Евгений Жаринов

Тайна cредневековых текстов. Библиотека Дон Кихота

Жене моей, Оксане, посвящается

Во всем виноваты клопы!

К такому выводу может прийти любой историк, занимающийся проблемой помешательства Дон Кихота.

Сеньора Алонсо Кихано клопы должны были искусать всего, не оставив на его худощавом теле ни одного живого места.

Для полноты картины приведем отрывок из книги знаменитого естествоиспытателя XIX века. О кровожадных повадках так называемых Reduvius personatus, а также Cimex lectularius ученый муж писал с содроганием сердца, писал, заметим, в стиле криминального репортажа: «Я с интересом присутствую при действиях одного редувия, высасывающего богомола. Двадцать раз меняет он на моих глазах места на теле жертвы, оставаясь более или менее долго на каждом. Он кончает ляжкой, которую укалывает в месте сочленения. Бочонок так хорошо высосан, что стал прозрачным. Богомол, в два-три вершка длиной, после действия адского насоса редувия становится прозрачным и похожим на кожицу, сбрасываемую им при линьке.

Эти кровожадные укусы напоминают нашего постельного клопа, который ночью, переходя с места на место, искусывает все тело спящего и под утро, раздувшись, как ягода смородина, уходит прочь».

Отсюда, как вы понимаете, – бессонница, отсюда – желание читать по ночам всякий вздор, всякую беллетристику, чтобы как можно дольше оставаться вне власти этих чудовищ.

А то, что это были и есть чудовища, нас наглядно убеждает следующее описание все того же ученого мужа: «Некрасивы мои животные: пыльно-горохового цвета, плоские, с неуклюжими длинными ногами, – нет, они не внушают любви. Голова такая маленькая, что на ней только и есть место для пары глаз. Эта головка сидит на смешной шее, как будто перетянутой шнурочком.

Посмотрим вниз. Клюв чудовищный. Это не обыкновенный хоботок, какой бывает у насекомых, сосущих соки растений и мирно жужжащих летним полднем в полях и лугах, это – грубое изогнутое орудие, имеющее форму согнутого указательного пальца. Грубость орудия указывает на то, что передо мной охотник, и охотник ночной, властелин тьмы».

Но почему вдруг возникла такая уверенность? Все очень просто. Кровать. Да, кровать – вот причина всех причин.

В те далекие времена кровать была исключительно деревянной. Железных постелей в стиле модерн с шишечками и матрасами на стальных пружинах, а также надувных пластиковых лож во времена Алонсо Кихано и в помине не было. Кровати были деревянными и древними. Они иногда насчитывали не одну сотню лет и переживали на своем долгом веку не одно поколение владельцев.

Как вы понимаете, для клопов, сверчков, жуков-древоточцев и прочих букашек подобные дредноуты в морях снов представлялись целым континентом или, по крайней мере, джунглями в устье Амазонки.

Думаю, что если бы современный ученый-биолог смог перебраться в далекое прошлое и исследовать под микроскопом кровать Дон Кихота, то он открыл бы такие виды и подвиды, наткнулся бы на таких мутантов, о существовании которых даже и не догадывается современная наука: слишком питательной оказалась среда.

Сюда следует добавить и то обстоятельство, что правила гигиены в эпоху Дон Кихота были весьма скромными, скорее напоминающими мусульманское омовение где-нибудь в современном Египте или других беднейших арабских странах.

Известно, что люди неделями не принимали ванны: частое мытье считалось не только вредным для здоровья, но и вообще делом небогоугодным. Вспомним, что во времена инквизиции скрытых мавров и иудеев распознавали как раз по тому, кто чист, благоухает и любит поплескаться в воде.

По данным историка Хёйзинга, например, один из почитаемых деятелей церкви считал, что за телом вообще ухаживать грешно, и когда с тела этого святого падала какая-нибудь гусеница, то он любезно подбирал ее и вновь водружал куда-нибудь на плечо или шею, уверяя при этом своих учеников, что если он, святой, вкушает пищу от щедрот Господних, то и его плоть вполне может пригодиться кому-нибудь в качестве ужина.

То, что Дон Кихот не был большим любителем чистоты, свидетельствует хотя бы тот факт, что на протяжении двух томов он ни разу не вымылся и ни разу не сменил белья.

Но вернемся к кровати. Кровать, повторим, была только деревянной и всегда уникальной. Второй такой же было не сыскать на всем белом свете. Ее изготовляли по специальному заказу и только один раз. В дальнейшем она переходила из поколения в поколение, столетиями накапливая грязь и пот предков. Лишь представители королевского рода могли позволить себе роскошь заказать новое ложе по случаю, например, династического брака. Так, португальский король Хуан V, вступая в брак с австрийской принцессой Марией Анной, специально по этому случаю заказал себе в Голландии новую кровать, в которой, кстати сказать, тут же завелись клопы. И это, заметим, происходило не в конце XVI, а в самом начале XVIII века, то есть сто с лишним лет спустя клопы продолжали успешно селиться в королевских опочивальнях. «Плоские паразиты проникают повсюду, – с негодованием отмечал Виктор Гюго. – В кровати Людовика XIV водились клопы». Значит, можно сделать вполне справедливый вывод: в спальне Дон Кихота их была тьма-тьмущая… И они не давали бедному идальго ни минуты покоя.

Обратимся к источникам, которые содержат, как правило, весьма детальный, даже дотошный перечень предметов повседневной жизни, – это описание приданого и завещания. В центре внимания всегда находится кровать и все, что с ней связано. Она неизбежно занимает первое место в перечне. Перечисляется количество и описывается качество перин и подушек (обычно набитых перьями), простынь (льняных, хлопчатобумажных, шелковых), одеял, покрывал, полога или балдахина (для тепла), скамеечки для ног (кровать, этот клоповник с вековой традицией, была всегда высокой, словно трон).

Разумеется, кровати бедняка и богача сильно отличались одна от другой, но, думаю, лишь внешне, а не по количеству обитаемых в них насекомых.

Приведем описание одной из лучших. Смертельно раненный Тафуро, сын сира Тафуро из Бари, завещает в числе прочего постель: две перьевые перины, три шелковые наволочки – светлую, красную и пурпурную, два покрывала – из белого и лазурного шелка с белой бахромой, суконный балдахин с шелковыми узорами. Указывается и ширина простынь (по количеству нитей), переплетение зеленых и красных нитей в покрывале.

Итак, кровать, сей вековой клоповник, – это символ семейного очага и его благополучия, центр семьи, место, где зачинали и рожали детей, умирали от болезней или старости.

Обратимся теперь непосредственно к правдивой истории о жизни Алонсо Кихано, а точнее – ко второму, последнему, тому и прочитаем в финале следующее: писарь, приглашенный записать завещание, замечает, «что ни в одном рыцарском романе не приходилось ему читать, чтобы кто-нибудь из странствующих рыцарей умирал в своей постели так покойно и так по-христиански, как Дон Кихот».

А что же диктует в качестве завещания Рыцарь печального образа? Догадайтесь! Правильно. Речь идет о кровати. Хотя Сервантес из скромности этого весьма важного обстоятельства и не упоминает. Дон Кихот оставляет своей племяннице все ту же кровать в наследство и, наверное, пускается подробно перечислять пуховики, простыни и балдахины, в которых так и копошатся, так и снуют несметные полчища клопов и прочих насекомых.

Здесь, в этой постели, наверняка и появился полвека назад сам сеньор Алонсо Кихано, здесь согласно Сервантесу он и испустил дух.

Круг замкнулся. Клопы выгнали дона Кихано из кровати, лишив его спокойного сна. Они вынудили сеньора Алонсо все ночи напролет читать один роман за другим, что и привело его слабеющий разум к порочной идее стать странствующим рыцарем. Они же, клопы, и приняли умирающего Дон Кихота в свои объятья, когда история, пробежавшись по кругу, поставила наконец жирную точку, похожую на раздавленного клопа.

Но странствующего рыцаря из тихого и скромного дона Алонсо сделали и так называемые невыносимые бытовые условия.

Книга Сервантеса не случайно начинается с подробного описания необычайно убогого быта главного героя, искусанного до полуобморочного состояния кровожадными насекомыми. Итак, читаем: он был «один из тех идальго, чье имущество заключается в фамильном копье, древнем щите, тощей кляче и борзой собаке. Олья чаще всего с говядиной, нежели с бараниной, винегрет, почти всегда заменявший ему ужин, яичница с салом по субботам, чечевица по пятницам, голубь, в виде добавочного блюда, по воскресеньям – все это поглощало три четверти его доходов. Остальное тратилось на тонкого сукна полукафтанье, бархатные штаны и такие же туфли, что составляло праздничный его наряд, а в будни он щеголял в камзоле из дешевого, но весьма добротного сукна. При нем находились ключница, коей перевалило за сорок, племянница, коей не исполнилось и двадцати, и слуга для домашних дел и полевых работ, умевший и лошадь седлать, и с садовыми ножницами обращаться».

Дом сеньора Алонсо был не более 70 кв. м. Таков согласно историческим данным был размер среднего жилища. Жилось в нем тесно. По своим размерам этот дом был сравним с малогабаритной трехкомнатной квартирой где-нибудь в России, скажем в Южном Бутове. Но помимо людей на этой жилплощади следовало разместить птиц, Росинанта и какую-то еще домашнюю живность, не считая, конечно, все тех же клопов. К этим 70 кв. м следовало прибавить и двор. Мясо и сало для Дон Кихота готовилось здесь же, в доме, а не покупалось в соседнем супермаркете, что лишь усугубляло и без того стесненные до предела бытовые условия. Если животных забивали во дворе, и делал это, скорее всего, слуга, а туши складывались на чердаке, то всевозможных насекомых, моли, тли, навозных мух, червей и проч. лишь прибавлялось, и злополучная кровать как отстойник лишь аккумулировала всю эту нечисть.

Наш естествоиспытатель XIX века с точки зрения биологии так мог бы охарактеризовать подобную антисанитарию: «Мясник повел меня на чердак, слабо освещенный слуховым окном, открытым день и ночь, во всякое время года, для того, чтобы проветривать помещение. Одного воспоминания об этом чердаке достаточно, чтобы вызвать у меня содрогание. Там, на протянутой веревке, сушились только что содранные кожи овец; в одном углу лежала куча жира, издававшая запах сальных свечей; в другом – куча костей, рогов, копыт. Под кусками сала, которые я приподнимаю, копошатся тысячи кожеедов и их личинок; вокруг овчин мягко летают моли; в костях, сохранивших еще немного мозга, жужжат, влетая и вылетая, мухи с большими красными глазами…»

Какой выход? Выход один: бежать, бежать из этого жужжащего навозного ада, бежать куда глаза глядят. Но задержимся еще на короткое время в доме Дон Кихота, чтобы придать нашему бегству должный импет. Обращает на себя внимание простота (подчас даже убожество) меблировки и утвари подобных жилищ: стол и скамья, редко – шкаф, обычно же сундук для наиболее ценных вещей. Из утвари: котел, печной горшок, сковорода, цепи для подвешивания котелка, вертел, чаша, кубки, ножи, иногда ведро или чан, ступка с пестиком – вот практически и все. Характерная черта быта – плохое освещение, отмеченное не одним хронистом, и отсутствие в большинстве домов очага, обогревающего зимой.

А в качестве звукового сопровождения – непрерывное жужжание мух и насекомых.

Подобный быт – и причина, и следствие того, что значительная часть жизни, особенно у мужчин, проходила на улице, в церкви и в других публичных местах.

Под влиянием всех этих обстоятельств и зрела, наверное, в голове бедного дона Алонсо мысль о большой дороге, о странствующем рыцарстве и о безграничной свободе, не стесненной рамками убогого жилища. Можно сказать, что определенным образом подобранные книги просто, как зерна сеятеля, легли в благодатную почву бытовых неурядиц и дали свои всходы.

Из книги профессора Хуана Риверте «Частная жизнь Дон Кихота, или Привычка к тесноте»

Часть I

Никогда не спрашивай, как пройти, у того, кто знает дорогу, ибо ты лишаешь себя возможности затеряться.

Рави Наман де Браслав

– Смотри! Смотри! Быстрей! Сюда!

– Ага! Здорово!

– Эх, пролетели. Ты всего не видел!

– А смотри, отсюда какой вид!

– Потрясающе!

– И заметь – ни души!

– Как во сне.

– Глазам своим не верю. Разве такое бывает?

Автобус летел по направлению к Сьерра-Неваде. И благословенная земля мавров устроила беззастенчивый стриптиз, демонстрируя в оконном стекле всю свою неприкрытую красоту. Красоту и энергию, подобную сильному сексуальному влечению. Туристы прильнули к стеклу, как к глазку ярмарочного аттракциона под названием peepshow: какое еще покрывало сбросит пышнотелая красавица? Горы, долины – бесподобная Андалусия бесстыдно и нагло все раздевалась и раздевалась, не желая щадить тех, кто подглядывал сейчас за нею через толстое оконное стекло туристического автобуса. Кондиционер гнал приятную прохладу морского бриза, и жара, казалось, только еще пуще злилась от этого. В припадке бешенства в час сиесты она загнала все живое в тень.

Neoplan несся по раскаленному асфальту, и колеса исчезли, расплылись в мареве, исходящем от шоссе. Тяжелая груда металла не ехала, а плыла на воздушной подушке. И все это напоминало волшебство, чудо, сцену из рыцарского романа. Так, наверное, волшебник Фрестон, выкравший библиотеку Дон Кихота, удирал на облаке от своего опасного преследователя.

Для полноты картины не хватало лишь ветряных мельниц. И они появились. Ветряки выросли словно грибы после дождя. Выросли в таком количестве, что, казалось, в этом бурном росте нашла свое отражение беззлобная ирония неведомого арабского автора. Высокие конструкции на длинной, похожей на ногу цапли, опоре весело вращали большими лопастями, напоминающими пропеллер самолета. Казалось, что целая колония механических птиц разом опустилась на землю и заполнила собой все до горизонта.

– Это ветряки, – пояснила экскурсовод. – Так здесь добывают электричество. Тут постоянно дуют ветра – всем от этого одна сплошная польза.

И сеньору Кихано тоже? – не выдержал и поинтересовался московский профессор лет пятидесяти, который сумел-таки выбраться на родину Сервантеса.

Простите, кто? – переспросила экскурсовод.

Понятно, – буркнул интеллектуал, случайно затесавшийся в эту толпу обеспеченных русских туристов.

Шутка, что называется, не прошла, и все продолжили тупо смотреть на разворачивающийся лунный пейзаж за окном. Шок от увиденного стал проходить.

Херня какая-то эта Испания, – громко шепнул на ухо своей соседке крупный мужчина с лицом деревянной фигуры, вырезанной одним ударом топора студентами-стройотрядовцами для детской площадки. – То ли дело на Тайване. Там хоть крокодиловые фермы показывали. Крокодила ели… Вкусно…

От ветряков по салону автобуса заходили тени, словно где-то, совсем рядом, пролетела стая птиц, удивляясь попутно тому, как этот неуклюжий земной механизм смог залететь так высоко…

Да что вы говорите? Крокодила, настоящего крокодила ели?

Ага.

Ну и как он на вкус?

Кто?

Да крокодил?

Ничего. Мягкий.

И тут профессор, немало раздраженный болтовней гурмана, увидел наконец то, что давно уже должно было произойти.

Вдали на холме появилась парочка. Это были всадник с копьем на непомерно тощей кляче и толстяк верхом на осле.

Профессор оглянулся, чтобы привлечь хоть чье-то внимание, и совершил роковую ошибку. Он встретился взглядом с верзилой, который сожрал где-то на Тайване бедную рептилию. В ответ ветряки заработали с удвоенной энергией, словно стараясь сдуть случайно соткавшееся из раскаленного воздуха видение.

Парочка исчезла. Исчезла, как казалось тогда, навсегда.

Профессор тер глаза. Ветряки вращали лопастями. Neoplan летел по дороге. Здоровяк вдавался в подробности о том, каков он, аллигатор, на вкус и как его готовить следует. Соседка записывала рецепт. Все только начиналось…

Из записок путешественника XIX века

Торопливое воображение рисует Испанию краем южной неги, столь же пышно прелестным, как роскошная Италия. На самом деле таковы лишь некоторые прибрежные провинции; по большей же части это суровая и унылая страна горных кряжей и бескрайних степей, безлесная и безлюдная, первозданной дикостью своей сродни Африке. Пустынное безмолвие тем глуше, что раз нет рощ и перелесков, то нет и певчих птиц. Только стервятник и орел кружат над утесами и парят над равниной да робкие стайки дроф расхаживают в жесткой траве; мириад пташек, оживляющих ландшафты других стран, в Испании не видать и не слыхать, разве что кое-где в садах и кущах окрест людских селений.

Во внутренних областях путешественник вдруг окажется среди нескончаемых полей, засеянных, насколько видно глазу, пшеницей или поросших травой, а иногда голых и выжженных, но тщетно будет он озираться в поисках землепашца. Покажется, наконец, на крутом склоне или на каменистом обрыве селеньице с замшелым крепостным валом и развалинами дозорной башни – укрепления былых времен, времен междоусобиц и мавританских набегов.

Ламанча, конец XVI века

Было уже раннее утро, когда сеньор Алонсо Кихано перевернул последнюю страницу сотой книги, посвященной рыцарским подвигам. Он задул уже давно ставшую бесполезной свечу и начал пристально вглядываться в привычный пейзаж, пейзаж своей родной Ламанчи. А в это время в его мозгу начали происходить необратимые процессы. Закрыв обложку последней сотой книги, сеньор Алонсо Кихано словно закрыл за собой дверь, отделяющую его от мира людей. Людей нормальных и, следовательно, слепых. И сеньору Кихано стало немного грустно. Грустно оттого, что он никогда уже не сможет быть таким, как все. Никогда уже не будет слепцом. Прочитать сто заветных книг – это все равно что совершить самоубийство. До последнего момента кажется, что все еще можно исправить и спуститься со стула, ослабив предварительно петлю на шее. Но вот шаг в бездну сделан, ноги задрыгались, потеряв опору, раздался хрип, книгу закрыли, свечу задули, чьи-то невидимые пальцы ударили по струнам испанской гитары, и под ритмы фламенко привычный пейзаж за окном стал раздвигаться влево и вправо, словно тяжелый театральный занавес в начале какого-то грандиозного представления. И мир невидимый, скрытый начал приобретать очертания реальности, а в окно сеньора Кихано полезли отовсюду уродливые морды великанов, во рту одного из которых торчал крокодилий хвост. Соседняя долина между тем стала заполняться враждебными полчищами. Отчетливо слышны были лязг доспехов и ржание лошадей. Чудовища готовились к атаке. Шла перегруппировка сил. Бой был неизбежен. Сеньор Кихано встал с кресла и взялся за меч. И хотя ему уже успело стукнуть пятьдесят, он был еще крепок, худощав и решителен. К тому же силы ему придавала уверенность, что никто в мире, кроме него самого, и не подозревал о таком опасном соседстве…

Из устных показаний племянницы сеньора Алонсо Кихано представителю святой инквизиции местному лиценциату. Приведены по знаменитой книге Мигеля Сервантеса, которую он позаимствовал у какого-то арабского историка:

«Дядюшке моему не раз случалось двое суток подряд читать скверные эти романы. Потом, бывало, бросит книгу, схватит меч и давай тыкать в стены, пока совсем из сил не выбьется. «Я, – скажет, – убил четырех великанов, а каждый из них ростом с башню». Пот с него градом, а он говорит, что это кровь течет, – его, видите ли, ранили в бою. Ну а потом выпьет целый ковш холодной воды, отдохнет, успокоится: это, дескать, драгоценный напиток, который ему принес мудрый не то Алкиф, не то Пиф-паф, великий чародей и верный друг нашего дядюшки».

Итак, сеньор Кихано закрыл последний прочитанный им сотый том и благополучно перешел в мир монстров и чудовищ, готовясь принять неравный бой как неизбежность. Клинок блеснул в лучах рассвета и со свистом разрезал воздух. Монстры, казалось, только этого и ждали. Они толпой рванулись к дому, а великаны, как баскетболисты, полезли прямо в окно. Голова того, у кого во рту застрял крокодилий хвост, сразу упала на пол. Меч не подвел…

Испания, наше время

Neoplan плавно завершил свой полет и остановился у придорожного ресторана. Согласно договору, заключенному с турфирмой, путешественников следовало накормить, напоить, чтобы затем продолжить экскурсию по городам Андалусии. Следующая остановка должна была быть сделана в Гранаде с обязательным посещением знаменитой Альгамбры.

Во время трапезы здоровяк, которому так не нравилась Испания, подошел к экскурсоводу и попросил чего-нибудь, чтобы унять головную боль.

– Словно по шее кто треснул, – жалостливо пояснял любитель крокодиловых ферм.

Из книги о Дон Кихоте, заимствованной Сервантесом у некоего арабского автора Сида Ахмета Бенинхали, что в переводе означает Баклажан

«Вычистив доспехи, сделав из шишака настоящий шлем, выбрав имя для своей лошаденки и окрестив самого себя Дон Кихотом, сеньор Алонсо Кихано пришел к заключению, что ему остается лишь найти даму, ибо странствующий рыцарь без дамы – это все равно что дерево без плодов и листьев или же тело без души».

Испания, наши дни, туристический автобус

За окном продолжали проплывать лунные пейзажи, по-прежнему пустынные и завораживающие. Впереди показалась Гранада.

И вдруг левая щека вспыхнула и зарделась…

Вполне вероятно, что пошлятина зародилась в тот момент, когда на одной из лекций речь зашла о «Дон Кихоте» и о Дульсинее дель Тобоссо. Как знать? Но факт остается фактом – одна из девиц, неумело срисовавшая свой образ с обложки глянцевого журнала с девизом: «Модно быть умной», заслушалась и зажглась, и зажглась не на шутку. Поэтому так и горела сейчас профессорская щека. Девичья любовь – вещь опасная. Она, что конь с яйцами, все топчет на своем пути.

Профессор-лопух в переходе с одного этажа на другой, словно кошка Мурка на помойке селедочной головой, увлекся беседой с первокурсницей и не заметил опасности. Сумасшедшая уже успела занять исходную позицию несколькими ступенями выше.

Щека горела до сих пор, хотя прошло уже месяца полтора-два.

За окном автобуса солнце клонилось к закату. И красным стало все вокруг: морды довольных собой туристов, сам салон и левая сторона профессорского лица.

В ушах звенело, перед глазами пошли круги. Щека горела… Бодро, как азбука Морзе, застучали высокие каблучки довольной собой чертовки.

«Словно бес на копытцах», – вспомнил профессор свои впечатления, вглядываясь сейчас в испанский пейзаж за окном.

«Гуманитарные девицы как биологический подвид обладают весьма деликатной нервной системой, и система эта готова в любой момент дать сбой», – было написано в одном из модных журналов.

Так и произошло. Всесильные СМИ сформировали психику. Девица, оскорбленная равнодушием пятидесятилетнего паладина, который смотрел на нее не иначе как на мошку-поденку и который при этом так живо рассказывал о Дон Кихоте, подкараулила свою жертву на лесенке, когда та, ослабив бдительность, разговорилась с какой-то первокурсницей о том, как бы этой самой первокурснице пересдать ему, профессору, предмет и получить хотя бы «четыре». И вдруг – бац!!!

Вот он, конфликт поколений. Чаще телик зырить надо, профессор. Там все так себя ведут. Чуть что – раз по морде. Передача не то «Дом», не то «Сортир» называется.

Испанский пейзаж за окном аж подпрыгнул от неожиданности. Автобус подбросило, словно колесо попало в выбоину.

Neoplan остановился. Из искусственной прохлады салона пришлось выбираться в зной, который, несмотря на вечер, не ослабевал.

На ресепшене выдали ключи от номера. Комната оказалась декорированной под мавританский стиль, больше похожий на китайскую подделку. В глубоких нишах в стене уже горели светильники, отдаленно напоминавшие серебристые арабские лампы. Среди них могла оказаться и лампа Аладдина, из которой в любую минуту собирался выскочить Джинн-переросток, этакий качок из фитнес-клуба, с бутылкой coca-cola в руках: «Пейте только охлажденной».

Щека продолжала гореть. Из теперь уже далекой Москвы донесся еще один отрывок воспоминаний: первокурсница, не будь дурой, тут же протянула ошалевшему наставнику зачетку и сунула ее прямо в нос. Не растерялась, стерва, – ведь пить надо только охлажденной. Ее так учили рекламные и телевизионные гуру, эти джинны из бутылки.

Отметку исправьте, а?

Одна бьет, другая пользуется моментом – конвейер да и только.

Ну что же ты хочешь – все преподавание уже давно превратилось в образовательные услуги, и профессор даже не заметил, как из разряда неприкасаемых перешел в разряд слуги, ресторатора, метрдотеля.

Кушать подано, чего изволите-с? Что у нас новенького, спрашиваете-с? А вот – рекомендую: испанское блюдо, острое, как южная страсть. Блюдо дня. «Дон Кихот» называется.

Кошмар! Тухлятина какая! Получи, гад!

Дай! Дай ему, девушка! Пусть свеженькое подаст! Ишь – классик! Знай наших!

Короче, полетела, полетела по миру во все стороны «прожорливая младость», словно настал тот самый день, день саранчи.

Бросив чемодан прямо на пол, профессор тут же выскочил на улицу. Его давила вся эта обстановка фальшивого модехо. Хотелось до темноты посмотреть, что это такое, Альгамбра, Красная крепость, жемчужина мавританской архитектуры.

Ноги несли сами. Пришлось бежать. Начался резкий спуск в глубокую и узкую ложбину среди густых рощ. Сердце забилось. Вверх вел крутой склон в узорах дорожек, обставленных каменными скамейками и украшенных фонтанами. Слева над самой головой нависали башни Альгамбры, справа, на другом краю ложбины, возвышались на скалистом выступе еще какие-то башни. Их называли алыми по цвету камня. Они были гораздо древнее Альгамбры. Их выстроили либо римляне, либо, того древнее, финикийцы. Казалось, что в этой ложбине, как в речной заводи, время прекратило свой бег и все застыло. Лишь торопливые движения пришельца нарушали вековой покой. Он бежал так, будто знал, что его уже ждали. Альгамбра, Красная крепость – она защитит. Защитит от московской пошлости, от сумасшедших девиц с обложки на высоких каблуках и с зачетками… Здесь, в ложбине, были бессильны флюиды большого мира. Они сюда не доходили, как радиоволны не могут проникнуть сквозь толщу земных пород, хранящих память веков, и различные окаменелости, которым миллионы лет, гасят голоса теле- и радиоведущих.

Что тянуло его в эту самую Альгамбру? Что заставляло ноги лететь, не чувствуя под собой почвы, к самым Вратам Правосудия?

Дело в том, что он где-то вычитал историю о Прощальном вздохе мавра. Мавр этот был не кто иной, как Боабдил, последний правитель Гранады, который, сдав город христианам, заехал напоследок на самый высокий холм, окинул взором оставленную им Альгамбру и дал волю рыданиям.

Профессору казалось, что он обязательно вот сейчас, вот в этот самый момент, в этот удивительный вечер, всем существом своим, всем сердцем, всей болью ощутит этот плач, эту скорбь и услышит тот последний, тот неповторимый, тот прощальный, прощальный вздох. Вздох мавра…

Это был вздох, но не сожаления оставляющего свои владения правителя, а вздох, как казалось профессору, всех умерших, всех неожиданно отлетевших душ. В этом вздохе, наверное, застыло удивление, удивление от скорого расставания с тем, что было так дорого и что приносило такую радость.

Профессор вдруг вспомнил умершего друга, который во время сердечного приступа взошел на ступеньку своей подмосковной дачки, глубоко вздохнул и присел неожиданно, словно взял – и сдулся, сдулся, как детский резиновый мяч, напоровшийся на гвоздь. Друг сдулся и присел, удивленно глядя на выращенную им одинокую розу, уже успевшую утратить от сентябрьских заморозков свою былую красоту. Роза, кажется, как и Альгамбра, была красной. И Прощальный вздох мавра должен был оживить ее.

Крутой тенистый склон возвел его к подножию громадной квадратной мавританской башни. Это был главный вход в крепость. Башня называлась Вратами Правосудия. Во времена мавров здесь, на этом самом месте, вершили суд.

Профессор почувствовал, что в этот особый вечер должны судить и его…

То, что сохранилось на смятом листке бумаги, так и оставшемся лежать на полу рядом с письменным столом в московской квартире профессора.

Заглавие: «Зеленые ленточки и шлем из картонки». Еще ниже от руки неразборчиво добавлено с явной попыткой стилизации под старинный слог: «Писано накануне моего отбытия в Гишпанию».

Камни летели со всех сторон. Они летели по разной траектории, потому что погонщики мулов оказались кто ниже, кто выше, кто левша, а кто правша. Но каждый из этих булыжников был буквально заряжен ненавистью. Перед этим градом сеньор Алонсо Кихано оказался совершенно бессилен. Накануне посвящения в рыцари на постоялом дворе он позволил двум девам снять с себя доспехи, которые он теперь благополучно и охранял. Писатель Сервантес и некий арабский историк представили этот случай как курьезный, как еще одно бесспорное доказательство сумасшествия дона Алонсо. Мол, ну кто в самом деле будет становиться рыцарем на постоялом дворе. И в этом была этих авторов великая ошибка. А разве Христос не въехал в Иерусалим на ослице и разве не родился Спаситель, согретый теплым дыханием животных, все на том же постоялом дворе, а?

