ник протягивает холодный ломтик. — Боюсь, масла нет. Все вышло. Нам надо раздобыть побольше деньжат. — Он касается моей руки. — И вот какая штука, Джо. Мы ведь позаботились о тебе, верно? Моя подруга разобралась с твоим зубом, и мы дали тебе место для ночлега. И завтрак тоже. Так что мы хотим, чтобы ты сделала для нас кое-что в ответ, хорошо?

Я ожидала подобного. Так оно обычно и бывает на улицах. Делаешь что-то для кого-то, а потом они должны отплатить.

— Я могу помочь на рынке, — предлагаю я.

Он смеется и вытирает губы тыльной стороной ладони.

— Я говорю о работе другого сорта. — Его глаза сужаются. — Обычно я не доверяю тем, с кем только что познакомился, но у тебя ведь небольшие неприятности, верно, Джо?

Меня прошибает холодный пот.

— Ты о чем?

Он складывает руки на груди, довольный собой.

— Видишь ли, Джо, я был копом, пока дела не завертелись не в ту сторону. Но у меня по-прежнему осталось чувство, которое подсказывает, что кому-то есть что скрывать. Конечно, я мог бы просто позвонить одному из своих старых приятелей в полиции, чтобы пробить тебя по базам, но…

Я начинаю дрожать.

— Я так и думал, что ты все поймешь правильно. — Он наклоняется и понижает голос: — Мне нужно, чтобы ты забрала для меня пакет. И сразу же принесла его сюда. Ясно?

У меня замирает сердце. Ни за что! Я не такая дура. Похоже, речь идет о наркотиках. Но возможно, если я соглашусь, то смогу убраться отсюда и найти безопасное место, где можно спрятаться. Затем я вспоминаю, что сегодня Рождество. Все закрыто.

— Когда нужно идти?

— Сейчас.

Он лезет в карман и вытаскивает клочок бумаги.

— Вот адрес. Я нарисовал для тебя небольшой план. Гляди сюда. Это недалеко. Двадцать минут туда и обратно, максимум. Я бы и сам сходил, но, скажем так, парень из того заведения не хочет больше видеть мою морду.

По коже бегут мурашки.

— Он опасен?

— Нет. Нет, если ты сделаешь все, как сказано. А теперь пошевеливайся. И если ты не вернешься тут же, я позвоню, куда говорил. А ты ведь этого не хочешь, правда?

Часы на церковной башне показывают шесть двадцать три утра. Улицы пока пусты. Я прохожу мимо старика с торчащими седыми волосами, который спит на углу, завернувшись в потрепанное одеяло. Бедолага. Я засовываю пятерку в карман его пиджака — из своих спрятанных в лифчике заветных денег от американцев и с продажи часов. Надеюсь, никто не стащит ее прежде, чем он проснется.

Я следую указаниям на бумажке. Моя цель — магазинчик свежей прессы. «Закрыто» — гласит табличка на двери, но сбоку есть звонок. Я нажимаю кнопку, однако никто не выходит. Мои пальцы чертовски замерзли. Я нажимаю еще раз.

— Иду, иду, — доносится вальяжный голос. — Я слышал и в первый раз.

Крупный мужчина с большим животом и седой бородой открывает дверь. Он подозрительно морщится, увидев меня.

— Ты новенькая. Кто тебя послал?

— Ник.

Он сплевывает на тротуар.

— Не упоминай имени этого человека! — Он сует мне пакет. — Короче, вот оно.

Я заглядываю внутрь. Там газета «Дэйли мэйл», скатанная в трубку.

— Все здесь, — рычит мужчина. — И не спрашивай, что это такое!

— Не вчера родилась, — фыркаю я.

Он смотрит в обе стороны по улице, как будто кто-то может следить. Потом снова обращается ко мне, окинув суровым взглядом:

— Не пойму, я тебя откуда-то знаю, что ли?

— Говорят, у каждого существует двойник, — непринужденно пожимаю я плечами, хотя сердце у меня колотится.

Он бросает еще один свирепый взгляд.

— Тогда убирайся, пока тебя кто-нибудь не увидел!

Я быстро иду назад, оглядываясь через плечо каждые несколько минут. Как только передам это, я уйду. Как же глупо с моей стороны подумать, что торговец хочет помочь. Всем чего-то нужно в этом мире. Воспоминание о Стиве вспыхивает в голове, и я гоню его прочь.

Так, здесь сворачивать направо или налево? Я не помню. Затем вижу разрушенные арки посреди кольцевой развязки. Теперь я знаю, где стою, и наконец нахожу дорогу, по которой Ник вел меня вчера вечером. Вот и дом. Сердце колотится от облегчения. Дверь заперта. Я стучу в нее. Кто-то выглядывает в окно.

— Это она! — слышу я голос.

Дверь распахивается настежь. Ник выхватывает у меня пакет. Мэдж тоже здесь, стоит, скрестив руки на груди.

— Ты не имеешь права, черт побери!

Сперва я думаю, что она обращается ко мне, но она кричит на Ника.

— Мне пришлось. Кого еще я мог послать? Ты была в отключке, как дрова.

— Но мы же ее ни хрена не знаем!..

— Все в порядке, — перебиваю я. — Я не стану болтать. Можете мне доверять.

Мэдж глядит так, словно пытается напрячь мозги. Затем внезапно вскидывает взгляд и смотрит поверх моего плеча на дорогу.

— Что за херня… — начинает она.

Сперва мне кажется, что она наезжает на меня. И тут кровь застывает в моих жилах. Полицейские сирены! Топот бегущих ног!

— Ах ты, драная сука! — кричит Мэдж.

Я не могу пошевелиться от шока.

Мэдж выскакивает за порог и мчится по улице. Я вижу, как полицейский хватает ее. Я застыла на месте, пока другой заворачивает мне руки за спину.

— Вот она, сержант! — кричит он. — Эта, не та!

В машине я вижу крупного бородатого мужчину, который только что передал мне газету.

В памяти мелькают светлые волосы. Шнур в моих руках…

— Элинор Холлс, — слышу я слова. — Вы арестованы за убийство вашего мужа, Роджера Холлса.

Часть третья

Суд

Таволга вязолистная (Filipendula ulmaria)

Также известна как Невестин лист, потому что ею устилали землю на пути невесты. Ассоциировалась со смертью, так как запах ее цветов, по сказаниям, вызывал сон, глубокий и смертельный.

Глава 57

Я стою перед судьей в Плимутском Королевском суде. Как пояснил мне адвокат — это слушание о моем освобождении под залог. В зале почти никого нет. Открывается дверь. Входит женщина. Она стройная и хорошенькая, с печальными глазами. Что-то шевелится у меня в душе — как будто я должна знать ее. Но я не знаю.

— Как ты могла такое сделать, мама? — восклицает она.

Мама? Что она имеет в виду?

Я слышу голос секретаря суда:

— По обвинению в убийстве: вы признаете себя виновной или нет?

Мне «отказали в освобождении под залог» и отправили в следственный изолятор до суда. Сказали, что на это могут уйти месяцы — здесь полно таких же, как я, ждущих судебного решения и надеющихся на свободу.

В камере узкая койка у стены с полкой для моих вещей. Напротив койка моей сокамерницы — худой девушки с настороженным взглядом — и унитаз в углу, который нам приходится делить.

Меня поставили на работу при кухне — мыть картошку. К ножам мне приближаться нельзя.

Большинство народа здесь только и делает, что ноет. «Эта дыра — дерьмо», — всегда говорят они. Но у нас ведь есть крыша над головой, не так ли? Тут течет горячая вода. Регулярная еда. Постель. Телевизор в общей комнате. Здесь не отель, но это нормально.

Отель. Я смутно припоминаю номер. Мальчика. Потом это проходит.

Мои мысли путаются. Я устала. Как будто плотный туман постоянно окутывает голову, давит на плечи. Женщина-психолог, с которой я встречалась, сказала, что вернется. Но больше не пришла.

Мне говорят, что ко мне посетитель. Интересно, кто захотел меня увидеть? Сообщают имя, оно кажется смутно знакомым, но я не знаю, откуда.

Сердце колотится, пока я ожидаю вместе с остальными. Нас выстраивают в очередь, а потом ведут в зал для посетителей. Я окидываю взглядом все столы, за которыми сидят пришедшие друзья и родственники. А затем вижу его.

Майкл. Это имя всплывает у меня в голове. Но он уже совсем взрослый. Я подбегаю к нему и пытаюсь обнять за плечи, но он слишком высокий.

— Никаких прикосновений! — твердо говорит офицер.

— Майкл… — говорю я вслух. Я не понимаю, откуда, но точно знаю, что люблю его.

Теперь улыбка выросшего мальчика становится грустной.

— Я не Майкл, мам. Я Люк. Твой сын. Неужели ты не помнишь?

Я сомневаюсь. Не помню это имя. Но помню что-то другое.

— Австралия! — выпаливаю я.

— Верно. Я жил в Австралии, но теперь вернулся, чтобы тебе помочь. — Тут его голос срывается. — Ты такая худая и хрупкая…

Он пытается взять меня за руки, но офицер пресекает это.

— Эми до сих пор расстроена, — говорит этот… Люк? — Но рано или поздно она придет в себя.

Эми… Эми… Это имя тоже звучит знакомо.

Его голос становится тише:

— Ты… помнишь Джоша?

Я напрягаю память, но сомневаюсь.

— Он обычно называл тебя «буля»

Внезапно я отчетливо вспоминаю, как другой светловолосый ребенок влетает в парадную дверь и бежит ко мне, раскинув руки. Я плачу, но не знаю почему.

Высокий блондин — Люк — что-то вкладывает мне в руки. Я удивленно смотрю вниз. Это резная деревянная шкатулка. На крышке вырезан эдельвейс. Почему-то я понимаю, что внизу есть ключ. Я поворачиваю его и открываю. Музыка наполняет воздух. Это песня о маме, танцующей со мной по комнате, когда я была маленькой. О белокуром мальчике по имени Майкл, одно только имя которого ножом режет мое сердце. И о другом светловолосом ребенке. О том, который погиб из-за меня.

— Все в порядке, мам. Не расстраивайся. Ты не виновата.

— Но как же так, — рыдаю я. Прошлое возвращается ко мне, как случайные кусочки головоломки. Некоторые из них подходят друг к другу, но остальные — не совпадают. — Джоша больше нет!

— Есть, — говорит человек, который назвался моим сыном. Он обнимает меня и раскачивает из стороны в сторону, как дитя. — Он есть!

Я впиваюсь в него взглядом:

— Что ты имеешь в виду?

Он говорит мягким голосом:

— Что именно ты помнишь?

— Красную футболку… — всхлипываю я. — Плавающую в воде.

Теперь он гладит мои руки. Офицер не смотрит. Гладит и гладит, стремясь успокоить меня.

— Да, но Джоша в ней не было. Он был в безопасности в стороне от пруда.

Слезы текут ручьем по моему лицу. Как? Почему? У меня столько вопросов, что они мешают друг другу слететь с моего языка.

— Слава богу! — выдыхаю я. — Мой мальчик! Мой драгоценный малыш!

И тут поглаживание прекращается. Люк отпускает мои руки и смотрит на меня со страхом в глазах.

— Но… ты помнишь, что случилось с папой?

Офицер объявляет, что у меня очередной посетитель. Видимо, я подписывала бумагу, что не против этого. Но я не помню. Сейчас все кажется нереальным, у меня кружится голова. Я до сих пор пытаюсь принять то, что сказал мне Люк. Часть меня испытывает такое облегчение, что я почти «плыву». Но остальная я потрясена до глубины души. В это невозможно поверить. Меня ведут в помещение для свиданий, которое напоминает школьный спортзал с решетками на окнах во всю стену. Офицеры зорко следят за происходящим, прохаживаясь между столов и стульев. Одна сторона — для нас. Другая — для посетителей. Там сидит и ждет меня женщина, которая была на слушании об освобождении под залог. Неужели это действительно дочь, о которой мне рассказывали?

Прекрасные темные кудри Эми мягко вьются по плечам. На ней кремовый жакет. Его вид пробуждает воспоминания о походе по магазинам. Кажется, мы покупали его вместе? До того, как Кэрол ворвалась в нашу жизнь и все разрушила?

— Как ты могла, мама? — начинает она.

— Прости, — выдавливаю я. — Прости меня.

Дочь заливается слезами. Ее горе разрывает мне сердце. Я подаюсь вперед, чтобы обнять ее, но она отталкивает меня. Каждая мать хочет утешить своего ребенка, независимо от того, сколько ему лет. Но я потеряла на это право.

Я оглядываюсь по сторонам. Это не личное свидание. Мы не единственные в зале, у кого столь же эмоциональная встреча.

— Я так скучаю по папе, — рыдает дочь.

— Я тоже…

— Не смей так говорить! — Эми бьет кулаком по столу между нами. — Ты убила его! И Джош тоже мог погибнуть по твоей небрежности! И это ты во всем виновата!

Разве я и так этого не знаю? Разве не говорю себе то же самое каждую секунду каждой минуты каждого часа с тех пор, как Люк сказал мне правду? С тех пор, как моя старая музыкальная шкатулка стала спусковым крючком для воспоминаний, зарытых в глубине сознания.

— Ты понятия не имеешь, каково нам было! — кричит Эми. — Как ты могла просто взять и бросить нас на четыре с половиной месяца?

Слез уже не видать, вместо них на лице дочери неприкрытый гнев.

— Мы даже не знали, жива ты или нет! И честно говоря, иногда мне хотелось, чтобы ты исчезла навсегда! Неужели ты совсем не чувствуешь себя виноватой?

— Конечно, чувствую… — Я поникаю головой, уперев лоб в сложенные ладони.

— Нам пришлось сказать Джошу, что его дедушка умер.

Страх пронзает меня, как стрела.

— А вы сказали, что…

Я не могу заставить себя закончить фразу, но она понимает, о чем я.

— Нет! — Эми смотрит на меня с отвращением во взгляде. — Я не говорила, что убийца — его бабушка.

— Спасибо… — всхлипываю я.

— Не надо. Я сделала это ради него. Не для тебя.

Она поднимается.

— Я совершила ошибку, приехав сюда. Меня тошнит от одного вида твоего лица. Ты не заслуживаешь быть матерью! Я ухожу.

Откровенно говоря, я ее не виню. Я бы тоже хотела сбежать от самой себя.

Так же, как, по их словам, поступила раньше.

14.15. 17 августа 1984 года

Голос Майкла звучит неподалеку от нас.

— Элли? Где вы? Я сдаюсь!

Питер отстраняется от меня:

— Наверно, тебе лучше выйти к нему.

— Нет! — говорю я в возбуждении, притягивая его к себе. — С ним все будет в порядке.

— Элли! — снова смутно слышу я голос брата. — Мне страшно!

Но я не могу прерваться.

Я не знаю, как долго это длится. Когда мы наконец расцепляемся, мои губы опухли и ноют от восхитительной боли. Голова идет кругом от счастья.

— Я люблю тебя, Элли, — говорит Питер.

У меня ёкает сердце. Такого я не ожидала! Но кажется, в ответ полагается сказать то же самое.

— Я тоже тебя люблю, — выдыхаю я.

Он наклоняется и срывает незабудку, растущую в роще. Вручает мне. Я прижимаю ее к груди, вспоминая, что это любимый полевой цветок мамы.

— Я буду хранить ее вечно, — шепчу я. — Спасибо!

И тут я вспоминаю. Майкл.

— Я иду тебя искать! — кричу я.

Тишина.

— Он уже сам искал нас раньше, — говорю я, начиная паниковать. — Ему надоело прятаться, потому что мы долго не показывались.

— Может, он снова решил спрятаться, — говорит Питер. — Как насчет дровяного сарая? Я ему сразу сказал, что это подходящее место.

Но его там нет.

И в огороде тоже нет. И в розарии. И за каждым из деревьев.

