Дорофеева Вера Борисовна

Дорофеев Виль Викторович

Истории без любви

Вера Борисовна Дорофеева, Вильям Викторович Дорофеев

ИСТОРИИ БЕЗ ЛЮБВИ

повесть-хроника

Дорофеева В. Б., Дорофеев В. В. Истории без любви. Повесть-хроника. М., Профиздат, 1978. 224 с. (Повести о героях труда).

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

Повесть-хроника Веры и Виля Дорофеевых «Истории без любви», быть может, не совсем соответствует привычному представлению о повести. Традиционное сюжетное построение соседствует с публицистическим изложением научных и технических проблем, а ритм написанного не свойствен размеренному повествованию.

Но стремительность последних десятилетий размывает устоявшиеся границы и требует новых, нестандартных действий. Время сжалось не только для тех, кто создает материальные ценности или ищет в лаборатории разрешения научно-технических проблем недалекого будущего. Время сжалось и для тех, кто старается запечатлеть свершения семидесятых годов XX века на страницах книг. Оно, время, диктует авторам не только сюжеты, конфликты, проблемы, но и форму изложения действительных событий.

Выступая летом 1973 года в Киеве, Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Л. И. Брежнев сказал: «Если мы хотим успешно продвигаться вперед — а мы, как страна, строящая коммунизм, должны все время идти вперед, — то следует принять подлинно революционные меры и создать прочный, стойкий сплав науки и производства».

Примером подобного сплава может сегодня служить Институт электросварки имени Е. О. Патона Академии наук УССР в Киеве. Именно здесь, основываясь на многолетней традиции, быстро, мобильно проводят в жизнь те «подлинно революционные меры», о которых говорил Л. И. Брежнев. В огромном коллективе исследователей, конструкторов, инженеров, техников и рабочих (в Институте имени Е. О. Патона трудится почти шесть тысяч человек) эту государственную, гражданскую суть своей работы понимает каждый.

Сегодня много говорят и пишут о научно-технической революции, о различных аспектах ее проявления: преобразующем влиянии, экономической эффективности. Но революцию в науке и технике творят люди, с их конкретными характерами, мечтами, с их порой диаметрально противоположными взглядами на локальную, сугубо техническую проблему.

Научно-техническая революция в наши дни, подобно мощной реке, усиливая течение, вовлекает в свой поток все больше и больше людей. Но было бы ошибочно думать, что в своем поступательном развитии наука шествует вперед с развернутыми знаменами под звуки церемониального марша. В будничной жизни исследователей любого ранга все значительно суровее и сложнее.

Кто же он, человек эпохи НТР? Только ли безвестный «активный атом поступательного технического прогресса», как считают некоторые зарубежные социологи, или личность, творец и боец, без которого не может развиваться ни один революционный процесс?

На этот вопрос и попытались дать ответ авторы в своей книге, рассказывающей о работе отдельных исследователей из Института электросварки имени Е. О. Патона, к которым, как и ко всем советским деятелям науки и техники, были обращены слова Отчетного доклада ЦК КПСС на XXV съезде партии:

«Революция в науке и технике требует кардинальных изменений в стиле и методах хозяйственной деятельности, решительной борьбы с косностью и рутинерством, подлинного уважения к науке, умения и желания советоваться и считаться с ней».

Все события, описанные в повести-хронике, подлинные. Авторы по просьбе героев лишь изменили настоящие имена и фамилии некоторых действующих лиц.

ВМЕСТО ПРОЛОГА

ЯНВАРЬ-75. ОСТРОВ КЕРГЕЛЕН В ИНДИЙСКОМ ОКЕАНЕ

Из полутьмы радиостанции, где ребристые жалюзи приглушали буйное южное солнце, Ланкин вышел на залитый светом асфальтовый пятачок. От души помянул черта, а также еще кой-кого. Правда, услышали этот проникновенный монолог одни лишь морские слоны. Они с самого утра выползали из воды на прибрежные скалы и беззаботно грели на солнце свои сытые спины.

Ланкин посмотрел на ленивых морских эпикурейцев, на причудливые каменные глыбы, которыми восторгался в первые дни на Кергелене, на меланхолично-величественную поверхность океана. За три с лишним месяца все это стало таким привычным и ненавистным, что не только ругаться, плакать хотелось. Предстоял еще один нудный, длинный день — не было погоды.

За время, что сотрудники Института электросварки находились на острове, затерявшемся в Индийском океане, вся работа была сделана, аппаратура выверена и обо всем переговорено друг с другом. Никто из ученых уже не стоял по вечерам на пороге уютного домика, закинув голову, и не смотрел на непривычное небо. Южный Крест давно утратил всю загадочность и таинственность. И от ярких звезд, от морских слонов, от мягкой влажности океана хотелось перенестись на горбатые улицы Киева, в полутемные длинные коридоры института, в малогабаритные квартиры, к спорам с домашними и друзьями, к капризам жен и плачу детей — в теплый мир обычных житейских забот. Хотелось черного хлеба и селедочки с отварной картошкой. Но погоды не было. И четвертый месяц угрюмо заступал на ночную вахту опостылевший Южный Крест...

Погоды не было. Не здесь, в южных широтах, а там — в далеком магнитно-сопряженном с Кергеленом поселке Карпогоры Архангельской области. Гнилая зима северного полушария наглухо закрыла непробиваемым туманом небо не только над поселком, но и над всей западной Арктикой. Тщетно радисты — с французского ракетодрома — каждые три часа вот уже который месяц вызывали Карпогоры. В ответных депешах порядок цифр был неизменным: «Туман, видимость низкая, ждите...»

Французская геофизическая ракета «Эридан» должна была поднять на стошестидесятикилометровую высоту советскую электронную пушку, которой в магнитосфере Земли предстояло произвести залп пучком заряженных частиц. По замыслу ученых этот поток электронов должен был пронестись по силовым линиям магнитного поля планеты, чтобы над далеким поселком в Архангельской области расплеснуться причудливыми сполохами искусственного северного сияния.

Космический ускоритель для этого советско-французского эксперимента был разработан и создан в Институте электросварки имени Е. О. Патона Академии наук УССР.

Кто-то из друзей, узнав про командировку на Кергелен, с завистью сказал Ланкину: «Вот это фарт! Сначала Тулуза, теперь Индийский океан. От одной экзотики можно сойти с ума!»

Через месяц патоновцы, готовившие на Кергелене аппаратуру, уже были сыты экзотикой по горло.

Ракета, задрав акулью морду в небо, терпеливо стояла на стартовом столе. Ей не было дела до обыденных мелочей земного бытия. Настоящая жизнь предстояла там, в вышине. И она, длинная огненно-красная рыба, равнодушно взирала на своих создателей, изнывающих от безделья и неизвестности. Шел четвертый месяц их жизни на Кергелене. Им было не до шуток...

КИЕВ. ОПЫТНЫЙ ЗАВОД ИЭС. СБОРОЧНАЯ ПЛОЩАДКА

В Киеве тот январь был бесснежным и почти сухим. Солнце, слегка припекавшее в полдень сквозь пыльные, заклеенные окна института, высушило землю на газонах до пепельной белизны. Изредка скупой восточный ветер прогонял по каменному каньону Крещатика зыбкие туманы, приползавшие с Киевского моря. Было ясно, с пронзительно солнечными полднями и легким морозцем по вечерам, словно на дворе стоял март...

Большой плакат под навесом испытательной площадки опытного завода ярким суриком вещал: «Курить категорически воспрещается!» И дым от сигарет тоненькими сизыми струйками поднимался к этому объявлению. Шестеро в лоснящихся телогрейках, в тяжелых ботинках, покрытых слоем пыли, смешанной с соляркой, — слесари- сборщики и научный сотрудник — стояли, курили и говорили о погоде, рыбалке, мотыле и мормышках. Разговор был легкий, пустяковый. А вид у людей — усталый и угрюмый. То один, то другой украдкой бросали взгляд на красную тушу сварочной машины К-700, которая разлеглась на решетчатых металлических тумбах и взирала на мир зарешеченными глазницами воздухозаборников. Чуть поодаль от нее, у ворот, поблескивало сталью орудийное жерло трубы большого диаметра. Ее отрезки, похожие на гигантские модные плоские обручальные кольца, находились на другом конце площадки. Один из них лежал на земле плашмя, угрожающе выставив острые заусенцы расплавленного металла. Но никто из сборщиков этого, казалось, не замечал.

Час назад старший инженер Василий Загадарчук, задрав голову, крикнул крановщице: «Вира!» Натянулись тросы, плотно обхватив стальной уздой трубу, потащили ее за собой. И из стального зева начала медленно выползать красная туша машины.

— Все путем, — сказал Василию бригадир слесарей. — Теперь прогоним вхолостую и начнем демонтаж. Через два дня на полигон.

Через тридцать минут, когда К-700 закрепили на опорах, Василий нажал кнопку пуска. И по вибрации пульта, по другим малым приметам он сначала почувствовал, а лишь потом услышал, что двигатель пошел вразнос...

Теперь они стояли, курили, перебрасывались рыбацкими байками. Василий слушал, подавал реплики, а сам думал о том, что сроки все вышли, К-700 ждут на трассе, а сколько заберет дней эта авария, не скажет никто, даже ведущий конструктор Сахарнов.

Загадарчук подошел к верстаку, где стоял телефон.

— Попросите Сахарнова. Что? Ушел обедать? Это Загадарчук. Как придет, сообщите: на К-700 авария...

КИЕВ. КАБИНЕТ УЧЕНОГО СЕКРЕТАРЯ СМЕЖНОГО ИНСТИТУТА

Пожилой, подтянутый человек, с румяным лицом мальчика-шалуна и седым ежиком волос, быстрым взглядом окинул Евгения Дейнеко, важно кивнул и, не вставая из-за стола, протянул руку за документами. Сесть

Евгению не предложили: не произвел он должного впечатления. И пока ученый секретарь бегло просматривал письмо из Института электросварки имени Патона, младший научный сотрудник этого института Дейнеко стоял у небольшого полированного стола, упиравшегося в торец фундаментального письменного. Едва хозяин кабинета успел дочитать первую страницу, как раздался телефонный звонок.

— Слушаю! Нет, вы попали в другое хозяйство. Не подскажу ли номер? Этот ребус решайте сами. Повторяю: здесь совсем другое хозяйство. Все!

Ученый секретарь снова углубился в чтение бумаг. Но, просмотрев вторую страницу, отложил их в сторону.

— Мне, собственно, непонятно, почему письмо адресовано нам? Зачем руководство патоновского института просит принять вашу диссертацию к защите? Что случилось?..

— Видите ли, у нас по этой тематике нет специалистов. Это физика материалов с заданными свойствами. Работа необычная, теоретическая... Пока не может быть внедрена. А у вас на кафедре металлофизики диссертацию уже обсуждали.

— Да, нынче у молодежи скромность в дефиците. О своей работе — «необычная, теоретическая...». Нас в свое время учили: теория без практики мертва. И мы это крепко запомнили. Что значит «не может быть внедрена»? Грош цена такой работе.

— На вашей кафедре металлофизики считают иначе. Есть отзыв.

— А что такое отзыв? Бумага! Она все стерпит, даже снисходительность профессоров. Кстати, я сам в некотором роде специалист по этим вопросам. Туманно все в вашей работе, сомнительно. Неясно, можно ли ваши идеи воплотить в металл. Пока руками потрогать нечего, разве что переплет диссертации...

— Но позвольте! Ведь письмо из Института электросварки...

— А что письмо? Вы не уверены, что защититесь у Патона. Там ведь обязательно требуется внедрение. Вот вы и решили проскочить у нас со своей туманной темой.

— Я не понимаю...

— И нечего понимать. Не с того конца зашли. Давайте по-хорошему: вы у меня не были, я бумаг не читал. Вот так-то. Желаю здравствовать. Все.

Только закрыв массивную дверь и очутившись в полутьме коридора, Дейнеко понял, что значил этот стремительный диалог. Евгений начал перебирать в памяти подробности разговора. И вместе с мелочами, жестами, интонациями, которые вспоминались четко, словно он смотрел киноленту, где-то внутри, из самых глубин поднималось чувство бешеной злобы, отчаяния, с которым справиться не было сил...

I

НЕСКОЛЬКО ЛЕТ НАЗАД. КИЕВ. УЛИЦА КОЦЮБИНСКОГО

Утренняя роса легла на мемориальную доску у подъезда большого дома, внушительной постройки тридцатых годов. И на запотевшем мраморе едва пробивались золотые буквы: «В этом доме жил выдающийся ученый, Герой Социалистического Труда, академик Академии наук УССР Е. О. Патон».

В своем домашнем кабинете Борис Евгеньевич Патон складывал в папку записи — итог работы за субботу и воскресенье. Начиналась очередная рабочая неделя. И тайфун дел, проблем, совещаний, приемов, докладных записок, согласований, решений, встреч неизбежно должен был обрушиться на академика.

Из окна кабинета было видно, как спешат в школу напротив горбатые от ранцев первоклассники, подгоняемые суетящимися мамами и бабушками. Пора! Орудийно ухнула массивная дверь подъезда. И тотчас же из распахнутых окон школы выплеснулась на улицу нервная трель звонка. Ровно половина девятого.

Академик шел бульваром Шевченко, в прошлом знаменитым Бибиковским, мимо выстроившихся во фрунт пирамидальных тополей, миновал желтое здание бывшей Александровской гимназии, Киевский университет, по традиции окрашенный в густой пурпур. Прошел через Шевченковский сквер, дорожки которого были усыпаны пузырчатой кожурой упавших каштанов. Бабье лето уже подсушило листья. И легкий запах увядания и прели, смешанный с влажной прохладой осеннего утра, стлался над незыблемыми и пустынными садовыми скамейками.

Покрасневшие лозы декоративного винограда карабкались от балкона к балкону вверх к крышам домов. Они не желали признавать осень и жаждали солнца.

Борис Евгеньевич шел по улицам, где в начале века маленькая мужественная женщина вела в приготовительный класс гимназии упирающегося, плачущего мальчика, которому суждено было стать знаменитым писателем Константином Паустовским и воспеть родной город. Академик шел по местам, где так нелепо и бездарно снежной зимой девятнадцатого года неизвестно за что умирали герои Булгакова...

С холмов, покрытых брусчаткой и застроенных добротными домами пышной барочной архитектуры, путь вел вниз, к Институту электросварки, без которого Борис Евгеньевич Патон не мыслит себя. Все отчетливей слышался сварливый перезвон трамваев на улице Саксаганского. В мягком утреннем воздухе дышалось легко и беззаботно. Это были его полчаса, когда, предоставленный самому себе, он мог думать о чем угодно, хотя бы о футболе...

Вчера удалось выкроить два часа и поехать на матч. Встречались «Динамо» (Киев) и львовские «Карпаты». Но никакого удовольствия он не получил. Игры не было. Лишь грубая рубка. Судья не раз вынимал желтые карточки предупреждения. Правда, «Карпатам» было не до красивой игры. С упорством аутсайдеров, над которыми нависла угроза вылета из высшей лиги, они грубили по всему полю. Грубость подменила идею игры, тактический расчет...

Из разговора с Б. Е. Патоном по дороге в институт

— Вчерашняя игра показала, что футбол у нас, к сожалению, не всегда на уровне. Потому что не везде есть идеологи этой игры. Вот в хоккее есть стержневые идеи, есть и результаты. В любом деле всегда нужны идеи, пусть сумасшедшие, как говорил Нильс Бор, но идеи.

— Значит, да здравствуют безумные идеи?

— Послушайте, вы слышали о космогонической теории Шмидта?

— Да. Американцы недавно сообщили, что гипотеза Отто Юльевича о зарождении планет находит свое подтверждение.

— А ведь в пятидесятые годы почти всем казалось, что это — фантазия больного человека. Шмидт так и умер с сознанием, что его гипотеза никем не признана.

— Мало ли идей и гипотез опередили свое время?!

— Но они были, существовали, если хотите, вызревали... Иногда забывались, не оценивались вовремя. Если бы человечество способно было развить все идеи вовремя! Скольких ошибок оно избежало бы!

— И давно наступил бы золотой век!

— Ну зачем такие космические масштабы?.. Видите недостроенный восемнадцатиэтажный короб? Еще один институтский корпус и... памятник неумению в нужный момент воспринять перспективную идею.

— Да, проект, мягко говоря, без фантазии.

— В этом деле нужна не фантазия, а стены. Места мало. Теснота в институте.

— Но при чем здесь безумная идея?

— Безумная ни при чем. Но земная, здоровая идея почила в рамках косных представлений.

— Не ясно...

— Лет двадцать назад встал вопрос о переезде института за город. Отводили участок, выделяли под это дело большие деньги. Мы же думали тогда о дне текущем, а не о завтрашнем. А день текущий очень скоро стал прошедшим. В новом корпусе еще паркет не настилали, стекол не вставили, а замдиректора, академик и лауреат, занимается тем, что ломает голову: как разделить будущие метры между отделами. В институте почти шесть тысяч сотрудников. И каждому необходимы стол и стул...

— Так, может быть, стоит все-таки перебраться за город?

— Поздно. Слишком глубокие корни пустили здесь. Опять же через три остановки свой Опытный завод.

— А что думает по этому поводу не директор Института электросварки, а президент Академии наук Украины?

— Президент, как говорит Аркадий Райкин, «пишет сам на себя жалобу»...

— Для такого уникального научного центра можно и еще один корпус построить.

— Вы так думаете? А гроши?..

— Но академия — организация богатая, а вы — ее президент.

— То-то, что президент! Раньше, когда я им не был, все обстояло проще. Я шел в президиум, в инстанции, просил, доказывал, требовал. «Если откажете, мы не сможем решить таких-то и таких-то задач...»

— Часто отказывали?

— Случалось, но редко.

— Теперь сам бог велел: у президента академии «другая весовая категория».

— Что толку в весе том... Сегодня с просьбами идут ко мне: «У нас дело, нам необходимо, дайте...» И надо дать. Потому что в других институтах тоже не пустяками занимаются... И если уделишь что-то своему институту, сразу крик: «Патон все под себя гребет». А начнешь оправдываться: не себе же взял, а на дело, — тотчас в ответ: «А у нас разве не дело?»

Игорь Васильевич Курчатов в свое время отдал приказ обнести свободную от построек территорию близ института забором. Он видел будущее института не на годы вперед, а на десятилетия... То или иное открытие в конце концов будет учеными сделано. К этому неизбежно подводит их процесс развития науки. А вот вовремя отдать приказ, чтоб ставили забор... Еще один парадокс из деятельности крупных ученых... Жаль, помешали нам продолжить разговор. Вон видите двоих. Уже караулят. За последнюю неделю — четвертый раз. Нет, надо менять маршрут...

В конце бульвара, который каштановым клином рассек улицу Горького, к академику подошли двое. На ходу обменялись с ним рукопожатиями и сразу же, перебивая друг друга, стали что-то быстро рассказывать. Здесь, прямо на улице, в двух кварталах от Института электросварки, начался обычный рабочий день академика Б. Е. Патона.

Через десять минут он вошел в свой кабинет, и секретарь подала ему большой пакет с тяжелыми сургучными печатями по углам. Академик быстро вскрыл конверт и пробежал глазами текст. Это был документ, который он давно ждал. В нем говорилось, что институту поручается создание новой машины для сварки труб большого диаметра, особо необходимой при строительстве газо- и нефтепроводов. Сроки указывались жесткие...

...Совещание шло к концу. В отличие от ординарных, ежедневных, которые у директора занимают обычно минут тридцать, это длилось уже два часа.

В самом начале Патон зачитал сотрудникам краткий документ — всего полторы странички машинописного текста, — который, как сигнальная ракета, возвещал о начале наступления. Они уже давно к нему готовились, и все же в чем-то постановление было для них неожиданным.

За короткое время требовалось не только разработать, создать, но и испытать, обкатать огромную машину, которой, по-видимому, в десятой пятилетке предстояло сварить не один километр швов на трассах будущих нефте- и газопроводов.

И пока другие участники совещания обменивались мнениями, пока обсуждали организационные вопросы, двое из присутствующих, на плечи которых должна была лечь основная ответственность за качество и сроки, думали каждый о своем.

С. И. Кучук-Яценко, доктор наук, заведующий лабораторией.

Вновь сжатые сроки. Даже слишком сжатые. Значит, опять спешка, опять срывы, которые неизбежны при таких темпах. Машина века — звучит красиво. Действительно, новая эра в строительстве топливных магистралей. Но главное — скольких ребят, кочующих по трассе строящихся газопроводов, заменит эта новая машина? Тех самых, в брезентовых робах, которые, прикрыв лицо щитком, словно древние рыцари забралом, кольцуют швом электросварки стыки труб на всех широтах, где проходит трасса, в любую погоду: под нудным осенним дождем, в сухой северный мороз, в жаркий июльский полдень.

Авторы документальных фильмов очень любят снимать сварку последнего стыковочного шва на трассах газо- и нефтепроводов. Все так торжественно, романтично и... так легко, что даже непонятно, почему строители долго вели эту нитку. С блеском летят искры, сварщики чинно, не торопясь, ведут багровую полосу шва, зрители аплодируют.

Но почему-то никто ни разу не видел другого кадра. Когда те же сварщики, сидя на корточках па дне траншеи, сваривают нижнюю кромку трубы, которая нависает над ними. Варят в неудобной позе: затекают ноги, а спина деревенеет так, что не разогнуться. Конечно, кадр малоэстетичный...

Сколько лет Кучук-Яценко думал об этом? Наверное, больше двадцати. С той командировки, когда он испытывал первую малогабаритную машину...

Два года назад они могли уже начать работу над К-700. По идеям, технологии у них был задел. И можно было бы создать машину не торопясь, исподволь. Но тогда она еще не была нужна. Не нашлось бы фронта работ. А вкладывать 1,5 миллиона рублей в разработку, не имея заказчика...

В напряженном ритме есть свои преимущества. Сроки обуздают конструкторский пыл, удержат их от фантастических порывов. Вон как блестят глаза у главного конструктора Сахарнова, как он в нетерпении барабанит пальцами по столу. Мыслями он уже весь там, «на тропе войны». Почти за двадцать лет совместной работы было немало возможностей вполне узнать характер конструктора. Тот каждую машину в начале пути видит, как нечто грандиозное, небывалое в технике. Всякий раз он мечтает поразить технический мир. А когда работа закончена и машина получает признание, он неизменно с горечью упрекает всех: «Нет, все-таки не дали мне полностью развернуться».

В обычной, повседневной жизни Василий Алексеевич — рационалист, педант, не отступающий ни на шаг от привычного уклада. Кумушки из окрестных домов проверяют часы по Сахарнову. Невозмутим, предельно точен и аккуратен. Словом, положительный герой. Сколько раз приходилось слышать от посторонних: «Сахарнов самый невозмутимый человек в вашем институте. У него не нервы, а канаты».

Видели бы они Василия Алексеевича в деле! Сплошной комок нервов, спорщик, не стесняющийся в выражениях, способный зажечь всех вокруг, нетерпимый в такие дни к малейшему проявлению у людей каких-либо слабостей.

И вот они все опять начинают сначала, с нуля. Значит, все повторится вновь. И в который раз Сахарнов будет стремиться все сделать заново, а он, Кучук-Яценко, по мнению главного конструктора, «голый прагматик и черствая душа», будет «ставить ему палки в колеса» и возвращать на грешную землю, к графику, срокам. Новая машина, новый поединок.

...Голос директора вернул Кучука-Яценко на совещание. «Так и запишем, — говорил Б. Е. Патон. — Почти все ОКБ будут этот период работать на К-700. Тридцати конструкторов и двадцати наладчиков для этого достаточно. Задел у вас по этой машине есть. Через три месяца должны быть чертежи. Теперь вопрос к директору завода...»

Главный конструктор слушал Патона, согласно кивал головой, а сам украдкой посматривал на Кучука-Яценко.

В. А. Сахарнов.

Темп — это хорошо. В таком энергичном ритме многое можно сделать. Тем более, что основной принцип уже опробован. Кучук-Яценко сидит с непроницаемым видом. А сам, наверное, думает о том, что все повторяется. Опять вместе делать машину от первого болтика, и стычки, споры, конфликты по частным вопросам неизбежны.

Наверное, и здесь не дадут развернуться полностью. А жаль... Все можно сделать очень эффектно. Но время, проклятое время! Его не хватает всегда. Сколько раз это уже повторялось, и ему, Сахарнову, неизменно говорили: «Делайте проще, фантазировать будете потом, оставьте что-нибудь из идей на будущее». Мало кто знал, что значит для него понятие «будущее».

Может, не помни он сам откровенных, обнаженных в своей жестокости приговоров врачей, и прожил бы инженер Василий Алексеевич Сахарнов, теперь уже «дедуля Вася», свою жизнь в другом ритме. Спокойнее, неторопливей, без постоянного ощущения, что любая новая, еще не созданная машина для него как планка Брумеля. Λ он, хотя существует целый авторский коллектив, все равно один на один с ней, и неизвестно, возьмет или не возьмет. Ведь создаешь не существующее до тебя, воплощаешь идею в металл, в хитроумное переплетение кабелей, шлангов, автоматических головок, гидравлики, ищешь то единственное правильное конструкторское решение, без которого не может жить — не существовать, а именно жить — любая машина: от заурядного фена до космической ракеты. И все не только надежно, но еще и эстетично. Радует глаз той неброской технической красотой, к которой применимы слова поэта: «Тут ни убавить, ни прибавить...» На это стоит тратить себя, дарованные жизнью годы и не жалеть сил на споры с Кучуком-Яценко, умницей, кремнем-парнем...

Кучук хитрец. Сейчас он почти ничего не говорит. Зачем открывать карты раньше времени? Хотя знает, что сделано уже по этой машине. Последние пятнадцать лет Сахарнов неоднократно прикидывал варианты, компоновал их. Делал это для себя, дома, по вечерам. Сколько раз менялся внешний контур машины! Сколько набросков ушло в корзину! Но зато есть принцип, есть идея компоновки. Есть, наконец, зрительный образ машины, в чем-то схожей с торпедой или ракетой, это уже зависит от фантазии...

Если бы знал старый кузнец из деревеньки под Горьким, наваривавший лемеха к плугу для первого сахарновского трактора, какой путь прошла в принципе древняя, как мастерство Гермеса, контактная сварка! Только вместо примитивного горна с натруженно хрипящими мехами — мощный электронагрев. Вместо пудового молота, каким с отчаянным выдохом бил кузнец по свариваемым деталям, — осадка или проковка с помощью гидравлики с большой скоростью, за считанные секунды.

Сахарнов уже знает, как соединить все это: и кузнечные прессы, и электрохозяйство, и гидравлику, чтобы машина сама, повинуясь воле одного человека, ползла вперед по жерлу трубы и варила стыки. Он знает.

Наверняка в процессе разработки кое-что придется менять. Что-то не впишется в схему, что-то станет утяжелять машину, что-то не будет работать, хотя по всем расчетам это должно происходить. Все будет. И не в чертежах дело — чертежи-то появятся в срок. А в тех доделках, доработках, подчищении хвостов, когда станет ясно, что принцип верен, машина может варить...

Ох уж эти доделки! В них-то и зарыта собака всех грядущих споров с Кучуком. За два десятка лет совместной работы Сахарнов вроде бы узнал этого человека до мельчайших привычек. На его глазах шло формирование молодого ученого. Молодого? Человеческое сознание способно воспринять самые, казалось бы, абстрактные идеи и понятия, вроде электронов или генов, и в то же время оно консервативно. Для Сахарнова, узнавшего Кучука- Яценко почти юношей, вчерашним студентом, он так и остался молодым, хотя разменял уже пятый десяток, стал доктором наук, руководит отделом, имеет учеников...

У Кучука цепкий, острый ум. И он обладает сильной интуицией, сразу видит несостоятельность того или иного технического решения. Сколько раз Сахарнов сам приходил к Кучуку со своими сомнениями, и тот флегматично, с равнодушным видом, разносил идею, не оставляя камня на камне! И хотя внешне при этом оставался невозмутимым, Сахарнов-то знал, какой пожар бушует у того внутри. Слишком хорошо помнит он одну из первых совместных командировок.

Тогда Кучук еще только начинал. Судьба забросила их в маленький провинциальный город, где по вечерам жизнь словно замирала, продолжая свое таинственное течение лишь в аккуратных хатках за окнами, почти наглухо прикрытыми ставнями изнутри. Только свет, пробивающийся сквозь узкие щели на улицу, свидетельствовал, что жизнь не остановилась, не заснула. В районном клубе, до которого надо было еще добираться по темной, раскисшей от мартовской оттепели улице, крутили старые ленты. И они коротали вечера в рабочих спорах и чтении книг. В городке неожиданно оказалась серьезная библиотека с массой старых изданий, чудом уцелевших в войну.

В один из гнилых, промозглых дней Сахарнов почувствовал себя особенно плохо и после обеда вернулся в гостиницу. Читать было нечего. И тогда он взял с тумбочки книгу, которой зачитывался по вечерам Кучук- Яценко. Это было старинное, конца прошлого века издание буддийского философского трактата. На одной из страниц было отчеркнуто: «Чувства его обузданы, словно шестерка коней, и ему завидуют боги...»

Невозмутим, непробиваем Кучук-Яценко. Тем и хорош для совместной работы, споров, поисков выхода из тупиковых ситуаций, тем и близок некогда упрямый мальчик, превратившийся в солидного ученого мужа...

Патон подводит итоги совещания. И снова звучит фраза: «Через три месяца рабочие чертежи должны поступить на опытный завод».

Поступят. Дело не в чертежах, а в том, что начнется после, когда машина примет осязаемые формы, в доводке. Тогда-то и развернется творческий поединок по-настоящему...

ТУЛУЗА. НАЦИОНАЛЬНЫЙ ЦЕНТР КОСМИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ ФРАНЦИИ

Деревянные кровати в отеле «Раймон четвертый» были просторны, как олимпийский стадион. Патриархальные свидетели многолетней истории этой гостиницы, они стойко хранили едва уловимые запахи пролетевших здесь десятилетий. И то ли от усталости, то ли от этих запахов к ночи начинала нестерпимо раскалываться голова.

Всякий раз, когда кто-нибудь из группы патоновцев разыскивал в походной аптечке анальгин, Володя Шелягин голосом аптекаря из пьесы «Интервенция» произносил: «Боже мой, что за время! Что за сумасшедшее время! Я хочу жить тихо. Отчего я не умер в тысяча девятьсот шестнадцатом году?..»

Володя был коренной одессит, проживший свои детские годы в огромном сером доме на углу Дерибасовской и Пушкинской и впитавший на всю жизнь удивительный неистребимый слэнг, на котором говорят в столице Черноморья. Со временем жизнь в Киеве, учеба в Политехническом институте, работа в патоновском центре если и не истребила этот говорок окончательно, то, по крайней мере, как-то сгладила, завуалировала его. Но в дни долгих командировок, затяжных испытаний и сложных экспериментов именно этот одесский слэнг становился для окружающих явным моральным подспорьем.

И хотя монолог из «Интервенции» был давно всем известен, кто-то фыркнул, кто-то улыбнулся, забыв про головную боль и опостылевшую командировку. А Владимир, став в согбенную позу недоумевающего аптекаря, уже обращался только к одному Олегу Назаренко:

— Если бы я знал, Олег, чем кончится тогда твой приход... Я жил скромно и просто. Я был обычным научным сотрудником. Я делал свои приборы и хлопотал по чужим квартирным вопросам в месткоме. По вечерам я ел украинский борщ с пампушками и смотрел по телевизору «Семнадцать мгновений Штирлица»... После работы я пил пиво. Прекрасное киевское пиво. И не знал, что существует такая болезнь — ностальгия. Теперь я пью французский сидр и глодаю утку по-руански. Скажи, зачем скромному научному сотруднику утка по-руански, когда есть гусь по-киевски? Вместе с москвичом из Института космических исследований ты постучался в дверь лаборатории, и я неосторожно открыл ее. Я был доверчив, и вот мы здесь... Отныне никогда не распахну перед тобой дверь со знаком: «Осторожно, высокое напряжение!» И детям своим накажу чураться тебя. Вместо того чтобы решать за них задачи по математике, ты обрек нас... На что, ребята, Олег обрек нас?..

Тоненько зазвенели от хохота ученых подвески старинной люстры. И седовласый хозяин отеля, потерявший руку в боях за Испанскую республику, услышав взрыв смеха, осторожно постучал в дверь. Ему нравились эти русские парни, и он старался, чем мог, скрасить им жизнь вдали от родины. Он наблюдал, как по вечерам их, усталых, измотанных непривычной жарой и работой, привозит из Космического центра микроавтобус. Он понимал, что в горячих спорах за ужином для них все еще продолжается рабочий день. Случалось, кто-нибудь из этих парней вдруг вытаскивал авторучку и на бумажной салфетке что-то чертил, совсем забыв о еде. Хозяин пытался поговорить с ними об этом. Но английский язык он знал плохо. А русские пытались объясниться с ним на том неописуемом «французском», который в ходу в Париже среди многочисленных иностранных туристов, но совсем неприемлем в патриархальной Тулузе.

По вечерам хозяин звал русских смотреть по телевизору спортивные передачи. Сегодня должны были передавать репортаж из Монако. Два десятка гоночных автомашин — приземистых, обтекаемых жуков — уже с ревом прогревали моторы, чтобы рвануться по знаменитому кольцу скоростной трассы навстречу славе, аплодисментам и смертельным катастрофам. На это стоило посмотреть даже таким занятым людям, как эти русские...

Хозяин настойчиво постучал в дверь. Хохот смолк. Войдя, он увидел одного из русских парней, худощавого, спортивного, который стоял сгорбившись посредине комнаты в странной позе старика. Володя Шелягин (а это был он) повернул печальное лицо к вошедшему и, бесстрашно продираясь сквозь грамматические формы, спросил:

— Какое, отец, твое дело к нам?

Хозяин, стараясь говорить как можно медленнее, чтобы поняли постояльцы, ответил:

— Репортаж из Монако. Автогонки. Одни мировые знаменитости. Стоит посмотреть.

— Спасибо, отец. — И, уже повернувшись к своим, быстро продолжал по-русски: — Вот видишь, Олег, к чему ты нас привел... Два часа мы будем смотреть, как загнивает и разлагается неразумная машинная цивилизация Запада, несясь круг за кругом к своему неизбежному концу. Мы увидим катастрофы и восторг кровожадных зрителей, усталое лицо победителя — гладиатора XX века и воющие кареты скорой помощи. Тебе, как сознательному члену профсоюза, это будет неинтересно. Мне, доверчивому простаку, а потому менее сознательному, любопытно посмотреть на автогонки. Поэтому мы все идем смотреть ТВ, а ты останешься и поломаешь голову над новой схемой. Справедливость восторжествует, а порок будет наказан. Ты заплатишь скучным вечером за тот день совращения, когда пришел в нашу лабораторию с гостем из Москвы. Адью...

Газеты прошлого века свидетельствуют, что корабли первооткрывателей Антарктиды Белинсгаузена и Лазарева покидали кронштадтский рейд под орудийный салют всей Балтийской эскадры. Впереди перед белоснежными парусниками лежали трудные тысячи миль неизвестности. А торжественным проводам предшествовала длительная подготовка экспедиции — не только тщательная оснастка кораблей, погрузка провианта, но и подбор каждого члена экипажа.

В XX веке начало больших научных экспедиций уже почти не знаменуется салютом эскадр из всех орудий. Все стало проще и... сложнее. Неведомые материки можно открывать, не покидая стен лаборатории, хотя подобные экспедиции требуют от «экипажа» не меньшего напряжения сил духовных и физических, чем путешествия прошлого. Вот почему, начав вместе с единомышленниками «вторжение в металлургию», Б. Е. Патон — тогда уже директор Института электросварки имени Е. О. Патона АН УССР — начал с подбора «экипажа». Так в сугубо прикладном институте появились специалисты по физике твердого тела, физической химии, прикладной математике и кибернетике. Это были молодые люди, только что покинувшие студенческую скамью. Некоторые проходили преддипломную практику здесь же, в институте. Почти с каждым из таких специалистов Патон беседовал сам. Причем вопросы были разные, на первый взгляд, не имеющие никакого отношения к науке...

...В ответах Назаренко на вопросы личного листка по учету кадров почти все время присутствует отрицательная частица: «не был», «не состоял», «не участвовал», «не привлекался», «не находился». В двадцать один год он окончил радиофизический факультет Киевского университета по специальности «физическая электроника». Его оставили там же лаборантом.

Новые друзья заменили распавшуюся студенческую компанию, начала вырисовываться тема будущей диссертации. Олег написал пару статей, о которых одобрительно отозвались на ученом совете. И по «гамбургскому счету», который существует в любом стоящем НИИ, Олег Назаренко был зачислен в разряд «подающих надежды».

Однажды в лаборатории раздался телефонный звонок и незнакомый голос попросил позвать Назаренко. Когда Олег взял трубку, ему передали просьбу академика Патона зайти завтра в Институт электросварки в одиннадцать часов. Пропуск будет заказан. Желательно без опозданий.

Голос был энергичный, напористый. Олег растерянно пробормотал: «Хорошо, я буду». Положив трубку, он стал напряженно соображать, зачем понадобился знаменитому академику. Даже мелькнула мысль: не шутка ли это кого-нибудь из старых друзей? В их студенческой компании такие розыгрыши были в моде. Поэтому ни дома, ни в лаборатории он никому не сказал о странном звонке. Просто отпросился на час, и все.

Но в бюро пропусков Института электросварки ему тотчас же выписали пропуск, где в графе «К кому» значилось выразительное: «К директору». Олегу пришлось подождать минуты две в приемной. За это время он лишь мельком успел оглядеть большую комнату с полированным столом, с пальмами в кадках, с рабочим местом референта, больше похожим на диспетчерский пульт небольшого завода. Потом его пригласили в кабинет — просторную комнату, обставленную несколько старомодной добротной мебелью. И, переступив порог этого кабинета, Олег успел подумать, что так высоко он еще никогда не хаживал...

Это был удивительный разговор по своей кажущейся простоте, неожиданности вопросов и реакции академика. Очевидно, поэтому спустя пятнадцать лет Назаренко помнит его во всех подробностях.

Во-первых, Патон без обиняков спросил, не хочет ли старший лаборант О. Назаренко перейти в Институт электросварки. Дело они начинают новое, работа предстоит трудная, но заманчивая. И затем очень подробно рассказал, чем придется заниматься ему, Олегу Назаренко, если он ответит согласием. Говорил академик неторопливо, перемежая речь шутками и сочными выражениями. Так что Олег в одном месте не удержался и, забыв, где находится, откровенно и весело захохотал. Но когда Борис Евгеньевич кончил и прямо, резко спросил: «Ну, так как, идете к нам?.. Тогда пишите заявление. Вот вам бумага», — Назаренко растерялся.

Через пятнадцать лет Олег Кузьмич рассказывал: «Понимаете, я к тому времени уже почувствовал вкус «медвежьего мяса». Опубликовал две неплохие работы, нащупал реальную тему для диссертации... А тут все круто меняется. Практически опять начинать с нуля...» Он тогда не удержался, без обиняков сказал:

— Я хочу у вас за три года сделать диссертацию. Будет ли у меня самостоятельная тема и возможности?

— Пожалуйста. Сколько угодно. Энергичных, ищущих людей мы только приветствуем. Действуйте.

Уже пожимая при прощании руку, академик вдруг оглядел рослую, мускулистую фигуру собеседника и неожиданно спросил, каким спортом занимается Назаренко.

— Вообще-то, академической греблей. (О том, что экипаж их восьмерки выиграл чемпионат Украины, Назаренко промолчал).

Λ Патон в тон ему ответил:

— Вообще-то, это хорошо. Я за то, чтобы ученые интенсивнее занимались спортом.

— Почему, Борис Евгеньевич?

— Наука требует немало физического здоровья и предполагает длительные перегрузки. Да вы это сами скоро узнаете...

Действительно, скоро Назаренко все это узнал сам. Работа, которой он начал заниматься, пошла в таком темпе, что напоминала затяжной спурт их восьмерки.

Только финишный рывок гребцов длится десяток секунд, а здесь все растянулось на месяцы, хотя счет времени тоже был очень жестким. В тот период месячные планы инженеров и научных сотрудников их отдела Патон проверял лично. Объяснял он это так: «Каждый ведет наступление на узком участке фронта. Каждому выделена полоса для боя. Остановка одного вызовет срыв работы всех».

Для чего понадобился академику столь напряженный режим работы целого отдела? Что лежало в основе подобной гонки?

Назаренко отвечает одним словом — «предвидение». Уже вошло в сознание человечества русское слово «спутник». Уже фотографии симпатичной дворняги Лайки обошли первые полосы всех газет мира. И в подмосковном небе отрабатывал действия в невесомости вместе со своими товарищами старший лейтенант авиации Юрий Гагарин. Надвигалась эпоха космических исследований, и наиболее прозорливые уже чувствовали ее дыхание. Но до полета «Союза-6», когда была проведена сварка в космосе, еще оставалось целое десятилетие. Академик и сам не знал точно, когда свершится этот первый в истории сварки эксперимент. Но если бы знал, то ответил бы так: «До полета «Союза-6» остается всего десять лет».

Назаренко впервые столкнулся с большим планомерным исследовательским поиском, принял в нем деятельное участие и увидел, ощутил то, о чем столько раз читал, что было предметом постоянных споров в студенческой компании, — интуицию ученого, опережающую время и возможности техники.

Молодой исследователь неожиданно для самого себя оказался противником этого предвидения. Академик поставил перед ним задачу: с помощью электроннолучевой пушки попытаться произвести сварку в атмосфере.

В книгах Станислава Лема, которыми тогда зачитывалась молодежь патоновского центра, автоматы сшивали в космосе огромные межпланетные станции. Но одно дело читать об этом в научно-фантастических романах, а другое — воплощать эту мечту не завтра, а сегодня же, сию минуту, в реальный металл.

Тогда Назаренко возразил академику, что сварка вне вакуума невозможна. Пучок электронов рассеется, и не имеет смысла даже пробовать. Научный сотрудник был специалистом в этой области, академик — нет, и в трудном длительном разговоре верх тогда одержал он, Назаренко. Но эта победа оказалась и поражением. Потому что знание одной узкой области заслонило перед Олегом перспективу...

Он даже написал статью об этом, в которой очень убедительно все обосновал. Статья была встречена специалистами доброжелательно. Научных противников у Патона было достаточно.

Казалось бы, можно бить отбой. Но Патон предложил продолжать исследования. В непрерывных прикидках, расчетах прошел год. Назаренко был убежден в своей правоте. Миновал второй год, начался третий. В залах третьего корпуса, где расположилась лаборатория электроннолучевой технологии, уже появились вакуумные камеры с толстенными темно-синими бронестеклами. Началось опробование аппаратуры, и Назаренко... усомнился в своей правоте.

Нет, пучок, как он и предполагал, рассеивался, и все попытки собрать его, заставить вытянуться в нужный высокотемпературный шнур пока что кончались провалом. Все было теоретически правильно, «по науке». Но у самого Назаренко не было уже такой непоколебимой уверенности. Может быть, в этом была повинна настойчивость научного руководителя. А скорее всего, как это бывает в процессе длительного и упорного поиска, у подлинного исследователя появляется свое, особое видение проблемы, которое не укладывается в прокрустово ложе существующих представлений.

Прошло пять лет с первого разговора между Патоном и Назаренко в кабинете академика. Назаренко потерпел поражение и одержал победу. Потому что на столе у него лежали образцы, сваренные, вопреки предположениям, с помощью электроннолучевой пушки в атмосфере инертных газов. Прежде чем показать их директору, он сам проглядел последний шов под микроскопом. Патон мог торжествовать и делать оргвыводы...

Но торжества не было, а оргвыводы оказались самыми неожиданными. Нет, он не напомнил Назаренко об их споре. Это было для директора уже глубоким прошлым. Патона же интересует только будущее. Поэтому он и предложил подумать, как поместить электроннолучевую пушку внутрь камеры и сделать ее подвижной...

В первом эксперименте в камере находилась только мишень, которую приходилось с помощью хитроумных приспособлений поворачивать под неподвижным лучом. А Патон потребовал свободы маневра. Это вынуждало начинать почти все сначала. Прежде всего надо было думать об уменьшении габаритов пушки. А значит — заново рассчитывать систему и практически полностью менять всю технологию изготовления.

Назаренко показалось тогда, что академик перечеркивает все сделанное им с таким трудом, и бросился в бой. Главным его аргументом был вопрос: «Зачем?» Целесообразно ли перечеркивать достигнутое и начинать практически вновь? И что, наконец, даст подвижность пушки? Свободу маневра. Но зачем она, если уже сегодня они могут повернуть мишень в камере, как им надо?