Итак, накануне посвящения в рыцари сеньор Кихано позволил двум девам, авторы называют их шлюхами, и мы тут вновь можем вспомнить Марию Магдалину, чья профессия ни у кого не вызывает сомнения, снять с него доспехи, которые он теперь благополучно и охранял целую ночь от вероломных посягателей.

В руках у рыцаря оказались только щит, копье, а на голове шлем из картонки с зелеными ленточками. Ниже, по мнению очевидцев, в лунном свете можно было различить лишь исподнее, рваное и грязное, да тощие рыцарские лодыжки в чулках с дырочками. Эти злополучные дырочки наш рыцарь, получивший боевое крещение на постоялом дворе, будет аккуратно штопать во дворце герцога в другом, втором, томе сей правдивой истории.

Девы с постоялого двора, или шлюхи, по мнению авторов, загодя сняли с рыцаря нагрудник и наплечье, но расстегнуть ожерельник и стащить безобразный шлем, к коему были пришиты зеленые ленточки, они так и не смогли. По-настоящему следовало эти ленты разрезать, ибо развязать узлы девам, или шлюхам, оказалось не под силу, но сеньор Кихано ни за что не согласился избавиться от этих украшений рокера с косичками растамана. Почему? Это обстоятельство представляет интерес только для психиатра. Что это за ленточки и почему они зеленые, а?

Девы и покормили рыцаря накануне избиения. Заметим, что покормили они его, не снимая злополучного шлема с зелеными ленточками. Эти странные, не проявленные до конца не то девы, не то девки, не то святые, не то грешницы буквально вкладывали треску, то есть рыбу, этот символ христианства, прямо в открытое забрало рыцарю. Что это, как не причастие, а? А вся сцена при этом напоминала ухаживание сиделок за больным с переломанными шейными позвонками где-нибудь в отделении травматологии.

Хорош и хозяин постоялого двора. Он смело мог бы попасть в Книгу рекордов Гиннесса. Во всяком случае, право изобретения соломинки для коктейлей принадлежит именно ему. Через простую тростинку сумел этот умелец напоить нашего бедолагу дона Кихано вином, просунув эту самую тростинку прямо в забрало.

И вот в завершение всего на сеньора из Ламанчи обрушился самый настоящий камнепад.

Камни сыпались беспрерывно. И казалось, этому конца не будет. Петр, камень, один из апостолов, на ком и зиждется Римско-католическая церковь.

– А эту пакостную и гнусную чернь я презираю! – кричал в отчаянии сеньор Алонсо. – Швыряйтесь! Швыряйтесь камнями! Подходите ближе! Нападайте! Делайте со мной, что хотите!

И от напряжения зеленые ленточки на его детском шлемике из картонки все туже и туже затягивались в узелки. «Ибо не мир я вам принес, а меч, дабы отделить отца от сына», – сказал Спаситель и чуть ниже добавил: «Все мы в Царство Божие войдем детьми».

Этот шлемик с головы дона Алонсо уже нельзя было снять. Его можно было лишь разрубить ударом меча, снеся попутно и голову его обладателю.

«И голова эта была тяжела», – как писал Флобер в своей повести «Иродиада».

Испания, Альгамбра, наши дни

Стоя у Врат Правосудия, профессор вспомнил. Вспомнил свой грех, вспомнил, как в детстве местная шпана избивала маленького хрупкого мальчишку, отличника из класса, в котором усиленно изучали математику. Его били жестоко и нехотя. А он вставал, вставал из последних сил. Вставал, потому что не мог не встать. Мальчишка смешно по-детски замахивался, пытаясь дать сдачи, и получал в ответ еще удар и падал. А потом вставал.

На шею мама привязала ему ключи на зеленой ленточке. От падения эта ленточка с ключами вылезла наружу из школьной формы. И какой-то верзила схватил ленточку и стал душить ею мальца, бессильно размахивающего во все стороны руками, словно ветряная мельница. Мальчишка хрипел, махал руками, но все равно не сдавался.

А он тогда стоял и смотрел и… боялся. Боялся заступиться. Гнусная чернь взяла верх над ним, и на душе стало мерзко и пакостно.

«Дон Кихота» он в детстве не читал. Он вообще ничего не читал. В доме книг не было. Жили бедно, в коммуналке, едва сводя концы с концами. Один из двоюродных братьев попал в тюрьму за наркотики. В далекие шестидесятые это была почти экзотика. Но подобный жизненный сценарий мог стать и его судьбой.

Спасли книги. Сначала Беляев, потом Дюма, Уэллс, и лишь потом Толстой, Достоевский… «Дон Кихота» он прочитал в метро, после школы, готовясь поступать на филологический. По дороге на работу выбирал маршрут подлиннее, с пересадками, и на автобусе. Под стук колес поезда, как под стук копыт Росинанта, и была прочитана история о Дон Кихоте Ламанчском.

Тогда-то он и открыл для себя простую истину: книжки – это не бумага с буквами. Это врата, как Врата Правосудия в Альгамбре, врата очищения, врата в другой мир, который может быть намного реальнее того, что нас окружает.

Сервантес глубоко ошибался: сеньор Кихано не был сумасшедшим. Нет. Он просто был гениальным читателем, сумевшим прочитать свои сто книг так, как их никто и никогда не читал.

Алонсо Кихано стал обладателем некоего таинственного ключа от заброшенной двери, про существование которой уже давно и благополучно забыли.

И знаменитый роман писал не Сервантес и не арабский историк по имени Баклажан, а сам герой этой истории, сеньор Алонсо Кихано, страстный книгочей и почитатель рыцарских романов.

Стоя сейчас у Врат Правосудия, он понял, что совершенно неважно, что ты читаешь: рыцарские романы или еще какую-то белиберду. Важно, как ты читаешь эту самую белиберду. Правильно ли ты вставил ключ в замочную скважину, все ли обороты сделал, зацепили ли бороздки ключа дверной механизм – и если зацепили, то не заржавели ли петли, а дверь, тяжелая, старая дверь повернется вокруг своей оси или нет?..

Собираясь вступить сейчас в Альгамбру, он знал, что мавры в свое время очень сдружились с каббалистами, а те, в свою очередь, пожалуй, были самыми лучшими читателями в мире.

Иными словами, читая, можно воскресить мертвых, можно услышать Прощальный вздох мавра, можно сказать умершему другу «прости» и много-много чего другого можно, обладая заветным ключом.

Прежде чем войти на территорию Альгамбры, он поднял голову и чуть не потерял сознание. Так поразило его то, что он увидел…

Перед глазами пошли круги, словно один из камней погонщиков мулов угодил не в голову Кихано Алонсо, а прямо ему, профессору из России, в самый лоб. От напряжения поднялось давление и закружилась голова.

Главный вход перемыкала громадная подковообразная арабская арка в полвысоты самой башни. А на замковом камне этой арки была высечена исполинская рука. Мало того. Замковый камень над порталом был украшен парным изображением огромного ключа…

Ламанча, конец XVI века

– Дорогая Антония, что случилось с вашим дядюшкой? – обратилась как-то вечером к своей молодой хозяйке ключница дона Алонсо.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду только то, что дядюшка ваш, а мой хозяин, уж слишком много времени проводит у себя в кабинете за книгами.

– Ох, и не говорите, – вздохнула Антония.

– Я вообще не понимаю, какой в них, в книгах этих, прок. Мне уже пятый десяток пошел, не девочка все-таки, жизнь знаю. И заметьте – все эти годы прожила без грамоты. Ей-богу – ни одной буквы не помню. Да и не нужна мне эта самая грамота. На кой она, к лешему?

– Нет. Так нельзя, – решила робко возразить племянница, считавшая себя образованной. – Грамота нужна.

– Э-э! – отмахнулась было собеседница.

– Грамота нужна, – настаивала Антония, – но в меру.

– В меру! – передразнила ключница. – Я так скажу: из всех написанных книг существует только одна, в которую имеет смысл иногда заглядывать.

– И какая же? – снисходительно поинтересовалась Антония.

– Библия – вот какая. Да и ту читать необязательно. Ее нам все равно каждое воскресенье в церкви пересказывают.

Здесь ключница не сдержалась и икнула, а затем добавила:

– Причем подробно пересказывают. Вот так.

Воцарилась тяжелая пауза. Против такого аргумента возразить было трудно.

– Вы опять к той початой бутылке прикладывались, да? – строго, тоном хозяйки, поинтересовалась прямая наследница дона Алонсо.

– Тоже мне беда, – нехотя оправдывалась ключница. – Я женщина свободная. Мне замуж не идти и приданого не собирать.

– Вы на что намекаете, а?

– Вся радость в стаканчике, – не обращая внимания на замечание племянницы, продолжала дородная ключница, чувствуя при этом свою абсолютную правоту. – Вся радость в стаканчике, а вы попрекать. Не по-христиански это, вот что я вам скажу.

– А я и не попрекаю.

– Нет, попрекаете.

– Хорошо, пусть попрекаю, но начали мы с вами с книг.

Племяннице недавно стало известно, что ее дядя продал несколько десятин пахотной земли за какие-то рыцарские романы.

– Ну хватану я стаканчик, другой, третий – велика беда, – не унималась ключница, сев на любимого конька. – И что с того? Я ж не книги читать сяду? Я так скажу: простым людям, добрым прихожанам, книг вообще читать не след. Библии достаточно.

– Вы это уже говорили, – заметила племянница.

– Лучше б ваш дядюшка, дон Алонсо, вместо того чтобы книжки читать эти дурацкие, ко мне бы в погребок хоть раз заглянул, – не слушая возражений, продолжала развивать свою тему добрая христианка зрелого возраста. – Мы с ним, считай, ровесники. Мне за сорок, ему – ближе к пятидесяти.

Это вы на что намекаете?

Да так, к слову, – улыбнулась ключница.

Нет уж – договаривайте.

Да не бойтесь, не бойтесь. И в мыслях у меня не было, чтобы вашего долговязого дядюшку на себе женить. Во-первых, клопы. Как представишь себе брачное ложе, кишащее этими тварями, так замуж сразу расхочется.

Ну а во-вторых?

Я у сирот приданого не отбираю – вот что!

В комнате воцарилась тяжелая пауза, после которой последовал глубокий вздох, лишь отдаленно напоминающий знаменитый Прощальный вздох мавра. Затем ключница продолжила:

Просто скучно одной – вот и все.

Пьяная слеза покатилась по щеке, упала на пол и расплылась маленькой лужицей.

А дядюшка твой, скажу честно, как женщина женщине, мужчина еще ничего – статный, хотя и в летах. Ну, да и это ничего, если бы не книги… В них все зло. К алтарю бы я его не повела, конечно. Про сирот я уже говорила, а вот стаканчик с ним выпила бы… И не один… Но книги! Вот в чем дело. Сжечь их надо – вот что.

В ответ племянница одобрительно кивнула головой и добавила:

Вот здесь-то грамота и пригодится.

Как это? – недоумевала ключница.

Не говоря худого слова, племянница пошла на птичий двор, там вырвала у попавшегося ей под ноги и зазевавшегося гуся перо. Гусь даже не сразу понял, что произошло. Так где-нибудь в кабаке бывалые бойцы, расслабившись и потеряв бдительность, получают неожиданный апперкот и падают на пол.

Выйдя во двор, племянница из кучи мусора выдернула кусок картона, из которого ее дядюшка несколько дней назад пытался соорудить себе шлем, и со всем этим благополучно вернулась назад, в кухню. Там из старинного фамильного шкафа дева вытащила нож и принялась деловито затачивать свой трофей в виде гусиного пера, чувствуя на себе внимательный взгляд ключницы, с великим трудом пытавшейся понять, что происходит.

Нож оказался слишком большим и оттого страшно неудобным. Перо, наоборот, слишком хрупким и ломким: от роговой основы, как нарочно, отрезалось каждый раз больше, чем требовалось. Наконец через короткое время в руках у племянницы осталось лишь одно оперение, каковое она в сердцах и швырнула в угол.

Тьфу ты, пропасть, – выругалась наследница дона Алонсо и, перекрестившись, вновь отправилась на птичник.

Ключница смогла догадаться об этом по тому, как дружно закудахтали куры и зашипели гуси. Казалось, туда, в птичник, забрался какой-то голодный хищник и теперь жадно рыскает в поисках добычи. Обитатели удушливого царства перьев, яиц и помета изо всех сил пытались сопротивляться новому вторжению. Своего без боя никто отдавать не собирался. Домашняя живность с чувством собственного достоинства вступила в войну с хозяйкой, мол, режут нас в определенное время, так? Так. А не когда кому вздумается? Так? Так. Вот и соблюдайте правила, сволочи… Жить всем хочется.

Любительница приложиться к стаканчику решила, что племянница пошла по стопам дяди и что она, ключница, присутствует сейчас при каком-то колдовском обряде. Не случайно же речь зашла о грамоте. Возня и шум с птичьего двора готовы были переполошить всю округу. Так и самого дьявола недолго было побеспокоить.

Во второй раз поймать гуся, чтобы вырвать у него злополучное перо, оказалось не так просто. Ошалевшая живность со своими сородичами вырвалась из загона во двор и бегала теперь из угла в угол, пытаясь контратаковать и ущипнуть приставучую девицу.

Без боя перо отдавать никто не собирался. Но настойчивость, интеллект и дамская хитрость взяли свое.

Кое-как удалось-таки заточить роговую палочку. С выражением идиотки племянница долго любовалась плодами своих усилий, слегка высунув язык при этом. Затем она достала из шкафа какую-то плошку и, обратившись к ключнице, необычайно вежливо попросила:

Зачерпните крови, пожалуйста.

А дон Алонсо в это время лежал в полузабытьи у себя в спальне, на своей знаменитой кровати, кишащей противными насекомыми.

После первого своего неудачного выезда со двора в качестве странствующего рыцаря он получил серьезную травму головы. Его шлем из картона с зелеными подвязками разлетелся вдребезги. Во время свершения очередного подвига Росинант споткнулся, рыцарь упал, и это дало врагам шанс безнаказанно отходить бесстрашного воина палками.

Клопы продолжали кусаться.

Иногда рыцарь поворачивался во сне с боку на бок, и на грязных простынях оставались жирные кровавые пятна от ненароком раздавленных насекомых.

Кровь, о которой так настойчиво просила племянница, была свиной. Ее хранили в специальном чане. После забоя из свежей свиной крови готовили различные деликатесы. Эта кровь и должна была стать чернилами, с помощью которых расторопная племянница собиралась написать донос на своего дядю.

Донос на имя святой инквизиции.

Исписанную неумелыми каракулями картонку следовало снести местному священнику-доминиканцу, который, к счастью, оказался близким другом сеньора Кихано, столь неожиданно впавшего в ересь.

Священник вздохнул с облегчением оттого, что исписанная племянницей картонка попала лично ему в руки, а не к кому-нибудь другому. Чтобы соблюсти формальности, лиценциат пригласил в качестве понятого цирюльника, и дело, которое могло принять для сеньора Кихано неприятный оборот, не вышло из рамок близкого круга друзей и родственников.

Аутодафе, таким образом, получилось тайным, можно сказать, домашним, и оно имело место непосредственно во дворе дома сеньора Алонсо, который к тому же продолжал находиться в забытьи.

Последствия грамотности племянницы Антонии, таким образом, общими усилиями удалось нейтрализовать. Священник и друг несчастного дона Алонсо хорошо понимал, чем могло обернуться подобное святое рвение со стороны родственницы, решившей заранее побеспокоиться о своем наследстве.

Лиценциату хорошо было известно, что во времена первой инквизиции, еще в эпоху Торквемады, в городах, где не было постоянного трибунала, инквизиторы появлялись наездом. Тотчас по приезде они приглашали к себе коменданта и под присягой обязывали его исполнять все их решения, иначе не только ему, но и всему городу грозило отлучение. В ближайший праздничный день инквизитор отправлялся в церковь и объявлял с кафедры о возложенной на него миссии. Он приглашал при этом виновных в ереси явиться к нему без понуждения, в надежде на легкое церковное наказание. Затем на месяц давалась отсрочка на размышление, так называемая отсрочка милосердия…

Вид города сразу менялся. Все боялись друг друга, родители – детей, дети – родителей, хозяева – слуг…

На каждом шагу только и слышалось: «Да сохранит вас Бог, идите с миром, да поможет вам Святая Дева…»

Беседы велись только на благочестивые темы.

Даже слухи инквизиторы могли рассматривать в качестве обвинения, не говоря уже о прямом доносе…

Все аккуратно записывалось в особую книгу.

Испания эпохи Великого инквизитора Торквемады. Толедо, 28 апреля 1487 года, за сто лет до событий, описанных Сервантесом

К площади под оглушительный колокольный звон двигалась какая-то уродливая, словно гусеница-плодожорка, процессия.

Первое, что бросалось в глаза, – это крест. Крест доминировал над всем и привлекал внимание каждого. Огромный, он был завешан черной вуалью, как реквизит фокусника. Это был гвоздь программы. Престол Господень и колесница Господня воинства – вот чем было на самом деле то, что скрывалось за траурным покрывалом. Его несли. Несли на плечах, несли сгибаясь в три погибели, несли монахи, монахи-доминиканцы. Цвет креста, скрытого под черным крепом, был хорошо знаком каждому. Он был темно-зеленым и напоминал цвет сочной травы, цвет девственного луга, цвет нетронутой зелени, которую так любили мавры, назвав свою землю Андалусией, то есть цветущей землей.

Все знали, что черную вуаль сбросят только в момент торжественного отпущения грехов. Тогда-то изумрудный блеск и ударит со всем торжеством своим по затуманенному взору грешников.

Зеленый цвет считается в христианстве цветом надежды. Поэтому за службами Великой пятницы (на Страстной неделе, перед Пасхой) – за вечерней и утреней – в церкви жгут свечи из зеленого воска.

Вслед за доминиканцами шли солдаты в касках и с алебардами, начищенными до такого блеска, что казались зеркальными. На них невозможно было смотреть. И толпа невольно жмурилась. Монахи в клобуках и священники, стройным хором восхваляющие имя Господне, своим унылым серым видом уравновешивали впечатление. На них глаз отдыхал и даже успокаивался.

Двумя параллельными колоннами под непрекращающийся колокольный звон, переходящий почти в набат, в строгом порядке на площади появились представители светской и церковной власти. Здесь вообще все было уныло и непразднично. Царствовал строгий этикет, поэтому коррехидор следовал за городскими старшинами, настоятель – за канониками, а далее – члены трибунала.

Генеральный обвинитель нес хоругвь – прямоугольник из багровой тафты, украшенный вышивкой и серебряными кисточками, с изображением орудий инквизиции. Таково было Знамя Веры, Штандарт Истины.

Грешники, как и положено, шли впереди. Собственно, ради них все и собрались сегодня. Их было около сотни. На грешников надели шафрановые шерстяные балахоны, санбенито, изрисованные фигурами драконов и демонов в виде языков пламени. Эти балахоны каждому были по колено. После аутодафе все санбенито вывешивались в качестве трофеев святой инквизиции в церкви. Они служили напоминанием о вечном позоре и проклятии тех, кто их носил. Каждый обвиняемый держал в руке свечу из зеленого воска, а на голове у него возвышался остроконечный колпак в три фута высотой, сильно напоминающий колпак шутовской. Это была картонная митра. На ней также было изображено адское пламя в виде драконов и демонов. На шее болталась дроковая веревка.

При виде грешников толпа оживилась: всем хотелось рассмотреть их получше. Забыв приличия, знатные люди Толедо принялись толкаться локтями. Зрелище обещало быть захватывающим и поучительным одновременно.

Подмостки, окруженные решеткой, поставили аккуратно между трибуной для почетных гостей и некой эстрадой, напоминающей театральную сцену. Туда, в клетку, и должны были завести заключенных. В назидание их специально выставили на общее обозрение. Толпа ожидала увидеть в глазах грешников страх и ужас и сполна насладиться этим зрелищем.

На театральной сцене, расположенной напротив клетки с людьми в картонных митрах, заблаговременно поставили два пюпитра. На один из них пажи положили шкатулку, на другой – два больших драгоценных подноса. В шкатулке были приговоры, а на подносах лежали епитрахиль и стихарь.

Люди в картонных митрах и с большой свечкой из зеленого воска в руке были парализованы страхом. Большая свеча почти у каждого скользила в ладони и готова была вот-вот упасть: так вспотела от напряжения рука каждого. Это были сплошь разные люди, разного возраста, пола, профессии и разной национальности. Испанцы, мавры, евреи, всех их объединяло одно – приближение быстрой и неминуемой смерти, смерти в пламени костра. Правда, собирались сжечь не всю сотню. Но о помиловании осужденные должны были узнать лишь в самый последний миг. У инквизиторов были и тайные знаки. Те несчастные, у кого нарисованное пламя в виде демонов и драконов было устремлено вниз, получали особую милость: перед самым сожжением палач душил их и они избавлялись от страшных мук. Те же, чей нарисованный костер был устремлен к небу, прямо на земле должны были испытать адские мучения и сгореть заживо.

В некоторых случаях костер зажигали небольшой, с маленьким пламенем, для того чтобы усилить мучения медленной смерти. Сожжение было более или менее мучительное в зависимости от того, гнал ли ветер удушливый дым привязанному к столбу в лицо или, наоборот, отгонял этот дым. В последнем случае осужденный медленно сгорал, вынося ужасные страдания.

К тяжелым ароматам воска и ладана, царившим на площади, а также вони подгоревшего сала и прожаренной пищи, которой торговали бродячие торговцы, примешивались еще какие-то едкие запахи, исходящие из клетки грешников. Страх давал о себе знать в полную силу.

Испания, дом сеньора Кихано, конец XVI века, сто лет спустя после сожжения еретиков в Толедо

Священник попросил у племянницы ключ от комнаты, где находились зловредные книги дона Алонсо, и она с превеликою готовностью исполнила его просьбу; когда же все вошли туда, в том числе и ключница, то обнаружили более ста больших книг в весьма добротных переплетах, а также другие книги, менее внушительных размеров, и ключница, окинув их взглядом, опрометью выбежала из комнаты. Мгновение спустя она вернулась с чашкой святой воды и с кропилом.

– Пожалуйста, ваша милость, сеньор лиценциат, окропите комнату, – сказала она, – а то еще кто-нибудь из волшебников, которые прячутся в этих книгах, заколдуют нас в отместку за то, что мы собираемся сжить их всех со свету.

Лиценциат только улыбнулся в ответ: простая баба – что возьмешь? – и предложил цирюльнику такой порядок: цирюльник будет передавать ему эти книги по одной, а он займется их осмотром, – может статься, некоторые из них и не заслуживают смерти.

– Нет, – возразила племянница, – ни одна из них не заслуживает прощения, все они причинили нам зло.

И в памяти ее вновь всплыли несколько десятин пахотной земли.

«Вот дрянь», – выругался про себя священник.

– Их надобно выбросить в окно, сложить в кучу и поджечь. А еще лучше отнести на скотный двор и там сложить из них костер, тогда и дым не будет нас беспокоить.

Тяжелая, в кожаном добротном переплете книга вылетела из окна первой. По пути к земле она раскрылась, и ветер зашелестел ее страницами. Это был жест отчаяния со стороны книги, летящей навстречу собственной гибели. Книга хотела поменять свою природу и стать летающей. Но из этого ничего не вышло. Крылья-обложки хотя и раскрылись, но так и не смогли удержать тяжелый фолиант в воздухе. Книга рухнула, заломив корешок переплета на самой середине. От падения поднялось густое облако пыли.

Итак, в комнате, в которой сеньор Алонсо устроил свою знаменитую на весь мир библиотеку, минуты за две до того, как первая книга выпорхнула из окна, произошло следующее. Вошли четверо. Вошли вероломно, без спросу, без стука. Двое мужчин и две женщины. Всего их было четверо. Число четное и не кратное от трех, а следовательно, подозрительное.

Чуть больше ста книг лежало на столе и на полу, как те сто грешников, осужденных на костер 28 апреля в Толедо в 1487 году.

Началась какая-то возня со святой водой и прочее, наконец, мужчина в сутане, священник, обращаясь к женщине зрелого возраста, сказал:

– Нате, сеньора домоправительница, откройте окно и выбросьте эту книгу «Подвиги Эспладиана» во двор. Пусть она положит начало груде книг, из которых мы устроим костер.

Домоправительница, она же ключница, с особым удовольствием привела просьбу в исполнение: добрый Эспладиан полетел во двор и там весьма терпеливо стал дожидаться грозившей ему казни.

Но прежде, чем оказаться на земле, книга все-таки сумела на несколько кратких мгновений задержаться в воздухе. Задержаться, что называется, неумело, нелепо, неэлегантно, но все-таки задержаться, на доли секунды застыть в воздухе. Это был ее прощальный полет. Что говорить, упорные существа эти книги… А может, она просто хотела кому-нибудь дать знать о себе?

Этот полет напоминал безумную траекторию полета летучей мыши, которую прогнали из тьмы чердака на яркий солнечный свет, где, как зеркало, горели на солнце до блеска начищенные шлемы и алебарды солдат святой инквизиции, этой защитницы Вечной Истины.

Книга была обречена, но она уже успела напитаться плотью и кровью своего читателя, дона Алонсо.

В это время сам дон Алонсо Кихано, искусанный клопами, продолжал находиться в забытьи. Но даже в бессознательном состоянии он ощутил, как ударилась одна из его книг о твердый грунт внутреннего двора.

Это было похоже на разряд тока в палате интенсивной терапии в отделении кардиологии. Грудная клетка, ноги и руки приподнялись и вздрогнули синхронно, в унисон, реагируя на разряд.

Но полета и падения одной книги оказалось недостаточно. Надо было выбросить еще несколько десятков, чтобы сеньор Кихано смог встать с постели наподобие воскресшего Лазаря.

Сумасшедшие книги и их сумасшедший читатель представляли собой что-то вроде сообщающихся сосудов. Небылицы, как вампиры, как те же самые постельные паразиты, успели без остатка высосать душу сеньора Алонсо Кихано, и у него уже просто не осталось ни капли своей собственной жизни. Незаметно для себя самого он превратился из человека в сюжет, причем в сюжет собирательный, состоящий из всех прочитанных им ситуаций и фабул.

А книги между тем продолжали лететь и лететь из окна, и жизнь, новая, неведомая, все входила и входила в искусанное клопами тело Дон Кихота.

В книге, которая как раз в этот момент благополучно вылетела из окна на фоне безоблачного испанского неба, чтобы через несколько мгновений со всей силой удариться о землю, так вот, именно в этой книге была записана довольно странная притча о четырех мудрецах. Притча была следующей:

Все началось с путешествия.

Четыре мага попали в сад.

Один из них скончался на месте.

Второй сошел с ума.

Третий стал Другим.

Четвертый вошел и вышел из сада как ни в чем не бывало.

Толедо, 28 апреля 1487 года

Раздался голос каноника, державшего в одной руке крест, в другой требник.

– Мы, коррехидор, мэры, альгвасилы, рыцари, старейшины и нотабли, жители благородного города Толедо, истинные и верные христиане, послушные Святой Матери Церкви, клянемся на четырех Евангелиях, лежащих перед нами, хранить и охранять Святую Христову Веру. И, насколько хватит наших сил, преследовать, искоренять и принуждать искоренять тех, кого подозревают в ереси или богохульстве. За сии деяния наши Господь и четыре Евангелия защищают нас, и да спасет Господь наш, чье дело мы защищаем, плоть нашу в мире сем и душу нашу в мире ином. Ежели совершим мы противное, да взыщет он с нас строго и заставит заплатить дорогую цену, как скверных христиан, умышленно поминающих Его Светлое Имя всуе!

Толпа единодушно ответила:

– Аминь!

– Их сожгут прямо здесь? Сразу же? – тихо спросил женский голос, обладательница которого явно впервые присутствовала при аутодафе.

– Нет, – деловито пояснил мужской голос. – Святая Церковь ни в коем случае не может приговаривать к смерти и уж, безусловно, не может умерщвлять. Позже обвиняемых передадут мирским властям. А сейчас настанет время чтения приговоров.

– И сколько это чтение продлится?

– Часов шесть или восемь.

– Боже!..

– Не произносите имя Господа всуе, сеньора. Тем более во время аутодафе.

– А потом? Потом что будет?

– Как только чтение приговоров завершится, осужденных передадут в руки светских властей. Я уже вам говорил об этом.

Простите. При мне впервые будут сжигать людей заживо. Трудно сосредоточиться…

Затем их выведут за стены города, – невозмутимо продолжил мужской голос. – Там уже успели сложить костры. Чуть позже вы в этом сами удостоверитесь.

Не знаю, уж захочу ли я. Полагаю, на сожжении толпа тоже будет присутствовать?

Да.

Большая?

Даже больше, чем здесь.

Почему?

Вход свободный: в поле места всем хватит.

Боже…

Не богохульствуйте.

Испания, наши дни. Гостиница в Гранаде, расположенная в непосредственной близости от Альгамбры

В Альгамбру его не пустили.

Было уже слишком поздно. Сказали, чтобы он приходил завтра с экскурсией.

Пришлось вернуться в гостиницу. Туристы-соотечественники шумно плескались в бассейне в ожидании ужина, который был заранее оплачен по договору с турфирмой Travel.

Отель имел три звезды. Не роскошно, но вполне приемлемо.