У меня холодеет в груди.

— Майкл! — кричу я. — Это не смешно! Где ты?

Глава 58

Удивительно, на что способен наш мозг, когда доведен до крайности. По мнению дамы-психолога, которая мной занимается, у меня «комплексное посттравматическое стрессовое расстройство вкупе с диссоциативной реакцией бегства и тревожностью». Вызванное, как она считает, видом красной футболки моего внука в пруду. Но я смотрю на это так — мой мозг был настолько напуган, что ему пришлось прятаться от самого себя.

Все, что я могу сказать, — я не знаю точно, когда перестала быть Элли и стала Джо. Сейчас я даже не помню жизни под личиной Джо. Но по камерам видеонаблюдения ясно видно, как я сажусь на автобус в Оксфорде и выхожу в Бристоле. Другие с разных точек показывают, как я иду по городскому району, известному под названием Стоукс-Крофт. У меня бритая голова и грязная одежда. Я вполне успешно и убедительно вписалась в шкуру другой женщины.

Мне говорят, что после ареста я не узнавала собственных детей. Насколько это ужасно?

Именно мой сын Люк помог мне прийти в себя. Он и его сильное сходство с Майклом. Сын вернул мне музыкальную шкатулку со всеми ее смыслами за все годы. Музыка, объяснили мне, это сильнейший спусковой крючок для воспоминаний. Полагаю, мой мозг наконец готов осознать, что я натворила.

— А ты что, одна из таких шизиков, да? — спрашивает соседка по камере.

Я пытаюсь объяснить, что не все так просто, но она не понимает. Как только женщины в тюрьме узнали, кто я такая, они стали называть меня «леди убийца» [16]. Я не хочу думать о втором слове — «убийца». Но ДНК-доказательства не оставляют места сомнениям, по словам Барбары — адвоката, которую Люк нанял вести мое дело.

Столь же неоспоримыми являются доказательства из камер наблюдения, которые Роджер установил в доме после серии краж со взломом в нашем районе. По моему настоянию, кстати. Какая насмешка судьбы! На записи отчетливо видно, как я душу мужа телефонным кабелем. Я отказывалась поверить, пока мне не разрешили посмотреть. Я сидела, зажав рот руками, шокированная так, что не передать словами. Неужели это действительно я? Как я могла сделать что-то настолько ужасное?

Но камеры не лгут. Дата слушания постоянно переносится. Похоже, суд завален делами. Мне сказали готовиться к «долгому ожиданию».

— Самое важное, Элли, — учит меня Барбара, — это говорить правду. Присяжные обычно видят, когда кто-то ведет себя искренне.

Но что такое правда, если я не могу ее вспомнить?

Распорядок дня в тюрьме помогает от всего отвлечься. Кстати, это чем-то похоже на Хайбридж. У нас есть «уроки» по утрам, но они в большей степени рассчитаны на тех «обитателей» (как нас здесь называют), которые по той или иной причине не получили особого образования. Я неожиданно становлюсь популярной, когда одна из женщин в моем крыле узнает, что у меня есть диплом.

— Поможешь мне с заданием по английскому? — спрашивает она в свободное время после чая.

Другая просит совета по поводу сочинения для заочного университета. Я помогаю с удовольствием. От этого я чувствую себя полезной, а некоторые женщины становятся со мной приветливей. Другие же так и обходят меня стороной, шмыгая мимо, как будто я вот-вот наброшусь на них. Но некоторые откровенно агрессивны.

— Я не разговариваю с убийцами! — бросает одна, проходя мимо меня в коридоре.

Есть и молчаливые враги. На днях, после нашего еженедельного занятия в спортзале, я пошла переодеваться и обнаружила в своей обуви экскременты. Дежурный офицер велел мне «отмыть это и носить дальше».

По ночам я ворочаюсь в узкой койке, пытаясь устроиться поудобнее на жесткой, как кирпич, подушке. Часто я слышу, как кричат и колотят в двери, а офицеры велят «заткнуться». Иногда сквозь стены доносятся рыдания. Однажды выла сирена, когда женщина перерезала себе вены ножом, украденным с кухни. Я не знаю, что с ней стало. В тюрьме мало о чем рассказывают. День проходит за днем. За окном лето. Затем осень.

Я нахожусь в тюрьме в общей сложности девять месяцев. Наконец наступает день моего слушания. Меня везут в суд в фургоне. Тесные наручники натирают запястья, а сердце трепещет. Двое охранников заводят меня через черный ход в здание суда, в камеру, где уже ждет Барбара.

— Просто помни все, о чем мы говорили, — напутствует она меня. Она кажется другой. Дело не только в мантии и парике. В ее голосе звучат нервные нотки.

Честно говоря, я не уверена, что меня так уж сильно волнует исход. Победа в суде не вернет мою семью. Суровая реальность такова, что я больше не Джо. Я Элли Холлс — женщина, убившая мужа.

Охранники ведут меня по крутым лестничным пролетам в зал суда. Я выхожу в центр, как матадор на арену, вот только моя роль — это бык. Я на скамье подсудимых. Лишь теперь я позволяю себе осмотреться.

Зал набит битком. Но я не вижу своих детей. Затем я вспоминаю, что говорила Барбара. Свидетелям не разрешается слушать, что происходит в суде, пока их не вызовут. Однако я замечаю знакомые лица в публичной галерее наверху. Там мои подруги из теннисного клуба, книжного клуба и комитета помощи бездомным, в которых я когда-то состояла в Оксфордшире.

Мои ногти впиваются в ладонь, пока я высматриваю Кэрол — ее длинные блестящие темные волосы и дизайнерские очки. Я хотела бы возложить всю вину на нее, но, по правде говоря, она стала лишь последней каплей. В любом случае, ее здесь нет. На мгновение мне чудится, что я вижу Джо — хотя, вероятно, это только воображение. Она давно исчезла.

Входит судья. Слушание начинается! По залу пробегает волнение.

Барбара объясняла, что сторона обвинения начнет с изложения сути дела против меня.

Я закрываю глаза, пытаясь отгородиться от подробностей, пока обвинительная речь разносится по залу — с академическим, помпезным произношением.

— Элинор Холлс — также известная как Элли — хладнокровно убила своего мужа, о чем свидетельствуют ее ДНК на куске провода и записи с камер наблюдения в ее собственном доме. Ее семья осиротела. Вместо того чтобы сдаться в руки правосудия, она скрывалась более четырех месяцев, выдавая себя за бездомную женщину, пока ее наконец не задержала полиция Девона и Корнуолла…

Я снова закрываю глаза и пытаюсь отключиться от всего остального. Смутно понимаю, что вызываются свидетели для дачи показаний против меня, а затем Барбара подвергает их перекрестному допросу. Выходит полицейский и заявляет, что, несмотря на общенациональный розыск бездомной женщины, известной как Джо, которая (по моим словам) может подтвердить мои показания, — никого не нашли. Он говорит это так, будто я все выдумала. Как будто Джо не существует. Затем голос произносит нечто, от чего холод пробирает меня до костей:

— Вызывается Кэрол Кент!

Я подбираюсь. Так вот почему любовницы моего мужа не было в публичной галерее! Меня тошнит, когда она нагло шагает к свидетельской трибуне. Ее длинные стройные ноги и великолепно скроенный ярко-лимонный костюм приковывают взоры. После нескольких предварительных вопросов поверенная прокурора приступает к делу.

— Скажите, у вас была связь с Роджером Холлсом?

Напряжение, исходящее от жюри присяжных и галерки, ощущается почти физически. Любовница моего мужа смотрит прямо на меня. Мое сердце так сильно бьется в груди, что кажется — я вот-вот потеряю сознание.

— Я бы не назвала это просто связью, — раздражающе певучим голоском маленькой девочки произносит Кэрол. — Мы любили друг друга.

Я вздрагиваю.

— Что мистер Холлс рассказывал вам о жене?

Она издает холодный смешок:

— С чего вы хотите, чтобы я начала? Он говорил, что она лгунья и умеет хорошо выворачивать слова, чтобы все выглядело так, будто она всегда права.

«Ты все врешь! — хочется мне крикнуть. — Это делал он, а не я!»

— Он также говорил, что она психически неуравновешенная.

— В каком смысле?

Теперь глаза Кэрол наполняются слезами.

— Он сказал мне, что когда она была юной девушкой, под ее присмотром погиб ребенок.

Зал ахает.

— У нее случился от этого нервный срыв. Роджер говорил, что ее поведение может быть совершенно непредсказуемым. — Теперь она плачет в голос. — И он оказался прав. Она задушила его. Я считаю, что эту женщину надо посадить навсегда. Иначе она убьет кого-нибудь еще!

Судья делает Кэрол замечание. Допускаются только факты. А не предположения и не эмоциональные вспышки. Барбара рассказывала мне об этом заранее. Но по лицам присяжных я вижу, что вред уже нанесен. Есть и другие свидетели, но выступления Кэрол, несомненно, достаточно, чтобы меня утопить.

Наконец приходит очередь Барбары изложить мою историю.

В голосе моего адвоката звучит спокойная компетентность. Она сильно отличается от гневного негодования обвинительницы.

— Роджер Холлс мертв, — говорит она. — С этим никто не спорит. Но я намерена доказать, что в то время моя подзащитная находилась в состоянии ограниченной вменяемости. А сейчас я вызываю подсудимую Элли Холлс для дачи показаний.

Кровь стучит в висках, когда меня ведут к свидетельскому месту. Несколько секунд я не могу ни видеть, ни слышать, что происходит вокруг. Ладони покрываются липким потом. Во рту пересохло. Я не знаю, смогу ли говорить.

Мы с Барбарой неплохо узнали друг друга во время ее визитов в следственный изолятор. Но как может кто-то еще понять меня, когда я сама едва могу это сделать?

— Элли, — начинает она своим мягким голосом, который, как я слишком хорошо знаю, может становиться жестким, когда она хочет, — я бы хотела, чтобы вы рассказали суду про день смерти вашего мужа, семнадцатое августа две тысячи девятнадцатого года. Вы можете описать, какие события предшествовали случившемуся?

— Я присматривала за своим четырехлетним внуком, Джошем. — Мой голос дрожит. — Мы с ним играли в саду. Я увидела, как муж разговаривает по телефону в своем кабинете. Он выглядел расстроенным. Я… я подумала, что это могла быть Кэрол, потому что столкнулась с ней утром в городе, и она утверждала, что они до сих пор встречаются. Она даже знала про игровой домик, который муж купил нашему внуку. Мы с Роджером поссорились. А потом я поняла, что больше не вижу Джоша. — У меня трясутся колени. — Я бегала по саду и искала его. И тут обнаружила, что кусок забора между нами и соседями сломан. Я пролезла через щель и увидела…

Я хватаюсь за перила перед собой.

— …Увидела пруд. Они только что его выкопали. Красная футболка моего внука плавала в воде. — Я ощущаю в голосе истерические нотки. — Я подумала, что он утонул… И это вернуло меня в…

— Вернуло куда, миссис Холлс?

Мой голос срывается на крик:

— Прошу… я не могу!

— Очень хорошо. Я уважаю тот факт, что вы до сих пор находитесь в уязвимом состоянии. Мы вернемся к этому позже. Можете рассказать суду, что делали после?

Я уже разговаривала об этом и с Барбарой, и с психотерапевтом в тюрьме. Но теперь деревенею, осознавая, что все взгляды устремлены на меня. Я не хочу говорить. Если я это произнесу — оно станет реальностью.

— Миссис Холлс. Пожалуйста, ответьте на вопрос. Суду необходимо знать правду. — Барбара нарочно говорит жестко. Она предупредила об этом заранее. Она должна упредить скептицизм стороны обвинения.

Я пытаюсь взять себя в руки.

— Я… я побежала домой, чтобы сообщить Роджеру. И увидела, что он все еще разговаривает по телефону. Он ходил туда-сюда и спорил с кем-то. Просил о чем-то.

Я едва могу вздохнуть.

— Интуиция подсказала мне, что он до сих пор разговаривает с Кэрол, хотя я не могла как следует расслышать слова. Он даже не вышел искать Джоша. Он…

Я набираю в грудь побольше воздуха. Барбара мягко кивает мне, словно желая придать сил.

— Я распахнула двери и закричала на Роджера — что он убил Джоша, потому что из-за него я не уследила за внуком.

Я прерываюсь. У меня першит в горле. Я не могу дышать.

— И что случилось потом?

— Он оттолкнул меня, как будто человек, с которым он разговаривал, гораздо важнее. Я упала лицом на стол и повредила зуб. Позже он стал шататься и выпал.

Я замолкаю на секунду, проводя языком по щели, которая до сих пор там.

— После этого я помню все только урывками. Лицо Роджера — красное и злое.

Я не говорю им, что лицо, которое я действительно видела, — было лицо моего отца после происшествия с Майклом.

— Я не помню, как убежала. И как разговаривала с Джо, по словам свидетелей. И как она отдавала мне свою одежду.

— А как вы оплачивали автобусный билет?

— Я не знаю. Я ничего этого не помню. — Мой голос становится выше от страдания. — Хотела бы я знать.

Я оседаю на пол. Я что, схожу с ума? Это будет не в первый раз…

* * *

Суд объявляет перерыв, чтобы я могла «успокоиться». Я делаю глоток воды. Барбара говорит, что у меня «все хорошо». Наступает время перекрестного допроса. Поверенная со стороны обвинения явно не верит ни единому моему слову.

— Простите, но этот сложный медицинский диагноз кажется довольно удобным.

Она заявляет это так, словно указывает на очевидный факт.

— Разве не все мы хотели бы стать кем-то другим, если бы сделали что-то, чего не следовало?

Кто-то из присяжных фыркает, словно услышал анекдот.

— Особенно, — продолжает она, — если эта «ошибка» — преступление.

Она делает паузу. Ее лицо мрачнеет.

— Преступление, которое называется «убийство».

Другой присяжный, мужчина с длинными бакенбардами, кивает.

— Вы можете как-то доказать, что действительно искренне верили в то, что вы Джо, бездомная продавщица журналов? Вместо попыток убедить нас, что страдаете от разнообразных психических состояний?

Зачем она спрашивает, когда я уже все объяснила?

— Как я уже говорила, я даже не помню, что была Джо. — Мои руки нервно сжимаются. — Но это правда. Даю вам слово.

— Ваше слово, — повторяет обвинительница. Затем поворачивается к присяжным. — Миссис Холлс, которая уже признала, что убила своего мужа, — хочет, чтобы мы поверили ей на слово.

Раздается нервное хихиканье.

— И вы также хотите, чтобы мы поверили вам на слово, что вы не знали о том, что Джош жив.

— Конечно, не знала! — выкрикиваю я. — Я действительно думала, что он утонул.

Поверенная смотрит в свои записи.

— Это правда, что вы жили на улице с августа и до конца декабря прошлого года?

— Я не помню.

— Принимается. Вас арестовали в Плимуте. Насколько хорошо вы знаете этот город?

— Я не знаю. Почти никак. Я имею в виду — я помню, как мы всей семьей ездили отдыхать на юго-запад, когда я была ребенком. До того, как умерла моя мать.

Я на миг закрываю глаза. Камеры видеонаблюдения, несомненно, показали, что я приехала туда на автобусе. Возможно ли, что в глубине души я сохранила положительную связь с этим местом?

— Несмотря на то, что́ вы только что сказали, присяжным может оказаться затруднительно понять, как вы «стали» Джо. Почему именно ее вы выбрали для перевоплощения? Почему, скажем, не знаменитость вроде герцогини Сассекской или Мэрилин Монро?

Снова хихиканье со стороны присяжных. Тем не менее она попала в точку.

С чего начать? Это сложно. Но беседы с психологом помогли мне это понять, и я должна попытаться.