Борис Евгеньевич сочувственно выслушал горячую и длинную тираду сотрудника. Патон вообще умеет слушать людей с видом, располагающим к горячим выступлениям. Но когда Назаренко произнес: «И потом, какое значение здесь имеют для нас габариты?» — ответил неторопливо, чуть растягивая слова: «Здесь, на земле, никакого. Но вот в космосе...»

Патон еще не знал, какие очертания примет установка для эксперимента на орбите. Но идея уже владела им, и он подготавливал непосредственных исполнителей для ее претворения.

Так Назаренко потерпел второе поражение, которое тоже в итоге обернулось победой. Были у него и в дальнейшем споры с академиком. Иногда оказывалось, что Назаренко в отдельных вопросах прав. Но окончательный счет в этих спорах был в пользу Бориса Евгеньевича. Только теперь, если идея Патона на первых порах не срабатывала и он хмурый уходил из лаборатории, Назаренко говорил: «Борис Евгеньевич, а в этом что-то есть. Будем пробовать».

КИЕВ. ПО ПУТИ В ИЭС

Десять лет назад первокурсник Женя Дейнеко, сын путевого обходчика с маленького разъезда под Житомиром, в огромной аудитории Киевского политехнического института слушал вводную лекцию. Тогда, еле сдерживая ликующее волнение: еще бы — студент прославленного вуза! он вбирал, впитывал в себя слова о трудностях на пути к званию инженера. Он еще не до конца понимал смысл таких выражений, как «преемственность технических традиций», «бережное отношение к творческому поиску», «широкий подход к исследуемой проблеме»... Евгений лишь запоминал все это, чтобы потом, не сразу, а основательно, как был приучен отцом, разобраться, постичь скрытый смысл сказанного. Первокурсникам предстояло одолеть пирамиду премудрости, сложенную лучшими представителями инженерной мысли за многие десятилетия. Это была прекрасная задача, и мир казался светлым. За годы учебы, в потоке зачетов и экзаменов, курсовых проектов и лабораторных работ, во время практики на заводе и в студенческих стройотрядах сверхзадача приобрела налет обыденности. Евгений отлично учился, получал именную стипендию, участвовал в работе студенческого научного общества...

Он и сам не мог сказать, когда зародились сомнения: нужно ли ему становиться «командиром производства» на заводе, как назвал их перед первой практикой декан.

Слов нет, работа, скажем, у начальника участка такая, что не соскучишься. За один день столько задач приходится решать мгновенно!.. Но тогда он думал, что все эти хлопоты, решения, оперативки и планерки направлены на одно — воплотить в металл, материализовать чужую творческую мысль, чужие идеи. Со временем, когда накопится опыт, ты и сам, может быть, подключишься к этому процессу, что-то перестроишь, дополнишь, облегчишь, улучшишь. Но все равно ты осуществляешь мысли и озарения других людей. А если потенциал знаний и метод мышления позволяют тебе творить самому? Если у тебя есть что отдать людям? Как быть? Или ты ошибаешься?..

На республиканской конференции студенческих научных обществ работу Евгения признали лучшей и отметили грамотой. Последнюю преддипломную практику Дейнеко проходил в Институте металлофизики. Он попал в отдел, где только начинались работы в новом направлении. Дипломнику Дейнеко выделили самостоятельный участок. Евгению предстояло не только решить конкретную задачу, но и проверить себя. Имеет ли он право на существование в этом удивительном мире захватывающих и головоломных идей, поисков и решений?.. Шесть месяцев отводилось Дейнеко на самостоятельный поиск...

Решение, разработанное им, сочли оптимальным.

На защите дипломов присутствовал научный сотрудник патоновского института Валентин Белогуренко. Он и рассказал своему непосредственному руководителю — одному из ведущих ученых ИЭС — о толковом дипломнике, и Дейнеко предложили поступить в аспирантуру Института электросварки.

...Евгений еще никогда не оставался на лето в Киеве. Впервые он узнал гулкую тишину пустого здания. В студенческом общежитии в те дни обитал только он. Однокурсники, получив дипломы, разъехались. Через месяц им предстояло явиться к месту первой работы. Евгению же за это время надо было подготовиться к экзаменам в аспирантуру и написать реферат.

Только погрузившись в дебри специальной литературы, он понял, сколь велика проблема, которой ему предстоит заниматься. XX век — эпоха сверхзвуковых скоростей и космоса — вдруг предстал перед ним во всей обнаженности и трудности нерешенных технических проблем.

Евгения еще не было на свете, когда впервые прозвучали в песне слова: «Мы покоряем пространство и время». Тогда скорость шестьсот километров в час казалась фантастической. Сегодня такой полет для космонавта — все равно что прогулка в пароконном экипаже. И все нарастающее ускорение в авиации требует новых материалов для лопаток мощных турбин, крупнотоннажные суда нуждаются в мощных машинах, которые смогли бы выдерживать длительную работу при высоких температурах. А из чего будут сделаны эти материалы, не знал никто.

...Лет сорок пять назад неповторимый Остап Бендер загнал предприимчивым американцам патент самогонного аппарата и технологию изготовления первача «табуретовки». Разве могли представить себе Ильф и Петров, что этот способ изготовления первача через несколько десятков лет в чем-то будет очень похож на изготовление новых материалов с заданными свойствами!..

Электроннолучевая пушка бомбардирует тугоплавкий металл в вакууме, он превращается в пар, чтобы потом, смешавшись с необходимыми компонентами, изменив структуру, конденсироваться новым, не существовавшим до этого в природе материалом. Таков принцип.

Но какими свойствами должен обладать новый материал, которому предстоит трудиться в необычайных условиях, какой должна быть его структура и способность переносить длительные рабочие нагрузки при высоких температурах — на все эти вопросы должен был найти ответы Евгений Дейнеко, новый аспирант руководителя одного из отделов патоновского института, члена-корреспондента АН Украины, которого сотрудники между собой традиционно называли Шефом...

Все эти годы Евгений, как шутили в отделе, работал не по Конституции. Восемь часов — разве можно в них уложиться, если идешь по нехоженой тропе поиска? Ты — первый. Никто до тебя подобного не делал. Правда, никто не знает, каким должен быть результат. В общих чертах лишь Шеф представляет это. Но только в общих. Ведь работа Евгения — небольшой предварительный эскиз для большого полотна, которое создает отдел. Хотя история и живописи, и науки знает немало случаев, когда первоначальный набросок становился стержнем всей композиции...

Но и для создания эскиза необходимо время. А его катастрофически мало. Годы аспирантуры — это всего лишь порог, за которым начинается настоящий поиск. И от тебя зависит, как скоро ты перешагнешь этот порог.

Первый год Дейнеко разрабатывает и создает установку для проведения испытаний материалов на ползучесть. Есть такое понятие у металлургов. Так они определяют способность материалов сопротивляться длительной перегрузке при высоких температурах, бушующих в соплах ракет и турбин. Ведь лопасть должна не только выстоять, не расплавиться при тысяче градусов, но еще и нести нагрузку скоростную, вибрационную...

Чтобы преодолеть это, ученые обратились к такому тугоплавкому металлу, как никель. В начале века это его свойство использовали всего лишь для создания оболочки пуль. Со временем никель стал основой для многих тугоплавких материалов, которым не страшны температуры в тысячу и более градусов. Это был предел, долгое время остававшийся непреодолимым. И в неразрывной цепи, которой ныне скованы между собой все технические проблемы, именно это звено — предел тугоплавкости — стало ограничителем в достижении высоких скоростей. Не случайно в прогнозах зарубежных футурологов на XXI век на третьем месте стоит проблема создания новых материалов...

Американские ученые попытались разрубить этот гордиев узел, создав новый сплав. В жаростойкий никель они добавили не менее стойкий торий. Однако новый материал таил в себе новую жестокую опасность для человека. Радиоактивный торий принес в сплав не только положительные свойства своего характера. И счетчики Гейгера сейчас же забасили в лаборатории свою предостерегающую и унылую песню...

Еще два года ушло у Евгения на то, чтобы создать новый сплав никеля и циркония. Это была скорее теоретический работа, в которой строгий язык математических и физических формул непреложно выводил: такой сплав возможен, он выдержит температуру на двести градусов выше, чем остальные материалы на никелевой основе.

Все это время Евгений искал оптимальное соотношение между элементами, режим получения сплава, способ изготовления, испытания его на прочность, ползучесть...

Это не было кардинальное открытие, сделанное случайно, рожденное парадоксом эксперимента и способное обозначить путь целой отрасли, вроде знаменитого ньютоновского яблока или ванны Архимеда (которыми если и не богата, то известна история науки). Это была работа кропотливая, изматывающая, чем-то схожая с альпинистским восхождением, требующая от человека всех физических сил, иссушающая его мозг каждодневной заботой. Правда, без покорения горных вершин человечество, пожалуй, обошлось бы. Без работы, выполненной им, Женей Дейнеко, вряд ли. Просто ее сделал бы кто-то другой. Раньше или позже.

Но это была честная работа. Вернее, ее начало. Потому что от первого тоненького и хрупкого листа нового сплава, полученного в лабораторных условиях, до изготовления тех же лопаток турбин — путь большой и трудный. И не все на этой дистанции зависело только от знаний, умения и трудолюбия Дейнеко, от авторитета и знаний Шефа. И все же это было научное решение, за которое вполне, так считал в первую очередь Шеф, можно было присвоить Дейнеко кандидатскую степень...

Все эти годы помимо хотя и интересной, но выматывающей работы у Дейнеко была не менее трудная, как теперь принято говорить, личная жизнь. Отец, для которого начальник ближайшей станции был очень большим авторитетом, при встречах с родней и знакомыми с гордостью говорил, что Евгений учится «на ученого» в патоновском институте. Но никак при этом не мог взять в толк, почему его сын получает всего шестьдесят пять целковых. И в те редкие встречи, когда Евгений приезжал повидаться со стариками, задавал неизменно один и тот же вопрос:

— Скажи, вот когда ты кончишь свою аспирантуру, какой тебе положат оклад?

— Наверное, рублей сто тридцать, пока не защищу диссертации. Потом будет побольше.

— Вот ты ученый человек. А как твое мнение: дело, ну чем вы в институте занимаетесь, важнее, к примеру, чем служба на станции?

— Всякая работа важна. Твоя, между прочим, тоже. Наша просто с загадом. Ее сегодня-то и оценить нельзя по-настоящему...

— Но работа стоящая?

— Стоящая...

— Какого же хрена Петр Степанович (так звали начальника станции) получает сто восемьдесят, а тебе когда еще положат сто тридцать!

— Так ведь он свои, кровно заработанные, берет: что сделал, за то и получил. А мне государство пока в долг дает.

— А ты за этот долг ишачишь как проклятый. Вон Леся рассказывала матери, что в институте допоздна сидишь да еще ночами дома занимаешься. А жена твоя чуть ли не каждый день рубахи для пересменки стирает. Это ж надо! Ученый, а всего две сорочки...

— А ты что, жизнь с матерью начинал при полном гардеробе? Сам же любишь вспоминать, как после войны года три в одних и тех же галифе да гимнастерке и в пир, и в мир...

— Так время было какое!

— А сейчас что изменилось? Ну сменил твой Петр Степанович комод на сервант, ну купили вы с матерью телевизор... Иные шкафы покупают да заслониться от времени этими шкафами надеются. Им дай только волю... А другие, как во все времена, о деле в первую очередь думают. Ты вот о белье упомянул. Так ведь две смены у меня, не одна, как у тебя было. Мы же с Лесей только- только начинаем. Доживем до твоих седин, может, у меня дюжина костюмов будет. Только зачем столько?

— Дюжина штанов человеку не помешает. Это как машина или дача...

— Дача, говоришь? А ты знаешь, что Борис Евгеньевич Патон с отцовской дачей сделал? Отдал институту под базу отдыха...

— Ну так он академик, ему все можно... А вы ведь пока комнату снимаете. Угла своего нет.

— Значит, академику можно о даче не думать, а мне, аспиранту, надо?

— Так ведь жилья нет. По чужим квартирам кочуете.

— Будет, все будет. Нам через месяц комнату дают. Будет и квартира. Со временем.

С отцом иного разговора и не могло быть. А вот с однокашниками... Он встречал их в городе. Самоуверенные, модные, они рассказывали о своих делах. Один «бешено делал карьеру» на заводе в Краматорске и уже стал начальником цеха. Второй принял участок на «Арсенале», получил квартиру. Между собой они говорили о прогрессивке, планах, премиях, тринадцатой зарплате, поругивали начальство, которое, по их мнению, «мохом обросло», спорили, где лучше провести отпуск — в Прибалтике или на Кавказе, вообще, упивались самостоятельностью. Наверное, были и у них проблемы. Не могло не быть. Но Евгения им было трудно понять, потому что они жили и действовали в другом слое жизни.

О чем он мог рассказать им? О своих сомнениях, хитроумных опытах, бессчетных вечерах за микроскопом и справочниками? О том, как они с Лесей «перекручиваются» на аспирантскую стипендию и временную ставку лаборанта? Ребята спрашивали: «Ну, а как у тебя? Все грызешь гранит науки?» — И при этом непременно добавляли: «Смотри, выберут в академики, не перестань здороваться!..» А он молчал.

Евгений чуть не бросил аспирантуру, когда в лаборатории на «Арсенале» ему предложили сразу оклад в сто восемьдесят рублей и на первых порах — комнату...

Тогда состоялся памятный разговор с Шефом.

— Вы уже приобщились к науке, Женя, почувствовали вкус творчества. Вам поздно отступать. Вам надо ждать. Иначе с вашим характером вы в дальнейшем сами себя сожрете, какое бы положение ни заняли. А с комнатой мы что-нибудь придумаем.

С комнатой Шеф действительно придумал. И когда кто-нибудь в отделе уходил в отпуск, переводил Евгения на большую ставку. Но жить все равно было трудно, приходилось крутиться...

«Вот защитишься!» — говорила жена. Сколько планов, надежд связывали они с этим!..

Но беглый разговор в смежном институте — и ты повисаешь в пустоте... Раньше было дело, и ради него можно было терпеть все. А теперь... Работа твоя не нужна. Мало того, сомнительна. Об этом сказано прямо в лицо.

Так думал Евгений в троллейбусе, возвращаясь в ИЭС. Пробитый компостером талончик он мял в ладони. Клочок тонкой бумаги уже превратился в крошечный, почти неощутимый комок. Он спохватился, разгладил талон и привычно сложил три первых и три последних цифры. Сумма чисел совпала. Евгений только хмыкнул. Счастливый билет на обратный путь. Нет того, чтобы на пути туда...

«Театр оперетты, следующая — улица Федорова, институт Патона», — раскатисто произнес репродуктор на весь салон троллейбуса...

II

ОПЫТНЫЙ ЗАВОД ИЭС

Мощные лампы дневного света безжалостно выставили напоказ бугристые бетонные стены, покрытые побелкой, и чуть заметные выбоины на шероховатом полу. Коридор, как стрела, пронзал все многогектарное здание Опытного завода и упирался в сборочную площадку. Иногда по дороге на стенд Сахарнов думал, что если сложить воедино километраж, пройденный по этой бетонной кишке за время работы над К-700, то выйдет солидная цифра. И можно получить значок «Турист СССР». Но чаще это был трудный путь раздумий и сомнений.

Сквозь неплотно закрытые двери в коридор прорывался приглушенный шум станков в цехах и просачивался запах разогретого машинного масла. И этот запах, и отдаленный шум моторов обычно будили у Сахарнова воспоминания о далеком прошлом.

...Сахарнов оглянулся на прицепщицу, плотнее уселся на металлическом сидении, плавно отжал сцепление. И четырехколесный уродец, неуклюжий, древний, с облупившейся краской на крыльях, ужасно чадя, пополз вперед по набухшему от апрельской влаги колхозному полю. В первые мгновения люди лишь напряженно смотрели, как острые ножи плуга мягко вспарывают упругий, уже зазеленевший пласт. А потом торопливо зашагали вслед за машиной по жирным черным отвалам свежей борозды. Шли за сахарновским трактором усталые, измученные бабы в латаных-перелатанных ватниках. Ковылял, с трудом вытаскивая из земли свою деревяшку, председатель, потерявший ногу еще в кампанию с белофиннами. Следом брел издерганный уполномоченный из района в брезентовом плаще колоколом и выцветшей зеленой фуражке с матерчатым козырьком. Рядом трусил пятнадцатилетний Коська Поздняков. За неимением мужиков именно Коське предстояло поднимать колхозные поля на этом тракторе. Мотор вошел в режим, уже не чихал. И Сахарнов, как по нитке, уверенно и неспешно вел трактор к дальнему краю огромного поля, где плотной стеной начинался сосновый бор.

У кромки поля развернулся и заглушил мотор. Горючее было в дефиците, и, пока толпа приближалась, Сахарнов как бы со стороны посмотрел вдруг на эту машину-уродца с неестественно большими задними чугунными колесами. Она наклонила облезлый радиатор к земле, словно вынюхивая что-то в робкой зелени первой весенней травы. Быть может, именно в эти минуты серого апрельского утра сорок второго года там, на поле колхоза имени XVII партсъезда, утвердился изобретатель, творец, человек, который уже не мог жить без того, чтобы не вершить что-то свое, новое, а не только грамотно претворять в металл мысли, соображения других, незнакомых ему конструкторов и разработчиков, отпечатанные на бледной синьке чертежей.

А может, все началось полугодом раньше?

...Врач был стар, мудр и безапелляционен. Только что он накричал на Сахарнова: «Какой фронт? Какое ополчение? Вы отдаете себе отчет?» И, словно устыдившись этой вспышки, в который раз вновь простукал своими крепкими и ловкими, отнюдь не стариковскими пальцами грудную клетку молодого сухощавого инженера с обманчиво ярким румянцем на впалых щеках. Еще мокрый рентгеновский снимок лежал на письменном столе. Только что врач с раздражением отшвырнул его. И теперь упрямо, как дятел, простукивал грудь Сахарнова, с каждым ударом повторяя: «Ну-с так, ну-с так».

Потом они долго сидели молча. Один — в отчаянии от внезапно свалившейся на него беспощадной болезни легких, а другой — в раздражении от своей беспомощности. Наконец, врач сказал: «Человек вы душевно сильный, поэтому буду говорить откровенно. Спасти вас может только чудо. В прежние времена я рекомендовал бы вам Крым, усиленное питание, жирную пищу. Но где теперь Крым? И откуда взять жирную пищу? Война. А вы почти инвалид, хоть руки и ноги целы. В цех вам больше нельзя. Поезжайте в деревню. В нашей Горьковской области не воздух, а нектар. Сплошные сосновые боры кругом. Все-таки выход».

...Расхлябанный поезд ушел и словно увез все, чем жил Сахарнов. И довоенные годы: ФЗУ, стройки первых пятилеток на Урале, рабфак, институт, завод, шумные комсомольские субботники, строгие юнгштурмовки, первую зарплату и первый бостоновый костюм, веселые вечеринки молодых инженеров... И названия городов Испании — Мадрид, Валенсия, Барселона, отдававшиеся в сердце гневом и болью... Жестокие сводки Совинформбюро: «Наши войска оставили...», и удивленно жалостливые глаза девушки в собесе, оформлявшей ему, Сахарнову В. А., 1914 года рождения, документ, в котором значилось безжалостное слово «инвалид»... Поезд ушел, а он остался на небольшом разъезде. И путь ему предстоял на унылой подводе в неведомый колхоз, где по непроверенным сведениям зачем-то был нужен инженер.

Деревенская зима сорок первого года... Мучительное ожидание замусоленных треугольников солдатских писем или тощих, бьющих наповал конвертов с зелеными лоскутками похоронок. Скорбные глаза молодых женщин в черных вдовьих платках. Нужда, вползающая в избы... В другое время Сахарнов долго и тяжело переживал бы все, что с ним так неожиданно случилось. Но в этом море повседневной смерти, сиротства, слез и горестей его личная беда как-то потерялась, потускнела, утратив первоначальную остроту и безысходность. Тем более что здесь, в одном из дальних колхозов Горьковской области, жизнь требовала от него действий.

В ту пору в деревнях уже почти не оставалось лошадей, все были мобилизованы. Тракторов в МТС тоже не хватало. А надвигалась весна. Но никто не знал, чем будут колхозники пахать. И старики-плотники уже ладили деревянные ярма, чтобы запрячь в плуги буренок. Тут-то в один из вечеров, когда они с председателем ломали голову, как быть с севом, Сахарнов и вспомнил о городе, о заводской свалке — кладбище разбитых, отслуживших свой век машин, откуда им был один путь — на переплавку. Всякий раз, проходя мимо, Василий Алексеевич думал, что вот этот трактор, некогда произведение передовой конструкторской и инженерной мысли, уже не нужен людям и безжалостно отвергнут ими, потому что устарел, утратил свою работоспособность. И сколько было на этой свалке отслуживших свой век нескладных машин первых отечественных тракторных заводов! Малосильные, неманевренные, они уже не годились для обширных колхозных нив предвоенной поры. Но сейчас...

...Это был роскошный мандат, который начинался официальными словами: «Районный комитет ВКП(б) предписывает...»

С этой бумагой Василий Алексеевич и начал свой путь по кабинетам заводского начальства и свалкам металлолома. В успех затеи верил один лишь председатель колхоза да еще, пожалуй, старый деревенский кузнец, который вместе с инженером возился с отжившим утилем, доводя его «до ума». Но к весне первая машина оказалась готовой. Удивительный получился аппарат! Рама и колеса от «фордзона-путиловца», передняя ось с колесами от СТЗ первого выпуска, а движок от одного из первых ХТЗ.

Сколько их было потом, машин, родившихся заново благодаря усилиям, смекалке, творческому поиску инженера Сахарнова! Сколько было колхозов, по которым Василий Алексеевич кочевал, чтобы помочь хлеборобам! Стерлись в памяти и названия многих деревень, в которых всякий раз устраивалась, обживалась заново его семья. Но остался в мельчайших подробностях тот апрельский день сорок второго года, когда Василий Алексеевич проложил на своей первой машине военного времени начальную борозду. Запомнилось все, что испытал он тогда, глядя на это несуразное создание, не веря еще полностью сам, что трактор есть, что он живет, работает, служит людям.

И теперь, проходя по заводскому коридору на испытательную площадку, где ждала его новая, небывалая в истории техники машина, главный конструктор вспоминал иногда тот трактор военной поры, с которого начался он, конструктор Сахарнов.

Сегодня было не до воспоминаний. Сахарнов не шел, а почти бежал по длинному коридору. Главный инженер завода, которого он встретил в проходной, сказал, что на К-700 авария...

Сергей Иванович Кучук-Яценко, «главный идеолог» машины, был уже на площадке. Весть об аварии застала его в лаборатории. И он сразу же поехал на опытный завод. По графику К-700 еще вчера должна была уйти на полигон. Сейчас он думал: хорошо еще, что срыв произошел здесь, на заводе, где все под рукой. Молча стоял в стороне и смотрел, как Василий Загадарчук, старший инженер его лаборатории, отдает команды сборщикам и крановщице, поднимающим К-700 на опоры.

Этот рослый, еще по-юношески угловатый парень, с белесым пушком на румяных, третий день небритых щеках, безусловно импонировал ему своей мгновенной реакцией, напористостью, деловитостью. Он очень быстро, буквально со студенческой скамьи, включился в работу над К-700 и нашел единственно верный тон не только с начальством, но и со сборщиками. Возможно, Загадарчук привлекал Кучука-Яценко потому, что чем-то неуловимо походил на него — не на сегодняшнего доктора наук, руководителя лаборатории, лауреата Ленинской премии, а на того молодого инженера, который двадцать два года назад со свеженьким дипломом об окончании факультета сварки Киевского политехнического института пришел в институт к Владимиру Константиновичу Лебедеву. Он тогда тоже с ходу попал в самую «мясорубку» доводки, испытаний новой машины.

В 1953 году только еще начинали работу по созданию машин для автоматической сварки трубопроводов. Кучуку довелось испытывать самую первую — малогабаритную машину. Она сваривала трубы диаметром до трехсот миллиметров, и это казалось тогда чудом техники. Тот агрегат был так же непохож на нынешнюю К-700, как грузовичок АМО на сорокатонный БелАЗ.

Первые полгода Кучук-Яценко почти не бывал в институте. Все в командировках, на трассе, на испытаниях. Альметьевск, Бугульма, небольшие поселки на Каме, приполярный Урал... Помнится, как собирался в свою первую командировку. Тогда в Киеве стояла небывалая жара: тридцать пять в тени. И он положил в чемодан плавки.

А прибыл на трассу — холодно, все работают в телогрейках, ватных штанах. Ближе к вечеру еще и робу брезентовую надевают сверху. Осторожно, чтобы не подняли на смех, начал выспрашивать старожилов, когда же наступает в этих местах купальный сезон. Смеялись все равно — от одного слова «купание», а потом разъяснили: климат в этих местах такой, что в конце июня лезть в воду еще рано, а в начале июля — уже поздно.

Полгода испытывали ту первую маломощную сварочную машину на трассе. Еще не разведывались трассы для нефтепровода «Дружба» и мало кто из буровиков, нефтеразведчиков, а тем более журналистов знал, что существуют в тюменской тайге такие городки, поселки и охотничьи заимки, как Сургут, Самотлор, Шаим... Плеть трубопровода, на котором Кучук-Яценко со своей первой машиной сварил сотни километров труб, многим казалась небывалой. Ведь в больших городах на коммунальных кухнях еще гудели примусы и коптили керосинки, а в топках котлов на фабриках и заводах сгорали уголь, нефть, торф.

В тот раз начинающему инженеру «крупно повезло». Заболел бригадир, который должен был обкатывать машину. И Кучуку пришлось стать испытателем и самому оформлять наряды, вести расчеты, ругаться со снабженцами, находить общий язык со строителями, транспортниками, местным начальством. Это был перепад между недавним беззаботным студенческим бытием и суровой, предельно насыщенной жизнью, такой же резкий, ощутимый, как перепад температур между Киевом, заполненным летним зноем, и приполярным Уралом, продуваемым холодными ветрами с Арктики.

Именно там, на трассе, Кучук-Яценко начал серьезно узнавать жизнь. Впервые оторвавшись от привычного ему уклада, он по-иному увидел людей, их радости и заботы и в полной мере ощутил себя, свое место в человеческом потоке. Постепенно сарказм, которым в молодости часто прикрывают неопытность, неуверенность, робость в отношениях с людьми, сползал с него.

Он еще и сам не понимал отчетливо всех перемен, которые произошли с ним за ту первую командировку. Но зато их разглядел Владимир Константинович Лебедев, когда Кучук-Яценко, вернувшись в Киев, докладывал о результатах испытаний. Разглядел и, может быть, поэтому и предложил начинающему ученому новую, абсолютно нетронутую тему, то направление, в котором Кучук- Яценко должен был пройти весь путь — от первых смутных идей до запуска машины в серию. Причем требовалось найти ответ не на какой-то частный технический вопрос — необходимо было решить проблему, имеющую важнейшее значение для экономики страны.

Есть у путейцев на железной дороге такой термин — «ноль баллов». Так говорят они, когда на столике вагона движущегося поезда из полного стакана не выплеснется ни одна капля чая. Значит, путь в отменном состоянии, а стыки между рельсами редкие и подогнаны почти с ювелирной точностью. Но в пятьдесят четвертом году, когда Кучук-Яценко только узнал об этом термине, по всей стране железнодорожные пути были сшиты из коротких рельсов. И перебор вагонных колес на стыках, многократно воспетый в стихах и песнях, из поэтического образа превратился в серьезную проблему. Изнашивался раньше времени колесный парк, изнашивались и сами рельсы. А хозяйство страны развивалось и требовало от транспорта скорости, точности, надежности. Надо было в самые короткие сроки покончить с еще одним последствием войны, привести в порядок путевое хозяйство. Необходима была машина, которая быстро и прочно сваривала бы короткие отрезки рельсов в единые прочные пути.

Сегодня, с высоты своего опыта Сергей Иванович Кучук-Яценко убежден, что история создания любой машины по своим заботам, напряжению, авторским сомнениям и трансформации первоначальной идеи в чем-то стандартна и повторяет другие. Но в каждом отдельном случае возникают и драмы идей, и столкновения ученых, конструкторов, технологов, споры, срывы, стычки.

Судьба машины, ее рабочая биография, ее удача зависят не только от авторов, но и от тех, кому они передают свое детище — от тех, кто будет налаживать серийное производство, от их технической культуры. Хроника той первой машины для сварки рельсов — это по сути дела хроника возмужания ученого Кучука-Яценко.

1955 год. Еще нет никаких конкретных поисковых идей, которые можно перевести в металл, опробовать в лаборатории...

Отправной точкой становится способ контактно-стыковой сварки, его надежность, проверенная предыдущим поколением исследователей. Но еще никто не знает, какой будет технология процесса в условиях данной конкретной задачи, каким должен быть весь комплекс автоматики. И для «идеолога» Кучука-Яценко и конструктора Сахарнова начинается путь в незнаемое, сотрудничество и поединок, которым суждено продлиться многие годы, претвориться во многие машины и вспыхнуть с новой силой и страстью на ином витке развития их опыта, их интеллекта, когда они будут работать над К-700.

В том поиске молодой исследователь постигнет не новую, но очень важную в техническом творчестве премудрость: только жесткое отношение к делу, ограничение и обуздание творческих порывов в процессе материализации машины могут принести реальный результат. И какую бы заманчивую идею усовершенствования во время работы ни предлагал конструктор, как бы ни умолял сделать тот или иной узел по-новому, какие бы выгоды ни сулил, когда-то нужно стать непоколебимым. Иначе новшествам не будет конца, а в итоге не будет и самой машины.

При определенных обстоятельствах, правда, надо рисковать, принимать новое в процессе работы, иначе та же машина, еще не родившись, может устареть. Так где же лежит эта золотая середина допустимого риска и ограничения конструкторской мысли? Кто гарантирует тебя от ошибок? Видимо, только интуиция и собственный опыт. Так считает Кучук-Яценко.

Три года потребовалось на то, чтобы создать надежную производительную сварочную машину. Следующие три года ушли на разработку, доводку, испытания. Кучук-Яценко полагал, что дело сделано. Но все испытания, проведенные в различных климатических условиях, опытные образцы, заслужившие немало лестных слов от транспортников и получившие одобрение авторитетной госкомиссии, — все это еще не давало машине права на существование. И магическое слово «серия», как дамоклов меч, висело над ними затем целых четыре года.

Серийное производство поручили Каховскому заводу, который выпускал до этого только примитивное сельскохозяйственное оборудование. Вот тут-то и Кучук-Яценко, уже кандидат наук, и Сахарнов, и остальные создатели машины испили до последней капли горькую чашу, именуемую одним выразительным словом — «внедрение».

Их машина — сгусток наисовременнейшей передовой научной и конструкторской мысли — стала своеобразным катализатором в жизни еще недавно заурядного и маломощного завода. Началась реконструкция, которая заставила тысячи людей изменить темп жизни и работы. Дело было не только в техническом перевооружении. В конце концов, не так уж сложно теперь насытить предприятие точными станками с программным управлением. Значительно труднее поддается «реконструкции» мышление человека. А ведь от понимания объемности задачи, от внутреннего настроя, наконец, от технических навыков и умения рабочих, техников, инженеров зависела в какой-то мере дальнейшая жизнь машины, ее успех.

Там, в Каховке, за ворохом дел, споров, устранений неполадок Кучук-Яценко забыл о своем тридцатилетии и вспомнил о круглой дате лишь в двенадцатом часу, когда измотанный, голодный добрался наконец-то до гостиницы и дежурная передала ему поздравительную телеграмму от жены. Там же, в Каховке, в одной из командировок он узнал, что ему, Сахарнову и еще двум товарищам за разработку и создание полевой рельсосварочной машины присуждена Ленинская премия.

Этой машине затем было суждено сваривать рельсы не только у нас в стране, но и во Франции, Японии, Австрии, Италии. Энергетический кризис, разразившийся на Западе в последние годы, заставил и промышленников США по-иному посмотреть на роль железных дорог в экономической жизни страны. Теперь эта сварочная рельсовая машина работает и в Соединенных Штатах.

Вскоре приехал корреспондент столичного иллюстрированного журнала, чтобы сделать об их творческом коллективе фотоочерк. Впервые в жизни Кучук-Яценко давал интервью, и это было мучительно и сложно. Потому что корреспондент расспрашивал его о «хобби», интересовался мнением о фильме «Девять дней одного года», старался выяснить, какие любит песни и охотно ли собирает грибы на отдыхе. А Кучуку-Яценко хотелось рассказать о машине, о спорах с Сахарновым, о том, как подбирали режим технологии и сколько потратили сил здесь, в Каховке, чтобы запустить свое детище в серию. Потом корреспондент измотал их, заставляя каждого позировать в цехах и у проходной завода почему-то с рулонами посторонних чертежей под мышкой. И наконец, он попросил всю четверку лауреатов встать на сваренный рельс, положить руки на плечи друг другу и так постоять «один момент», пока он сделает эффектный кадр, а сам лег на землю и оттуда щелкал своей большой камерой, запечатляя на пленку их ироничные и смущенные лица.

Через месяц в столичном иллюстрированном журнале они увидели на большом цветном снимке себя, неуклюже балансирующих на узкой полосе рельса. Под снимком шел весьма двусмысленный текст: «Четверо лауреатов на одном рельсе». Институтские острословы тогда вдоволь позубоскалили...

Потом были другие дела, другие машины, которые тоже требовали напряжения, творческого подхода, согласований, увязок. Каждая новая работа, как хороший кирпич, ложилась плотно, без зазоров в тот опыт ученого, который стал через десять лет фундаментом в создании К-700.

Другие времена — другие масштабы. Новой машине предстоит сваривать трубы диаметром до двух с половиной метров. А в институте и это не считают пределом.

...Рабочие отвернули крепежные болты К-700, разъяли шланги гидравлики, маслоподачи. И сейчас крепили тросы, чтобы снять головную часть машины. Вместе с ними, в такой же замасленной, бывалой телогрейке, так же ловко, споро, без суеты, словно всю жизнь он только и делал это, работал Василий Загадарчук. Вот он выставил большой палец, как заправский такелажник. Где-то наверху, над головой, прозвучала утвердительная трель звонка: сигнал крановщицей принят. Заурчал движок мостового крана, натянулись стропы. И чуть заметный просвет между телом К-700 и носовой частью стал расти.

Кучук-Яценко смотрел на плывущую в воздухе спеленатую, перевитую тросами головку машины, на идущего рядом Василия Загадарчука и думал, отчего же случилась авария?

ИЭС. ЛАБОРАТОРИЯ ВО ВТОРОМ КОРПУСЕ

У каждого научного свершения есть своя история, сотканная не только из логических предпосылок, необходимостей, но и из случайностей. Даже зная весь ход событий, трудно потом построить какую-либо модель. Но отдельные эпизоды научного поиска можно разложить на составные части. И тогда они в чем-то станут похожи на условия знакомых с детства задачек.

Итак, из пункта А в неизвестную для него точку встречи направился специалист по электронной физике — Олег Назаренко. И пока он с переменным успехом сражался с академиком, другой участник будущей встречи Владимир Шелягин еще учился в Киевском политехническом институте. На последнем курсе Владимир уже знал, чем он будет заниматься после института, — разработкой микромашин. Неожиданно из Института электросварки пришел запрос на практиканта с кафедры электромашин. В конце была приписка: «В дальнейшем возможна работа».

Владимир очень не хотел идти на преддипломную практику в ИЭС. Он считал, что ему там делать нечего. Но приказ есть приказ. Шелягин попал в отдел к В. К. Лебедеву, ныне уже академику, заместителю директора института.

В прославленном центре электросварки было тесновато. Практиканта посадили за стол, который стоял впритык к рабочему месту начальника отдела. В первые дни сгоряча Шелягин высказал ученому свое жизненное кредо — желание заниматься микромашинами. Владимир Константинович, деликатнейший человек, терпеливо, с понимающей улыбкой выслушал горячую тираду студента и поручил ему разработать малогабаритный источник питания для ручной дуговой сварки. Пусть попробует создать трансформатор, вес которого был бы минимальным, а мощность достаточно высокой.

Быть может, именно потому, что у Владимира не было еще стандартных представлений и навыков, он с блеском выполнил задание. А может, дело было в том, что буйное воображение молодого исследователя наконец-то столкнулось с конкретным делом, с реальным металлом. Первое испытание трансформатор проходил в гараже Академии наук УССР. Прибор был компактен, надежен и достаточно мощен. Механики и шоферы сразу оценили сварочную новинку и очень зауважали Владимира.

Наверное, будь на месте Лебедева другой человек, «внедрение» Владимира в Институт электросварки не было бы таким плавным. Но Лебедев учился управлению и руководству людьми еще у Бати — старшего Патона. И прекрасно разглядел, что за горячностью нового практиканта скрывается недюжинный творческий потенциал. А раз так, значит, надо дать ему возможность развернуться, чтобы обыденность, заурядность работы не потушила этот накал.

Вскоре Владимир из практиканта превратился в инженера Института электросварки. Запомнился день, когда все услышали о первом полете многоместного космического корабля «Восход».

Было это на Владимирской улице. Шли втроем: Владимир Константинович Лебедев, Игорь Иванович Заруба и он — «зеленый инженер» — Владимир Шелягин. Зачем- то их вызвали в президиум Академии наук УССР. И по пути от ИЭС до академии разговор все время вертелся вокруг экипажа «Восхода». Впервые корабль пилотировал летчик-инженер. Впервые на борту космического аппарата находились врач и ученый. И патоновцы всю дорогу спорили, насколько качественно нов этот рывок в космос. Только ли продолжение полетов на одноместных «Востоках», которые можно сравнить с движением по неведомой тропинке, когда человечество на ощупь шагает по незнакомой дороге. Или уже речь идет о том, что космос стал серьезной лабораторией для фундаментальных, планомерных исследовательских работ. Дискутировали по этому вопросу, конечно же, в основном В. К. Лебедев и И. И. Заруба. Опытные исследователи и инженеры, они имели немалый опыт, чтобы из сообщений ТАСС и репортажей с космодрома, которые публиковались в те дни в газетах, уяснить для себя, насколько перспективен новый космический полет. Владимира же занимал сам факт нового прорыва в космос, люди в кабине «Восхода», один из которых был почти его сверстником. Выбери он — Шелягин — другую специальность, и, как знать, может быть, тоже увидел бы глубинность мироздания, ощутил бы невесомость, в крайнем случае был бы причастен ко всему, что совершалось и совершается там, в казахстанской степи впервые в мире...

Владимир в сердцах сказал тогда: «Вот, люди в космос летают. А мы здесь с какими-то трансформаторами возимся».

Спутники его лишь понимающе и как-то загадочно переглянулись между собой. Но ему не возразили...

Через несколько дней директор вернулся из Москвы, и решено было создать установку для сварки в космосе.

Проблемы космической техники — это всегда проблемы веса. По земным масштабам установка может быть и небольшой, но для космоса она — огромна. На все про все патоновцам отмерили пятьдесят килограммов... И минимум времени.

О первой сварке на орбите написано немало восторженных репортажей и серьезных научных статей, комментариев специалистов, в которых скрупулезно анализировался каждый сваренный образец. К этому эксперименту тщательно подготовились не только ученые. Говорят, прежде чем управлять автоматической установкой «Вулкан», Валерий Кубасов, чтобы «почувствовать металл», надел робу, взял щиток и самолично вручную сделал не один метр шва.

Все это: и восторженные статьи, и комментарии специалистов, и даже предполетные тренировки космического сварщика, — было значительно позднее, спустя почти пять лет после старта программы «Вулкан». И сегодня, вспоминая те годы, непосредственные исполнители — теперь солидные ученые — оживляются, начинают говорить увлеченно, и глаза их горят неистребимым мальчишеским блеском.

Прежде всего авторам эксперимента в космосе предстояло решить, какому способу сварки отдать предпочтение. Ведь их к тому времени уже насчитывалось более шестидесяти. «И воспаряя в мечтах, — вспоминает сегодня Патон, — надо было не отрываться и от задач реальных, продиктованных жесткими и необычными условиями, которые предъявлял нам космос».

При выборе способа сварки следовало учесть очень высокую скорость удаления газов и паров в невесомости и огромный перепад температур, в которых мог оказаться расплавленный и кристаллизующийся металл (от сильного нагрева до значительного охлаждения).

В споре с Назаренко Патон выдвинул, казалось, неосуществимую задачу: сварку вне вакуума. Необходим был надежный источник питания. И не просто надежный, а еще и малогабаритный, ведь вес-то будущей установки оставался неизменным. Так Владимир Шелягин оказался как бы в эпицентре всей эпопеи сварки в космосе. Вместе с товарищами он занимался созданием малогабаритного, универсального по своим возможностям источника питания.

Почему выбор пал на них? Ведь в институте было немало специалистов — и с опытом, и со стажем, и с заслугами. Наверное, все потому же: воображение, творческий подход, методика их работы еще не несла на себе печати многолетнего опыта, стандартных решений.

Помимо солидных папок с документацией по работе над «Вулканом», которые хранятся нынче в архиве Института электросварки, есть еще и заурядные небольшие блокноты с довольно потертыми переплетами. Их десять. Разобраться в записях, пометках, эскизах и набросках, сделанных торопливым почерком, может только сам Владимир. Во время корпения над «Вулканом» Шелягин не расставался ни на минуту с таким блокнотом почти круглые сутки. В среднем срок их «службы» был два-три месяца, но есть блокноты, странички которых заполнялись набросками, вариантами схем, расчетами всего за одну- две недели. Так было, например, на второй месяц работы, когда казалось, что найден оптимальный вариант и осталось лишь перевести идеи в металл, а в действительности все еще было впереди.

Так было и с последним, десятым блокнотом, когда подошли к тому неизбежному порогу, за которым все уже действительно стало ясно, четко и по-настоящему реально. Но между этими двумя блокнотами, насыщенными схемами, записями и формулами, лежали месяцы поиска, проб, ошибок, разочарований — одним словом, все то, что принято называть рабочими буднями.

Когда оказался заполненным десятый блокнот, Владимир уже не был тем порывистым юношей, для которого космос окутан восторженной дымкой романтики. Он просто увидел, сколь трудна и объемна всего лишь одна конкретная проблема из тысяч, которые переплелись на этом пути человечества. Понял он и другое: масштабность задач должна быть доступна не только самому исследователю, но и всем, кто работает вместе с ним. Пожалуй, ни один прибор до этого не изготовлялся так быстро на Опытном заводе, как установка «Вулкан». Стоило лишь сказать рабочим, почему необходима такая срочность, как любой слесарь или токарь откладывал в сторону денежную работу.

Когда первый вариант установки был создан, Владимир испытал немалое разочарование. К тому времени направление по сварке в космосе получило в институте права гражданства. Организовалась целая отраслевая группа, которая должна была провести комплекс испытаний на борту летающей лаборатории в невесомости. Дело шло к лаврам, и деятели из этой группы оттерли разработчиков. А Шелягин так мечтал сам полетать в невесомости!

И вдруг телеграмма из Москвы: «Срочно командируйте Шелягина».

Столица встретила его пронзительным порывистым ветром, тяжелыми тучами, неожиданно по-осеннему холодным, промозглым дождем. А в Киеве лето было в разгаре. Оставалось только благословить прозорливость жены и натянуть на себя свитер, предусмотрительно засунутый ею в портфель. Погоды не было, полеты задерживались. На разбор неполадок времени оказалось вдоволь. Причину Владимир определил быстро, через три дня устранил неполадки. Оставалось все проверить в летающей лаборатории, но полеты по-прежнему откладывались, и Владимир начал изнывать от безделья.

Это потом в отчетах, статьях и комментариях строчки об экспериментах в самолете-лаборатории заняли всего несколько абзацев. Да и то речь в них шла о проблемах чисто технических. Но прежде чем в салоне Ту, где был установлен «Вулкан», зажглось табло с красноречивой надписью: «Внимание! Невесомость!», патоновцам предстояло выполнить комплекс парашютных прыжков.

Удивительно, как привычные слова, которые мы говорим иногда по десять раз на дню, вдруг приобретают особый смысл. «Завтра вы сделаете по два прыжка с «антоши», — сказал инструктор, и все сразу преобразилось. Сначала Владимир обратил внимание, как подчеркнуто оживленно и бодро заговорили все участники эксперимента. В какой-то момент он поймал себя на том, что деланно смеется над старым анекдотом насчет генерала и парашюта: «Запишите мне два прыжка — первый и последний».

До этого по вечерам они часто ходили на почту, чтобы позвонить в Киев родным. А тут почему-то все засели писать письма домой. Он и сам «размахнулся», написал сразу два письма: жене и родителям. Там он с юмором рассказывал о каждодневных беляшах в столовой, содержании кинофильмов и других незначительных, явно не заслуживающих внимания деталях своей жизни в командировке. Ночью он спал урывками. Сон был как программа короткометражных фильмов: не успеваешь досмотреть один сюжет, как начинается новый. Просыпаясь, он слышал, как скрипела пружинная сетка соседней кровати. Сосед, от храпа которого обычно дрожали стены, тоже не мог уснуть.