На тур в Испанию пришлось собирать деньги в течение года. Скудное профессорское жалованье и бесчисленные подработки, а также жесткая экономия дали свои результаты.

Но ради чего были принесены все эти жертвы?

Ради одной довольно странной и призрачной цели: попытаться найти библиотеку Дон Кихота.

Согласно книге Сервантеса, объявленной ЮНЕСКО в самом начале XXI века лучшим романом всех времен и народов, так вот, согласно этой книге библиотеку странствующего идальго, насчитывавшую чуть больше сотни томов, почти всю сожгли.

Так чего же, спрашивается, отправился искать московский профессор, а главное, зачем были предприняты все эти бессмысленные хлопоты?

Эта прихоть, а иначе подобную затею и охарактеризовать нельзя было, эта прихоть была бы простительной какому-нибудь досужему миллионеру, охотящемуся за редкими фолиантами для пополнения своей и без того богатой коллекции. Но московскому профессору, влачащему довольно скромное существование в постъельцинской России, подобное предприятие осилить было просто невозможно.

Тоже мне Индиана Джонс нашелся!

Вся эта поездка в Испанию напоминала какой-то бред или то, что в относительно недавние брежневские времена классифицировалось еще как «вялотекущая шизофрения».

Учитывая безнадежность, а главное, очевидную бессмысленность затеянного (без гроша в кармане, имея лишь средства для самых необходимых нужд, отправиться на охоту за уцелевшими раритетами, стоимость каждого из которых во много раз превышала стоимость московского профессорского жилья, включая и саму профессорскую жизнь, жизнь незаметного книжного червя), так вот, учитывая все эти отягчающие обстоятельства, у профессора, наверное, должны были иметься какие-то очень важные причины, чтобы кинуться очертя голову в столь сомнительную авантюру.

И причины эти, безусловно, имелись…

Накануне Нового года, в сочельник по католическому календарю, профессор взял да и узнал о существовании в лужковской Москве тайного ордена, ордена Странствующих рыцарей.

Впрочем, удивляться здесь было нечему. Если внимательно присмотреться к турецким башенкам да вглядеться в новомодные замки, нагло вытесняющие старые купеческие и дворянские особнячки в самом центре столицы, то невольно задумаешься о рвах с водой, о подъемных мостах, о вооруженной до зубов дружине, о бульмастифах, рвущих простых людей на части на потеху сытым и довольным хозяевам замков. Причем эти джентльмены удачи, наверное, уже давно вступили в другой рыцарский орден, орден воров, грабителей и убийц.

Итак, как особо недовольного, филолога охотно приняли в орден нищих Странствующих рыцарей, выдали ему, как и положено, удостоверение в красной дерматиновой обложке, купленное в киоске на ближайшей станции метро. А на общем собрании братья поручили филологу отыскать в далекой Испании исчезнувшую некогда библиотеку сеньора Алонсо Кихано, которого все в этом тайном обществе почитали за святого.

Расходы, разумеется, за свой счет, ведь самого Дон Кихота никто не финансировал и спонсоров за его тощей спиной, как за спиной, например, нагловатой теннисистки, обладающей счастливым стальным голеностопом и красными трусами, отродясь не было.

Связь договорились держать по мобильному телефону. Роуминг оплачивался также самим странствующим братом. Обижаться было не на кого и незачем. Орден по праву считался нищим.

В общем, материальной выгоды никакой. Одни сплошные расходы…

Но не присоединиться, не войти в это нищее братство профессор уже не мог. Это стало для него делом чести, а добровольная испанская авантюра представлялась воспаленному его сознанию чуть ли не подвигом.

Как, однако, произошло столь странное событие в давно уже потерявшей всякий рассудок и здравый смысл Москве?

А вот как.

Все представилось поначалу как игра. Попав однажды в компанию интеллектуалов, профессор не придал происходящему большого значения.

Так, чудачество, не более того.

На эксцентрическую вечеринку, которая должна была произойти в самый канун Нового года, профессора пытался затащить его молодой и необычайно артистичный друг и коллега по фамилии Сторожев.

Этот Сторожев был еще молодым человеком лет 35–36, не более, отличавшимся нагловато-очаровательным нарциссизмом. Щепетильный в одежде, придерживающийся стиля гранж, Сторожев любил, чтобы каждая аккуратно вырезанная самим дизайнером дырка была симметрична другим таким же искусственным прорехам. Это был стиль преуспевающей молодежи, косящей под бомжей, симулякр бедности и нищеты, химера, одним словом. Нужно сказать, что в доценте Сторожеве все было призрачным, не совсем реальным, вплоть до его зимнего морского загара, который он аккуратно возобновлял в солярии каждый четверг. В качестве верхней одежды он носил какой-то демисезонный полуперденчик с вязаными варежками на резинке, как у малышей детсадовского возраста. А голову согревала шерстяная перуанская шапочка, украшенная замысловатым орнаментом.

Любитель эпатажа и провокации, он смущал первокурсниц сомнительными сентенциями о наркотиках (наверное, давал знать о себе перуанский головной убор), блондинках, славе и деньгах, которых Сторожеву, по его же собственному признанию, все время не хватало.

Студенты обожали доцента, и он платил им той же монетой. В общем, любовь оказалась взаимной. Увлекшись не на шутку жизнью студенческой бурсы еще в собственные молодые годы, Сторожев так и не смог выйти из этого состояния, приближаясь между тем к своему сорокалетию. Доцент продолжал до утра шастать по общежитиям. Жадный до беззаботного веселья, он стремился до отказа насытиться энергией неопытного юношества.

Иными словами, личность Сторожева во всех отношениях была романтической, возвышенной и скандальной.

Женька, – по-свойски обратился молодой коллега к своему старшему товарищу, грузному Воронову, именно так звали нашего профессора, надевавшему в это время свое широкое, почти до пят, ратиновое пальто темно-синего цвета и накидывавшему прямо на плечи под воротник длинный вязаный шарф черной шерсти на манер художника с Монмартра, – пойдем, я тебя с такими клевыми чуваками познакомлю. Ой, какой у тебя портфельчик стильный, а? Смотри-ка, Pierre Cardin, не хухры-мухры.

Что это за чуваки такие? – недовольно, слегка отстраняясь от собеседника, буркнул в ответ профессор, которому целый день пришлось принимать зачет у 50 студентов, причем ни один из них так и не смог осилить хотя бы половину заданного на полгода списка.

Поколение Next давно оценило текстуху известного испанца как «отстой». А ветряные мельницы всерьез и надежно проассоциировались с продвинутым брендом пива «Старый мельник».

Пойдем, пойдем, – настаивал на своем Сторожев. – Не пожалеешь. Чуваки клевейшие.

Послушай, Арсений, какие, к черту, чуваки. У меня голова раскалывается. Я на зачете столько нового узнал, что мне собственная профессия вконец опротивела. Иногда даже думаешь – может, в сантехники податься.

Нет, Женька, лучше в палачи: работа-то на воздухе и все-таки с людьми.

Точно. С удовольствием сегодня бы с десяток-другой голов поотшибал. Чего они в филологию, как мухи на дерьмо, лезут?

– Кто от армии спасается, а кто просто дебил; вот он грамоту освоил, бабки в кассу снес и думает: пристроился, пронесет, – пояснил Сторожев, открыв тяжелую дверь и пропуская вперед старшего товарища.

Оказавшись на улице, доцент, казалось, и не собирался оставить уставшего профессора в покое.

Пойдем, а? Ей-богу, не пожалеешь.

Вот заладил: пойдем да пойдем. Ну чего я там еще не видел?

Дело близилось к вечеру. Солнце, зимнее, холодное, еще светило, и лучи его еще слабо золотили центральный вход здания. Снег приятно хрустел под ногами. Морозец ударил в ноздри, освежил лицо. В душе профессор начал колебаться. Сторожев это тут же уловил и продолжил:

Пойдем, и посмотришь. Я тебе больше того скажу: не понравится – развернешься и уйдешь.

Воронов глубоко вздохнул. И ему вдруг стало необычайно легко на душе. Легко и радостно. На секунду он вспомнил про своего покойного друга. В такой же вот денек, лет десять назад, тоже накануне Нового года, они вдруг оказались на подмосковной даче. Трещали дрова в печи, и жизнь, казалось, была вся еще впереди. Видно, редкий, редкий денек выдался, который он почти пропустил, выслушивая всевозможный бред.

А друг его ждал, ждал терпеливо, ждал на улице, ждал без пальто. Откуда у покойников верхняя одежда? Не нужна она им вовсе. Мертвые не мерзнут. Друг ждал, как ждет хороший кулинар, заранее приготовив и солнце, и мороз, и в качестве десерта легкое чувство ностальгии, буквально растворившееся в этом бодрящем морозном воздухе, в этом легком скрипе, скрипе декабрьского снега под ногами, мол, не забывай меня, пожалуйста. Я тут. Я всегда буду рядом, стоит только тебе вздохнуть, вот как сейчас, радостно и полной грудью… Помнишь, как нам хорошо было тогда, на даче? При жизни друг любил поесть и любил угостить всех желающих, называя все это просто – «сделать стол»…

– Там просто, без церемоний, – не унимался между тем Сторожев. – Через пять минут соскучился – скатертью дорога. Никто и бровью не поведет.

Без обид?

Какие обиды, Женька. Я же тебя не жениться тащу.

Ладно, – сдался, сам не зная почему, профессор, и Сторожев тут же поволок его за собой.

Выйдя на улицу Большая Пироговская, друзья поймали частника. Это была «девятка». Сторожев сел на переднее сиденье, а профессор угнездился на заднем, хотя страсть как не любил сидеть в автомобиле сзади и вообще не контролировать ситуацию: эксцентричный характер Сторожева давно стал своеобразной притчей во языцех в родном университете.

Кстати, об alma mater. Бывшие Высшие женские курсы насчитывали уже свыше 130 лет своей славной истории. Чуть меньше было и самому зданию, из которого так поспешно выскочили два приятеля. Внутри оно больше походило на гигантский аквариум: огромный стеклянный потолок зависал над центральным залом, напоминающим римский атриум.

В стекле этого потолка, казалось, обязательно должен был промелькнуть некий зрачок, зрачок Бога, с удивлением рассматривающий людей внутри, как это показывают в какой-нибудь изощренной рекламе плазменных телевизоров.

К слову, именно в этом самом атриуме постоянно что-то снимали для телевидения, иногда мешая проводить занятия.

Что говорить, здание обладало особой магической привлекательностью, и это давно заметили не в меру любознательные СМИ.

Атриум по своим гигантским размерам напоминал готический собор, у которого срезали тяжелую сводчатую крышу и заменили ее стеклянным куполом в стиле модерн.

Высокие колонны придавали атриуму видимость античного храма. Готика и античность – благородная эклектика русского модерна конца позапрошлого века. Ни одного намека на пошлость современных построек.

Здесь должны были учиться барышни, а не представители люмпен-пролетариата или дети новых русских, которым, как говорится, «красиво жить ни за что не запретишь».

В ясный солнечный день, находясь в атриуме, можно было отчетливо видеть, как по всей отшлифованной мраморной поверхности пола медленно и величаво плывет по плитам тень, тень облака.

Получалось – смотришь вниз, а видишь небо. Как поэт, это «облако в штанах» проникало в здание сквозь крышу. «Облакам на любованье» был создан этот необыкновенный стеклянный свод и сам атриум.

Еще одной странной особенностью здания было то, что снаружи, с улицы, оно выглядело невзрачным и не предполагало никаких небесных откровений.

Непосредственно при входе тебя встречали охранник, вечный тусклый свет и сводчатые потолки в стиле казаковских казарм. Но стоило тебе пройти немного вперед, свернуть в арку направо, взбежать по ступенькам, и свет, море света буквально обрушивалось на тебя, как девятый вал.

От такого каждый раз дух захватывало.

Тени облаков плыли прямо по мрамору, отполированному ногами многих и многих давно сошедших в могилу учителей, сверху светило яркое солнце, и ты невольно начинал чувствовать себя Другим, не похожим на быстро меняющийся мир, воцарившийся снаружи этого здания-аквариума.

Наверное, благодаря особому колдовскому свету почти все университетские немного отличались от прочих москвичей…

Москва, канун Нового года. Разговор в автомобиле доцента Сторожева и профессора Воронова

– Так что же это за компания такая, Арсений? Раз уж я согласился, мог бы и поподробнее ввести меня в курс дела, а то едем неизвестно куда…

Никакая это не компания, Женька, а самое что ни на есть настоящее общество.

Скажи еще – тайное.

Ну, тайное не тайное, а общество.

И чем же вы там занимаетесь, в этом своем обществе?

Книги читаем – вот чем.

Вам куда ехать-то? – поинтересовался водитель.

Сначала по Плющихе, пожалуйста, – вежливо пояснил Сторожев, размахивая варежкой на резинке, – а там уж я укажу куда…

И варежка, как катапульта, влетела внутрь доцентского рукава. Одним словом – поехали!

Да, Арсений… Поймал ты меня. Книги они читают. Тоже мне, великое дело. Я, пожалуй, выйду…

Профессор ощутил вдруг, что недавнее чувство ностальгии куда-то исчезло, и на душе стало необычайно тоскливо. Куда в таком состоянии ехать?

Не горячись, Женька, не горячись. Мы не просто там книги читаем. Мы их по-особому читаем, понял?

Как это, по-особому? – переспросил Воронов.

«Как это?» – хотел спросить и водитель, немало удивленный началом разговора двух приятелей. Но тут заскрипели тормоза, и «девятка» чуть было не «поцеловалась» с «Мерседесом». Шофер явно зазевался. Из «Мерседеса» назидательно погрозили кулаком. Шофер покорно кивнул. Сторожева отбросило назад, как седока, который резко дернул поводья.

А вот так, – возвращаясь в прежнее положение, продолжил доцент. – Мы их только в определенной ситуации читаем.

Машина вновь тронулась с места, и казалось, словно заржала, как заржала бы старая кляча, во впалые бока которой впились острые шпоры седока. Водитель ударил по газам. Впереди намечалась солидная пробка.

И что же это за ситуация такая? – опасливо поглядывая по сторонам, спросил Воронов. Пассажиров с силой дернуло вперед.

Не смейся только, – начал оправдываться Сторожев, преодолев, наконец, воздействие кинетической энергии.

Нельзя ли поосторожнее, – бросил он шоферу и продолжил: – Впрочем, на первый взгляд все действительно очень глупым, а главное, смешным кажется. Но это пока сам не попробуешь.

За окном между тем, как линкор по морю, проплыл, прошелестел шинами по хрустящему снегу «Кадиллак». Через мгновение хруст стал оглушительным. «Помню: летим по Монмартру, – вдруг послышался в резиновом шелесте и в снежном хрусте голос покойного друга, – а у баков с мусором коробки с вишней, почти непорченой. Взяли. Водка у нас с собой была, была, Женька. Как же в Париже без водки!»

Снег падал за окном, и друг, огромный, как великан Гаргантюа, заботливо уносил сейчас коробки с красной вишней, похожей на сыворотку донорской крови, слегка запорошенной декабрьским снежком. Уносил, собираясь сделать теперь стол для кого-то другого.

Профессор замотал головой, чтобы отогнать наваждение и всякие там слуховые галлюцинации.

И я про то же, – вмешался водила, уловив взгляд того, кто сидел сзади. – А все говорят – плохо живем. Вон машины какие по городу снуют!

Заинтриговал ты меня, Арсений, вконец заинтриговал, – словно возвращаясь из сна, решил выяснить самое главное Воронов. – Хватит темнить. Выкладывай все начистоту. Говори как есть, а то остановлю машину и выйду…

Ну хорошо, хорошо. Мы их, книги то есть, исключительно во время еды, или совместной трапезы, читаем. В этом весь прикол и состоит.

Хе! – не выдержал водитель и мотнул головой.

И что ж тут такого? Что особенного-то, Арсений?

Москва, события того же дня. Ленинская библиотека, общий читальный зал

Тип средних лет поначалу не вызвал у служительниц никакого подозрения. Это был малопримечательный худощавый человек среднего роста лет сорока в малиновом пуловере, в рубашке батондаун в клетку на американский манер, в темно-коричневых слаксах и ботинках на толстой подошве. С книгой в руке посетитель забрался в самый дальний угол огромного зала, нажал на кнопку, и тяжелая настольная лампа, которая, наверное, лет двадцать назад случайно попала в кадр при съемках фильма «Москва слезам не верит», нехотя бросила на стол огромное желтое пятно света – мол, читай, придурок, если заняться больше нечем.

Ушные раковины этого странноватого любителя книг были изуродованы новомодным пирсингом, на пальцах рук красовались бесчисленные серебряные кольца. Казалось, этот тип очень хотел походить на Железного Дровосека из «Страны Оз» Баума.

Когда ему пришлось проходить через металлодетектор, как в аэропорту, новая деталь эпохи террора, то бедный детектор буквально захлебнулся от звона.

Постовой заставил модника несколько раз пройти сквозь воротца. Результат неизменно был прежним. Пришлось смириться и пропустить великовозрастного металлиста.

Итак, человек в малиновом пуловере пристроился поудобнее в самом углу читального зала и принялся вполголоса бубнить какую-то молитву. Правда, никакого бутерброда он при этом доставать не стал.

Одна из служительниц решила выяснить, в чем дело. В этом царстве тишины допускался только один шум – шелест страниц, но не звуки молитв и человеческого голоса.

Служительница знала всех психов-читателей, что называется, в лицо. Ленинка напрямую была связана с психиатрической службой города, и люди в белых халатах были частыми посетителями зала с зелеными настольными лампами на больших дубовых столах, но привлекали парамедиков сюда не столько книги, сколько те, кто эти книги читал.

У всех психов, обитающих в Ленинке, была одна исключительная особенность: они любили, штудируя какой-нибудь немыслимый справочник, который нормальному человеку и в голову не придет снять с полки, с характерным целлофановым шумом разворачивать свой вонючий бутерброд и со смаком, громко чавкая, жевать его, соря на пол хлебными крошками. Почти все как один психи Ленинки были гурманами, и бессмысленное чтение только подогревало их аппетит. Феномен, над которым безрезультатно ломало голову не одно поколение психиатров.

Новенький же бутерброда доставать не стал, а лишь продолжал бубнить молитву, ритмично раскачиваясь из стороны в сторону.

«Шахид!» – зажглась красная лампочка в голове служительницы, и холодный пот крупными каплями выступил у нее на лбу.

Какой-то завсегдатай в очках с такими толстыми линзами, что зрачки сквозь эти диоптрии смотрели на мир, словно две глубоководные рыбы из бездны подсознания, воспользовавшись моментом (служительница оказалась в дальнем углу зала рядом с человеком в малиновом пуловере), быстро достал свой целлофановый пакет и, безбожно шурша, начал извлекать оттуда необычайно вонючий бутерброд. На столе перед ним лежал старый медицинский справочник, открытый на статье «Преждевременные роды».

Это был условный сигнал. Сигнал предводителя. Все находящиеся в зале психи как по команде начали делать то же самое. Читальный зал буквально взорвался от посторонних целлофановых шумов.

Служительница поняла, что ситуация вышла из-под контроля.

Москва, события того же дня. Продолжение разговора в автомобиле

– В нашем обществе мы читаем исключительно во время еды, – начал свои пояснения доцент Сторожев.

И здесь Воронов вновь невольно вспомнил своего друга, для которого даже самая обыкновенная трапеза была священна. Как-то раз после долгой размолвки они зашли в обычную чебуречную, грязную и вонючую, расположенную почти сразу за бывшим кинотеатром «Россия». Теперь от этого злачного места и следа не осталось. Его стерли с лица Москвы, стерли, как стирают жирное пятно в гостиной, оставленное каким-нибудь неряшливым гостем.

Из чего уж делали эти самые чебуреки, оставалось только догадываться, благо бездомных собак в Москве всегда было много, а вот мяса в самом конце восьмидесятых как раз и не хватало. Но с каким удовольствием, с какой детской радостью Шульц, а точнее – папаша Шульц, притащил на тарелке эти самые чебуреки. И началась, что называется, началась трапеза примирения. Они ели и наслаждались, наслаждались молчаливой чавкающей роскошью человеческого общения. Они с жадностью съели все без остатка. Съели молча. Потому что говорить было не о чем, потому что они на пару делили порции, по-братски отдавая друг другу лучший кусок, проявляя в этом заботу и даже нежность. Так едят перед боем, перед атакой, перед казнью, сидя в одной камере смертников, в одном окопе, зная, что после этой порции, этого куска довольно сомнительного чебурека у тебя уже ничего, ничего не будет в этой жизни. И больше ни с кем и никогда ты уже не сможешь разделить этой общей и понятной всякому нормальному человеку радости.

Папаша Шульц жил согласно правилу: горя нет, горе люди придумали. И эта неземная божественная радость проявлялась в том, как он обожал застолье, любое, пусть даже самое скромное. «Ты колбаску-то режь, режь», – любил повторять папаша Шульц какому-нибудь прижимистому хозяину, у которого случайно оказывался в гостях и с которым ему так хотелось поделиться постоянно переполнявшим его чувством радости, радости совместной бесхитростной трапезы.

Вспомнил Воронов и то, как умирал его отец, умирал от страшной болезни, умирал от голода…

Да ты меня, Женька, совсем не слушаешь, – ворвался в его мысли Сторожев.

Нет, нет, продолжай, – одобрил своего собеседника Воронов, бессмысленно улыбаясь чему-то.

Вспомни, в детстве родители тебе запрещали читать за завтраком, обедом и ужином. Так?

Так.

Частенько они били тебя по затылку, вырывали из рук любимую книжку и говорили, что чтение вредит пищеварению.

Было дело, – охотно согласился профессор, а сам еще раз подумал о своем отце, лишенном под конец жизни такой очень важной радости, радости общения с миром через естество, через пуповину, соединяющую тебя с самим солнцем, чьей энергией и наполняется все то, что идет на стол и в пищу людям.

Но, как известно, устами младенца глаголет истина, – неожиданно продолжил Сторожев.

Это ты к чему? – попытался вернуться из своей задумчивости профессор.

А к тому, что в детском чтении за столом она, истина, как раз и дает о себе знать.

«Пожалуй, он прав, – подумал Воронов. – Я сам замечал, как самозабвенно «жракают» младенцы, как вытягиваются у них губы, как собираются глазки в кучку, как вылезает наружу язычок, стоит им увидеть перед собой мороженое».

Воронов любил подглядывать за маленькими детьми, когда родители покупали им какие-нибудь сладости. Какое выражение блаженства появлялось тогда на маленьких мордочках, украшенных веснушками, косичками, нелепыми чубчиками и ямочками. А если вдруг мамаша забирала назад лакомство, чтобы самой слизнуть замороженный крем со сливками, то малец или девчонка начинали прыгать на месте от досады, поднимать ручонки вверх, беспрерывно кричать: «Дай! Дай!» – и пытаться вернуть назад украденное родителями счастье.

Профессора всегда удивлял тот факт, что из рук своих детей чаще всего сладости отбирали мамаши при полном равнодушии папаш. Что это? Случайность или закономерность? Подглядывая за мамочками, ученый пришел к выводу, что, скорее, это объясняется тем, что женщины способны дольше сохранять память детства, его вкусовые качества, и, забирая у дитяти лакомство, они просто делают слабую попытку хотя бы на миг вернуться в прошлое: им страсть как хочется оказаться в одном и том же состоянии со своим ребенком, как это было уже во время беременности, когда мать и дитя связывала пуповина.

Поясни. Не понял, – вновь вернулся к разговору Воронов. Со своего места ему видно было, как напряглась почему-то шея водителя. Казалось, он также ждал разъяснений.

Я вот тоже своему по шее трескал, когда он за столом комикс листал, – признался неожиданно водитель.

Само представление о рае связано с вечными актами еды и питья, а вы – по затылку, – буркнул недовольно Сторожев. – Шоколадка «Баунти» не случайно зовется еще «райским наслаждением».

Препоганое, прямо скажем, наслаждение, – отпарировал водила, а потом добавил: – Плющиху мы уже всю проехали. Теперь куда?

Прямо. Потом – направо. Потом – Садовое кольцо и мимо МИДа.

То есть на противоположную сторону вырулить, да?

Да. И остановиться у магазина «Седьмой континент». Мы на Старый Арбат пойдем, ко мне, – пояснил Сторожев, вполоборота повернувшись к Воронову.

Понял, – сказал водила, и «девятка» надежно увязла в пробке при выезде на Садовое кольцо.

Разговор незамедлительно продолжился.

Если говорить о религиозной еде, – пустился в пространные рассуждения доцент, время от времени поигрывая вязаной детской варежкой на резинке, – то прежде всего нужно вспомнить греческие теоксении и римские пульвинарии. Я уж не говорю о лекцистерниях.

А чего о них говорить, Арсений, если про эти лекцистернии все равно никто ничего не знает, кроме тебя да Господа Бога.

Согласен, заумно. Заумно вышло, но верно, Женька. Сам же просил ввести в курс дела.

Продолжай. Не обращай внимания. Это я так – к слову.

Так вот, у древних стол, обыкновенный стол для еды осмыслялся не иначе как в образах высоты неба. Более того, именно стол сделался местопребыванием божества.

В этот момент Воронов выглянул в окно и увидел огромный рекламный щит. Маргарин Rama оказался в руках какого-то ангелочка с искусственными крылышками за спиной.

У евреев, – продолжил свои пояснения Сторожев, – в канун Пасхи ритуальная трапеза сопровождается диалогами, чтением священных текстов, символическими действиями. Библия показывает, как во время священнодействия в храме совершается варка мяса, и священник опускает вилку в «котел, или кастрюлю, или на сковородку, или в горшок». Все это показывает, что представление о божестве сопутствовало и представлению о еде.

Отсюда следует вывод: образ человеческой еды не отличается от образа еды божеской.

Трапезу Тайной вечери Игнатий Антиохийский называет «лекарством для бессмертия» и «средством против умирания». Это гарантия воскресения.

Я больше того скажу: еда – центральный акт в жизни общества, на подсознательном уровне он осмысляется космогонически. В акте еды космос исчезает и появляется вновь.

Воронов вспомнил, как от голода истончилось, иссушилось тело отца. От 110 килограмм остались жалкие 46. Его носили на руках в туалет, к столу. Даже голова не держалась, и отец постоянно клал ее на подушку. Некогда сильный, энергичный мужчина за какие-то полгода превратился в слабого куренка, у которого не осталось сил даже на то, чтобы нажать на кнопку радиотелефона.

А Сторожев между тем все продолжал и продолжал рассуждать о священном значении трапезы.

– Ну а теперь перейдем к книге, – сакцентировал неутомимый доцент.

Москва. События того же дня. Ленинская библиотека

Смотрительница приблизилась к молящемуся чудаку в малиновом пуловере как раз в тот момент, когда он шептал заученные наизусть строки из Евангелия от Матфея, глава 5, стих 29 и 30: «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя; ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну.

И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя; ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну».

Под эти слова психи начали с азартом разворачивать свои целлофановые пакеты и доставать оттуда вонючие бутерброды. Наступало время священной трапезы. И книги в этом месте присутствовали повсюду. Одну из них даже цитировали. Цитировали как молитву.

– Молодой человек, – обратилась к странному мужчине смотрительница. – Перестаньте бормотать ваши заклинания. Библиотека – не церковь. А я – старая и убежденная атеистка. Я имею право лишить вас читательского билета…

Психи за спиной у атеистки принялись активно и нарочито громко чавкать.

Человек в малиновом пуловере встал, внезапно вытащил спрятанный за поясом топорик для рубки мяса (такой в качестве сувениров делают зэки на зонах) и левой рукой отсек себе правую кисть.

Кровь хлынула фонтаном.

Побледнев как полотно, парень отбросил отрубленную кисть куда-то в сторону. Затем он вынул ремень из брюк и туго перетянул артерии на образовавшейся правой культе, после чего поднял изуродованную длань свою высоко над головой, истошно прокричав при этом на всю библиотеку: «Свидетельствую!»

Отрубленная кисть угодила прямо на стол одному из психов, который как раз в этот момент с неподдельным аппетитом жевал приготовленный заранее бутерброд. Псих принялся внимательно разглядывать подарочек, упавший прямо с неба. Как-никак, а мясо, да еще свежее…

Служительница упала в обморок, громко ударившись затылком об пол.

Человека в малиновом пуловере, только что отрубившего себе руку, начал бить озноб. Он потерял слишком много крови. Пришлось вновь сесть на стул. Держать руку все время вверх уже не хватало сил. Сидя за столом, он напоминал сейчас школьника-инвалида, который поднял свою окровавленную культю, словно желая дать единственно правильный ответ и получить пятерку у учителя. Но его, кажется, и не собирались ни о чем спрашивать. Учитель проигнорировал своего талантливого ученика.

Казалось, что в читальном зале резко упала температура и ртуть застряла на отметке ниже нуля, будто вылетели все стекла из окон, и зимний морозный воздух проник вовнутрь знаменитого на весь мир книгохранилища.

Культя продолжала еще торчать вверх над самой головой несчастного, а учитель продолжал, в свою очередь, игнорировать эту настойчивость отчаяния.

Несчастный принес в жертву свою руку лишь для того, чтобы вырваться из мира химер в мир реальный. Ему казалось, что подобной жертвы и веры будет достаточно. Но на беду свою, оказался в мире еще больших химер. Запутанный лабиринт закончился тупиком.