— Я не уверена точно. Возможно, потому, что я не знаю никаких знаменитостей. Но я познакомилась с Джо до… до смерти Роджера. С той самой минуты, как ее встретила, я отчасти завидовала ей. Мне нравилось, что она может идти куда захочет. В то время мне ошибочно казалось, что на нее не давит груз забот. Теперь я вижу, что смущала ее чересчур покровительственным отношением. Как можно понять жизнь другого человека, если не живешь ею?

Но я намеренно не упоминаю, как думала, что уж у нее-то нет времени на тревоги о чем-то вроде трещин на тротуаре; и что мне понравилось ее умение ругаться, как матрос. Есть вещи, о которых лучше не говорить в суде.

Присяжные слушают будто завороженные. Такое ощущение, что я веду с ними приватный разговор.

— Я многое узнала о ее судьбе. Она рассказывала мне, что побывала в тюрьме и каково это. Рассказала, как жила в детских домах, где никак не могла привыкнуть и часто убегала. Ее детей отобрала служба опеки, и она потеряла с ними связь. Мне снились кошмары, когда она рассказала о своей уличной подруге, которой перерезал горло бродяга, накачанный метом. Мне передался ее страх, что на улице ты никогда не будешь в безопасности. Наверно, все это отложилось в моей голове.

— А как вы объясните такой подозрительный момент: вы изменили внешность, чтобы стать на нее похожей.

— Я не помню, как брила голову, — возможно, это потому, что я подхватила вшей и она чесалась.

Барбара садится. Наступает короткое молчание, прежде чем представительница прокурора его нарушает.

— Очень хороший рассказ, миссис Холлс. Скажите, а правда ли, что вы когда-то пытались найти для Джо жилье в городе?

Барбара выглядит обеспокоенной. Сторона обвинения, предупреждала она меня, может показаться милой. А затем они используют то, что ты говоришь, чтобы ударить в самое уязвимое место. Но я могу сказать только правду.

Мой голос хриплый и сухой.

— Когда я состояла в комитете помощи бездомным, мы обсуждали это с городским советом. А временно я хотела поселить ее в нашем летнем домике, но муж не позволил. Он сказал, что это «опасно» и что она может убить нас в наших постелях, насколько я помню.

В зале повисает тишина. Ирония ситуации не ускользает ни от кого.

— Вы знали, что полиция допрашивала ее по поводу недавней серии краж со взломом?

— Нет. — Я начинаю нервничать. — Если бы знала, не пригласила бы ее в наш дом.

— А вы действительно пригласили ее в свой дом, я правильно понимаю? — Голос прокурорской поверенной становится резче.

— Ну, да. Дождь лил как из ведра, и она промокла до нитки. Так что я дала ей сухую одежду.

— И что же ваш муж сказал по этому поводу?

— Его не было дома.

— А потом вы ему сообщили?

— Нет.

— Можете ли вы сказать, что были наивной? Слишком впечатлительной, может быть?

— Нет. Я просто старалась быть порядочным человеком.

— Можете ли вы сказать, что были лгуньей?

— Нет!

— Ее тяжелое положение затронуло в вас какие-то струны?

— Да. Но это не было причиной…

— Это потому, что вы сами потеряли дом в молодости, когда юной девушкой вас изъяли из семьи и поместили в специализированный приют?

А я-то все гадала, когда же об этом зайдет речь.

— «Приют» — это устаревшее название, — парирую я. — Это была частная клиника.

— Как вам угодно. Там вас лечили от нервного срыва, насколько я понимаю.

— Да.

— Принимается. Впоследствии вы стали увлекаться волонтерской работой при тюрьме. Можете рассказать об этом подробней?

Почему она хочет это знать?

— Моя подруга по книжному клубу спросила, интересно ли это мне. Она вдохновила меня на вступление в местный Независимый наблюдательный совет — команду добровольцев, которая посещает тюрьмы, чтобы проверить, все ли там устроено, как следует.

Очередной раз, когда я не осознавала, что вскоре сама окажусь в подобном положении.

— Некоторые из нас — и я в том числе — помогали читать заключенным, которые не были достаточно грамотны. Я бросила это дело, когда родился Джош, чтобы проводить с ним больше времени.

— Почему вы вообще вызвались работать в тюрьме?

— Я считала своим долгом вернуть что-то обществу, а еще потому, что мне самой посчастливилось иметь дом и детей.

— Разве не может быть правдой, что столь обширный опыт на протяжении долгих лет помог вам сознательно и тщательно продумать ложную личность? Те люди, которые там находились, послужили вам материалом для изучения.

Так вот к чему она ведет.

— Нет. — Как заставить ее понять? — Они могли оставить след в моей душе, но я этого не осознавала.

— В душе. — Обвинительница повторяет это слово так, будто в него не верит. — Принимается. Скажите мне, Элли, — насколько важна для вас семья?

Ком в горле такой огромный, что мешает мне говорить.

— Очень важна, — выдавливаю я.

Перед глазами мелькает образ мамы. Ее нежная кожа, пахнущая розами. Я до сих пор помню, как она собирала со мной полевые цветы и рассказывала о незабудках.

14.20. 17 августа 1984 года

— Майкл! — кричу я снова, на этот раз громче.

Питер стоит позади меня.

— Не волнуйся, — говорит он. — Наверно, он вернулся в дом.

Точно! Я пускаюсь бегом.

— Подожди, — говорит Питер, догоняя меня. — Нам надо придумать, что мы им скажем.

Да какая разница! Я просто хочу поскорее найти брата.

Я бегу быстрее.

— Майкл! — кричу я, когда мы выскакиваем с лужайки и пересекаем внутренний дворик, где толпа взрослых с напитками бросает на нас неодобрительные взгляды, как будто мы ведем себя неподобающе.

Мне требуется время, чтобы найти отца и мачеху. Наконец я вижу их в одной из просторных гостиных. Шейла оживленно болтает с другой женщиной о том, что собирается вступить в местный гольф-клуб, потому что «социальная жизнь должна соответствовать определенным стандартам». Отец стоит рядом с ней, сжимая в руке бокал вина и глядя вдаль.

— Майкл с вами? — выдыхаю я, подбегая к ним.

— Элли, я тебе уже говорила: не перебивай меня, когда…

Она меняется в лице, когда до нее доходят мои слова.

— Что ты имеешь в виду? Я думала, ты с ним.

Я слышу голос Питера позади:

— Мы играли с ним в прятки, но он просто убежал.

Пока он объясняется, я замечаю, как Шейла оглядывает меня с головы до ног. Я слишком хорошо помню, что мое платье измято, а с того боку, которым Питер прижал меня к дереву, пока целовал, — зеленеет лишайник.

Мачеха хватает меня за предплечье, ее длинные красные ногти впиваются в мою обнаженную кожу.

— Покажи, где вы его видели в последний раз! — Она резко повышает голос до пронзительного визга: — Где, Элли? Где?!

Глава 59

Сегодня четвертый день моего суда. Я периодически отключаюсь от происходящего, но время от времени обращаю внимание на некоторые фигуры вроде вот этой хорошенькой женщины в цветастом платье. Это Хилари, мой тюремный психолог.

— ПТСР, то есть посттравматическое стрессовое расстройство, имеет три основных признака, — начинает она. Хилари говорит спокойным, ясным, авторитетным голосом, и я чувствую, что присяжные ее внимательно слушают. — Это избегание, навязчивые мысли и сверхбдительность. Одним из симптомов избегания является диссоциация. Такое состояние определенно не возникает по собственному желанию, поэтому нельзя утверждать, что это удобный «предлог» для убийства. Диссоциативное расстройство может возникнуть, когда человек сталкивается с тревожным или травмирующим переживанием, которое связано с прошлой психотравмой.

Важно понимать, что существует широкий спектр диссоциативных расстройств и состояний. Начиная с самых обычных и знакомых каждому — например, когда мы можем замечтаться во время разговора или не в состоянии вспомнить, как добрались до места назначения — даже если сами были за рулем.

Многие члены жюри присяжных согласно кивают.

— В этом спектре, — продолжает она, — присутствуют и более серьезные расстройства, когда человек кажется выпавшим из реальности на короткое время или даже дольше. Существует также состояние «фуги», или реакция бегства — и именно в нем, по моему мнению, находилась Элли. Оно может включать спутанность мыслей или потерю памяти о себе, а возможно, и принятие новой личности в качестве компенсации. Когда человек, страдающий подобным синдромом, покидает привычное место обитания — кажется, что он путешествует целенаправленно.

На мой взгляд, вид футболки внука, плавающей в пруду, вызвал у Элли те же сильные чувства, которые она испытала, когда погиб ее брат Майкл.

Присяжный с длинными бакенбардами фыркает — очевидно, не верит ни единому слову.

— К тому же Джош — внук Элли — находился в том же возрасте, что и ее брат Майкл. Перед нами пример классического поведения человека, который пережил детскую травму в определенном возрасте — вести себя хаотично и чрезмерно эмоционально, когда их собственный ребенок — или в данном случае внук — достигает того же возраста.

Другая присяжная закатывает глаза, показывая, что на такое она не купится. Все идет не очень хорошо. Если бы я была одной из них, то чувствовала бы то же самое. Но неустрашимая Хилари, ничуть не смутившись, продолжает.

— Кроме того, документально подтвержденные случаи — такие, как возвращение солдат из Афганистана, — свидетельствуют, что определенные запахи, цвета, звуки и другие сенсорные напоминания могут мысленно перенести человека с посттравматическим расстройством прямиком к ужасному событию, которое вызвало его изначально.

Человек с бакенбардами теперь подался вперед и слушает более внимательно.

— В случае Элли, вероятней всего, триггерами послужили вода, светлые волосы и красный цвет. Но было еще кое-что: потеря матери много лет назад и несчастная жизнь с мачехой. Утром семнадцатого августа прошлого года она столкнулась с любовницей своего мужа, Кэрол Кент. И от этого к ней вернулись старые страхи — что эта женщина разрушит ее семью, как была уничтожена прежняя семья много лет назад.

Психолог смотрит прямо на присяжных.

— Любой, кто пережил развод или смерть близких, наверняка поймет это.

По залу пробегает шепот, на некоторых лицах видно расстроенно-неловкое выражение.

Барбара заглядывает в свои записи:

— Не могли бы вы рассказать нам побольше о том, как посттравматическое стрессовое расстройство связано с раздвоением личности?

— Конечно. Маловероятно, что у Элли в восемьдесят четвертом мог быть диагностирован посттравматический синдром. Собственно, это состояние добавлено в Диагностическое и статистическое руководство только в восьмидесятом и до поры являлось относительно зыбкой почвой для некоторых практикующих врачей. Считалось, что Элли страдает от депрессии, что и было одной из причин, по которым ей назначили ЭКТ — электроконвульсивную терапию. Если бы мы ставили ей диагноз сейчас, то, вероятней всего, это было бы ПТСР и комплексная реакция на горе. Типичные признаки включают избегание и принятие новой личности. Это может быть и сам больной в юном возрасте, и вымышленный человек, а возможно, знаменитость. У меня есть одна пациентка, которая уверена, что она Мишель Обама.

В зале видно оживление.

— Иногда, — продолжает Хилари, — это человек, который хорошо знаком пациенту. Думаю, именно поэтому Элли решила, что она Джо. Однако я должна подчеркнуть, что все эти схожие названия могут вводить в заблуждение, поскольку индивидуальное поведение у всех проявляется по-разному. К примеру, некоторые оппоненты могут подумать, что у Элли диссоциативное расстройство идентичности. На самом деле о таком можно говорить, когда пациент принимает две или более личности помимо изначальной. Главное, что я хочу до вас донести, — как бы вы ни называли ее состояние, Элли искренне верила, что она Джо, хотя теперь уже ничего об этом не помнит.

— Но почему, как уже ранее спрашивало обвинение, Элли стала именно этой женщиной? — говорит Барбара. — Почему, скажем так, не кем-то более удачливым?

Голос Хилари тверд:

— Во-первых, это не вопрос преднамеренного выбора. Собственное объяснение Элли кажется мне вполне правдоподобным. Джо олицетворяла для нее свободу. Она вела жизнь на улице, близко к природе, ни перед кем не отчитывалась — хотя кому-то это может показаться ущербным существованием. А во-вторых — возможно, просто потому, что Джо очень сильно отличалась от Элли. И это ее способ полностью оставить свою психотравму позади.

Такое ощущение, что Хилари описывает кого-то другого. Неужели я действительно все это сделала? Однако это правда, что я чувствовала странную близость с бездомной женщиной, с которой подружилась. Иногда мне казалось, что если бы не милость Божья, многие из нас очутились бы в таком же положении.

— Именно так, и не иначе? — Поверенная прокурора приступает к перекрестному допросу. Она стоит подбоченившись и очень ясно выражает скептицизм. — Возможен ли другой диагноз?

— Есть вероятность, что это может быть личностное расстройство или расстройство адаптации, но оно не объясняет всех ее симптомов. Единственный диагноз, о котором я могу вести речь, исходя из симптомов миссис Холлс, — это комплексное посттравматическое стрессовое расстройство с диссоциацией.

— Вы можете рассказать нам что-нибудь еще о состоянии Элли?

— Сколько угодно. — Хилари поджимает губы. Я чувствую, что она уже сталкивалась с этим раньше. — Это обычное дело — винить себя за первоначальную психотравму, точно так же, как Элли обвиняли в смерти Майкла. Ее родители переложили большую часть своей ответственности на плечи Элли. И это чувство вины впоследствии заставило ее подсознательно искать контролирующего партнера, который продолжил бы наказание. ПТСР также может постоянно держать человека в сверхбдительном состоянии. В случае Элли это был вечный страх, что с окружающими может случиться что-то ужасное. Например, с ее внуком.

На свидетельскую трибуну вызывают еще одного психолога. Это сотрудник, который лечил меня вместе с Корнелиусом. Мне не нравится то, что я слышу. Поэтому я отключаюсь.

Я вновь прислушиваюсь только тогда, когда звучат фразы «потеря памяти» и «отгораживание от правды».

— Именно так Элли поступала в Хайбридже, — говорит психолог. — Это был ее способ справиться с ситуацией. То, что она повторила ту же самую схему после смерти Роджера, — еще одно доказательство, что замещение произошло в ее душе, а не явилось результатом преднамеренной попытки обмануть.

Выступают другие люди. И снова я теряю нить происходящего. Но затем вижу, что теперь показания дает Эми. Моя дочь. И хотя она слишком далеко — я протягиваю к ней руки. Но она смотрит холодно. Мое сердце сжимается от страха.

— Папа не был идеален, но я любила его.

Ее глаза сверкают. Это напоминает мне времена, когда она подростком подслушала, как мы с Роджером ругались из-за его студентки. Вскоре после этого мне пришлось отчитать ее за несделанное домашнее задание.

— Прекрати нудеть! — огрызнулась она. — Неудивительно, что папа больше тебя не хочет.

Мне стало очень больно, хотя я знала, что она вымещает на мне свою злость на него. Теперь она делает то же самое.

— Нам пришлось сказать сыну, что его дедушка умер.

Хотя я уже знаю об этом, ее слова ранят меня до глубины души.

Теперь голос моей дочери звучит сердито, звонко разносясь по залу суда.

— Он все время спрашивал о бабушке, и нам пришлось ему сказать, что она уехала в отпуск. Каждый день он просыпается и спрашивает, вернулась ли буля.

Стон вырывается из моей груди.

Вся боль, которую я так усердно старалась похоронить в душе, снова возвращается. Я хочу знать, как у Джоша дела в новой школе. Кто водит его туда теперь, когда меня больше нет рядом? Кто его лучшие друзья? По-прежнему ли он любит крикет? Мне не хватает тепла маленьких рук, обнимающих меня. Его мягких волос, щекочущих мою щеку.