Наутро все патоновцы были невыспавшимися и злыми. Но вновь дул сильный порывистый ветер, газон летного поля был влажен от дождя, как губка, и полосатый конус «колбасы» раздутым бюргерским колпаком мотался на метеорологической мачте. Слова парашютного «бога»-инструктора уже прозвучали менее определенно и тревожно: «Может быть, удастся провести прыжки завтра». Так прошла еще неделя. Томительное, нудное ожидание сделало свое дело. И когда инструктор вновь появился в холле аэродромной гостиницы и произнес традиционное «завтра», Владимир не выдержал и под общий хохот спросил: «Может, мы без парашютов прыгнем? Вы только разрешите...»

Пока самолет по плавной спирали карабкался вверх, набирая высоту, о прыжке Владимир старался не думать. Лишь иногда мысль перебивалась последними наставлениями инструктора: «В момент приземления плотно сожмите ступни ног...» Но когда раскрылся люк и ветер пошел гулять по салону, обдувая их лица, вдруг что-то тайное, глубоко запрятанное словно распахнулось в душе Шелягина. Сжав зубы, он заставил себя подняться со скамьи и на ватных ногах прошел несколько шагов к овалу, голубевшему в полутьме. Древний, неосознанный инстинкт всколыхнул в нем чувство самосохранения. Он машинально схватился за края люка. Но тут же, переборов себя, словно ожегшись о металл, отдернул руки и вывалился в пустоту.

Он забыл все наставления инструктора. Не вел счет секундам, как положено: «Двадцать один, двадцать два..» Он просто стремительно падал на необъятный квадрат зеленого летного поля, перехлестнутого серой полосой бетона. Предательски мелькнула мысль: «А если?.. Будет поле, будет взлетная полоса, и не станет меня...» Он судорожно начал ощупывать грудь, ища вытяжное, кольцо парашюта: «Где же оно? Должно быть...» Но сильный рывок тряхнул его, отрезвив, прервав падение и панический бег страшных мыслей. Многоклинный купол парашюта вспух гофрированным грибом, принял вес — 78 килограммов — его, Владимира Шелягина, и плавно пошел к земле...

Он приземлился на гребень канавы за взлетной полосой. И не удержался на ногах, упал на бок. Парусящий, непогашенный купол еще несколько метров тащил его по траве... Так и лежал Владимир, не в силах оторваться от земли, щекой ощущая всю мягкость и сочность ее, вобравшей в себя влагу многодневных дождей, пока не подбежал к нему встревоженный инструктор: «Ты что? Ноги целы?»

От этих слов Шелягин очнулся. Быстро поднялся и начал отстегивать подвесную систему. Инструктор все еще испытующе смотрел на него. И вдруг — мысль о том, что он, Владимир, был там и выполнил то, что делал этот человек многократно, почти всю свою сознательную жизнь, и что давало ему право снисходительно и покровительственно смотреть на них, лабораторных мальчиков.

Эта мысль растянула губы Шелягина в бессмысленную улыбку... Но инструктора недаром прозвали Дедом. Сколько людей выпускал он на первый прыжок! Он отлично понимал, почему один после первого приземления неестественно весел и готов хоть сейчас влезть снова в самолет и повторить все сначала, а другой с деланным равнодушием спешит собрать парашют, словно ничего и не произошло, только руки, вцепившиеся в стропы, выдают волнение.

Дед секунду смотрел на Владимира, потом улыбнулся, хлопнул его по плечу и рысцой затрусил по полю, над которым белыми медузами трепыхались парашютные купола других патоновцев.

Метеорологи все же не наврали в прогнозах. Злополучный циклон действительно переместился на восток. Погода установилась ясная, безветренная. С того дня начались многократные прыжки, а затем испытания аппаратуры в невесомости...

Замечено, что к сервису человек привыкает очень быстро. И, ступив на борт авиалайнера, уже непроизвольно ждешь служебной, но все же приветливой улыбки стюардессы. На этот раз никаких улыбок не было. Да и стюардессы отсутствовали на борту реактивного Ту, который, взлетев с одного из подмосковных аэродромов, словно давняя ямщицкая кибитка на изъезженной, ухабистой дороге, начал в воздухе странный путь с горки на горку, из пике на резкий подъем и вновь в длительное пике... И пока самолет стремительно несся к земле, в салоне вместо привычной надписи: «Не курить! Пристегнуть привязные ремни» — загорелось другое табло: «Внимание! Невесомость!».

Журнал испытаний заскользил вперед по наклонившейся полированной поверхности откидного столика. Но не упал, а плавно завис над полом. И Владимир почувствовал, что его тело непривычно всплыло над креслом. Лаборант-испытатель нажал кнопку пуска, тотчас же бешено застрекотала кинокамера, ускоренно снимая процесс первой сварки электронным лучом в невесомости. И у всех патоновцев: и у тех, кто был тогда на борту самолета-лаборатории, и у тех, кто находился на земле на пункте управления и слушал переговоры руководителя полетов с командиром корабля, — у всех был один и тот же вопрос: «Получится или нет?» Экзамен держала идея, тот принцип в технологии сварки, который патоновцы избрали на земле. Экзамен держали и молодые исследователи, недавние студенты, еще не «остепенившиеся», не постоявшие на защите диссертаций перед грозным ученым советом, и искушенные в таинствах сварочного дела «зубры»...

В те первые полеты патоновцы удивили медиков. Даже к краткой, длящейся десятки секунд невесомости в большинстве случаев человек привыкает не сразу. Он должен пройти целый цикл подобных полетов, чтобы его организм адаптировался в условиях отсутствия земной гравитации. И потому вместе со сварщиками на борту самолета-лаборатории были врачи, готовые в любой момент оказать патоновцам помощь. Но ее не потребовалось.

Как потом объясняли медики, сварщики слишком были поглощены работой, тем, что происходило там, в герметических вакуумных камерах, где плавился, кипел, испарялся и все-таки сваривался металл. Причем позже, на земле, когда извлеченные из камер образцы легли под микроскоп, выяснилось, что в невесомости даже достигнуто некоторое повышение прочности сварных изделий. И лишь тогда, когда патоновцы покинули борт летающей лаборатории и ступили на бетонные плиты аэродрома, они вдруг почувствовали, что им, мягко говоря, нехорошо. Невесомость все же дала себя знать.

Но погода, как говорили летчики, была на «ять», и потому каждое утро, забыв о вчерашнем плохом самочувствии, патоновцы занимали в салоне самолета привычные места, пристегивали ремни и напряженно ждали, когда вспыхнет оранжевым светом табло: «Внимание! Невесомость!», чтобы не потерять ни одной секунды.

Что вызывало у них сомнения, служило предметом ожесточенных споров, дискуссий? Все та же невесомость. Ведь высокая концентрация энергии электронного луча неизбежно должна была привести к перегреву расплавляемого в месте сварки металла. Практически это уже не металл в нашем обыденном представлении, а некий «супчик», сваренный с помощью межзвездных температур. На земле все просто. Под действием гравитации «супчик» не выплескивается из «кастрюли» — ванны. А в невесомости? Какая сила удержит его там? Расчет был на поверхностное натяжение, лишь оно могло в условиях отсутствия тяжести удержать расплавленный металл в ванне. Но опыты показали, что это же натяжение уменьшается с ростом температуры металла. Возможна ли при этом сварка? А если возможна, то обеспечит ли она хорошее формирование сварных швов?

ИЭС. ОДИН ИЗ КОРПУСОВ

По стертым ступеням старой лестницы Дейнеко поднялся на второй этаж флигеля, в котором размещался его отдел. У Шефа шло обычное рабочее совещание-планерка: распределяли нагрузки, составляли график пользования оборудованием. И хотя Дейнеко на этой неделе могла понадобиться опытная установка, он лишь постоял у кабинета Шефа и побрел дальше. Евгений был так подавлен случившимся, что не было сил разговаривать с кем-нибудь.

Но расспросов не миновать. Поэтому он пошел в большую комнату, где впритык друг к другу стояли письменные столы с микроскопами, образцами материалов, а под потолком висели унылые матовые плафоны начала века, чудом уцелевшие в годы войны и оккупации. В углу тяжелая, кованого чугуна, тоже старинная, вешалка ощетинилась своими рогатыми крючками. Сейчас тепло, и вешалка стоит голая, как каштан зимой. Ждет непогоды, дождей. И тогда с утра оденется в плащи, пальто, до конца рабочего дня украсится пестрыми нейлоновыми косынками лаборанток, мохеровыми шарфами научных сотрудниц, нахлобучит на крючки солидные шляпы и легкомысленные буклевые кепочки...

Сотни раз видел Евгений все это и вроде бы не замечал, даже коротая в одиночестве здесь зимние вечера. Когда сотрудники расходились по домам, исследовал под микроскопом образцы, штудировал журналы, стараясь уловить, понять, так ли он продвинулся в своем поиске. И вот сейчас, еще не открыв дверь, не переступив порога, он вдруг испытал острую неприязнь и к этим старым плафонам, и к бесстыдно обнаженной вешалке, и к обшарпанным столам...

Сама мысль, что надо открыть дверь, войти в комнату, сесть за письменный стол вызвала у Дейнеко протест. Но все же он толкнул дверь и увидел Валентина Белогуренко.

— Я думал, ты у Шефа.

— У меня полоса теории. Установка не нужна. Необходим твой совет.

— Плохой я нынче советчик...

— Что-нибудь случилось?

— Да нет, просто мне сказали: «Ступайте вон!»

— То есть как?

— А вот так. Работа моя туманна и сомнительна. Внедрения не ожидается, поэтому я не могу защититься в своем институте. А посему жульничаю, пытаюсь пролезть в науку с черного хода...

— Но письмо Шефа! И нашего ученого секретаря! Отзыв их же кафедры металлофизики!

— Валя! Он даже не стал читать. Бумаг для него оказалось слишком много, а времени, как он дал мне понять, слишком мало.

— Нельзя было объяснить?

— Говорить с этим типом — лить воду в песок. Он не слышит.

Коридор наполнился гулом: совещание кончилось.

— Шеф знает?

— Еще нет... Да и что он может предпринять?

— Ну это ты зря...

Дверь открылась, и молоденькая лаборантка сказала:

— Евгений Николаевич, Шеф спрашивал о вас. Просил зайти.

Чувство обиды и несправедливого унижения обострило у Евгения в тот день способность восприятия окружающего мира. И то, что раньше проходило мимо сознания, отсекалось за ненадобностью каким-то неведомым ему охранительным механизмом, теперь вдруг бросалось в глаза, накрепко впечатываясь в память.

Надо было Евгению побывать в величаво просторном, официальном кабинете должностного лица, чтобы вдруг увидеть иными глазами спартанскую обстановку комнаты Шефа. Обычный, как во всех комнатах отдела, стол светлого дерева. Кульман с торопливыми набросками новой схемы. Ряд жестких стульев вдоль стены. И только небольшой столик с тремя телефонными аппаратами в углу, слева от письменного стола, — свидетельство того, что это кабинет руководителя одного из ведущих отделов института, члена-корреспондента Академии наук.

Шеф не любил пространных докладов и обычно рекомендовал сотрудникам «не растекаться мыслью по древу». Но когда Евгений сжато изложил результаты своего визита, потребовал подробностей. И хотя Дейнеко, передавая разговор почти со стенографической точностью, старался сдержать себя и быть невозмутимым, голос его все же дрожал, и в глазах Шеф уловил тоску и обиду.

Он слушал Евгения, а сам думал: «Откуда такая ранимость? Отчего так дрожат пальцы у этого сильного, работящего и вдумчивого парня? Что, наконец, случилось? Самодовольный чиновник не разобрался, что к чему, не дал возможности ничего толком объяснить. А собственно, что Дейнеко должен объяснять? Что его работа необычна? Наверное, вся суть случившегося именно в этом — необычная работа. Ну и что?.. Нет, пожалуй, не все так однозначно, как не было однозначно и двадцать лет назад...»

Из разговора с Шефом

Девятого января 1951 года пятикурснику Киевского государственного университета — в будущем Шефу — должно было исполниться двадцать три года. Накануне заместитель директора Института электросварки Академии наук УССР Борис Евгеньевич Патон обратился к руководителю кафедры металлоструктурного анализа Киевского университета с просьбой порекомендовать толкового дипломника для работы в институте.

Борис Евгеньевич тогда еще не был академиком, лауреатом и депутатом. Институт в то время был хоть и известным, но небольшим: всего сто двадцать научных сотрудников. Но, как вспоминает теперь Шеф тот первый разговор, уже тогда у Патона-младшего просматривалась та хватка, то отношение к делу, те организационные способности и то чутье новых, стоящих идей, которые привлекали к нему людей и которые спустя малый срок, выдвинули его на передний рубеж отечественной науки. Они встретились в тот же день — молодой Патон и будущий Шеф — и между ними состоялся любопытный разговор.

— Для начала Борис Евгеньевич спросил меня, — вспоминает Шеф, — сколько часов в сутки я могу работать. «А сколько надо?» — спросил я. «Часов двенадцать, — очень серьезно ответил Патон. — В институте решено создать лабораторию рентгеноструктурного анализа. Уже куплено оборудование. Не согласитесь ли вы возглавить новое дело? Для начала старшим инженером». Я ответил согласием. Тогда Патон сказал: «Напишите заявление о приеме и завтра с утра выходите на работу». Так, в день своего рождения я стал сотрудником Института электросварки и не жалею. Хотя работа трудная, поисковая. Все время новое, новое, новое...

Здесь я впервые услышал выражение: «Нужны свинтопрульные идеи». Этот термин в нашу работу принес Борис Евгеньевич. Он прочел повесть Александра Бека «Жизнь Бережкова». Есть там такой эпизод.

Действие происходило в предвоенные годы. Тогда очень много говорили об оружии массового уничтожения — газах. В памяти еще были свежи события первой мировой войны, когда над полями Франции и России проплыли тучи горчичного газа, разъедающего легкие.

В лабораториях разрабатывались новые отравляющие вещества и новые конструкции противогазов. Проводились осоавиахимовские учения, на которых домохозяйки постигали премудрость, как в считанные секунды натянуть резиновую маску.

Тогда-то к одному из знаменитых советских оружейников и пришел изобретатель-энтузиаст. Оглянувшись па плотно закрытые двери конструкторского кабинета, посетитель решительно заявил, что нашел способ раз и навсегда покончить со страшным оружием. По мысли изобретателя, надо было изготовить на случай газовой атаки для пулеметов пули... с пропеллером. Такая пуля с винтом, выпущенная в сторону противника, создаст встречную ветровую волну и погонит на врага газовое облако.

В сущности, Александр Бек привел этот эпизод в романе как иллюстрацию парадоксов, которыми так богата жизнь любого исследователя. Мне, например, не помню уж кто, рассказывал, что в президиуме Академии наук СССР до сих пор существует папка, в которую еще с дореволюционных времен складываются все проекты вечного двигателя, поступающие от изобретателей непременно в столь почетное учреждение. Причем, папка эта пополняется и по сей день...

Многие из нас читали тогда роман Александра Бека. Но только Борис Евгеньевич обратил внимание на эпизод, который я пересказал, и ввел в наш обиход само понятие «свинтопрульные идеи», то есть нереальные, фантастические, но... содержащие все же зерно истины.

Может быть, мы кое-чего и добились в новой тогда для нас области — создании новых материалов — именно потому, что Патон требовал от нас постоянно не только рабочих, но и «свинтопрульных» идей, нестандартных позиций в поиске.

Например? Вы знаете что-нибудь о таких способностях человеческой кожи, как самозалечивание и выпотевание? Чисто биологические свойства. А мы эти принципы пытаемся перенести в металлургию и создать самозалечивающиеся покрытия для металлов. Или тяжелый хлебный колос и тоненький стебелек, который держит огромную тяжесть зерна, не ломается ни при каком ветре. И заметьте, ниточка стебля не жесткая, а саморегулирующаяся система. Саморегулирующаяся! А если по этому принципу создать новый материал? Тогда можно будет построить многое, но только Останкинскую телебашню.

Вот какой путь прошла наша лаборатория ренгеноструктурного анализа до отдела новых материалов.

Пока это воплощается в такие будничные вещи, как резец для токарного станка. Например, стойкость победитового резца повысилась в восемь раз за счет применения композиционных материалов. А мы думаем увеличить его износостойкость в двадцать раз. Или сердечные клапаны из сверхчистого металла для клиники Амосова. Собственно, сейчас мы занимаемся тем, что создаем сплавы, которых нет в природе. Это уже не «свинтопрульные идеи». Но в поиске мы всегда руководствуемся требованиями Патона — сочетать простейшие современные и сумасшедшие задачи.

Правда, делать это трудно. Не всегда «свинтопрульная идея» материализуется, становится реальностью, сразу находит поддержку и широкую помощь. Иногда проходят месяцы борьбы, прежде чем новая идея получит права гражданства. И сколько это забирает душевных сил...

Шеф слушал рассказ Дейнеко и думал о том, что двадцать лет назад все было проще, наверное, потому что наука была доступнее тем, от кого зависела судьба дела, — администраторам. За эти годы сменилось целое поколение ученых, теперь подрастает новое, более знающее, умеющее многое, ищущее и... более ранимое в этом усложнившемся мире не только знаний, но и служебных взаимоотношений. Еще лет десять назад подобный разговор был бы просто невозможен, а нынче он состоялся. Почему?

И почему эта беседа там, в другом институте, так ранила Евгения, который уверен, что работа его нужна, просто необходима, хотя путь к ее реализации долгий и трудный? Откуда такая нестойкость в борьбе?

А может быть, в чем-то виноват он сам, Шеф, и его поколение? Они научили этих ребят работать, искать, рваться к цели, дневать и ночевать в лаборатории, добиваться результатов. Они твердили им, что это главное. Но они же забыли, что любое дело надо уметь отстаивать. И вот результат. Шеф слышит, как Евгений, заканчивая рассказ, произносит: «Примиритесь с мыслью, что один из ваших учеников — неудачник...»

Тяжелая тишина повисла в кабинете. Шеф вышел из-за стола, подошел к кульману, усилил одну линию на кальке чертежа и повернулся к Евгению.

— Если вы хотите считать себя неудачником, то, пожалуйста, возражений нет. А что, собственно, случилось? Одно, не очень компетентное лицо не удосужилось прочесть отзыв о вашей работе. Так лицо-то в единственном числе! К тому же не специалист, только делает вид, а проще говоря, чиновник.

А вы читали, Женя, роман Алексея Толстого «Петр Первый»?.. Ну, читали... И что же вынесли главное из этого чтения? Личность Петра, Алексашки, купчины Бровкина?.. Я так и думал. А между тем есть в этой книге один прелюбопытный эпизод... Я вам напомню. В Москву с Дона приезжает, по всей вероятности, атаман готовящегося восстания казаков, чтобы закупить свинец и порох. Сделать это трудно: все огневое зелье идет через казну. Посадские люди устраивают этому атаману встречу в трактире с подьячим в буром немецком кафтане с медными пуговицами и разбитых валенках. Вы помните, с чего начался тот деловой разговор? Подьячий, не спрашивая о деле, «мятым» голосом потребовал блинов с тешкой. Этот ловкий подьячий потом по всей двухсотлетней истории российской прошел. Только менял кафтан на сюртук да стоптанные валенки на штиблеты. Думаете, он после семнадцатого года исчез? Как бы не так! Он ведь не дурак, этот подьячий. И толстовку носил да пустые бумаги в парусиновом портфеле таскал, и френч полувоенного образца с суконной фуражкой. Он и сегодня нет-нет да вылезет. Только блинов с тешкой нынче нагло не просит. Потому как неприлично. Да и к пороху и прочему огневому зелью его не подпускают теперь. Но к науке все же иногда удается примазаться. У нас наукой заниматься почетно, вот он и старается. И где можно, свой нрав показывает и слова громкие говорит о «чистоте дела». Вот так- то, Женя. А вы теряетесь, вам почему-то отказывает дар речи.

Евгений и сейчас молчал. Потому что Шеф был прав. История их взаимоотношений показала это неоднократно. И всякий раз Шеф подкреплял свои доказательства в тех столкновениях сокрушительными примерами из литературы...

Три года назад, когда Евгений дал слабину, чуть не бросил диссертацию и не перешел на «Арсенал», Шеф тоже был в беседе бескомпромиссен. В том разговоре ученый тоже был сдержан, вежлив, холоден. И весь смысл сказанного сводился к тому, что он надеялся — Евгений окажется крепче. Тогда тоже в конце неприятного для обоих разговора Шеф вдруг неожиданно спросил: «Вы читали «Ад» Данте? Нет. Я так и думал. Впрочем, в школе или институте эту книгу читать просто рано. А сейчас, как мне известно, кроме справочников, специальных журналов и газет, у Вас на иное просто нет времени. И все- таки я советую «Ад» прочесть. Можете это сделать даже завтра, в рабочее время. Только одолейте все до конца. Я говорю так, потому что в самом конце, в последнем круге ада великий флорентинец поместил неработающего художника. Вы понимаете Женя, не-ра-бо-та-ющего художника...»

Евгений ушел. Шеф еще долго стоял у кульмана, рассматривая торопливый набросок, собираясь с мыслями. Потом посмотрел на часы, подошел к столику с телефонами и набрал четырехзначный номер.

— Сева, это я. Надо посоветоваться... Хорошо, через десять минут я к тебе зайду...

III

ОПЫТНЫЙ ЗАВОД ИЭС

Сирень в эту весну буйствовала, как тогда в сорок пятом под Кенигсбергом, где Ивана Андреевича Сапоненко зацепил осколок мины. И пронзительный запах цветения, подхваченный порывами ветра, с днепровских круч приплывал на сборочную площадку и смешивался с запахом солярки, разогретого металла, изоляции, будоражил мысли, отвлекал от работы, которой было выше головы, потому что шла сборка большой машины. Вчера было воскресенье, и в гости приехали брат с женой, сестра с мужем. Посидели сначала хорошо, душевно. Только в середине вечера жена стала сестре жаловаться, что вот он все время на заводе да на заводе... Участок садовый совсем забросил, и ей приходится одной и ветки подрезать, и опыление делать, и удобрения доставать. И, наверное, опять в это лето отпуска не будет, зимой придется отгуливать. А все из-за этой машины, будь она неладна. Еще и неизвестно, получится ли что-нибудь путное.

После таких слов застолье, конечно же, сломалось. Хорошо, брат Григорий заступился. Его жена уважает: он из рабочих, сам уже не мальчиком — зрелым дядей в инженеры вышел, начальником участка на заводе работает, он-то в курсе всех дел. Потом сестра Надя, она кладовщица в инструментальном, тоже поддержала. Машину века, дескать, он собирает.

Собирать-то собирает. Да что, действительно, получается? Пока одни заботы. А в отпуск уж наверняка удастся пойти только осенью. Хотя по графику должны они кончить сборку в июне. Потом дело наладчиков. Но график графиком, а ни одна машина еще не шла так туго. Сколько он их собрал с тех пор, как пришел к Евгению Оскаровичу Патону, их давнему соседу по Буче, есть такой дачный поселок под Киевом. В сорок седьмом, когда Иван Андреевич демобилизовался и раздумывал, как жить дальше, старший Патон и посоветовал идти к ним в институт, в мастерские. Завода этого тогда и в мечтах еще не было.

Начал электромонтером. В армии, хоть и война шла, все же кое-какие навыки получил. Опять же до мобилизации семь классов окончил. По воскресеньям, когда Евгений Оскарович на дачу приезжал, случалось с Батей беседовать. Тот и поругивал его, что не хочет Иван Андреевич дальше учиться, и советовал хоть еще одну специальность приобрести. С легкой руки Бати и пошел он на курсы слесарей-сборщиков. А уже дальше все покатилось как по маслу. Подсобные мастерские стали опытными и затем в завод переросли. Вместе с предприятием и он, Сапоненко, в рост пошел, стал мастером высшего разряда, бригадиром, получил медаль «За трудовую доблесть», медаль ВДНХ, заслужил звание ударника коммунистического труда. Работу его знают и ценят.

Конечно, можно было бы найти место и повыгодней. На том же «Арсенале» слесари-сборщики зарабатывают больше. Один из токарей и перешел на другой завод. Но, проработав год, вернулся. Иван Андреевич, когда в обеденный перерыв «козла забивали», нарочно спросил его: «Что, с заработком прогадал? Почему обратно пришел?» А тот в ответ: «Да нет, денег там даже больше. Но тоска. Каждый день точить одну и ту же деталь, обалдеть можно. А здесь работа — не соскучишься».

Что верно, то верно. Не соскучишься. Каждый раз собираешь машину, словно в разведку ходишь. И не знаешь, что получится. То ли сразу заработает, то ли все придется разбирать и начинать сначала.

Вот и сейчас, который месяц бьются они с гидравликой. Промахнулись тут конструкторы. Но не жалко и поработать. Все же не самовар они делают, а машину века.

Месяцев восемь назад пошла по заводу весть, что Институту электросварки поручено создать машину, какой еще никто не делал. Говорили о ней много. Но сначала все в общих чертах, да и то больше наверху — в заводоуправлении. Потом собрали начальников участков. Им рассказали, что именно предстоит делать и какие сроки на это отпущены. Затем дошла очередь до станочников, которые детали делали для К-700. К тому времени чертежи уже пошли на завод полным ходом. И все уже знали, что создают машину, которая должна сваривать трубы большого диаметра. А скорость — две минуты на каждый шов. И от них зависит, как скоро получат строители такую машину. По цехам уже и плакаты повесили, вроде такого: «Что ты сделал для машины века?» Или: «Патоновец, нам поручено создать машину будущего».

Но до сборщиков очередь пока что не дошла. И монтировали они сварочные автоматы для выставки в Англию. В общем, рядовая работа, делали ее не раз. Кучук-Яценко и Сахарнов теперь на заводе каждый день бывали. Иван Андреевич обоих хорошо знает. Как-никак, а с их рельсовой машиной ему тоже пришлось повозиться. Тогда с каждым из них много было переговорено. Знают и они его. Встретят на заводе, непременно поздороваются, о семье спросят, о садочке. Все честь по чести, но о новой машине ни слова. Будто и нет ее вовсе. А самому тоже вроде неудобно завести разговор. Не подойдешь ведь, пользуясь давним знакомством, не рубанешь с плеча: «Василий Алексеевич, Сергей Иванович! Кто будет машину вашу собирать?» Оставалось ждать, делая равнодушный, независимый вид, говоря в курилке товарищам по бригаде: «Мы что, наше дело такое. Скажут собрать — сделаем».

А детали для К-700 все накапливались. Любопытные детали. На прежних машинах многих из них не было. Интересно, как все это скомпонуется? И однажды, уже в конце дня, подошел начальник цеха и сказал:

— Иван Андреевич, вас просил зайти главный технолог.

— Зачем?

А инженер так хитровато посмотрел и ответил:

— По слухам, сватать будут.

— Староват я в женихи, внуки у меня уже есть.

— Ничего, для хорошего дела и деды сгодятся.

В тот день у главного технолога увидел Иван Андреевич машину в чертежах целиком и дал ей прозвище, которое неоднократно потом повторяли на заводе, когда К-700 уже была собрана, — «Ракета». Да она и в самом деле выглядела как ракета: с отверстиями воздухозаборников, похожими на иллюминаторы, конической головкой направляющих массивных валиков, с монолитным кожухом сварочного узла. И если бы не длинная штанга с кабелями, на которой предполагалось смонтировать весь блок управления, то чисто космический корабль, хоть ставь на стартовый стол и командуй: «Пуск!»

В тот вечер Иван Андреевич пришел домой поздно. С технологами разговор получился долгий. Да и не разговор это был, а, пожалуй, собеседование. Они ему вопрос, а он — им. Особенно смущала бригадира гидравлика. Слишком уж сложно все было на чертежах. А по опыту он знал: если на бумаге сложно, то в металле в десять раз серьезней, с отладкой будет морока.

В том разговоре он слегка сыграл: дескать, работа сложная, необычная, над машиной придется попотеть. Заставил собеседников его уговаривать, а сам в душе был рад, что выбор пал на его бригаду, что с завтрашнего дня начнут они подготовку к сборке «Ракеты» и оставят монтаж пусть ответственных, но все же стандартных установок для выставки в Англии. И другая бригада все доведет до конца. А они начнут жить заботами новой машины, которая, как ребенок, должна будет переболеть всеми болезнями, которые существуют при сборке и доводке...

Теперь уже ни Кучук-Яценко, ни Сахарнов, когда появлялись на площадке, не говорили с ним о садовом участке, о здоровье родных, о погоде. На вежливые, ничего не значащие разговоры просто не было времени: все, до минуты, вычерпывала машина. И спорили они о том, как доступней соединить тот или другой маслопровод, какой выбрать фланец.

Иван Андреевич приезжал теперь на завод на час раньше, чтобы спокойно посидеть над чертежами, подумать, как ловчее на грядущий день расставить людей, кому из бригады какую поручить работу. Потом приходили ребята. И на площадке устанавливался тот ритм, без суеты, криков, споров, внешне очень неторопливый, размеренный, когда кажется, что каждый делает не бог весть что, а под конец рабочего дня все это оборачивается вдруг еще одним собранным узлом, а от усталости и напряжения болит спина и дрожат пальцы.

О том, что выполняют правительственное задание, они вспоминали в часы, когда на площадку приезжал кто-нибудь из начальства. И в негромких разговорах приезжих с Сахарновым или Кучуком-Яценко звучали слова: «сроки», «трасса», «испытания», «северные районы». Но слова эти в сознании не задерживались. Слишком все были захвачены работой. Несколько раз на площадку приезжал академик. К последнему его приезду они уже собрали все узлы. Оставалась только стыковка. Борис Евгеньевич осмотрел каждый узел, обошел все хозяйство, потом отошел и еще раз со стороны окинул все взглядом. «Да! Выглядит внушительно, — сказал он. Потом, помолчав: — Вот только будет ли варить?»

Сахарнов среагировал тотчас же: «Пусть только попробует не варить. Мы ее общими силами задавим».

Директор улыбнулся: «Ну, коли так, это будет вещь...»

И вот теперь «вещь» лежит в сборе, на решетчатых тумбах, для непосвященных почти готовая. А для создателей еще уйма работы: начать и кончить. И прокатывается над площадкой волнами приносимый порывами ветра запах сирени, будоража ребят, напоминая о вошедшей в силу весне, путая мысли и мешая работать. Ночью пронеслась гроза, первая в этом году. Но асфальт уже сух. Лишь потекли от дождя белые буквы лозунга, который висел над площадкой: «Здесь собирают машину века!»

ИЭС. ЛАБОРАТОРИЯ ВО ВТОРОМ КОРПУСЕ

Завершив последние стендовые испытания, «Вулкан» — аппарат для сварки в космосе — был подхвачен краном и поплыл по пролету цеха к месту упаковки. Контейнер со стандартной надписью: «Осторожно! Не кантовать!» — отправлялся на Байконур. А Владимиру Шелягину отныне предстояло решать более прозаическую проблему... Ленинградский завод, выпускающий сверкающее великолепие — белые эмалированные кастрюли (мечта каждой истинной хозяйки), тоже нуждался в сварочном автомате. Заводу, в свою очередь, был необходим надежный и опять-таки малогабаритный источник питания. От проблем космических до кухонных, согласитесь, дистанция огромного размера.

Хотя в этом и заключалась своя логика, своя закономерность, нелегко было Владимиру вот так сразу переключить свое сознание па рядовую разработку и вернуться на землю. Преодоление именно этой обыденности, кажущейся незначительности работы оказалось для молодого инженера, пожалуй, самым тяжелым. Мыслями он весь еще был там, на космодроме, откуда доходили в институт сухие и маловыразительные информации. Шел монтаж установки «Вулкан» в орбитальном отсеке. Опробывались и выверялись все системы сварочного агрегата...

Шелягин механически разрабатывал «кастрюльный» источник питания, машинально опробывал первые образцы, машинально подправлял схему, машинально принял известие, что избран в местком института и отныне ему придется заниматься жилищными вопросами сотрудников... Неожиданно для самого себя и окружающих набросился вдруг на научную фантастику, которую до этого презирал и, иронизируя, называл «шантастикой». И именно тогда, еще не понимая зачем, Шелягин записал в свой десятый рабочий блокнот по «Вулкану» цитату из Станислава Лема: «Какими странными путями идет история человечества! Как часто то, что вчера казалось непонятным сочетанием запутанных, противоречивых обстоятельств, в которых люди с трудом продвигаются вперед и отступают назад под влиянием ошибок, потомкам в перспективе времени представляется очевидной необходимостью, а повороты, подъемы и спуски на пройденном пути становятся такими же понятными, как строки письма, составленного из простых и ясных слов!»

В октябрьский день 1969 года сначала он услышал по радио, а потом прочел в газетах сообщение ТАСС: «В ходе полета на корабле «Союз-6» будут проводиться также испытания с помощью уникальной технической аппаратуры различных способов сварки металлов в условиях глубокого вакуума и невесомости».

Время получило противное всем законам природы ускорение. И Владимир снова пережил то удивительное чувство раскованности и полета, которое ощутил в первый раз, когда тугой купол парашюта плавно нес его к поверхности летного поля. И вновь оставалось лишь ждать. Правда, теперь счет уже шел не на недели и месяцы, а на сутки и часы. Телефон в лаборатории в те дни работал с предельной нагрузкой. Звонили из других отделов, звонили смежники, звонили они сами в дирекцию, повторяя в который раз стандартный вопрос: «Нет ли вестей?» Установили даже контакт с редакцией одной из киевских газет, чтобы журналисты сообщили, когда телетайп передаст весть о первой сварке в космосе.

Это ожидание, хлопоты, нетерпение, жажда известий отняли у Владимира и его товарищей столько энергии, что, когда в лаборатории один за другим из разных мест — от дирекции до редакции газеты — последовали телефонные звонки с известием: «Получилось!», у них уже не было душевных сил, чтобы радоваться. Усталые, опустошенные, они молча сидели на своих местах.

Через несколько недель в институт привезли образцы, сваренные в космосе. Они мало чем отличались от тех, что он видел после проб в самолете-лаборатории. Единственное, что было для него неожиданным, как, впрочем, и для всех, — значительная мощность источника энергопитания. Она дала возможность электронному лучу там, на орбите, не только варить, но и резать металл. Значит, сделали с запасом, на совесть. Это было приятно.

На совещании в дирекции общий итог их работы был признан положительным. Но речь уже шла о прошлом, о том, что постепенно, день за днем, становилось историей отечественной науки. А Патона всегда интересует только день завтрашний, в крайнем случае — сегодняшний. И то если речь идет о внедрении.

Владимир знал эту черту академика, как и все сотрудники института. Но одно дело знать, а другое столкнуться, ощутить на себе силу удара... идеи. Выступление Патона тогда прозвучало неожиданно для всех. Директор на том совещании четко сформулировал задачу: «Учитывая опыт «Вулкана», попытаться сконструировать сварочный трактор, чтобы он электронным лучом мог сшивать космические корабли на орбите». В принципе, технически идея уже была реальна. Но все же, когда директор произнес это, Шелягин даже оглянулся: на самом ли деле он сидит на совещании в кабинете академика? Пока идея еще катилась по кругу среди участников совещания, Владимир подсчитал мощность источника питания. При кое- каких хитростях его можно было бы приспособить для электроннолучевого трактора... Об этом Шелягин и сказал, когда очередь дошла до него.

Идея космического сварочного автомата несла в себе огромный потенциал возможных свершений, но не сегодняшнего, а завтрашнего дня космической эры. Вот почему она была, к огорчению многих, отложена «на потом». Так Шелягин, как говорил он сам, вновь попал в «кастрюльный планктон». Он понимал, что и кастрюли необходимы людям. Но, соприкоснувшись с космосом, испытав азарт борьбы, прожив в напряженнейшем темпе несколько лет, он жаждал «чего-то всемирного».

Однажды на пороге лаборатории возник Назаренко. За ним, осторожно лавируя меж верстаком и стендом, невозмутимо и чинно пробирался абсолютно неизвестный человек.

— Знакомься, это товарищ из Института космических исследований...

Москвич был отменно корректен и аккуратен. Все на нем было отутюжено, и широкий галстук (они тогда только входили в моду), неброский, но умопомрачительно элегантной расцветки, был завязан в меру большим узлом. Владимир, прежде чем подвинуть гостю стул, даже вытер сидение.

В комнате пахло разогретой канифолью, ацетоном и расплавленным оловом. Техник-лаборант, насвистывая «Подмосковные вечера», в который раз перепаивал схему усилителя. Гость, с недоумением посматривая на манипуляции техника, вдохнул запах, потом откашлялся и ровным голосом начал излагать дело, которое привело его сюда, в эту захламленную, плохо проветриваемую комнату...

— Инжектируя потоки ускоренных электронов, можно вызвать в магнитосфере Земли явления магнитного и атмосферного обратного рассеяния полярного сияния, взаимодействие волн с частицами, похожее на происходящее там естественным путем... Геофизики смогут существенно продвинуться в осмыслении физических процессов динамики магнитосферы...

Голос гостя был бесстрастным. Но в лаборатории вновь потянуло тем, уже ушедшим в прошлое «ветром больших странствий». Даже невозмутимый техник Толя перестал свистеть, отложил в сторону паяльник и взахлеб слушал посланца Института космических исследований. Ему, как и всем, осточертели «кастрюльные проблемы».

У москвичей возникла идея небывалого эксперимента: создать искусственное полярное сияние и наконец-то разобраться в этом загадочном явлении. Но голую идею на ракету не поставишь и в космос не пошлешь. Во-первых, нужен был своеобразный мини-ускоритель, который бы «стрелял» на определенных высотах в магнитосфере пучком электронов. Во-вторых, необходим был надежный и миниатюрный источник питания, средства автоматики, которые обеспечили бы безотказную «стрельбу» мини-ускорителя. А что такое электроннолучевая пушка, работавшая на «Вулкане», уже побывавшая в космосе? Практически все тот же малогабаритный ускоритель, лишь приспособленный для нужд электросварки. И необходим для эксперимента всего один аппарат мощностью не больше трех киловатт.

Честно говоря, пока гость из Москвы излагал все это невозмутимо и медленно, делая паузы, чтобы точнее сформулировать мысль, Владимиру очень хотелось основательно тряхнуть его, чтобы поторопить. Он с ходу понял задачу, и его так и подмывало прервать этот неспешный велеречивый поток. Ну, скорее! Конкретно, что вы хотите? Неужели ты такой зануда во всем? Но положение обязывало. Он чинно дослушал гостя до конца и, сделав равнодушное лицо, произнес: «В том, что вы говорили, рациональное зерно есть. Но надо все подсчитать, прикинуть хотя бы вчерне. Вы сходите пообедайте, а часа через два встретимся вновь...»

Когда гость вышел, Владимир от восторга даже выжал стойку на руках. Кажется, кончился «кастрюльный планктон». Но радость оказалась преждевременной...

Посланец Института космических исследований оказался необычайно точным. Ровно через сто двадцать минут, секунда в секунду, он, весь ожидание, переступил порог лаборатории. Но Шелягин был мрачен. Лист бумаги, испещренный столбцами вычислений, лежал перед ним на столе, как приговор еще недавно заманчивой идее.

— Ну, как наши дела, Владимир Дмитриевич?

— Да никак. Три киловатта с «Вулкана» не возьмешь. Аппарат надо делать новый...

Гость «слинял» сразу. Исчез весь академизм, слетели невозмутимость, медлительность.

— Значит, не можете? А что же делать?

— К какому сроку вам необходим аппарат?

— Эксперимент «Зарница» планируется на май.

— Ну, у нас еще куча времени.

— Как? Вы же сами сказали, все надо делать заново.

— Заново — это не всегда на пустом месте.

Шелягин распахнул тумбу письменного стола и показал ящик, в котором лежало десять рабочих блокнотов.

— Видите? Это все «Вулкан». Кое-какой запас мыслей у нас все же есть...

Но гость уже очнулся от шока. Вновь надел непробиваемые доспехи невозмутимости.

— Да, признаться, такого ответа от патоновцев я не ожидал.

— Мы тоже не боги.

— Что ж, придется нажать на... — гость назвал очень известный московский институт. — Они по нашей просьбе разрабатывают аналогичную установку. У них, по крайней мере, есть хотя бы принципиальная идея, даже рабочие чертежи.

— Если не секрет, какая у них идея?

— Пожалуйста. Никакого секрета нет. Я даже захватил копии чертежей. Одну минуточку...

Гость вытащил из папки и развернул на столе огромный лист синьки. Владимир только бегло взглянул на чертежи и вздохнул с облегчением: кастрюлями теперь заниматься кому-то другому. Как можно равнодушнее он спросил:

— Скажите, аппарат уже работал в вакууме?

— Как может испытываться в вакууме то, чего еще нет? Ведь это первые рабочие чертежи.

— Да, да, я понимаю... Если можно, еще один вопрос. Какие окончательные сроки они вам гарантируют?

— Пять лет. Иначе я бы и не приехал к вам.

— Хорошо быть реалистом.

— Что вы хотите сказать?

— Позвольте еще раз взглянуть на схему.

Владимир склонился над листом синьки. Гость вновь оглядел лабораторию. Картина была мало впечатляющая: теснота, основательная, хотя далеко и не новая, мебель, на верстаке раскуроченные блоки установки, с обнаженным разноцветьем проводов. И опять техник так разогрел паяльник, что запах ощутим, наверное, в коридоре... «Ключи к замкам им делать, а не установки для космоса, — с раздражением подумал москвич. — А туда же... Надувают щеки...»

— Ну что ж, все правильно. И сроки их действительно точные. Раньше они вам аппарат не дадут.

— Вы так думаете?

— Не думаю, а знаю. Идея богатая. В перспективе... Но я не случайно спросил: работал ли аппарат в вакууме? Смотрите, — Шелягин тыльным концом авторучки очертил один узел, второй, третий. — Вот, вот и здесь. С этим-то они застрянут. Прибор еще очень сырой, на доработку надо много времени, а вы говорите «нажать»...

— Почему вы так уверены, что именно эти узлы потребуют времени?

— Мы сами помучились с аналогичными узлами, когда разрабатывали «Вулкан». Могу даже дать расписку, что история повторится.

— Что вы предлагаете?

— Взяться нам за ваш прибор, если, конечно, прикажет начальство. Без работы, как вы понимаете, мы не сидим.

— Начальство-то прикажет. Но время? Ведь вы начинаете с нуля. Это же сколько лет?

— Ровно год, считая с нынешнего дня, если будет дана команда. Через двенадцать месяцев будете иметь аппарат. Плюс такой же срок потребуется на доводку. А там стреляйте в космос, сколько вам будет угодно...

— Вы понимаете, «Зарница» лишь начало. В будущем планируется провести подобный совместный эксперимент с зарубежными учеными.

— Можно и с зарубежными.

Москвич уже не производил впечатления сухаря и педанта, когда через год вновь, в который раз, приехал в Киев. Он оказался отличным парнем, хотя его въедливость и дотошность порой доводили Шелягина до белого каления. Москвич теперь ходил вокруг стенда, на котором красовалась электроннолучевая пушка, «прилитая» к источнику питания, и удовлетворенно потирал руки.

За этот год Владимиру Шелягину да и другим сотрудникам лаборатории досталось основательно. Кастрюльные дела ушли от них сами собой, незаметно. Всех захватила работа над прибором для эксперимента «Зарница». И как- то неожиданно и просто в их комнату вновь вернулась та атмосфера особой значимости, понимания друг друга с полуслова, внутреннего накала и творческого нетерпения, какую они уже ощущали однажды, работая над «Вулканом», и которая неизменно сопутствует любой настоящей поисковой работе.

Есть у футболистов такой термин — «видение поля». Когда игрок, обладая ювелирной техникой, владеет мячом и при этом способен не только охватить свой участок атаки, но и разглядеть, понять в считанные секунды весь сложный рисунок комбинаций противника и просчитать, противопоставить ему свои варианты защиты и нападения. Обладают этим даром немногие. Так пишут, например, о легендарном Пеле... Этот дар иногда существует у человека как некое озарение, которым наградила его природа от рождения. Или вырабатывается в процессе длительных, мучительных тренировок, проигрышей и побед. Это нельзя определить словом «опыт». Это другое, еще не поддающееся анализу, чувство. Когда все вдруг предстает перед тобой в ином, объемном изображении. Ты видишь все хитрости противника, ты ощущаешь его стратегический замысел, ты разгадываешь его слабые места и стремишься нанести ему удар именно там.

Нечто подобное случилось с Шелягиным и его товарищами по лаборатории. Сыграл ли в данном случае роль тот колоссальный творческий задел, который они накопили за время работы над «Вулканом»? Увлекла ли их сама проблема, хоть и сложная, но очень заманчивая? Или возник тот редкий, но благодатный синтез технической зрелости и окрыленности, без которого не обходится в науке и технике решение задали любой сложности? Все выходило, все получалось, компоновалось как-то само собой.