А холод между тем все усиливался и усиливался, сковывая сознание и провоцируя бред. Химеры не отпускали. Человек в малиновом пуловере почувствовал себя Каем из сказки Андерсена о Снежной королеве. Пуловер не согревал. Бога в его бредовом сознании сменил какой-то образ Вечной Женственности из манихейской ереси. Химеры праздновали полную победу.

Между тем псих с бутербродом поднял окровавленную кисть со стола, деловито поднес ее к носу, принюхался.

Несчастный в малиновом пуловере начал терять сознание. С его уст стали слетать богохульства.

Небеса оказались пустыми и холодными для него. Там не было никого, кроме Снежной королевы.

Москва, события того же дня. Продолжение разговора в автомобиле

– В том-то вся и штука, Женька. В том-то вся и штука. Еда, трапеза, понимаешь, накладывают свой отпечаток. Не все книги выдерживают этот ритм, который создает позвякивание столовых приборов, ритмичное движение челюстей и постоянная необходимость отрываться от текста и бросать взор на тарелку. В нашем обществе есть даже свой штатный психолог, который делает соответствующие замеры и потом беседует с каждым отдельно о полученных впечатлениях. Он собирается защищать докторскую. По его мнению, чтение во время еды имеет прямое отношение к явлению трансперсональной психики.

Да у вас там действительно все очень серьезно.

Конечно. Среди нас даже есть один биолог, который говорит, что чтение – это воплощение жизни и что ДНК человека – это так называемая читающая структура.

Tout aboutit en un livre – Книга вмещает все, – решил уточнить Воронов.

Кто это сказал?

Малларме, кажется.

Вот-вот, и мы о том же.

Так вы различаете, какие книги можно читать во время еды, или трапезы, а какие – нет. Я правильно понял?

Это все индивидуально. Я, например, не могу во время трапезы воспринимать художественную литературу. Положим, герой объясняется в любви, а ты голову вниз и вилкой что-нибудь подцепляешь. Сам понимаешь – все сразу начинает казаться фальшивым. Жуя и прихлебывая из бокала, я с трудом могу уловить и логику какого-нибудь философского трактата.

Что же остается тогда, Арсений? Легкое чтиво, да?

Разговор прервался. По Кольцу с сиреной, лавируя между автомобилями, плотно стоящими в пробке, из Склифа пыталась прорваться куда-то в центр карета «Скорой помощи».

Москва. События того же дня. Ленинская библиотека

Паника началась не сразу.

До читателей, среди которых в этот час мало было абсолютно нормальных, не сразу дошел смысл произошедшего. Но когда наконец дошел, то все как один повскакали с мест, и стулья, падая спинками вниз, принялись отбивать дробь наподобие африканских ритуальных барабанов.

Кто-то закричал, и женский визг стал невыносим.

Толпа бросилась к выходу. Началась давка.

Сообщили, что из-за пробки на Садовом кольце карета «Скорой помощи» задерживается. Ждали реанимобиля, причем для двоих – и для самого членовредителя, и для служительницы-атеистки, у которой, судя по всему, случился сердечный приступ.

Носилки нельзя было пронести сквозь двери и по узкой лестнице. Когда пострадавшего выносили в желтой и вонючей клеенке, то он, как школьник, продолжал упорно тянуть свою изуродованную культю вверх, к холодному зимнему небу, откуда, как с рекламного щита, ему улыбалась лишь Снежная королева, словно предлагая выбрать самый лучший в мире холодильник.

Выносили пострадавшего из здания библиотеки четверо случайно подвернувшихся аспирантов. Персонала в службе «Скорой помощи» не хватало. Прислали двух молоденьких девушек-практиканток да водителя, который не выносил ни запаха, ни вида крови. Он нервно курил одну сигарету за другой, заметно бледнея с каждой минутой.

Аспиранты тоже старались не смотреть на изуродованную руку, которая так и вылезала из клеенки.

Невесть откуда в холле библиотеки появились и ребята с телевидения из передачи «Дорожный патруль».

Летопись дня писалась на камеру по горячим следам.

Москва, события того же дня. Продолжение разговора в автомобиле

– Я лично предпочитаю историческую литературу. Лучше всего – какие-нибудь популярные биографии знаменитых людей прошлого.

– А почему именно такой выбор?

– Сам не знаю. Карлейль как-то заметил, что вся мировая история – это бесконечная божественная книга, которую все люди пишут и читают одновременно. И в эту книгу кто-то уже успел вписать и их самих.

По-моему, вся наша так называемая история на кухню похожа. Во-первых, шеф-повар. Он единственный знает заранее, что должно получиться из этого обилия ингредиентов, то есть рецепт. Это и есть цель, которой подчинен весь процесс, весь кухонный хаос. История без цели – уже не история, а одна сплошная бессмыслица, нонсенс.

Во-вторых, ты обязательно встретишь на кухне мясо и кровь. Там везде висят острые ножи и топоры, чтобы перерубать хрящи и кости. Есть здесь и дьявольские сковородки, и печи. Чем тебе не метафора войн и социальных потрясений.

История – вещь кровожадная.

Но, как известно, катаклизмы неизбежно сменяются эпохой процветания, благополучия и спокойствия. Пожалуйста: вот тебе зелень, овощи и фрукты, что называется, основные составляющие любого рога изобилия.

И наконец, сладкий десерт вроде современного Совета Европы. Пирожные, воздушный крем, торты всех размеров и на любой вкус. Все рады, наслаждаются, а диабет в конце концов обеспечен. Вот он, двойной стандарт любого превосходного кондитера.

– Постой, дай продолжу, – перебил Воронов. – А после обеда мы обязательно спешим в туалет. И то, что из нас выходит, похоже на тлен и разрушение.

– Правильно, – подтвердил Сторожев, – апокалипсис. У каждой истории есть свое завершение, свой финал, поэтому у нас, у читающих гурманов, есть свои филиалы.

– Это какие же?

– Их составляют те, кто может читать только в туалете.

– Это мне знакомо, – не выдержал водила и нажал на газ. Впереди образовался небольшой просвет, в который и юркнула наглая «девятка», чуть не столкнувшись с рейсовым автобусом.

Почитать в туалете я и сам не прочь, – продолжил разглагольствовать шофер, как сумасшедший накручивая руль. – Особые, надо сказать, ощущения в душе испытываешь.

Но это, господин хороший, не к нам, – перебил лирическое отступление извозчика Сторожев. – В нашем обществе мы читаем только во время еды. Те, кто книгу мусолит исключительно в нужнике, нам антипатичны. Вот так, любезный. Мы, так сказать, ратуем за чистоту, за светлый аспект, за сохранение самой сакральности процесса чтения.

А они что, они тоже книжки читать любят. По мне – неважно где, только читай, – пытался оправдаться частник, подкатывая к «Седьмому континенту».

А они, любезный, – с иронией отпарировал не на шутку распалившийся доцент, – книгу, по сути дела, в толчок спускают. Вот что они делают. Они нарочно ускоряют апокалипсис, лишая мир оставшейся еще перипетии. И таких сейчас много развелось. У некоторых все основные книги постепенно в туалет перекочевали. Говорят, сам поэт Бродский, лауреат Нобелевской премии, в туалете в основном и читал.

Они, экскрементисты то есть, наподобие нас в тайное общество объединились. И количество их с каждым годом неизменно растет. Это нас пугает. Черная дыра какая-то. Вы, мил человек, часом, не из их числа? – обратился к водителю доцент.

Водитель промолчал, а Воронову было хорошо видно, как у частника покраснели уши и напряглась бычья шея.

Машина уже несколько минут стояла у магазина. Надо было выходить. Но разговор увлек всех настолько, что расставаться собеседники, кажется, и не собирались.

Произошла сшибка интересов: где лучше читать – в туалете или за столом во время еды? В воздухе почувствовалось напряжение, мол, ты за кого: за «Спартак» или за «Локомотив», за Сталина или против?

Ну а какие еще общества книгочеев тебе известны, Арсений? – решил сбить напряжение профессор.

Некрофилов.

Чего?!

Чего слышал. Некрофилов.

Это как? – вновь оживился водитель.

Ты знаешь, Женька, – по-барски игнорируя извозчика, пустился в рассуждения Сторожев, – что мы в университете задаем студентам огромные списки в течение семестра.

И они их не читают, – не выдержал и посетовал профессор.

Так было до недавнего времени.

Да брось ты, Арсений. Я сегодня сам зачет принимал.

Тебе не та группа попалась, может быть, не тот курс. Ситуация начала резко меняться. Поверь мне.

Ну-ну. И что же произошло?

В институте появились книгочеи-некрофилы. И они действительно, черти, читают, но лучше бы этого не делали. Лучше бы они бездельничали, ей-богу!

Ну что ты, Арсений. Студенты за книгу взялись. Другой бы порадовался, в самом-то деле.

А ты заметил, профессор, что у деканата за последние полгода уже два или три некролога появилось и с фотографий не старперы какие-нибудь заслуженные с тоской на праздник жизни смотрят, а все люди молодые, но далеко не веселые, а?

Да. Помню.

Это все члены общества книгочеев-некрофилов, которые читают исключительно в морге. Мне студенты по секрету сами об этом рассказали.

Ну-ка, ну-ка, Арсений, дело-то, видать, нешуточное.

Кой черт шуточное, если здесь явно уголовщиной попахивает.

Почему морг, Арсений?

Потому что он рядом. Судебно-медицинский, забыл? Наши филологи быстро спелись со студентами-медиками, договорились, и начались ночные бдения.

Мне рассказывали, что поначалу лучше всех пошел роман Золя «Тереза Ракен». Там ведь тоже морг описывается. Вот они и начали проверять, насколько натуралист Золя оправдал свое звание натуралиста. Карандашиком текст поправляют, замечания в адрес классика делают.

Дальше – больше. Пошли другие книги. Подтянулись студенты младших курсов. Открылся филиал университетской библиотеки, но только подпольный. Читают, как у нас на втором этаже, ну сам знаешь.

Знаю, конечно. Большой зал. Сиживал там лет тридцать назад.

Во-во. Только посещаемость морга растет не по дням, а по часам, а в читалке – хоть шаром покати. Кроме нескольких отличниц, страдающих полиомиелитом, никого и не встретишь.

Печально, – с тоской вздохнул профессор.

Печально, но факт. А запах!!! Профессор, запах!!!

Слушай, да ты уже рекламными слоганами заговорил.

А вы чего, правда профессор? – поинтересовался водитель, кажется, абсолютно забыв, что с этими не в меру болтливыми седоками он теряет и время, и деньги.

Профессор, профессор, – подтвердил Сторожев.

А что, не похож? – кокетливо спросил седок сзади, который все время откликался на «Женьку».

Да как-то не очень.

Это почему же?

Больно молоды, что ли.

Ща все профессора такие, – не без легкой зависти отметил Сторожев.

Наступила пауза. Сейчас было самое время открыть дверцу, расплатиться с водителем и уйти. Но частник проявил неподдельный интерес к тому, о чем беседовали приятели. Он попросил поподробнее рассказать о некрофилах с книгой.

– Так на чем мы остановились? – поинтересовался Сторожев, которому всегда нравилось быть в центре внимания.

Ты говорил о запахе.

Ах да. Вспомнил. Запах. Да, запах. Запах крови и разлагающихся внутренностей. Он в ноздри забивается сразу, как войдешь, видно, за долгие годы успел просочиться даже в оконные рамы, которым лет сто, не меньше. Помещение старое, десятилетиями дезинфекции не проводили…

Хватит! – не выдержал водитель. – А то меня сейчас вырвет. Уж больно описываете убедительно.

Да уж, Арсений. Ты действительно чего-то того, увлекся.

– Ладно, про запах забудем. Короче, принялись читать эти черти с упоением, а главное – фон, вообрази: мертвяки кругом, причем обоего пола и разных возрастов, изуродованные, с ножевыми и огнестрельными ранениями, лежат на полках, лежат и слушают. Как в аду у Данте: каждый на своей полочке, на своем ярусе, статус греха соблюден, что называется. Ну, прям как в парилке в Сандунах, когда кто-то из парящихся начинает байки травить, только температура намного ниже, скорее, к температуре холодильной камеры приближается, а так внешне сходство полное. Итак, жмурики лежат, слушают, причем внимательно слушают, не шелохнувшись, словно малышня в детском саду – воспитательницу. Уши развесили и буквально впитывают каждое слово. А некрофилы читают и незаметно сами в раж входят, самой атмосферой смерти пропитываются и попутно свой жизненный сценарий ускоряют, к финалу его подтягивают – чего еще-то в мертвецкой ожидать можно? А мертвякам только того и надо. Они, слушая, коллективно свою книжку пишут, и, как вампиры, каждый на молодую жизнь накидывается и за собой утянуть хочет. На судьбы ребят, сволочи, влиять начинают…

Какие ужасы ты рассказываешь!

Не пойму, – вновь вмешался частник, – ну читают – и на здоровье. Хотя в морге какое здоровье. Но это так – к слову. Какой вред-то эти мертвяки кому причинить могут? Помню, мы в детстве тоже по кладбищу гулять любили… Подросли, так и выпивать начали для куражу.

Любезный, – прервался на объяснения Сторожев, – вы чего-нибудь про книжку Эрика Бёрна «Люди, которые играют в игры» слышали?

Не слыхал я ни про что такое.

А что, Арсений? Расскажи.

Короче, по концепции этого психолога, каждый человек проживает не просто жизнь, а определенный жизненный сценарий.

Это как? Навроде судьбы, что ли?

Вроде Володи, милейший. Короче, есть даже такое понятие – психология человеческой судьбы. Жизненный сценарий формируется с детства с помощью запретов родителей, с помощью родительских примеров, но главное, какие любимые книжки были у каждого в детстве. Эти книжки и формируют во многом дальнейшую судьбу или психологический тип личности. Еще греки сказали, что характер – это судьба, понял?

Чушь, – отрезал водитель.

Я тебе дам чушь. Какая чушь, к чертовой матери, если у тебя у самого на роже «Свинья-копилка» написана! Сказка есть такая. Андерсен написал.

Арсений, Арсений, ты поаккуратнее все-таки. Не обращайте на него внимания. Молодой – с пол-оборота заводится, – принялся успокаивать водителя Воронов.

Знаешь, любой труп необычайно выразителен. Мертвое тело подобно тексту, да еще какому, – внезапно погрустнев и успокоившись, почти вполголоса заметил Сторожев.

После таких слов в автомобиле наступила тяжелая пауза. Водитель оторопел и не знал теперь, как реагировать на этого психа, оказавшегося совсем рядом. Укусит еще чего доброго.

За окном слышно было, как проносится поток машин. Воронов невольно вспомнил, что осенью этого года в самом центре Москвы случайно оказался на территории живых призраков, бомжей. Рядом с кинотеатром «Художественный» строили ресторан «Шеш-беш», и привычный проход перегородили. По своей рассеянности Воронов этого не заметил и оказался в окружении людей, с трудом различающих белый свет от того, Другого.

Стояла обычная труповозка, рядом лежал мертвец без каких бы то ни было отличительных признаков пола. Два мужика в эмчеэсовской форме чесали затылок, не решаясь погрузить труп на носилки. Наконец, погрузили, накрыли белой простыней и понесли.

«И понесут его четыре капитана», – вдруг всплыла в профессорской памяти цитата из «Гамлета».

И тут из-за угла вылезло еще какое-то существо и истошно заорало: «Ребята! Ребята! А завтра меня так понесете?!»

В ответ послышалась брань.

А профессора поразила нелепая на первый взгляд догадка: это был крик зависти, зависти по отношению к умершему. Бездомного, кроме матери, никто и никогда на руках не носил. И только смерть позволила ему укрыться белой простынею и получить траурный эскорт в виде двух эмчеэсовцев…

«Оскорбляют величие смерти», – вновь вырвался откуда-то обрывок цитаты и зашелестел в сознании, как смятая бумажка на асфальте рядом с мусоркой.

Впрочем, жизнь бомжа – и которого уносили сейчас на носилках, и того, что пытался обратить на себя внимание, также была похожа на смятую бумажку с написанной на ней цитатой или девизом. Чем не рекламный слоган?.. Или вопль: «Господи! Это я! Вон там внизу. Как смятая бумажка, ношусь по ветру вместе с другим мусором».

Да только ли жизнь бомжа похожа на бумажный клочок? Воронов вспомнил, как в церкви старушка, стоящая у аналоя, писала на листочек имена всех, кого батюшка должен был упомянуть в своих молитвах. В один столбик – за здравие, в другой – за упокой. Фамилий не требовалось. Только имя. Если сложить все эти листочки, которые скопились бы за долгую историю храма, то какая бы толстенная книга получилась, книга имен, книга Судеб.

Что такое первая часть «Божественной комедии» Данте? – тихо продолжил после паузы Сторожев, словно уловив настроение собеседника.

Ты имеешь в виду «Ад»? – почти шепотом спросил Воронов.

Водила начал с опаской оглядываться то на одного, то на другого. Он явно пожалел о том, что проявил излишнее любопытство.

Ну а что же еще?

Я спросил исключительно для нашего собеседника, Арсений, не забывай – не все филфак заканчивали. Кстати, давайте хотя бы познакомимся.

Виктор, – буркнул частник, слегка зачарованный этим заговорщическим тоном двух лекторов-профессионалов, способных своим голосом околдовывать многочисленную аудиторию.

Очень приятно. Арсений, Евгений. Так что там с «Адом» у нас?

Ад – это PR, паблик рилейшнз, бюро по связи с общественностью, короче, это рекламное агентство, специализирующееся на страданиях. Оно, агентство то есть, в течение тысячелетия упорно печатало свои красочные буклеты на фронтонах почти всех соборов.

Ну, ты и даешь, Арсений!

А что? Разве Данте не похож на папарацци?

Водитель молча продолжал вертеть головой то в сторону доцента, то в сторону профессора, боясь даже слово молвить. Психи, что возьмешь. Еще ненароком пырнут ножом, машину заберут, и поминай как звали. Тот, что профессором звался, даст сзади чем тяжелым по голове. Зубы, сволочи, заговаривают…

Это как?

Очень просто. Репортер Алигьери постоянно знакомит нас с новыми грешниками, муки все возрастают и возрастают, как на дефиле мод, а Франческа да Римини – так это просто топ-модель. Ее появления ждешь и начинаешь аплодировать, аплодировать ее страданиям. Вот это муки! Вот это смерть! Повернитесь налево, мадам, теперь – направо. Пройдитесь по подиуму, ну и так далее.

Причем рядом с Данте всегда можно встретить пресс-атташе Преисподней. Догадайся, кто это?

Неужели Вергилий?

Верно. Пресс-атташе хорошо знает свое дело. За ним – общий сценарий телепередачи, общая ее идея, так сказать. Он ведет основную интригу, он озвучивает официальную точку зрения, а стендапы и интервью – за Алигьери.

Чем это тебе не современный репортаж с места событий, непосредственно оттуда, где бушует война, где косит всех голод, где крик срывается с уст обреченного, а репортер гонит текстуху, полную милосердия и сострадания? Труп – это как бы последний, завершающий аккорд всей жизни, согласен?

Профессор кивнул.

Сторожев продолжил:

Но со смертью ничего не кончается. Все уже заранее, до объявления официального приговора на Страшном суде, знают то, о чем предупредили любопытствующих в своей книжке папарацци Алигьери и пресс-атташе Вергилий.

«Бразильский сериал какой-то», – подумал водитель Виктор, желая под любым предлогом прекратить этот зачаровывающий своей бессмыслицей бред.

А при чем здесь все-таки некрологи, вывешенные у деканата?

При том, что покойники во время чтения ребятам свои судьбы передавать начали. Морг-то судебно-медицинский, значит, в основном там трупы с исковерканными судьбами лежат. Немало и уголовников. Вот книгочеи-некрофилы в свой жизненный сценарий и начали вплетать сценарии слушающих их жмуриков.

Результат плачевный: кого-то из ребят зарезали, кого-то машиной сбило. Кто, что – никто ничего не знает. Одного мальца прямо в Сокольниках нашли, на скамеечке с книжками сидел, на сходку в морг собирался, чтобы вслух трупам почитать. Дочитался.

Другой из окна не то выбросился, не то его выбросили. Словом, интересная история получается.

«Еще какая», – решил про себя водитель Витя и принялся нервно насвистывать незамысловатый мотивчик про черный «бумер».

И под этот мотивчик вдруг сорвалась с сухой ветки соседнего чахлого деревца, одиноко торчащего у самой дороги, стайка воробушков, зачирикала, защебетала и полетела, полетела куда-то… А на душе стало грустно-грустно.

Так что детки наши, – словно не замечая нетерпения водителя, продолжил Сторожев, – читают, Женька, и читают активно. Например, есть такие, которые могут это делать только во время полового акта.

Это как?

Технически я себе сей процесс слабо представляю, но что среди молодых такой прикол имеется, знаю. Мне об этом студенты рассказывали. По их собственному признанию, так лучше всего стихи наизусть учить. Поймал ритм, и дальше как по маслу. Объединились мои гедонисты в тайное общество или нет – неизвестно. Но думаю, подобное экстравагантное начинание ждет большое будущее. Тем более что сейчас на каждом шагу только и слышишь: секс, секс, секс.

Воронов выглянул в окно и наткнулся на рекламу женского белья. На плакате тощая модель, закусив губы, имитировала оргазм. Мужика рядом не было. Но оргазм был. Да еще какой.

На другом плакате другая девица, словно соревнуясь с первой, показывала всем, насколько она лучше умеет кончать. Повод – японский внедорожник.

На третьем дамочка как заведенная билась в экстазе по поводу самой обычной пачки сигарет.

Налицо была явная патология: красавицы с выпирающими ключицами готовы были впадать в экстаз по поводу любого предмета, будь то тряпица или груда металла, снабженная мотором и коробкой скоростей, или просто картонная коробочка, украшенная известным брендом.

Казалось, мужчины этим дамам и не нужны вовсе. Впрочем, как и они мужчинам: слишком неаппетитно и костляво выглядели высушенные диетой тела. Подавишься, чего доброго, – исплюешься весь, измучаешься, слюной изойдешь, а потом все равно выплюнешь, как костлявую рыбешку какую.

Пошло все со стихов, – не унимался говорливый Сторожев, – а продолжиться может чем угодно, хоть российской Конституцией, и будут это делать внутри партии «Идущие вместе». Я в этом уверен. Заметь, как они сорокинские творения публично в унитаз спустили. А где туалет, там и секс. По Фрейду: все в нужнике в нежном возрасте глупостями поигрывали.

Водитель начал проявлять явное нетерпение и принялся крутить ручку приемника. Стрелка попала на радиостанцию «Русский шансон», которую от всей души ненавидели оба филолога. Всем стало ясно, что пора расплачиваться и вылезать из машины.

Из динамиков, включенных на полную мощность, понеслась какая-то блатная романтика про маму, про срок и про Магадан.

Но неожиданно объявили анонс новостей. Дикторша, косящая под пьяную Лолиту, сообщила, между прочим, что роман Сервантеса «Дон Кихот» объявлен лучшим романом всех времен и народов.

А затем вновь запели про маму и Магадан.

Приятели невольно переглянулись, пораженные такой звуковой мозаикой жизни.

Выходить-то будем или нет? – грубовато поинтересовался частник, словно охранник, приглашающий на тюремную прогулку. От лекторского очарования не осталось и следа. Слова про папарацци Данте и пресс-атташе Вергилия растаяли без следа, как сигаретный дым с рекламы Chesterfiеld, где девица, словно под током, продолжала биться в экстазе.

Знаете что, – оправдываясь, начал Воронов. Российский интеллигент что пуганый заяц, его спроси погрубее – он и размякнет. – Знаете что?

Ну? – буркнул водила, даже не обернувшись.

Мы договаривались на пятьдесят, так вот вам сотня. За терпение.

Сторожев аж крякнул.

Водитель улыбнулся.

Дверцами хлопнули как по команде – в унисон. «Девятка» стартанула и исчезла.

На прощание водитель взглянул в зеркальце: две фигуры недавних седоков застыли, как на моментальной фотографии, в клубах выхлопа. Взгляд отстраненный, вид у обоих немножко пришибленный. Какие они профессора? Педики, наверное.

«Придурки!» – прозвучало как приговор, и филологи навсегда исчезли из жизни частника Вити, обожающего слушать «Русский шансон». Песня про маму и про Магадан сразу подняла настроение.

Выйдя из машины, приятели прямиком направились на Старый Арбат. По дороге доцент вновь впал в ораторский раж и продолжил свои пояснения, размахивая в разные стороны варежками на резинке.

Заметь, Женька, все без исключения могли бы войти в какие-нибудь общества книгочеев.

Сейчас начался бум «Гарри Поттера». Все, у кого молоко на губах не обсохло, уткнулись в эту сомнительную книжонку. Читают. Как сумасшедшие читают.

Те, кто постарше, мусолят Дэна Брауна, его «Код да Винчи». Безумие какое-то!

Однако, согласись, есть немало и таких, которые вообще ничего не читают. Их, наверное, подавляющее большинство.

Не согласен. Читают все – без исключения. Посмотри вокруг. Что ты видишь?

Дома, людей вижу.

А еще что?

Рекламы, вывески.

Правильно.

Но какое все это имеет отношение к книге?

Прямое. Реклама – та же книга. Что это, как не страницы. Какой-то сумасшедший взял да и вырвал иллюстрации с текстом из огромного фолианта. Сначала вырвал, а потом разбросал по городу. Но это же слова, буквы… Вспомни, в эпоху Средневековья, когда ни о какой рекламе и слыхом не слыхивали, Фома Аквинат подбирал в своей школе все исписанные листки, оставленные детьми и взрослыми. Знаешь, зачем он это делал?

Зачем?

Из букв можно составить имя Иисуса Христа, значит, эти буквы нельзя бросать в беспорядке, без всякого смысла в виде бытовых каракуль, как нельзя крошить хлеб на землю, ибо хлеб – тело Христово. А сейчас – посмотри вокруг. Реклама и есть те разбросанные в беспорядке записочки, которые так и не успел подобрать в своей школе Фома Аквинат.

Хорошо говоришь, Арсений. Заслушаться можно.

Смеешься, да?

Ни в коем случае. А куда мы, собственно говоря, идем? Какой дом?

Считай, что пришли. Вон он, наш дом. Видишь?

И Сторожев махнул рукой куда-то вперед наподобие рассеянного Наполеона, приказывающего форсировать Неман где угодно, невзирая на течение. Людской поток действительно напоминал быструю, буйную реку, движущуюся навстречу приятелям по руслу Старого Арбата.

Воронов так и не успел разглядеть, о каком доме шла речь, и покорно побрел дальше, продираясь сквозь людскую толпу вслед за Сторожевым.

Впрочем, – продолжил неутомимый доцент, – подобный социальный феномен непрерывного чтения в истории уже существовал.

Что ты имеешь в виду?

Я имею в виду Древний Египет и Книгу мертвых. Ну посуди сам. Египетская цивилизация – это цивилизация смерти, вернее, культа мертвых, ведь так?

Согласен.

В этой цивилизации правила загробной жизни, как напоминание, как инструкция, что ли, были вывешены повсюду. Их статуи и не статуи в обычном смысле, а объемные рекламные щиты, зазывающие в потусторонний мир и поражающие любого своим гигантизмом. Вон – видишь ту фанерную кружку nescafe? Где, в каком мире можно пригубить кофе из такой посудины, а? Создатели реклам нас все время зовут куда-то. Ты не замечал этого, Женька?

Пожалуй, ты прав. Зовут, и причем настойчиво. Зазывают, я бы сказал.

Во-во. Зазывают. Не случайно раньше рекламщиков еще зазывалами именовали. А зазывают нас в мир химер, в мир ирреальный, можно сказать, загробный. Это как в Египте: каждая статуя – зримые ворота в мир незримый, в мир после смерти, или в иную жизнь. Из этих рассыпанных повсюду букв и образов можно написать не только имя Спасителя, но и чего-нибудь гораздо похуже.

Незаметно подошли к так называемой стене плача, к стене Цоя.

Мы хотим перемен! Мы хотим перемен! – горланила молодежь, шарахая с азартом по струнам вконец расстроенной гитары.

Варежки надень. Холодно.

Что?

Варежки, говорю, надень, – решил позаботиться о своем друге профессор.

Ах, варежки. Вот. Надел! – И Сторожев, как в детском саду, повертел ладошками перед самым профессорским носом, мол, руки, спрашиваете, мыли? Вот они – чистые.

Приятели задержались на мгновение в общем людском потоке, и на них, как сослепу, тут же наткнулась какая-то гора.

Sorry, – прозвучало откуда-то сверху.

Never mind, – в один голос, как заученную реплику, выдохнули из себя друзья и застыли с разинутыми ртами. Людской поток тут же начал обтекать вновь образовавшееся препятствие.

Сверху на них смотрел огромный негр, похожий на баскетболиста-гиганта Майкла Джордана. На голове у негра была нахлобучена шапка-ушанка из черной цигейки и с солдатской кокардой на лбу. Белозубая улыбка зависла где-то на уровне крыш невысоких арбатских домиков, словно улыбка Чеширского Кота из сказки Кэрролла.

Филологи в сравнении с великаном смотрелись пигмеями.

Сторожев продолжал бормотать какую-то бессмыслицу, пораженный таким живым примером нарушенной функции гипофиза.

Приятели как завороженные еще долго смотрели в спину гиганта, постепенно удалявшегося от них. Шапка-ушанка, как космическая черная дыра в уменьшенных размерах, продолжала победоносно плыть над толпой. Весь вид этого человека был необычен. Он словно материализовался из другого мира, мира книжных химер и фантазий.