Я очень хотела, чтобы Эми привезла моего дорогого внука навестить меня в тюрьме. Там было много «семейных удобств», включая специальную комнату для детей, чтобы поиграть с родственниками. Но когда я предложила это, она сказала, что я «сумасшедшая» и что это «еще больше расстроит его, когда он уедет». Конечно, она была права. По обоим пунктам.

— Сперва я возненавидела маму, когда в полиции сказали, что она убила папу, — продолжает дочь. — И я была зла, что она не уследила за Джошем. Он мог утонуть. Мы чуть с ума не сошли, когда она пропала. Но я много думала с тех пор, как ее арестовали. Мы с братом Люком узнали о ней многое, чего не знали раньше.

На мгновение она замолкает. У меня перехватывает дыхание.

Эми продолжает:

— Она никогда не рассказывала нам о детстве. Это не оправдывает ее в убийстве папы. Но она всегда была хорошей матерью. И замечательной бабушкой. Мой сын Джош… он скучает по ней. Он говорит о ней постоянно.

— Я тоже скучаю по нему! — восклицаю я.

Снова вмешивается судья:

— Прошу не перебивать! Я уже предупреждал. В вашем случае это не поможет.

Глаза дочери встречаются с моими. Мне кажется — я надеюсь! — что я вижу проблеск прощения за холодностью. Но Эми уже уходит.

Сейчас на свидетельском месте мой сын. Люк заявляет, что его отец был «манипулятивным тираном».

— Отец делал вид, что мама выдумывает его любовниц, — говорит он. — От такого у кого угодно крыша съехала бы. А еще он притворялся, что она сделала что-то, чего она не делала. Однажды, когда я гостил дома, то увидел, как он высыпал пакет сахара в мусорное ведро. А потом обвинил ее во лжи, когда она сказала, что недавно покупала сахар. Это звучит как мелочь, но когда их много, они складываются. Я хотел сказать маме про сахар, однако отец пригрозил, что если я это сделаю, он ей расскажет, что я принимаю наркотики. В то время у меня была мутная полоса в жизни, но теперь я чист. — Он прячет лицо в ладони. — Я не должен был спускать ему это с рук.

Наркотики? Так вот до чего мы его довели? Мне хочется обнять его. Обнять и держать. Мой сын. Ребенок, которого я не заслуживаю. Не после того, что сделала.

14.25. 17 августа 1984 года

Пока мы вчетвером бежим обратно в сад, Питер бормочет оправдания.

— Просто заткнись! — хочется мне ему крикнуть. Единственное, что важно — найти моего брата. Мне все равно, в какие неприятности я попаду, — лишь бы с ним все оказалось в порядке.

— Майкл прекрасно проводил с нами время! — не унимается Питер. — Мы играли! Наверно, он все еще прячется и ждет, пока мы его найдем. Мы не виноваты, что он убежал.

Но мы виноваты. Мы намеренно спрятались от него в роще, куда велели не ходить. А потом я не откликнулась на тоненький голосок, зовущий меня. Говорящий, что боится, потому что не может нас найти. Я чувствую, как к горлу подступает тошнота. Все это кажется нереальным.

Шейла безумно носится по саду, выкрикивая:

— Майкл! Майкл!

— Покажи точно, где вы были, когда видели его в последний раз! — требует отец, хватая меня за локоть.

Я вся дрожу, пытаясь выдавить из себя слова, но они застревают во рту от страха.

— Говорю, мы играли в прятки. Мы досчитали до пятидесяти, а потом…

Отец перебивает:

— Я спросил — где именно?!

Мои губы пересыхают.

— Вон там, — тихо говорю я, показывая пальцем.

— В роще?! — взвизгивает Шейла. — Так вот откуда у тебя на платье зеленые пятна! Вы двое миловались, пока мой сын бегал без присмотра!

— Все не так было! — в отчаянии восклицает Питер.

— Да, все так. — Я слышу свой голос будто со стороны. — Мне очень жаль… Я не думала, что…

— Чья была идея — играть в прятки в таком огромном саду?! — кричит мачеха.

— Моя, — всхлипываю я.

Шейла хватает меня за воротник платья. Он больно сдавливает мне горло.

— Ах ты, маленькая шлюха! Если что-то случилось с моим сыном — перед Богом клянусь, что я лично заставлю тебя расплачиваться за это до конца твоих дней!

— Шейла! — Голос отца резкий. Напуганный. — Давай просто сосредоточимся на поисках Майкла, хорошо? Он должен быть где-то здесь.

Глава 60

Идет вторая неделя судебного процесса. А может, и третья. Кто знает? На свидетельское место вызывают женщину. Ее фамилия — Уайт. Хотя Барбара и сказала мне, что она выступает, потому что я определенно «помогла» ее сыну — я ничего не помню.

— Мой сын Алистер сбежал из дома, когда ему было одиннадцать, — говорит она суду. — Тогда я не знала, но оказалось, что мой бывший партнер над ним издевался. — Ее голос срывается на сдавленные всхлипы. — Мой мальчик отсутствовал три долгих года. Он жил под именем Тим. И вдруг в полицию поступил анонимный звонок от женщины, которая сказала, что он находится в гостиничном номере в Корнуолле. Его нашли и привезли домой. Мы помирились. Я навсегда останусь ей благодарна.

Она вытирает лицо бумажным платочком.

— Когда мы прочитали о процессе в газетах, сын увидел ее фотографию и узнал. Я рассказала об этом полиции, и вот я здесь.

Либо она лжет, либо я окончательно потеряла рассудок. Я не помню, чтобы путешествовала с каким-то мальчиком или звонила в полицию из-за него.

Женщина смотрит прямо на меня.

— Я хочу, чтобы она знала — Лакки очень хорошо у нас устроился, а мой Алистер по-прежнему пишет стихи.

Стихи. Почему это слово звучит «звоночком»? Я сглатываю комок в горле.

Затем Барбара получает разрешение суда вызвать на трибуну Кэрол. Меня тошнит от одного взгляда на нее.

— Скажите, Роджер говорил по телефону с вами, когда его жена, по ее собственному признанию, напала на него?

— Да.

— А вы можете рассказать нам подробности вашего разговора?

— Несколько месяцев назад Роджер порвал со мной, сказав, что его жена себя порезала, потому что не в силах вынести его ухода. Поэтому он решил «поставить семью на первое место». — Последнюю фразу она произносит ироническим тоном. — Слегка поздновато опомнился, сказала я ему.

Я вижу, что некоторые присяжные хмурятся.

— Но в то утро я встретила в городе его жену. Она выглядела счастливой, а я… ну, я почувствовала ревность. Она не заслуживала Роджера. Я была той, кого он по-настоящему любил. Не она. Он остался с ней просто из чувства долга.

— Вы разговаривали с миссис Холлс?

Кэрол пожимает плечами:

— Возможно.

— Вы не могли бы сообщить суду — что именно вы, «возможно», сказали?

Теперь она избегает встречаться со мной взглядом.

— Я сказала, что мы с Роджером по-прежнему встречаемся.

— Это было правдой?

Она смотрит в пол.

— Нет. Я собиралась вернуться в Лондон. Мне следовало уехать раньше, но поиски нового жилья затянулись.

— Вы говорили еще какую-нибудь ложь?

Теперь она выглядит слегка пристыженной.

— Намекнула, что была с Роджером, когда он выбирал игровой домик для внука. На самом деле я случайно оказалась в садовом центре и увидела, как он его покупает. Он был с маленьким мальчиком и притворился, что не заметил меня. Но я-то знаю, что это не так.

Мои мысли возвращаются к словам Роджера, когда я обвинила его, что он покупал домик с Кэрол. «Все совсем не так…» — попытался оправдаться он.

— А что случилось после того, как вы ей это сказали?

— Она назвала меня лгуньей. — Лицо Кэрол мрачнеет. — Это было на главной улице. Любой мог услышать. Я пришла в ярость. И поэтому, когда вернулась домой, позвонила Роджеру.

— И что он сказал?

— Он сказал, что хочет остаться с женой. Но потом я услышала ее голос. Было ясно, что она поймала его за этим разговором.

— В котором часу это было?

Она элегантно пожимает плечами:

— Точно не знаю. Примерно после обеда.

— И что же произошло потом?

— Роджер перезвонил и сказал, что больше не хочет со мной общаться. Он настаивал, что все кончено и просил больше никогда не связываться с ним. Тогда я…

Она замолкает.

— Пожалуйста, продолжайте, миссис Кент.

— Я пригрозила покончить с собой, если он не вернется ко мне. Я не имела это в виду. Я просто хотела, чтобы он оставил эту глупую женщину и был со мной…

Ее голос срывается. Она плачет. Я вспоминаю умоляющий тон Роджера по телефону. Он пытался отговорить ее от этого…

Дальнейшая часть процесса снова расплывается в моей голове, но я осознаю, что выступают различные свидетели, которые все как один рассказывают о моем «хорошем поведении» — в том числе подруги из Комитета помощи бездомным, Независимого наблюдательного совета и Продовольственного фонда. Выходит мужчина сурового вида, который утверждает, что спал рядом со мной в плимутском самозахваченном доме-коммуне, и что другой мужчина оттуда, по имени Ник, часто подбирал бездомных женщин, чтобы использовать их как «мулов» для транспортировки наркотиков. И опять же, я ничего такого не помню. От этого я чувствую себя странно и неуверенно. И виновато. Как такое возможно, что я прожила другую жизнь и ничего о ней не знаю?

Появляется и наш сосед, подтверждая мои слова.

— Этот малец проник через дыру в заборе — я и не заметил, что подрядчики повредили панель, когда копали пруд, — и полез прямо в воду. Я как раз работал в саду и успел добежать. Водоросли опутали воротник его футболки — беднягу чуть не затянуло на дно, — так что мне пришлось ее снять, прежде чем вытащить мальчонку. Я заворачивал его в полотенце возле дома, когда его бабушка проломилась сквозь забор. Я пытался ее окликнуть, но она была будто в трансе. Просто стояла и смотрела на пруд. Я побежал к ней, но она уже снова исчезла за забором. Я подумал, что она хочет обойти вокруг и зайти через парадный вход, поэтому просто отвел Джоша в дом и стал ждать. А потом мы пошли к Холлсам, но нам не открыли.

Выступает викарий из Корнуолла — с мальчишеской нескладной фигурой. Барбара рассказывала мне и об этом свидетеле. И снова — я не помню, хотя его оранжевые кроссовки будят что-то в душе.

— Я решил дать показания, когда прочитал об этом деле в газетах, — говорит он. — Я узнал на фотографии женщину, которой пытался помочь, когда обнаружил ее в своей церкви. Мне кажется, она убежала, потому что решила, что я обвиню ее во взломе ящика для пожертвований. Но я сразу заподозрил банду из Фалмута, которая уже доставляла нам неприятности раньше. — У него опечаленный вид. — Она исчезла прежде, чем я успел ей сказать.

Я там была?

— Я заметил, что на молитвенном дереве появилась от нее записка, — добавляет он.

Мой адвокат кивает:

— Присяжным уже предоставлена фотография этого доказательства, но не могли бы вы сообщить суду больше подробностей?

— С превеликой радостью. У нас есть небольшое искусственное дерево в задней части церкви и листочки бумаги рядом, чтобы люди писали молитвенные послания Богу, а затем вешали их на ветки. — Викарий засовывает руку в карман. — Собственно, я принес записку с собой.

— Не могли бы вы прочитать ее вслух?

— Конечно. Это слова из «Колыбельной» Брамса. «Спи спокойно, малыш, спи спокойно, малыш…»

Песня, которую я обычно пела Майклу, когда укладывала его вечером спать! Та самая, которую пела мне мама, хотя я понятия не имела, что у нее есть автор. Слезы катятся по моим щекам.

— Вызывается Питер Гордон! — говорит секретарь.

Питер? Я напрягаюсь. Неужели «мой» Питер?

Я впиваюсь глазами в довольно унылого седовласого мужчину, идущего через зал к свидетельской трибуне. Как возможно, что это тот мальчик, которого я когда-то знала и который изменил мою жизнь много лет назад? Который оттолкнул меня от секса, потому что я чувствовала себя слишком виноватой после наших обжиманий в саду Дэниелсов, приведших к смерти Майкла. Я легко могла бы пройти мимо него на улице, не узнав. Он бросает на меня быстрый взгляд и отворачивается.

— Это правда, что вы были с миссис Холлс в день трагических событий, касающихся ее брата Майкла?

— Да.

Он говорит таким тихим голосом, что его едва слышно.

— Погромче, если вам не трудно, мистер Гордон.

— Да, — повторяет Питер со страдальческим видом. Затем он обращается к присяжным так, как будто судят его. — Я прожил с чувством вины всю жизнь. Я виню себя — там была не только Элли. Мы пытались скрыться от Майкла, чтобы хоть немного побыть наедине. — Он закрывает лицо ладонями.

Что-то заставляет меня кинуть взгляд на галерею для публики. Оттуда на него с жалостью смотрит женщина. Инстинктивно я понимаю, что это его жена.

На лицах присяжных смесь сочувствия и брезгливости.

— Как бы вы описали домашнюю жизнь Элли? — быстро спрашивает Барбара.

— Как несчастную. Моя мать часто говорила, что мачеха обращалась с ней безобразно, а ее отец слишком слаб, чтобы противостоять своей новой жене. Они редко брали Элли в семейные поездки на отдых и использовали ее как бесплатную няню, не позволяя жить собственной жизнью. Моя мама также знала миссис Гринуэй, родную мать Шейлы, которая теперь покинула этот мир.

У меня щемит сердце. Хотя здравый смысл и подсказывал, что моей старой союзницы уже не может быть в живых, новость меня огорчает.

— После происшествия, — продолжает Питер, — миссис Гринуэй просила мою мать навестить ее в доме престарелых, куда ее спровадила Шейла. Старая дама была крайне расстроена и очень взволнована. Она сказала моей матери, что ни Элли, ни я не должны чувствовать себя ответственными за это и что Шейле самой следовало лучше заботиться о своем ребенке. Еще она сказала, что у ее дочери две стороны. Она умела казаться очаровательной, когда ей это нужно, и в то же время являлась умелым манипулятором. Очевидно, ее таблетки от депрессии влияли на поведение. Отец Шейлы скрылся еще до ее рождения, и она всегда испытывала смешанные чувства по отношению к детям — и к Элли, и к Майклу. По словам старушки, Шейла очень эгоистична, и порой это приводило к пренебрежению родительскими обязанностями.

— Можете ли вы что-либо добавить?

Мои ладони потеют, пока я жду, что еще скажет Питер.

— Только то, что у Элли не было шансов на нормальную жизнь с таким детством, как у нее. — Он бросает умоляющий взгляд на присяжных. — Она заслуживает нашего сочувствия.

Больше вопросов нет. Питер покидает трибуну, не взглянув на меня. В этом нет необходимости. Мы и так неразрывно связаны узами прошлого.

— Спасибо, — шепчу я одними губами. Но разве этого достаточно?

Меня снова вызывают на свидетельскую трибуну для прояснения «некоторых вопросов, которые возникли в ходе слушания». Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в кожу, готовясь к неизбежному следующему вопросу.

— Вы можете точно рассказать суду, что именно произошло в саду в тот день, Элли?

Я больше не могу от этого убегать. Я должна говорить. Барбара обсуждала это со мной. Ты в долгу перед Майклом, сказала она. Когда она ставит вопрос так, выступать проще.

Судья разрешил моему адвокату зачитать присяжным краткое изложение моих воспоминаний — тех, о которых я ей рассказывала во время наших встреч. Но она уже закончила, и я должна дополнить последние моменты. Я закрываю глаза. Так я могу представить, что говорю вслух сама с собой. Так лучше выражу свои истинные чувства. В зале стоит тишина.

14.32. 17 августа 1984 года

В моей груди засел леденящий страх. Я едва могу дышать. В саду никого, кроме четырех человек, играющих в крокет. Почему они не помогают нам искать?