Даже когда они просчитались в параметрах пушки, то и эту ошибку восприняли без надрыва, как должное, легко и просто. Хотя заказчик в лице все того же посланца Института космических исследований ударился в панику: аппарат под угрозой, сроки испытаний и эксперимента обязательно будут сорваны. Им понадобилось всего полчаса, чтобы убедить москвича, что это дело поправимое и на то, чтобы «вписаться» в проектное задание, уйдет всего несколько дней. Причем тон их объяснений был таким спокойным, а доводы такими неоспоримыми, что паника улеглась сама собой.

В последние месяцы перед поездкой на ракетодром, с которого должна была стартовать «Зарница» (так назвали новый аппарат), все в лаборатории жили как бы в двух измерениях. Прошли первые испытания. Было ясно, что надо еще работать. Шелягин и его товарищи дневали и ночевали на Опытном заводе, стараясь протолкнуть «Зарницу» вне очереди. Мудрый Асаянц — директор завода — был атакован ими не единожды и поспешно сдался, отдав распоряжение пропускать заказ «этих молодчиков» вне всяких графиков. Начальники цехов, завидев сквозь стеклянные стены кабинетов, находящихся под самой крышей, кого-нибудь из космической группы, срочно закругляли все дела и спешно, а главное незаметно, покидали свои обители. Мастера участков и рабочие, махнув рукой на все, откладывали в сторону плановую работу. Они знали Шелягина еще по работе над «Вулканом» и хорошо запомнили его всесокрушающую напористость. Тут лучше было уступить. Зато и исследователи терпели всех, кто желал посмотреть опробование новой аппаратуры на заводском стенде. Еще бы, установка полетит в космос!

На первую пробу собралась порядочная толпа. Директор завода стоял в первом ряду и поглаживал свои седеющие щеголеватые усы. Отсутствующим взглядом Шелягин оглядел собравшихся. Для него не существовало ничего, кроме аппарата. Он еще раз обошел стенд и бросил короткое: «Давай!»

Собственно, толпа собралась зря. Никакого эффектного зрелища и не могло быть. Просто на приборе переместилась стрелка, а на экране осциллографа взметнулась зеленоватым горбом кривая: есть! И сразу же горб опал, а стрелка вернулась на ноль. Пробой. Пушка не вела стрельбу залпами, посылая электроны порциями, как это было необходимо, а работала непрерывно. Попробовали снова. Опять пробой! «Прозвонили» всю систему. Пустили вновь. Пробой...

Разочарованная толпа понемногу начала редеть. После третьего неудачного пуска директор подошел к Владимиру и смущенно сказал: «Меня ждут дела. Если что-то понадобится, я у себя». Сотрудники лаборатории остались одни. Владимир выразительно заметил: «Когда требуется подумать, зрители необязательны...»

И потянулись дни, лихорадочные, напряженные, когда усилия создателей «Зарницы» сконцентрировались в единый мощный целенаправленный теоретический пучок. Один, главный, вопрос: «Почему?» — рождал сотни мелких, грозивших захлестнуть исследователей с головой. Одно цеплялось за другое, выстраиваясь в длинную вереницу, казалось бы, неразрешимых проблем.

Не раз и не два они меняли технологию, режим испытаний, но дальше дело не шло.

Чтобы установить диагноз, в лаборатории собрался консилиум. Методичный и дотошный Шелягин записывал все предполагаемые причины сбоя. Набралось их порядочно — две колонки на одном листе бумаги. А сроки подпирали.

Предположения, высказанные на совещании, они проверяли на стенде. И всякий раз Владимир произносил слова, некогда сказанные в аналогичной ситуации академиком П. Л. Капицей: «Ну что же, сегодня мы стали чуточку умнее». И при этом удовлетворенно зачеркивал жирной чертой на памятном листе одну из предполагаемых причин отказа.

Сегодня в отчетных документах по «Зарнице» можно прочесть: «Обнаружено, что диапазон регулирования был недостаточным». Всего одна фраза. Но как трудно далось им слово «обнаружено»! Сколько на это ушло времени, сил! Сколько понадобилось уговоров, аргументов на Опытном заводе, чтобы там «в последний раз, честное слово, самый последний» пошли навстречу, вновь закрыли глаза на график, план, производственную программу, прогрессивку и сверхурочную работу! Сроки поджимали...

И случилось так, что в одночасье, без зрителей и болельщиков, в субботний вечер, когда цехи завода почти опустели, аппарат заработал в том режиме, который был нужен. Владимир вместе с товарищами молча плечом к плечу стояли и смотрели на зеленоватый, перечеркнутый легкой сеткой координат экран. Они чувствовали себя обессиленными и опустошенными, как альпинисты, совершившие трудное восхождение.

«КУЛИНАРНЫЙ КОМПЛЕКС» НА КРАСНОАРМЕЙСКОЙ УЛИЦЕ

В прохладе «Кулинарного комплекса» вареники стыли быстро, покрываясь радужной пленкой неведомого жира. И все же здесь кормили лучше, чем в институтской столовой. Потому-то это разностильное заведение — помесь третьеразрядного бара и столовой самообслуживания — так почиталось всеми поколениями патоновцев. В обеденный перерыв солидные доктора наук и кандидаты неторопливо разделывались здесь со столь же солидными эскалопами, ромштексами и антрекотами, с достоинством запивая все это компотом, заедая клубничным муссом. Младшие научные сотрудники и техперсонал налегали на демократичные дешевые вареники и шипучую «Киевскую воду». Но главное, в «Кулинарном комплексе» можно было посидеть и поговорить всласть, без помех. Надо было только вплотную придвинуть к столику, за которым обосновался с собеседниками, пустые стулья, и спокойствие обеспечено. Это был негласный этикет, который не рисковал нарушить никто, каким бы званием ни обладал и как бы высоко ни стоял в институтской «табели о рангах».

Сколько интриг «местного лабораторного значения», сколько жгучих институтских романов начиналось в этих узких стенах, за ординарными столами с гигиеническим покрытием, под добротный запах борща, неистребимо и стойко пропитавший все кафе и столовые от Бреста до Владивостока!

...Валентин Белогуренко подцепил вилкой увесистый вареник, критически посмотрел на него и отправил в рот. Неторопливо разжевал холодное клейкое тесто, проглотил и только тогда продолжил начатую мысль.

— Ты думаешь, Женя, это конец всему. А на самом деле только начало. Знаешь, в чем твоя главная беда? Ты романтик.

— Чушь. Скорее ординарная неудача, от которой выть хочется.

— Вот это-то, брат, и есть романтика. Раз от неприятностей хочется завыть в голос, — значит, пока еще все воспринимаешь сердцем, а не разумом. А сердце надо беречь даже в нашем молодом возрасте.

— Ну и что ты предлагаешь?

— Не выделять при неприятностях лишний адреналин, как авторитетно пишет всеми почитаемый журнал «Здоровье», и перековаться в циника.

— То есть?

— Ты один из немногих, известных мне, у кого в голове мощнейший математический аппарат.

— Допустим...

— Так вот, возьми создавшуюся ситуацию и просчитай ее развитие дальше. Тебе сразу станет легче, поскольку она далеко не тупиковая. Отбрось эмоции и восприми все разумом.

— Ситуация — не металл. Здесь исходные компоненты — люди. А они, к сожалению, ни в какие справочники и таблицы не укладываются. Два человека на сходных должностях: этот тип и наш Вернадский. Что между ними общего? Запись в трудовой книжке о занимаемой должности. К сожалению, я мэнээс[1]. Мне анализ, Валя, не поможет.

— Только начни. Еще как поможет! Я ведь тоже раньше кипел. Эмоции через край выплескивались. А теперь все воспринимаю разумом. Романтизма нет, один цинизм. И мне хорошо.

— Ну какой ты циник, Валя? Одна видимость. Просто тебе легче во всем этом разобраться. В обстановке, что ли, взаимоотношениях. А у меня времени всегда не хватало. Как пришел к вам в отдел, так и вкалывал беспробудно. А сверстники живут, веселятся, путешествуют. Смешно сказать, я ведь, кроме Киева да родительского разъезда, почти и не был нигде. Собирался со стройотрядом на Камчатку, а поехал под Винницу. Я даже моря настоящего не видел, одно только Киевское. И ради чего это добровольное заточение? Раньше мне казалось: работа — главное. Сплав необходим. Кто его даст? Я, Женя Дейнеко. И в долгую дорогу, которой прошагало человечество от каменного топора до космоса, ляжет и мой камень. Понимаешь, мой! А сегодня...

— Не беспокойся, свой булыжник в тернистый путь прогресса ты еще положишь. Ведь сплав-то необходим. Ну, не сегодня, так завтра это признают. И вспомнят, и позовут, и подведут к кандидатской степени под белы рученьки и аплодисменты. Все это будет. А потом твой камень ляжет в общую массу щебенки, по которой, утрамбовывая, пройдет своим катком «поступательное развитие науки и техники». Все это затем покроют бетоном, и готова дорога для грядущих поколений, приумножающих прогресс. И никакой романтики, одно серое полотно пути, под которым твой «камень» перемешался с другими: моим, Шефа, даже директора. Как ты думаешь, сколько имен первооткрывателей сохраняют благодарные потомки? Тысячи? Сотни? В лучшем случае, десятки.

— Где же выход? По-твоему, сложить лапки и не рыпаться, в лучшем случае бездумно тянуть лямку повседневности?

— Позволь, я так не говорил. Вообще, с мыслями надо обращаться бережно, особенно если они чужие. Незачем их искажать. В нашем деле, как в марафонском беге, необходимы не только крепкие мускулы, но еще и трезвый, без эмоций, расчет. Иначе быстро сойдешь с дистанции.

— Давно так думаешь?

— Нет. Если хочешь знать, к таким выводам я пришел недавно, когда Шеф заставил переменить тематику.

...В июле сорок первого из Киева ушел на восток предпоследний эшелон с эвакуированными сотрудниками Академии наук Украины. Один из ведущих ученых Института механики АН СССР Белогуренко-старший вместе с семьей на этот поезд не успел. Задержали дела: не все оборудование и архив удалось упаковать и переправить к месту погрузки. Уже катастрофически не хватало рабочих рук. А орудийная канонада с каждым часом становилась все явственнее.

Эвакуироваться семье удалось лишь через несколько дней, с последним эшелоном Академии наук. Когда состав после долгих унылых стоянок на безымянных разъездах добрался до конечного пункта — Уфы, была глубокая осень. И первый снег белыми сочными мухами уже кружил по утрам в воздухе. Только здесь, на месте, люди узнали, что предыдущий эшелон с эвакуированными сотрудниками АН УССР пропал без вести на дорогах войны. Попал ли он под бомбежку или его уничтожил прорвавшийся, а затем перебитый десант врага, не знал никто.

Всю эту историю трехлетний Валя Белогуренко запомнил лишь потому, что отец как раз в том эшелоне отправил все зимние вещи, даже валенки сына. Так что в первую зиму в Уфе Валя просидел дома: не в чем было выйти на улицу.

В сорок четвертом вместе с Институтом механики семья Белогуренко вернулась в Киев. А через год Валя пошел в школу.

Детство кончилось в тот день, когда отец, крепко взяв сына за руку, шел за грузовиком с откинутыми бортами, на котором стоял сколоченный из сырых досок гроб. И внезапная, а потому столь трагичная, смерть матери стала той межевой полосой, которая предопределила иные взаимоотношения двух близких и одиноких мужчин: отца и восьмилетнего сына.

Каждую весну отец уезжал на испытания, в экспедиции, где испытывалось оборудование, и брал с собой Валю. Немолодому, рационально мыслящему человеку почему-то страшно было отправить сына в пионерский лагерь, оставить на даче под присмотром знакомых, расстаться с ним хоть на день. И Белогуренко-младший совершал вместе с отцом в сложных метеорологических условиях полеты на Ил-12, когда ученые опробовали новые виброметры. От эксперимента до эксперимента коротали время на небольшом испытательном полигоне, где академики Лаврентьев и Соболев опытным путем проверяли расчеты теории взрыва. В этих экспериментах ученым пригодился именно он, девятилетний Валя. Для опыта использовались снарядные гильзы. А пролезть в нее и положить заряд могла лишь детская рука. Так Валя, как шутил академик Лаврентьев, «начал работать на науку».

Он не помнит содержания горячих споров и неспешных вечерних разговоров, которые вели взрослые, коротая летние вечера. Но уже в те мальчишеские годы он погрузился с головой в замкнутый мир науки и всем своим существом постиг его атмосферу, обычаи, условия и воспринял стремление к неустанному поиску. И то, что его товарищи открывали для себя лишь в двадцатипятилетием возрасте, делая первые шаги на исследовательском поприще, расходуя на это душевные силы, для него, Вали Белогуренко, еще в отрочестве оказалось «пройденным этапом». Наверное, поэтому его жизненный путь был предрешен еще в школьные годы.

Дома отец оборудовал небольшую лабораторию, в которой Валя приобретал столь необходимое для экспериментатора умение «работать руками». И в десятом классе он уже смог поступить на полставки лаборантом в физтех, куда перешел Белогуренко-старший. Отныне он делил свое время между обязательными, но скучными занятиями в школе и неординарной, как казалось ему тогда, работой в институте. И с немалой долей скептицизма и взрослой снисходительности слушал рассказы одноклассников о первых романах, перипетиях на футбольном поле и танцплощадках. Все это были, по его мнению, «болезни роста», на которые не стоило тратить силы, а главное, время. Иногда, чтобы поддержать разговор, он бросал загадочное: «А у нас в лаборатории»... И ребята сразу же замолкали, ожидая продолжения. А он в полной тишине повествовал о том, как вчера один мэнээс зевнул и установка чуть не пошла вразнос. «Представляете, что бы было?» — вопрошал Белогуренко-младший. И все понимающе кивали головами: «Киеву, наверняка, было бы плохо, с атомом шутки плохи, доиграются ученые». Физики в тот момент были загадочны и в моде.

Когда он, не умеющий танцевать, все же появлялся на школьных вечерах, снисходительно поглядывая на пары, плывущие в томном танго, то девочки из соседней женской школы лишь потерянно вздыхали, глядя на эту загадочную личность от «большой науки», беседующую на равных с учителем физики, и потом расспрашивали у провожающих парней о Белогуренко: что делает и с кем из девушек встречается...

Провожающие, как правило, зверели от таких расспросов. Но на следующий день все передавали Вале. Он лишь пожимал плечами и презрительно говорил: «Чепуха». Он был выше этого.

Вряд ли ребята любили его. Но они отдавали Вале должное, поскольку математику и физику тот «сек необычайно».

Белогуренко-младший кончил школу с серебряной медалью и под нажимом отца поступил в Киевский политехнический на отделение физики металлов. И снова он имел перед сверстниками известную фору, поскольку уже был приучен к самостоятельным действиям и решениям, к анализу и постижению научных основ. И здесь его дальнейший путь был ясен...

Хотя он еще учился, о нем уже говорили в студенческом научном обществе, на заседаниях кафедры и даже писали в институтской многотиражке. Исследование Белогуренко по кристаллизации металлов в гравитационном поле, которое затем стало его дипломом, выходило за рамки обычных студенческих работ, было отмечено премией, а статья опубликована в солидном научно-теоретическом журнале.

Это был тот жизненный экспресс, который мчал молодого человека вперед к неведомой, но, бесспорно, большой цели, к еще неясным, но явно великим свершениям... Все было четко, определенно и не оставляло лазейки для сомнений. Его личный, Вали Белогуренко, поезд следовал строго по расписанию...

Экспресс замедлил ход после окончания института, когда Валя поступил в отдел Шефа. Тот предложил ему заняться новыми сплавами на основе тугоплавких металлов — ниобия и молибдена. Это была задача для первооткрывателя, и Валентину уже самому приходилось отсыпать полотно, укладывать шпалы и рельсы для своего поезда. Да и тот перестал быть экспрессом, а как-то незаметно превратился в заурядную маневровую «кукушку», на которой едут в начале пути все молодые научные сотрудники.

Если поиск в любой области науки изобразить графически, то получилась бы нудная кривая, карабкающаяся вверх, с редкими пиками отдельных удач.

Начало научной деятельности Вали Белогуренко совпало по времени с очень суровым для честолюбцев утверждением: «Время одиночек в науке миновало». В патоновском же институте принцип «единоличника» вообще всегда был не в моде. В отличие от сверстников Валя реально посмотрел на вещи и заставил себя на какое-то время распроститься с образом молодого исследователя, совершающего подвиги в науке «а ля супруги Кюри».

Он занимался новыми сплавами. Но мало получить новый материал на опытной установке, надо еще досконально знать все его «способности» и полнее выявить «рабочие возможности».

В трудовой книжке Белогуренко записи тех лет мало чем отличались от пометок в документах его сверстников. Младший научный сотрудник, старший инженер, наконец, руководитель группы. От диплома до кандидатской диссертации лег путь в пять с половиной лет. Обычный в Институте электросварки. Заговорили о Белогуренко уже после защиты, которая прошла с блеском, без единого «черного шара». Работа была признана необычной. Даже оппонентами, которыми на той защите были «варяги» из Москвы.

Результаты его диссертации, в соответствии с принципами института, вскоре были переданы в один из прикладных отделов и начали стремительный путь в практику, материализуясь в части атомных реакторов, МГД-генераторов и иные «хитрые штуки». Прочность становилась одним из необходимых качеств в поступательном развитии техники. И Валентин Белогуренко уже твердо считал, что отныне это будет его темой навсегда, в которой он еще удивит мир.

Но, совершая свое восхождение, Белогуренко думал, что поднимается на некую неприступную гору. Шеф считал иначе. И трудное путешествие своего сотрудника оценивал, как методичный подъем на всего лишь довольно крутую возвышенность. Оттуда, как известно, обзор меньший, чем с горной вершины, хотя горизонт и кажется ближе. Шеф не скрывал своих взглядов и достаточно тактично высказал их новому кандидату наук. Но разговора тогда не получилось. Вино успеха — слишком коварный напиток: не только бодрит, но отменно кружит голову. Валентин считал, что его поезд, пусть уже не экспресс, но скорый, движется четко по графику. Есть новые работы, есть выход, результаты, наконец, внедрение...

В исследовательской работе кризисные ситуации случаются часто. Некоторые, боясь измельчить силу главного удара, стремятся, словно бреднем, охватить широкий круг проблем. Но под силу это немногим. И зачастую рыбак не тянет невод, а сам, увлекаемый сетью, выплывает на бурную стремнину, где нет сил выгрести. Проходит время, окружающие лишь констатируют этот факт и в уже прошедшем времени говорят о таком ученом, как о талантливой, но, увы, растратившей себя личности.

Другие, наоборот, избрав одну очень узкую область, уподобляются рыболовам на Москве-реке, которые терпеливо коротают на набережной вечера с удочкой, таская редких окуньков в надежде поймать солидную щуку. Запас знаний таков, что уже пора сменить примитивное удилище хотя бы на спининг. Но они одержимо смотрят на неподвижный поплавок, боясь пропустить миг удачи, медленно, но верно набирают «мелочь» на свою уху и, как правило, упускают главное, хотя считают себя все понимающими рыболовами.

Истинный научный поиск лежит, по-видимому, где-то посредине. Только сочетание широты вопросов с основательной целеустремленностью приносит свои, по-настоящему весомые плоды. Но часто ли молодой ученый сам видит эту золотую середину? И кто может помочь ему разглядеть ее, пройти через искушение первых побед и ожидание призрачных удач?

Два года спустя Шеф вновь завел разговор о перспективах дальнейшей работы Белогуренко. Он говорил, что тот начинает «буксовать», и у Валентина нарастало глухое чувство обиды. В чем-то руководитель был прав. В чем-то. Но это лишь на мгновенье промелькнуло в сознании молодого исследователя и испарилось. А обида осталась. Когда Шеф тактично предложил заняться другой проблемой и заметил, что так будет лучше и для Валентина, и для отдела, Белогуренко резко отпарировал: «Для отдела — да, для меня — нет!» Тогда Шеф подчеркнуто ровным, но очень твердым голосом произнес: «Повторяю, это необходимо для отдела. К тому же отдел — в какой-то мере и вы...»

Официантка уже давно убрала тарелки с остатками вареников. И теперь они тянули напиток под гордым названием: «кофе-гляссе», в котором было много жидкого кофе и почти отсутствовало мороженое. А Белогуренко продолжал:

— Ты знаешь, Женя, сначала я хотел уйти. На одном нашем отделе свет клином не сошелся. В Институте прочности дело для меня нашлось бы. Я уже и заявление написал. Но отец встал на дыбы. Есть у наших предков такое, что нам пока непонятно. Внутри них это. Одним словом, отец отговорил, и я занялся известной тебе жаропрочностью. И практически начал все опять с нуля. А круто класть руль в моем положении, менять курс на сто восемьдесят градусов, бросать то, что уже завоевано... Я не собственник. В науке, вообще, нельзя быть собственником. Но ведь восемь лет работы чего-нибудь да стоят?

— Ты думаешь, Шеф этого не понимает?

— Понимает. Шеф — умница, светлая голова. Как бы тебе потолковей объяснить... Знаешь, кое-что я действительно усек с пеленок, а понял, просчитал уже после, наверное, только сейчас... В науке, мне кажется, есть две правды. Первая — это высшая правда большого поиска. Доступна она немногим. Чтобы понять ее, надо действительно быть большим ученым, который подчиняет этому не только свою жизнь, но и жизнь сотрудников, учеников. Такая правда — высший счет в науке, по которому жить очень трудно. Такой человек на каком-то этапе становится даже в чем-то эгоистом. Ради большой цели, ради будущих свершений он или старается не замечать, или на самом деле не замечает интересов тех, кто рядом с ним. Он одинаково безжалостен и к себе, и к другим. Нечто подобное происходит на фронте. Чтобы выиграть сражение, полководец посылает в бой части. Он оперирует такими понятиями, как полк, дивизия, армия... Жестоко? Может быть. Но я понял, наконец, что в такой жестокости есть и своя необходимость, и своя мудрость... А существует и другая, более конкретная правда. Твоя, моя, лаборанта Пети. Мы тоже хотим что-то сделать для человечества. Тоже думаем о грядущих свершениях. Но наши задачи уже менее масштабны. Это естественно. У нас свои заботы, свои тревоги, свои нужды, свои победы и поражения и... свои мнения. Ты считаешь, что надо брать какую-то высоту. А тебе отдают приказ — отставить и переменить направление удара. Ты уже потратил силы, даже продвинулся вперед, может, еще немного — и ты победитель. А тебя возвращают с полдороги во имя какой-то большой цели и неведомых тебе стратегических соображений.

— По-моему, ты все усложняешь, Валя. Шеф перебросил тебя на другое направление потому, что необходимы твой опыт, твои силы. Ты все равно копил бы силы, а тратить их не смог бы. Сам же говорил, на нынешнем отрезке времени проблема прочности исчерпала все возможности техники. Есть разрыв.

— В практическом применении — да. Но не в теории. Процесс накопления почти всегда трансформируется в решение конкретных практических задач. Я мог бы, понимаешь, мог бы пройти подобный путь. Но Шефу необходим практический результат. Это принцип всего института. И во имя него я должен начинать все сначала...

— Я слышал иное. Шеф хочет, чтобы ты постиг проблему в целом...

— Женя, я тоже это слышал. В последнее время я только подобное и слышу: объемность проблемы, комплексный подход, широкий научный поиск. А кто-нибудь спросил, есть ли у меня желание? Или достаточно, как морковку, выдернуть из одной грядки и высадить в другую, и будет повышенный урожай? А я не корнеплод. У меня тоже есть мысли, желания, настроения. Я привык к своей грядке, могу и на ней не испортить процент урожайности...

По узкому проходу «Кулинарного комплекса» с подносом в руках пробирался Шеф. Дымилась в тарелке темно-вишневая солянка и с постным достоинством возлежал среди сложного гарнира подрумяненный эскалоп. Шеф направился к их столику, но, увидев плотно приставленные стулья, прошествовал дальше, лишь кивнув сотрудникам головой. Неприкосновенность беседы в «комплексе» соблюдалась свято. Проводив взглядом фигуру зав. отделом, Белогуренко заметил:

— Что ж, Женя, как говорит Николай Озеров: мы исчерпали свое время. Пора! Резюме будет кратким и обнадеживающим. Первое. У тебя все утрясется, поскольку ситуация задела конкретно не только некоего младшего сотрудника, но и отдел и даже институт. Честь мундира, так сказать. А мундир во все эпохи исторического развития — вещь неприкосновенная. Тем более работа твоя стоящая. Одним словом, поменьше романтики, побольше здравого смысла... Второе. Поскольку я старался отвлечь тебя от грустных мыслей и вселить заряд бодрости, исповедь мою считать недействительной и не придавать ей значения. Все образуется.

— Если бы... — пробурчал Дейнеко.

IV

КИЕВ. ДВОРЕЦ БРАКОСОЧЕТАНИЙ

В динамике победно зарокотал марш Мендельсона. И умолк внезапно на середине такта, как только Василий и Надежда переступили порог обширного зала, устланного ковром. И лишь очутились они на этом ковре, как кто-то из ребят негромко сказал: «Сейчас Вася уже не человек, а брачующийся». Регистраторша, пожилая женщина с широкой лептой на мощной груди, набрала воздуху, чтобы начать свою торжественно-стандартную речь. Но сзади от избытка чувств громко всхлипнула будущая теща, за ней мать, потом старшая сестра. Василий сдернул темные очки и гневно обернулся назад. Всхлипы сразу затихли. А когда он вновь посмотрел на регистраторшу, у той от удивления вылетели из головы все много раз говоренные слова о счастье, совместной жизни, верности, испытаниях и бог знает еще о чем...

Вообще-то, жених был как все молодые люди, ежедневно стоявшие на этом ковре, иронически улыбающиеся в начале процедуры и робеющие после того, как сказано о долге, любви и обязанностях. Все было по форме. Черный костюм, массивные тупоносые туфли, ослепительная рубашка и модный галстук в косую бордовую полоску. Но вот глаза, большие серые глаза под светлыми бровями... Они были утомленными и красными. А воспаленные веки даже припухли. Когда жених и невеста вошли в зал, это не было заметно: массивные солнцезащитные очки закрывали глаза. Но теперь...

Регистраторша внимательно оглядела всех. В толпе гостей у многих мужчин глаза тоже были скрыты темными очками. «Пили они, что ли, беспробудно накануне? Наверное, мальчишник устроили...» Но нет. Все было вроде в порядке. Невеста смотрела серьезно, держа перед собой огромный букет алых гвоздик. И регистраторша, вздохнув, привычно начала речь...

Все было в порядке, хотя на собственную свадьбу старший инженер лаборатории контактно-стыковой сварки Василий Загадарчук чуть не опоздал. Времени едва хватало лишь на то, чтобы сбрить двухдневную щетину и облачиться в жениховские доспехи. Хорошо, ребята выручили: о букете для невесты позаботились. Накануне день действительно был бурным, а ночь еще более. Сильных ощущений хоть отбавляй...

Вчера всем, кто с утра был на сборочной площадке, стало ясно: дело идет к концу. Перед тем опробовали все узлы в отдельности. И теперь оставалось лишь соединить все вместе и наконец-то убедиться в жизнеспособности машины: может ли она сваривать трубы большого диаметра.

Решили пока не сообщать никому, что дело близится к завершению. Была пятница, погода стояла хорошая.

Можно было надеяться, что в преддверии выходных люди забудут о К-700. Но непонятным образом слух о том, что на площадке сегодня «подбивают бабки», растекся по заводу. И из всех цехов сюда зачастили ходоки. Они не мешали, не задавали вопросов: «Ну как?», «Скоро ли?» Они просто приходили на минутку и, перебросившись словом с кем-нибудь из сборщиков, возвращались в цех. Но их присутствие, деланно равнодушные взгляды стесняли. И когда в середине дня на площадку прибыл директор завода Григорий Багратович Асаянц, Василий сказал ему об этом. Тот хитро улыбнулся и спросил:

— Это первая у тебя машина?

— Первая.

— Значит, премьера. Вот и привыкай ко всеобщему вниманию. С этой машиной мы путь не прошли, не пробежали даже, а на курьерском пронеслись. Весь завод на нее работал. На вас. Теперь вы должны поработать на всех.

Но после этого разговора число любопытных все же поубавилось. Наверное, Асаянц сказал кое-кому пару слов...

В обед сборщики пошли перекусить. А Василий остался на площадке, попросил только, чтобы ребята захватили для него бутылку кефира и пирожки. Надо, дескать, над чертежами помозговать. На самом же деле, ему просто не хотелось уходить от машины, которая лежала на решетчатых тумбах, еще не ожившая, с болтающимися разъятыми шлангами маслоподачи, толстыми змеевидными электрокабелями, в свежей, блестящей, не сожженной пламенем высоких температур краске. И хотя на титульном листе чертежей еще не значилось: «В. Ф. Загадарчук», это уже была его машина.

Скажи ему обо всем этом кто-нибудь семь лет назад, не поверил бы.

Тогда, в 1967 году, он выдержал конкурсные экзамены и по баллам прошел на радиотехнический факультет

Политехнического института. Он мечтал заниматься промышленной электроникой. Оставался сущий пустяк, незначительная формальность — медицинская комиссия. Василий был спортсменом, среди юниоров Киева держал второе место по метанию копья. На здоровье никак пожаловаться не мог. Все порушилось за несколько минут там, в затемненном кабинете окулиста, где по стенам были развешены непривычные цветные таблицы. «У вас цветоаномалия, — сказал Василию врач. — Придется выбрать другую специальность. Для инженера-электронщика это существенный недостаток. Я напишу в ректорат свое заключение».

В ректорате Загадарчуку предложили место в группе номер три на машиностроительном факультете. Когда Василий спросил, что значит этот номер, ему ответили: специальность — сварочные установки, группа создана по инициативе самого академика Патона. Загадарчук обещал подумать и завтра дать ответ.

Тот вечер он провел дома, ни с кем не разговаривая. Звонили ребята из класса, они собирались отметить поступление в институт. Звонили товарищи по секции. Он просил родителей отвечать, что его нет дома. В одиннадцать вечера телефон наконец замолчал, родители, досмотрев очередной старый фильм по телевидению, легли спать. И в одиночестве на кухне он смог наконец-то спокойно во всем разобраться.

За те часы ночных раздумий было покончено с мечтой — создавать умные, новые, необходимые людям машины... Сварка, она и есть сварка. Неплохая инженерная специальность, где все грубо, зримо, где уже не существует никаких Америк. Все открыто, обкатано, и потому нет места для поиска, а значит, и самовыражения.

Через пять лет он неизвестно почему рассказал о том вечере, своих сомнениях и раздумиях немногословному и сдержанному человеку Кучуку-Яценко. А еще через два месяца началась эпопея К-700. Кучук привлек его к разработке технологии сварки труб большого диаметра, и все переменилось. Теперь уже просто смешно было вспоминать о том, что в тот давний вечер он сам себя записал в разряд неудачников.

Голос регистраторши достиг максимальных пределов торжественности. И она с пафосом произнесла: «Сегодня своим союзом вы создаете еще одну семью — начальную ячейку нашего социалистического общества...»

Надежда посмотрела на Василия и шепнула ободряюще: «Терпи. Скоро финиш». Хотя перед тем, как ехать в загс, она и сделала ему примочки из борной, распухшие веки все же болели.

В нетерпеливом стремлении скорее опробовать машину они вчера просто забыли поставить защитный кожух...

Несмотря на то что рабочая неделя кончилась, заводские автобусы от проходной ушли полупустые. А на сборочной площадке вдруг оказалось немало людей. Всем хотелось поглядеть, как оживет машина века.

В шесть вечера еще оставались кое-какие мелочи. Сущие пустяки. Сахарнов и Кучук-Яценко уже с обеда были на площадке. Сначала Василий Алексеевич все порывался лично «подсобить ребятам». Но кто-то из сборщиков вежливо, хотя и настойчиво, попросил главного конструктора дать им поработать, и он обиженно отошел под навес, где на верстаке невозмутимо сидел Кучук-Яценко.

В семь пришел Асаянц. Было еще светло. Прожекторов не зажигали. Григорий Багратович постоял, посмотрел, как работают сборщики, и куда-то исчез. Зато минут через сорок к площадке подъехала директорская машина. Из нее вытащили термосы с кофе и несколько пакетов с бутербродами.

Прошло еще часа полтора. Прожекторы, направленные на машину, теперь безжалостно высвечивали все до мельчайших деталей: до царапин и зазубрин на обшивке.

Народу на площадке поубавилось. А может, это Василию только показалось. В полутьме, вне площадки, после яркого света прожекторов трудно было что-нибудь разглядеть.

В одиннадцать, когда сборщики уже начали крепить клеммы на панели управления, на площадку позвонила Надя. Кучук позвал его к телефону и деликатно отошел. Но слышимость была плохая, и Василию пришлось повысить голос, так что все слышали их разговор. Поэтому он был сдержан. А Надежде хотелось знать о том, что делается на площадке во всех подробностях. Еще бы, весь их роман проходил под рассказ о К-700. Все два года, пока Василий ухаживал за ней, он только и говорил, что о машине.

Надин голос в трубке был далеким и слабым, словно с другой планеты.

— Ты ел что-нибудь? Может, привезти?

— Не надо. Нас тут знатно подкормили. Как ты?

— Запаковала чемодан. Девочки с работы пришли. Тоже интересуются.

— Скажи, сегодня пустим. Будет подарок к свадьбе. Когда? Не знаю. Может, часа через два, а скорее, к утру. Да нет, не опоздаю. Помню, что наша очередь в десять... Позвони моим, чтобы сегодня не ждали...

Во втором часу ночи, когда в соседний парк начали один за другим возвращаться троллейбусы, все было готово. Сахарнов и Кучук-Яценко еще раз осмотрели машину. Василий Алексеевич зачем-то постучал костяшками пальцев по корпусу. На мгновение на площадке стало так тихо, что было слышно, как за забором, в троллейбусном парке переговариваются водители.

Василий стоял в плотной группе сборщиков, которая обступила Сахарнова, Кучука-Яценко и Асаянца. Хотелось узнать, что же в конце концов получилось? Действительно ли окончилась стремительная, напряженнейшая полоса в их жизни? Так ли уж грандиозна эта машина, которая задолго до своего рождения, еще в чертежах, породила множество разговоров, заставила их отдать столько сил?

По всем расчетам, по всем законам логики машина должна была работать, сваривать трубы. Но проклятое «а вдруг?»! Сколько раз так было с другими машинами, прежде! И Асаянц, и Сахарнов, и Кучук-Яценко, и многие сборщики знали это по собственному опыту. У Василия такого опыта еще не было. Может, поэтому Кучук вдруг оглянулся и кивнул Загадарчуку, чтобы подошел.

— Какая рука у тебя, Василий Федосеевич? Легкая?

— Не знаю... А что?

— Известен ли тебе закон игры: новичкам всегда везет?

— Что-то такое слышал.

— Давай готовься. Это твоя первая машина, тебе и запалить дугу.

— Мне?

— Тебе, тебе. Ты же у нас жених некоторым образом...

— Я спрашиваю вас, Василий Федосеевич, — голос регистраторши звенел металлом и решительностью, — согласны ли вы, чтобы Надежда Николаевна стала вашей женой?

— Да, — ответил Загадарчук. И тотчас же ослепительная вспышка блица ударила по его покрасневшим глазам.

Загсовский фотограф по сигналу отца начал делать снимки. И этот всплеск безжалостного, безжизненного света вновь вернул его мыслями туда, на несколько часов назад, на площадку.

Он только мельком взглянул на часы. Было два ночи. Где-то там, за серыми коробками зданий с потухшими глазницами окон, за плотной листвой днепровских парков уже начинало светлеть небо, пробивая дорогу новому дню. Город спал. И предутренний сон его был, наверное, самым чутким. Но об этом Василий подумал через минуту, когда сначала заворчал, словно просыпаясь, движок походной электростанции, подключенный к машине, а потом загудел, набирая обороты. И этот медный бас уже подхватили ущелья окрестных улиц, усиливая его многократно. В окнах ближних домов тревожно вспыхнули люстры.

Стрелка на панели пошла вправо. Машина приняла ток. Василий оглянулся на стоящего рядом Кучука-Яценко. Тот нетерпеливо, словно подбадривая, слегка толкнул в спину: «Ну не тяни же! Давай!» Загадарчук нажал левую кнопку на панели управления, дал энергию ходовой части. И направляющие валики, еще секунду назад безжизненно сложенные, вдруг разошлись и словно уперлись в края массивного жерла, начали вращаться, втягивая за собой огромную тушу машины в черное, будто орудийный ствол, чрево трубы.

Сначала Василий даже испугался: в уверенный басовитый вой двигателя вдруг вплелся какой-то иной, незнакомый, скрежещущий холодный звук. Он с тревогой посмотрел в сторону электростанции. Но механик лишь удовлетворенно кивнул и показал большой палец. И тогда Загадарчук понял: это был скрежет ползущей вперед работающей машины, многократно усиленный стальной трубой. Машина упрямо двигалась, будто вплывая в трубу. Уже скрылась головная часть, уже вполз наполовину отсек с двигателем, прикрытым кожухом с круглыми отверстиями-иллюминаторами. Секунды, и к краю трубы подошло сварочное устройство. Машина остановилась. Наступало главное...

Почти не глядя, словно проделывал это неоднократно, Василий нажал среднюю кнопку на панели управления. И тогда поднялись «башмаки» — литые бруски сверхпрочного металла, отжатые гидравликой, уперлись в кромки жерла основной трубы и ее небольшого кольца — отрезка (обичайки), выровняли их, отцентровали, плотно сдвинули вместе — край в край.

— Всем отойти! — вдруг зычно скомандовал Кучук-Яценко и за плечи оттащил от машины подальше под навес Сахарнова. Василий нажал единственную красную кнопку на панели.

Пуск! И тотчас же ослепительный белый свет полыхнул на площадке, высветив лица людей, обнажив кучу металлолома в дальнем углу заводского двора и стертые покрышки стоящего у стены грузовика, ударил по незащищенным глазам. Рев двигателя слился с надсадным, берущим за душу визгом сдавливаемого размягченного металла. Пахнуло страшным жаром, и фонтан обжигающих брызг разлетелся во все стороны от того места, где между трубой и обичайкой вдруг вспух сначала желто-белый, а потом рубиновый рубец.

Василий нажал последнюю кнопку. Машина смолкла. Он кивнул механику. Тот заглушил дизель электростанции. И в затухающем ворчании движка на всех, кто был на площадке, вдруг надвинулась тишина — пронзительная, опустошающая. Несколько секунд все молчали. А потом с ликующими криками бросились друг к другу. С кем-то целовался Асаянц, кто-то от всей души, с размаха шлепал по плечу, кто-то обнял, приподнял и закружил Сахарнова, кто-то до боли, так что хрустели суставы, жал руку Кучуку-Яценко и кричал: «Сила!» А один молодой сборщик вспрыгнул на трубу и отплясывал классическую «цыганочку».

Затем все, кто был на площадке, кинулись качать авторов. Сперва качали Кучука-Яценко. Улыбающийся, он взлетал над толпой, придерживая полы пиджака, чтобы не растерять содержимое карманов. Потом подхватили Василия. Когда он, растерянный, ощутил под собой землю и огляделся, то увидел, как восторженные сборщики вытаскивали из-под навеса упирающегося Сахарнова.

В это время на слесарном верстаке вдруг ожил телефонный аппарат, о котором все забыли. Звонок его был резким.

Все смолкли. Асаянц, раздвинув толпу, подошел к телефону, снял трубку.

— Директор завода слушает.

Всем, кто сгрудился вокруг верстака, отчетливо был слышен растерянный голос дежурного по заводу: «Григорий Багратович, вас требуют к телефону».

— Переключите на сборочную площадку.

В трубке что-то затрещало, а затем возник разгневанный голос: «Алло! Алло! С кем я говорю?»

— У аппарата директор опытного завода Асаянц.

— Что у вас там происходит? Вы что, в космос лететь собрались? Почему не даете людям спать? Безобразие, всю округу подняли с постелей!

— Простите, кто это?

Прозвучала известная в городе фамилия...

— Извините, у нас проба новой машины.

— Ну и что? Дня вам мало, что ли? Я уважаю академика Патона. Но ни ему, ни его сотрудникам никто не дал права среди ночи поднимать людей. А эти дикарские крики, вопли! Вы хоть посмотрели, что вокруг вас делается? Я непременно буду жаловаться!

На другом конце собеседник швырнул трубку. И тотчас в мембране запели торопливые гудки отбоя. Только тут все огляделись вокруг. На это стоило посмотреть! Окна, балконные двери окрестных домов были распахнуты настежь. Люди, поднятые с постелей: мужчины в майках и пижамах, женщины в наспех наброшенных халатиках, — с недоумением взирали на сборочную площадку завода.

— Да!.. Нашумели! — не то с осуждением, не то с удовлетворением произнес Сахарнов.

— Ничего, Василий Алексеевич! Такое раз в жизни случается! — заметил кто-то из сборщиков.

— Тебе все ничего. А мне завтра наверху на ковре стоять, — отозвался Асаянц.

— Нынче суббота, Григорий Багратович. К понедельнику все поостынут, отоспятся. А на ковре сегодня стоять Загадарчуку. Он у нас женится...

В голосе регистраторши вдруг прорезались проникновенные нотки. «Поздравляю вас с законным браком!» — сказала она, крепко, по-мужски тряхнув руку Василия. И динамик снова обрушил на головы присутствующих марш Мендельсона. Все чинной толпой не торопясь потянулись за новобрачными к двери зала, где на огромном столе официанты уже расставили фужеры и куда несли матовые ведерки с запотевшими ото льда бутылками шампанского...

Под утро, когда стих первый восторг и из окон домов исчезли последние силуэты успокоившихся жильцов, все осмотрели сваренный шов. Был он неровным, слабеньким, «хреноватым», как выразился кто-то из сборщиков. Но другого по первому разу они и не ожидали. Узнали главное — машина может сваривать трубы большого диаметра. А значит, имеет право на жизнь.

Кучук-Яценко после осмотра спросил Василия:

— Ты знаешь, почему такой шов?

— Знаю, Сергей Иванович! Подвели гидравлика и еще режим на последней фазе. Завтра постараемся отладить...

— Завтра ты уже ничего не отладишь, поскольку у тебя свадьба. И потом я уже подписал твое заявление об отпуске. Ты ведь еще не отгулял за прошлый год.

— Но если надо?

— Не надо. Такие вещи с наскока не делаются. Работы хватит еще надолго. Достаточно, что разработана технология процесса. Пока здесь справятся без тебя. Вернешься через месяц, тогда и начнется самое главное. Пойдешь с машиной на полигон, а потом на трассу газопровода. Тебе придется покочевать с ней, обкатать ее в условиях Крайнего Севера. И за все срывы, неудачи отвечать будешь ты. Поэтому, когда вернешься из отпуска, изучишь все — и гидравлику, и энергохозяйство. Уязвимых мест хватает. А с таким настроением, как у тебя, сейчас только и остается, что жениться да отправиться в свадебное путешествие. Не спеши. К-700 еще принесет тебе достаточно хлопот. Готовь только ложку, чтоб выхлебать весь этот суп...

Пластмассовая пробка взвилась к потолку. За ней вторая, третья. Шампанское запенилось в узких хрустальных бокалах. Кто-то из ребят пригубил бокал и с деланным отвращением крикнул: «Горько!» Василий с раздражением показал ему кулак. Но все уже подхватили и теперь скандировали хором: «Горько! Горько!» И тогда Надежда вдруг очень близко увидела покрасневшие от бессонницы глаза мужа, с воспаленными от ослепительного пламени сварки веками.

Только очутившись на берегу тихой речушки, отключившись от повседневных забот по К-700, от споров, телефонных звонков и просто шума большого города, пройдя босиком по росной траве ранним утром, Василий Загадарчук, наконец, понял, как безумно устал он за последние два года. В первые дни хотелось просто лежать на бережку и бездумно смотреть в небо. Напряжение спало, и по вечерам он через силу вел разговоры с хозяевами, чтобы те не обиделись. По привычке вставал рано, как в городе. Но потом досыпал на травке или в садочке. Так прошло дней десять.

И вот однажды нехотя, сквозь полудрему, он вспомнил о машине, сборочной площадке, и какое-то беспокойство незавершенности, интерес, спрятавшийся в потайной уголок сознания, вдруг пробудились в нем. Василий приподнял голову и осмотрел эту тихую благодать. Все выглядело до безобразия спокойно: и осока на левом низком берегу, и прозрачная вода, сквозь которую были различимы желтоватые песчинки дна, и стайка пескарей, лениво шныряющих в этой воде. И даже трактор, гудевший шмелем на дальнем конце поля, полз лениво по пашне. А за ним так же не спеша оседал пылящий шлейф высохшей земли.