«Дон Кихот».

Что?

«Дон Кихот», говорю.

При чем здесь «Дон Кихот»? – с легким недоумением поинтересовался Сторожев.

По радио, слыхал, объявили, что этот роман признан лучшим романом всех времен и народов.

Не улавливаю связи.

Да ты сам рассуждал про книги и текст. Вот текст нам и явился, можно сказать, собственной персоной.

Тебе, Женька, лечиться надо.

Ты просто книжку подзабыл, Арсений. Кто главный враг у Дон Кихота, не помнишь?

Ну, кто?

Некий мавр-великан. В воображаемом мире сеньора Алонсо Кихано он и гадит ему всячески.

Ну и что из всего этого следует?

Вот этот мавр нам и явился сейчас собственной персоной, понял?

Бред, Женька. Не обижайся, но тебе точно лечиться надо.

Серьезно, Арсений. Ты никогда не задумывался, почему этот роман так модернисты и постмодернисты полюбили: Кафка, Хорхе Борхес, Итало Кальвино, Веня Ерофеев, наконец?

Что ты имеешь в виду?

Мне кажется, что в романе Сервантеса наилучшим образом и передан, пророчески предугадан, что ли, этот современный феномен бессмысленного поголовного сумасшедшего чтения, о котором ты так здорово рассуждал минуту назад.

Вон там, через два дома, налево, нам свернуть надо. Мы почти пришли, – попытался замять разговор доцент.

Но профессор, кажется, разошелся, и разошелся не на шутку.

Сеньор Алонсо Кихано, – продолжил он, – в свои пятьдесят только и делает, что все дни и ночи напролет читает рыцарские романы. Один за другим, один за другим.

Прости, Женька. Запамятовал. А что он там, собственно, читал, наш Дон Кихот? Помню какого-то «Амадиса Гальского», потом «Неистового Роланда». А что еще? Книг-то было свыше сотни или около того, я прав?

В одной сцене, кажется, в 15-й главе первого тома, приводится отрывок, взятый из книги донкихотовской библиотеки. Речь в нем идет о некоем рыцаре Фебе и его злоключениях. Парня заманили в ловушку: пол под ним провалился, и он полетел в глубокую яму. Уже в подземелье ему, связанному по рукам и ногам, злые волшебники поставили клистир из ледяной воды с песком.

Какое очаровательное сочетание, Женька! Какая сила воображения? Клистир из ледяной воды с песком! Ужас!!!

Теперь представляешь, что за нелепица была заключена в большинстве этих книг? Чем они лучше, скажем, того же «Гарри Поттера»?

И заметь, если во времена Сервантеса подобный феномен был редкостью, здесь следует учесть почти поголовную безграмотность населения, то сейчас массовое чтение рыцарских романов – это бич, бич современной цивилизации, оказавшейся во власти химер.

Ну, Женька, рыцарских романов сейчас никто не читает.

Ошибаешься. А тот же Толкин, жанр фэнтези и пресловутый «Гарри Поттер»? Что это, как не аналог рыцарского романа? Или столь нашумевший «Дневной дозор»? Мир поделен на белых и черных, как на две тайные организации, или два рыцарских ордена, и между ними разгорается самая настоящая война. Так и до клистира с ледяной водой и песком недалеко. Подобная же бессмыслица с гиппогрифонами, это помесь лошади и грифа, с безумной, почти шизофреничной сюжетикой и смещением всех исторических и временных пластов, описана и в «Неистовом Роланде» Ариосто, которого так любил читать Дон Кихот.

Хорошо. Согласен. Это фэнтези. Но как насчет детектива, а? Детектив-то сюда явно не подходит.

И вновь ошибка. Еще как подходит. Классический детектив – это борьба добра и зла, это отчаянная, почти донкихотовская попытка исправить мир. Вспомни хотя бы образ того же Шерлока Холмса: сколько в нем взято у Рыцаря печального образа, какая скорбь по добру и какое азартное желание исправить зло, только вместо лат и меча – острый интеллект и знание приемов рукопашной борьбы джиу-джитсу. Есть там и свой злой гений, наподобие чародея Фрестона, – это профессор преступного мира Мориарти. Их поединок у водопада не уступает рыцарским турнирам чести.

Причем я говорю о современном так называемом чтении a1 la Дон Кихот в широком смысле слова: реклама, Интернет, компьютерные игры, где всегда присутствует какое-то подобие сюжета-призрака. Ну, ты понимаешь, о чем я?

Продолжай, продолжай.

И если в эпоху Сервантеса помешательство дона Алонсо было почти единичным случаем, то в современном мире с ростом грамотности и общей информированности химеры, подчеркиваю, Арсений, химеры, начали плодиться беспрерывно и бесконтрольно. Это какая-то цепная реакция, которую уже никому и никогда не остановить. Вот-вот грянет взрыв.

Интересно. И что же взорвется?

Что?

Да. Что?

Реальный мир – вот что. Взорвется реальный мир, Арсений, и тогда все мы окажемся в абсолютной власти химер. Потому что чтение в стиле Дон Кихота ничего, кроме химер, породить не может. Произведение Сервантеса очень современно. Это действительно, как сегодня объявили по радио, – роман всех времен и народов. А образ Дон Кихота – образ человека, попавшего под власть химер, который вступил в неразрешимый конфликт с реальным миром.

Задача современности, Арсений, в том и состоит – как прорваться из мира осаждающих нас химер в мир реальный.

Так ты, Женька, всерьез считаешь, что этот самый реальный мир существует, да?

Не понял, Арсений? А ты разве другого мнения?

Другого.

И какого же, если не секрет?

Не секрет. Я уверен, что никакой такой действительности и в помине нет.

А что же есть?

Вся вселенная и весь наш так называемый мир – это одна сплошная голограмма.

Во дает!

Я не шучу, дорогой профессор, – вдруг в один миг посерьезнел Сторожев. – Вот ты, например, пока мы в машине сидели с этим болваном, которому ты сотню почему-то всучил, ты слыхал, как карета «Скорой помощи» по Садовому дважды пронеслась?

Честно говоря, я даже внимания не обратил.

Понятно. И сей факт, сия реальность, следовательно, для тебя просто не существует, так?

Так. Дальше что?

А то, что лично для меня эта сирена очень многое могла значить. Ну, мало ли, у меня кто-нибудь болен, и я особенно внимателен к подобным звукам.

У тебя что, правда кто-то болен, Арсений?

Нет. Успокойся – я к слову. Но допустить такую ситуацию можно?

Можно.

Короче, конкретной кареты «Скорой помощи», чей сигнал ты не услышал, для тебя просто не существует.

Получается, что так.

Значит, металла для нее не добывали. А раз не добывали металла, то не было и тех пород руды, которые миллионы лет пластами накапливались в земной коре. Значит, мы с легкостью вычеркиваем эти миллионы лет, а попутно и эпоху динозавров. Именно в эпоху гигантских чудовищ, наверное, и начала формироваться железная руда, из которой в дальнейшем и будет сделан наш автомобиль. Так о какой действительности, Женька, ты толкуешь?

Упоминание о динозаврах и гигантских чудовищах вновь вызвало у Воронова образ негра-великана в русской шапке-ушанке из черной цигейки и с солдатской кокардой во лбу. Негр приветливо улыбался профессору во всю ширь своей безмерной пасти, улыбался откуда-то сверху, и широкая белозубая улыбка его буквально плыла над крышами домов, словно желая поглотить этот реальный мир или, по крайней мере, откусить от него кусок побольше…

Это твоя теория, Арсений?

Если бы. Ее придумал один физик, француз.

Ну, ты у нас известный галломан. И что же, твой физик-француз так про сирену «Скорой помощи» и писал?

Ни в коем случае. Ален Аспек просто установил, что в определенных условиях субатомные частицы, например электроны, могут моментально взаимодействовать друг с другом при любом расстоянии между ними. То есть независимо от расстояния между электронами происходит полный обмен информацией. Получается такой вселенский Интернет, что ли.

Значит, если я правильно тебя понял, Арсений, электроны – это та же модель сумасшедшего чтения, как и в случае с Дон Кихотом, так?

Приблизительно. Короче, любая часть вселенной – это всегда ее полная копия уменьшенных размеров.

А при чем здесь голограмма?

При том, что каждая частичка голограммы всегда содержит и свою часть информации, и полный вариант первоначальной картинки.

Негр вновь всплыл в сознании, только теперь он что-то принялся аппетитно жевать и сплевывать, сплевывать вниз и, как показалось профессору, прямо ему, профессору, на голову.

Значит, по-твоему, весь мир – одна сплошная химера и сеньор Алонсо уловил фишку раньше всех?

Мы пришли, – сказал Сторожев и набрал номер кодового замка у двери в подъезд дома, выстроенного в стиле модерн.

Так, значит, нас нет, Арсений, – не унимался обескураженный профессор, поднимаясь вверх по лестнице на третий этаж, – нас нет, и мы себе только кажемся, как голограмма какая-то, да?

Да не расстраивайся ты так, Женька, сейчас поедим, почитаем, – успокаивал приятеля доцент, вставляя попутно ключ в замочную скважину. Руки его при этом заметно дрожали.

Ламанча, конец XVI века

Удары сыпались со всех сторон. Так крестьяне молотят зерно, когда по осени собирают обильный урожай с полей.

Дону Алонсо показалось даже, что это был его последний рыцарский подвиг.

Били дубинами, били отчаянно, яростно, и этим страшным ударам, казалось, и конца не будет.

Так сама природа мстила дону Алонсо за его пристрастие к книжным химерам.

А все началось с пустяков, с обычного полового влечения. Зов естества и стал причиной катастрофы. В оправдание можно лишь отметить, что это было влечение не человека, а коня, можно сказать, жеребца, а с жеребцами, как известно, любые шутки плохи.

Дело в том, что на пути странствующего рыцаря и его оруженосца неожиданно оказались янгуаские погонщики с табуном галисийских кобыл.

А накануне этой фатальной встречи Дон Кихот, попрощавшись с козопасами, в обществе которых он провел всю предшествующую ночь, рассказывая им о желудях и золотом веке, вместе с Санчо Пансой оказался на опушке леса, где неслышно струился ручей, манивший путников своею прохладой.

Санчо, разморенный солнышком и предвкушая обед, забыл второпях стреножить Росинанта. Почуяв же поблизости целый табун кобылок, некогда смирный и отнюдь не ветреный Росинант вдруг, на беду свою и беду хозяина, решил приударить за галисийскими красавицами.

Погонщики-янгуасцы в свою очередь решили помешать этой наглой попытке испортить породу и принялись дубинами охаживать рыцарского мерина.

Дон Алонсо и Санчо, видя, что проклятые янгуасцы совсем обнаглели, со всех ног бросились на помощь бедному животному.

Недолго думая, дон Алонсо выхватил меч свой и ринулся на погонщиков, забыв, что их, погонщиков то есть, двадцать душ, и душ, заметим, отнюдь не смиренных, а вооруженных дубинами.

– Я один стою сотни, – бросил на бегу рыцарь Санчо, который начал было трусить и заметно отставать от своего господина, и в следующее мгновение идальго уже окончательно потерял всякую связь с реальным миром. А зря.

Первым ударом меча дон Алонсо разрубил на одном из погонщиков кожаное полукафтанье, отхватив при этом изрядный кусок плеча.

Плечо, заметим, было реальным, а не выдуманным. Но в химерическом мире сеньора Кихано все было понарошку, как в компьютерной игре, где жизнь исчисляется процентами, и достаточно выполнить определенные условия, чтобы полностью излечиться от любых, даже смертельных, ран.

Но тут погонщики, оставшиеся в реальном, а не в выдуманном мире, так как книг не читали, телик не зырили и о рекламе слыхом не слыхивали, оправились от первого шока и вновь взялись за дубинки. Окружив обоих мечтателей, они с необычайным рвением и горячностью принялись охаживать бока двух искателей приключений, незаметно для себя самих выполняя важную функцию, функцию охраны здравого смысла.

Реальность игр не терпела и мстила химерам, пытаясь отвоевать у них назад захваченную было территорию.

Первым пал Санчо. Ему хватило двух увесистых ударов. В отличие от своего господина, он был несколько ближе к настоящей, а не виртуальной действительности.

Несмотря на выказанную им ловкость и присутствие духа, Дон Кихот рухнул на землю вслед за своим оруженосцем, продержавшись на ногах не более минуты. Но эта минута все-таки была в его распоряжении. Благодаря мощной длани сеньора Алонсо, вооруженной к тому же дедовским мечом, химерам все-таки удалось короткое время продержаться на захваченной ими территории.

Минута дона Алонсо, яростно размахивающего своим мечом в окружении здравомыслящих янгуасцев. Первые несколько секунд

В течение этих секунд в сознании Дон Кихота наступила ночь, темная, страшная. Рыцарю и его оруженосцу, который в это время уже давно валялся на земле (но это было в реальном мире, а в виртуальном, химерическом, оруженосец продолжал трусить за своим господином на ослике), пришлось проходить под деревьями. Легкий ветерок играл листвой, и та зловеще и тихо шумела.

Это было только самое начало злополучной минуты, и Дон Кихоту, яростно размахивающему мечом, оставалось продержаться на ногах еще долгих пятьдесят секунд, постоянно получая тяжелые удары палкой по бокам, спине и голове.

Химеры активно вмешались в дело и теперь впрыскивали неимоверную дозу адреналина в кровь пятидесятилетнему паладину, как наркотик, делая старика невосприимчивым к страшным ударам озверевших янгуасцев.

Во многом по этой причине меч рыцаря со свистом продолжал вспарывать воздух и гнать теплую волну летнего испанского зноя, сравнимого лишь с преисподней.

Продолжение злополучной минуты

Словом, дон Алонсо оказался в пустынной местности, шум воды, шелест листьев – все невольно повергало в страх и трепет.

Удары между тем не прекращались.

Ни рыцарь, ни оруженосец не имели ни малейшего представления о том, где находятся.

Химеры с помощью своего отчаянного защитника пытались из последних сил отстоять завоеванное ими.

Дон Кихот взглянул на ночное виртуальное небо и увидел, что пасть Малой Медведицы нависла над самой его головой, а линия ее левой лапы показывала, что сейчас полночь.

В реальности же был жаркий полдень.

И вдруг впереди дон Алонсо заметил, что к ним приближается бесчисленное множество огней, похожих на движущиеся дроги. Огни шли прямо на них и по мере своего приближения все увеличивались и увеличивались в размерах. От такого у Дон Кихота волосы встали дыбом.

Рыцарь и оруженосец отъехали в сторону и стали зорко вглядываться, силясь понять, что собой представляют эти блуждающие огни.

И тут Дон Кихот увидел до двадцати всадников в балахонах, ехавших с зажженными факелами в руках впереди похоронных дрог, а за дрогами следовали еще шесть всадников в длинном траурном одеянии, ниспадавшем чуть ли не до копыт мулов.

Ламанча, конец XVI века. Окончание злополучной минуты, во время которой сеньор Алонсо Кихано продолжает размахивать своим дедовским мечом, находясь во власти книжных химер

Дону Алонсо в эту самую минуту живо представилось одно из тех приключений, которые описываются в его любимых романах.

Он вообразил, что похоронные дроги – это траурная колесница, на которой везут тяжело раненного или же убитого рыцаря и что отмстить за него суждено не кому-либо, а именно ему, Дон Кихоту; и вот, недолго думая, он выпрямился в седле и, полный отваги и решимости, выехал на середину дороги, по которой неминуемо должны были проехать балахоны.

Казалось, у Росинанта выросли крылья – столь резвый и горделивый скок неожиданно появился у него. Хотя в реальном, а не виртуальном мире Дон Кихотова коняга продолжала валяться на земле, не имея ни малейшей возможности даже слегка приподнять голову – столь жестокими были удары свирепых янгуасцев.

Но в дело вновь вмешались химеры, продолжая увлекать свою жертву в мир виртуальных подвигов.

* * *

Леонид Прокопич! Леонид Прокопич! – С такими воплями буквально ворвалась в кабинет директора одного весьма солидного московского издательства секретарша Стелла.

Леонид Прокопич, человек еще молодой, но грузный, аж подпрыгнул в своем кожаном кресле.

Слушайте! Так и до инфаркта недалеко!

Включите! Срочно включите телевизор!

Зачем?

Сами увидите! Это удар! Настоящий удар по нашему издательству!

И Леонид Прокопич судорожно принялся рыскать своей широкой ладонью по зеркальной поверхности стола, пытаясь нащупать пульт дистанционного управления.

Секретарша Стелла была секретаршей нетипичной. Ее нашли не по интернетовскому объявлению с шаблонным текстом: «Требуется молодая, красивая помощница без комплексов. Возраст до 25. Предварительно выслать фотографию. Желательно в купальнике». Про фотографию в купальнике Стелле давно уже пора было забыть, но отсутствие преимуществ молодости с лихвой компенсировалось деловыми качествами.

Можно сказать, что Стелла сама нашла себе это место и стала настоящим его, места, гением, ангелом-хранителем. Благодаря ее усилиям задрипанное издательство «Палимпсест» в короткий срок из убыточного превратилось в процветающее. Это Стелла постоянно придумывала новые проекты и заботилась о раскрутке и рекламе этих проектов. Это ей удалось сформулировать дурацкий слоган: «Отправь свою голову в отпуск!», когда речь шла о запуске серии коротких дамских романов – в неделю новый текст и новое название. Дурацкий слоган на поверку оказался весьма удачным и привлек внимание огромного количества досужих и плохо образованных кумушек.

Леонид Прокопич даже втайне подозревал, что Стеллу послали ему в качестве помощницы некие неведомые силы. Любое решение чудо-секретарши оказывалось безошибочным и приносило немалую прибыль, предугадывая все стихийные колебания ненадежного книжного рынка.

Как назло, Леонид Прокопич никак не мог нащупать пульт и от этого начал чувствовать даже предательскую боль в груди. Свою надежную и всегда уравновешенную Стеллу он никогда не видел в таком возбужденном состоянии.

Экран телевизора ожил не сразу. По третьему каналу шла обычная передача, в которой сообщалось о всех городских новостях.

И тут ожог! Удар тока! На экране мелькнуло до боли знакомое лицо. Лицо того, от писательского ремесла которого напрямую зависела львиная доля дохода прибыльного коммерческого проекта.

Предусмотрительная Стелла тут же принесла стакан воды и таблетку валидола.

Звук телевизора был поставлен на «mute». Чтобы отключить эту кнопку, понадобилось время. И вот через несколько секунд по ушам буквально ударил текст следующего содержания: «Известный автор популярных не только у нас в стране, но и за рубежом детективов, написанных в стиле ретро, о знаменитом сыщике Придурине в состоянии аффекта в читальном зале Ленинской библиотеки сегодня днем отсек себе кисть правой руки. Кисть удалось подобрать, и сейчас медики трудятся над тем, чтобы пришить ее обратно. Дабы впоследствии он, писатель, и впредь мог радовать своих читателей книгами о бесподобном Придурине».

От услышанного тяжелая челюсть Леонида Прокопича с характерным хрустом упала вниз.

Сообщение об отрубленной руке шло в новостной программе в режиме online. Редактору пришлось даже сократить важную новость о горящем в воздухе «Ил-86» с 300 пассажирами на борту.

Редактор понимал, что вот-вот готовый взорваться в воздухе отечественный аэробус буквально через несколько минут станет горячей новостью на других каналах, и не пустить этот хит означало понижение рейтинга. Но отрубленная рука писателя смогла перевесить даже эту трагедию. Писательская десница стоила трех сотен жизней никому не известных сограждан, возвращавшихся в канун Нового года из теплых стран на родину. Эта смерть даже вызвала некоторое злорадство, мол, нечего по жарким странам шляться, когда народу и так тяжело живется.

Редактор знал, что, кроме него и съемочной группы канала, никто пока и не догадывался об отрубленной руке известного борзописца. Знал и рискнул. Он пустил в эфир эту настоящую информационную бомбу, настоящий новостной Чернобыль, уже не обращая ровным счетом никакого внимания на горящий в воздухе самолет. Другие же каналы гнали свои микроавтобусы, оснащенные спутниковыми антеннами, к месту предполагаемой катастрофы, чтобы заснять и пустить в эфир первыми эффектную картинку коллективной смерти.

Но риск себя оправдал. Отрубленная писательская десница взяла верх. На весть о вероятной авиакатастрофе, как потом стало известно всем на телевидении, почти никто не обратил внимания. Такой знаковой оказалась фигура членовредителя.

Экран телевизора погас, и в кабинете воцарилась мертвая тишина.

Надо срочно послать кого-нибудь в больницу.

Уже распорядилась.

Хорошо.

Кстати сказать, как эти телевизионщики смогли узнать, что наш Эрнест Петрович Грузинчик и есть знаменитый автор Эн. Гельс, создатель детективной саги о сыщике Придурине? Как смогла эта сверхсекретная информация стать достоянием широкой общественности? Стелла Эдуардовна, ведь вы же лично отвечали за 100 %-ное инкогнито нашего борзописца, нашего Эн. Гельса, верно?

Абсолютно верно, Леонид Прокопич. Я сама не пойму, как чертовы папарацци обо всем разнюхали.

Вот что, Стелла Эдуардовна, поезжайте сами в Склиф и все узнайте… И подробнейшим образом.

* * *

Когда репортерам третьего канала милиция сообщила о происшествии в Ленинке (московское УВД, кстати сказать, получало за это соответствующую мзду), то репортеры и предположить не могли, что из этого получится настоящая предновогодняя сенсация, а сумасшедшим членовредителем окажется сам писатель Грузинчик, больше известный под псевдонимом Эн. Гельс.

Секретарша Стелла, кажется, сделала все, чтобы реальный облик Грузинчика – Эн. Гельса остался в тени. Хранить строжайшее инкогнито было решено по двум причинам: первая – это был удачный пиаровский ход, увеличивавший объем продаж книг о сыщике Придурине; вторая – сам Грузинчик в реальной жизни был не совсем здоров, и поэтому показывать его, что называется, вживую представлялось небезопасным для репутации издательства «Палимпсест».

За Грузинчиком по распоряжению Стеллы денно и нощно следили. Он и шагу не мог ступить без того, чтобы всевидящее око великой Секретарши не знало, где он и с кем.

Грузинчика снабжали едой, одеждой, а по необходимости и проститутками. Борзописцу сняли лучшие апартаменты в центре города. Но затем в целях все той же безопасности отвезли писателя за город на роскошную дачу и приставили к нему охранника-водителя.

Придурок писал, писал и писал, ибо был законченным графоманом. В его горячечном мозгу рождались самые невероятные, самые замысловатые сюжеты. Любой нормальный человек воспринимал бы их не иначе как бред. Но Стелла знала, что именно этот бред по непонятной причине и будет с жадностью поглощать массовый читатель. Это было то чтиво, которое и требовало так называемое больное коллективное бессознательное, с которым у секретарши Стеллы давным-давно была установлена надежная связь.

Как Грузинчик удрал из-под опеки охранника-водителя? Какими судьбами, каким ветром его занесло в Ленинку? И наконец, почему папарацци безошибочно раскрыли столь глубоко законспирированное инкогнито? Все это и следовало узнать сейчас расторопной секретарше. Мобильный телефон охранника не отвечал. Гудки напрасно будоражили радиоэфир. На той стороне хранили гробовое молчание.

* * *

Когда однорукого писателя Грузинчика, продолжавшего из последних сил держаться за свое инкогнито, привезли в приемный покой Склифа, то настырный хроникер третьего городского канала по какой-то причине решил задержаться в больнице. Интуиция подсказывала ему, что здесь кроется настоящая сенсация. И интуиция не подвела.

Несчастного раздели и начали приготовление к операции по пришиванию отрубленной кисти на прежнее место. Ловкий хроникер вошел в контакт с медсестрой и за сто баксов получил доступ к вещам психа.

Папарацци во что бы то ни стало хотел установить личность пострадавшего.

Вместо паспорта в куче окровавленного белья валялся не очень толстый издательский пакет в виде большого конверта. Этот конверт вместе с топориком псих прятал под пуловером, засунув под ремень брюк.

Бумага разбухла от крови: репортер решил посмотреть, что это такое.

Листы бумаги хранили текст, отпечатанный на лазерном принтере. Это было начало рукописи нового, еще никому не известного романа о сыщике Придурине с редакторскими правками на полях, сделанными не отрубленной тогда еще рукой автора.

А в конце сохранившегося текста характерная приписка ставила все на свои места: «Я, Эрнест Петрович Грузинчик, известный как Эн. Гельс, решил отсечь сегодня десницу, дабы таким образом убить наконец своего ненавистного героя, который стал необычайно назойлив».

Таким образом новость и перешла из разряда рядовой в разряд горячей.

В скором времени на даче, где прятали Грузинчика, люди Стеллы нашли и связанного охранника-водителя. Грузинчик, заранее обзаведясь острым топориком для рубки мяса, ударил тупой стороной зазевавшегося охранника и потом смог без труда на авто добраться до Ленинки. Затем он снялся в моментальной фотографии, подкупил служительницу и за сумму, равную ее месячному жалованью, та выправила читательский билет писателя на фамилию Маркс без всяких проволочек.

Дальше все случилось так, как и должно было случиться.

* * *

Но то, что произошло с писателем Грузинчиком, было лишь началом, можно сказать, ударом гонга, под звук которого из загона словно вырвались в безумной скачке знаменитые всадники апокалипсиса.

В короткий срок читальный зал Ленинки буквально атаковали сначала поодиночке, а затем небольшими группками знаменитые представители так называемой поп-культуры.

Казалось, что поступок сумасшедшего Грузинчика после сообщения о нем на третьем канале телевидения приобрел необычайную популярность и даже стал моден, как лет двести назад в моду вошло совершение самоубийства после опубликования знаменитого бестселлера Гёте «Страдания юного Вертера».

Вслед за Грузинчиком рубанула по правой кисти и напрочь отсекла ее знаменитая создательница детективных романов и бывшая майор милиции писательница по фамилии Муренина. Ее примеру тут же последовала детективщица Донская.

Подтянулись фигуры и помельче, например, внучка известного советского литератора, которому в свое время публично залепил пощечину сам Мандельштам, после публикации романов «Брысь» и «Чернослив» также решила отсечь себе свою правую пухлую ручонку, но подоспевший наряд милиции остановил вконец обезумевшую бабу, вырвав все тот же пресловутый топорик для рубки мяса из лап, украшенных перстнями и фамильными браслетами из серебра высокой пробы. Однако изобретательная литераторша на этом никак останавливаться не собиралась и, достав откуда-то из непомерного бюстгальтера огромную вязальную спицу, сделала отчаянную попытку выколоть себе хотя бы один выпученный глаз, чтобы навсегда изменить свое сходство с Надеждой Константиновной Крупской.

После такого Ленинку пришлось в срочном порядке закрывать и ставить круглосуточную охрану.

Но ярких представителей отечественной попсы это нисколько не смутило. Они бросились осваивать другие площадки для своих перформансов, а так называемые певцы и певицы начали совершать публичные харакири прямо на сцене концертных залов или на аренах стадионов.

Даже знаменитая Примадонна, вооружившись заржавленным кухонным ножом, пыталась сделать себе очередную пластическую операцию, маханув по всем имеющимся у нее подтяжкам, отчего лицо распустилось, как распускаются старые панталоны, у которых неожиданно лопнула поясная резинка.

От потери крови Примадонну еле спасли вовремя подоспевшие парамедики из МЧС.

Накануне уже не католического, а православного Рождества столицу охватила самая настоящая эпидемия членовредительства. И эта эпидемия, как грипп, стала расползаться по стране.

Звезды меньшей величины пытались во всем подражать своим кумирам. Так, на сцене какого-то клуба всеми забытого городишки Петя Билайн во время своего выступления достал откуда-то бензопилу и под оглушительный визг своих поклонниц собирался отпилить себе ногу как самый важный инструмент в его шоу-карьере.

Коммерция от искусства терпела необычайные убытки. Психиатры стали поговаривать о каком-то неведомом массовом психическом расстройстве.

Но самое страшное – на свет вдруг повылезала вся попсовая закулиса. Выйдя из тени, эта закулиса всему народу показала свое настоящее и жуткое мурло.

И народ не на шутку испугался и словно протрезвел. А это уже грозило настоящей катастрофой.

Трезветь народу не позволялось. В трезвом виде он, народ, мог черт-те чего себе навыдумывать и вдруг взять да и решить, что попса-то ему как раз и не нужна.

А это равносильно было внезапному открытию другого альтернативного источника энергии, что привело бы к моментальному разорению всего нефтяного и газового бизнеса.

Таких денег просто так никто отдавать не собирался, и война назревала, прямо скажем, нешуточная.

В это-то неспокойное, предреволюционное время в самом начале января и встретился профессор Воронов с древним магистром нищенского ордена Странствующих рыцарей…

Разговор на знаменитой «Фабрике звезд», случившийся между продюсером Айзенштуцером и начинающей звездой Данко

– Так вы и правда считаете, что мне непременно надо что-нибудь себе отрубить?

– Непременно. Посуди сам, какой успех у этой слепенькой певицы, которую на сцену всей бригадой под руки выводят. И голосок-то дрянь, и стоит пнем у микрофона. Одни очки темные в софитах блестят – и больше ничего. А успех, успех!

– Но, может быть, можно как-то без членовредительства, а?