Отец включает то, что мама называла его «официальной» манерой поведения.

— Вы оба обыскивайте эту часть сада, а мы пойдем по другой стороне. Нам нужно сообщить о случившемся остальным! — Он подносит руки рупором ко рту и кричит: — Мой сын пропал! Все, кто может, помогите нам в поисках!

Пары, игравшие в крокет, присоединяются к нам. То же самое делают Кристина и ее родители.

— Не волнуйся, дорогая, — шепчет мне ее мать. — Я уверена, что все будет хорошо. Я помню, как вы с Кристиной убежали в парк, когда были маленькими. Мы с твоей мамой так всполошились, но нашли вас у качелей, целыми и невредимыми.

Но они не стремились отделаться от нас, как я от Майкла…

Я бросаю взгляд на Питера. Этого не может быть. Этого просто не может быть. Я не должна была предлагать игру в прятки. Не могла затаиться в роще. Не имела права игнорировать брата, когда он в испуге звал меня…

— Он должен быть где-то здесь! — преувеличенно бодро говорит Питер Кристине, бегущей рядом с ним. — Готов спорить, что он в сарае!

Но его там нет.

Моя мачеха по-прежнему зовет сына, но уже громко рыдая.

— Майкл! Майкл!

Отец подбегает к нам. В его тоне тоже все сильнее слышится отчаяние.

— Майкл! Ты где?

То, что начиналось как игра, превращается в кошмар, который слишком ужасен, чтобы в нем участвовать.

Мы все уже добрались до конца сада. Майкл не мог уйти дальше, верно?

И тут я вижу маленькую железную калитку, которой раньше не замечала. Куда она ведет?

В этот момент над нами пролетает большая птица. Она смотрит вниз, будто узнает меня. И хотя я еще не знаю, что случилось, у меня в голове проносится безумная мысль, что эта птица — дух моего брата.

Я мчусь к калитке. Она открыта.

А потом я слышу ужасный вопль. Это хуже, чем крик. Это нечеловеческий звук. И он исходит от меня.

— Нет! Не-е-е-е-ет!!!

Там бассейн. И маленькое тело в красной футболке плавает на поверхности. Лицом вниз. Теннисный мячик колышется в воде рядом с ним.

Глава 61

— Ваш брат утонул, — тихо говорит мой адвокат, когда я заканчиваю. Это скорее утверждение, чем вопрос.

— Да, — шепчу я. И в который раз слышу в памяти голос мачехи.

«Не тот ребенок умер! — рыдала она после того, как унесли тело. — Лучше бы на его месте была твоя дочь!»

— Это попало в новости, — продолжает Барбара, разворачивая старый номер «Дэйли телеграф». — От восемнадцатого августа тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года. Заголовок гласит: «Ребенок погиб в результате трагического происшествия».

Даже сейчас это все равно кажется неправдой. Горе слишком велико, чтобы его принять. Выражение муки на лице отца будет преследовать меня до конца дней. Как и страдание моей мачехи.

— Это все равно что ты утопила его сама! — кричала она, набрасываясь на меня и царапая мои щеки ногтями. — Ты всегда к нему ревновала!

Да. Я ревновала. Он был любимчиком. И если бы не появилась Шейла, мы прекрасно жили бы вдвоем с папой. Но я также и любила своего младшего брата. Я не тронула бы и волоска на его голове.

Но теперь я хорошо усвоила, что согрешить бездействием так же легко, как и поступком. Моя ошибка была в том, что я не уследила за братом. А потом, тридцать пять лет спустя, я повторила то же самое со своим внуком.

— После похорон, — продолжает Барбара, — вы пытались покончить с собой, перерезав вены отцовскими лезвиями.

Что мне еще оставалось? Я не могла жить дальше.

— Даже этого нормально не смогла сделать! — кричала мне мачеха. Я пропустила главную артерию. — Ты не заслуживаешь того, чтобы оставаться в живых!

Я едва могла смотреть на отца. Его горе — и моя роль в нем — преследовали меня днями и ночами. Обстановка была невыносимой для всех. Я выплескивала боль и гнев, заперевшись в своей комнате и колотясь головой о стены. Когда отец выломал дверь, чтобы вытащить меня, я попыталась выпрыгнуть в окно. Когда он оттаскивал меня назад, я молотила кулаками по его голове, потому что он помешал мне расстаться с жизнью.

— У вас случился нервный срыв, и вас поместили в частную клинику под названием Хайбридж.

— Да.

Я вспоминаю Корнелиуса и ЭКТ-процедуры, которые в то время немного приглушили боль, но не смогли снять тревогу, постоянно давившую на меня тяжким грузом. Мои месячные прекратились; обычный побочный эффект психотравмы. Услышав в новостях об ужасных событиях — особенно в которых гибли дети, — я начинала безудержно рыдать.

Если бы я не взяла тот игристый напиток с подноса официантки, мой разум был бы яснее и я присматривала бы за братом более внимательно. Поэтому после смерти Майкла я поклялась никогда не пить.

— Как относились к вам отец и мачеха, пока вы были в Хайбридже? — спрашивает Барбара, прерывая мои размышления.

— Они обвиняли меня в смерти Майкла.

— Они когда-нибудь навещали вас там?

— Нет, — тихо отвечаю я.

— Вы уверены?

Я колеблюсь.

— Кажется, отец пытался увидеться со мной несколько раз, но я отказалась. Я не помню этого — лечение ЭКТ повлияло на мою память. Корнелиус рассказал мне позже. Но потом, когда родились дети, мне вдруг захотелось показать отцу его внуков. И я написала ему, сообщив об их рождении. Я надеялась, что это снова сведет нас вместе. И однажды, когда меня не было дома, он действительно приехал. Он не стал дожидаться меня, но оставил записку моей соседке, Джин. По ней было ясно, что его глубоко расстроило сходство между Люком и Майклом. Это был последний контакт между нами.

Я замолкаю, морщась от боли, которую причиняют мне эти слова.

— Выходит, он вас не простил.

— Мне хочется думать, что он мог так сделать в своем сердце, — говорю я, вспоминая о маминой музыкальной шкатулке, которую отец мне передал через Джин. — Когда он умер, мачеха приехала сообщить мне об этом. Моего мужа шокировало, что я лежала в «психушке», как он это назвал. Он все время грозился рассказать детям. Я чувствовала, что ему нравится эта власть надо мной.

— Каким образом, по-вашему, эта трагедия повлияла на вас эмоционально?

— Меня терзал страх, что я могу нечаянно причинить вред своим детям или проявить небрежность, как в случае с Майклом, — отвечаю я. — Я очень боялась потерять семью, особенно когда у Роджера случались романы.

Я прерываюсь, чтобы перевести дыхание. Теперь я выговорила все это. Всю правду. Всю внутреннюю боль.

— Когда я стала бабушкой, моя решимость сохранить семью только усилилась.

Несмотря на всю серьезность ситуации, при мысли о внуке сердце переполняется теплом.

— Когда я узнала, что моя дочь беременна, сперва испугалась. Мне казалось, что с ее ребенком тоже что-то может случиться. Казалось, нашу семью преследуют несчастья. Однако с той секунды, как Джоша дали мне в руки, я ощутила самую удивительную любовь, какую только знала. Крепче, чем если бы он был мое собственное дитя. И я поклялась быть сильной ради него.

Я вижу, как некоторые женщины из жюри присяжных кивают.

— Но после визита мачехи я снова забеспокоилась. Мне постоянно было страшно. Вдруг я сделаю что-то не так? Однажды Джош чуть не подавился, когда я дала ему маленький кусочек морковки. Он кашлял несколько секунд, но я дрожала потом от страха несколько лет. Когда он был со мной, я следила за ним, как ястреб!

Мои глаза наполняются слезами.

— В тот день… у пруда… Это был единственный раз, когда я упустила внука из виду. Всего на несколько минут, но… — Я замолкаю, подавляя всхлип. — Я была очень зла на Роджера. И на себя. Я не хотела… — Я больше не могу сдерживать рыдания.

Судья объявляет короткий перерыв, пока я не успокоюсь. В моей голове столько противоречивых эмоций, что они мешают мыслить ясно. Иногда я не понимаю, кто и когда говорит.

После перерыва мы продолжаем.

Барбара приступает с того же места, на котором мы остановились.

— И позже в тот день вы убежали из дома?

— Да, — бормочу я.

Мне вдруг вспоминается кое-что сказанное Кэрол за ужином в нашем теннисном клубе, когда она только что переехала из Лондона. Мы устроили сбор на благотворительные нужды, но она отказалась внести свой вклад.

— Люди на улице живут так, потому что им это нравится, — пренебрежительно заявила Кэрол, тряхнув волосами.

— Какое нелепое обобщение, — возразила я. Она сердито взглянула на меня и отвернулась. Это было до или после ее романа с Роджером? Кто знает… Тогда я решила, что у нее каменное сердце. Но по крайней мере она не виновна в убийстве.

После обеда нас ждут еще сюрпризы. Человек на свидетельской трибуне кажется мне знакомым, хотя я и не могу вспомнить, где его видела.

— Можете вы рассказать суду, откуда знаете обвиняемую?

— Я был полицейским под прикрытием, которого направили следить за ситуацией с бездомными в Бристоле.

Снова свидетель, о котором мне уже рассказывала Барбара. В очередной раз я его не помню. Видимо, я прожила несколько дней в Бристоле и подалась дальше. Я даже представить себе не могу такое.

— Мы расследовали дело о наркосети. Я видел подсудимую лишь мельком. Она была старше, чем большинство там. Мне стало ее жалко. Ей снились кошмары. В какой-то момент я отчетливо слышал, как она выкрикнула: «Нет!», а затем имя «Роджер».

Меня бросает то в жар, то в холод. Я и до сих пор так кричу, если верить сокамернице.

— Она выглядела очень нервной и постоянно оглядывалась через плечо, как будто за ней кто-то гонится.

Джо часто так делала. Привычка, сказала она мне. Возможно, я тоже подсознательно переняла эту манеру поведения? Или же какая-то часть меня знала, что я виновна?

Я все еще пытаюсь уложить это в голове, когда на свидетельское место вызывают старого профессора — бывшего руководителя Роджера.

— Это правда, что Роджер Холлс был вынужден досрочно уйти на пенсию из-за сексуальных домогательств к студенткам?

— Да, это правда. — Профессор виновато смотрит на меня. — Мы все сочувствовали его жене, хотя некоторые думали, что она предпочитала не замечать измен мужа.

В глазах присяжных это сыграет за меня или против? Трудно сказать.

Затем выходит человек, которого я раньше знала слишком хорошо. Корнелиус.

— Будучи под вашим присмотром, обвиняемая проявляла признаки склонности к убийству? — спрашивает прокурорская поверенная.

Корнелиус смотрит на меня. На его лице написана грусть.

— Она проявляла крайнюю эмоциональность, находясь на нашем попечении. Иногда Элли говорила, что хотела бы, чтобы ее мачеха сдохла.

Неужели я так говорила? Хотя, с другой стороны, огромные периоды пребывания в Хайбридже выпали из моей памяти — возможно, из-за процедур или оттого, что разум заблокировал дурные впечатления.

— Как на ваш взгляд, — она была способна действовать в соответствии со своими эмоциями и реально кого-то убить?

Корнелиус опускает глаза, словно желая избежать моего взгляда.

— Возможно, — тихо говорит он.

— Что вы можете сказать по поводу смерти ее брата? Как по вашему профессиональному мнению: могла она умышленно оставить брата без присмотра, в надежде, что с ним что-то случится?

Теперь он поднимает голову и говорит громче:

— Нет. Я считаю, что она была просто юной женщиной, которой хотелось внимания. Ее отвлекла первая любовь.

— Это отвлечение стоило жизни ребенку.

— Ну… да, — бормочет Корнелиус.

Мой адвокат вмешивается:

— Я протестую, ваша честь. Это комментарий обвинения, а не вопрос, и он предвзят.

Судья соглашается, но слова уже прозвучали.

— Могу я добавить еще кое-что?

Что еще собирается сказать Корнелиус? Еще больше подорвать ко мне доверие?

— Если это имеет отношение к делу.

— Думаю, что да. — Корнелиус смотрит прямо на меня. — Когда Элли поступала в университет, небольшая группа сотрудников знала о ее прошлом. Мне дали понять, что они представители администрации, но, очевидно, меня ввели в заблуждение. Мы договорились с ними встретиться заранее, чтобы обсудить подробности ее дела. Среди них оказался и Роджер, и он проявил особенный интерес при упоминании, что у нее есть семейные деньги для оплаты образования. Я не знал, что он лектор и будет преподавателем Элли.

Меня сейчас вырвет. Выходит, муж знал о Майкле до того, как мы поженились, — хотя казался таким потрясенным рассказом моей мачехи?

— У меня были основания полагать, — добавляет Корнелиус, — что Роджер Холлс заинтересовался Элли, поскольку знал, что она обеспеченная молодая женщина. И та, кем он мог бы манипулировать.

Мне вспоминается замечание отца моего мужа на свадьбе. «Вынужденный брак может быть вполне удачным, если причины уважительные».

— Для меня было очевидно, — продолжает Корнелиус, — что Роджера Холлса очень устроила бы жена, которая была бы так благодарна ему за «нормальную жизнь», что позволяла бы обращаться с ней как ему угодно.

— И вы не предупредили об этом Элли до свадьбы? — Теперь вопрос задает мой адвокат.

— Я не знал о свадьбе, пока Элли не позвонила мне уже после. К тому времени было слишком поздно, и я решил не вмешиваться. Тем не менее я спросил, рассказывала ли она мужу о своем прошлом. Я надеялся, она поймет, что он уже знает, и либо оставит его, либо им придется откровенно поговорить. Но поскольку Элли бросила трубку, я заподозрил, что мужу она ничего не сказала.

Он заподозрил правильно. Я слишком боялась, что Роджер испугается и сбежит. В браке не должно быть секретов. Разве не об этом говорил мне Корнелиус? Но теперь все выглядит так, будто мои деньги были главным достоинством, привлекшим мужа.

Корнелиус продолжает:

— По моему мнению, Роджер Холлс был хитрым домашним тираном. Он выжидал, чтобы воспользоваться «неожиданным открытием» прошлого Элли и держать ее в ежовых рукавицах.

Я хочу возразить, но слишком ясно вспоминаю свою боль, когда муж «узнал» о Майкле от Шейлы.

— Ваш муж когда-нибудь применял к вам физическое насилие, миссис Холлс? — спрашивает мой адвокат.

— Нет. Нет, никогда, — отвечаю я со скамьи.

— А эмоциональное насилие?

— Да, наверно. Но я сама это позволяла. Я не чувствовала себя достойной иного обращения.

Затем выходит Джин, моя прежняя соседка. Она посылает мне теплый, добрый взгляд, от которого хочется плакать. Я этого не заслуживаю. Я закрываю глаза, но отчасти осознаю ее показания.

— Я чувствовала, что Элли беспокойная мать, когда она только переехала в нашу деревню, но, узнав ее получше, поняла почему. Муж контролировал ее и угнетал. — Она поджимает губы. — А еще он ей изменял. Однажды я видела, как он целовался с женщиной на парковке, и мучилась — говорить ли Элли. Сказала в конце концов. Он, естественно, все отрицал. — Ее тон становится жестче. — Такие люди очень хитры.

Двое в жюри кивают.

— И вот однажды как снег на голову явился ее отец. Он говорил о ней как-то так, что было понятно — когда-то он очень любил ее. А уж от детей глаз не мог оторвать. Он не один раз назвал Люка Майклом.

Я зажимаю уши руками. Я не могу больше ничего слушать.

Приходит время заключительных речей. Обвинение уже изобразило меня требовательной, невротичной, испорченной женщиной, чьи злые поступки оборвали жизнь ее младшего брата и мужа.

— Это женщина, которая убьет без колебаний, если не добьется своего другим путем!