И захотелось сейчас же, сразу, вновь очутиться на площадке, перекинуться шуткой со сборщиками, поспорить с Сахарновым, услышать полную сарказма реплику Кучука-Яценко, а главное — вдохнуть знакомый запах машинного масла, разогретого металла, обгорелой краски. И он понял, что отпуск кончился, хотя по календарю оставалось еще пятнадцать дней. Отпуск кончился, потому что не вернется больше это чувство покоя. И не в радость уже будут и речка, и лужок, и шаги по росе, и парное молоко после вечерней дойки.

Они еще пожили в этом селе. И все чаще Василий ловил на себе вопросительный взгляд жены. Наконец, Надя сказала: «Знаешь, давай-ка сбежим отсюда в город». И он с облегчением пошел укладываться.

ИЭС. ЛАБОРАТОРИЯ ВО ВТОРОМ КОРПУСЕ

За три месяца до того, как «Зарница» пошла на стендовые испытания и рабочие чертежи начали свое путешествие по цехам опытного завода, стало известно: Институт космических исследований в рамках международного научного сотрудничества планирует провести аналогичный советско-французский эксперимент. Для него тоже потребуется мини-ускоритель. Решено было поручить это дело патоновцам. Так, в жизнь лаборатории исследований электромагнитных процессов в источниках питания вошло слово «Аракс».

Когда на совещании в дирекции Шелягин услышал, что им придется делать еще установку для международного эксперимента, он не испытал никакой радости. Даже не обратил внимания на слова академика: «Кое-кому придется попутешествовать во Францию». Слишком захватила тогда «Зарница». Он и так не был нынче на опытном заводе, поехал кто-то другой. А вчера на токарном участке вышла заминка.

И пока они переходили дорогу от главного корпуса к себе, пропуская поток машин, Владимир был замкнут, отдавшись текущим заботам. Вывел его из этого состояния Олег Назаренко:

— Старик, я гляжу, ты невесел. А у тебя впереди Париж! Тулуза! Тебя не радует, что ты, может статься, будешь попирать своими длинными ногами древние плиты Европы?

— А чему радоваться? Призрачной поездке? Когда она еще будет! Да и состоится ли? Ведь установку французы просят почти в пять раз мощнее, а веса дают с гулькин нос. Наплачемся мы с этим «Араксом».

— Ничего! Почти по Генриху IV: Париж стоит «Аракса».

— Генриху было проще. Принял причастие, и все. А тут ломай голову. «Зарницу» еще не спихнули, а уже новое...

— Но работа-то какая! Захватит с головой.

— То-то, что с головой. Знаю я это. На себя ни минуты не останется, как в последние два года.

— Володька! Ты же король малогабаритных источников питания. И Париж, бесспорно, откроет тебе ворота.

В тот же день к вечеру после долгих споров, взаимных насмешек и упреков Шелягин и другие авторы будущего «Аракса» разделили по справедливости вес предполагаемой установки. Всего восемьдесят килограммов досталось группе Владимира. Спор был окончен, начиналась работа...

Отныне жизнь лаборатории пошла как бы в двух слоях. Их мысли, споры, ночные бдения — все, что наполняло жизнь последние два года, уже обретало плоть, воплощаясь в металл. У них была только уверенность, что аппарат должен работать, что принцип, заложенный в нем, верен. Но не было никаких доказательств, поскольку не существовало еще и самого аппарата. А они уже начали разработку новой установки, более мощной. И как-то само собой, еще не родившись, не показав себя, «Зарница» перешла из разряда будущих дел даже не в настоящие, а сразу в прошлые, став всего лишь первым этапом большой и перспективной работы.

Теперь две папки лежали на его рабочем столе. Одна, пухлая, — слева. В ней было собрано все, что относилось к «Зарнице». Вторая, справа, была еще очень худосочной. В ней пока было несколько листков первых набросков схем, общих расчетов. Единственное, что сделал Шелягин сразу, как только закончились стендовые испытания по «Зарнице», — это переложил во вторую папку листок с перечнем предполагаемых причин отказа установки. Кто знает, как развернутся события! Теперь он всегда носил в кармане пиджака два рабочих блокнота. Один быстро заполнялся торопливыми пометками — «Зарница» выходила на финишную прямую. Листки второго в большинстве своем пока что оставались девственно чистыми.

Еще не наступил период, когда мысль от незначительного толчка вдруг начинает работать подобно горной лавине: идея, как камень, задетый неосторожным путником, увлекает исследователя вперед, рождая новые замыслы, варианты, проекты. Владимир дважды испытал подобное состояние «творческого взрыва»: сначала работая над «Вулканом», а затем — над «Зарницей». Нечто подобное, он знал, должно случиться и на этот раз. Но знал Шелягин и другое: сроки были минимальными, а потому «Аракс» достанется им «большой кровью».

«Фаза горения», как определил ее позднее Шелягин, наступила через месяц после команды начать работу по «Араксу». Как это произошло, остается для него загадкой и по сию пору. Все тридцать дней он работал дни и ночи, «Зарница», казалось, забрала без остатка все мысли, силы, время. Начальство оставалось деликатным и не требовало пока что отчетов по «Араксу». Лишь закончив разбор текущих дел, как бы мимоходом задавало вопрос: «Ну, а с тем делом есть какие-нибудь идеи?» И Владимир отделывался такой же незначительной фразой: «Вот ужо!» — и вновь сворачивал разговор на «Зарницу».

Передышку он получил неожиданно. Разработчики промахнулись в расчетах одной детали. И пока это выясняли, пока переделывали чертежи, оформляли новый заказ, пока старались протолкнуть его вне очереди, Шелягин нашел на заводе тихий уголок — энергоподстанцию — и примостился там в углу за столиком... Уже несколько дней он испытывал это беспокойное чувство — желание «помозговать» над «Араксом». Смутные догадки, предположения уже переполняли его. Необходимо было отключиться от текучки, посидеть, подумать и привести эти неясные предположения в систему. И затем либо убедиться в ее пригодности, принять за основу, либо, разочаровавшись, перечеркнуть разом.

Он открыл блокнот, предназначенный для «Аракса» и почти девственно чистый... Случилось то, чего он ожидал. Это было похоже на залп той самой электронной пушки, которая там, в заатмосферной дали, должна была выстрелить. Он взялся за карандаш... Вспышка!

И все, чем он жил последние годы: малогабаритный трансформатор для сварки в гаражах, работа над «Вулканом», поиски, связанные с «Зарницей», — все это странным образом, по каким-то неизвестным еще человечеству законам озарения, вдруг скомпоновалось, сложилось, переплелось в его мозгу, и Шелягин ясно увидел будущий «Аракс». Пока еще не «живую» установку в натуре, а чертежи и схемы всего аппарата и его отдельных узлов. Так он видел, потому что мысль его работала именно на этом языке строгих линий, расчетов и формул.

Потом, вспоминая это состояние, Шелягин объяснялся словами Михаила Светлова, который на вопрос, сколько он писал свою «Гренаду», как-то ответил: «Один день и всю жизнь». А тогда Владимир старался ничего не упустить, но скорее и как можно точнее зафиксировать все, перенести на бумагу.

Уже темнело, когда он поднялся из-за хлипкого столика. Болела спина, дрожали руки. И весь он был выжат, как после хорошей кроссовой дистанции. «Озарение» кончилось, а радость от сделанного еще не приходила. Он слишком устал.

В тот вечер Владимир так и не зашел на стенд. Бездумно побрел домой. Ни с кем не разговаривая, лег спать. И едва коснулся подушки, как провалился куда-то в темноту, где не было места сновидениям, а существовал лишь целительный покой опустошенности.

Утром он возник на пороге крохотного кабинетика Назаренко и без всяких вступлений произнес: «Олег! Мы можем получить с «Аракса» не пятнадцать киловатт, как они требуют, а все тридцать. Сделаем аппарат с «русским запасом». Вот смотри...»

И пока Назаренко, не торопясь, очень медленно и придирчиво, как показалось тогда Шелягину, изучал записи в блокноте, Владимир не находил себе места. Встал, вышел в коридор, зачем-то спустился по лестнице в лабораторный зал, вновь поднялся наверх. Порывался позвонить к себе в отдел, снимал трубку, набирал две первых цифры и с раздражением отходил от аппарата. Темп, в котором он прожил день вчерашний, овладел им вновь. Но приходилось ждать. В комнату заглянул Назаренко: «А я ищу тебя по всему корпусу. Хотел звонить к вам в лабораторию... Надо обговорить...»

До кабинета Олега было не больше пяти шагов. Но Владимир почему-то остановился в коридоре. «Нет, ты скажи, как? Ты все понял? А мысль о компоновке? Ну, не тяни!..»

Эта тирада застала Назаренко, когда он уже был у двери своего кабинетика. Повернулся к Владимиру и пристально посмотрел на него.

— Слушай, ты когда до этого додумался?

— Вчера, а что?

— Ты хоть спал эту ночь?

— Да спал я, спал! Ну не тяни резину! Получилось?

Они уже вошли в крохотную комнату, гордо именуемую «кабинетом».

— Кажется, кое-что вышло...

— Что значит «кажется»? Что за язык? Перестраховщик! Не можешь толком ответить: да или нет?

— Успокойся. Вот тебе стул. Придвигайся поближе. Посмотрим внимательно вместе...

— Но общее впечатление? Кроме твоих пушек. Не можешь сказать кратко, без всех «кажется»?

— Без моих пушек — да. Но...

— Опять перестраховка. Никаких «но»! Все «но» в рабочем порядке.

— Может быть, хватит эмоций? Займемся делом...

Они просидели долго, разбирая по косточкам каждый набросок Владимира. Спорили до хрипоты по каждому пункту. Шелягин самовзрывался мгновенно. Назаренко же нарочно выдвигал спорные аргументы. Задавал абсурдные, но вполне вероятные вопросы. Ему важно было выяснить надежность позиции самого Шелягина. Он знал, там, «наверху», где будут рассматривать это детище Владимира, могут задать и не такие вопросы, могут еще детальнее раскритиковать каждый узел. Недаром совещания у директора называют «сепаратором». И сколько идей, на первый взгляд более заманчивых и ярких, не выдерживали там, в большом кабинете первого корпуса, испытаний «на вибрацию». Ведь Шелягин и понятия не имел о том давнем споре между Назаренко и Патоном, в котором счет был не в пользу Олега...

Через полтора часа Назаренко закрыл шелягинский блокнот и устало откинулся на спинку стула:

— Все! Вот теперь я могу сказать точно: получилось. Париж откроет перед тобой ворота. Тулуза тем более.

— Смотри, как бы не было трупов здесь, на улице Горького в Киеве. Наука, говорят, «умеет много гитик». Начальство умеет еще больше.

— Отобьемся.

Они действительно выстояли перед натиском оппонентов. На совещании у директора в критиках недостатка не ощущалось. И «вибрация в сепараторе» для Шелягина и Назаренко была изрядная. Но зато и вывод последовал такой: «Да, при такой идее с «Аракса» можно снять тридцать киловатт. Аппарат возможно сделать с «русским запасом».

Было это в июле. Шелягин считал, что дело сделано. И с легкой душой собирался в отпуск. Он уже достал карту туристских маршрутов по Карпатам и по вечерам вместе с женой обсуждал в деталях будущее путешествие.

Но есть в наше время на пути любой идеи такие этапы, как разработка и доводка. И каким бы ярким, неожиданным, значительным не казался всплеск мысли исследователя, каким бы законченным не виделось его творчество, ему все равно затем предстоит пройти еще немало этапов, чтобы детище воплотилось в металл, обрело зримые, реальные черты. И порой процесс этот бывает более долгим, изнурительным, чем период творчества.

Собственно, до этого Шелягину в науке необыкновенно везло. Может быть, потому, что прежние его задачи были менее объемными. Для разработки и внедрения первого сварочного трансформатора вообще не понадобилось большого душевного напряжения. Воплощение в металл прошло быстро. С «Вулканом» тоже все муки претворения достались не ему. Коллектив был большой. Шелягинская «полоса наступления» была ограничена четко с самого начала. И потом в тягучие будни доводки был привнесен элемент необычного: парашютные прыжки, полеты в невесомости. Затем «Зарница». А что «Зарница»? Для нее только начинался период доводки. Отныне замысел попадал в руки разработчиков, которые с дотошностью анатомов должны были просмотреть каждый узел в отдельности, чтобы установить, насколько осуществима идея.

И первого августа Шелягин легкомысленно ушел в отпуск. Через два дня ему предстоял путь к туристским хижинам, скитания по гуцульским селениям, неспешные разговоры в деревенских корчмах. Но раздался звонок из института, и жена помчалась на вокзал сдавать билеты. Владимира срочно отзывали из отпуска.

Сегодня в лаборатории тот период в шутку называют «эпохой надувных матрасов». Но тогда им было не до смеха. Разработчики оказались людьми дотошными. Им была нужна не голая идея, а данные, которые могли быть проверены в лаборатории. Шелягину и остальным пришлось работать круглосуточно.

Прежде всего, был составлен жесткий и четкий, как военный приказ, график работ. Если вести исследование без выходных, то в сроки можно уложиться. Шелягин сходил в главный корпус и добился разрешения, чтобы лабораторию не обесточивали на ночь, а также в субботу и в воскресенье. Раскладушки для этих бдений в лаборатории не поместились бы. А на верстаках вполне можно было устроиться. Так, в этой большой и все же тесной комнате появились надувные матрасы, кофеварки, термос. «Комфорт» был полный. Для оперативности и связи с Опытным заводом дирекция закрепила за ними специальный микроавтобус. Шелягин тогда все время повторял: «В нашей жизни главное — не идея. Главное — научная организация труда».

Вообще-то, все упиралось в вес. Еще никогда никто из них не стоял перед такой задачей: втиснуть идею в прокрустово ложе всех этих безоговорочно малочисленных килограммов. Для Шелягина это была и борьба с самим собой. Приходилось держать свою фантазию, свой порыв мысли в жесткой узде. И это изнуряло, выматывало больше, чем все тяготы круглосуточных бдений, пререканий со смежниками, разработчиками.

Очнулся и пришел в себя Шелягин лишь на полигоне, в приволжской степи. Был месяц май. Необычайно жаркий. И по утрам зыбкая пелена тумана над рекой сливалась с влажной дымкой, которая клубилась над просторами заливных трав левобережья. В такую пору Владимир прихватывал удочку и уходил на берег. Там было тихо и покойно. Можно было думать о чем угодно и меньше всего об «Араксе». Днем еще случались ЧП с испытанием и монтажом аппаратуры, взаимные попреки с заказчиком и смежниками. Но все это казалось «бурей в стакане воды» после громадной поисковой работы последних месяцев. Непривычно по-летнему жаркий май отсчитывал минуты, часы, дни...

Из отчета группы Института электросварки имени Е. О. Патона АН УССР — участников эксперимента «Зарница».

«Целью эксперимента являлось моделирование явлений в околоземном космическом пространстве с помощью инжекции электронов с борта ракеты...

Инжектируя потоки ускоренных электронов, можно вызвать в магнитосфере Земли явления магнитного и атмосферного рассеяния, полярного сияния, взаимодействия волн с частицами, похожие на происходящие там естественным путем. Меняя причинные воздействия и изменяя соответствующие эффекты, геофизики могут существенно продвинуться в осмысливании плохо понимаемых физических процессов динамики магнитосферы, так как в лаборатории невозможно создать магнитосферную плазму, где большому магнитному полю соответствует малая плотность электронов при почти полном отсутствии нейтральных частиц.

Инжекция электронов осуществлялась аппаратурой «Зарница», разработанной и изготовленной в Институте электросварки имени Е. О. Патона АН УССР. Аппаратура состоит из аккумуляторного источника питания, инверторного преобразователя, собственно инжектора электронов и устройства автоматики. Максимальная мощность аппаратуры 6 кВт при ускоряющем напряжении 10 кВ. Время работы определялось ресурсами аккумуляторной батареи и составляло 4 мин...

Инвертор выполнен на полупроводниковых элементах, имеет КПД 95 процентов. Форма напряжения на выходе инвертора прямоугольная, частота 1000 Гц, с длительностью фронтов менее 1 мкс, выходное напряжение 28 В. В инверторе предусмотрено устройство защиты от коротких замыканий при пробоях в пушке и устройство повторного включения.

Инжектор представляет собой монолитный блок, содержащий высоковольтный трансформатор, высоковольтный выпрямитель, высокопотенциальный трансформатор накала и три электроннолучевых пушки, формирующих практически параллельные потоки электронов. Электроннолучевые пушки работают в режиме нагруженного резервирования. Аппаратура «Зарница» имеет устройство модуляции анодного напряжения электроннолучевой пушки по заданной программе.

Успеху эксперимента по созданию искусственного полярного сияния способствовали тщательные автономные и комплексные испытания аппаратуры «Зарница», проведенные бригадой сотрудников Института электросварки имени Е. О. Патона АН УССР. Целью этих испытаний было выявление и устранение конструктивных недостатков аппаратуры, определение ее работоспособности и надежности после воздействия вибрационных и ударных нагрузок, линейных и центробежных перегрузок, характерных для условий эксплуатации ее на непилотируемой ракете.

Испытания аппаратуры на вибропрочность и виброустойчивость проводились по трем взаимно перпендикулярным направлениям в диапазоне частот от 5 до 2 500 Гц. Проверка аппаратуры на прочность при воздействии линейных и центробежных перегрузок осуществлялась на центрифуге с созданием длительной перегрузки...

Монтаж аппаратуры на ракете и предстартовая подготовка также осуществлялись бригадой сотрудников института.

Эксперимент проводился на полигоне... Через 20 с после старта на высоте в 100 км по команде с Земли была начата инжекция электронов. В течение 60 с на восходящей ветви траектории ракеты инжектор работал в 1-м импульсном режиме, инжектируя поток электронов мощностью 3 кВт. На высоте 150 км был включен 2-й импульсный режим работы, при этом мощность потока электронов была 3,5 кВт. Время работы аппаратуры во 2 м импульсном режиме составило 103 секунды. В конце эксперимента в течение 9 с аппаратура работала в непрерывном режиме при мощности электронного потока 3,5 кВт.

Наибольшая высота подъема составила 163 км. Общее время работы инжектора составило 232 секунды.

Эффект возникновения искусственного полярного сияния зарегистрирован на одном из наблюдательных пунктов сотрудниками обсерватории Киевского Государственного университета.

Эксперимент «Зарница» является первым этапом эксперимента «Аракс» с использованием аппаратуры мощностью 15 кВт, проводимого с помощью французской ракеты «Эридан» на острове Кергелен в 1974—1975 гг.»

ИЭС. ГЛАВНЫЙ КОРПУС. КАБИНЕТ УЧЕНОГО СЕКРЕТАРЯ

Эту комнату с огромным письменным столом, поставленным наискось к окну, всегда полузакрытому белой шторой-гармошкой, называют «штабом института», а хозяина кабинета — «начальником штаба». Высокий, спортивный, с мгновенной реакцией, резким сарказмом, он, на первый взгляд, мало соответствует чопорному званию ученого секретаря. Но только на первый взгляд. Огромное хозяйство патоновского центра требует контроля, мгновенных решений и сиюминутных координаций именно такого человека, организатора, каким является Всеволод Николаевич Бернадский.

Шахматист, играющий ответственную партию, всегда имеет время на обдумывание очередного хода. Даже когда гроссмейстер сражается одновременно со множеством противников, он может задержаться у одной из досок, чтобы проанализировать обстановку. Работа же ученого секретаря в Институте электросварки похожа на блицтурнир, который он каждый день ведет, по крайней мере, на ста досках.

Кого только ни видели стены этого кабинета! Практиканта-дипломника провинциального вуза в потертом костюме и изысканного, словно сошедшего с обложки журнала мод, представителя знаменитой шведской сварочной фирмы, крупного деятеля атомной промышленности и золотодобытчиков Колымы, у которых полетели ковши драг, инженеров-космонавтов, соискателей ученых степеней и нефтяников Тюмени, прокатчиков из Ждановска и писателя, желающего сотворить пьесу об институте, проектировщиков мостов для БАМа и руководителей подшефного колхоза, авиаконструкторов и жильцов дома, расположенного рядом с Опытным заводом, экономистов-футурологов, желающих знать потребности сварки в двухтысячном году и ревизоров финансовых органов, усомнившихся в высоких экономических показателях института...

Кроме того, конечно, свои, институтские, которые идут к Бернадскому с нерешенными вопросами, житейскими заботами, неурядицами. В этом кабинете просят внеочередной отпуск и валюту на новый прибор, комнату для жилья и помощи в скорейшей публикации реферата, разрешения поработать в лаборатории в субботу и содействия во «внедрении» на каком-нибудь из крупных заводов, совета по тактике научного поиска и лишнюю ставку в лабораторию...

Да мало ли проблем, конфликтов, спорных ситуаций и сбоев ежедневно возникает в институте, где работает почти шесть тысяч человек!

И он увязывает, координирует, советует, согласовывает, лавирует, дипломатично отшучивается, пробивает, ходатайствует, внушает, поддерживает, возражает, душит конфликт в зародыше и принципиально убеждает в чем- то директора.

Будь на этом месте человек, не обладающий такой реакцией, масштабным видением и работоспособностью, он давно бы пошел ко дну. Но Бернадский действует, вполне соответствуя «принципу Питера» — принципу компетентности, а проще, тащит воз и еще сокрушается, что в сутках лишь двадцать четыре часа, а шесть из них надо отдавать сну. Ему известно все, что происходит в институте. И он помнит по имени и фамилии не только рядовых сотрудников, еще ничем особенно не заявивших о себе, но и ведущих рабочих на заводе.

Эта напряженная жизнь, этот неиссякаемый поток неотложных дел, забот, спорных ситуаций и конфликтов отточили мысль и реакцию Бернадского. И кто-то из институтских острословов после одного из разговоров с ученым секретарем заметил: «Похоже, у Всеволода Николаевича в голове находится малая ЭВМ». Когда ему передали это, Бернадский отреагировал мгновенно: «Бронзовею на ходу».

Но иногда по вечерам, когда он оставался в кабинете один, чтобы привести в порядок ворох бумаг, накопившихся за день, вдруг откуда-то приходило чувство недовольства и неудовлетворенности собой...

История ученого секретаря, рассказанная одним из старейших и уважаемых сотрудников Института электросварки имени Е. О. Патона.

— В начале пятидесятых годов в институт пришло много молодежи. Бернадский заметно выделялся среди них. Сын известного в городе врача, он был очень начитан, в совершенстве знал немецкий язык и свободно читал технические журналы, обладал оригинальным мышлением в области техники. В задачах, которые ему приходилось решать в тот момент, он искал свой подход к проблеме. Одним словом, ему было свойственно то, что сегодня ученые, уже не стесняясь, называют творчеством.

Некоторые черты его натуры, которые сделались особенно заметными, когда он стал ученым секретарем, проявлялись уже тогда. Например, точность, собранность, обязательность, какая-то внутренняя, — рассказчик задумался, подбирая точное выражение, — повышенная ответственность за дело. Вместе с тем он не был слепым исполнителем любого приказа. Не кидался судорожно претворять все идеи, исходившие сверху. У него была даже на этом, изначальном этапе научной деятельности на все своя, очень рациональная точка зрения, которую он не боялся высказывать человеку, какое бы положение тот ни занимал.

И в то же время, несмотря на этот рационализм, а, может быть, именно благодаря ему, Сева мог загореться, на первый взгляд, очень туманной и, как многим казалось, бесперспективной идеей. Очевидно, в этих случаях рационализм помогал Вернадскому вылущивать, выбирать из самой бредовой идеи зерно истины. Он тогда работал очень продуктивно и целеустремленно, с большей отдачей, чем многие его сверстники.

Мне помнится, как в один год они с Медоваром — теперь и академиком, и лауреатом — выполнили вместе несколько работ. И каких работ! А исследование о влиянии антикоррозийных покрытий на сварку, сделанное вместе с самим Патоном! И все работы Севы были «высшей пробы». А потом он стал ученым секретарем. Да, стал неожиданно и для себя, и для нас всех...

Кажется, году в шестьдесят первом, а может, в шестьдесят втором тогдашний ученый секретарь должен был месяца на два уйти в отпуск. И встал вопрос о временной замене. Вернадский в ту пору уже защитил кандидатскую диссертацию, как раз завершил одну очень важную работу, а к новым исследованиям еще не приступал. Одним словом, ему предложили «побыть» ученым секретарем, и он согласился. А так как работать в полсилы противно его натуре и способностей ему не занимать, то за два месяца все увидели и поняли — Вернадский создан для подобной должности, и лучшего ученого секретаря и желать не надо. Первым это увидел директор Борис Евгеньевич, который, как и его отец в свое время, вообще умеет вовремя разглядеть способности человека.

Через два месяца Вернадский из и.о. стал ученым секретарем и взял штурвал институтских дел в свои руки.

Судите сами, с тех пор прошло полтора десятка лет, а мы все считаем, что в институте за всю его историю не было более блестящего ученого секретаря. Он много работает, даже чересчур. Как хороший шлюз, пропускает через себя и фильтрует весь поток не только дел, но и научной информации, которая лавиной именно в последнее десятилетие обрушилась на всех нас. За эти годы институт очень разросся. А следовательно, прибавилось дел текущих, повседневных, которыми опять же должен ведать ученый секретарь. Одним словом, за эти годы Бернадский стал не просто «начальником штаба» института, а если хотите, отменным менеджером науки.

Да, да, менеджером, и нечего бояться этого слова. Потому что задачи организации научного поиска усложнились необычайно, и в апробированных годами, казалось, устоявшихся областях наших знаний открылись новые направления для поиска, новые возможности. И все это надо скоординировать, привести к единому знаменателю, выстроить в единую систему, обеспечить материальной базой. Одним словом, распутать и в то же время увязать все в тугой узел комплекса проблем. Кто этим должен заниматься повседневно? Ученый секретарь... Но...

Вот тут-то и начинается это самое «но» и вступает в действие известный закон единства противоположностей. А на мой взгляд, происходит в какой-то мере трагедия талантливого человека. За эти годы многие его сверстники, работая в своей узкой области, достигли определенных успехов. Почти все защитили докторские диссертации. Некоторые стали членкорами и даже академиками, получили Ленинские и Государственные премии. А главное, сделали что-то весьма ощутимое в своей области. Многим из них в этом росте был полезен именно ученый секретарь. Многим... Но... сам он так и остался кандидатом наук. А ведь в последнее время очень много говорят и пишут именно об организации науки.

В последнее время стало закономерным явлением, когда одаренные люди вынуждены расходовать творческий потенциал на организационную текучку. Но Бернадский изменил бы самому себе, своей натуре, если бы и в этой сложной ситуации не нашел выход, не разглядел, на первый взгляд, сегодня еще призрачную идею, которая завтра уже станет насущной и потребует ответа от ученых.

Я работаю в институте сорок лет. И многое мне видится уже со стороны. Кто сегодня наши заказчики и партнеры? Да кто угодно: строители газопроводов и транспортники, КамАЗ и БАМ, нефтяники и космонавты. Мы разрабатываем аппараты для сварки в космосе, для атомных реакторов и коробок автомобильных аккумуляторов. У нас в институте создаются новые материалы с заданными свойствами и сверхстойкие наплавки для валков прокатного стана. А командированные к нам? География самая разная: от Магадана до Бреста. И всем что-то не просто нужно, а необходимо, требуется позарез. Не ручей, а полноводный поток. И он все время увеличивается...

Вот в этом-то явлении и увидел Вернадский свою тему. Сначала, чтобы облегчить себе работу, он попытался как-то управлять этим потоком. На определенном этапе это ему удалось. Казалось бы, можно успокоиться и передохнуть. Но однажды заданный самому себе вопрос: «А каковы будут нужды сварки в будущем?» — уже не покидал его.

Какие виды сварки наиболее перспективны? Какие вообще отрасли техники потребуют от нас решений в будущем? Какими средствами мы будем решать эти задачи? Какие технологии перспективны, а какие забудутся за ненадобностью, чтобы возродиться вновь на новом этапе развития техники? И в какие исследования стоит сегодня вкладывать средства? Это лишь малая толика вопросов, на которые нынче трудно, но нужно ответить. Вот этими-то исследованиями и занялся в дополнение к своим текущим делам и обязанностям ученый секретарь

Конечно, это примерная схема деятельности Бернадского. В жизни все сложнее и тоньше, все взаимно переплетено: и достоинства, и недостатки, и причуды, и парадоксы. Наш далекий пращур был намного сложнее, чем это сегодня пытаются нам внушить учебники истории. Иначе зачем ему было с упрямством и одержимостью высекать на стенах пещер лаконичные и выразительные сцены охоты на мамонтов? Зачем? Ведь костер горит, только не забывай подкладывать дровишки, шкура добытого в честном бою зверя вполне греет, женщины уже разделали очередную тушу, и по пещере стелется аппетитный запах жареного мяса. Жизнь прекрасна и без этих картинок на камне. А человек рисует...

Когда Шеф пришел в кабинет ученого секретаря, тот был не один. Бернадский на секунду оторвался от бумаг, которые секретарша принесла ему на подпись, буркнул: «Момент!» — и снова углубился в чтение документа. Шеф сел на стул, с удовольствием вытянул ноги и посмотрел па юное существо, которое стояло с папкой для бумаг в ожидании, пока ученый секретарь завизирует толстую пачку приказов, счетов, распоряжений и отношений. На кармашке жакета был вышит неуклюжий бледно-розовый медвежонок. Шеф смотрел на этого медвежонка и думал о том, как стремительно пронесся отрезок времени в восемнадцать лет. Ведь он помнит, как молодые родители, его товарищи по институту и соседи по лестничной площадке, привезли из роддома крохотный, робко попискивающий сверток. А теперь Наташка уже кончила школу, мечтает, вопреки чаяниям папы-профессора, быть конструктором одежды. Не поступив в вуз, она пошла работать в группу ученого секретаря, теперь считается одной из самых красивых девушек в Институте электросварки и наверняка воспринимает их с Севой как старых зануд, хотя ни тому ни другому еще нет пятидесяти. Все в этом мире относительно — от возраста до неприятностей, за исключением дела...

Ученый секретарь размашисто завизировал последнюю бумагу. Наташа вышла. Бернадский выпрямился в кресле, потянулся, шумно вздохнул и произнес одно из своих изречений:

— Бюрократия сожрет когда-нибудь мой мозг.

— Ничего, что-нибудь и нам, грешным, останется...

— А если нет?

— Тогда я горько поплачу, что ты не успел мне помочь в одном деле.

— Ага, значит, все-таки дело. Без него ты редкий гость в этом кабинете.

Ученый секретарь встал из-за стола, подошел к двери и запер ее на ключ. Когда он повернулся к Шефу, лицо его было усталым.

— Что-нибудь случилось?

— Случилось, с Женей Дейнеко... Его завернули..

— Позволь, но у него же все в порядке: отзыв с кафедры металлофизики, письмо нашего института. Я сам его подписал. Там все достаточно убедительно изложено.

— Знаю. Но дело в том, что Дейнеко, а заодно и нас с тобой обвинили в жульничестве.

— Но это же чушь какая-то! Конкретно, против чего он возражает?

— Против того, что диссертация защищается вне института.

— Н-да!.. Значит, жулики?

— Значит, так.

— А ты знаешь, деятель-то этот не без нюха. Учуял, что криминал здесь есть.

— По-твоему, перспективная теоретическая работа — это криминал? Но вспомни, как сам же на активе говорил о семи процентах...

— Положим, я говорил о пятнадцати. Это французские социологи заявили: для того чтобы обстановка в научном центре была творческой, теоретические, поисковые, далекие от сиюминутного внедрения исследования должны занимать в работе института семь процентов. Я и сейчас считаю, что при таком размахе, как у нас, теоретический поиск должен занимать минимум десять процентов, а лучше — пятнадцать.

— А что ты с этими процентами будешь делать, если негде защитить даже одну теоретическую работу? ГАИ и то не додумалась до того, чтобы на оживленной магистрали города вдруг повесить «кирпич» — проезд воспрещен.

— Но мы ведь с тобой уже говорили: в нашем ученом совете нет таких специалистов, чтобы по косточкам разобрать работу твоего Дейнеко. Исследование-то теоретическое. А наш принцип — обязательное внедрение. А что может представить твой талантливый соискатель? Листок сплава, по размерам близкий к фиговому?..

— А если серьезно?

— Серьезно? Ты хоть знаешь, что за человек мой коллега в том институте?

— Так, кое-что слышал. Но все на уровне салонных разговоров.

— А точнее?

— Точнее? Он на этом месте недавно. И вообще, в нашем городе человек новый.

— Это я знаю. А как он сел на это место?

— Неизвестно. Одни говорят, что учился вместе с ректором. Мол, старая студенческая дружба. Другие, что демобилизовался и приехал в родные палестины.

— А специалист-то он в какой области?

— Говорят, металлофизик, кандидат наук. Но я такого имени в литературе не встречал.

— А может, он по закрытой тематике работал? Или уже кончил заниматься наукой, как мы, грешные, а двигает ее в организационном плане? Или закончил путь на научном поприще, когда ты еще не начинал?

— Да нет, он наших с тобой лет. По мнению тамошних дам, мужик еще крепкий.

— Слушай? А что если твой Евгений к нему еще раз сходит? Может, у этого мужика настроение сегодня было не то или неприятности... Дейнеко и попал под горячую руку. Может быть? Вполне!

— Нет. После всего, что было сказано, Дейнеко к нему в роли слезного просителя больше не пойдет. Да и будь я на его месте, второй раз просить бы не стал.

— Экие вы ранимые! А дело?

— Насколько я тебя знаю, ты, Сева, тоже не пошел бы еще раз. Ну ответь по совести: пошел бы?

— Нет.

— К тому же этот деятель и документы все Дейнеко вернул...

Они молчали, каждый думая о своем, а в сущности, об одном и том же, огорчаясь за Женю Дейнеко и завидуя ему. Потому что знали цену исследованию, сделанному этим немногословным парнем. Знали они и другое, что сами в этом деле не отступят и будут вместе бороться, используя весь свой авторитет, положение и «опыт парламентской борьбы», а проще — тактические приемы, которые приходят, к сожалению, лишь с годами ценой существенных потерь и достаточной нервотрепки.

Первым нарушил молчание ученый секретарь.

— Значит, думаешь, необходим огонь из стволов главного калибра?

— Именно.

— Ну что ж, я узнаю, кончилось ли у директора совещание. Он сегодня собирал группу по К-700. По моим расчетам, им пора закругляться.

V

ИЭС. ГЛАВНЫЙ КОРПУС. КАБИНЕТ ДИРЕКТОРА

Окна были распахнуты, и в комнату вливались потоки осеннего солнца, высвечивая мельчайшие складки на парусиновых чехлах стульев, традиционное зеленое сукно массивного письменного стола.

Борис Евгеньевич Патон просматривал записи совещания, когда в кабинет вошли ученый секретарь и Шеф.

— С чем пожаловали? Времени у меня в обрез...

— С неприятностями, — ответил Вернадский. За годы совместной работы он постиг: академик не терпит дипломатических обходных маневров и предпочитает в деловых разговорах ясность, точность, краткость, какими бы неприятными они ни были.

— Что-нибудь серьезное?

— Не так чтобы очень, но все-таки...

Патон посмотрел на Шефа.

— А ты что молчишь? Или в вашем дуэте голы должен забивать в мои ворота ученый секретарь?

— Пока что забили нам всем, в одни институтские ворота. Чисто сработали. На высшем уровне.

Шеф нарочно начал издалека, с первых шагов Дейнеко. Ведь тема работы возникла не случайно. Первым на проблему обратил внимание сам Борис Евгеньевич Патон. Он прочел тогда об опытах американцев с торием и передал Шефу записку, где были такие слова: «Думаете ли вы об этом? Ваши соображения!» Когда это послание докатилось до отдела, на обратной стороне листка уже красовался лиловый штамп ученого секретаря: «На контроле», а в правом верхнем углу значился исходящий номер. Получив послание, Шеф только хмыкнул. Он уже читал статью в американском журнале и тоже думал об этом. Но думать — не действовать. А лиловый штампик на обороте записки требовал именно действий, быстрых и точных.

Шеф мог поручить эту тему кому-нибудь из «асов». Но все тогда были заняты горящими темами. Перспективы же этой работы оставались еще очень туманными и призрачными. Шеф рассчитал тогда правильно и другое. Проблема была новой и требовала нестандартного подхода. Необходим был человек извне, еще не отягощенный опытом, способный не просто использовать готовый арсенал исследовательских методик, а пофантазировать, поискать — этакий Колумб-металлофизик, который, считая, что ищет свою Индию, мог попутно открыть и Америку. Аспирант Дейнеко с его добросовестностью, работоспособностью и неопытностью очень для этого подходил.

Когда две недели спустя на совещании Шеф высказал свои соображения, то услышал привычное: «Действуйте».

Предвидели ли они тогда, что статья в журнале, прочитанная Патоном, и его записка, и соображения Шефа, и, наконец, выбор аспиранта Дейнеко для работы — все это выльется в добротный труд: лист сверхжаропрочного металла и диссертацию на высоком теоретическом уровне? Нет, не предвидели. В науке, даже такой конкретной, трудно предсказать результат, когда речь идет о поиске.

Не так давно в беседе с академиком Шеф как раз говорил, что, по его мнению, Дейнеко спокойно мог бы получить за свой труд и докторскую степень. Патон ответил дипломатично: «Не будем спешить». Прошло недели три. И вот теперь они, стоявшие у истоков этой работы, ее инициаторы и идеологи, столкнулись с тем, от чего давно отвыкли, на что в силу своего положения, научного авторитета перестали обращать внимание, а честно говоря, о чем просто забыли. Для них уже давно не существовали ведомственные границы и барьеры. Сегодня им о них напомнили. Неощутимо, но достаточно заметно...

Директор терпеливо слушал пересказ разговора Дейнеко с ученым секретарем смежного института и задумчиво смотрел мимо собеседников.

О чем думал он в эти минуты?

Быть может, мысленно возвращался в прошлое, хотя это ему совсем не свойственно... Ведь начинал он не на пустом месте. Не с нуля начинал...

Нельзя понять настоящее без прошлого. Все в этом мире, особенно в науке, обязательно имеет свои истоки. Без них немыслим поиск. Их можно отвергать, не принимать, пренебрегать ими на каком-то этапе исследований, но нельзя забывать. Особенно если ты чего-то достиг па новом витке развития своей отрасли науки.

ИЭС. ВЧЕРА И СЕГОДНЯ

В конце прошлого века жил в небольшом имении под Полтавой Николай Николаевич Бенардос. Среди соседей слыл этот помещик большим чудаком. Оригиналом его никто не называл. Оригинал должен быть человеком богатым. А у Бенардоса именьице плохонькое, да и заложено- перезаложено. И хотя земля на Полтавщине отменная, хлебная земля, Николаю Николаевичу было не до землепашества, поскольку он занимался изобретательством. А задолго до того, как Бенардос в своем имении творил и разорялся, один из крупных русских физиков и электротехников Василий Владимирович Петров высказал предположение «о возможности использования тепла электродугового разряда для расплавления металлов». Многочисленными лабораторными опытами академик В. В. Петров подкрепил свою идею. Она-то и легла в основу открытия, сделанного полтавским помещиком. В 1886 году Η. Н. Бенардос взял в Петербурге патент на способ электросварки металлов. Тогда же он демонстрировал сварку металлов с применением электрической дуги, где одним полюсом служил свариваемый предмет, а вторым был угольный стержень-электрод.

Сегодня, когда электросварка опробована даже в космосе, мы можем рассматривать открытие Бенардоса с тем же чувством, с каким взираем на первые неуклюжие авто. Но стремясь познать все тайны процесса, происходящего в сварочной дуге, Бенардос уже тогда разработал способ сварки в струе защитного газа, способ контактной и точечной сварки, способ магнитного управления дугой. И он же, этот разорившийся полтавский помещик, первым теоретически обосновал возможность подводной сварки.

Открытие Бенардоса опередило свое время, хотя русскому изобретателю и был выдан патент на «способ соединения и разъединения металлов непосредственным действием электрического тока» во всех странах Европы и в США.

После этого прошло несколько лет, и в развитии электросварки начался следующий этап. Только местом действия становится уже Пермь — сталелитейный и пушечный завод. Служил на том заводе управляющим инженер горного корпуса Николай Гаврилович Славянов. Он впервые использовал электрод, как «врачующий» инструмент. С помощью электросварки на пермском заводе начали «залечивать» трещины в станинах орудий, раковины в отливках стволов, производить наплавку изношенных частей машин. На заводе был создан первый в мире сварочный цех, и для него готовили рабочих.

Но новшество Н. Г. Славянова не перешагнуло границы вверенного ему предприятия и не нашло применения на других заводах России. Работает Славянов, «чудит», изобретает — ну и ладно. На то он и управляющий, чтобы радеть об успехах дела.

Заговорили о пермском инженере, лишь когда он предложил с помощью электросварки починить знаменитый Царь-колокол. Но место жительства Славянова «имело быть» на востоке от чиновного Петербурга, а не на Западе. Вот если бы предложение исходило из Парижа, на худой конец — из Берлина! А то — из Перми. Такая география тогда играла в делах не последнюю роль.

...В двадцатые годы нашего столетия электросварку уже широко применяли на Западе в технологических процессах, начали использовать и у нас. Но внедрение проходило на примитивном уровне, без достаточных научных основ. И тут электросварке опять повезло: ею заинтересовался такой ученый, как академик Евгений Оскарович Патон. Было это в 1929 году. Его имя — теоретика и практика мостостроения — тогда уже было широко известно. Мост через Куру, знаменитый мост имени Евгении Бош через Днепр, построенный по проекту ученого вместо Цепного моста, взорванного белополяками, разборный мост системы Е. О. Патона... К тому времени Евгений Оскарович воспитал десятки учеников, которые проектировали мосты на разных широтах необъятной страны.

Но вот на небольшой станции, куда Евгений Оскарович приехал для испытаний капитально отремонтированного моста, он впервые увидел электросварку в действии и... заболел ею.

Трудно на склоне лет начинать новое дело. Такой поступок под силу лишь очень волевому и смелому человеку.

В 1929 году, когда Е. О. Патон организовал при Академии наук Украины лабораторию сварки, в ней работало всего шесть человек. В тот период в среде ученых часто звучала шутка: «Что такое электросварка? Это наука о том, как без заклепок сделать бочку».

Через пять лет на этой базе был создан Институт электросварки. В нем было немногим более двадцати сотрудников.

Один из старейших сотрудников Института электросварки, доктор технических наук, профессор, советский представитель в Международном комитете сварки Исидор Ильич Фрумин.

— В тридцать шестом году я кончил Индустриальный институт в Киеве и был оставлен в аспирантуре по специальности «физическая химия». Но через год кто-то вдруг «обнаружил», что у меня нет достаточного производственного стажа, а посему я не имею права быть аспирантом. Меня отчислили. Время тогда уже было суровое, предвоенное. И хотя причина отчисления из аспирантуры казалась пустяковой, я не мог устроиться на работу. Многих пугала формулировка: «Отчислен».

За что? Почему? Кто-то посоветовал обратиться к Патону. Это было время, когда уже существовал Институт электросварки, и к нему относились серьезно, а с трудами патоновцев познакомились на многих предприятиях страны.

Я помню в деталях не только первый разговор с Евгением Оскаровичем, но и дату. 3 июня 1937 года. Высокий старик с седыми запорожскими усами исподлобья посмотрел на меня. Документы академик отложил в сторону и произнес свое традиционное: «Ну-с, батенька!»

Он задавал вопросы по химии металлов, расспрашивал о преподавателях Индустриального института, рассказывал, чем мне придется заняться в первую очередь. Когда же я попытался заметить, что отчислен из аспирантуры, то академик сердито проговорил:

— Вы инженер-химик?

— Да, но...

— Завтра выходите на работу.

Так я стал патоновцем и не жалею, потому что в этом институте каждая работа для меня интересна. А что еще надо ученому?

Сегодня произносят много слов о том, что наука из сферы чистого познания перешла в сферу производительных сил. Что ж, все правильно. Но в патоновском институте наука всегда была реальной производительной силой, всегда имела четкий, ощутимый выход в практику. Это, если хотите, было кредо Патона-старшего, и оно свойственно его сыну да и всем нам.

В предвоенные годы главным направлением института стала автоматическая сварка.

Хор Пятницкого еще задорно пел: «Эх тачанка, ростовчанка, наша гордость и краса...» А Евгений Оскарович говорил нам: «В крупном тактическом значении танков для будущей войны теперь никто не сомневается...»

Батя — так называли Е. О. Патона за глаза все сотрудники, — как никто другой, понимал, чувствовал время, его задачи для науки.