– Нельзя. Нам модою пренебрегать никак нельзя.

– О господи! Зачем я только в шоу-бизнес полез?! Пошел бы в банк, в коммерцию какую-нибудь.

– Об этом раньше думать надо было. И, собственно говоря, чего ты так этого членовредительства боишься?

– Простите, но это мне придется себе руку оттяпать, а не вам. Вот я и боюсь.

– Понимаю. Боль и все такое…

– Вот-вот.

– А Данкой тогда зачем назвался?

– Ну, звучное имя.

– Звучное имя… В школе учился?

– Учился, – неуверенно ответила звезда.

– «Старуху Изергиль» читал?

– Ну, читал.

– И что, про Данко ничего такого не запомнил? Про сердце там?

– Да я уже и не помню, чего я в этой школе читал. У нас учительница была своеобразная. Она любила сзади подкрадываться и со всей дури по рукам линейкой бить. Пока маленькими были, ну класс шестой-седьмой, – терпели. А затем прямо матом ее на уроках посылали, когда она в одиннадцатом за старое взялась. Поэтому я про то, что Чехов «Муму» написал, еще помню, а вот про «Старуху Изергиль» забыл. Мы, наверное, с учителкой в это время друг друга от всей души материли.

– Несчастный. Хороши у тебя наставники были.

– Да нет. Она в целом тетка ничего оказалась, добрая.

– А доброта ее проявлялась как раз тогда, когда она вам линейкой по пальцам била, да?

– Про эту ее слабость все знали и прощали. Она всех так била. Все школе отдала.

И мозги тоже, – буркнул Айзенштуцер.

Ей даже какую-то медаль на грудь повесили, – продолжил Данко, невольно предавшись светлым школьным воспоминаниям. – Она еще моего деда и отца линейкой била. И мать…

Что мать?

Тоже била. Старушка – что возьмешь.

Сколько же ей, этой валькирии, лет?

Не знаю. Много, наверное.

Но, несмотря на старость, рука, видать, была крепкой.

А то. За это мы с ней и матерились.

Хорошо вас там русскому языку учили.

Не жалуюсь. А сейчас в школе вообще русского не стало и литературы тоже.

Что? Неужели померла валькирия?

Не… На пенсию отправили.

За что? Она бы еще лет сто кого шлепала. Шлепала – и материлась.

Да она на педсовете по ошибке директрису линейкой саданула.

Досадно. Такой кадр из строя выбило. А все склероз проклятый: забыла, видать, где находится.

И не говорите. Душевная все-таки старуха была. Обложишь ее матом, а она тебе в ответ улыбнется и такое выдаст, что стоишь, рот разинув.

Старое поколение, чего возьмешь. Сидела, наверное, еще при Сталине.

Не, говорили, в молодости зэков охраняла, а уж потом учителкой заделалась. Короче – жизнь знала не понаслышке и не по книжкам этим.

Похвально. Книжки в основном врут. Кончится тем, что я тоже полюблю твою учительницу. Но небольшой пробел в твоем образовании все-таки имеется. Так вот, Данко, я тебя просвещу немного… А что это ты сразу пальцы поджал?

Да так – машинально.

Нет, дорогой, линейкой здесь не обойтись. И потом, если ты меня обматеришь, то я тебя в один миг на улицу выгоню. Про невинные старушечьи забавы забудь: оттяпать придется целую кисть.

Да что ж это за напасть такая! Вот она, культура! Вот она, собака, чего с человеком делает.

Не знаю, как насчет культуры, с ней никогда дела не имел и иметь не буду, а вот насчет попсы, ради нее, родимой, действительно кое-чем пожертвовать придется. Ручку правую отсечь все-таки надо. Это рынок, милый, а у него свои законы, причем очень суровые.

О господи! Что ж мне делать-то?!

Да не причитай ты так. Нормальные-то люди уже давно за кулисами целую медицинскую бригаду держат. Рубанул. Народ – ах! А медики тут как тут – и твоя кисть уже в специальном контейнере со льдом. Заранее забронировано и оплачено место в больнице. Команда лучших хирургов уже наготове. «Скорая» у ворот. Гаишники зеленый коридор дают, чтобы, упаси бог, в пробках не застрять. Все по высшему разряду. Денег, конечно, стоит немереных. Но имидж, имидж каков! И перед другими не стыдно. Я плохого не посоветую.

О господи! Господи! Господи! – продолжал причитать Данко, раскачиваясь взад-вперед, как татарин во время намаза. При этом он бережно прижимал правую руку к животу, словно баюкал младенца.

Пойми, малыш, – нежно увещевал Айзенштуцер, – без заранее обставленного членовредительства публика на тебя не пойдет. Это как пить дать.

Хорошо той слепенькой. Она от рождения такая. Ничего выкалывать и рубить не надо.

Не всем так везет, не всем.

Ух, горе мне, горе! – не унимался претендент на народную любовь.

В утешение скажу лишь, что для поднятия рейтинга даже сам Президент собирался себе что-нибудь оттяпать. Прямо во время заседания Госсовета.

Наступила тяжелая пауза, во время которой Данко продолжал молча баюкать свою правую руку.

Тишину нарушил телефонный звонок. Веселая трель мобильника вылилась в популярную тему из «Времен года» Вивальди: Январь. Люди бегут и топают ногами.

Да! – откликнулся недовольный Айзенштуцер.

Ну как? Уговорил? – заговорщически зашептал в трубке женский голос.

Погоди. Я же просил не мешать.

Смотри. Девчонка готова себе ухо отрезать. Ты с твоим Данко можешь на бобах остаться.

Не беспокойся – не останусь. – И продюсер отключил мобильный.

Данко продолжал баюкать десницу.

Впрочем, если это так трудно, то можно пойти и обычным путем.

Можно? – с надеждой переспросил певец. – Давайте попробуем. У меня и голос есть. Я ноты знаю.

Да что ты? По нынешним временам это редкость. Спорить не буду.

Так в чем же дело?

В гонорарах. Они не отобьют тех бабок, что в тебя вложены, дурак. Всю жизнь не расплатишься. Закончится тем, что по вагонам пойдешь. «Враги сожгли родную хату» затянешь. И так до глубокой старости. А руку рубанул – и гуляй себе народный любимец. Бабок – полны карманы.

А чем я эти бабки из карманов доставать буду? Зубами, что ли?

Чудак-человек. Тебе же не обе, а одну только длань отсечь придется. Да и ту пришьют тут же.

А вдруг не получится?

Что не получится?

Руку как надо пришить. Ну, сухожилие там повредится или еще чего. Мало ли?

Не волнуйся. Не ты первый. А потом за риск тебе и платят немерено. Впрочем, не хочешь – я другого найду. У меня певец один на примете имеется. Конь. Это его зовут так. Он себя ради славы публично кастрировать собирался. Ему кто-то сдуру сказал, что и это тоже пришить можно.

Постойте, постойте. Не надо Коня.

Так согласен, что ли?

Я бы и рубанул, да боль-то, боль-то какая!

А вот боли бояться как раз и не стоит. Можно заранее укольчик сделать.

Это какой?

Обыкновенный. В Чечне на пленных солдатах проверяли. Им укольчик делали, а затем кожу от поясницы, как рубашку, снимали. Ребята ничего не чувствовали при этом. Только хохотали от души.

Ужас.

Ужас не ужас, а помогает.

Таким образом разговор длился еще несколько часов, пока Данко не согласился пойти на членовредительство. Айзенштуцер подсунул ему на подпись договор. Данко его подписал своей дрожащей правой рукой.

Ночью перед роковым концертом, где и должно было все произойти, певцу не спалось.

Данко встал с постели, побрел на кухню. Налил водки. Положил правую руку перед собой на стол и повел такие речи.

А что? – отхлебнув водки, начал Данко. – Все так делают. Чем я хуже?

Водка ударила слегка в голову. Налил еще. Затем взглянул на руку, как на собеседницу. Кисть слегка задрожала мизинцем. Только непонятно было: согласие это или возражение, или от водки ему, Данко, и руке хорошо стало. Разговор мог получиться душевный.

Отрезают же почку там и другие внутренние органы за деньги. И ничего – живут потом, – продолжал рассуждать артист, опрокинув еще рюмашку. – Я сам сюжет по телевизору видел. Какой-то молдаванин за «запорожец» согласился на ампутацию почки.

Кисть по-прежнему лежала на кухонном столе, слегка подрагивая. Разговор завязался.

Ну а потом, мы же не навеки расстанемся. Тебя пришьют. И все станет по-прежнему.

Кисть вновь слегка задрожала. Пришлось выпить еще. Потом еще и еще. Для храбрости. Завтра предстоял большой день. Кисть между тем дрожала все сильнее и сильнее, словно ее распирало изнутри, словно ей непременно хотелось сказать своему хозяину нечто очень важное…

И тут десница незадачливого певца сама отделилась от тела. Отделилась без крови и боли. Так ломают свежую булку во время завтрака. Тягучие мучные волокна медленно рвутся, словно тянется, как тянучка, само тесто, тянется, пока не порвется последнее волокно, и тогда одну неровную часть свежей булки оставляют в корзинке для хлеба, а другую опускают в ароматный горячий кофе, в этот океан удовольствий. День, что называется, начался.

Растопырив два пальца, а другие прижав к ладони, кокетливо, словно модель на подиуме, кисть прошлась по кухонному столу. Затем соскочила вниз на пол и быстро зацокала по направлению к двери.

Певец вскочил со стула и кинулся вслед за беглянкой. Но не тут-то было: кисть на двух пальцах, как на двух прелестных женских ножках, словно загнанная красавица в логове насильника, начала метаться из стороны в сторону по всей комнате.

Когда же Данко настигал ее или загонял в угол, то инстинктивно пытался схватить беглянку правой опустевшей рукой. Кисть поначалу боялась и испуганно прижималась в угол. Но затем, убедившись в напрасных усилиях своего экс-хозяина, начала наглеть и вытанцовывать перед пустой культей различные кренделя и, как показалось вконец обезумевшему Данко, даже издавать какое-то подобие звуков, похожих на веселый мотивчик.

Тогда в отчаянии певец решил схватить часть своей оторвавшейся плоти другой, левой рукой. Но и из этого ничего не вышло. Левая рука отказывалась слушаться своего хозяина и находилась в явном сговоре с правой. Осмелев, оторвавшаяся сама собой кисть принялась вместо языка показывать кукиш и пускаться вприсядку.

В конце концов Данко даже стало казаться, будто все части его тела постепенно начали жить какой-то своей самостоятельной жизнью. И от него уже ровным счетом ничего не зависело. Подписав злополучный контракт, певец тем самым окончательно утратил власть над собственным телом.

Потом на помощь к получившей полную свободу правой руке подоспели какие-то парамедики в белых халатах и с марлевыми повязками на лице. Они бесцеремонно ворвались в квартиру, распахнули дверь на кухню. Рука сама кокетливо запрыгнула к ним в контейнер со льдом.

Действовали хамоватые парамедики деловито, что называется, профессионально: быстро скрутили певца, связали его, как буйнопомешанного, по рукам и ногам и начали со знанием дела осматривать другие части тела, еще не оформленные контрактом.

Тут вновь появился Айзенштуцер и вновь начал уговаривать Данко подписать соответствующую бумагу, указывая то на ногу, то на левую руку, а то и на голову.

Данко пытался возражать в том духе, что он, мол, не левша и поэтому ничего подписывать не станет. Правая-то рука уже сбежала…

– Ничего, – уверял его Айзенштуцер, – любую закорючку поставь. Хоть левой, хоть ртом, хоть задницей – не важно. Нам главное твоим согласием заручиться, конвейер запустить, а там дело само пойдет. И деньги, понимаешь, деньги ручьем, да что там ручьем – Ниагарой на твою голову обрушатся. Не «запорожец» какой-нибудь! Давай – соглашайся!

И Данко сначала начал ставить неразборчивые закорючки левой рукой.

Тут же парамедики пометили ее фломастером. На левом запястье расцвел красный крест. Это означало, что левой рукой пользоваться запрещалось.

Пришлось зажать ручку зубами и поставить очередную закорючку где-то в контракте, который подсунул под нос Айзенштуцер.

Шустрый представитель медперсонала тут же прочертил большой красный крест по всему лицу. Все: подписываться зубами нельзя. Продано. Данко продал всю голову, включая мозги.

Пришлось ставить очередные закорючки сначала левой, а затем и правой ногой. Их также пометили жирным крестом.

Теперь неутомимый Айзенштуцер пытался пристроить ручку parker между ягодицами певца, для чего Данко быстро перевернули на живот. Но из этого ничего не вышло: задницей расписаться на документе так и не удалось. Слишком размашисто получилось. И неразборчиво даже для непритязательного в юридическом отношении Айзенштуцера. Эту часть тела пришлось оставить в покое и крестом не помечать. Хотя какая-то тетка уже и начала марать фломастером певческие ягодицы. Тетку оттащили и крест стерли, смочив тампон спиртом, отчего в воздухе быстро распространился характерный больничный запах.

Нам лишнего не надо! – скомандовал парамедикам Айзенштуцер, который явно был здесь за главного.

Потом в комнате появился какой-то парень в рабочей робе и с бензопилой в руках. Он деловито дернул за шнур. Бензопила чихнула. Запах спирта сменил запах бензина – и спальню буквально затрясло от мощной вибрации.

Данко заорал как резаный:

– Укол, укол давай! Сука, Айзенштуцер, обманул! Сэкономить решил, гад!! На артисте экономишь, сволочь!

В следующий момент Данко выбросило из сна, как катапультой. Правая кисть по-прежнему лежала рядом на кухонном столе. Целехонькая. Певца начал бить озноб, и холодный пот выступил на лбу крупными каплями. Одна из них с характерным звуком, словно последний завершающий аккорд в этой мрачной ночной симфонии, упала в пустую рюмку.

Все! Все! Завтра же порву контракт. – Данко с жадностью, что называется винтом, влил в себя водку из горла. Раздалось характерное бульканье.

В дворники пойду, бомжевать стану, но ничего отрезать себе не дам, – повторял он как заведенный. – Накось – выкуси, Айзенштуцер, сам себе руби чего хочешь, сука! Я вам покажу, как русских людей калечить! – И правая кисть послушно сложилась в кукиш, а рука взлетела к потолку, согнувшись в локте в виде неприличного жеста.

Разговор в зале, во время выступления певца Данко

– Ну, и когда он себе отрубит чего?

– И правда, скучно. Скачет, скачет – а все без толку. Тут неделю назад одна певичка чуть голову ятаганом не отсекла.

– Правда, что ли?

– А то!..

– Обкурилась, наверное?

– Посуди сам: в здравом уме кто себе чего рубанет?

– А с головой как?

– Тише! Дайте песню послушать.

– Во дает! Да кто сюда ради песен ходит?! Наивный: здесь фанера одна. Народ на шоу прется. А какое сейчас самое крутое шоу? Правильно, когда они себе чего-нибудь рубить начинают. Песни по старинке только наивная провинция слушает. Что? Угадал, меломан? Из Крыжополя, поди, приехал?

Ни из какого я не из Крыжополя.

А чего акцент такой?

После столь острого выпада оппонент, любитель музыки, замолчал.

Да брось ты его, – вмешался собеседник. – С головой-то, с головой как?

С какой головой?

Которую чуть ятаганом того?..

Обошлось.

Жаль. Я бы и сам посмотрел.

Не то слово. Девчушку эту мы освистали.

За что?

Во-первых, с самого начала ясно было, что ятаганом она никакой головы себе не отрубит.

На понт, значит, брала. Видимость создавала.

Вроде того. А во-вторых, девице, видно, захотелось круче самой Примадонны стать.

Смотри-ка, какая бойкая молодежь пошла!

О чем и речь. Нет! Ты с пальчиков, с пальчиков начни. А голову себе лишь Алла отрубит.

А что, есть такой слушок?

Поговаривают, что целая программа готовится. «Прощай, сцена» называется.

Слушай, а мне рассказывали, что сейчас будто и головы пришивать научились.

Для Аллы все сделают. Уверен.

Представляешь: она себе голову рубанет, ее, голову то есть, назад пришьют. Алла со сценой попрощалась, а потом раз – и вновь под софиты, нас своими песнями радовать?

Это риск, конечно. Связки пострадать могут.

Да у нее и сейчас голос – как хрип повешенной.

Ты мне только святого не трожь. Я с Аллой, можно сказать, вырос. Я ее с колыбели знаю, понял?

Атмосфера в зале постепенно начала накаляться. В партере, да и на балконе поднялся шумок. Все ждали кровавого катарсиса и в ожидании начали громко разговаривать между собой. На сцену и на прыгающего по ней певца уже никто не обращал внимания.

А Данко между тем, словно не замечая неодобрительного ропота, как марионетка на веревочке, все прыгал и прыгал.

Тогда толпа осмелела и решила нагло потребовать свое. Кто-то, встав во весь рост и сложив ладони рупором, громко крикнул:

Расчлененку! Расчлененку гони!

Лозунг понравился, и его дружно подхватили.

Так на стадионе болельщики кричат: «Шайбу! Шайбу!»

Фонограмма зазвучала, как заезженный винил, а затем смолкла.

Господа! Господа! – взмолился в установившейся мрачной тишине певец. – Я еще не допел.

Дома допоешь! – зло ответили ему с мест.

Медсестрам – в больнице, – пошутил кто-то.

И толпа дружно рявкнула хохотом, как на концертах Петросяна.

Артист на сцене в один миг потерял весь свой недавний лоск. Он стал до слез жалок. Хохот отгремел, и настроение толпы начало заметно меняться. Появились те, кому паренька стало искренне жаль. Но при этом никто его просто так отпускать не хотел.

Слышь, мил человек, отсеки себе чего-нибудь, и мы пойдем, – прозвучало как приговор.

После этого наступила уже гробовая тишина. Со сцены Данко видел лишь, как жадно блестят глаза тех, кто собрался на его так называемый концерт. За кулисами парамедики принялись с кем-то интенсивно переговариваться по рации. Утром Айзенштуцер лишь сделал вид, что аннулировал контракт, а в действительности все подготовил заранее. Парня сама публика наставляла на путь истины.

Отступать было некуда.

Сволочи! – тихо выругался в микрофон певец.

Служители сцены тут же вынесли маленький изящный топорик, их теперь начали изготовлять на заказ и за большие деньги, и выкатили плаху на колесиках, испачканную чужой запекшейся кровью. Порыжевшие пятна решили не отмывать для пущей убедительности.

Молодец!!! – истерично взвизгнула какая-то девица из группы поддержки. – Покажи! Покажи им, что ты настоящий артист!

Господа! Я боли ужасно боюсь! – взмолился певец. – Пожалейте. Христом Богом прошу. Мама очень переживать будет.

В ответ зал взорвался аплодисментами.

Я не шучу, господа. Мне правда ничего рубить себе не хочется. Я не сумасшедший.

Зал встретил эти жалостливые, а главное, искренние слова новыми овациями.

Помилосердствуйте, прошу вас, – неожиданно для самого себя перешел Данко на высокий литературный стиль.

Эти мольбы были встречены уже самым настоящим шквалом аплодисментов. Так накатывают волны на морской берег и затем с грохотом разбиваются о скалы. Шквал как неожиданно взорвался, так неожиданно и стих. Все как по команде стали жадно ловить каждое слово певца. Слишком убедительно и искренне молил он о пощаде. Публике такой поворот событий явно пришелся по сердцу. У некоторых на глазах заблестели слезы.

Так наши в Чечне боевиков умоляли, а их резали, резали, резали, – уже шепотом, чтобы не нарушить торжественности момента, определил жанр тот, кто был на этих концертах не первый раз и у кого был явно богатый армейский опыт.

Господа! – не унимался певец. – Маму! Маму пожалейте хотя бы. Она у меня хорошая.

И опять шквал. Мама явно пришлась к месту. Кто маму не любит? Таких сволочей в зале не нашлось. В партере послышались тихие женские всхлипывания.

Ой, как хорошо! – прошептала какая-то дамочка. – Лучше сериалов всяких… Парнишечку жалко. Кому он без руки-то нужен будет?..

Черт! – выругался Айзенштуцер. Он следил за всем через мониторы в комнате инженера сцены. – Это же ход! На жалость брать надо. Свое ноу-хау, собака, нащупал.

А зал между тем продолжал неистовствовать, взрываясь аплодисментами после каждой удачной реплики артиста. Такого даже самый гениальный актер не сыграет. Система Станиславского казалась детской игрушкой, сплошным кривляньем в сравнении с реальным и неизбежным членовредительством, да еще на публику. Всех подкупал этот реализм, эта искренность обреченного, поэтому все как один неожиданно почувствовали себя Герасимом, который, обливаясь слезами, топил ненаглядную и дорогую сердцу Муму.

Повсюду засветились огоньки кинокамер. Поднялся всеобщий неподдельный ажиотаж. Данко был обречен на всенародную любовь, вызванную детскими воспоминаниями каждого о молчаливом и упорном сострадании к замученной тургеневской дворняге. Сколько раз учителка твердила о крепостном праве и о суровой русской действительности, пытаясь оправдать поступок олигофрена-великана. Всем, с одной стороны, было жалко щеночка, а с другой – до смерти самим хотелось оказаться на месте Герасима и бросить его, беззащитного, с камнем на шее в воду. Ни в одной стране мира на примере этой сомнительной сказки на протяжении многих поколений не корежат учителя детскую психику на удивление простым и понятным поступком, достойным подражания: задуши, утопи, замучай, а потом пожалей, попеняй и расплачься.

С криком «Мамочка!» Данко рубанул, наконец, себя топориком по правой руке. Как артист он почувствовал, что настал нужный момент. Аплодисменты его свели с ума и оказались сильнее любого наркотика.

Словно черти из табакерки, на сцену повыскакивали парамедики из МЧС. Каждый из них пытался попасть в объектив телекамеры. Им хотелось примазаться к чужой Славе…

Зрители бросились на помощь. Бросились бескорыстно, мешая медикам оказать первую необходимую помощь и проявляя при этом типичную русскую черту, желая во что бы то ни стало суетливо и бестолково помочь ближнему в беде. Всем хотелось спасти свою Муму, приласкать и прижать ее мокрое тельце к самому сердцу. Все бросились искать отрубленную кисть, постоянно вырывая ее из рук парамедиков, как мяч в регби.

Отдайте! Отдайте руку! Господа! Товарищи! Граждане! – наперебой кричали медики.

Но их никто не слушал. За рукой началась самая настоящая охота. Женщины толкали мужчин, мужчины – женщин. Кончилось тем, что рука исчезла, в суматохе завалилась куда-то. Медики начали кричать, что они теперь ни за что не отвечают, что потеряно драгоценное время. И тут какая-то рыжая девочка с косичкой и в очках неожиданно нашла кисть и подняла ее над самой головой.

Кровь залила ей линзы очков, потекла по веснушчатому личику. Мать тут же отобрала трофей и засунула его себе под кофточку. Ее сбили с ног одним ударом и вытащили запястье. Матч продолжился с удвоенной энергией. Сильнее всех оказался какой-то здоровяк двухметрового роста, наверное, бывший спецназовец. Он отшвыривал толпу, как медведь надоедливую собачью свору, пробираясь к певцу, который в сердцах крыл всех трехэтажным матом, корчась от боли.

Отдайте руку, сволочи! – надрывался из последних сил Данко.

На, – протянул верзила отрубленную десницу, как военный трофей, прямо под нос очумевшему певцу. Так старший брат забирает у хулиганов игрушку и возвращает ее назад плачущему мальцу. – На. Возьми, парень.

И Данко, увидев свою беглянку, грохнулся затылком об пол. Ночной кошмар стал реальностью. Кровь била фонтаном. Парамедикам удалось вновь завладеть кистью и засунуть ее наконец в контейнер. Затем у потерявшего сознание артиста принялись перетягивать жгутом рану.

Публика словно с ума посходила. Она забыла, что это концерт. Шоу незаметно перешло из разряда постановочных в разряд reality. Барьер между сценой и залом рухнул. Был достигнут эффект, о котором мечтали многие театральные деятели начиная со знаменитого Мейерхольда.

Айзенштуцер не сделал певцу спасительного укола, так как контракт формально был расторгнут по просьбе одной из сторон. Но без укола вышло убедительнее. Отсутствие страховки – и на тебе шедевр убедительности. Одно регби с оторванной кистью чего стоило. Интересно, успели игру заснять на камеру? Надо эти броски на телевидение продать, и подороже. Один крупный план рыжей девочки в очках чего стоил!.. Это могло потянуть на мировую сенсацию: русские забавляются!

А с уколом каждый дурак себе чего хочешь отсечет и даже не заметит. Это все равно что петь под фонограмму. Искусственность всем надоела. Айзенштуцер был на седьмом небе от счастья.

Теперь он всерьез подумывал об изменении псевдонима своего подопечного. Горьковского Данко следовало срочно поменять на более удачное тургеневское Муму. Кажется – в лоб, но people уважает простые и понятные решения. Да и звукопередача неплохая. Скрытый намек на фанеру, с одной стороны (не поют, а мычат, как глухонемые) – ирония, стеб, молодежи должно понравиться, а с другой – понятно, на что народ прется. Не за песнями, не за песнями, конечно, а чтоб чпок – и чавкающие кровавые звуки, как всплеск воды за бортом лодки. И чтоб самим, самим в этом поучаствовать! Но сначала мольбы эти, причитания. Сначала завести до предела: мол, помилосердствуйте, граждане. Стиль, стиль каков! Литература!!! Классика!!! И откуда чего взялось у парня? Интересно, второй раз он сможет так, чтоб от души, от души шло!

А на афише написать надо: «Му-Му», через черточку. Пусть дизайнеры поработают. Ах, черт, закусочная уже такая есть, и так же на вывеске написано. Сволочи – идею замарали. Может быть, «Му-Му» заменить на «Мы-Мы»? Нет. Не подходит. «Идущих вместе» напоминает. Хотя, с другой стороны, говорит о национальной идентификации: Муму – это Мы. Это наше все. И патриотично, а патриотизм нынче в моде. Шрифт надо какой-нибудь подобрать. Может быть, по-английски как-то? Но цвет обязательно красный, кровавый, чтобы звуки напоминали звуки захлебывающегося в собственной крови человека. Ничего головка – работает. Это вам не лапцы себе топориком на публике рубить. Это интеллект, креатив, мать твою! Куда вы без меня денетесь, без раскрутки-то?

Но новый псевдоним и его оформление следовало обсудить с головастыми помощниками, один из которых был филологом с ученой степенью. Затем с юристами: надо было не задеть авторские права известной закусочной. Зацепиться за то, что кулинары шли от коровы, а мы – от собаки. Разные животные – значит, под закон об авторском праве не подпадает.

Но, несмотря на возможные трудности, Айзенштуцер внутренне поздравил себя с удачной находкой и первым удачным «выступлением» своего подопечного, превратившегося прямо на глазах публики из героя Данко в жалостливую собачку Муму.

Декабрь. Канун католического Рождества. Арбат

Дверь квартиры доцента Сторожева.

– Так, значит, нас нет, Арсений, – не унимался обескураженный профессор Воронов, поднимаясь вверх по лестнице на третий этаж, – нас нет, и мы себе только кажемся, как голограмма какая, да?

– Да не расстраивайся ты так, Женька, сейчас поедим, почитаем, – успокаивал приятеля доцент Сторожев, вставляя попутно ключ в замочную скважину. Руки его при этом заметно дрожали…

– Арсюша! – вся в слезах выскочила навстречу Сторожеву седовласая старушка в кружевном воротничке, украшенном изящной камеей, и в длинном старомодном платье курсистки начала прошлого XX века. – Гогу только что по телевизору показывали. Он сделал это!..

И старушка, так и не назвав, что это, склонила голову на грудь доценту и разрыдалась.

– Что? Что Гога сделал, Амалия Михайловна? – допытывался Сторожев, стоя на пороге.

Профессору, чтобы не оказаться за дверью, пришлось бочком протиснуться в прихожую.

– Руку, руку – вот так. – И старушка провела ребром ладони по запястью правой руки. – Вот так себе отхватил.

– Черт! Черт! Черт! – топнув ногой и замотав головой, выругался сторонник голограммной вселенной. – Я так и знал. Так и знал, что этим все и кончится. Алхимик несчастный!

Профессор сдернул с головы теплую кепку и учтиво поклонился старушкиной спине. Смущаясь, произнес:

– Здравствуйте…

– Знаешь, – вдруг обратился к нему Сторожев, – я, видно, напрасно тебя зазвал: сегодня никакого обеда не будет. Тут, понимаешь, маленький инцидент с одним нашим бывшим членом произошел. Короче, все отменяется. Прости. Прости великодушно. Но так уж случилось.

– Понимаю, понимаю, – залепетал Воронов, хотя ровным счетом он так ничего и не понял.

Сторожев отставил старушку влево и дал профессору свободно выйти на лестничную площадку. А затем бесцеремонно перед самым вороновским носом захлопнул дверь.

«Черт знает что такое! – выругался в душе профессор, нахлобучивая свою кепку. – Ведь знал же, знал, что от него чего угодно ждать можно. Зазвал, наговорил три бочки арестантов, а в конце – пожалуйте бриться, дорогой профессор: дверь в нос и вали отсюда!»

Но объясниться Сторожеву все-таки пришлось. Объяснение произошло через несколько дней в студенческой столовке под веселый хохот бурсы и звон посуды. Все вокруг только и говорили о раскрытом инкогнито писателя Грузинчика и о его впечатляющем членовредительстве.