Сейчас с речью выступает мой адвокат, Барбара.

— Я спрашиваю вас всех — стоит ли удивляться, что Элли Холлс потеряла рассудок, увидев то, что она приняла за своего утонувшего внука? Это психотравмирующая ситуация, в точности повторяющая трагическую смерть ее брата тридцать пять лет назад. Наверняка будет ошибкой обвинить эту женщину в «чистом и простом» убийстве. Я также хотела бы отметить, что в две тысячи пятнадцатом году «принудительный контроль», подобный тому, который осуществлял Роджер Холлс, стал считаться уголовным преступлением. Элли явно являлась его жертвой — сперва от своей мачехи, а затем и от мужа. Это следует иметь в виду, когда вы будете принимать решение.

Присяжные смотрят на меня с каменными лицами. Я понятия не имею, о чем они думают.

Меня отводят в камеру суда, пока присяжные решают мою судьбу. Самые разные мысли крутятся у меня в голове. Барбара уже предупреждала, что я вполне могу получить пожизненное. Я этого заслуживаю. Не надо было убивать Роджера. Теперь я буду за это расплачиваться. К тому времени, как я выйду, маленький Джош станет молодым мужчиной. Я потеряю его детство. И он не захочет иметь со мной никаких дел. Я разрушила ту самую семью, за которую цеплялась зубами и когтями.

Наконец меня снова сопровождают в зал.

— Всем встать.

Я чувствую сухость во рту. Ноги подкашиваются. В голове вдруг вспыхивает образ маленького светловолосого мальчика с дерзкой улыбкой. Майкл, мой брат, так похожий на моих детей и моего внука. Странным образом мне кажется, что он сейчас стоит прямо передо мной.

Секретарь суда смотрит на меня:

— Пожалуйста, встаньте.

Она поворачивается к присяжным:

— Старшина присяжных, пожалуйста, тоже встаньте. Вы вынесли вердикт, с которым согласны все?

— Да.

Я готовлюсь узнать свою участь.

Глава 62

Один год спустя

— Вот так, правильно, — говорю я Джошу, когда он бережно кладет банку томатного супа в картонную коробку с надписью «Продовольственный фонд». — Молодец. Мы почти закончили.

Он хмурит маленькое личико. Как и у его матери — у него нос Майкла.

— А почему люди не могут просто купить еду в магазине?

— Потому что не у всех есть деньги. — Я приседаю рядом с Джошем, обхватив его руками. Вдыхая его запах. Какое-то время, в своей прошлой жизни, я думала, что у меня никогда не будет этого снова.

— А почему у них нет денег?

— По многим причинам.

Как ему объяснить? Моя уличная жизнь длилась всего четыре месяца, но этого оказалось достаточно. Есть люди, которые бродяжничают много лет и всегда будут.

Некоторые попадают в тюрьму на длительные сроки. Это легко могло случиться и со мной. Барбара предупредила, что надо готовиться к «долгому пребыванию» за решеткой. Поэтому, как и многие в зале суда, я была поражена, когда старшина присяжных зачитал вердикт.

Мои мысли ненадолго возвращаются к тому дню.

— По обвинению в убийстве: вы признаете подсудимую виновной или невиновной?

— Невиновной.

По залу пронесся вздох.

— По альтернативному обвинению в непредумышленном убийстве, выдвинутому по указанию судьи: вы признаете подсудимую виновной или невиновной?

— Виновной.

Лицо Барбары было непроницаемым. Случилось то, на что она надеялась. Но мы пока не знали, какой срок я получу.

— Приговор будет вынесен через двадцать восемь дней. До тех пор обвиняемая остается в тюрьме.

Это было томительное ожидание. Но затем, в порядке, который сам судья признал «исключительным ввиду особых обстоятельств», я получила два года заключения. Суд принял во внимание, что к началу процесса я уже провела в тюрьме девять месяцев, что было эквивалентно восемнадцати, потому что сроки часто сокращают вдвое по условно-досрочному освобождению. Никогда бы не подумала, что такое возможно. Однако Барбара объяснила, что законы изменились. «Эмоциональное насилие теперь воспринимается так же серьезно, как и физическое. И ты явно произвела положительное впечатление на судью».

Помогло и то, что сам судья тоже был дедушкой, по словам моего адвоката. Его замечания при вынесении приговора были, безусловно, сочувственными. «Вы так и не оправились от травмирующего происшествия, в котором винили себя. Затем вышли замуж за мужчину-манипулятора, который играл в игры разума и постоянно вам изменял. Когда в пылу ссоры вы поняли, что ваш внук пропал в годовщину смерти вашего брата, а затем решили, что он погиб почти при тех же самых обстоятельствах, — у вас случился сильнейший срыв. Вам показалось, что история повторилась, — но вы еще и подумали, что потеряли ребенка дочери, и это вызвало совершенно нехарактерную реакцию. Хотя ничто не оправдывает человекоубийство, на мой взгляд, способность отдавать себе отчет в своих действиях у вас была существенно снижена. Справедливость требует дать вам второй шанс».

Если я нарушу условия своего освобождения — меня тут же отправят обратно в тюрьму. Но я не нарушу. Я туда не хочу. В этом нет необходимости.

— А мы не можем просто наколдовать немного денег для бедных?

У меня щемит сердце.

— Иногда, Джош, магия не работает.

Он разочарованно морщит лоб.

— Но почему? Музыкальная шкатулка ведь волшебная, правда?

Моему внуку целых семь лет, но он все еще верит в чудеса. Пускай это продлится подольше.

— Да, — тихо говорю я. — Так и есть.

Первое, что мы с ним сделали после того, как меня выпустили из тюрьмы, — завели музыкальную шкатулку. Я боялась, что внук меня не вспомнит — дети могут забыть, и я выглядела по-другому без волос, хотя они уже и начали отрастать, — но он кинулся прямо в мои объятья. «Буля!» — воскликнул он, зарывшись лицом мне в живот, пока я наклонялась, чтобы его обнять. Я вдохнула его запах, чувствуя, как нежная щека Джоша прижимается к огрубевшей моей; мое сердце таяло, когда он обхватил меня за шею своими маленькими ручками.

Одним из условий, поставленных судом, стало постоянное место проживания, одобренное офицером по надзору. Я должна была регулярно отмечаться. Конечно, мне хотелось бы жить вместе с дочерью и зятем. К тому времени они переехали в приморский городок неподалеку от Эксетера, — чтобы начать новую жизнь, — но, по понятным причинам, их беспокоило мое психическое состояние. Что, если я снова заболею? Вдруг я пораню Джоша? Или их? Такой подход меня уязвил, однако пришлось принять их точку зрения. Я сама на себя не походила. Мне требовалась интенсивная психотерапия. К тому же я ужасно боялась опять превратиться в свое «альтер эго».

Но Люк — благослови его Господь! — объявил, что вернется из Австралии на «сколько необходимо», чтобы заботиться обо мне. Он снял бунгало для нас двоих неподалеку от дома Эми, чтобы я могла видеться со своим драгоценным внуком, пока нахожусь под надзором полиции. Поначалу я не была уверена, что стоит жить так близко к воде. Как я ни стараюсь — я не могу избавиться от воспоминаний о бассейне, где утонул Майкл, и о пруде, который, как мне казалось, отнял жизнь моего дорогого Джоша. Но, по словам психолога, это могло стать идеальной возможностью встретиться лицом к лицу со своими страхами и вновь познакомиться с семьей.

Не буду притворяться, что это оказалось легко. Когда я пришла к ним в первый раз, то замерла, увидев свою старую музыкальную шкатулку в спальне Джоша.

— Мы заводили с ним ее, пока тебя не было, — сказала дочь. — Я пыталась его успокоить, когда он спрашивал о тебе.

— Я знал, что ты вернешься, Буля! — пролепетал Джош. — Я заводил шкатулку, чтобы магия принесла тебя!

Мы все расплакались тогда.

— Надо свозить тебя по магазинам, — добавила Эми таким тоном, словно желала сменить тему. — Одежда болтается на тебе мешком, мама.

Это правда — в тюрьме я похудела еще больше. Но главное, что я наконец воссоединилась со своей семьей и стала свободной.

Что касается Роджера, то единственный способ справиться с этим — выбросить его из головы. Даже дочь редко упоминает о нем. Но я чувствую, что она пока далека от полного прощения.

Мой любимый внук учится в местной школе. Они с классом ходят на прогулки по пляжу. Сперва непредсказуемость моря пугала меня до полусмерти. Спокойное в одну минуту, бурное в следующую. Совсем как наша жизнь. Потом я немного привыкла.

Но самое прекрасное — я вижу Джоша каждый день. Теперь мне разрешили провожать его в школу, чтобы дочь могла выйти на работу (хотя это изменится, когда она снова уйдет в декретный отпуск). Мы с ним вместе читаем. Играем в игры. Собираем ракушки. Ставим рыболовные сети в заливчиках между скал. Даже сняли пляжную хижину на лето. Мы собираем полевые цветы и сушим их между страниц книги, как я делала в детстве. И мы вместе варим ежевичное варенье, процеживая его через марлю, привязанную к ножкам перевернутой табуретки.

— Это рецепт твоей прабабушки, — говорю я ему.

Его лицо озаряется удивлением при виде букв, выписанных ее округлым почерком (таким же, как у меня) выцветшими чернилами.

— А где она сейчас? — спрашивает он.

Я хочу сказать, что она смотрит на нас с облаков, но боюсь его испугать.

— Ее больше нет с нами, — говорю я. — Она была бы уже очень старенькой теперь.

Джош встревоженно смотрит на меня.

— Но мама говорит, что ты стареешь. Ты ведь не умрешь, правда?

— Нет, я буду с тобой еще долго, — быстро отвечаю я, крепко обнимая его. — А теперь давай посмотрим, как там варенье.

Смерть — это тема, которая часто возникает во время моих сеансов с психологом. Доктор примерно моего возраста и тоже бабушка.

— Внуки кажутся почти собственными детьми, однако западают в сердце даже сильнее, — говорит она. — Возникает особая связь, которую трудно описать, пока не ощутишь сама.

Как это верно.

— Бабушки и дедушки часто говорят, что самое прекрасное во внуках — то, что можно наслаждаться общением с ними, а вечером вернуть родителям.

Я обычно говорила себе то же самое.

— Но я его тогда не вернула! — выпалила я, представляя Джоша на берегу пруда. Он мог утонуть, как мой младший брат.

— Вы расплатились за свои ошибки, — мягко говорит она. — И в этом еще одна прелесть внуков — они принимают нас такими, какие мы есть.

Надеюсь, она права. Я не уверена, что дочь когда-нибудь по-настоящему простит меня за то, что я лишила ее отца. Да и с какой стати? Это было ужасное преступление.

А что касается Джоша, с его нежной кожей и постоянным восторгом («Ух ты, буля! Гляди, какая белка!») — то он и не знает, что я натворила. Пока.

Я уже договорилась с детьми, что мы расскажем ему, когда он подрастет. Я не хочу, чтобы Джош узнал правду о случившемся с дедушкой, будучи неподготовленным. Неожиданно раскрытые тайны — хуже всего. Честно говоря, я переживаю, как он это воспримет. Вдруг не сможет меня простить? К тому же я до сих пор опасаюсь, что мой разум вновь вывернется наизнанку. Вдруг я опять окажусь в чужой шкуре, сама того не осознавая? Но я стремлюсь жить одним днем. Психолог считает, что это самый лучший способ. «Жизнь — штука непредсказуемая, — говорит она. — Но это нормально». Она говорит это с особым ударением на последних двух словах, так что они звучат девизом. Я повторяю их в голове снова и снова, как успокаивающую мантру. Это помогает вопреки всему поверить, что в детстве я не была плохим ребенком. Что неправильным было отношение ко мне Шейлы и нельзя было обвинять меня в смерти Майкла — это и привело ко всему, что случилось со мной. По крайней мере, иного способа справиться с этим я не вижу.

— Ну что, пошли? — спрашивает Джош, возвращая меня в настоящее и к нашей задаче.

— А то! — Я ловлю себя на том, что нахваталась странных американских словечек из мультиков, которые мы с ним постоянно смотрим по телевизору.

Я несу коробку с едой под мышкой и веду Джоша правой рукой. Он пытается вырываться.

— Я уже большой! Я сам могу ходить, буля!

— Конечно, ты самостоятельный парень, — вру я, — просто поддержи меня, чтобы я не споткнулась.

Я говорю это лишь для того, чтобы он не убежал. Джош проходит стадию независимости, все желает делать сам. Теперь же он охотно соглашается, и мы дружно шагаем к церкви, чтобы внести наш вклад в еженедельно пополняемый продовольственный фонд.

Я постоянно поражаюсь, какие разные люди к нам обращаются. Некоторые явно бродяги, судя по одежде. Мы пытаемся найти им жилье, но многие говорят, что «обойдутся». Часто, как я слишком хорошо знаю, — это означает, что они боятся заполнять официальные документы, которые могут раскрыть их прошлое.

Затем идут смущенные родители с детьми в колясках или младенцами на руках, которые с виду вполне способны покупать самостоятельно все необходимое — таких можно встретить в супермаркете в очереди на кассе. Но как говорит наш координатор — в наши дни бедность проявляется во всех формах и масштабах.

Когда я впервые предложила свою помощь, то была вполне откровенна касательно своего прошлого. Мне не нужны перешептывания за спиной. Моя добровольная работа — это напоминание о другой стороне жизни, которую я мельком видела на улицах. Время от времени я замечаю сцены — вроде женщины, бешено шурующей в мусорных баках в поисках выброшенных бутербродов или корочек от пиццы, — которые пробуждают смутные воспоминания. Но все это очень зыбко. Наверно, я никогда не узнаю, какие из них реальны, а какие я вообразила, выслушивая свидетелей, выступавших на моем суде. Иногда по ночам, когда я ворочаюсь в своей теплой постели, мне чудится, что стены и крыша давят на меня, и возникает странное желание снова оказаться в дороге.

— Я прошла через то же, что и вы, — говорю я этим людям. Они не верят, пока я не упоминаю подробности. Тогда что-то мелькает в их глазах. Они видят, что когда-то я была одной из них, и позволяют помочь. Это может быть экстренный ночлег, или горячее питье и еда, прежде чем они снова отправятся в путь, снаряженные чем-нибудь вроде туристического термоковрика для сна.

Я постоянно высматриваю повсюду Джо, мое альтер эго. Иногда мне мерещится, что я вижу ее в очереди за продуктами, но это было бы слишком большим совпадением. Надеюсь, с ней все в порядке. Мне снятся кошмары, что на нее кто-то напал. Мне хочется думать, что ее поселили где-то в тепле и сухости. Но может, она сама этого не захотела бы. Опасно вкладывать свои надежды и желания в других людей. Я теперь все об этом знаю.

— Когда отнесем еду, пойдем купаться? — спрашивает Джош, бегущий рядом со мной.

Это еще одно, ради чего мне пришлось собирать волю в кулак. Когда живешь у моря, очень важно уметь плавать.

— Хорошо, — говорю я. — Но может, ты захочешь побыть немного в зале. Там есть ярмарка «Принеси-и-купи», и там могут быть паровозики.

Джош без ума от паровых машин. Мое маленькое бунгало набито его игрушками, в том числе и железными дорогами.

— А там есть какие-нибудь твои столики?

— Конечно!

Я не забросила свои мозаики, разве что вместо битого стекла и керамики для столешниц теперь использую ракушки. Джош любит мне помогать. Вырученные средства идут в продовольственный фонд. Для меня это вроде целебной медитации. Кстати, мать Алистера, с которой я поддерживаю связь, говорит, что он публикует в Интернете стихи, под своим уличным именем Тим Уайт. Я пообещала заказать книжку, когда она выйдет.