Для всех нас это стало окончательно ясно, когда в тылу, на Урале, страна напряглась для разгромного удара.

Сшивать металл быстро и качественно, будь это листы танковой брони или рамы для сеялок, — вот главная задача, которую ставил перед нами тогда Е. О. Патон. Но было бы неверно воспринимать ее только как задачу чисто техническую. Если в покорении ядра ученые шли от познания свойств атома к задаче конкретной — обузданию атомной энергии, то в сварке все было наоборот. Решая задачи конкретные, зачастую чисто технические, Е. О. Патон и его сотрудники все больше углублялись в вопросы теории, познавая неведомое, постигая определенные закономерности поведения металла в различных условиях.

В конце тридцатых годов институт уже стал самым авторитетным в стране научным учреждением, где занимались всеми вопросами, имевшими отношение к сварке. Сюда обращались за консультациями и с просьбами по самым неожиданным проблемам. Например, моя первая научная работа в институте...

В тот год, когда я поступил к Е. О. Патону, из Москвы пришло письмо. Строители и архитекторы, которым предстояло возводить Дворец Советов, просили разработать такой способ сварки каркаса здания, чтобы можно было обеспечить долговечность стыков минимум на сто лет. А что может повредить металлу? Коррозия. К тому времени уже было разработано несколько способов сварки и клепки, оставалось лишь выяснить, какой из них меньше всего подвержен коррозии.

Вначале Евгений Оскарович поручил эту работу другому сотруднику. Хороший был хлопец, большой общественник, вся грудь в значках: и ворошиловский стрелок, и парашютист, и член МОПРа. Работник был очень решительный. Не долго думая, он взял образец сварной и клепаный, поместил их в банки с водой. Рассудил так: через три месяца образцы выну, удалю ржавчину, какой образец потерял меньше металла, тот и годится... Известная логика в этом была. Но Патон не был бы Патоном, если бы пропустил такой «арапский номер». Через две недели он вызвал этого сотрудника к себе и потребовал отчета в работе. Дальше был большой гром с традиционным обращением: «Вы, батенька, нам не подходите. Лучше уйдите сами...»

Патон поручил это исследование мне и дал на разработку методики две недели. Надо было подумать, как смоделировать процесс коррозии. Точно в срок я принес Бате план исследований. Он посмотрел и сказал, чтобы я собирался в командировку в Москву, к академику Кистяковскому. Пусть тот решит, годится моя методика или нет. Кистяковский признал методику «разумной». Но...

Вот здесь-то и начинается история, которая, на мой взгляд, дает ясное представление о взаимоотношениях Евгения Оскаровича с сотрудниками, о том, что впоследствии получило название «патоновская школа».

Для испытаний нужна была перекись водорода, что-нибудь килограммов триста. Дал заявку снабженцам, жду. Дня через два приходит секретарь: «Зайдите к Евгению Оскаровичу». Прихожу, академик сидит мрачный, насупившийся. Посмотрел на меня исподлобья и говорит:

— Вы, батенька, знаете, сколько вашей перекиси отпускается во все аптеки Украины?

— Откуда же мне знать, Евгений Оскарович? Волосы я не крашу.

— Так вот, на все медицинские учреждения республики перекиси водорода отпускается в год ровно триста килограммов. Вы придумали эту методику, вам, батенька, и добывать ваш препарат. Письма рекомендательные напишу, но бой вам предстоит большой, чтобы выбить эту самую перекись. За пять дней должны обернуться...

Я рассказываю все это, чтобы было понятно, каким был стиль работы в институте с самого начала. Собственно, каждый бывалый патоновец может поведать нечто подобное. Когда в пятидесятые годы строился знаменитый мост через Днепр, то технологию для сварки опор разработала Софья Аркадьевна Островская. Батя утвердил технологию и сказал: «Вот и прекрасно, батенька! Ты разработала, ты и внедряй. Пока мост не закончат, тебе в институте делать нечего...» Тогда, в Москве, я с руганью, с нервотрепкой, поднимаясь по инстанциям, дошел до замнаркома и достал перекись водорода. Провел исследования, получил интересные результаты. Евгений Оскарович просмотрел отчет и сказал: «Готовьте диссертацию». Закончил я ее в июне 1941 года.

Когда началась война, Евгений Оскарович был в командировке на Урале. К тому времени автоматическая сварка «голым электродом под слоем флюса» уже не только получила прописку на предприятиях страны, но была узаконена в правах постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б).

Встал вопрос об эвакуации института. И здесь тоже проявился характер Патона, его взгляд на роль исследователя в жизни страны. Для эвакуации Евгению Оскаровичу предложили один из южных городов. «Там тепло, фрукты почти круглый год, с помещением тоже не будет затруднений». Патон ответил собеседнику в своей неизменной манере: «Можно подумать, батенька, вы мне путевку на курорт предлагаете. Какое солнце, какие фрукты, когда война? Наше место там, где развернется выпуск боеприпасов и вооружения. Для нашей работы необходим один из центров тяжелого машиностроения. Думаю, на заводах Нижнего Тагила нам дело найдется».

Батя «пробил» в Москве вагоны для эвакуации, и в середине июля институт тронулся из Киева на Урал. В эти дни артиллерийская канонада уже слышалась в городе явственно. Я уходил на фронт. Забежал в институт попрощаться. Там паковали приборы, документацию. В институте всегда был образцовый порядок, жесточайшая документация: ни одна бумажка не затеряется. Батя не раз повторял техническим работникам: «Это не просто отчеты и бессловесные листки, это — свидетельство кипения человеческой мысли». Я вытащил из стола папку с диссертацией и положил ее в ящик с микроскопом. Успел лишь кому-то сказать, что это за рукопись. Фронт есть фронт. Там, конечно, я меньше всего думал, уцелеет ли в хаосе войны моя диссертация... Но сто двадцать страниц машинописного текста, начав скитания в ящике из-под микроскопа, благополучно доехали до Нижнего Тагила, спокойно пролежали там всю эвакуацию. Потом в том же ящике приехали в Киев. Когда я демобилизовался и пришел в институт, то нашел папку в целости и сохранности. Лишь рукой Бати на ней была сделана надпись: «Фруминские бумаги».

На площадке у ворот второго корпуса какой-то нахал из молодых уже занял место своим горбатым «Запорожцем». И Лие Мироновне пришлось ювелирно парковать своего «жигуленка»: бампер в бампер. Теперь в конце дня «молодой нахал» побегает по институтским коридорам, чтобы разыскать ее и выехать. Ничего, нахалов надо учить. Ведь все в институте знают, что на этом месте она ставит машину лет пятнадцать...

Утро было сухим и теплым, обещая еще один полнокровный день благодатного бабьего лета. И хотя ее ждали дела и один вопрос с нефтяниками Тюмени надо было решить немедленно, Лия Мироновна долго запирала машину и затем не торопясь пошла к главному корпусу. Деревья еще стояли в листве, но было грустно. Наверное, из-за сна, который видела Лия Мироновна в сентябрьскую ночь сорок первого года там, на Урале, и который живет в памяти уже тридцать четыре года...

Ветеран ИЭС, старший научный сотрудник, кандидат технических наук Лия Мироновна Гутман.

— В сорок первом я уехала из Киева с головной группой патоновцев в «научном» вагоне. Еще в 1939 году был построен сварной товарный вагон — пульман облегченного типа. На нем предполагалось провести вибрационные и ударные испытания. Права хождения по железным дорогам он, естественно, не имел. Но в дни жестоких боев за Киев, непрерывных яростных бомбежек никто о соблюдении правил не думал. Поэтому мы спешно погрузили в «научный» вагон ценное оборудование и отправились в путь. С мамой я так и не попрощалась, не успела. Думала, что встретимся в Тагиле, а она заболела и не смогла эвакуироваться.

На Урале мы прежде всего стали грузчиками и снабженцами. Выбивали помещение для лабораторий, жилье для сотрудников, которые с большим эшелоном тянулись по дорогам России в числе других, кого война согнала с родных мест. Мы перетаскивали на себе из «научного» вагона оборудование в пристройку одного из цехов, которую выделили институту на Уралвагонзаводе. И слушали, слушали, слушали сводки Совинформбюро, в которых были такие слова: «Упорные оборонительные бои в районе Киева...»

Мы все тогда рвались на фронт. И я знаю, что Дятлов, Аснис и Раевский тайком от всех обсуждали вопрос, как все же попасть в армию. Мы с Соней Островской тоже ходили в военкомат. К тому времени в Тагил уже приехал Батя. То ли он понял, что творится с его сотрудниками, то ли до него уже дошли какие-то слухи, только однажды он сказал Аснису, который был у нас парторгом: «Вы этих молодых дур (имелись в виду мы с Соней) на фронт не пускайте. А то с маху одного немца убьют и сами погибнут. Здесь больше пользы принесут. Нам столько предстоит сделать».

Мы еще ночевали все в одной комнате — по-походному. И вот в ночь с 22 на 23 сентября мне приснился сон. Кирпичная стена, узкая лестница, ведущая куда-то вниз, и мама со своей знаменитой распущенной косой, словно уплывающая в черноту... Это было так страшно, что хотелось кричать. Я проснулась. Была глубокая ночь. Все устали за день смертельно и крепко спали. Но почему-то бодрствовал Владимир Иванович Дятлов. Я шепотом рассказала ему про сон. Он так же шепотом успокаивал меня, говорил, что еще ничего не известно. Так мы и прошептались до рассвета...

На следующий день услышали очередную сводку: «...Наши войска оставили город Киев». Фашисты и наш город. Это было дико, страшно! Каждый из нас в те дни больше молчал. Не было сил разговаривать.

Через три года я вернулась в Киев и узнала, что ночь с 22 на 23 сентября была кануном Бабьего Яра. Еще никто из оставшихся в городе не предполагал, что такое может случиться. Но мама, видно, чувствовала. «Ах мои косы, наверное, в последний раз я вас заплетаю». Она просила соседок передать нам с братом, что прощает нам все наши проступки, которые были у нас в детстве и молодости. Завещала нам жить, как прежде... Но все это я узнала через три года. А их надо было прожить...

Быт наш в Нижнем Тагиле был суров и скуден, как у всех в те годы. Тесные комнаты, железные койки, на них мы падали, приходя с работы, и засыпали мертвым сном, жидкие супы и каши в заводской столовой. Очереди в магазине, когда по карточкам на талоны «жир» и «масло» выдавали свиной смалец.

Такая жизнь была не только у нас, младших научных сотрудников, но и у самого Бати, даром, что академик. Небольшая комната в коммунальной квартире на пятерых взрослых людей. Подсобный огород с участком в две сотки, там Евгений Оскарович сам сажал, окучивал и копал картошку. Преимуществом у академика был лишь персональный «экипаж», на котором он, семидесятилетний старик, в любое время суток, в любую непогоду добирался на завод, случалось, и ночью.

Нельзя сказать, что в нашем институте до войны или после можно было работать с прохладцей. Такого не было никогда. Ни при Бате, ни при Борисе Евгеньевиче. Но в тот период мы работали с каким-то удивительным... не подъемом, нет, остервенением, что ли... И в этом, конечно же, был «повинен» в первую очередь Батя. С первых дней войны Евгений Оскарович знал, понимал, видел наше место в рабочем строю. На заводе в огромных масштабах разворачивалось танковое производство. До сражений под деревней Прохоровкой на Курской дуге, до стремительных рейдов танкистов Рыбалко еще были месяцы тревожного ожидания, заполненные суровыми сводками Совинформбюро. Страна исподволь собирала, копила силы, и мы должны были помочь ей в этом.

В институте создавались автоматы для сварки танковой брони, подбирали для этого подходящий флюс, разрабатывали технологию. И научные сотрудники, надев старые комбинезоны и ватники, учились сваривать на этих автоматах танковую броню и учили других, в основном подростков, пришедших в ту пору на завод.

Мы сваривали бронированные листы танковых бортов, лобовую броню, крышки люков на башнях. Особенно мучились с электрохозяйством автоматов, и я не раз ревела, когда моя установка вдруг начинала капризничать. Но тут на помощь приходил Борис Патон, который в канун войны окончил Киевский индустриальный институт по специальности инженера-электрика. С января сорок второго Борис начал работать в нашем институте младшим научным сотрудником. И поскольку он был среди нас единственным «богом электричества», Батя возложил на него все заботы по электрохозяйству.

Ощущали ли мы как-то это родство? Нет. Скорее, наоборот, Батя, жестко требовательный ко всем, от Бориса и его старшего брата Владимира требовал вдвойне.

Запомнился такой случай. На одну из утренних летучек Борис пришел прямо из цеха, после ночной смены. Мы знали, что он болен, кажется, ангина. С наслаждением снял потрепанный ватник и стал у жарко натопленной печки. В это время из цеха позвонили, что забарахлил один из автоматов. Батя прервал летучку и обратился к сыну: «Пойдите и разберитесь. Потом доложите причины срыва».

Прошло минуты три. Борис, наверное, промерз крепко. Не было сил оторваться от печки. Батя вновь прервал докладчика: «Идите в цех! Пока не выясните, в чем причина аварии, домой не уходите». Борис молча начал натягивать телогрейку...

Уже в то время проявился у Бориса его характер: работоспособность, увлеченность делом, реальный взгляд на вещи и удивительный, меткий юмор.

Помню, как на заводском полигоне происходили испытания танкового корпуса. Орудие прямой наводкой, почти в упор выпустило серию бронебойных и фугасных снарядов по борту, сваренному вручную опытнейшими мастерами завода. После первых же выстрелов эти швы, как мы говорим, «поползли». Затем корпус танка повернули другим бортом, на котором швы уже были сделаны нашим автоматом. Произвели семь выстрелов с той же дистанции. Сдала броня, но наши швы выстояли...

Даже в те годы Батя не изменял своим принципам и требовал от нас четких отчетов о проделанной работе. За годы войны патоновцы сварили автоматами только в Нижнем Тагиле шесть тысяч километров швов. Если бы вытянуть эти швы в одну нить, то она легла бы от Урала, через Киев и Берлин и дальше на Запад. Об экономическом эффекте я и не говорю. Только на одном заводе работа наших автоматов за год дала экономию в пять миллионов рублей...

Весной 1944 года институт вернулся в Киев. Развалины Крещатика, взорванные мосты, обнаженные взрывами стены и простреленные пулями стволы знаменитых киевских каштанов, которые цвели назло всем врагам. Мы возвращались на пепелище. И боль утрат накрепко смешивалась с радостью возвращения...

Помню первый день в Киеве. Мы с Соней Островской шли по разбитому Крещатику, с трудом узнавая места, где стоял дом Гинзбурга (известная архитектурная достопримечательность города), была библиотека, модный магазин, роскошная парикмахерская. На углу Прорезной среди развалин встретили старушку, которая, видно, возвращалась домой. В галошах на босу ногу, перевязанных бечевкой, с тощей котомкой за плечами, она несла в руках торбу, из которой высовывалась потертая растерянная морда облезлой кошки. В этом безмолвном хаосе горелого камня и железа бабка растерялась и не могла отыскать дорогу к дому. Она спросила нас, как пройти на Прорезную. Мы показали. И она, благодарно перекрестив нас, медленно побрела среди развалин. Наверное, именно в те минуты мы с Соней по-настоящему ощутили, что наконец-то вернулись домой, в Киев...

Дом на улице Коцюбинского, в котором жили Патоны до войны, уцелел, и Евгений Оскарович вновь обосновался в нем с семьей. В том же доме, на чердаке, который претенциозно называли мансардой, поселились мы с Соней Островской и Володя Патон с женой. Жили дружно и весело. Так что очень скоро «вилла де ля чердакус» (так ее называла Софья Островская) стала неким клубом электросварщиков. В те первые месяцы после возвращения в Киев мы стали стекольщиками, малярами, паркетчиками. По решению Бати сами отделывали здание института. Теперь это первый корпус.

Разрушенное хозяйство страны диктовало первоочередные задачи. Мы были нужны машиностроителям Краматорска, прокатчикам «Азовстали», железнодорожникам, чье хозяйство особенно пострадало за войну, и даже трамвайщикам.

Работы было много. Я, например, занялась наплавкой бандажей сначала трамвайных, а затем железнодорожных колес. На листах оберточной бумаги написала план работы, которая должна была лечь в основу диссертации. Батя прочел этот план и написал: «Утверждаю, если работа будет внедрена на трех, минимум двух предприятиях страны»... Защита моя состоялась, когда работа была внедрена на трехстах заводах.

Все дальше от нас военные годы. Между тем временем и сегодняшними днями пролегла широкая полоса мирной жизни, в которой мы защищали диссертации, делали открытия, ездили на научные конгрессы и конференции, получали премии и квартиры. Эта повседневная жизнь тоже заполнена множеством неотложных дел, забот, тоже вся соткана из напряжения. Но иногда память вырывает нас из нее и отправляет в прошлое. И тогда встают перед нами бесконечная лента танкового конвейера, наши неуклюжие сварочные автоматы, два лица одного и того же молодого лейтенанта-танкиста, который в первый раз приехал на завод смуглым, черноволосым, а вторично — седым (горел в танке), и Батя, с неизменными седыми усами, который зубилом проверяет, хорошо ли проварен бортовой шов корпуса тридцатьчетверки...

«...Β семье, в домашней, личной жизни, в своих отношениях с приятелями человек может быть мягким, уступчивым, терпимым к чужим слабостям. Там, где он отвечает за успех дела, доверенного ему народом, названные свойства характера часто могут оказаться вредными. К руководителю это относится вдвойне... — писал в книге воспоминаний Евгений Оскарович Патон.

...Я считаю, что никакие приказы и требования руководителя не имеют настоящей моральной силы, если он не применяет их к самому себе. Никто никогда не должен иметь основания не то что сказать, но даже подумать: «С меня спрашиваешь, а сам-то каков!»

...Требовательность, о которой я говорю, ни в коем случае не должна порождать в руководителе черствости, сухости или шаблонного подхода к человеку. Ведь сколько людей, столько и характеров. Чем глубже узнаешь их особенности, наклонности, тем легче работать с ними. Да и у одного и того же человека может быть сегодня такое психологическое состояние, что к нему необходим другой подход, чем вчера. Если постоянно не учитывать этого, требовательность и строгость могут дать только отрицательные результаты.

...Каждое научное учреждение неизбежно «творит людей!». Грош цена тому научно-исследовательскому институту, который держится и живет одним лишь именем своего директора, одной лишь его научной репутацией.

...Развивать, укреплять у молодежи веру в себя, в свои силы, свои возможности... Методично вырабатывать, воспитывать в своем характере настойчивость и упорство, не бояться длительной черновой работы, риска, первых неудач. Поражение означает, в большинстве случаев, только недостаток желания.

Иногда нужно заставить человека пойти против себя, против своей инертности или минутной слабости, заставить его изменить свои старые представления о границах возможного и невозможного. Ему кажется, что он уже все перепробовал, все испытал и крайне важно поддержать его в такой критический момент, открыть перед ним новые перспективы».

В сороковые годы электросварка получила, наконец, широкие права гражданства в мировой технике, с ее помощью строители начали сшивать фермы мостов, крупные нефтерезервуары и даже океанские суда. Но не обошлось без беды. Первыми рухнули сварные мосты в Бельгии. И фотографии катастрофы обошли газеты многих стран мира. Ведущие мостостроители и металлурги высказались тогда однозначно: да, сварка намного ускоряет строительство, но дело это пока — увы! — не надежное. Затем в США дали течь огромные, тоже сварные нефтерезервуары. Потом не выдержали жестокой трепки на море несколько сварных судов, тоже построенных на верфях США. И в электросварке, о которой газеты незадолго до этого писали, как об еще одном достижении техники XX века, разочаровались. Ее заклеймили газетчики (это бы еще полбеды), но от нее отказались многие судостроители и мостовики... А мнение специалистов — это, пожалуй, одна из самых консервативных субстанций. Его меняют редко, и предшествует тому немалый отрезок времени. Порой целая техническая эпоха.

Но в то время, когда в научных журналах и с трибун международных симпозиумов многие клеймили электросварку, из нашей страны, а точнее из Киева, прозвучало спокойное и весьма доказательное мнение: «Нельзя винить в авариях только одну электросварку, а точнее, сварной шов. Прочность конструкций в значительной мере определяется качеством, структурой и чистотой основного металла».

В распоряжении сварщиков уже тогда было немало эффективных средств, чтобы воздействовать на металл шва. Сегодня с помощью современных способов сварки можно получить шов практически любого заданного состава и свойства. Но...

Вот тут-то и кончается проблема узкотехническая, представляющая интерес лишь для ограниченного круга специалистов.

Да, шов можно сделать падежным, способным выдержать колоссальные нагрузки. Но устоит ли перед ними основной материал — рядом со швом? Не даст ли он едва заметных трещин, не поползут ли по его поверхности предательские паутинки, способные со временем наделать немало катастроф и аварий? Ведь металл испытывает вблизи рождаемого шва отрицательные термические и силовые воздействия. Значит, в конечном счете все зависит от природы основного металла — его металлургической «биографии».

Мысль, высказанная в середине сороковых годов академиком Евгением Оскаровичем Патоном, казалась если и не лишенной здравого смысла, то весьма туманной. И у многих специалистов как у нас в стране, так и за рубежом в ходу был не совсем благозвучный, но достаточно убедительный термин — «охрупчивание». Так называли порчу основного металла в результате сварки. Считалось, что этого явления избежать невозможно.

Е. О. Патон, под руководством которого был разработан метод автоматической сварки танковых корпусов, отлично помнил, как во время артобстрела на полигоне от прямого попадания сдала броня, но выстояли сварные швы. Ученый четко, как всегда, сформулировал задачу: для сварных конструкций ответственного назначения нужны стали, обладающие таким составом и свойствами, при которых проклятое «охрупчивание» оказалось бы минимальным.

Сколько едких нападок, ожесточенных критических замечаний обрушилось тогда на известного ученого и его ближайших сотрудников! Говорили, что Е. О. Патон заботится о чести мундира и поэтому защищает некачественную сварку. Противниками были и металлурги, и многие специалисты-сварщики, которые считали: на сварку можно давать металл любого качества, работоспособность сварной конструкции все равно зависит только от технологии.

Но стремительное развитие науки и техники предъявило и здесь свой, особый счет. А проблема требовала стремительного и надежного решения. Академик Е. О. Патон на всех совещаниях, симпозиумах и конгрессах твердо заявлял: «Надежность сварных конструкций, как показали исследования Института электросварки, может быть достигнута путем повышения чистоты и однородности основного металла».

В Институте электросварки всегда стремились воплощать в практику теоретические заключения. Это один из краеугольных камней деятельности ИЭС, принцип, апробированный не одним поколением исследователей. Но как быть, если нет чистого, высококачественного и однородного металла, который разрешил бы проблемы надежности? Не существует пока в природе...

В 1953 году Евгения Оскаровича не стало. Надо было срочно найти человека, который смог бы возглавить этот своеобразный исследовательский центр. Назывались различные кандидатуры, в основном, со стороны.

Борис Евгеньевич Патон к тому времени не только руководил одной из ведущих лабораторий, но был еще и заместителем директора ИЭС по научной части. Он вырос в институте, знал людей, выделялся организаторскими способностями и, главное, хорошо видел перспективу — наиболее актуальные направления будущих исследований. Без ведома Бориса Евгеньевича собрались партком и ученый совет и решили просить правительство республики назначить молодого Патона директором. Составили целую делегацию. Надели все свои ордена, лауреатские медали. Внушительно выглядели. Пошли на прием к писателю Корнейчуку, который был тогда заместителем председателя Совета Министров республики и ведал вопросами науки и культуры. Слава института была достаточно громкой. Цельносварной мост через такую реку, как Днепр, убедительно говорил за институт. Надо сохранить коллектив и патоновские традиции — в этом никто не сомневался.

Вот так Борис Патон в тридцать пять лет стал директором института. Потом он был избран академиком, возглавил не только институт, но и Академию наук УССР, стал лауреатом Ленинской премии, был избран в Верховный Совет страны и республики. Одним словом, из стен института ученый вышел на большую орбиту государственной деятельности и масштабного руководства наукой...

Сколько продолжается атака на фронте? Час, ну два от силы. Больше не выдержат люди. А здесь вся жизнь человека — атака. Все время — на переднем крае научно- технической революции, в самом ее эпицентре. Без малого уже четверть века.

ИЭС — особый институт. Теория имеет каждодневный выход в практику. Любая мысль проверяется металлом: подкрепляется или начисто отвергается. Причем немалая толика проблем требует решений быстрых, стремительных. Руководитель не только авторитет на постаменте, но прежде всего генератор идей. Кроме того, он должен твердо стоять на земле. Знать производство. Ведь материализация любой идеи зависит от ее реальности.

Наверное, будь на месте Бориса Евгеньевича и его ближайших сподвижников другие люди, проблема получения высококачественного и однородного металла долго оставалась бы незавершенной. «В самом деле, — могли сказать в институте, — мы занимаемся теорией и закономерностями сварки, у нас полно забот, заказов. Когда металлурги дадут хороший металл, мы вам его надежно сварим. А на нет и суда нет».

Но на одном из совещаний Б. Е. Патон, перефразируя известное изречение, сказал: «Мы не можем ждать милости от металлургии...»

Так Институт электросварки нарушил границу и, опираясь на достижения смежных отраслей, вторгся в металлургию. Это оказалось поиском и «открытием новых земель». На стыке сварки и металлургии родилась новая область науки и техники — специальная электрометаллургия. Были найдены принципиально новые методы получения особо чистых металлов и сплавов с заданными свойствами. Новые материалы и новые способы сварки нужны были во многих сферах науки и техники. Ныне их применяют на нефтяных и газовых промыслах, трассах трубопроводов, при сооружении атомных реакторов, строительстве мостов на БАМе, в космосе...

КамАЗ, например, еще не вступил полностью в строй, а в ИЭС уже разработали автомат для наплавки наиболее ответственных узлов будущего автомобиля...

Институт вторгался в новые и новые области знаний. Соответственно изменялась и его организационная структура, целый «квартал науки» возник вокруг старых корпусов ИЭС; многократно усложнились исследования.

ИЭС. ГЛАВНЫЙ КОРПУС. КАБИНЕТ ДИРЕКТОРА

Порыв теплого ветра ударил в шторы на окнах. И они, как древние парусники, выгнули свои белоснежные груди. Трое в кабинете словно плыли по морю неожиданного конфликта. Только что Шеф кончил пересказ всей истории. И разговор, как камень, скатившийся с горы и упавший на ровную площадку, затих, исчерпав в этом полете всю энергию. Информация была выдана. И теперь двое — Шеф и ученый секретарь — ждали реакции директора.

— Сколько лет миновало, сколько перемен в науке произошло, а он все без обратной связи существует, ему не дело важно, ему инструкцию подавай, на худой конец, указание... Думаете, он не знает, что значит эта диссертация? Наивно... Все-то твой коллега, Всеволод Николаевич, и знает и понимает. Да к тому же прекрасно отдает отчет, что выплыла к нему эта, пусть талантливая, нужная диссертация из чужого ведомства. Никто на него ножкой не топнет, давить не начнет, прессинг по всему полю не устроит. В худшем случае будут просить.

— Но и мы не частная лавочка. Письмо ведь на бланке института. Я сам его подписал, — заметил Бернадский.

— Ну и что? Ты-то не будешь чинить препятствий, если возникнет подобная ситуация? Иначе грош цена всей твоей деятельности.

— Меня в этой истории твой диссертант интересует. И оскорбился правильно, и то, как дело свое оценивает. Молодежь в науке за последние двадцать лет качественный скачок сделала. Потенциал знаний у этого поколения огромный. Тут почти библейская ситуация: время бросать камни и время собирать их...

— Но как быть с обратной связью? — заметил ученый секретарь.

Без лишних слов они обсудили ситуацию и меры, которые следует принять в связи с этим...

Были еще проблемы, которые следовало «проговорить», раз уж они собрались втроем, но стрелки стенных часов уже показывали сорок минут второго. Первая половина напряженного рабочего дня Б. Е. Патона, строго поделенного между институтом (до 14.00) и президиумом Академии наук Украины, заканчивалась. Ученый секретарь и Шеф, заметив, что директор посмотрел на часы, поднялись.

— Погода такая, что впору на пляж, — заметил Патон. — А в три часа — президиум: сегодня слушаем отчет отделения...

КИЕВ. ВЛАДИМИРСКАЯ УЛИЦА. ПРЕЗИДИУМ АН УССР. ЗАЛ ЗАСЕДАНИЙ

Уже минут двадцать докладчик строил из стандартных бетонных блоков воздушные замки. Мысль его, казалось, медленно, с натугой карабкалась вверх по спирали, а на самом деле с упорством тягловой лошади неторопливо тащилась по кругу. И эти упрямые возвраты и повторы президент тотчас же машинально фиксировал в блокноте.

А ведь лет десять назад с этой же трибуны докладчик высказывал если и не новые идеи, то вполне дельные мысли. Что случилось за эти годы? Изменились возможности ученого? Нет. Все осталось прежним. Тот же пост, те же степени, тот же круг обязанностей. И... полное отсутствие идей.

Хорошо поставленный голос, круглые фразы... Есть усталый человек, но исчез ученый. А существовал ли он — имя рек плюс все звания и степени — как подлинный исследователь? Ведь и десять лет назад докладчик высказывал дельные мысли, отталкиваясь от чужих идей.

Почему он так упорно ссылается сейчас на опыт прошлых лет?

Старается этим прикрыть свою несостоятельность? Или просто не желает знать, что произошло за эти годы в науке, в организации исследований?

А может быть, просто старость? Но разве мало ученых, не отмеченных званиями, подобно докладчику, уходят из жизни, а их идеи осуществляют другие?.. Где истоки пассивности? Откуда вдруг приползает равнодушие?..

Неожиданно почему-то вспомнился рассказ Шефа о походе диссертанта в другое ведомство. Тоже равнодушие, да еще какое! В этом зале докладчик хотя бы пытается его как-то прикрыть, задрапировать. Жестокая необходимость. За столом президиума сидят специалисты, равные по степеням и должностям. От них не отмахнешься. Вот и приходится докладчику ловчить. Развесил графики по стенам, заставил демонстрационный стол новыми приборами: «Смотрите, любуйтесь, проверяйте. Мы тоже что-то делаем». Но ведь все это — чужая работа, воплощение чужих идей. Или он всерьез думает, что руководителю достаточно стоять во главе дела? Не то время, и не те законы оно диктует. Любопытно, как повел бы себя докладчик, окажись он на месте того ученого секретаря, к которому пришел Дейнеко? Отказал бы так же беспардонно или нет? Наверное, отказал бы, именно из-за равнодушия... Отмахнулся бы, и все. Страшная вещь — равнодушие...

Докладчик был точен. Просил сорок минут и уложился. Видно, предварительно хронометрировал свое выступление. Даже полминуты осталось в запасе. Президент корректно поблагодарил за сообщение и предложил задавать вопросы. Зал молчал.

А что спрашивать, когда сорок минут тебе с трибуны рассказывали, что Волга впадает в Каспийское море?

— Значит, вопросов нет? Такой исчерпывающий доклад, что всем все ясно... — Патон уже стоял за председательским местом, засунув руки в карманы пиджака, точно они озябли. — Тогда у меня вопрос: какие вы можете назвать новые идеи, которые были выдвинуты в институтах отделения?

Докладчик, повернувшись к президенту, промакнул белоснежным платком вспотевший лоб. Готовясь к отчету, он ждал подобных вопросов, и все же...

— Вы спрашиваете о новых направлениях?

— Нет, об идеях.

— Сначала необходимо определить, что понимать под термином «идея».

При этих словах губы президента на мгновение сжались. Потом саркастическая улыбка появилась на лице.

— Вы начали доклад с почти классической цитаты об идеях, по-моему, правильно определив суть этого понятия. Зачем же нам еще раз возвращаться к сказанному? Экономнее ответить, какие есть новые идеи.

Вот оно, откровенное желание уйти от прямого, четкого вопроса, потому что ответить нечего. Ну что ж, посмотрим, как он вывернется.

Докладчик вновь упорно побежал по кругу. Он уверенно заговорил о том, что да, идеи, в общем-то, есть. Вот, например, в одном из институтов отделения коэффициент полезного действия — они подсчитывали — тридцать пять процентов. Уже есть и практический результат. Голос докладчика вновь зазвучал уверенно, и круглые фразы опять покатились в зал, усыпляя собравшихся. Патон продолжал стоять, согласно кивая. Докладчик кончил и, как школьник у доски, перевел дух: кажется, пронесло. Президент понимающе усмехнулся, и в третий раз последовал слегка переиначенный все тот же вопрос:

— Тридцать пять процентов КПД — это констатация факта, а не идея. Хотя бы в этом институте есть новые идеи?.. Что? Не можете точно ответить?.. Значит, нет. По первому вопросу все ясно.

Докладчик потерянно молчал. Кое-кто в зале усмехнулся, кое-кто сидел, опустив глаза. Борис Евгеньевич мгновение помолчал, наклонив голову, и вновь с интересом посмотрел на докладчика.

— Вот вы говорили об организации науки. Какие комплексные проблемы решает ваше отделение совместно с другими?

Вопрос открывал если и не путь к организованному отступлению, то хотя бы лазейку, чтобы уйти с трибуны с достоинством. Поняли это и сидящие в зале, и сам докладчик. Он торопливо заговорил, что уже упоминал в своем сообщении о важности подобных исследований, но регламент не позволил на них остановиться...

— Вот и остановитесь. Это ведь может быть основным для вашего отделения.

И пока докладчик подробно рассказывал о совместной работе над одной из комплексных проблем, президент опустился на стул и оглядел зал: слушает ли кто-нибудь? Большинство — нет. То, о чем он говорит, утратило новизну, хотя пока еще и несет в себе заряд актуальности. Это — рабочие будни. А что завтра? На чем должны быть сконцентрированы усилия ученых в будущем? Что станет для них основным на новом отрезке их жизни? Бесполезно ждать ответа на эти вопросы. Человек живет на вчерашний капитал... Но обидно. Обидно за настоящих ученых, на пути которых стоит этот докладчик. Он — «во главе», но для науки его нет.

А подлинные ученые...

Шла очередная сессия отделения физико-технических проблем материаловедения Академии наук УССР. Сообщения академика Арсения Мартыновича Макары все ждали с особым интересом. О его новой работе среди ученых говорилось уже немало.

Перед началом заседания Патон встретил Макару в коридоре. Обычно добродушно-невозмутимый, тот почему- то очень волновался. Борис Евгеньевич с горечью увидел, что старый товарищ изменился. Только голос остался прежним: рокочущий бас, который вернул Патона в зиму 1943 года, в Нижний Тагил. Там они начинали свою первую совместную работу. Это было первое серьезное исследование Бориса Евгеньевича.

В общих чертах ученые тогда знали, что происходит при соприкосновении электрода с металлом при сварке под флюсом. Но только в общих чертах. Глубокого осмысления процесса еще не было. Решить проблему взялись они с Арсением Макарой. От основных обязанностей — налаживать сварочные автоматы на танковом конвейере — их никто не освобождал. Поэтому вели исследования большей частью по ночам...

Выпросив в лаборатории железной дороги — на одну ночь — осциллограф, привезли его в институт на детских саночках. Затем Макара как-то узнал, что в Свердловске есть прибор и стоит пока без дела. С эшелоном танков, идущих на фронт, добрались туда. Молодые офицеры-танкисты подарили им несколько банок свиной тушенки. Эти банки («второй фронт»!) и сыграли решающую роль в деле с осциллографом, в переговорах с завхозом чужого института...

Сколько сил потратили, чтобы привезти прибор в Нижний Тагил! Надо ведь было сесть в поезд еще до того, как состав подадут к перрону и его начнут штурмовать толпы людей. Больше тридцати лет прошло, а он так и видит Макару в вагоне, рвущего в крике могучий голос: «Нельзя! Научный груз! Осади назад!»

...Докладывая на президиуме, Макара взял указку, чтобы прокомментировать графики. Зал заинтересованно молчал. И тут Патон, а потом и сотрудники Макары увидели, что указка уперлась не в ту диаграмму. На какую- то секунду Арсений Мартынович напрягся и вдруг, прошептав: «Простите, мне что-то нехорошо...», — начал медленно оседать на пол. Его подхватили.

Реанимационная машина примчалась на Владимирскую улицу через несколько минут. Но все равно — поздно...

Арсению Мартыновичу Макаре было всего пятьдесят девять лет.

...Патон заставляет себя вслушаться в слова докладчика. Тот, наконец, произнес нечто дельное: необходим отдел, объединяющий ученых разных направлений. Правильно.

Все оживились.

Докладчик кончил.

Президент поднимается, и новый вопрос, как снаряд, несется к трибуне.

— Ну что ж, вы довольно подробно рассказали нам о решении одной комплексной проблемы. Повторяю, одной. А еще?

И вновь томительная тишина повисает в зале. Выждав несколько минут, президент продолжает:

— Скажите, а вас удовлетворяет работа института? — Патон называет один из научных центров, представители которого сидят в зале. — Так что же им передать?

Последние шутливые слова Патона разряжают напряженную атмосферу. Улыбается докладчик, смеются члены президиума, где-то в задних рядах хохочет в голос молодой кандидат наук из этого института, впервые приглашенный на заседание президиума и еще не привыкший к несколько сдержанному настрою таких высоких собраний. И эта непосредственная реакция молодого ученого на шутку президента вызывает новую волну смеха.

Веселое настроение еще медленно растворяется, словно изморозь, оседая на стенах чинного зала, а Борис Евгеньевич, как опытный боец, уже вновь собран, серьезен, готов к борьбе. И голос его опять звучит веско и настойчиво:

— В том, чтобы организовать новый отдел, есть доля истины. Но отдел создается, когда есть идея и есть люди...

Шутка ли, сказанная во время, или четкая позиция президента, или все, вместе взятое, так повлияло на ход заседания? Но нет уже «игры в одни ворота», как нет и «ведущего бомбардира» — только одного президента. Вопросы уже задают докладчику члены президиума, гости — ответственные сотрудники министерств и ведомств, специально приглашенные на это заседание. Развернулся, наконец-то, деловой спор, широкий обмен мнениями, которого так добивался Патон, ведя, быть может, излишне резко, не щадя докладчика, заседание вначале...

Борис Евгеньевич сидит, устало откинувшись на спинку стула. Сколько душевных сил стоит подобная «провокация», сколько энергии надо потратить на то, чтобы, отбросив в сторону сложившийся годами уклад подобных больших заседаний, пренебрегая устоявшимися отношениями друг с другом, люди заговорили о научной проблеме, новых идеях, так же свободно, горячо, взволнованно, как делают это в кулуарах, в кругу ближайших сотрудников и учеников — своих единомышленников. Что удерживает от таких же жарких, заинтересованных споров в зале заседания? Боязнь быть непонятым, сомнения, правильно ли расценят твои слова, не истолкуют ли их как проявление карьеризма?.. Сколько людей, столько причин. И наверняка у некоторых в душе зарубка: где-то кто-то когда-то, может быть, десятилетия назад, неправильно расценил их слова, сделал выводы...

Разве у того же Жени Дейнеко, сегодня всего лишь младшего научного сотрудника, не останется в памяти зарубка на всю жизнь от бессмысленного и унизительного разговора с ученым секретарем? Обида пройдет, а рубец останется. И постепенно у этого парня будет растворяться, исчезать то возвышенное отношение к науке, с которым он начал свой старт. Пройдет время, поиск для него станет не праздником, а буднями. И трудно сказать, какой ущерб понесет от того разговора наука, какой ценой оплатит она нежелание всего лишь одного должностного лица чуть внимательней вникнуть в суть проблемы. Но как уберечь от этого делающих первые шаги? Как выработать иммунитет к равнодушию, самоуспокоенности?

...Шквал вопросов к докладчику затих. Президент снова поднялся.

— Мы работаем уже более часа. По первому вопросу желают высказаться семь человек. Предлагаю каждое выступление ограничить пятью минутами. Дальше работаем с машиной.

И тотчас перед трибуной зажглось табло электрочасов с обратным отсчетом времени, какие можно увидеть на стадионах мира во время хоккейных матчей. Как только оратор произнес первое слово, цифра пять сразу же сменилась четверкой, и секунды быстро начали свой убывающий бег.

Член-корреспондент и главный инженер известного в городе завода, директор института и смешливый кандидат наук — молодой, но уже известный своими работами, перспективный «кадр», — ответственный сотрудник министерства и ученый из смежной области науки — все они говорили о деле, высказывали свои мысли по поводу организации нового отдела, возражали, делились сомнениями, уточняли и развивали упомянутые докладчиком вскользь вопросы. Выступления их были собранными, лаконичными, деловыми. Табло с меняющимися цифрами обязывало беречь время, уважать внимание сидящих в зале.

Президент заносил пометки в блокнот, согласно кивал, отрицательно крутил головой, когда был не согласен.

Выступают толково, сжато. Выход, КПД, показатели... Эти понятия констатируют результат работы. Но за любым исследованием стоит человек со своими житейскими неурядицами, заботами, сомнениями. Когда планируется цикл экспериментов, это все не учитывается. Почему? Есть дело и есть человек, с его сложными переживаниями, душевным настроем, индивидуальными свойствами характера. Считается, что за последние годы усложнилась наука. А человек? Тот, на чьи плечи ложится воплощение хотя бы части, пусть не гениальной, а просто своевременной научной идеи? Где та черта, которая отделяет талантливого исследователя от его человеческих слабостей? Да и нужно ли это делать? Не проще ли вовремя помочь справиться со слабостями?..

Второй час заседания шел к концу. Прения постепенно затухали. Пора было подводить черту. Звонок электрочасов выдал мелодичный сигнал — последний оратор исчерпал свое время. Президент встал.

— Ну что ж, думается, разговор был полезным. Не стоит ждать завтра же какого-то большого скачка в возникновении идей в этой области или сногсшибательных результатов. Тем более что это противопоказано любому делу, особенно науке. Основным, я думаю, в работе отделения должна стать концентрация сил на главных направлениях, где есть и талантливые идеи, и кадры, и база... Что же касается проекта решения по этому вопросу, мне кажется, надо в корне переработать страницы первую и вторую. Сжать преамбулу, сделать более деловой. Предлагаю в основном одобрить проект и довести его в рабочем порядке...

— Ведь тогда надо переписать весь документ, — заметил докладчик.

— Правильно. Утвердить название документа, а в остальном переработать. Возражений нет?.. Перерыв...

VI

ОПЫТНЫЙ ЗАВОД ИЭС

Кучук-Яценко ничуть не удивился, увидев Загадарчука раньше срока на площадке.

— Значит, сбежал?

— Сбежал, Сергей Иванович. Что я, редиска? Выдернули из грядки — давай дозревай на солнышке.

— А как жена отнеслась к побегу?

— Нормально. А с машиной-то как? Вошли в режим?

— Вошли. Варит К-700. Неплохо варит. Шов стабильный. Через неделю на смотрины из Москвы приезжают. На площадке последний блеск наводят...

Через неделю Загадарчук стоял у пульта управления и наблюдал, как москвичи в сопровождении директора осматривали машину. За десять дней до этого, узнав о предстоящем визите, Асаянц властью директора завода велел никого из ученых и конструкторов на площадку не пускать: «Сахарнову дай только волю, он и на министра не посмотрит, в последний момент вздумает что-нибудь переделать. А товар надо лицом показывать. Покрасить машину, отладить, как часы. Институтским ведь на эстетику наплевать. Лишь бы варила. Одним словом: из института никого не пускать. Беру все на себя. С Борисом Евгеньевичем договорюсь...»

И вот уверенный, плотный человек, с депутатским значком на лацкане темно-серого пиджака, с любопытством взирает на эту металлическую громаду, словно притаившуюся у черного отверстия огромной трубы. Асаянц действительно постарался, чтобы показать товар лицом. Головную часть он по совету специалистов по промышленной эстетике приказал покрасить в ярко-желтый цвет. А для сварочного агрегата, чтобы подчеркнуть его мощь, был подобран густой вишневый колер, и теперь даже на тех, кто знал К-700 вдоль и поперек, в чертежах и металле, машина производила более сильное впечатление. Все стало как-то значительнее, мощнее и вместе с тем приобрело, наконец, завершенность.

Обойдя К-700, представитель министерства спросил:

— Как ее прозвали? «Торпеда»? Ах, «Ракета»! Да, действительно похожа. Вообще, впечатляет. А как варит?

Первая проба научила осторожности. Примочки из борной — вещь хорошая, но недостаточно эффективная. Создатели машины убедились в этом на собственном опыте. И теперь сварочное пламя полыхало под защитным кожухом. Но рев стоял, как на космодроме в момент старта... Через две минуты все было кончено.