Видишь ли, Женька, ты уже, наверное, знаешь, что Гогой, о котором так сокрушалась Амалия Михайловна, оказался не кто иной, как успешный писатель Грузинчик, известный больше под псевдонимом Эн. Гельс.

Об этом, дорогой мой, вся Москва знает. Тоже мне секрет.

Не кипятись. Я понимаю: обидно, когда перед самым носом дверь закрывают. Но поверь, в той ситуации поступить иначе было просто невозможно.

Ладно. Проехали. Меня, Арсений, любопытство гложет: какое отношение писатель Грузинчик имеет к твоей арбатской квартире и к читательскому клубу? У него что, проблемы с пищеварением?

Прямое. Прямое отношение он ко всему этому имеет. Грузинчик в нашем клубе и начинал, пока его эта вездесущая Стелла не сцапала и не заставила контракт с издательством подписать.

«Фауст» какой-то.

Это ты на контракт намекаешь?

Как догадался?

Читали-с, знаем.

Арсений Станиславович! Арсений Станиславович! А у нас сегодня лекция будет? – с шумом подскочила стайка студенток.

Будет, деточки. С чего бы ей не быть?

Девчонки от радости, что смогли хоть так пообщаться с любимым педагогом, вспорхнули и разлетелись в разные стороны.

После короткой паузы Сторожев продолжил:

Мы с Грузинчиком почти ровесники. Он старше меня лет на пять, не более. Значит, сейчас ему чуть больше сорока, хотя на вид и не скажешь. Гога внешне словно заморозился, стоило ему контракт под диктовку Стеллы подписать.

Оставим мистику, Арсений. Ближе к делу.

Гоге очень понравилась эта игра – читать всякую белиберду во время обеда. Поверь, он хороший филолог, знает не то 5, не то 6 языков – и вдруг не на шутку увлекся низкопробной беллетристикой. А главное, начал эту самую беллетристику ножом и вилкой, словно анатом какой, вскрывать и внутренности исследовать.

Дальше что?

Исследовал, исследовал и наткнулся.

На что наткнулся?

На философский камень наткнулся.

Не понял?

Арсений Станиславович! Арсений Станиславович! – защебетала новая стайка влюбленных в Сторожева студенток.

Ну что вам? – мотнул головой доцент, слегка утомленный всеобщим обожанием.

А у нас лекция будет?

Будет, будет, деточки.

Ой, как хорошо!

И пожалуйста, передайте другим деточкам, что лекция непременно будет, но чтобы нас с профессором Вороновым не отвлекали пока. У нас разговор серьезный, понятно?

Девчонки дружно закивали головами и, получив важное задание, с веселым смехом выпорхнули из столовки.

Это какую такую ты лекцию читаешь, Арсений, во время сессии?

Так. На бис девчонки попросили. О чем мы, впрочем?

О философском камне.

Верно. О философском камне.

Поясни. Я ничего не понял, Арсений. Что за камень такой? Насколько мне известно – это что-то из алхимии.

Правильно, профессор, из алхимии.

Ты не выпендривайся давай, а поясни, умник.

И Сторожев вмиг стал необычайно серьезным и заговорщическим тоном начал:

– «Тысячи, миллионы разнообразных идей ежедневно рождаются и умирают в человечестве. Бесполезные и неоформленные, подобные мертворожденному младенцу, одни уходят из жизни, не успев прикоснуться к ней, другие идеи, более счастливые, увлекаются круговоротом общественного мнения, переносятся с места на место, подобно тому, как ветер носит и кружит по полям и лугам бесчисленные семена растений».

Это цитата, что ли?

А что ты еще хотел от литературного негра?

Всегда завидовал твоей памяти, Арсений.

Profession de foi, дорогой.

Что означает: профессия обязывает.

Верно. Я ведь тоже на эту Стеллу работаю. Она мне за подобные цитаты деньжат подбрасывает.

Ну и к чему сия цитата?

А к тому, что Гога решил в бессмысленной на первый взгляд массовой беллетристике искать семена блуждающих, но никем не замеченных великих идей. Понял?

Не понял. Поясни.

Охотно. Одна из великих алхимических аксиом гласит: «Во всем есть семена всего». Следовательно, каждая песчинка содержит не только семена драгоценных металлов и драгоценных камней, но и частички Солнца, Луны и звезд.

Так это же учение о монадах Лейбница.

Похоже.

Но при чем здесь философский камень и прочее? При чем здесь бессмысленная беллетристика и Гога Грузинчик с ножом и вилкой у тебя в клубе?

А вот при чем. Во всех этих бессмысленных романах, во всех этих шпионских сагах о Джеймсе Бонде, о Гарри Поттере и прочем Грузинчик смог разглядеть семя, зародыш Большой Великой Идеи, или Большого Романа, Большой Книги, понимаешь?

Так что ж он ее, Большую Книгу, не написал, а все про какого-то Придурина шпарил?

Не знаю. Наверное, сбой какой вышел. Однако согласись: Придурин ему много золота принес. Чем тебе не философский камень и не алхимия? Может быть, эта самая Большая Книга ему просто не далась. Может быть, сага о Придурине – это только подступ, первый шаг, или испытание, испытание золотом, причем настоящим, не выдуманным. Другой бы радовался, а Гога все совершенства ищет. Вот он себе руку в сердцах и рубанул, чтобы с Придуриным покончить и вновь с чистого листа начать.

Начать что?

Как ты не понимаешь, Женька? Поиски Большой Книги… Которая помаячила и ускользнула, а в руках оставила только Придурина. Чем тебе не версия случившегося?

Я что-то в существование этой Большой Книги, растворенной в миллионах малых ничтожных книжек, не очень верю. Алхимия она и есть алхимия. Чего с нее взять-то?

Не веришь? Что ж, имеешь право. Когда Гога нам читал первые главы своей саги, то мы тоже не верили и расценили затею как бред. Один Гога никого не слушал и все экспериментировал и экспериментировал, словно проктолог какой в дерьме копался. Такие романы в классе шестом пишет каждый второй. Одна сплошная сублимация, по Фрейду. И вдруг успех, причем успех грандиозный. В навозной куче оказался настоящий самородок. Да ты и сам знаешь, что первые книги Роулинг с ее «Гарри Поттером» издатель поначалу в корзину выкинул. В корзину! Это мировой-то бестселлер! Каково!

И правильно сделал. Дерьмо оно и есть дерьмо.

Согласен, но миллионы, миллионы читают. Значит, в этом что-то есть?

Глупость. Одна сплошная глупость в этом только и есть и больше ничего. Мир сошел с ума – вот и зачитывается всякой ерундой.

Прав ты, Женька. Ты же профессор у нас. Тебе по статусу всегда правым надлежит быть.

Иронизируешь?

А ты сам посуди. Возьми того же Гюго. Сколько в его книгах обычной мелодрамы? Жан Вальжан – беглый каторжник. Да это сразу придает книге интонацию тюремной романтики. А что у нас сейчас популярней всего в стране? Правильно: тюремный шансон. Вот они наши Жаны Вальжаны – взяли да и выродились в Шуфутинских и Трофимов. Герой Гюго запел по автомобильному радио – вот что произошло. Каторжник любит Козетту сначала как дочь, а затем начинает ревновать ее к Мариусу как соперник. Сколько здесь скрытой неподдельной сексуальности. И как понятно это народу: суровая, убеленная сединами мужественность и неопытная, хрупкая юность, отношения любовников как отца и дочери. В этом есть и блуд, и высокая романтика. А Бальзак? Да его роман «Блеск и нищета куртизанок» вообще на триллер похож. Там тебе и преступный мир Парижа, и тайная полиция, и политические интриги, а все замешано на том, как бы продать богатому финансисту проститутку Торпиль за миллион франков. Ну разве это не триллер, не Марио Пьюзо какой-нибудь с его «Крестным отцом»? Любая великая книга – это почти всегда простая история Хуана и Марии, как сказал Ортега-и-Гассет. Это почти всегда волшебная сказка, а потом уже долгие авторские отступления для интеллектуалов. Достоевский сюжеты почти всех своих романов брал из газет, а точнее – из раздела криминальной хроники. Детектив придумали американские романтики, Эдгар Аллан По, «Убийство на улице Морг». А он – классик из классиков.

И тут Воронов сам невольно вспомнил, как летом 1995 года после трагедии в Нефтекамске поднял где-то на вокзале смятый листок «Московского комсомольца». На первой странице сообщалось о страшном землетрясении, в результате которого погиб весь поселок нефтяников: хрущевские пятиэтажки сложились как карточные домики. В глаза бросилась одна фотография: испуганное и очень взрослое лицо пятилетнего мальчика, наполовину закрытое мужской спиной. Подпись внизу создавала душераздирающий сюжет, сюжет ненаписанного романа: «Мальчика удалось вытащить живым из-под завалов после двух суток. Все восприняли это как чудо. Спас мальчика труп отца. Отец и держал все это время на себе тяжелую плиту». И вдруг Воронова буквально пронзила простая догадка: о чем две ночи и долгие дневные часы мог говорить пятилетний сын со своим отцом, который и после смерти заботился о нем и продолжал спасать жизнь своему ребенку? А ведь они говорили, говорили тогда, и смерть не могла сковать им уста. Вот она, простая житейская история. Вот он, роман, состоящий из сплошного молчаливого диалога, диалога Отца и Сына. И как не хотелось, наверное, им расставаться, как не хотелось прерывать это единение, эту молчаливую беседу, но одному надо было оставаться жить, а другого уже заждался старик Харон на своей лодке, который раз нетерпеливо окликая замешкавшегося пассажира: «Скорей! Работы и так много: целый город перевезти в одночасье надо!»

Все так, не спорю, – выйдя из задумчивости, согласился профессор.

Тогда почему ты не можешь даже предположить, что и в макулатуре может затеряться крупица чего-то большого? Ведь моют старатели золото в мутной речной воде?

И Воронов вновь вспомнил о том смятом газетном листке, на который он сначала наступил, а затем поднял и прочитал.

Не знаю. По-другому воспитан, что ли. Брезгливость не позволяет.

Пойми, Женька, макулатура – это тоже литература. Плохая, даже ужасная, но литература. Так?

Предположим.

Уже хорошо. Предположим. Что их сближает: я имею в виду беллетристику, чтиво и так называемую высокую литературу?

Фабула, событийная канва объединяет.

Верно. Событийная канва. Образы и идеи я оставляю в покое. Подтекст, психологизм и прочее тоже трогать не будем. Этого в чтиве днем с огнем не найдешь.

Согласен.

Итак, остается только фабула, или событийная канва.

Ну.

Но ведь и это немало. Хорошо выстроенная, закрученная фабула держит тебя в напряжении до самой последней страницы. А сюжет – это уже то, как ты эти события выстраиваешь, в какой последовательности, это целая концепция, можно сказать, особая точка зрения на мир. Это модель, конструкция, это творческая попытка переделать мир, попытка заставить этот мир двигаться по другим рельсам, по другим законам, известным только тебе. Но нечто подобное творит и Бог. Он придумал для нас для всех один сюжет, и мы, как простые беллетристы, лишь варьируем Его. Приглядись только, Женька, приглядись: сколько жизней прожито, как самый посредственный роман. Мне кажется иногда, что люди вообще книг серьезных и не читали. Они своими судьбами только и делают, что тупо повторяют давно кем-то написанное.

Думаю, – возразил профессор, – что дело здесь не только в общей образованности. Посмотри, сколько наших коллег-филологов, несмотря на прочитанные книжки, живут по пошлым сценариям. Сколько у нас в университете ты, Арсений, оживших чеховских персонажей встретишь?

До черта лысого я этих персонажей встречу. Беллетристика, Женька, одна сплошная беллетристика.

И Воронов вновь впал в состояние задумчивости, меланхолично помешивая чай в стакане. Он вспомнил о друге. Вспомнил, как они с Димычем любили смотреть кино. В советскую эпоху это было уголовно наказуемым делом, потому что кино они хотели смотреть все больше западное. Профессор тогда не был даже кандидатом и доцентом и работал методистом в странноватой организации под названием «Городская фильмотека». Таких контор по типу ильфо-петровской «Рога и копыта» в Москве тех времен было немало. Страна дружно делала вид, что трудится, живет, работает, а на самом деле пребывала в летаргическом сне. Там, в этой самой фильмотеке, расположенной в тихом московском переулке, между австрийским и датским посольствами, рядом со студией знаменитой скульпторши Мухиной, создательницы композиции «Рабочий и колхозница», Воронов со своим другом Димычем и предавались идейному растлению. Предавались они этому растлению, что называется, с азартом, можно сказать, взахлеб. Договорившись предварительно с начальницей фильмотеки, Марикой Григорьевной, молодые люди решили по вечерам устраивать в этой самой богадельне закрытые просмотры для друзей и знакомых. Рискуя собственной свободой, Димыч каким-то образом сошелся с культурным атташе из соседнего итальянского посольства, и ему давали на один вечер фильмы, которых никогда и ни под каким предлогом в советском прокате появиться не могло.

Так и началась вакханалия, или довлатовский «пир духа».

Смотрели все, смотрели с жадностью. Сами искали переводчиков. Часто попадались проходимцы, готовые, не зная ни одного языка, переводить хоть с японского. Плевать – главное, чтоб врали складно и без пауз. Люди были довольны. «В прошлом году в Мариенбаде» Алена Рене, «Убийство в Мексике» Джозефа Лоузи, «Альфредо, Альфредо» Пьетро Джерми, «Китаянка» Годара, в которой разыгрывался сюжет покушения на советского посла в Париже, и многое, многое другое. Это был какой-то мир зазеркалья. Люди с экрана на французском, итальянском, английском говорили об одном, а переводчики гнали текстуху совсем про другое. Хохотали там, где герой плакал, и плакали там, где всем на экране было весело. Сюжет фильма явно не совпадал с той фабулой, с той событийной канвой, которую задавали горе-переводчики. Среди них попадались и виртуозы. Они складывали уже готовый сюжет даже до самого просмотра фильма. Это не они под фильм, а фильм под них должен был подстраиваться по мере возможности. На этих горе-переводчиков, можно сказать, работали лучшие сценаристы мира, лучшие режиссеры, лучшие умы пресловутого Запада.

Беллетристика, или, выражаясь по-научному, энтропия жизни, брала свое. И неизвестно еще, что было лучше: проверенная и бесспорная киноклассика или смелые переводческие импровизации по заданным картинкам, как по комиксу, рисующему находящийся за железным занавесом мир.

Почти за каждый из этих фильмов Димычу грозил серьезный срок. Это называлось антисоветской пропагандой. Ясно было, что в итальянском посольстве есть кому позаботиться о зарвавшемся любителе кино и стукнуть куда надо. Но Бог миловал. Димыч ходил по лезвию ножа, показывал фильмы про ковбоев, про Бутча Кэссиди и Санденса Кида, а сам чувствовал себя словно под дулом револьвера: каждый день, как последний, но жизнь от этого приобретала такой пьянящий привкус, что Димыч невольно чувствовал себя героем-разведчиком. Он, как Сталкер Тарковского, рискуя свободой, рискуя тем, что его собственная судьба, собственный жизненный сценарий могли быть безжалостно переписаны властями, каждый день пробирался в запретную зону, притаскивал оттуда новые непонятные артефакты, и переводчики-клоуны переводили их, эти артефакты, на свой язык почти шизофреничного повествования. И зал хохотал и плакал над каждой удачной репликой, над каждым удачным поворотом выдуманного, несуществующего сюжета очередного киноромана.

Позднее Димычу удалось еще раз посмотреть все эти фильмы с нормальным адекватным переводом. Он их не воспринял так, как тогда. Лжепереводчики при всех их импровизациях и неточностях делали очень важную работу: они приближали большое искусство к нормальному зрителю, превращая заумь в простую историю Хуана и Марии с погоней и жаркими страстями.

Люди шли в фильмотеку не столько на фильм, сколько на переводчиков. У входа заговорщическим шепотом спрашивали друг у друга:

Сегодня кто работает: Эчкалов или опять эта девчонка клевая, Ленка-врушка?

Ленка-врушка, – отвечал всем Димыч.

И публика знала, что зрелище ей обеспечено по самому высшему разряду.

Но чаще всего это были пьяницы, мелкие клерки из соседнего МИДа. Димыч даже подозревал, что его так называемые переводчики все-таки владели языками. Но списанные с активной оперативной работы, они импровизировали почем зря, пытаясь прожить, таким образом, не свою никчемную жизнь экс-агента, а жизнь, полную страстей и азарта, как в фильме Бельмондо «Великолепный». Наверное, поэтому Димыча и не трогали гэбисты: рука руку моет, ворон ворону глаз не выклюет. Экс-агенты прикрывали Димычевы вылазки в итальянское посольство, чтобы придать своей жизни хоть какой-то смысл. Мужики таким образом развлекались и набивали руку, пробовали себя в творчестве, в устном беллетристическом жанре. Димыч им нужен был, как глоток свежего воздуха, как проблеск надежды. И Сталкеру позволялось таскать артефакты с враждебной территории итальянского посольства, как запретные яблоки из сада Гесперид.

А потом настали новые времена. Димыч устроился на фирму «IT» и стал жить не жизнью Сталкера, а чеховского Ионыча, повторяя почти все повороты сюжета хрестоматийного рассказа: сначала экипаж с кучером Пантелеймоном, затем покупка дома и другой недвижимости. Скоро рассказ «Ионыч» должен был перейти в рассказ «Крыжовник», когда на столе как цель всей жизни должна была появиться тарелка с кислой ягодой, которую и предстояло съесть одному ночью, дабы никто не видел.

Но Воронов все равно не хотел мириться с этим сценарием, с этой злополучной тарелкой с крыжовником. У него перед глазами все время стоял тот, другой Димыч, Димыч-сталкер. Жаркий июльский полдень. Пустая разморенная зноем Москва начала восьмидесятых. Год или два назад прошла Олимпиада, умер Высоцкий. Воронов идет к фильмотеке, а меж домов с двумя бобинами в руках пробирается Димыч. Значит, кино будет!

Что смотрим?

«Милая Чарити» Боба Фосса. Еле достал. Там такие танцы! Такая сцена есть! «Тяжеловес» называется. Я ничего подобного не видел. Ремейк «Ночей Кабирии» Феллини.

Что такое ремейк, мы тогда просто не знали. Или в том же духе:

Что смотрим?

«Забриски Пойнт» Антониони. Сегодня же надо в Таллин отправить. Дали всего на три часа. Обзванивай всех, кого можешь, – и смотрим. Я с Петровичем договорился. Он за механика. Ленка-врушка сама переведет. Эчкалов не смог. Из МИДа не отпустили. Прямо в трубку разрыдался.

Суета, суета, а затем – как даст по нервам, как всколыхнет все существо твое. Это первые аккорды. Это музыка и картинки, картинки на экране. И все – нет больше жизни, кроме той, что мелькает сейчас со скоростью 24 кадра в секунду, призрачная, как взмах крылышка мотылька, в лучах проектора. Аж дух захватывает. И мы с Димычем смотрим, смотрим и живем, и дышим полной грудью, и нет сейчас счастливее нас людей на свете. А Ленка-врушка, переводчица, врет и врет. А мы с Димычем ей верим. Мы свое, свое кино сочиняем. У него мать уже умерла. И он сирота. И ему больно. А моей – всего два года жизни осталось. И я еще не знаю об этом. А кино – это вечность. Это окно в другой мир. И мы проживаем, проживаем не одну, а сразу несколько жизней. Проживаем жадно, впиваясь взглядом в этот волшебный луч, в котором треплется и треплется мотылек, – это чья-то душа распятая стонет и рвется, рвется с экрана к нам в реальный мир. И Ленка-врушка уже и не переводчица даже, а шаманка, заклинательница, и благодаря ей неживое живым становится. И мы так же когда-нибудь вспорхнем мотыльком с Димкой под стрекот киноаппарата, а какая-нибудь Сивилла, Ленка-врушка, сладко наврет про нас с Димкой с три короба.

– Что смотрим, Дима, что смотрим?

И бежит, бежит мой Димка с бобинами по осиротевшей после смерти Высоцкого Москве и кричит, кричит, как Тэфи-молочник, как муэдзин, сзывающий на молитву, как тот, кто познал истину и теперь хочет поделиться этим знанием с каждым: «Кабаре»! «Амаркорд»! «Затмение»! Все! Все смотрим, Женя! Все! Обзванивай кого можешь. Времени нет! Петрович у аппарата! Ленку вызвал, и Эчкалов придет…

Сейчас Димкин сюжет стал воплощением пошлости, как какой-нибудь роман-обложка. Но разве за этой обложкой не скрывается частица Большой Книги, о которой Димка, может быть, и не догадывается?

Разговор со Сторожевым пришлось прервать. Наступило время незапланированной лекции на какую-то весьма подозрительную тему, и каждый из педагогов направился к своей аудитории. Профессор уныло побрел принимать зачет, заранее готовя себя к скучным и, главное, глупым ответам.

Воронову следовало пройти через атриум. День был солнечный, морозный. Наступал канун Нового года. Время чудес. Тени облаков плыли по мраморным плитам пола… И атриум, как планета Солярис, не мог не отреагировать на такое колдовское освещение и не соткать чуда.

Сначала он не поверил своим глазам: навстречу Воронову шел профессор, которого все давным-давно считали почившим в бозе. Профессор был необычайно стареньким. Он учился еще у самого Брюсова в начале прошлого, XX века. Сейчас ему должно было стукнуть лет сто – не меньше. Старичок шел прямо на Воронова и сворачивать никуда не собирался.

Яркое солнце било сверху сквозь стеклянный потолок, тени облаков медленно плыли по мраморным плитам, и предстоящая встреча напоминала скорее встречу духов, чем реальное событие.

А старичок между тем шел прямо на Воронова, шел, шаркая по облакам, если по облакам вообще можно шаркать…

И вдруг в этом шаркающем звуке послышалось что-то похожее на слова.

– Что? Что, простите? – переспросил Воронов.

Опять еле слышный шорох, и в воздухе распространился едва уловимый аромат засушенных розовых лепестков.

«Фея Розового Куста!» – словно взорвалось в сознании Воронова, взорвалось догадкой. Да! Это он! Всем в университете было известно про Фею Розового Куста. Она всегда хранила старца при жизни, спасая и в немецком плену, и в сталинскую годину. Тогда еще молодого любимца Феи Розового Куста, выпускника немецкой московской гимназии и брюсовских курсов, зимой 1941-го послали в ополчение, дав на десять человек одну бельгийскую винтовку времен империалистической войны. Их взяли в плен во время первой несерьезной стычки с немцами. Взяли, как детсадовскую группу, и тут же направили в лагерь, в котором оставалось лишь умереть, как умирают голодной смертью младенцы, оставленные без присмотра матери, матери Родины, сумевшей отказаться от них, как какая-нибудь алкоголичка. Но он никогда не был одинок. С ним всегда была Фея, Фея Розового Куста. Она явилась из добрых немецких сказок, которые он читал еще в детстве, когда жил в дореволюционной Москве и ходил в немецкую гимназию, где ему преподавали добрые старые немцы, давно привыкшие воспринимать Россию своим домом и чьи предки сделали для этой самой России так много, что даже подарили Ей, России, несравненную принцессу Софью Фредерику Августу, великую императрицу Екатерину II. Старец был родом из той парадоксальной эпохи, когда считалось дурным тоном воспринимать человека только по его национальной принадлежности. И немцы покровительствовали и учили русских, а русские многому учили немцев. И все вместе надежно рука об руку вошли в великую литературу, подтрунивая друг над другом при этом и оставаясь неразлучными друзьями, как Штольц и Обломов, и не стремясь извести, сжить со свету, или отправить кого-либо в топку концлагеря, или в сталинский застенок.

Когда немцы разглядели, что за существо попалось им в плен, то они, видно, так же, как сейчас профессор Воронов, ощутили среди вони и грязи военных буден слабый аромат засушенных лепестков роз. И им стало от души жаль пленника. Фея не давала своего любимца в обиду. К пленнику отнеслись по-человечески, несмотря на преданность сумасшедшему фюреру с усиками венского парикмахера. А пленник в благодарность рассказывал им о том, чему его научили другие, московские немцы, рассказывал о Гёте и Шиллере, о Гофмане и Новалисе. И его слушали, слушали и восхищались, хотя и совершали преступление против арийской идеологии австрийского безумца Шикельгрубера. Это, наверное, Фея Розового Куста помогала своему любимцу, делая тихую речь слабого пленника по-гомеровски сладкозвучной и величественной.

Рассказывали, что когда немцы отступали, то нарочито стали вести себя так, будто не видят доходягу-пленника, подарившего им столько радости и хотя бы на краткий миг сделавшего их вновь людьми, добрыми, старыми немцами, немного нелепыми, но часто мудрыми, сумевшими преодолеть в себе воинственный дух предков-викингов. И он убежал. Убежал к своим, хотя и бегать-то толком не умел, разве что трусцой. А свои как раз оказались чужими и намного хуже немцев, поиздевавшись вволю над пленником, ибо уже вышел знаменитый сталинский приказ «Ни шагу назад», объявлявший всех страдальцев, сумевших вернуться из фашистской неволи, предателями Родины.

Но как знать, как знать, может быть, это Фея Розового Куста наслала на своих озлобившихся и вооруженных до зубов нибелунгов внезапную слепоту, как это сделала когда-то Афина Паллада, безумно влюбленная в своего Одиссея.

– Этим летом поезжайте в Испанию, молодой человек, – наконец-то смог разобрать в еле уловимом движении старческих губ Воронов. «А почему, собственно, в Испанию? Почему не еще куда-нибудь, например на Мадагаскар?» – пронеслось в профессорской голове.

Но старичок, видя недоумение своего собеседника, лишь тихо улыбнулся в ответ. Так улыбаются застенчивые дети, когда их не понимают, или старики, пытающиеся скрыть невольно нанесенную им обиду. Немощь не оставляет сил на дальнейшие объяснения, а на мудрость ближних не всегда приходится рассчитывать. Но, поняв, что его все-таки услышали, старец буквально засветился весь. Особенно лицо. Оно светилось в ярких лучах солнца, будто лик святого. Святого Бернара в раю у Данте. На душе стало необычайно весело и тепло от этого. С Испанией потом разберемся. А сейчас Воронов вновь почувствовал себя студентом на лекции. Знакомые черты вдруг ясно проступили сквозь старческие морщины. Лицо сделалось моложе, и морщины слегка разгладились.

Лет тридцать назад так же светило солнце. После зимних каникул начинался второй семестр, и профессор Борис Иванович Ляпишев, сидя за столом, – стоять за кафедрой уже не было сил, – в большой аудитории, вход прямо по центру колдовского атриума, тихим голосом рассказывал им, зеленым студентам, о Средних веках, а к весне, когда солнце начинало потихоньку припекать, – о Возрождении. Рассказывал как свидетель, как очевидец. Наверное, и в этом ему помогала все та же Фея Розового Куста, распространяя по огромной лекционной аудитории еле уловимый аромат розовых лепестков.

И каждый молчал и слушал, ловил жадно произнесенное слово, произнесенное этим завораживающим шепотом, сумевшим очаровать в свое время даже воинственных викингов, сумевшим завладеть их сердцами так же, как он завладел сердцами студентов брежневской эпохи. Воронов даже представил себе довольно странную картину: сидят они, студенты 79-го года выпуска: Коля Афанасьев, потом станет крутым чиновником и войдет в совет директоров ТВЦ, Коля Арутюнов, порвет с филологией и сделается потрясающим блюзистом, создаст группу «Лига блюза», Володя Подколзин, уйдет в строительный бизнес и там добьется многого, Шишкин, сядет на 10 лет за разбой, а по выходе в 90-е станет директором банка, Рустам Бунеев, создаст пошлую газетенку Speed-info, Сева Луховицкий, так и останется школьным учителем, Воскресенский, уедет в Америку, и его рукоположат в сан священника в филадельфийской церкви, Сашка Рычков, найдет в ЦГАЛИ никому не известный автограф Пушкина и умрет от сепсиса на следующий год после окончания института. Он первый со всего курса перешагнет черту. Так вот, сидят они все, живые и мертвые, и слушают, слушают Ляпишева, и вдруг бесшумно в аудиторию входят ребята в форме вермахта. Стараясь не шуметь, они ставят на пол свои «шмайсеры», аккуратно складывают пилотки – немцы, что возьмешь, – просовывают их под погоны и тоже слушают. Ляпишев узнает их, кивает, извиняется перед аудиторией и незаметно переходит на немецкий. И ребята в форме вермахта благодарно кивают ему в ответ. Мол, узнал, узнал профессор, не случайно мы его пайками в складчину подкармливали. Кто из них выжил? Кто вернулся домой? Кого зарыли в русской земле, где-нибудь под Сталинградом, – неизвестно. Да это и не важно. Есть только тихий голос Ляпишева да незабываемый аромат, аромат лепестков, лепестков роз…

Это Фея, невидимая, бесшумно ходит по рядам и бросает из корзинки пригоршнями усохшие слегка цветы. Лепестки застревают в волосах слушающих, ложатся им на плечи. Казалось, что пошел мягкий цветочный дождь.