Церковный зал переполнен. Мы с Джошем относим нашу коробку в уголок продовольственного фонда, а затем осматриваем лотки.

— Держи меня за руку! — напоминаю я, но внук тянет меня к прилавку.

— Смотри, буля!

На самом деле это не столько торговое место, сколько лежащая на полу большая школьная доска. Перед нами затейливая карта Эксетера, дополненная изображением очень красивого вокзала и железнодорожного пути, ведущего через природный ландшафт к морю.

— Не трогай, — предупреждаю я внука. — Это нарисовано мелом. Ты можешь нечаянно стереть.

— Все в порядке, — говорит чей-то голос. — Я могу нарисовать заново. И мне нравится, когда подходят дети. Хочешь сам попробовать, сынок?

Мне знаком этот бархатный голос. Вздрогнув, я поднимаю взгляд. Пристально всматриваюсь в ярко-голубые глаза и загорелое, обветренное лицо.

Что-то шевелится в памяти.

— Джо? — Он выглядит потрясенным.

— Простите, — говорю я. — Мы знакомы?

— Ну конечно, — бормочет он. — В газетах писали, что ты забыла, кто ты такая.

По моей спине пробегают мурашки беспокойства.

— Я не понимаю.

— Я Стив. Мы когда-то были… друзьями. Тогда я знал тебя как Джо, — добавляет он.

К счастью, Джош схватил желтый мелок и рисует второе солнце.

— Я не помню того времени, — шепчу я, отводя художника в сторону, чтобы мы могли говорить более откровенно. Одна из моих подруг по благотворительному комитету замечает, что мы беседуем, и все понимает правильно, подает Джошу новые мелки.

Незнакомец смотрит на меня так, словно хочет убедиться, что я говорю правду.

— Значит, ты не помнишь, как мы расстались?

Теперь меня охватывает глубокое смущение.

— Нет.

— Ладно, это не имеет значения, — говорит он, отворачиваясь.

— Имеет! — неожиданно вырывается у меня. Я не знаю, зачем это сказала. Как по мне, я никогда в жизни не видела этого человека. Но в нем есть что-то очень притягательное, что влечет меня к нему. И насколько я понимаю, он чувствует то же самое.

— Я хочу, чтобы ты мне рассказал, — говорю я. — Как мы с тобой познакомились и что… что мы делали.

— Ты уверена? — спрашивает он.

Нет. Да.

— Погоди минутку, пожалуйста, — прошу я.

Я прошу подругу недолго последить за Джошем. Затем возвращаюсь в уголок к Стиву, все равно не спуская глаз с внука.

— Рассказывай мне все, — тихо говорю я.

Я слушаю, иногда не зная, куда девать глаза, особенно когда доходит до того, что мы были, как он выразился, «близки». Он тоже краснеет.

— Я хочу, чтобы ты знала, — говорит он. — Я не сторонник связей на одну ночь. Я действительно любил тебя, Джо.

— Элли, — мягко поправляю я его. — И я чувствую кое-что к тебе, здесь. — Я касаюсь своей груди. — Я только не могу вспомнить тебя вот тут. — Я дотрагиваюсь до своей головы.

Он кивает:

— Кто знает, каков любой из нас в глубине души? Когда я прочитал в газете, что ты убила мужа, то почувствовал в этом что-то очень неправильное. Ты просто не выглядела способной на такое. Ты человек другого сорта.

— Я тоже так думала, — вздыхаю я.

— Я хочу сказать еще кое-что, — добавляет он.

Я замираю. Это звучит не очень хорошо.

— Ты сказала, что рвешь со мной, потому что я скучный.

— Я так сказала?

Я не многое знаю о Стиве, но, судя по тому, что он сейчас мне рассказал, как он бросил бухгалтерию ради уличного искусства, — вижу, что он совсем не скучный.

— Я считаю, — задумчиво произносит он, — что ты сказала это только для того, чтобы оттолкнуть меня.

— Зачем мне это делать?

— Вскоре после того, как ты ушла, я наткнулся в газете на большую статью о тебе. Там была твоя фотография с мужем Роджером. Тебя искали. Я догадался, что ты боялась, как бы я тебя не сдал.

— А ты бы сдал?

— Да, думаю, что мне бы пришлось.

— Хорошо. — Я киваю. — Это правильный ответ.

Кажется, у него упал камень с души.

— А ты, похоже, действительно прошла огонь, воду и медные трубы, верно? Но я очень горжусь тобой — что ты выбралась невредимой с другой стороны. — Он смущенно смотрит на меня. — И выглядишь великолепно, если позволишь заметить. Когда я тебя в последний раз видел, ты была бритоголовой. У тебя потрясающая линия скул, так что это тебя ничуть не портило.

Я не привыкла к таким комплиментам. Не знаю, как на них реагировать. Вместо прежних прямых волос мышиного цвета у меня теперь модная «эльфийская стрижка». Эми говорит, что мне идет. Парикмахер предложил покрасить меня в темно-каштановый цвет. Я пока думаю.

— Кстати, — добавляет он. — Я больше не на улице. Я нашел работу в благотворительной организации — продвигать занятия искусством в тюрьме.

Звучит интересно. Я хотела бы узнать побольше, но подходит моя подруга, держащая за руку Джоша.

— Буля, я проголодался! — говорит внук, дергая меня за руку.

— Прости, — говорю я Стиву. — Нам пора идти.

— Подожди. — Он удерживает меня за рукав. Я вспоминаю Питера и паникую. Я не повторю такую ошибку дважды. Джош всегда будет на первом месте. Я никогда не отвернусь от него, как это произошло с Майклом.

— Я просто хотел спросить, не желаете ли вы с внуком принять участие в мероприятии, которое мы организуем. Называется «Рисуют все». Чтобы люди всех возрастов могли проявить художественную сторону.

Я задумываюсь в нерешительности. Джош скачет на одной ножке:

— Я люблю рисовать! И у були тоже хорошо получается!

Стив улыбается:

— Я знаю, что она умеет. — Затем он переводит взгляд на меня. — Это будет в следующий вторник. Мы проводим его тут, в этом зале. Надеюсь, увидимся!

— Здоровски! — говорит Джош, продолжая скакать. — А мы зайдем на пляж по пути домой, буль?

Я не могу удержаться и оглядываюсь, когда мы выходим. Стив улыбается. У меня теплеет внутри. Я посылаю ему короткую улыбку и отворачиваюсь, сосредоточившись на Джоше. Маленькая рука внука доверчиво сжимает мои пальцы.

В ларьке возле пляжа мы покупаем пирожки. Мы веселимся, бегаем туда-сюда по песку, строим замки и прыгаем — босиком — через мелкие волны, накатывающие на берег. Но когда мы идем домой через наш приморский городок, трещины на тротуаре кажутся еще более зловещими, чем раньше.

— Почему ты так странно идешь? — спрашивает Джош.

Я останавливаюсь, вспоминая маленькую девочку с болеющей мамой, которая цеплялась за руку Шейлы Гринуэй по дороге из школы. Тогда-то все и начало выходить из-под контроля.

— Некоторые люди, — медленно произношу я, — считают, что случится что-то плохое, если наступить на трещину в асфальте.

Внук выглядит испуганным.

— Но это не значит, что тебе снова придется уехать? — Его глаза наполняются слезами. — Я очень по тебе скучал! А мама часто плакала.

— Конечно нет! — говорю я через ком в горле.

— Я тоже должен так ходить из-за трещин?

Я что, позволила ему перенять мои страхи?

— Нет! — твердо отвечаю я. — Это просто глупые сказки. На них совершенно безопасно наступать!

Он прыгает прямо на трещину.

— Твоя очередь, буля!

Готова ли я к этому?

— Ну же! — настаивает он. Его маленькое личико сияет и светится. Разве можно отказать? И я наступаю на трещину честно и твердо.

Я хотела бы сказать, что мне это нипочем. Но такие привычки не меняются в одночасье. На это требуется время. Прежняя «я» трясется от страха, что сейчас что-то пойдет не так. А та «я», которая Джо, смотрит из-за плеча, веля не быть «такой чертовской дурой».

И я должна превратиться в кого-то среднего между этими двумя, говорю я себе. В новую Элли. Более сильную, по примеру моей подруги «с большими проблемами». Более мудрую. Более снисходительную — не только к другим, но и к себе. Это единственный способ покончить со старыми шаблонами — чувством вины, взаимными упреками, ощущением несчастья, которые повторяются в нашей родословной от поколения к поколению. Это должно прерваться на мне. Прямо сейчас. Мой внук и дети его детей заслуживают того, чтобы начать все с чистого листа.

— Я устал, буля! — говорит Джош.

Я беру его на руки, хотя он стал довольно тяжелым. Его голова доверчиво покоится на моем плече. Мы вместе возвращаемся домой. К новой жизни.

Глава 63

Джо

Зуб даю, вы подустали от моей слезливой истории. Как вы уже слышали, все то же самое, что и у многих, но повторюсь — сначала отец бил меня; потом я скиталась из детдома в детдом; и только чтобы найти мужа, который тоже лупил меня почем зря. Тюрьма. Хотя этот ублюдок заслуживал смерти. Потеряла детей. Потеряла жилье. Потеряла все. Наконец освободилась. Еще больше дерьмовых мужчин. Еще больше проблем с полицией. Итог вы знаете.

Но есть одно доброе дело, которое я сделала. Один поступок, которым горжусь.

Однажды августовским утром в две тысячи девятнадцатом году — жарища стояла, помню, — подошла ко мне дама, которая мне помогала. Элли ее звали. Она дала мне немного денег, как обычно, но потом появилась другая женщина. Вся аж скривленная от злобы. Начала плести, что у нее с мужем Элли шуры-муры. Мне стало по-настоящему жалко Элли. У меня и у самой случались такие проблемы с парнями…

А потом, через несколько часов, я увидела Элли опять. Я ее едва узнала. Волосы всклокочены, глаза дикие… Она бормотала одно и то же снова и снова. «Я убила его».

— Кого? — спросила я. — Кого вы убили?

Она глянула на меня с выражением, какое я никогда не забуду.

— Мужа.

Сперва я подумала, что она меня разыгрывает. А потом вспомнила страх, который испытала из-за Барри, своего муженька. Я не стала рассусоливать. Надо было действовать быстро, пока не появилась полиция. Возможно, кто-то уже позвонил. Так что я схватила ее за руку и потащила в переулок. Я дала ей кое-что из барахла, чтобы она натянула поверх своих шикарных шмоток, и связку журналов. Так, чтобы со стороны казалось, что она торгует «Большой проблемой». И еще немного денег на билет.

— Бегите на автостанцию, — сказала я ей. — Надо убраться отсюда как можно быстрее. Доедете до Оксфорда, а потом еще куда-нибудь.

Мне и самой пригодились бы те деньги и журналы. Но я посчитала, что обязана помочь ей после всего, что она делала для меня раньше. Она была достойна помощи. Я сердцем чуяла, что поступила правильно.

На следующий день журналисты были повсюду. Какого-то парня хладнокровно убила жена. Я сразу поняла, что речь об Элли. Она всегда казалась таким милым, мягким человеком, и я подумала, что он, похоже, получил по заслугам. Я решила, что для меня полезней пока исчезнуть. Я отправилась в Лондон, но он показался слишком большим, так что я перебралась в Бристоль, где и торчу до сих пор. Мне здесь нравится. Тут много других таких же, как я, которым не повезло в жизни. Мы все помогаем друг другу.

Несколько месяцев я то и дело встречала ее фотографии в газетах. Никто не знал, где она. И я не на шутку забеспокоилась. Таким милым женщинам на улицах небезопасно. Я слишком хорошо это знаю. Мне на горьком опыте пришлось научиться быть всегда настороже. В первую же неделю моего освобождения из тюрьмы после отсидки за убийство Барри какой-то чувак пытался меня изнасиловать. Я ударила его башкой о стену.

Ну да ладно, вернемся к Элли. В тот же год позже — на Рождество это было — я слышала, что полиция схватила ее. Она называла себя Джо, вот ведь удумала! Я этим очень гордилась. А потом я прочла все статьи, где говорилось, что она действительно считала себя мной. Может, она немного и рехнулась. Улицы могут сделать это с тобой. Как и мужчины. Я подумывала пойти в суд и сказать, что она порядочная женщина. Но поступи я так, меня могли привлечь за соучастие — потому что я дала ей одежду, журналы и деньги.

Про ее процесс во всех газетах писали. Когда ее выпустили, я пустилась в пляс прямо на улице! Но когда в тот вечер я воротилась в хостел — городской совет наконец нашел мне местечко, — то задумалась о своей жизни. Элли теперь придется начать все сначала. Она должна доказать, что изменилась. Может, не одной ей пора перевернуть страницу. Так что я обратилась к наркологу, чтобы завязать с веществами и выпивкой — как Элли постоянно советовала мне сделать, прежде чем ударилась в бега. Затем социальная работница помогла разыскать моих детей. Они сейчас-то уж взрослые, конечно. Лиам захотел встретиться со мной, а Киран — нет. Он не может простить, как я обошлась с его отцом — хоть я и пыталась объяснить. У Кирана уже свои дети. Это стыдобище, что я не могу видеться с внучатами. Может, когда подрастут — они и поймут, что я не такая уж плохая.

Я часто думаю об Элли Холлс. У меня не уходит из памяти выражение ее лица, когда она сказала, что прикончила своего старикана. Она была перепугана. Уж такое я прекрасно понимаю. В панике была. Но кое-что еще я увидела в ее глазах. Если не ошибаюсь, облегчение. Что бы этот парень с ней ни делал — его больше не было рядом, и она была этому рада.

Я бы никогда не назвала Элли убийцей.

Но все же чужая душа — потемки.

Прекрасно отправиться снова в момент,

Которым я был вдохновлен.

Теперь я от счастья пою и хвалю

Тот суп, коим был накормлен.

Отрывок из поэмы Бена Вествуда «Стихи беглеца»

Послесловие от Джейн

Дорогие читатели!

Я выросла неподалеку от Лондона, и меня всегда беспокоила проблема бездомных в наших городах. Когда около десяти лет назад я переехала в Девон, в нашем маленьком приморском городке редко можно было их увидеть. Но несколько месяцев спустя я узнала, что у порога церкви ночует мужчина средних лет. Как и многие другие, я иногда клала рядом с ним пирожок и ставила стаканчик кофе. Хотя, к своему стыду, не задерживалась, чтобы поговорить или спросить, не нужна ли ему помощь.

Однажды холодным январским утром, примерно в семь часов, гуляя с собакой по набережной, я заметила пару окоченевших ног, торчащих из укрытия на асфальте. В это же время неслышно подъехала «Скорая помощь». Это оказался тот самый мужчина, который ночевал возле церкви.

Наш городок был потрясен. Это же не Лондон, думали мы. Здесь такого не бывает. Однако это явно произошло. Решив что-то предпринять, мы создали местный комитет помощи живущим на улице, чтобы, помимо прочих услуг, предлагать им еду, горячие напитки и консультации по поиску жилья. Эта схема действует уже почти четыре года. Добровольцы — чей профессиональный опыт варьируется от участия в городской жилищной программе до поисков источников финансирования — не только помогают людям найти постоянное жилье, но и оказывают решающую поддержку тем, кто находится на грани его потери.

Страшно видеть, как легко стать бездомным. Многие оказываются на улицах из-за проблем с психикой. Когда я изучала этот вопрос, то нашла исследование Фонда психического здоровья (www.mentalhealth.org.uk), где говорилось, что восемьдесят процентов бездомных Англии страдают от психических расстройств — это гораздо больше, чем двадцать пять процентов среди населения в целом, которые хотя бы раз в жизни испытывали подобные проблемы. Множество бездомных страдают различными формами посттравматического стрессового расстройства.

Все это вызвало во мне жгучее желание написать о человеке, оказавшемся на дне из-за прошлой психотравмы.