Трудно сказать, о чем думал в те минуты этот немолодой человек, опытный партийный работник, под руководством которого еще в шестидесятые годы начиналось освоение нефтяных залежей Западной Сибири, сокрытых дремучей тайгой и топкими болотами. Может быть, вспоминались ему начальные километры первого нефтепровода на суровой земле и сварщики в брезентовых робах, промерзшие на северных ветрах.

На площадке после пробы К-700 он всем подряд пожимал руки и от души повторял каждому: «Спасибо вам! Большое спасибо!»

Потом, уже в кабинете директора, был задан вопрос:

— Когда машина будет окончательно готова к испытаниям на трассе?

— А на это пусть ответят ее создатели, — заметил директор и выразительно посмотрел на Кучука-Яценко и Сахарнова.

Те переглянулись между собой. Потом каждый из них закинул голову, что-то подсчитывая про себя, вспоминая о всех огрехах, необходимых доделках. Первым закончил подсчеты Кучук-Яценко:

— Думаю, месяцев через шесть, максимум семь машина будет готова для испытаний на полигоне. Месяца полтора там. Не меньше. А потом можно и на трассу.

— Да, это наиболее реальный срок, — подтвердил Сахарнов.

Сахарнов:

«Реальный срок. А может ли существовать такое понятие в технике при доводке машины? Наверное, лучше было бы назвать это контрольной датой. Потому что нет ничего утомительней и неопределенней, чем доводка. Когда ты проектируешь, творишь машину — это трудно, но интересно. Ты живешь в стремительном ритме созидания, пусть сложном, но интересном. Тобой владеет одна главная мысль, для которой не существует ни суббот, ни воскресений, ни праздников, ни отпусков. Тут бессилен любой профсоюз.

Эта мысль поднимает тебя ночью с постели и гонит за кульман, который стоит дома. Она не отпускает тебя, когда ты, усталый, измученный, бредешь из института домой или под нажимом жены отсиживаешь в гостях положенное время. На тот период это твое главное «я». И тут уж ничего не поделаешь. Ты — главный конструктори должен найти основную идею компоновки. Это творчество, у которого свои законы, в чем-то общие для всех созидателей от физиков до актеров. Поиск — это всегда поиск.

Процесс этот доходит до какой-то пиковой точки, и ты находишь искомое. Даже самые строгие оппоненты говорят, что ты нашел главное, не промахнулся, что идея значительна и перспективна. Ты торжествуешь. Но мелочи!.. Металл не прощает даже ничтожных промахов. Он подчеркивает их, делает все объемным. Проходит время, и ты коришь себя за эти мелочи, которые обязан был видеть, но просмотрел, решая главное...»

Кучук-Яценко:

«Мелочи... Они, как саранча, съедают львиную долю времени. Они, словно амебы, когда подходит срок, размножаются методом деления... В крупном мы не ошиблись. Все работает, все варит. Но вот мелочи. Конструкторский просчет или извечное: «Остальное в рабочем порядке»? И платим потом за это неадекватную цену временем, усилиями, нервами. А ведь должны продумать заранее, не отмахиваться, поскольку каждый отвечает за все.

Пятилетка качества. Великий смысл в этих двух словах. Дело не в изящном значке, который должно завоевать то или иное изделие. Знак получить можно, если постараться. Дело именно в борьбе с этими укоренившимися представлениями о мелочах, с формулой «в рабочем порядке», ставшей почему-то традиционной. А почему? Темп, сроки диктуют небрежность... Что, не предвидели этих мелочей? Не догадывались?

Знали, что надо подумать. Но поджимали сроки. А если бы на месяц позже сделали чертежи? Проиграли на старте, но выиграли бы на финишной прямой. Значит, речь идет не только о качестве болта, инструмента, стекла. Речь идет о качестве технической мысли, ее зрелости, когда все важно и не должно быть привычных слов «в рабочем порядке».

Почему гидравлику меняли на ходу? Разве я был в этом вопросе согласен с Сахарновым, который размахнулся, пытаясь создать нечто экстраординарное, небывалое? Ведь я чувствовал, знал, видел, что здесь не все так, что при низких температурах Крайнего Севера узел работать не будет, что необходимо другое решение. Взаимоотношения? Давнее содружество? Или что-то другое? Но что?..»

— А ты что скажешь, Григорий Багратович? — спросил Патон, повернувшись к директору опытного завода. — Ведь тоже имеешь некоторое отношение к К-700.

Вежливая улыбка тронула под усами губы Асаянца. Но глаза смотрели серьезно.

— Мой ответ, Борис Евгеньевич, давно известен. Нет ничего неопределеннее, чем реальные сроки, если речь идет о новой машине.

— Завидное постоянство. Почти тридцать лет в таких случаях я слышу от Асаянца один и тот же ответ. Но сейчас надо сделать все в максимально сжатые сроки.

— Так и приказ не нов, Борис Евгеньевич. Подобное я еще от Бати слышал. Тогда опытного завода в проекте не было, а «надо» уже произносилось.

— На том стоим, Григорий Багратович. Нам всем постоянно говорят слово «надо», а мы повторяем его подчиненным. Ты ведь тоже им частенько пользуешься. И тоже лет тридцать, не меньше...

Воскресным весенним полднем сорок шестого года столкнулся Асаянц на Крещатике с давним товарищем по индустриальному институту Володей Патоном. Был тот оживлен и весел. Работа его и других сотрудников Института электросварки выдвигалась на соискание Государственной премии. А Асаянцу было в тот момент не до веселья. Настроение — хуже некуда. В лоснящемся черном костюмчике, в бумажном свитерочке, он выглядел нелепо рядом с элегантным и радостным однокашником. Они отошли в сторонку, чтоб поговорить. Мимо них текла шумная толпа киевлян, заполнивших по давней традиции уже отстраивающийся Крещатик.

Володя Патон забросал Асаянца стандартными вопросами: «Ну как ты? Воевал? Женился? Где работаешь?» Асаянц отвечал односложно. Хвастаться было нечем.

Месяц назад он вернулся в родной город из Куйбышева, где после ранения на фронте работал инженером на одном из местных заводов. Дом, в котором жил Асаянц до войны, оказался разрушен. Приютились у дальних родственников. С работой все обстояло благополучно. Толковые инженеры были нужны. А вот с жильем — полный мрак. Максимум, что предлагали ему, — это койка в общежитии. Правда, в перспективе обещали и комнату. Но что такое «перспектива» в жилищном вопросе, Григорий Багратович знал очень хорошо. К тому же ждали они с женой первенца. Один выход — снять комнату.

В то воскресное утро Асаянц обошел уже адресов десять. Но хозяева, как только узнавали, что скоро молодой симпатичный инженер станет отцом, сразу же говорили: «К сожалению, вы опоздали. Уже сдали. Даже задаток получили...»

Вообще-то, жаловаться не в характере Асаянца. И поныне нытиков терпеть не может. А тогда то ли расчувствовался, что встретил товарища юности, то ли настроение собеседника на него так подействовало, только выложил ему свои мытарства.

Отреагировал тот неожиданно:

— Слушай, нам в институте давно требуется опытный инженер, чтобы досконально знал производство. Должность не бог весть какая — всего начальник мастерских, но зато рядом с наукой. Работа интересная, все время новое, скучать не придется. Понравишься Бате, он и с жильем что-нибудь придумает. Приходи-ка завтра с утречка в институт.

Первое знакомство с Патоном-старшим было кратким. «Вы, батенька, пойдите посмотрите наши мастерские. А потом поговорим. Жду вас у себя через полтора часа», — суховато заметил академик.

Малообнадеживающий прием. Но делать нечего, пошел Асаянц в мастерские. Посмотрел, поговорил с техниками, с рабочими. Невеселая картина. Станочный парк небогатый, старья много. Циклы все перемешаны. Об унификации деталей никто и не думает. Работы много, но никакой организации производства. Запущенное хозяйство.

Когда через полтора часа Асаянц вошел в кабинет директора института, тот уже с интересом посмотрел на гостя:

— Ну как, видели наши мастерские? Что думаете?

— Да как вам сказать, Евгений Оскарович... — замялся Асаянц.

— А вы не стесняйтесь, батенька. Мы с вами не в гостях находимся, где необходимо комплименты хозяевам говорить. Так что режьте правду-матку. Честно.

— Если честно...

Слушал заслуженный ученый молодого инженера внимательно, не перебивал. Делал пометки в блокноте. Согласно кивал. А когда тот кончил, неожиданно оказал:

— Инженер вы опытный. Привыкли к размаху. Не будете ли тосковать по производству? Вам жилье необходимо, нам — толковый специалист, такой, как вы. Но чтоб работать с душой. Все мысли — делу. Согласны?

— Разрешите подумать?

— Думайте до утра. Завтра чтоб заявление лежало на столе.

Час спустя они стояли с Володей Патоном у входа в институт. И тот с удивлением спрашивал: «Что ты отцу наговорил? Он меня вызвал, просил тебя разыскать и передать, что ты можешь получить ордер на квартиру в новом доме...»

Через день на совещании у директора Института электросварки новый начальник мастерских услышал из уст Патона-старшего обращенное персонально к нему «надо». Потом это краткое слово, повторенное многократно устно или в виде записок и распоряжений академика, словно слилось в единую мощную лавину.

Асаянц перестраивал технологический цикл мастерских, менял изношенное оборудование. Лимиты жесткие. За каждый новый токарный или фрезерный станок директора крупных заводов упорно сражались на «самом верху». Но патоновскому институту даже при таких скудных послевоенных нормах в оборудовании не отказывали.

...Давно уже хозяйство Асаянца не напоминало те полукустарные мастерские, которые он увидел в первый раз весной сорок шестого года. Да и назывались они теперь более солидно и точно: ЭПО — экспериментально-производственный отдел. Но разве дело в названии?

Не раз и не два отсидел уже Григорий Багратович за банкетными столами, когда отмечалась удачная защита кандидатской, а то и докторской диссертаций, присуждение Госпремии. Всякий раз виновник торжества обязательно произносил благодарственный тост, обращенный к нему, Асаянцу, «магу и кудеснику, без которого не могли бы собраться за этим столом». И все аплодировали искренне и горячо, потому что знали: без его усилий ни один замысел исследователей не получил бы столь быстрого воплощения в металле. Что греха таить, слова эти были маслом по сердцу. Любому человеку приятно, когда его хвалят, ценят, любят. Но они же порождали и какое-то неведомое до той поры чувство неудовлетворенности. Люди были заняты творчеством, а он лишь воплощением их замыслов. Нет, он не был «на подхвате», он честно работал, загораясь новой машиной, установкой, подсказывая, советуя, деликатно подправляя. Постоянная интенсивная работа над новой техникой развила у него своеобразное видение скрытых возможностей любой машины или установки, породила достаточно своих мыслей и соображений. Вся атмосфера Института электросварки, пропитанная разрядами вечного, напряженного поиска, способствовала тому, побуждая людей к техническому творчеству. Но когда в доверительном разговоре Асаянц попросил Евгения Оскаровича перевести его на исследовательскую работу, то услышал категоричное «нет».

— Вы отменный организатор производства, батенька, — назидательно выговаривал ему Патон-старший. — Я вас знаю, вы за лабораторным столом или кульманом и дня не проживете, затоскуете. На своем месте вы гораздо больше пользы принесете и себе, и, главное, институту. Ради чего вы готовы засесть за диссертацию? Ради диплома — некоего свидетельства о том, что вы умный? Но мы все прекрасно видим, что вы умница. А главное, это знаете вы сами. Лучше мы вам персональный оклад установим. Это будет справедливо во всех отношениях. А вам надо...

Вновь последовал шквал указаний и предложений. Но что было необходимо в дальнейшей деятельности, Асаянц уже знал и без академика. Все уязвимые места своего хозяйства он видел лучше, чем кто-либо другой. И первым забил тревогу.

Институт в пятидесятые годы стремительно разрастался. Экспериментально-производственный отдел уже с трудом справлялся с теми заказами, которые из лаборатории и ОКБ поступали к ним в чертежах. И под этим обвалом новых замыслов, идей экспериментально-производственный отдел вполне мог оказаться погребенным, если не сегодня, то уж завтра наверняка. Производственная база примерно в три раза отставала от потребностей Института электросварки, все набирающего темпы.

С Борисом Евгеньевичем Патоном, ставшим к тому времени директором ИЭС, Асаянцу разговаривать было легче. Они почти одних лет и понимали друг друга с полуслова. Сейчас уже трудно вспомнить, кто из них первым произнес слово «завод». Да это и не важно теперь! Главное, была высказана идея. И полетели пространные докладные записки в вышестоящие инстанции, начались походы «наверх» за пределами института, разговоры с ответственными людьми.

Нужна была площадка, да чтобы недалеко от ИЭС. Нужны были деньги, станочный парк.

...Асаянц давно нацелился на этот хиленький заводик в трех троллейбусных остановках от института. Выпускалось на нем оборудование для колхозных молокозаводов. Надо было иметь очень пылкое воображение, чтобы в полутемных, душных цехах, слепленных еще до революции, увидеть будущее здание из стекла и бетона, с цветами на галереях второго этажа, с волейбольной площадкой во дворе, с кинозалом в административном корпусе. Когда Асаянц привез туда Бориса Евгеньевича, руководители предприятия, ничего не подозревая, были чрезвычайно почтительны с ними, пока они осматривали завод. Еще бы, ученые заинтересовались их «фирмой»! Уже тогда начали говорить и писать в газетах о связи науки с производством. И, сопровождая Патона и Асаянца, директор и главный инженер тешили себя надеждой на подобное шефство ученых над ними.

Борис Евгеньевич не проронил ни слова, пока они осматривали цехи. Лишь подчеркнуто вежливо попрощался с руководством. А когда миновали проходную, сказал Григорию Багратовичу:

— Попотеть придется изрядно. Все надо ломать.

— Зачем? — возразил Асаянц. — Нам на первых порах и этих стен хватит. Кое-что построим... Временно, конечно.

— А ведома ли вам, директор будущего Опытного завода, проверенная годами мудрость архитекторов? Ах, нет. А надо бы знать, если ввязались в подобную историю. Так вот, сегодня архитекторы частенько любят повторять: «Нет ничего долговечнее временных сооружений». Четко сказано...

И началось! Теперь уже, встречаясь с Асаянцем в разных инстанциях, на различных уровнях, руководители этого заводика не раскланивались уважительно. Они умело и хитро интриговали против патоновцев, задумавших прибрать к рукам, «сгубить передовое предприятие с крепким рабочим коллективом и славными трудовыми традициями», как было написано ими в одной из пространных объяснительных записок. Асаянц запомнил это дословно. Кроме того, у руководителей завода в той борьбе был еще один безотказный аргумент. Когда на совещаниях и заседаниях чаша весов безусловно клонилась в сторону патоновцев и, казалось, еще немного — и все, сражение выиграно, представитель завода скромненько просил слова для справки и тихо, с постным лицом пускал свой вопрос-торпеду: «Мы уважаем науку. Мы всей душой за технический прогресс. Но кто будет выполнять наш план и выпускать продукцию этого года и будущего? Ведь она уже распределена на несколько лет вперед. Ее ждут. От молока и масла никто из присутствующих еще не отказался».

Три раза на совещаниях разного уровня слышал Асаянц этот вопрос. И всякий раз срабатывал он безотказно. Принятие решения откладывалось. Представитель завода удовлетворенно покидал кабинет начальства, испепеляя взглядом Асаянца и других товарищей из Института электросварки. Только в четвертый раз, когда вопрос рассматривался в очень высокой инстанции, кто-то рассудительно заметил: «Оборудование для молокозаводов на будущий год можно поручить и опытному заводу Института электросварки». Взоры всех обратились к Патону, сидевшему с невозмутимым видом за длинным столом заседаний, и к Асаянцу. Григорий Багратович, не дожидаясь прямого вопроса, быстро проговорил:

— Мы согласны.

— А вы что скажете, Борис Евгеньевич? Не помешает это работе института?

— Директор завода согласен. Ему ведь план выполнять...

Уже по дороге в ИЭС, в машине, Патон заметил Асаянцу: «Ну чего ты вылез? Зачем так быстро согласился? Надо было дипломатично промолчать. После твоего демарша мне ничего другого не оставалось, как согласиться». Но говорил Борис Евгеньевич все это для порядка, в душе он был доволен, что решение все же состоялось.

Целый год они выпускали оборудование «детишкам на молочишко». И никогда еще, наверное, молокозаводы не получали столь добротных установок, на которых красовалась эмблема ИЭС. Асаянц лично следил за качеством продукции, хотя дел у него было множество в тот период. Он хорошо усвоил мудрость архитекторов о вечности временных построек. И при поддержке Патона двигал вопрос о сооружении нового, настоящего опытного завода.

Весьма солидной организации заказали проект. Прошло два года, и проектировщики внесли в кабинет Асаянца макет будущего предприятия. Григорий Багратович ходил вокруг и все повторял: «Красавец!» Даже когда макет смотрел директор ИЭС, Асаянц не удержался и тоже повторил: «Красавец!» Борис Евгеньевич, не любящий восторгов, на этот раз согласился: «Действительно, красавец. Когда начинаем строительство?»

Но со строительством вышла заминка. Вплотную к старому заводу примыкала маломощная фабрика-кухня, построенная в тридцатые годы тоже временно, на живую нитку. Но тем не менее в округе она пользовалась популярностью. Правда, представители санэпидстанции имели на эту точку общепита большой зуб. Асаянц знал обо всем от директора фабрики-кухни. По-соседски слесаря опытного завода не раз чинили там старое оборудование. И вот теперь план «красавца», который сделали проектировщики, «съедал с потрохами» эту фабрику-кухню. Именно того клочка пространства, на котором возвышалась она, не хватало для нового опытного завода. Но Асаянц, прошедший хорошую школу борьбы на предыдущем этапе, быстро нашел союзников среди представителей санслужбы. Кроме того, он не стесняясь использовал сокрушительный довод: «Негоже такому столичному городу, как Киев, иметь столь неподобающую фабрику-кухню». Да и борьба эта выше кабинетов горисполкома не поднималась. И все же по дороге на одно из таких совещаний Патон с сарказмом заметил Григорию Багратовичу: «Ты думаешь, тебе удастся доказать, что киевлянам больше нужна сварочная аппаратура, чем колбаса? Смотри, не проявляй «здоровой инициативы», как в тот раз. А то заставят опытный завод выпускать сервелат целый год, что делать будешь?» — «Ради такого завода готов хоть холодец делать».

В тот день они получили желаемую территорию. Можно было начинать строительство.

...Сколько сил забрало строительство опытного завода! Сколько было хлопот, ругани с прорабами, споров с отделочниками, схваток со снабженцами, бесед с дизайнерами и специалистами по промышленной эстетике, утомительных разговоров с представителями пожарной охраны, санэпидстанции, архитектурного надзора!.. Кроме того, оставались непосредственные обязанности директора экспериментально-опытного производства. Ведь с них не снимали основной производственной программы, не делали скидок на строительство, не избавляли от хозрасчета. Институт электросварки работал по-прежнему со все нарастающим темпом исследований, выдавая идеи и чертежи новых машин, сварочной аппаратуры, которые они все равно должны были выпускать.

Одно утешало Асаянца: вот построим опытный завод, и станет легче. Он не раз повторял эту мысль и подчиненным, и домашним. Как наивно заблуждался он тогда!..

Бесспорно, когда разрезали красную ленточку перед входом и строители передали директору символический ключ от завода, хлопот и нервотрепки у Асаянца вроде бы поубавилось. Но зато навалились другие дела, непосредственно относящиеся уже к ИЭС. Ведь все это время институт работал. И теперь был вправе предъявить новому, современному Опытному заводу повышенные требования. А Борис Евгеньевич Патон и его ближайшие соратники — люди дела. Раньше Асаянц мог отбиться от них одним аргументом: нет достаточной производственной базы. Все отлично это понимали. Теперь есть Опытный завод, есть «красавец», который показывают всем гостям ИЭС, и зарубежным, и своим... Уникальное предприятие, которое поражает воображение каждого, кто минует турникеты залитой светом проходной, поднимется по лестнице и выйдет на галерею над огромным механическим цехом.

Но это лишь внешняя сторона, очень впечатляющая, выигрышная. А существуют еще и сокрытые от посторонних глаз проблемы, доступные пониманию лишь немногих специалистов. Например, процесс освоения. На таких гигантах, как «Уралмаш» или ЗИЛ, создание новой машины растянуто во времени. Там новый грузовик или экскаватор годами делают. И технологический цикл в конце концов отлаживается с точностью электронных часов. А на опытном заводе ИЭС весь коллектив от ученика-сборщика до директора каждый месяц переживает все тяготы освоения. Новые машины, новые приборы, новые установки. Максимум, на что можно рассчитывать, — это на выпуск нескольких опытных образцов. А потом опять новые чертежи, новые заботы, хлопоты со снабжением...

Формально завод — предприятие Института электросварки Академии наук Украины. Значит, и материалы все идут через Центрснаб Академии наук СССР. В титульном листе этой организации Опытный завод занимает третье место. Львиную долю кабеля или подшипников требует из лимитов Академснаба хозяйство Асаянца. Когда он приезжает в Москву с заявками, то деятели Академснаба ему корректно, но резко заявляют: «Вы берете наши ресурсы и перекачиваете их в союзную промышленность».

Можно подумать, что он себе берет и кабель, и подшипники, и многое другое... Уникальное предприятие требует и уникальных действий от каждого. Особенно от директора. Не случайно сам Патон в шутку назвал вполне комфортабельное вертящееся кресло в кабинете Асаянца вибростендом. Поток повседневных забот, дел, требовательных «надо» заставляет быть готовым к любым неожиданностям, держит в постоянном напряжении...

— И все-таки, как ни прискорбно, но придется все же назвать конечные сроки доводки К-700, Григорий Багратович.

Насмешливый голос академика прервал мысленный экскурс Асаянца в прошлое. Есть у Патона это свойство: упорно и методично «дожать» человека, не дать ему промолчать, уйти от конкретного ответа.

И Асаянц, с чувством вздохнув, произнес:

— Думаю, что на этот раз создатели К-700 назвали приемлемые сроки. На подчистку всех хвостов потребуется полгода, не меньше.

— Так и запишем. Через шесть месяцев К-700 должна уйти на полигон. Ответственные за это — Асаянц, Кучук-Яценко и Сахарнов...

ТУЛУЗА. НАЦИОНАЛЬНЫЙ ЦЕНТР КОСМИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ ФРАНЦИИ

В аэропорту Орли, куда самолет из Москвы доставил патоновцев, таможенник равнодушно отложил лупоглазых сувенирных матрешек в сторону, не стал разнимать их, чтобы проверить, не везут ли советские ученые в подарок что-нибудь крамольное.

Тулуза встретила гостей из Киева нудным теплым дождем и длинным, утомительным совещанием. «Аракс» в контейнере уже был доставлен сюда, на берег Гаронны, и теперь терпеливо стоял в одном из залов Национального центра космических исследований Франции. Ждал, когда его наконец-то распакуют, освободят от этих деревянных доспехов, по которым разбежались черные, броские надписи на русском и французском языках: «Осторожно! Не кантовать! Верх!»

Перед отправкой пришлось основательно потрудиться инструментальному цеху опытного завода. Делали особый инструмент для сборки и отладки аппарата. Еще в Киеве представитель французских исследователей скептически заметил: «Спутники-то вы делаете, научились. А вот инструмент к ним...» На этот раз все эти ключи и отвертки были на высшем уровне. Но французов они все же не удивили, хотя Шелягин заметил, что многие механики с завистью поглядывали на сверкающее хромом и никелем инструментальное великолепие. Удивил аппарат, его компоновка и отделка. Он внушительно стоял на специальном постаменте посреди одного из залов, нацелив на окружающих жерла электронных пушек. К «Араксу» стихийно началось паломничество ученых и журналистов. В зале стоял плотный гул от быстрой, темпераментной французской речи. Молниями вспыхивали блицы фотоаппаратов.

Шелягин, Назаренко и другие члены делегации патоновцев сдержанно давали пояснения. Начальник проекта с французской стороны Жюль Шарль, седой невысокий крепыш, примерно одних лет с Назаренко, кружил по залу, перемещаясь от одной группы посетителей к другой. Время от времени подходил к Назаренко или Шелягину и выпаливал в них очередной восторженной фразой, которую быстро повторял переводчик: «Друзья! Успех! Полный, безоговорочный успех!»

Так продолжалось три дня. Постепенно поток посетителей иссяк. «Аракс» перестал быть сенсацией. Начались рабочие будни, с затяжными совещаниями, под стать нудному устойчивому дождю. На первом этапе аппарат должен был пройти механические испытания. И методике их проведения были посвящены эти долгие, непривычные и утомительные споры с администрацией всего проекта. Заместитель Шарля Алан Хисмен, которого патоновцы в разговорах уже называли Алан Гинович (поскольку отец носил имя Ги), вел совещание так, словно сидел за столом в ресторане и выбирал меню для торжественной трапезы. Он прямо-таки священнодействовал. И заурядный вопрос о подаче к инжектору воды для испытаний вдруг вырос в проблему, на разрешение которой потребовалось часа два. Они слушали многозначительные предельно корректные споры о диаметре шлангов, типах зажимов, креплениях наконечников и вспоминали мобильные, стремительные и в то же время исчерпывающие совещания в институте. Там тоже были споры, да какие! Но там никому не пришло бы в голову обсуждать многие часы вопрос о диаметре шлангов. Поражала предельная, какая-то очень узкая специализация сотрудников. Один был докой по шлангам — и только. Выступая, он перечислял параметры сечения так быстро, уверенно, что переводчик не поспевал за ним. Когда же кто-то из патоновцев задал ему вопрос о зажимах, он ответил, что это уже не его область, а коллеги, который выступит позже. С французской стороны присутствовало на совещании десять человек.

Когда совещание перевалило «экватор» и слово взял уже шестой сотрудник КНЕСа[2], Шелягин шепотом заметил Назаренко:

— Олег, ты помнишь, сколько мы совещались с тобой, когда я пришел с соображениями по «Араксу»?

— Помню. Часа полтора, не больше. Терпи, ты здесь гость.

— Я терплю. Сил нет, а терплю. Как ты думаешь, за сегодняшний день кончим?

— Должны. Иначе времени не останется на испытания. У нас всего две недели. Три дня ушло на посетителей. Сегодняшний — тоже пропал. Кончится это сидение, я поговорю с Шарлем...

В сумерках, перекусив в отеле, они пошли осматривать город. Дождь кончился еще днем, пока шло заседание, и теперь они неторопливо брели по улочкам, сверяясь с рекламной картой туристского проспекта, па которой было обозначено двадцать архитектурных достопримечательностей и памятников, заслуживающих внимания. Путь их лежал к собору, древнему и величественному, островерхий шпиль которого поднимался над городом. Собор был знаменит старинной, еще времен крестовых походов, реликвией, по преданию, помогающей исцелению.

Низкие тучи, набухшие влагой, висевшие над городом все эти дни, уползали за Пиренеи. И город светился разноцветьем черепичных крыш в тусклых лучах заходящего солнца. По мере того как Шелягин и Назаренко приближались к собору, все явственнее слышалось тонкоголосое торжественное пение. В переплетении узких улочек мелодия казалась особенно грустной и зовущей. Они прибавили ходу. Процессия открылась как-то сразу, представ перед ними во всей обнаженности и безысходности. Впереди шли мальчики в белых одеяниях, вознося к небу призыв страждущих. За ними на носилках плыла скульптура святого, устремив свой безжизненный взор поверх голов. А сзади плотными рядами двигалась, повторяя все изгибы улицы, страшная процессия. Потные паралитики с трудом переставляли костыли по брусчатой мостовой. Старухи, согнутые болезнью, вперив взгляд в мерно качающуюся впереди статую святого, брели, исступленно бормоча вполголоса слова молитвы. Какая-то пожилая женщина, вся в черном, вела мальчугана. Над прекрасной, крутолобой головой мыслителя у ребенка нависал огромный уродливый горб, заставляя его сгибаться. В глазах ребенка застыли надежда и ужас... Летучий запах ладана, перемешанный с запахом человеческого пота и расплавленного воска свечей, висел над процессией. Назаренко и Шелягин стояли в толпе и потрясенно смотрели на мрачную ленту, разворачивающуюся перед ними.

Час назад они вместе с французскими коллегами обсуждали, как приблизить для человечества космос, с его тайнами, загадками, как приступить к работе в безмолвном холодном пространстве мироздания. А люди, бредущие в плотной толпе, обращали свои молитвы к тому же черному загадочному безмолвию, взывая о милости, как многие сотни лет назад...

На следующий день начались испытания «Аракса». Шли они по жесткому и точному графику. Патоновцы торопились. До отъезда оставались считанные дни. И они предложили такой темп, что ввели французских коллег в изумление. Состоялось объяснение с Жюлем Шарлем и Аленом Хисменом. Французы убеждали гостей, что торопиться незачем, и советовали снизить темп. После долгих споров французские ученые объяснили патоновцам, что рабочий ритм в КНЕСе строго регламентирован, а техники, занятые на испытаниях, просто не поймут этих «стахановских» методов. Жюль произнес слово «стахановских» с невероятным акцентом, так что переводчик потом долго разъяснял им смысл сказанного. Но киевляне были неумолимы: испытания должны быть проведены при них и в минимальные сроки.

До самого отъезда патоновцы вновь испытывали аппарат на вибростендах, гоняли установку на центрифуге с огромными перегрузками, часами следили за показателями измерительных приборов. И наконец, наступил день, когда в огромном зале, словно подтверждая реальность всех их усилий, всего, что должно было состояться в будущем, появилась французская часть оборудования. Началась стыковка.

Части аппаратуры, рожденные за тысячи километров друг от друга, вобравшие в себя усилия десятков ученых, конструкторов, рабочих, должны были стать единым целым. Их творцам предстояло доказать, что, несмотря на различие в укладе жизни двух народов, в понимании социального устройства мира, они, созидатели, говорят на одном, общем для всего человечества языке, имя которому — жажда знаний.

И когда техники соединили кабели, когда была выдана одна, общая, команда и на приборах вспыхнула первая контрольная лампочка, означающая: прошел сигнал, — Жюль Шарль хлопнул Назаренко по плечу и произнес торжествующе: «Дело сделано, Олег!» И тот вслед за переводчиком, но со своей интонацией повторил: «Дело сделано, Жюль!» Хотя у каждого из них за плечами был уже немалый опыт исследовательской работы и каждый из них твердо знал — все еще только начинается.

КИЕВ. КАБИНЕТ УЧЕНОГО СЕКРЕТАРЯ СМЕЖНОГО ИНСТИТУТА

И вновь внушительный письменный стол слепил глаза зеркально-полированной столешницей. И вновь звонили телефоны и ученый секретарь все так же резко отвечал: «Вы ошиблись. Здесь другое хозяйство». Только Женя Дейнеко уже не стоял, переминаясь с ноги на ногу перед этим столом, как три месяца назад, а поддернув отпаренные накануне Лесей старенькие брюки, молчаливо сидел на самом краешке глубокого и покойного кожаного кресла. Он терпеливо слушал, как хозяин кабинета разговаривает по телефону, отдает краткие распоряжения секретарше, звонит кому-то сам. И всякий раз невольно вздрагивал, когда ученый секретарь, извиняясь, обращался к нему: «Еще буквально одну минуту. Как всегда, с утра миллион срочных дел. Я распутаю этот клубок, и мы поговорим подробно без помех...»

Три месяца назад он ждал почти полтора часа в небольшой приемной, прежде чем был допущен в этот кабинет. Тогда ему даже не предложили сесть. А сегодня секретарша, лишь только услышала его фамилию, сама, открыв дверь, уважительно произнесла: «К вам товарищ Дейнеко».

А что, в сущности, изменилось? Среди сопровождающих бумаг в письме на бланке патоновского института подпись ученого секретаря сменила подпись директора ИЭС. И все. Работа-то осталась прежней, и отзыв на нее тоже остался прежним. И так же далеко еще до внедрения, потому что существует разрыв между теорией и возможностями технологии. Да он и должен быть. Иначе наука топталась бы на месте. Это ясно любому, кто так или иначе близок к поиску. Неужели все дело в одной подписи?..

— Ну вот и все. С неотложными делами покончено, остальные могут подождать, — удовлетворенно заметил секретарь. Он нажал кнопку звонка и многозначительно сказал вошедшей секретарше: — Людмила Федоровна, мы с товарищем Дейнеко будем работать, никого ко мне не пускать. Телефон переключите на себя...

Потом хозяин кабинета вышел из-за стола и сел в кресло напротив. На какую-то долю секунды Евгению показалось, что блеснули в его глазах раздражение и неприязнь. Но нет, собеседник смотрит на него радушно и приветливо.

— Признаться, не разобрался я при первой встрече. Уж разреши тебе «ты» говорить, как я привык в армии, да и в сыновья ты мне годишься.

— Да, да... Пожалуйста... — растерянно пробормотал Евгений.

— А ты вон какой оказался. Открытие на уровне мировых стандартов!

— Ну зачем уж так? Просто работа. Почти шесть лет на нее ушло.

— Эх молодость, молодость! Не понимает сама, что творит. Тебе сейчас сколько? Двадцать восемь? И уже весомая работа, диссертация... Через пару лет, глядишь, и новый сплав пойдет — «МД». «Металл Дейнеко!». Звучит? А ты — просто работа... Надо уметь мечтать. Трудиться ваше поколение научилось, а мечтать нет. Мы в ваши годы как мечтали, хотя время было суровое, послевоенное... И мне столько же было тогда. А я еще и диплома-то не имел. На третьем курсе грыз гранит науки. А мечтал. Диссертацию-то защитил, когда шевелюра поредела да седина появилась. К тому времени силы были уже не те, война их перемолола...

Евгений слушал хозяина кабинета со странным чувством. Унижение, испытанное в первой беседе, запомнилось накрепко. Но и в нынешних словах собеседника звучало такое, от чего невозможно было закрыться своей персональной обидой. Почему-то вспомнился отец в выцветших старых галифе, которые он надевает теперь для работы на огороде. И еще его руки. Огромные ладони с отполированными буграми вечных мозолей. Отец говорил, они остаются только от саперной лопатки и не сходят никогда. Интересно, сохранились они у собеседника?

Невидимая тоненькая ниточка, казалось, вдруг протянулась через тот ров обиды, отчаяния и унижения, между двумя такими различными собеседниками в этом обширном кабинете. И Евгению вдруг захотелось говорить откровенно, как тогда, у Шефа, не стесняясь в выражениях, не отбирая тщательно слов, не взвешивая их на весах кратких и неясных еще отношений. Он с трудом подавил в себе это желание и лишь непонятно для чего согласно кивнул.

То ли собеседник чутьем бывалого человека понял, что творится у Евгения в душе, то ли посчитал, что тот, прежний, конфликт улажен, только голос его вдруг вновь зазвучал собранно, по-деловому:

— Я тут накануне просмотрел ваши бумаги. Две из них составлены не по форме. Во-первых, отзыв кафедры металлофизики. Это все же документ, а не сонет любимой девушке. Пусть подчистят, уберут эпитеты, сделают строже. Не всюду любят лирику. Кое-кто из нас, грешных, предпочитает в таких делах стиль строгий. Второй документ — отзыв оппонента. Да, того самого. Авторитет его, конечно, велик. Но бумагу придется переделать. И сроку тебе, — голос собеседника вновь утратил официальные нотки, — на все это две недели. Время, оно не ждет. Да это и в твоих интересах. Новые бумаги занесешь сам. Если меня не будет, отдашь секретарю. Когда получишь «металл Дейнеко», не забудь. А то у вас, молодых, память короткая. Как успех приходит, нас, стариков, сразу побоку... Ну, будь здоров...

«КУЛИНАРНЫЙ КОМПЛЕКС» НА КРАСНОАРМЕЙСКОЙ УЛИЦЕ

И снова стыли на тарелках демократичные вареники. И снова низким голосом Эдиты Пьехи грохотала в углу радиола, запущенная за пятак кем-то из молодых сотрудников. И опять, как три месяца назад, с сожалением, завистью и насмешкой смотрел кандидат наук Валя Белогуренко на Женю Дейнеко. У него все эти предзащитные хлопоты, отзывы, переговоры с оппонентами и волнения от неизвестности были позади. И потому — неповторимы.

Женя в лицах передал последний разговор с ученым секретарем.

— А ты и расчувствовался! Наконец-то чиновник принял тебя по-человечески. Ты же сразу ударился в лирику.

— Это не лирика, Валя. Это сложнее, что ли. Другое, в общем...

— Что другое? Ну воевал мужик. Так кто тогда не воевал в его возрасте?.. По-моему, ты все усложняешь. Удивительно! В деле ты, как буйвол, идешь напролом. Прибор нужен — зубами вырвешь. Помнишь, какой бенц устроил, когда я в твое время на установке работал?

— Ну, помню...

— А в общении с людьми, честное слово, ты телок. Тебя элементарно обвели.

— Ты думаешь, он играл?

— Конечно.

— Значит, и защиты не будет?

— Ну это ты хватил! Защита будет. Тут ему уже нет резона темнить.

— Тогда в чем же дело?

— В тебе. В твоем отношении к нормальному разговору. Когда обычные вещи ты готов поднять на какой-то неведомый тебе самому пьедестал.

— А если и так, что в этом плохого? Ты знаешь, я вот девятого мая смотрел на этих людей с орденами, медалями и... завидовал...

— Завидовать здесь нечему. Уцелели-то немногие, а остальные в землю легли. Не в войну, так от ран.

— Я вот помню, в метро тогда вошел фронтовик, а в вагоне ребята в джинсах, с гитарой, бутылки с пивом в авоське. Он так на них смотрел, словно спрашивал: «А вы бы смогли, как я, из окопа на танк с гранатой?»

— Ну, а ребята?

— А что ребята? Уступили «папаше» место, доехали до «Гидропарка» и пошли на пляж. Как он на них смотрел!.. Вот тогда я понял: у того поколения к нам все-таки есть счет. Я сегодня в разговоре это тоже почувствовал.

— По их меркам, Женя, у нас все есть. А у них, по сути, в молодости не было ничего, кроме войны. Они с девчонками-то как следует не целовались, как сразу фронт, госпитали. Потом послевоенная разруха, карточки. Чуть вздохнули, а молодость уже позади... А что касается танков, то вопрос законный, как и ответ. Будет дело, не дай бог, правда, то и ты, и я, и те ребята с гитарой тоже из окопов с гранатами поползем. Это законный вопрос любого поколения. Подожди, придет время, и ты захочешь задать молодым вопрос: «А вы сможете, как мы, работать? Забывать, сидя в лаборатории, что на дворе уже ночь?» А жизнь к тому времени, особенно в науке, станет такой, что не надо будет всех этих ночных бдений, выматывающих душу поисков и бумажных волокит. Все станет легче, но и сложнее. А вопрос ты все равно будешь задавать.

— Но ведь в сегодняшнем разговоре он никаких вопросов не задавал.

— Еще бы ему их задавать! Все было гораздо проще, потому что он знает силу бумаги и весомость чернил, а ты нет. Для тебя это что? Орудия производства, с помощью которых ты фиксируешь свои гениальные догадки и сомнения. Схема событий, предшествовавших сегодняшней встрече, такова: Шеф с Бернадским пошли к директору и рассказали о злоключениях весьма одаренного и трудолюбивого вьюноши Жени Дейнеко. А пестование научной смены — еще один конек академика. Ты не присутствовал на собрании, когда зачитывали акт обследования института академической комиссией. А я был. И даже удосужился у парня из ОКБ выиграть в «морской бой». Целых два раза. На большее времени не хватило: слово взял Борис Евгеньевич. И запомнил я из этой речи кое-что дословно: «Нельзя забывать, что мы уже не молоды. Необходимо активней привлекать в науку талантливую молодежь, помогать ей постичь не только тайны науки, но и методы ее организации и управления». Звучит?

— Не только звучит, но и с делом не расходится.

— А коли так, могло ли руководство отдать на заклание такой талантливый кадр какому-то чиновнику от науки? Ты, поглощенный своими растрепанными чувствами и переживаниями, ничего не знаешь. А у меня информация точная.

— Ну и что?

— Да, хождения по диссертационным мукам определенно изнурили твои умственные способности. Я на месте директора еще подумал бы, стоит ли связывать с тобой такие радужные надежды.

— К счастью для науки, ты не на месте директора.

— Последнее замечание свидетельствует, что крохи интеллекта у Жени Дейнеко все же остались.

— А если серьезно?

— Ну, а серьезно, никто не хочет в наш век прослыть ретроградом и губителем научной мысли. Это не только не модно, но и чревато оргвыводами. Шутка ли, газеты пишут о научно-технической революции, об этом говорят во всех выступлениях. И вдруг в почтенном институте один из сотрудников — «губитель прогресса». Да не курьер, а ученый секретарь, то есть лицо, от которого зависит практическое воплощение всей научной политики в институте. Помнишь, что сказал Остап Бендер, когда били Паниковского? «Я человек завистливый, но тут завидовать нечему». Не знаю, какой путь прошло письмо нашего руководства в том институте, но не хотел бы я оказаться на месте ученого секретаря...

Дейнеко промолчал.

— Вот так-то, Женя. Он бумаги-то нынче вернул, дескать, составлены не по форме, чтобы хоть как-то оправдаться. Попади отзывы к нему лишь сегодня, никаких переделок не потребовалось бы.

— Ну, это ты зря! Отзывы действительно составлены не по форме. Я сравнивал с другими. Все же есть отклонения от стандарта.

— Как мы любим в деловых бумагах стандарт! Прямо жить без него не можем. Штаны на фабрике сошьют не по стандарту, это ничего. Прибор на заводе выдадут не в соответствии со стандартом, мы чертыхаемся и доводим его до рабочего состояния сами. А в деле, где необходим творческий подход, где без него все застынет, будь любезен, составь бумагу по форме. А если мысли твои легли на бумагу так, а не иначе? Если ты не можешь выразить свое мнение другими словами? Что тогда?

— Тогда подбери профессию, где не нужно составлять отзывы. Или уйди в литературу.

— Думаешь, на Парнасе нет стандартов?..

Пластинка кончилась. Эдита Пьеха наконец-то допела песенку о дождике на Неве, и в кафе установилась относительная тишина, прерываемая лишь стуком вилок и ножей, незначительными репликами: «Будьте добры, передайте горчицу», — и взрывающаяся вдруг пронзительным воплем раздатчицы: «На кухне, что, у вас солянка застряла?»

По проходу прошествовал Шеф с подносом, на котором возлежала традиционная отбивная. Он с облегчением поставил поднос на столик и сказал:

— Я не знал, что вы здесь. Искал вас, Женя. Мне только что звонили — ваша защита через месяц. Скоро предстоит пережить хлопотливый, но радостный день...

— Не такой уж радостный, — заметил Белогуренко. — Одно хорошо — банкет. Да и то для приглашенных. А диссертанту — одни муки. На защите перенервничает да и в ресторане как на иголках: хватит ли денег?

— Узнаю пессимиста Белогуренко... Все верно, Валя. Но для любого человека — это все равно большой день.

VII

КИЕВ. ОПЫТНЫЙ ЗАВОД ИЭС. СБОРОЧНАЯ ПЛОЩАДКА

Два массивных болта лежали на ладони Сахарнова. И все, кто стоял рядом, отчетливо видели блестящие нитки резьбы, смятые, разорванные огромной силой. Всего три нитки.

«Вот вам и причина аварии, — сказал Кучук-Яценко. — Три нитки резьбы вместо десяти. Машина весит двадцать тонн, а эти болты от силы двести граммов. Таков гигантский эквивалент пренебрежения качеством. Интересно, какой завод выпускает такие электромоторы?»

Как только сборщики отделили головную часть К-700, из стального отсека на промасленный грунт площадки выпали эти болты, вырванные с корнем из крепежных гнезд, отброшенные гигантской силой черт знает куда и наделавшие в замкнутом пространстве головной части немало бед, подобно разрушительному урагану. Сахарнов быстро нагнулся и поднял их. Большого опыта не требовалось, чтобы с первого взгляда определить — это первоисточник аварии...

Вины патоновцев тут не было. Но разве суть только в этом? За месяцы работы над машиной, за спорами, поисками, размышлениями наедине с самим собой, произошло то, что становится неизбежным. Уже нет возможности бесстрастно взирать на искореженные лопатки винта, срезанные будто от выстрела ребристые грани чугунного кожуха, укоризненно поблескивающие свежим изломом металла. И чувство такое, будто эти вырванные с мясом болты били, крушили не только бессловесный металл, но и тебя самого. Потому что боль от всего увиденного была почти физической, ощутимой.

Исковерканный мотор уже стоял на земле. И они склонились над ним. Оставшиеся четыре болта еще держались. Но когда Кучук-Яценко коснулся головки одного из них, тот подался легко, без усилий вышел из гнезда.

— Сколько дюймов должна быть его длина по норме?

— Десять, — ответил кто-то из сборщиков, не задумываясь, как таблицу умножения.

— А сколько здесь?

— На глазок дюймов пять. Не больше. И шайб Гровера нет. Поставили бы их, может, и не случилось бы всего.

— Все равно авария бы случилась. Не сегодня, так завтра. Не здесь, так на полигоне, а еще хуже на трассе, где нет под рукой ничего. Металл сегодня небрежности не прощает. Другая техническая эпоха, новые требования, более жесткие, а лучше сказать — жестокие. Мы сами требуем этого, создавая машины. Они же вправе требовать того же от нас. Закон обратной связи. Время птицы-тройки, сработанной топором да долотом, кануло. Верно я говорю, Василий Алексеевич?

— Верно, — откуда-то снизу откликнулся Сахарнов. Главный конструктор почему-то сидел на корточках перед искалеченным мотором.

— Потеряли что-нибудь, Василий Алексеевич? — участливо спросил кто-то из сборщиков.

— Да нет, просто хочу узнать, где делали этот мотор. Кто изготовитель сего парадокса?

— Ну и кто же? — заинтересованно произнес Кучук-Яценко.

— Попробуй, разберись! Вот смотри. Есть номер мотора, есть дата выпуска. А название завода отсутствует. Одни общие слова: «Сделано в СССР».

— Роскошная формулировка для бракоделов. Можно прикрыть разгильдяйство одного ответственностью двухсот пятидесяти миллионов. Григорий Багратович Асаянц ломает голову, какой бы выразительный знак-символ ставить на изделия нашего опытного завода, обсуждает вопрос о фирменном знаке с художниками и с руководством института, а здесь смотри, как просто распорядились твоим добрым именем, и моим, и всех других сборщиков. И невдомек, что подобные действия, как цепная реакция, несут в себе ущерб не только экономический, но и политический.

— А что ты хочешь, Сергей Иванович? Чтобы халтурщики тебе на станине автографы свои оставляли?

— А почему бы и нет? Ты же ставишь свою фамилию под чертежами машины. Василий вот расписывается под актом испытаний. Сборщики визируют эти акты.

— Так то же машина какая...

— А мотор, между прочим, часть этой машины. Болты-недомерки тоже. И твое доброе имя, да и мое зависят от этих вот винтиков. Где, кстати, гарантия, что запасной движок будет лучше, долговечней?

— Ну теперь-то мы болты сами проверим и шайбы Гровера поставим, да и крепежность усилим.

— То-то, что сами. Сделаем работу за дядю, который уже забыл, наверное, что сотворил.

Директор завода появился на площадке незаметно. И теперь с понимающей улыбкой слушал этот разговор.

— Правильно, Сергей Иванович! Спусти на землю эту творческую личность, — заметил он Кучуку-Яценко. — Парить в технических эмпиреях хорошо, но у меня план, график и, между прочим, даже «тринадцатая зарплата»... Кстати, машины для транспортировки К-700 заказаны на завтра. У вас срыв надолго?

— Машины придется отложить, Григорий Багратович, дня на два. Не больше. Мотор надо менять. Кстати, кто его изготовитель?

— Можно выяснить по накладной. Я дам команду. А у вас-то как?

— Поставим запасной мотор. И останемся без всякой подстраховки.

— А сколько это займет времени?

— Ерунда, всего день. Но из них, как известно, не возвращается ни один...

Со сборочной площадки Асаянц всегда предпочитал возвращаться в свой кабинет по галерее, что узким бетонным карнизом опоясывала почти все цехи. Это давало возможность, как с капитанского мостика, разом окинуть взглядом сложное хозяйство завода. Сейчас директор, быстро шагая привычным путем, машинально смотрел вниз на размеренную жизнь сборочного и механического цехов, оставаясь мыслями там, на площадке, возле разобранной машины.

Кучук-Яценко считает, что все задержится дня на два. Но в горячке, в раздражении забыли, что сегодня четверг. Завтра сборщики лишь успеют заменить мотор да опробовать узел. И — конец неделе. Просить поднажать, поработать в субботу и воскресенье — бесполезно. Люди устали. Слишком в высоком темпе прожили они весь период работы над К-700. И в этой усталости, в очередном, а главное, бессмысленном аврале они могут допустить невольную ошибку, напортачить. Нет, перерыв необходим, чтобы перевести дух, оглядеться, оторваться от машины. Тогда и на собственную работу каждый из них даже после двухдневного перерыва посмотрит другими глазами. Но время... В следующий четверг кончается январь. Кончается срок, который был запланирован для К-700. Весь заводской план первого месяца под угрозой из-за этих проклятых болтов-недомерков.

Патон не забыл, как шесть месяцев назад они втроем — Сахарнов, Кучук-Яценко и Асаянц — в присутствии гостя из Москвы назвали окончательные сроки завершения работ по К-700. Спустя два месяца, тщательно изучая перспективные планы опытного завода на грядущий год, Борис Евгеньевич не преминул напомнить о той беседе Асаянцу. По предварительным прикидкам, отправка К-700 на полигон значилась в тех планах в марте.

— Это должно быть в январе, — жестко сказал академик. — Ни одна машина из тех, что мы делали до сих пор, не была так необходима. Ждут ее на трассе. Ох как ждут! Знаешь, что сказал... — директор ИЭС назвал фамилию члена правительства, — когда увидел, как варят вручную стыки труб? Варварство в эпоху НТР.

— Так это «варварство» происходит во всем мире, — возразил Асаянц.

— А мы на него не имеем права. Особенно при нашем размахе работ и климате...

Патон тогда только что возвратился с большого межведомственного совещания в нефтеносной Тюмени и весь еще был под впечатлением увиденного.

Так из марта окончательная доводка К-700 и отправка ее на полигон была перенесена на январь. Асаянц про себя только крякнул, еще раз удивляясь скрупулезной памяти Патона. Но ничего не поделаешь, сам назвал реальные сроки. План — уже закон. А январь — один из самых трудных месяцев. Это Григорий Багратович знал по своему директорскому опыту хорошо.

...Он остановился на галерее и посмотрел вниз, на хозяйство шестого цеха. Там, на просторной площадке, как угрюмые заплаты на ярком полотнище, безмолвствовали отдельные станки. Плафоны индивидуального освещения над ними были погашены. Асаянц пересчитал безжизненные темные пятна. Двадцать семь. Он уже знал эту цифру.

На утренней планерке по селектору начальник цеха вдребезги простуженным голосом прохрипел в микрофон: «У меня не вышли на работу двадцать семь человек. Грипп». И при этом чихнул. В динамике кто-то засмеялся: «Верно! Не соврал!» Но тотчас замолк, когда Асаянц участливо спросил: «А ты сам-то как, Вячеслав Васильевич?» — «Нормально, — проговорил динамик с хорошим французским прононсом. — Грипп начальство не берет. Слишком большое нервное напряжение». — «Все упорствуешь?» — «На том стоим, Григорий Багратович...»

...Двенадцать месяцев назад, когда в цехах опытного завода заалели плакаты: «Что сделал ты для К-700 — машины века?», выдержал Асаянц не то чтобы бой, но приличную схватку с начальниками двух ведущих цехов — шестого механического и сборочного. Упрямые оказались ребята...

С первого дня, как существует опытный завод, внедрен здесь принцип специализации. Сам же Асаянц и вводил его. Тогда они неплохо поработали с главным инженером, хотя на совещаниях и планерках кое-кто из начальников цехов упорно высказывался против «уж очень подробного разделения труда». И Григорию Багратовичу вместе с главным инженером пришлось не только внедрять новый цикл, но и ломать представления о целесообразности устоявшихся инженерных решений. Противники выдвигали тогда веский аргумент: «А как быть с качеством? При такой обезличке кто будет отвечать за него? Это на большом предприятии с размахом, где продукция идет на конвейер, такое возможно. Наш же завод опытный. Тут к машине-то человек привыкнуть не успеет, а дело сделано».

И Асаянц с упорством орудия, бьющего прямой наводкой, долбил тогда сознание скептиков: «Вы должны добиться классной работы от каждого. Понимаете, от каж-до-го ка-че-ство?..»

Постепенно страсти улеглись. Специализация завоевала права гражданства. И даже самые заядлые противники со временем признали: «Действительно, так лучше».

И вот когда на завод пришли чертежи К-700, Асаянц — инициатор и ревнитель раздельного принципа — сам же отказался от него. Сроки изготовления машины выдвигались жесткие и вынуждали к подобному тактическому отступлению. Необходимо было сосредоточить всю сборку в одних руках. И в который уже раз Григорий Багратович вновь столкнулся с трудностями в попытке изменить раз и навсегда заведенный порядок. Ох уж эта сила привычки!

Сборку такой большой машины решено было поручить шестому механическому. Это было сделано для того, чтобы у бригады все в любой момент было под рукой до последнего болта и малой шайбочки. Даже перевели опытного бригадира Сапоненко в шестой. И тогда «полез в пузырь» начальник сборочного. На совещании у директора завода он произнес захватывающую речь, в которой полыхали обидой слова: «Что, вы нам не доверяете?»

Кое-кто даже растерялся от такого натиска. Но Асаянц, внимательно выслушав все упреки, не стал снова спорить, он только сказал: «Цицерон! Я даже не знал, что у нас на Опытном заводе есть такие ораторы. А что скажет по этому поводу начальник шестого? Тоже произнесет речь?»

«Сборка — не наше дело, — угрюмо проговорил тогда начальник шестого. — Но раз надо, то сделаем. Хотя радости от этого мало. А забот...»

Сегодня утром на планерке по селектору, когда в динамике прохрипел гриппозный голос начальника механического цеха, Асаянц не выдержал:

— Ты бы полежал, Вячеслав Васильич...

— Да я лечился вчера вечером. Старым дедовским способом, с перцем. Не помогает. То ли вирус очень крепок, то ли она слаба стала.

— Против этого чертова вируса и чистый спирт — слабак, — авторитетно заметил начальник сборки, — тут горилкой с перцем лечиться что чай пить.

— Я про другое говорю, Вячеслав Васильич. Отлежаться тебе надо. Вызвать врача, взять бюллетень, как положено, — словно не замечая, перебил внезапного третьего собеседника директор завода.

— Вот отправим К-700 на полигон, тогда и пойду по врачам, если ветра не будет, — прохрипел в микрофон начальник механического. — Дело идет к концу. А там можно и поболеть. Месячный план будет у нас в кармане...

Этот разговор состоялся шесть часов назад. А сейчас начальник шестого цеха уже ждал директора в приемной. Он тяжело, через силу поднялся со стула и молча прошел за Асаянцем в кабинет.

Причин аварии начальник цеха не знал. И потому с тревогой вслушивался в разговор по телефону. Асаянц, набрав номер, уже объяснял кому-то из транспортного отдела, что заказ с трайлерами для вывоза машины К-700 на полигон необходимо отложить.

— На какое число примерно рассчитывать? — повторил Асаянц вопрос, заданный ему собеседником по телефону. — Сегодня четверг. Два дня у нас выпадают — выходные. Значит, не позже, чем на следующий четверг. А лучше на среду. Все-таки закроем план месяца на день раньше. Действуйте. Если надо будет нажать на автодеятелей, звоните, не стесняйтесь...

Асаянц положил трубку и посмотрел на начальника цеха:

— Слышал?

— Да. Что надо делать, Григорий Багратович?

— А ничего. На площадке и без нас руководящих кадров хватает. И Сахарнов уже пришел, и Кучук-Яценко. Так что закручивать гайки есть кому. А главное, этого не требуется. Сборщики сами знают, что делать и без наших руководящих указаний. А нам о квартальном плане думать.

— Что же все-таки случилось с К-700? Я ведь так и не дошел до площадки. К вам вызвали.

Асаянц начал подробно рассказывать о болтах-недомерках, отсутствии шайб Гровера, сердитых тирадах Кучука-Яценко.

— Вот и не верь в интуицию, — заметил начальник шестого, дослушав директора завода. — В последние дни я все время ждал чего-то такого, срыва на мелочах. Слишком уж все плавно шло под конец.

— Если честно, то я тоже все время ждал чего-то, — подхватил Асаянц. — Особенно сегодня. С самого утра...

Он слушал собеседника, согласно кивал, сдержанно улыбался шуткам, а сам думал уже не о машине К-700, не об аварии на ней и возможном срыве месячного плана для завода. Он смотрел на спортивную, подтянутую фигуру этого резкого в словах и жестах тридцатипятилетнего человека, старающегося несвойственным ему оживлением перебороть, скрыть от глаз посторонних начинающийся грипп, который и не таких крепких мужиков укладывал пластом. Асаянц глядел на собеседника и думал о нем. О том, что вот уже и готова ему и его сверстникам смена, прошедшая жесткую выучку, не задержавшаяся на первых ступеньках начальных, незначительных должностей, перепрыгнувшая их и постигшая сложную науку не только управления людьми, но и не менее сложного, независимого общения с начальством. По годам руководитель шестого вполне годился ему, Асаянцу, в сыновья. Но по работе, захватившей их всех, он был для него, директора завода, младшим товарищем. Право на независимое общение с начальством ему давали знания, быстро приобретенный опыт, интуиция хорошего инженера-производственника.

Четверть века назад, когда Асаянц был таким же молодым, как начальник шестого, слово «интуиция» если и упоминалось, то непременно в сочетании с термином «идеализм». Тогда в ходу было слово попроще — чутье. Теперь много говорят и пишут об интуиции исследователя, артиста, поэта, рационализатора и хлебороба, свободно оперируют цитатами из великих в спорах с начальством. И уже не раз и не два слышал Асаянц на разных совещаниях и в кабинете академика, и в своем собственном высказывание французского математика Пуанкаре: «Логика и интуиция играют каждая свою необходимую роль. Логика, которая одна может дать достоверность, есть орудие доказательства; интуиция есть орудие открытия».

Сегодня день начался безоблачно. Сначала привычная планерка. Затем совещание с представителями ОТК по радостному и хлопотливому делу: Опытный завод пробил все-таки брешь в системе академических предприятий, выиграл длительную борьбу и получил на один из приборов Знак качества.

Когда Асаянц начал раскручивать всю сложную механику с выдвижением прибора на присвоение Госзнака, то от многих услышал недоуменный вопрос: «Вам-то зачем это? Ведь предприятие и так выпускает штучную продукцию! На всех выставках красуются ваши приборы!»

«Для престижа и морального стимула, — отвечал Асаянц с хитрой улыбкой. — Мы все же завод. И негоже нашей продукции даже в зарубежных павильонах демонстрироваться без Знака качества».

«Мудрите, товарищ Асаянц».

Правда, академик Патон с полуслова понял директора опытного завода, бросив краткое: «Действуйте!»

И вот первое свидетельство об аттестации получено. О нем уже знает каждый рабочий завода. Моральный стимул, конечно же, не укладывается ни в одну схему, ни в одну ведомость, ни в один цеховой журнал. И что-то в отношении людей к работе переменилось. Асаянц это чувствует.

...Второй час шло совещание в кабинете директора завода. Руководитель шестого цеха насмерть переругался с начальником производства и его замом. Асаянц помирил их и теперь вынужден был держать «вожжи» этого производственного спора в своих руках, чтобы все трое, сидящие за столом, давние товарищи еще по студенческой скамье, не зарывались и не переходили границу.

Спор шел о нормо-часах, новых станках, номенклатуре деталей, оформлении нарядов и ведении документации, о подборе и расстановке кадров, и начальник шестого жаловался на нехватку опытных мастеров, вынужденные простои и проклятую эпидемию гриппа.

Стрелки электрочасов в кабинете уже приближались к восемнадцати, когда Асаянц прервал совещание и набрал номер сборочной площадки.

— Как идут дела? Что? Нет! Работы на сегодня прекратить. Всем отдыхать. Никаких новых бдений. Только завтра. Приказываю.

Последнее слово он произнес с металлом в голосе.

Опустив трубку на рычаг, с интересом посмотрел на начальника шестого:

— А что теперь подсказывает интуиция? Закроем месячный план в срок?

ИЭС. ЛАБОРАТОРИЯ ВО ВТОРОМ КОРПУСЕ

Увеличенная фотокопия международной телеграммы на доске объявлений уже пожелтела от времени. И текст ее, прочитанный всеми сотрудниками второго корпуса по нескольку раз, стал привычен.

«Киев. Академику Патону. Поздравляем коллектив родного института Новым Годом. Несем научную вахту острове Кергелен. Надеемся скорую встречу. Ланкин, Непорожний, Байштрук, Позеев, Мохнач».

В тот день, проходя мимо, Шелягин подумал, что фотокопию пора снять. Скоро ребята действительно вернутся домой. Это подтверждала небольшая заметка ТАСС в утренних газетах.

«СССР — Франция: эксперимент в космосе.

Завершена подготовка к уникальному советско-французскому эксперименту в околоземном космическом пространстве. На острове Кергелен в южной части Индийского океана стоит, готовая к старту, геофизическая ракета «Эридан». Она поднимет в пределы магнитосферы Земли советский ускоритель электронов, созданный в Институте электросварки Академии наук Украины под руководством академика Б. Е. Патона...

— К старту готово все, — сообщил по телефону корреспонденту ТАСС руководитель группы французских ученых профессор Жильберт Вейль — ...Задержка только за погодой».

Шелягин снял телефонную трубку и набрал номер. «Олег, ты видел сегодня в «Правде» сообщение? На второй странице?.. Главное, у них все готово. Ждут погоды. А через двадцать дней истекает гарантийный срок аккумуляторов. Думаешь, успеют? Даже здесь «Аракс» идет на нервах. Кто бы мог подумать? Не техника подвела, а погода. Ты помнишь, как три месяца назад мы спорили в Тулузе?..»

«Хождение «Аракса» по мукам». История, рассказанная кандидатом технических наук В. Д. Шелягиным, с лирическими отступлениями.

— В последний вечер в Тулузе подписали протокол о том, что совместные механические испытания аппарата прошли успешно. Претензий у французских коллег нет. Пожали друг другу руки и отправились на прощальный ужин расправляться с петухом в вине, которым нас задумали угостить хозяева. За столом много шутили, смеялись, сетовали на то, что из-за работы не удалось посмотреть окрестности, побывать в горных деревушках. Хозяева нас обнадежили: в следующий приезд обязательно все увидим. Дело сделано, и вторая командировка наша будет скорее отдыхом, чем работой. С тем мы и отбыли на следующее утро в Париж, а оттуда на родину.

Только прилетели в Киев, только распаковали чемоданы и занялись раздачей «слонов», как Остап Бендер называл сувениры, только я собрался в узком семейном кругу начать рассказ на тему: «Франция глазами киевлян», как — бац! — телеграмма из Тулузы, а в ней сообщение: «Зазвенел конец инвертора». Механические испытания шли при нас. А отстрел конуса французы имитировали сами. И выяснилось, что крепеж некоторых деталей надо усилить. В принципе это — мелочь. Но опять же жесткий вес, параметры, компоновка. Вместо рассказа о Франции пришлось срочно приниматься за работу.

Во вторую поездку планировалось провести уже механические плюс электрические испытания. К ним тоже надо было подготовиться. Помимо самой установки, за нами числился еще и программер, то есть вся автоматика, и непосредственным его творцом был Юрий Ланкин. Причем этот прибор должен, по условиям, синхронно работать с французским программером. Точность необычная, счет на миллисекунды — все выверяется по кварцевым часам.

Начали мы пробы. У Ланкина вся автоматика, у меня мощность. И после первых же попыток Юра загрустил. Чувствует, что не может он от меня защищаться. А ведь я не на всю катушку использую силу, а по проекту: всего пятнадцать киловатт. Сделан же «Аракс» по мощности на все тридцать.

В общем, за зиму Ланкин с лица спал, все над программером колдует. А мы на всякий случай готовим еще два аппарата и пять инжекторов. Мало ли что! А тут новая весть из Тулузы. В первый раз, когда проводились механические испытания, французские ученые не поставили в носовой конус ни одного своего прибора. А по проекту, помимо нашего ускорителя, там еще должно быть достаточно всякой техники. Спохватились наши коллеги и просят: перекомпонуйте аппарат. Легко сказать — «перекомпонуйте». Это ведь весь замысел в трубу летит! И надо начинать если не сначала, то, наверное, с полпути. Недаром мне один знакомый закройщик рассказывал, что портные очень не любят перешивать и подгонять готовые вещи: у них словно руки скованы. Зато из куска материала сделают вам что хотите.

Вот и нам пришлось, по сути дела, «перекраивать» готовую вещь, и ушло на эту «перелицовку» ни мало ни много целых полгода.

В мае стало ясно — наш программер работать не может. Ланкин в сроки не укладывается. Отбили телеграмму в Тулузу: готовьте еще один французский программер для электроиспытаний. А сами решили: пусть Юрий думает, работы не бросает, там видно будет.

Дальше все, как у Чапека. Помните: «Для того чтобы премьера прошла гладко, считается, что на генеральной репетиции должен быть скандал». Мы уже чемоданы укладываем, приборы пакуем, сувениры закупаем. Нет, на тебе. За неделю выходят из строя подряд все три блока. Скандал!

А блоки не схемы: залиты смолой. Одним словом, кто- то из ребят позаимствовал у жены фен. Да, тот самый для укладки и сушки волос. Разогрели им блоки, взяли в руки скальпели, начали, как хирурги, резать смолу. Работали в две смены. Сделали. Что там говорить, до самого отъезда ни минуты покоя. Одна надежда: во Франции отдохнем. Две недели впереди. Настроение туристское.

Прибыли в Тулузу. Все то же самое, как в прошлый раз. Тот же отель «Раймон четвертый». На обед тот же петух в вине и утка по-руански. В гостинице те же стадионоподобные кровати и вино дешевле минеральной воды. Только Жюль мрачен и без конца курит какие-то вонючие сигареты. Да и Алан Хисмен тоже невесел. В чем дело? Жюль только отмахивается: «Мерд!» А что «мерд», поговорим завтра. Ладно, мы терпеливые. Да и у самих забот хватает. Подождем...

На следующий день уже никаких занудных обстоятельных совещаний, как в прошлый раз. Все мобильно, сжато, кратко. Но картина ясна. У французов тоже не все гладко. А времени мало. И счет уже идет не только на недели или дни, а еще и на франки. На эксперимент уже израсходовано полтора миллиона. Одним словом, Жюль считал, что нам придется крепко поработать, и закончил беседу нашим «давай, давай».

И началось. В первую поездку мы еще хоть голову могли поднимать. Во второй раз было не до этого. На распаковку нам отпустили неделю. Мы удивили французов еще раз, сделали все за полтора дня. Прихожу к Алану Хисмену, говорю, у нас все готово, давайте вакуумную камеру для испытаний инжектора, он не верит. Пошел посмотреть. Походил вокруг, покачал головой, потом опять, как в прошлый приезд, произнес с подковыркой: «Стахановцы». Мы засмеялись. Ладно, давайте камеру и комнату побольше.

Надо сказать, с местом в КНЕСе не жмутся. Просторно живут. Отвели в боковом крыле целый зал. Поставили столы. Ланкин в одному углу, я в другом. Простор, красота! Только длилось все это недолго. Сначала мы барахлом обросли, даже не заметили сами как. Зал словно уменьшился в размерах: кругом аппаратура. Потом к нам французы «влезли». Им ведь уже без нас работать нельзя. Подгонка идет. В общем, через неделю — не зал-лаборатория, а какая-то теснейшая вавилонская толкучка. Все вкалывают, что-то отлаживают, выверяют. И надо всем этим гул человеческой речи. И что любопытно, мы французский знаем едва-едва, только, пожалуй, чтобы в ресторане объясниться или в магазине. Французы по-русски всего несколько слов: «карашо», «сила», «молотцы» и еще почему-то «шайбу, шайбу». Но, удивительно, понимаем друг друга. То ли работа общая, то ли цель одна. Только в нашем зале властвует какой-то удивительный интернациональный язык. Не холодный, вылущенный эсперанто, а именно живой рабочий язык, способный передавать все оттенки мыслей и чувств. А выйдешь из зала, покинешь наше крыло в здании — и снова как будто нем, опять без переводчика не обойтись. Великая сила все же совместный труд бок о бок!..

Так вот, дали нам французы вакуумную камеру для отладки инжектора. Посмотрели мы ее — не то. Нет доступа к электросистеме. Говорим об этом. Они согласно кивают: пожалуйста, переделывайте, только сроки... Ладно. Перемонтировали камеру быстро. И через три дня продемонстрировали всю работу аппарата. Инжектор работает. Французы удивляются, восторгаются. Жюль поднимает большой палец: «Во!» Потом через переводчика: «Разбирайте все. Давайте стыковаться».

Через неделю наш зал вообще не узнать. Не лаборатория, а полигон. Французы дают команды по морскому счету: «Реди... стеди... торн!» Мы одновременно по-русски: «Пуск!» И включения, как орудийные залпы: «Бух! Бух!» Для непосвященных людей все выглядит очень впечатляюще. А на самом деле — полный конфуз. Первые же включения инжектора выбивали остальные приборы. Уже третья и четвертая команды не проходят. Все-таки сильный аппарат мы сработали.

Но мы недаром еще с «Зарницей» намучились. У нас свои секреты. Поставили машину на мягкий режим работы. Снова: реди... стеди... торн! (Потом выяснилось, что это морской счет команды «К повороту!»). Но главное, мы «завели» французов. Работают вместе с нами. День уже давно кончился, а никто не уходит: ни техники, пи научные сотрудники. Жюль Шарль только руками разводит: «Что скажет профсоюз? Сплошные нарушения». А сам, мы видим, доволен. Потом узнали: в случае удачного завершения эксперимента тем, кто отличится, Жюль обещал поездку в СССР.

В общем, поставили мы машину на мягкий режим. И пошло дело. У нас почти все в порядке. Все команды проходят. А у французов нет. Им надо лезть в свои приборы. А камеры у них закрытые, доступа к электросистеме нет. Они к руководству: «Дайте советскую камеру», то есть ту, что мы переделали, в которой инжектор и электрохозяйство выведены наружу. Дали. Они залезли, разобрались. Все ясно: загвоздка в программере. И тут на сцену, как в том анекдоте про цирк, вышел Юра Ланкин «в белой манишке...»

Как только приехали, мы посадили Юру за стол и сказали: «Думай, Юра, думай. Делай что хочешь, но программер дай». И Юра сидел, не поднимая головы, отрешившись от всей кипящей жизни, которая вот уже два месяца шла в нашем зале-лаборатории. Даже по вечерам в гостинице, куда уже все возвращались без сил, он штудировал справочники, журналы. И все это время что-то клепал, собирал, опробовал. Одним словом, тихо и незаметно, как потом в шутку сказал Жюль Шарль, «готовил свой королевский выход». И вот, когда все, казалось, дошло до мертвой точки, выхода нет и не предвидится, а французы в отчаянии говорят, что не могут в столь короткий срок переделать свой программер, Ланкин застенчиво произносит: «Мне кажется, я могу быть полезен».

Ну что тут говорить! Скромность ведь тоже иногда порок, застенчивость — тем более. «Может быть полезен»! Посмотрели мы программер и не знаем, то ли сразу же бить Ланкина за скромность, то ли подождать испытаний.

Словом, поставили наш программер. Снова команда: «Пуск!» Все идет нормально. Наша установка не сбивается. Все команды проходят. У французов вроде тоже. Но Ланкин чувствует, что у хозяев возможность сбоя все же остается. Мы сказали им об этом. Сначала французы отмахнулись: дескать, русская перестраховка, все делают основательно, с запасом, вот и паникуют. Но потом призадумались.

Тем более мы настойчиво говорим: «Аппаратура может не выдержать программу не по нашей вине. Лучше сейчас на месте разобраться, чем в последний момент на Кергелене».

Опять тревога, опять волнения. Французы пошли к физикам, которые, в основном-то, и есть «заинтересованные лица» в предстоящем эксперименте. И пошло-поехало: предположения, вопросы, расчеты по традиционной схеме: «А что будет, если так будет?» Физики взяли тайм-аут и совещались уже без нас. Мы же обрадовались, решили побродить по Тулузе. Но нас уже зовут, чтобы «объявить приговор». Одним словом, физики все обсудили и сказали, что, даже если возможен сбой, эксперимент все равно будет ценным. Единственное — считать несколько сложно, расшифровка будет длительной. Но все равно успех обеспечен.

И вот наступил день генеральной репетиции. Мы все вылизали, все подчистили, все проверили. Устали так, что нет сил и волноваться. А французы только темп набрали. И видим, впервые занервничали по-настоящему. Опять в зале полно руководителей КНЕСа, опять журналисты, опять фотографируют аппаратуру, нас вместе с французскими учеными.

И отдельно, как прима-балерину, Юру Ланкина, а он от смущения только карандаш в пальцах крутит. Потерпел немного, а потом как-то незаметно ускользнул.

Решено было произвести пять-шесть пусков подряд, чтобы убедиться: аппаратура не сбивается. Теперь дело прошлое, не стыдно и признаться. Все у нас было отлажено, проверено, а вот поди ж ты, когда наступил этот момент перед испытаниями, я вдруг почувствовал: волнуюсь так, что руки дрожат. Почему, отчего? Не знаю. Уже пуск идет, а я все не могу унять эту дрожь. Только когда первый пуск прошел, успокоился. Все сработало нормально.

А затем второй, третий, четвертый. Мы обнаглели, говорим хозяевам: «Давайте попробуем аварийные ситуации». Они сначала оторопели. А потом согласились. Но и здесь все прошло.

Гоняли мы аппаратуру уже на каком-то крайнем пределе, словно шли по бровке: чуть оступился — и конец дистанции...

Только когда этот день прошел, мы вдруг огляделись и увидели, что же за два месяца нашего сидения в Тулузе изменилось в природе. Когда мы улетали из Киева, был май, весна вступала в свои права. А теперь здесь уже бушевало знойное лето. У Ланкина и других сотрудников путь из Тулузы лежал прямиком на остров в Индийском океане. А я наконец-то возвращался через Париж домой.

КИЕВ. РЕСТОРАН «ДИНАМО»

Саксофонист многозначительно подмигнул трубачу, Тот с видом заговорщика кивнул контрабасисту. Через мгновение двухэтажный зал ресторана «Динамо» поплыл по неспешным волнам «Черемшины». Внизу на полированной площадке танцевали хмельные пары. А оркестр, разместившийся на выдающейся уступом площадке вверху, был похож на дружную шайку веселых пиратов, захвативших капитанский мостик.

На левом крыле галереи, почти рядом с оркестром, за опустевшим банкетным столом сидели усталые Леся и Евгений Дейнеко. На противоположном крыле сотрудники института кибернетики тоже отмечали защиту диссертации. И во время танцев «мужской стол» сварщиков совершал паломничество напротив, наперебой приглашая хорошеньких кибернетичек.

Внизу, мгновенно ориентируясь в тесной толпе танцующих, Валя Белогуренко ловко вел в танго свою гренадероподобную партнершу. Несколько устарело, по моде пятидесятых годов, но изящно и лихо, танцевал Шеф с томной тоненькой крашеной брюнеткой. И люди в пестрой, плотной, на первый взгляд, беспорядочной толпе танцующих согласно неведомым законам полированной площадки, текли, двигались, сталкивались и расходились, подчиняясь ритму, мелодии, забывая каждодневные заботы и только что оставленные споры о работе там, за ресторанными столами.

Еще покоились на тарелках банкетного стола рыжебокие фирменные котлеты под загадочным названием «Беф «Динамо», еще торчали из недоеденных салатов мельхиоровые ложки, еще слезливо блестела в бутылках оставшаяся «Столичная», но банкет шел к концу, и день, хлопотливый, трудный, изматывающий, долгожданный, уже закатывался бесповоротно.

«Черемшина» закончилась. На мгновение пары на площадке беспомощно остановились. Но саксофонист-разбойник вновь подмигнул трубачу, контрабасист плотней схватился за гриф инструмента, и пианист-меланхолик обреченно ударил по клавишам. «Раз... два... три! Казачок!» — проорали музыканты, как солдаты на плацу. И тотчас рванулась в буйстве танца человеческая масса внизу и испуганно и дробно застонал паркет площадки.

— Может, пойдем потанцуем? — спросил Евгений у Леси.

— Что-то не хочется. Лучше посидим вдвоем...

Весь этот неестественно длинный день они были вдвоем, хотя и на людях. Только на час их разлучили события там, в просторном конференц-зале чужого института, где проходила защита.

Микрофон, как всегда по «закону подлости», отказывал в самый неподходящий момент. И хотя Леся Дейнеко сидела в первом ряду, она могла расслышать лишь отдельные слова из Женькиной речи. Дома не раз и не два, тренируясь, он произносил вступительное слово. Получалось довольно внушительно. Но здесь, в зале, перед длинным столом, за которым монументально-значительно восседали члены ученого совета, ее Женька, неторопливый, основательный и невозмутимый с виду, был тюфяк тюфяком.

Иногда неведомые контакты срабатывали. И тогда голос соискателя звучал убежденно и уверенно. Какой-то седовласый человек, рослый и подтянутый, все время то выходил из зала, то возвращался. Стараясь не скрипеть креслом, он осторожно садился рядом с Лесей. Когда микрофон отказывал и речь Евгения вновь превращалась в неразборчивое бормотание, Леся слышала, как этот человек говорил самому себе: «Нет, не понимаю. Все равно не понимаю...»

Наконец, страдания Евгения кончились. И он, взмокший, усталый, какой-то неведомый ей, отстраненный, пошел со сцены. Незнакомый сосед торопливо встал, вновь вышел из зала, и Женя с облегчением опустился рядом с ней, отчаянно заскрипев креслом. «Ну как?» — успел спросить он. Леся только собиралась ответить, как энергичным, спортивным шагом к трибуне подошел оппонент. Он привычно щелкнул по микрофону. На секунду в динамиках раздался протяжный вой. Но потом они исправно и гулко повторили многозначительное «гм... гм...» оппонента. Говорил он минут десять. Не больше. И все в этой речи было для Жени и Леси отрадным. Не раз и не два звучали такие слова: «Работа на уровне самых передовых мировых стандартов», «потенциал для солидной докторской диссертации», «весомый вклад в развитие данной области науки». И Леся видела, как от этих определений расслабляется, словно обмякает, ее Женька. Бывший сосед опять вернулся в зал. Только теперь почему-то прошел прямо на сцену и уселся во втором ряду президиума. Он внимательно слушал оппонента. И хотя микрофон уже работал без перебоев, разнося по залу уверенную речь выступавшего, Лесе вдруг показалось, что она вновь услышала недоуменное бормотание: «Нет, не понимаю. Все равно не понимаю».

Потом были другие выступления. В них тоже прозвучало немало лестных слов в адрес соискателя. Но были они краткими, сжатыми. И вряд ли Женя пришел в себя, а уже настала пора вновь подниматься на сцену. И опять, Леся даже не заметила, когда седовласый незнакомец вновь очутился в соседнем кресле. На этот раз он не бормотал себе под нос, а внимательно слушал Евгения. А тот по установившейся традиции благодарил за внимание ученый совет, оппонентов, директора института и непосредственного руководителя — Шефа.

Защита прошла единогласно, ни одного черного шара. В коридоре ребята из отдела шумно поздравляли Женю и Лесю. И среди возгласов: «Силен, старик!», «А мы что говорили?», «Держался молодцом!» — вдруг прозвучал непривычно чинный голос:

— Искренне поздравляю, Евгений Александрович! Все прекрасно. Особенно радостно мне было узнать, что у такого прославленного ученого, как академик Патон, такие талантливые ученики. Работа бесспорна. Но мне хотелось бы поговорить с вами поподробней. Обсудить кое-что. Я понимаю, вам сейчас не до меня. Но будет время...

Когда он с достоинством отошел, Леся спросила шепотом:

— Кто это?

И так же шепотом Женя пробормотал:

— Противник помер один.

— Тот самый ученый секретарь?

— Тот самый...

Оркестр, наконец, удалился на перерыв. Пустовавший банкетный стол вновь обрастал размявшимися, хорошо поработавшими людьми. Официанты потянулись из кухни, разнося кофе и мороженое.

Шеф произнес тост за преданность делу и твердость в пути, проявленные не только дорогим Женей Дейнеко, но и его очаровательной спутницей. Сложному и тонкому искусству тамады он научился у своих многочисленных кавказских друзей.

Евгений слушал его и думал: «Да полно! Неужели этот искусно витийствующий застольный оратор — сдержанный, едкий Шеф, с которым я спорил не раз и не два, на кого обижался, кто отчитывал меня, как мальчишку, и к кому я бросался за помощью в самые отчаянные минуты последних лет?»

Он быстро обвел глазами присутствующих. И лицо Вали Белогуренко привлекло его внимание. Удивительное сочетание обиды, радости и необычайной горечи отражалось на нем. Валя тоже внимательно слушал Шефа и думал: «Пять лет назад, только четче и короче, Шеф высказал ту же мысль на моем банкете. А потом заставил совершить «крутой вираж». Может быть, Шеф был прав, этого требовали интересы дела. Но что из того? Почему я должен был бросить свою тему и начать другую? Где гарантия, что завтра Шеф не потребует того же от Дейнеко? И как в подобной ситуации поведет себя Евгений? Скорее всего повернется и уйдет. Он парень крепкий. Но ведь и в нем тоже необычайно развито чувство долга или чего-то другого, чему нет названия. И Шеф это знает».

Белогуренко почувствовал пристальный взгляд Евгения, встретился с ним глазами, улыбнулся и поднял рюмку: «За тебя, Женя!» Тот понимающе кивнул...

Оркестр вновь, в последний раз в этот вечер, занимал места на капитанском мостике. Кончился долгий день, завершивший целый этап жизни младшего научного сотрудника Дейнеко. На смену ему спешил другой день, чтобы начать новый отсчет жизни уже кандидата технических наук Евгения Александровича...

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

КИЕВ. ОПЫТНЫЙ ЗАВОД ИЭС

Ранним утром по пустынным улицам Киева ползли три мощных грузовика-трайлера. Впереди ехали мотоциклисты ГАИ, охраняя колонну от случайных дорожных происшествий. Закутанная в брезент, разобранная К-700 транспортировалась на полигон. В кабине одной из машин сидел Василий Загадарчук. Путь его с этой машиной, начинаясь от заводских ворот, пролег через открытую площадку полигона, прожженные южным солнцем степи по летней трассе. А потом будут вьюжные северные ветры, которые властвуют там, в высоких широтах за Уралом, зимой, где К-700 получит настоящее боевое крещение.

Сахарнов и Кучук-Яценко молча постояли у заводских ворот, наблюдая, как внушительная колонна из тесной улочки повернула па широкую магистраль, и, не сговариваясь, пошли к остановке троллейбуса. Они спешили в институт. На девять у директора было назначено первое совещание уже по другой, новой машине.

КИЕВ. ЯНВАРЬ 1975 ГОДА. КОНФЕРЕНЦ-ЗАЛ ГЛАВНОГО КОРПУСА ИНСТИТУТА ЭЛЕКТРОСВАРКИ ИМЕНИ Е. О. ПАТОНА

Документ начинался словами: «Акт комиссии АН УССР...» Шесть страничек плотного машинописного текста, итог шести дней работы, кропотливого обследования, чтения документации, разговоров с сотрудниками. Что это? Своеобразный портрет института, в котором работает почти шесть тысяч человек, или всего лишь легкий штриховой набросок, на котором обозначен контур. Но осталось вне рисунка главное, что составляет смысл жизни многих людей, связывает их судьбы в тугой узел проблем, поисковых исследований, успехов и разочарований, споров и несогласий, оптимальных решений и своеобразных конфликтов?..

Почти неделю работу института проверяла весьма авторитетная академическая комиссия. Изучали планы работ, выход исследований в практику, целесообразность расходования средств, кадровые вопросы и экономические показатели. Кто-то из ветеранов института высказался по этому поводу весьма образно: «Делают полное просвечивание». И вот документ на шести страницах, уже отредактированный, подписанный, — неплохой документ. Через пятнадцать минут его зачитают активу института. Но слишком уж все спокойно на этих шести страницах. Даже такие слова: «произведено, внедрено, проделано, экономический эффект» — убаюкивают...

Конференц-зал. Члены комиссии за столом президиума. Открывая собрание, Б. Е. Патон оглядел первые ряды. Все начальники отделов были здесь. На лицах полное спокойствие и удовлетворенность. Несомненно, уже знают о положительном заключении комиссии. Удивительно, как все мгновенно становится известно в институте...

Председатель комиссии чуть глуховатым голосом читает акт обследования. И протокольные, официальные слова: экономический эффект, внедрение, связь науки с производством, перспективное планирование — звучат сейчас в зале, как дождь засушливым летом. Вон как расцвели улыбками первые ряды! Все титаны института довольны...

Председатель комиссии кончил читать документ. Слово взял Борис Евгеньевич Патон.

— Мы очень благодарны комиссии за столь высокую оценку деятельности института, — начал он. — Так как акт уже подписан, я думаю, мое выступление не попадет в этот отчет. Но мне хотелось бы сказать...

Ученый говорил о просчетах в планировании исследований, недостаточном заделе научных идей, о разрыве между творческим потенциалом и возможностями технологии. Снова возвращался к мысли о подготовке научной смены.

Патон говорил, как всегда, резко, образно. Никто из сидящих в зале уже не улыбался.

СООБЩЕНИЕ ТАСС

«26 января в магнитно-сопряженных районах — о. Кергелен (Индийский океан) — Архангельская область — советские и французские специалисты осуществили первый этап совместного эксперимента по искусственной инжекции электронов и исследованию сопутствующих эффектов в ионосфере и магнитосфере Земли (проект «Аракс»).

На острове Кергелен стартовала французская ракета с советским ускорителем электронов и другой научной аппаратурой, разработанной в СССР и во Франции. Одновременно в Архангельской области и на о. Кергелен работал большой комплекс наземной аппаратуры, предназначенный для исследования искусственного воздействия электронов на ионосферу.

Вся бортовая и наземная аппаратура работала нормально. Полученные данные представляют большой интерес для физики околоземного космического пространства...»

ОСТРОВ КЕРГЕЛЕН

Час назад кончилось. И красная туша ракеты с воем и грохотом, чуть зависнув на стартовом столе, вдруг упрямо заскользила вверх, в густую чернильную темноту неба, знаменуя начало столь долгожданного и все же неожиданного эксперимента «Аракс». Ланкин и другие патоновцы были на командном пункте и держали аппаратуру под контролем. Все прошло лучше, чем ожидали. Все сработало, все включилось... И теперь вымотанные, опустошенные, усталые, они сидели на пороге своего домика, молчали и смотрели вверх, где еще так недавно пульсировало, уменьшаясь в размерах, ослепительное пятно ракетных дюз, а сейчас неподвижно висел в окружении одиноких звезд вновь загадочный и романтический Южный Крест.

Впереди студента Е. О. Патона ждала слава известного мостостроителя и зачинателя отечественной электросварки.

В этом здании на улице Горького в Киеве расположился Институт электросварки в послевоенные годы.

Герой Социалистического Труда академик Е. О. Патон с моделью танка Т-34.

Эта фотография инженера Б. Е. Патона была на доске Почета в годы войны.

Ветеран ИЭС Л. М. Гутман в годы войны.

Возвращение с фронта. И. И. Фрумин с сыном. 1945 год.

1950 год. В честь 75-летия Е. О. Патона ветераны ИЭС снялись все вместе. На снимке (слева направо) сидят: Е. В. Мищенко, Л. М. Гутман, Е. О. Патон, В. В. Шеверницкий, П. И. Севбо, Т. М. Слуцкая. Стоят: Ф. Е. Сороковский, И. И. Фрумин, Б. И. Медовар, А. Е. Аснис, А. И. Коренной, Д. М. Рабкин, А. А. Казимиров, Г. В. Раевский.

Е. О. Патон со старшим сыном Владимиром возле сварочного автомата (1948 г.).

С. А. Островская и Л. М. Гутман в пятидесятые годы.

Знаменитый мост Е. О. Патона над Днепром.

Говорит академик Б. Е. Патон резко, образно...

Новое здание Института электросварки имени Е. О. Патона.

Лауреаты Ленинской премии ученый С. И. Кучук-Яценко и конструктор В. А. Сахарнов — давние соратники и «противники».

Директор опытного завода ИЭС Г. Б. Асаянц.

Машина века К-700 на трассе.

Ю. Ланкин на острове Кергелен.

В. Шелягин во время «сидения» в Тулузе.

Геофизическая французская ракета «Эридан» с установкой «Аракс» на стартовом столе.

Академик Б. Е. Патон с экипажами космических кораблей «Союз» и «Аполлон»

Примечания

1

Младший научный сотрудник.

2

Национальный центр космических исследований Франции.

Content

Дорофеева Вера Борисовна и др Истории без любви

Вера Борисовна Дорофеева, Вильям Викторович Дорофеев ИСТОРИИ БЕЗ ЛЮБВИ

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

ВМЕСТО ПРОЛОГА

I

II

III

IV

V

VI

VII

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Примечания