Посттравматическим синдромом я интересовалась еще и по личным мотивам. Мне было пять лет, когда мы поехали отдыхать и с моей матерью произошел ужасный несчастный случай. Я помню все так ясно, словно это было вчера, — отчаянная автомобильная гонка отца через отдаленные, незнакомые районы Корнуолла, чтобы доставить ее в больницу. Мамина просьба поцеловать ее на прощание на больничной каталке. Я отказалась, потому что ее обугленная кожа «странно пахла». Мама пролежала в больнице несколько месяцев, и я никогда не забуду тоску по ней и непреходящий стыд за то, что не обняла ее.

Я выросла, сама стала матерью, и чувство вины за тот инцидент тоже выросло и принялось терзать меня еще сильнее. Я не хотела говорить об этом с мамой, чтобы не огорчать ее, а потом — прежде, чем я успела собраться с духом, — она умерла от рака в возрасте пятидесяти шести лет. Точно так же я не хотела расстраивать и отца, поэтому просто попыталась задвинуть вину на задворки своего сознания. Но примерно десять лет назад я все же набралась смелости и поговорила об этом с профессиональным психологом. Я чувствовала себя довольно глупо, потому что рассказывала о таких давних событиях. Но теперь с моих плеч словно свалился тяжкий груз. Случай Элли в этой книге сильно отличается от моего, но я не смогла бы описать посттравматическое стрессовое расстройство, если бы не имела опыта борьбы с собственной травмой.

Во время работы над этим романом я познакомилась с молодым человеком по имени Бен Вествуд. Он убежал из дома в возрасте одиннадцати лет, в девяностые годы, и был бездомным на протяжении отрочества. Однако ему удалось круто развернуть свою жизнь, и, вернувшись с улиц, он написал сборник поэзии под названием «Стихи беглеца» — о времени, которое прожил бездомным. Я хотела бы пояснить, что образ Тима, беглеца из моего романа, не основан на судьбе Бена. Бен любезно написал несколько строк специально для моего произведения «Я отвернулась». Если вы захотите купить его книгу, он будет в восторге. Ее можно найти на «Амазоне» и на его сайте www.benwestwooduk.blogspot.co.uk

Наконец, я хотела бы побольше узнать и о вашем личном опыте бездомности или посттравматического стресса — или и того и другого. Но даже если эти беды вас миновали, надеюсь, вы все же с удовольствием прочитаете книгу «Я отвернулась». В ней не только поднимаются современные проблемы, но и показаны радости семейной жизни — те, что я лично открыла с тех пор, как стала (молодой!) бабушкой. Приятного чтения!

Всегда ваша, Джейн

Выражение признательности

В процессе работы над романом «Я отвернулась» мне пришлось изучить множество материалов. Я хотела бы перечислить людей и организации, которым выражаю благодарность.

Клэр Пули, специалист по психотравмам, ДПДГ-психотерапевт и психиатрическая медсестра.

Энни Уоддингтон, адвокат и психотерапевт.

Доктор Нурия Джин-Кос, психиатр-консультант Службы травматического стресса.

Больница Модсли, Лондон.

Британский Совет по психотерапии.

«РАЗУМ», благотворительная организация помощи страдающим от психических расстройств (www.mind.org.uk). Их слоган: «Наша цель — чтобы никто не сталкивался с проблемой психического расстройства в одиночку». Оказывает поддержку и родственникам больных тоже.

«Открытая дверь» в Эксмуте (www.opendoorexmouth.org.uk) — замечательная и радушная благотворительная организация, предоставляющая питание и иные блага для сообщества, включая кафе, возможности обучения, помещение для встреч — чтобы родители могли проводить там время с детьми, с которыми больше не живут, а также ночные дежурства добровольцев, которые ходят по улицам, чтобы оказывать помощь и выслушивать жалобы. «Открытая дверь» существует на пожертвования. Если вы захотите помочь, то можете связаться с «Открытой дверью» через их сайт.

Бен Вествуд. Бен жил на улице и оказался достаточно добр, чтобы помочь мне в моих исследованиях. Теперь он круто изменил свою жизнь, он стал публикуемым поэтом. Он будет счастлив, если вы купите его книгу «Стихи беглеца: невыдуманная история», которая рассказывает о его жизни в стихотворной форме. Она доступна на «Амазоне».

Ричард Гиббс, бывший судья, который консультировал меня по юридическим вопросам. Любые ошибки в тексте — мои собственные.

Кэти Лофтус, мой суперталантливый редактор с уникальным взглядом.

Розанна Форте, ее восходящая звезда-ассистент.

Джейн Джентль, мой сверхэффективный и предприимчивый пресс-агент.

Джорджия Тейлор, чьи навыки продвижения в социальных сетях потрясающие.

Блестящая юридическая команда издательства «Пингвин».

Кэйт Норден, мой удивительный агент, которая возила меня на экскурсии по Бристолю.

Тревор Хорвуд, мой технический редактор с орлиным взором (и чувством юмора).

Натали Уолл, менеджер издательства с прекрасными организационными способностями.

«Прим Райтерс» — уникальное сетевое сообщество, поддерживающее авторов.

Также большое спасибо моей семье и друзьям за их понимание, когда я поднимаюсь в свой кабинет «на полчасика», а возвращаюсь часов через пять.

Огромное спасибо фантастической благотворительной организации «КЛИК Сарджент», которая спросила, могут ли они продать с аукциона право дать свое имя персонажу в моей книге. Победительницей стала Барбара Энтикнэп. Я назвала ее именем адвоката (хотя, насколько я знаю, это единственное, что между ними общего!) Вы можете узнать больше об этой организации по адресу www.clicsargent.org.uk

И наконец — хотя и далеко не в последнюю очередь — огромное спасибо моим верным читателям. Ваша поддержка очень много для меня значит. Подписывайтесь на меня в «Твиттере» по адресу @janecorryauthor

«Я отвернулась»: наука в помощь писателю

Как автор, который часто пишет о психическом здоровье и о персонажах, чей опыт может отличаться от моего собственного, — я всегда консультируюсь с различными экспертами, чтобы убедиться, что мои книги действительно точны. В рамках своего исследования для книги «Я отвернулась» я взяла интервью у нескольких специалистов по комплексному посттравматическому стрессовому расстройству — состоянию, которым страдает Элли после смерти Майкла, а затем после убийства Роджера. Я связалась с Британской ассоциацией консультирования и психотерапии (БАКП), которая организовала мне встречу с Клэр Пули — психотравматологом, ДПДГ-психотерапевтом и психиатрической медсестрой.

Джейн: Клэр, не могли бы вы рассказать нам немного о комплексном посттравматическом стрессовом расстройстве и о том, что его вызывает?

Клэр: Комплексное ПТСР (не путать с обычным ПТСР) — возникает в результате тяжелой, продолжительной, повторяющейся, неизбежной психотравмы, обычно имеющей природу межличностных отношений и часто возникающей в раннем возрасте. Жестокое обращение с детьми и насилие в семье являются распространенными ее причинами, а многочисленные военные конфликты часто приводят к возникновению этого состояния в более позднем возрасте. Последствия подобных травм очень серьезны. Если обидчик является близким взрослым, к которому жертва испытывает доверие: например, членом семьи, близким другом, религиозным и/или духовным лидером или учителем, это может разрушить представление о здоровых чувствах и связях.

Комплексное ПТСР способно вызвать трудности в идентификации и осознании границ, приводя к потенциально сложным и нездоровым отношениям, чувству беззащитности и неспособности контролировать свои эмоции. В свою очередь, это может привести к другим трудностям, таким, как беспорядочное сексуальное поведение, переедание, навязчивое мытье рук, самовредительство, агрессия, суицидальные мысли, азартные игры, злоупотребление алкоголем или наркотиками, — все это увеличивает риск других неблагоприятных событий.

Джейн: А не могли бы вы пояснить связь между диссоциацией и комплексным ПТСР — диагноз, поставленный моему персонажу Элли?

Клэр: Существуют два известных способа описать это. Брайер и Скотт (в работе 2006 года) описывают диссоциацию как «нарушение нормально возникающих связей между субъективным осознанием, чувствами, мыслями и воспоминаниями, сознательно или бессознательно вызываемое для уменьшения психологического дистресса». Клюфт (в работе 1992 года) описывает это как «ментальный побег, когда физический побег невозможен». Диссоциация, можно так сказать, снижает физическую и душевную боль, перенося разум в другое место.

Однако не всякая диссоциация протекает так же, как у Элли, чье расстройство часто описывают как «длительное». Мы все временами испытываем диссоциативное состояние. Большинство людей могут сказать, что с ними бывали случаи, когда они путешествовали и прибыли в пункт назначения, не помня всего путешествия, или когда они смотрели телевизионную программу и вдруг осознали, что не помнят, о чем там говорилось. Такой тип диссоциации встречается очень часто и является совершенно нормальным.

С увеличением «длительности» люди могут страдать от провалов в памяти, внезапно обнаруживая, что не могут вспомнить важную личную информацию; узнавая постфактум, что принимали участие в событиях, о которых не помнят; осознавая, что имеются промежутки времени, за которые они не в состоянии дать себе отчет. Знакомые люди и места могут казаться им нереальными, и они могут чувствовать себя отделенными от своего собственного тела. В случаях же крайней диссоциации люди могут разделять аспекты своей личности и переживаний, развивая в себе два и более различных и обособленных личностных состояния. Альтернативная личность может являться вымышленной персоной или кем-то, кого они знают. Возможно даже, что человек с комплексным ПТСР и диссоциацией вспоминает прошлые переживания, рассказанные ему другим человеком, и интерпретирует их как свои собственные воспоминания.

Джейн: Элли проявляет особый симптом диссоциации — диссоциативную реакцию «фуги». Не могли бы вы рассказать нам об этом немного больше?

Клэр: Диссоциативное «фуги» — это когда человек полностью обособляется от своей реальной личности и всецело принимает новую. В организации «РАЗУМ» это описывается как «путешествие в другое место и принятие новой идентичности на короткое время» (без воспоминаний о своей настоящей личности).

Джейн: Пожалуйста, расскажите нам о «триггерах» и о том, какую они играют роль.

Клэр: Нам известно, что переживание травмы «удерживается» в теле и обычно «перезапускается» через напоминание, вызванное органами чувств. К примеру, если причиной травмы являлся пожар, то это может быть запах горелого, ощущение жара на коже, звук потрескивания или шипения, что-то визуальное — возможно, цвет, или выражение лица, или привкус дыма во рту. Тогда это может вновь включить переживания, испытанные во время травмы.

Джейн: Какое лечение проводится, чтобы помочь человеку вернуться к нормальному состоянию разума?

Клэр: Мы можем использовать дыхательные упражнения и способы распознавания этих телесных ощущений и исследовать различные пути для изменения чувств — например, даем пациенту трогать какой-либо предмет с приятной текстурой, вдыхать запах цитрусовой эссенции и тому подобное. Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ), Национальный институт здравоохранения и медицинской помощи (НИЗМП) и Американская психологическая ассоциация (АПА) — все они рекомендуют методы «Десенсибилизация и переработка движением глаз» (ДПДГ) и «Травмоориентированная когнитивно-поведенческая терапия» (ТОКПТ) в качестве эффективного лечения ПТСР.

Больше информации об этих методиках можно найти на сайтах www.emdrassociation.org.uk и www.tfcbt.org

Использованные материалы

Американская психиатрическая ассоциация. «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам», издание пятое (ДСР-5). Американское психиатрическое издательство, 2013 год.

Джон Н. Бриер и Кэтрин Скотт. «Принципы терапии психотравмы: руководство по симптомам, оценке и лечению». Независимая издательская компания «Сэйдж публикейшен», 2006 год.

Р. П. Клюфт. «Дискуссия: перспективы специалистов в лечении множественного личностного расстройства». «Вопросы психиатрии», номер 12 за 1992 год, с. 71–139.

Сайт mind.org.uk

Кристиан Сандерсон. «Консультационные навыки для работы с психотравмой». Издательство Джессики Кинсли, 2013 год.

Примечания

1

«Бутс» — ведущая британская сеть магазинов фармацевтики, а также товаров для здоровья и красоты. (Здесь и далее прим. перев.)

2

«Большая проблема» — уличное издание, выпускаемое специально, чтобы обеспечить заработком бездомных людей. «Говорящее» название для окружающих.

3

«Жаба в норке» — традиционное блюдо, представляющее собой сосиски в кляре.

4

«Сoсko van» по-английски означает примерно «фургон петушатины» и звучит не вполне прилично. Сock («петух, петушок») имеет второе значение «член», а cocko — «гей». А имеется в виду французское блюдо coq au vin — петух в вине, кок-о-вен. Для классического рецепта требуется именно петух, но в современном используется просто курятина.

5

Сandle wick — свечной фитиль — Элли путает с плетеной хлопковой тканью, candlewick, название которой пишется слитно и произошло от сходства используемых нитей с фитилями.

6

«Серебряный крест» — название фирмы-производителя.

7

Lizard — ящерица (англ.).

8

Людям старше шестидесяти в Великобритании положен бесплатный абонемент на проезд в местном, в том числе районном, транспорте. Джо снова удачно притворяется старше, чем она есть.

9

Lucky — cчастливчик (англ.).

10

Электроконвульсивная терапия — варварский метод лечения психических заболеваний и депрессий. Основан на идее помочь пациенту забыть психотравмирующую ситуацию при помощи электрошока.

11

Учебная программа для завершения среднего образования, со специализированными предметами по выбору — в зависимости от того, в какой вуз поступать. То есть Элли прошла подготовку для поступления в три вуза.

12

Шарлотта, Эмили и Энн Бронте — английские писательницы 1840 — 1850-х годов. Их романы — классика английской литературы.

13

Горберт Эрнест Бейтс (1905–1974) — английский прозаик и эссеист.

14

Писатель, ирландец американского происхождения, один из представителей американской ветки «черного юмора».

15

Дэвид Джон Лодж (28 января 1935 г.) — английский писатель и литературовед.

16

Posh killer в оригинале, где слово posh имеет основные значения «шикарная», «роскошная», что в переводе привносит неверные смыслы, учитывая неброскую внешность и скромное поведение Элли. Речь о «непростой даме, из более высокого класса».

Content

Джейн Корри
Я отвернулась

Пролог Элли

Часть первая До происшествия

Глава 1 Элли

Глава 2 Джо

Глава 3 Элли

Глава 4 Джо

Глава 5 Элли

Глава 6 Джо

Глава 7 Элли

Глава 8 Джо

Глава 9 Элли

Глава 10 Джо

Глава 11 Элли

Глава 12 Джо

Глава 13 Элли

Глава 14 Джо

Глава 15 Элли

Глава 16 Джо

Глава 17 Элли

Глава 18 Джо

Глава 19 Элли

Глава 20 Джо

Глава 21 Элли

Глава 22 Джо

Глава 23 Элли

Глава 24 Джо

Глава 25 Элли

Глава 26 Джо

Часть вторая После происшествия

Глава 27 Элли

Глава 28 Джо

Глава 29 Элли

Глава 30 Джо

Глава 31 Элли

Глава 32 Джо

Глава 33 Элли

Глава 34 Джо

Глава 35 Элли

Глава 36 Джо

Глава 37 Элли

Глава 38 Джо

Глава 39 Элли

Глава 40 Джо

Глава 41 Элли

Глава 42 Джо

Глава 43 Элли

Глава 44 Джо

Глава 45 Элли

Глава 46 Джо

Глава 47 Элли

Глава 48 Джо

Глава 49 Элли

Глава 50 Джо

Глава 51 Элли

Глава 52 Джо

Глава 53 Элли

Глава 54 Джо

Глава 55 Элли

Глава 56 Джо

Часть третья Суд

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63 Джо

Послесловие от Джейн

Выражение признательности

«Я отвернулась»: наука в помощь писателю

Использованные материалы

Примечания