И жизнь каждого от этого наполнялась смыслом. Один станет бандитом, а затем банкиром, но и в этом сценарии будет гореть жарким пламенем алый лепесток: банкир-бандит издаст сборник стихов. Другой создаст Speed-info. Пошлость, конечно. Но в каждом брошенном на грязный асфальт газетном листке может оказаться втоптанный в нечистоты лепесток, оставшийся еще от той памятной лекции. Как в том выпуске «Московского комсомольца», посвященном трагедии в Нефтекамске. Трагедия отца и сына, словно случайно попавшая в сети большая океанская рыба, будет плескаться и биться в мелком газетном формате, пытаясь вырваться в свободную стихию других, высоких смыслов и невероятных глубин, на бескрайний простор некоего не написанного еще Большого Романа. Эта трагедия, как и весь Роман, просто будут ждать своего автора. Рычков найдет неизвестный автограф Пушкина в груде никому не нужных бумаг – и умрет. Наверное, он напрямую соприкоснется с Великой Книгой, которая потребует от искателя, может быть, слишком большую цену – жизнь. Увидевший Бога – умрет. Книга опасна. На Нее надо выходить подготовленным. В малом Она доступна каждому, а в большом? Например, автограф Пушкина? Возьмет и убьет, если ты не готов, если душа не чиста или не познал каких-то истин. Не познал, как Сашка Рычков, в силу возраста. И вдруг – бац: Книга призвала тебя. Ты сразу нашел ляпишевский лепесток, нашел и понял, зачем он. Значит – цель достигнута и жить больше незачем: «Умри, Денис, лучше не напишешь!» – как воскликнул, обращаясь к Давыдову, тот же Пушкин, чей автограф так неосторожно и нашел Саня Рычков, когда ему, Сане, исполнилось всего 25. Ровно половина от возраста Дон Кихота. Но при чем здесь Дон Кихот? Просто Ляпишев годам к пятидесяти очень на него похож был: та же бородка клинышком, тот же острый книзу подбородок и тот же аскетизм во взоре. Большая, Великая Книга, которую и пересказывал тихим голосом своим на каждой лекции профессор Ляпишев, давала знать о себе повсюду: иногда жестоко, иногда милостиво. Просто никто не мог понять этого. И все удивлялись, почему старик за любой, даже самый плохой ответ на экзамене ставит 4 или 5. И никак не ниже. А и то сказать! Ну, в самом деле, что за дело: прочитал студент полный список заданной по теме литературы или не прочитал ничего. Все равно никто из них по молодости даже и не догадывался, что происходит, не догадывался, что речь идет на лекциях не о литературе в целом, а об одной лишь Книге, которая каждый раз меняет свое обличье под пером того или иного автора. Варианты старик не очень ценил. Он больше на принцип шел. Старику в этом смысле было легко: ему покровительствовала Фея, Фея Розового Куста. За что и почему Ляпишеву выпала такая честь? Этого не знал никто.

После изнурительного зачета, на котором он проявил необычайное мягкосердечие, Воронов вновь встретился с доцентом Сторожевым. Встретились они на кафедре, на третьем этаже, в 313-й аудитории.

Ты чего такой радостный, Женька? Словно весь изнутри светишься.

Скажи, Арсений, Ляпишев давно умер?

Лет десять назад, а что?

Ничего. Я его сегодня видел.

Как показалось Воронову, доцент нисколько не удивился такой новости. Помолчав немного, он только спросил:

Где?

Что где? – не сразу въехал профессор.

Где он тебе явился?

По дороге на зачет я вслед за тобой проходил через атриум…

Значит, в атриуме, да?

Да.

А где, Женька, где конкретно? В каком месте произошла встреча?

А почему это так важно?

Потом объясню.

В самом центре.

Серьезно?! В самом центре? Не шутишь?

А чего мне, собственно говоря, шутить. В центре зала, то есть атриума, я и столкнулся нос к носу с Ляпишевым, который уже не один год считается покойным. Меня удивляет, Арсений, что поражен ты не самим фактом подобной встречи, а, скорее, географическими или, точнее, геометрическими координатами того места, где все и случилось. Можно подумать, что покойники в нашем университете расхаживают по зданию, словно у себя дома. Кстати, а Гога Грузинчик тоже того?

Чего того?

У нас учился?

Нет. Он закончил институт Азии и Африки.

Значит, он лекций Ляпишева не слушал?

Слушал. Я его сюда приводил. Старик уже совсем плох был и читал так, что его еле слышали даже первые ряды. Студенты обнаглели вконец: ходили, выходили из аудитории, чавкали. Только мы с Гогой как вкопанные сидели. Нет. Поначалу – мы как все. И Гогу я даже приглашать не решался: ну что ему на живой труп смотреть. А затем я совсем обнаглел и начал стул ставить рядом с Ляпишевым. Он на меня смотрел, как собака, которая сказать что-то хочет, но не может. И слезы, слезы у него в глазах. Мне стыдно стало, и я от этого отказался. Но вот очень скоро настало время диктофонов. И я принялся записывать еле слышный голос Ляпишева. А потом мы с Гогой этот шепот начали расшифровывать.

И что? Что получилось в результате?

Гога стал ходить на лекции, как на работу. Ни одну не пропускал. Сидит. Ничего не слышно. А он все равно со старца глаз не сводит, словно изо всех сил старается в мысли ляпишевские проникнуть. А после лекции заберет у меня записи – и к себе, под предлогом, что он их, записи, сам расшифрует и на машинке распечатает. Тогда мы о компьютерах только мечтали. Гога в этом смысле был кремень. Обещал – сделал. Вот тогда я и начал вчитываться в эти самые лекции, Гогой Грузинчиком расшифрованные.

Ну и что же ты вычитал там?

Очень странные вещи.

Какие же?

Профессор Ляпишев, видно, поняв, что он уже ни до кого не достучится, кроме нас с Гогой, решил лекций в обычном смысле слова не читать. Все это было накануне его кончины. Он, кажется, оставлял нам, двум школярам, что-то вроде завещания.

Так! Все интересней и интересней получается. Как сказала Алиса, залезая в кроличью нору. Что это за завещание такое, Арсений?

О Дон Кихоте.

Не понял.

Вместо лекций Ляпишев перед смертью еле слышным голосом надиктовывал нам все, что он думает о Дон Кихоте и о Сервантесе.

О Дон Кихоте?

Да, да! Ты не ослышался. О Дон Кихоте. Но только не о литературном персонаже, а о живом, понимаешь, живом человеке по имени Алонсо Кихано, действительно жившем в XVI веке в Испании. Мы сначала с Гогой решили, что старик с ума спрыгнул. Ляпишев об этом Алонсо Кихано, как о ближайшем родственнике, рассуждал.

Воронов еще раз вспомнил, что Ляпишев к годам пятидесяти необычайно начал походить на хрестоматийный образ Дон Кихота. Видно, в этом внешнем облике нашло свое отражение внутреннее состояние Бориса Ивановича, когда он сам достиг возраста Алонсо Кихано. Затем это сходство незаметно исчезло, когда профессор перевалил на седьмой десяток. Именно таким, слегка грузным и неповоротливым, и застал молодой тогда еще студент Воронов любимого профессора. Сторожев с Грузинчиком встретили его уже после восьмидесяти. Облик Дон Кихота окончательно растворился в старческой немощи. Остались лишь одни фотографии. Они-то и попались как-то на глаза Воронову.

Ляпишев рассуждал в том духе, – продолжил Сторожев, – что суть этого романа, который, по его мнению, лишь по недоразумению принимают за роман в обычном смысле слова, так вот, суть этого произведения человек может постичь лишь после пятидесяти, когда совпадут, по его словам, необходимые временные циклы.

Так, так. Опять мистика.

Как хочешь воспринимай это, Женька, но мы с Гогой, когда во всем разобрались и записи расшифровали, то поверили в это безоговорочно.

Наверное, поэтому Гога твой себе руку в Ленинке и оттяпал.

И тут Воронова словно током ударило. Он невольно еще раз вспомнил про своего университетского товарища Сашку Рычкова. В том случае отрубленной кистью не обошлось. Все сепсисом закончилось. И могилкой преждевременной. Воронов вспомнил, как поразила его тогда, в далеком 1982 году, эта смерть. Рычков, казалось, излучал здоровье: маленький, коренастый, в очках и с дурацкими усиками, которые ему страшно не шли. Почему-то он себя считал человеком бунинской поры, выражался всегда высокопарно и девчонкам не только не нравился, а вызывал легкое отвращение, как сыр камамбер с плесенью. В университете за глаза его прозвали Раков-Сраков, за настырность и туповатость, наверное, и еще за бунинскую таинственность в придачу. Рычков буквально убивал всех своими рассказами о предках-боярах. Скорее всего, предки эти действительно были, но противные усики больше шептали о каком-нибудь парикмахере и явном вырождении, нежели о благородстве. Однако энергии в пареньке было – хоть отбавляй. Как-то они вдвоем на летних каникулах решили прогуляться от Опалихи до музея-усадьбы Архангельское. Это довольно приличное расстояние. Рычков пробежал его как ни в чем не бывало. Затем сделал круг по самому музею и в конце предложил так же пешком вернуться в Опалиху. Вернулись. Сели на электричку. Добрались до Москвы, и будущий открыватель пушкинского автографа побежал от «Рижской» до своего «Аэропорта» на своих двоих, упорно игнорируя услуги муниципального транспорта. И это почти через пол-Москвы! И вдруг такой человек взял и без всяких видимых причин умер. А Гога, если верить Сторожеву, алхимией увлекся и про Книгу рассуждал в клубе книгочеев-гурманов совершенно открыто. Нет ли здесь какой связи? Не сама ли Книга такое с Гогой проделала? И это еще полбеды. Можно сказать, парень отделался легким испугом. Но если Гога Грузинчик чего нахимичил, или, точнее сказать, наалхимичил со своим философским камнем, то последствия могут быть самыми непредсказуемыми. И что, если Книга одной Гогиной рукой не обойдется и потребует в качестве искупительной жертвы чего-то большего?

Пожалуй, ты прав, – продолжил доцент. – Грузинчик слишком уж во все поверил. А не поверить, Женька, никак нельзя было.

Ух! Арсений, у меня даже ото всего этого дух захватывает. Ты хоть покажешь мне, что вам Ляпишев на диктофон нашептал?

Несколько недель спустя. Начало февраля следующего года. Здание старого цирка, арендованное под экстренный съезд увечных звезд шоу-бизнеса

В потоке слов погибал смысл любого слова.

Это был рев океана.

Шум толпы на арене Колизея.

Слабый смысл слегка улавливался в монотонном крике и тут же исчезал.

Каждая увечная звезда занимала в зале то место, которое она считала достойной ее статусу.

В представительской ложе по праву устроилась Примадонна.

Все остальные, которые помельче, заняли места поодаль.

Не обошлось и без скандала.

Решено было охранников в зал не пускать, поэтому звезды выясняли отношения сами, размахивая увечными конечностями. Все это походило на заседание средневековой Боярской думы, где нередко вспыхивали стычки между представителями знатных родов, кому ближе к царственной особе сидеть.

Но еще до начала, до общего сбора вокруг цирковой арены, огражденной мощной металлической сеткой, перед входом в цирк, на улице, возникла проблема с парковкой. Звезды шоу-бизнеса принялись утирать друг другу нос, подкатывая на шикарных «хаммерах», «Кадиллаках», «линкольнах» и «крайслерах», баррикадируя этими дредноутами всю проезжую часть. И без того в переполненной транспортом Москве благодаря великому столпотворению, помимо эпидемии членовредительства, начала распространяться эпидемия автомобильных пробок.

Шум внутри на арене дублировался все нарастающим шквалом автомобильных гудков снаружи.

Сюда же подвалили и толпы фанатов. Они притащили с собой плакаты и выражали свою любовь к звездам громкими выкриками, речовками, свистелками и прочими воплями. Между фанатами на небольшом пространстве перед зданием намечалась самая настоящая Куликовская битва.

Для полноты картины не хватало верховых. И они не замедлили появиться.

Над толпой поплыли небольшие облачка – это был пар, исходивший от мощного лошадиного дыхания. Мороз стоял отменный. Милиционеры в шлемах со стеклянными забралами, верхом на ухоженных лошадях напоминали средневековых рыцарей.

Москва медленно, но верно возвращалась в эпоху раздора и смуты. Сценарий жизни современного города переписывался чьей-то безжалостной рукой.

Как удалось собрать всю эту разношерстную толпу? Ведь у каждой звезды был свой график гастролей, свои агенты, импресарио, своя юридическая служба. Договориться с такой оравой людей было почти невозможно.

Но все усиливающаяся эпидемия членовредительства сделала строптивых звезд необычайно сговорчивыми. Тем более что устроители из издательства «Палимпсест» обещали по системе методолога Щедровицкого быстро найти выход из сложившегося положения. Для коллективного решения проблемы общий сбор был жизненно необходим.

Речь шла о какой-то игре, что-то вроде «Игры в бисер» Германа Гессе, в конце которой в результате общей психотерапии должен был замаячить свет в конце туннеля.

Пришлось подкупить гадалок и личных астрологов. Благо у многих эти служители оккультизма оказались одни и те же. Они-то и давали нужный совет и нашептывали кумирам срочно отложить гастроли, но обязательно явиться в начале февраля в здание цирка на Цветном бульваре, дабы выправить наконец слегка пошатнувшуюся карму.

Артистам же самого цирка и дирекции была предложена такая сумма, что отказаться от нее никак нельзя было. А некоторым атлетам и факирам предложено было и поучаствовать в общем сценарии – за дополнительную плату, разумеется. Администрация цирка решила, что это незапланированное шоу может быть неплохим рекламным ходом, и дала согласие.

Для того чтобы привлечь внимание столь необычных зрителей, для начала на арену выпустили пять свирепых львов, которые с характерным ревом сразу принялись грызть железные сетки, и это слегка утихомирило собравшихся.

Все сели там, где их застал звериный рев, и, как напуганные дети, уже не спорили, а, съежившись, напряженно ждали, что будет дальше.

Затем появился дрессировщик. Ударами хлыста и громкими выкриками он окончательно заставил замолчать не только грозных львов, но и перепуганную толпу. Дрессировщик почему-то был одет наподобие римского легионера: в блестящий шлем и сегментату, кожаную рубаху с нашитыми на нее металлическими пластинками. Особый красный шарф был наброшен на шею, не давая доспехам натирать ее. На плечах лежала ярко-красная короткая накидка. На ногах – металлические поножи и коричневые кожаные сандалии.

Точность исторического костюма с первого взгляда говорила о серьезности намерений. Этот костюм, как, впрочем, и другие, пришлось заранее купить в клубе исторического фехтования за приличную сумму. Расходы, разумеется, за счет того же издательства «Палимпсест».

В цирке воцарилась гробовая тишина. И тогда под соответствующее музыкальное сопровождение (это была прерывистая барабанная дробь) на арене стали появляться другие артисты, переодетые в черные туники первых христиан эпохи императора Нерона.

От такого скопления народа звери стали проявлять заметное волнение. Один лев сделал опасное движение. Римский легионер рванулся к нарушителю спокойствия.

В воздухе распространился едкий запах, запах дикого зверя. Крылья ноздрей округлились. Зрачки расширились. Одна из звезд тайком нюхнула какую-то дрянь. Каждый из собравшихся невольно подумал, что сейчас этих христиан голодные львы начнут раздирать на части прямо у них на глазах.

Дрессировщику в одеянии римского легионера пришлось еще раз щелкнуть кнутом. У замешкавшегося кокаиниста рассыпался драгоценный порошок.

И тогда из репродукторов донесся голос. Это был доцент Сторожев. Стелла уговорила филолога принять участие в шоу.

«Вся общественная жизнь человеческих коллективов протекает под знаком массовых психозов и массовых психопатий, – срывающимся от волнения голосом начал читать свой текст доцент. – Чем интенсивнее бьет ключ общественной жизни, тем чаще и глубже охватывают ее коллективные безумия. Одна психическая эпидемия сменяется другой. И так длится без конца! Безумная страсть к кровавым зрелищам лежит в самой природе человека. Какой популярностью у римского народа пользовались цирковые зрелища с дикими боями со зверем. Это было увлечение, сравнимое лишь с эпидемией».

Свет в зале резко погас. Освещенной осталась лишь арена. Затем и арена утонула во мраке, и в беспорядке заходили лучи прожектора. Львам это не понравилось. Они принялись рычать. Бросаться на железную клетку. Каждый почувствовал себя совершенно беззащитным в этом хаосе света, тьмы, рева, беззащитным перед необузданной властью дикой природы. Раздался душераздирающий женский визг. Непонятно было, откуда он доносится: из зала или с арены. Словно цепная реакция, женский визг распространился по всему цирку. Визжать женщинам понравилось, и они дали себе полную волю.

Прекратите! – рявкнула Примадонна из своей ложи. Но ее никто не услышал, и бабоньки продолжали вразнобой повизгивать кто во что горазд.

Тут еще раз затряслась железная решетка. Это жалкое препятствие, защищающее зрителей, казалось, может рухнуть в любой момент.

Ой! – раздалось в зале. – Да они нас всех сожрут!

Начали дружно вскакивать с мест. Решетка пошла ходить ходуном. Вновь раздался рев!

Звездам преподносили высший образец reality show.

Звукооператор давал фонограмму диких саванн, словно улавливая настроение и страхи толпы, словно дирижируя женскими испуганными возгласами. Звездами манипулировали как хотели, манипулировали теми, кто сам мог управлять бесчисленными массами.

Когда свет вновь вернулся, то львов за оградой уже давным-давно не было, а в песке и опилках лежали окровавленные куски человеческих тел.

Толпа дружно ахнула.

Кто-то упал в обморок.

Кто-то застрял у самого входа.

Но уйти так никто и не решился: каждого удерживала какая-то сила. Вид крови привлекал к себе.

Всех снедало любопытство.

Тела и кровь были, разумеется, бутафорскими, но сделанные столь искусно, что толпа звезд невольно разразилась дружными аплодисментами, когда одна мертвая голова вдруг начала кривляться и хлопать глазами. Другие же головы ничем таким не хлопали, потому что оказались восковыми.

На трюк попались все без исключения.

Спецэффекты пришлось заказывать по высшему разряду. «Палимпсест» не скупился. Из случившегося с Грузинчиком хотели выжать по максимуму.

«Вся интеллектуальная и социальная жизнь человеческих сообществ проходит под знаком эпидемий, – под аплодисменты вновь продолжил читать свой текст диктор, когда взволнованная публика смогла слегка успокоиться после первого пережитого ею шока. – Эпидемия не исключение, а общее правило, почти не имеющее исключений.

Возьмем, к примеру, так всех увлекшее членовредительство. Эта эпидемия относится к разряду интеро-сексуальных и подобна самобичеванию.

Сейчас мы вам продемонстрируем, что имеется в виду».

Удалось! Удалось! – радостно заорал Леонид Прокопич, развалившись в кресле директора цирка. Он следил за представлением по специально установленному монитору. – Забрало, ей-богу, забрало. Зацепило, даже звезд зацепило!

А на арене вновь под соответствующее музыкальное сопровождение (неизменная прерывистая барабанная дробь, как перед смертельно опасным трюком где-нибудь под самым куполом) начали появляться артисты. Среди них были замечены и дети. Ими оказались воспитанники циркового училища. Небольшая толпа, включая и женщин, сбросила с себя накидки и предстала перед публикой по пояс голой.

Теперь ахнула мужская половина собравшихся. Груди циркачек оказались весьма впечатляющими.

Раздались громкие аплодисменты.

Голова же, зарытая в песке, продолжала по-прежнему хлопать ресницами и тупо улыбаться, напряженно оглядываясь по сторонам. Слишком много ног оказалось поблизости. Кто-то впопыхах чуть не наступил на этот моргающий предмет. В руках у каждого была плеть. Издавая какие-то возгласы, похожие на молитвы, собравшиеся приступили к самобичеванию. И делали они это так искусно, с такой достоверностью, что не поверить им было нельзя. По спинам побежала бутафорская кровь, которая на расстоянии мало чем отличалась от настоящей. В каждый кнут был вставлен электронный заряд, обильно выплескивающий кровь при любом, даже слабом соприкосновении с телом. Такие плети стоили немало и раздавались артистам чуть ли не под расписку.

Некоторые из звезд с полным пониманием отнеслись к этому зрелищу. Они явно не понаслышке знали кое-что о флагелляции. И, закусив губы, с содроганием и наслаждением следили за каждым взмахом кнута.

Голос доцента продолжил свой рассказ, соответствующий жанру ужаса:

«Первое известное истории шествие самобичевателей относится к 1260 году. Оно возникло в Италии во время междоусобных войн императора и папы римского».

На арене появилось два вольтижировщика на великолепных рысаках. Один в императорской короне, а другой – в папской митре. Они принялись кружить вокруг арены, а затем встали на седло, демонстрируя всем свое умение. Публика ахала каждый раз, когда копыто одной из лошадей чуть не опускалось на зарытую в песок живую голову. Мертвые же восковые головы трескались под копытами лошадей, и из них фонтаном брызгали кровь и мозги, разумеется, все сплошь бутафорское.

Закопанной живой голове явно не понравились эти трюки с мозгами, и она начала орать.

Публика стала теряться в догадках: понарошку все это или всерьез?

На живом, а не восковом лице изобразился неподдельный ужас. Страсти накалились до предела.

С головой кто трюк придумал? – поинтересовался Прокопич.

Это циркачи таким образом решили какого-то штрафника проучить немного, – отрапортовала Стелла.

А ничего. Убедительно. Главное, публику цепляет, – одобрил владелец «Палимпсеста».

«Продолжались эти эпидемии вплоть до XVI века, – все не унимался Сторожев, перекрывая своим голосом вопли несчастного, зарытого в песок по самую голову человека. – К этому же типу можно отнести и эпидемию самоуничтожения».

Массовка на арене мгновенно поменялась, иллюстрируя текст новой весьма выразительной пантомимой. Человека, изображавшего зарытую голову, вынули наконец из специально приготовленной для этого трюка ямы. Публика взорвалась аплодисментами. У героя было отчетливо видно темное мокрое пятно между ног. Но над этим обстоятельством никому не хотелось смеяться.

«Очень распространен рассказ о 30 инвалидах, повесившихся в 1772 году один за другим на одном и том же крюке, снятие которого прекратило эпидемию», – продолжал повествовать голос за кадром.

Клоуны на арене, одетые в оборванцев XVIII века, принялись уморительно подвешиваться на одном и том же бутафорском крюке. Быстро выстроилось подобие шутовской очереди. Но, несмотря на показное веселье, сцена вышла немного жутковатой.

«Аналогичный случай имел место в 1805 году, – буквально пел голос в динамике. – В лагере Наполеона, помещавшемся близ Булонского леса, где в одной и той же будке покончили самоубийством несколько десятков солдат».

На арене в полосатой бутафорской будке послышались громкие пистонные выстрелы, и из нее начали выпадать один за другим клоуны. Их выпало десятка два из маленькой тесной коробочки, что должно было создать комический эффект. Но никто даже не улыбнулся.

Неплохо, неплохо, Стелла Эдуардовна, – вновь отметил Леонид Прокопич, сидя у мониторов в кабинете директора цирка. На время общего сбора этот кабинет превратили в оперативный штаб. – Хорошо. Одобряю. А текст кто подготовил?

Я и подготовила. С помощью литературных негров, конечно. Надо же дать подработать всем этим полуголодным выпускникам филфака.

«Повальное подражательное самоубийство распространилось по всей Европе после публикации романа Гёте "Страдания юного Вертера"», – звучало тем временем в динамиках.

На арене появились клоуны с книжками.

Хороший ход, – одобрил владелец «Палимпсеста». – Вот и книги появились. Я бы крупными буквами напечатал на них логотип нашего издательства. А его нет. Явное упущение. Рекламой даже в таком случае пренебрегать не следует. Кстати, мы этот роман Гёте, кажется, тоже печатали?

Конечно, – подтвердила Стелла.

Хорошо. Бросятся покупать и купят у нас. Надо обновить тираж. Вы записываете?

Запоминаю, – огрызнулась Стелла, которая и без Прокопича знала, что делать.

Голос в динамике набирал между тем пафос:

«К нервно-психическим эпидемиям можно отнести и эпидемию восторга, выражающуюся в массовом воодушевлении по тому или иному поводу.

Один из греческих писателей рассказывает о том, что однажды, после представления «Андромеды» Еврипида, зрителями, а затем и всем городом овладела неистовая пляска, от которой никто не мог уберечься. Нагие, бледные, со сверкающими глазами, они бегали по улицам, громко декламируя отрывки пьесы и исполняя дикую, странную пляску. Это общее увлечение танцем, граничащее с безумством, прекратилось только с наступлением зимы».

Не слишком ли мы их грузим всеми этими историческими подробностями, Стелла Эдуардовна? – обратился к своей помощнице Прокопич.

Ничего. Из них все равно никто толком не учился. Пусть культурки поднаберутся. Им полезно.

Вы думаете?

Уверена.

«Первый рассказ о неистовой пляске, случившейся в Дессау, относится к 1021 году, – все нарастал и нарастал голос в динамике. Он теперь буквально грохотал по всему залу, словно во время проповеди. – В ночь на Рождество в кладбищенской церкви одного из монастырей близ Дессау несколько крестьян начали плясать, и плясали так неистово, что никакие уговоры священника их не смогли остановить.

В следующий раз эпидемия неистовой пляски разразилась в 1237 году в Эрфурте. В хронике рассказывается о том, что свыше ста детей, прыгая и танцуя, прошли так более двух миль, а затем упали в изнеможении».

Копия наших современных дискотек, только без таблеток экстази, – не удержался и вставил Прокопич.

Я вижу, и вас зацепило, Леонид Прокопич?

Да нет! Просто текст подобран профессионально. Интересно, что из этой затеи выйдет?

On s’angage et puis on voir.

Что? Что, простите?

Ввяжемся в бой, а там посмотрим.

А?! – растерянно произнес владелец «Палимпсеста».

А голос все не унимался: «В третий раз неистовая пляска разразилась в 1278 году в Утрехте, где двести человек собрались на Мозельском мосту и начали плясать, и плясали до тех пор, пока мост не обрушился и все они не погибли в реке.

Четвертый случай эпидемии неистовой пляски относится к лету 1375 года в Кёльне и Меце. В ней приняли участие до 1600 человек.

В 1418 году эпидемия вновь появилась в Страсбурге. Она дошла до Парижа, как пишет об этом историк Мишле, и в течение многих месяцев на городском погосте длился этот страшный танец. Зараза распространилась повсюду. На кладбище Невинноубиенных младенцев стекались толпы людей.

Были даже образованы команды плохих скрипачей, которые наполняли днем и ночью город своими отвратительными звуками».

Вакханалия, творящаяся в это время на арене, кажется, дошла до своей кульминации. В ней приняла участие вся труппа. Каждый из артистов цирка, словно во власти какого-то безумия, начал показывать все, на что он способен. В воздух полетели различные предметы и люди: жонглеры и акробаты ловко смешались между собой, а вольтижировщики выделывали необычайные трюки на своих скакунах, пуская их по кругу.

Не выдержали и звезды. Они рванули к решетке. Толпа зрителей стремилась прорваться на арену.

Что?! Что это?! – недоумевал Прокопич. – Бунт!

Кажется, мы перестарались. Слишком завели всех. Я не учла степень эмоциональности наших подопечных.

Не понял?

Дело в том, что после иллюстрации за дело должны были взяться методологи.

Кто?

Методологи.

А… – уныло отреагировал Прокопич. – И чего эти методологи должны были здесь делать?

Они должны были разбить наших звезд на группы. У каждой группы – свой игровик-методолог. В каждую группу мы внедрили бы своих психологов, историков, культурологов и даже священников.

Зачем?

Чтобы с разных сторон обсудить их проблемы. Это что-то вроде коллективной психотерапии должно было получиться.

Понятно.

Затем в группах они бы сами выработали путь к собственному спасению, к выходу из тупика, в котором мы все оказались.

Дальше? – все мрачнее и мрачнее расспрашивал свою помощницу Прокопич.

А дальше – общий сбор групп. И завершающее коллективное обсуждение. Это что-то вроде создания коллективного разума. Американцы так на Луну слетали…

Понятно. Я не знаю насчет американцев и куда они там слетали, но у наших, кажется, крыша поехала.

И на экране монитора ясно обозначилась фигура популярного певца. Прорвавшись к батуту, звезда принялась неистово прыгать на натянутой сетке, пытаясь взлететь под самый купол. Волосы развевались по ветру, и на лице нарисовалось истинное блаженство.

Вон как крышу снесло. Этот на Луну и без ракеты долетит. Какой разум? Никакого разума и отродясь у наших звезд не было. Помните: «Мои мысли – мои какуны»?

Скакуны, – поправила Стелла.

Неважно. Какой разум, не говоря уже о коллективном. Одни сплошные эмоции.

А звезда между тем все прыгала и прыгала, взлетая с каждым разом все выше и выше. Парень явно был в прошлом гимнаст и сейчас вдруг вспомнил о своей первой профессии.

Вы перемудрили, моя дорогая, – с грустью глядя на захватывающие прыжки, констатировал Прокопич. – В данном случае вам изменило чутье.

Еще прыжок. Потом еще. Певец, казалось, парил в воздухе и возвращаться назад на землю и не собирался. В детстве в школе он был даже не двоечником, а колышником. Дома говорили по-татарски, а в московской школе приходилось переходить на русский, которого парень почти не знал. Но вот однажды в классе, где-то в самом начале 80-х, появился молодой учитель. Он сразу всем понравился. Тогда-то будущий гимнаст и популярный певец впервые и получил свою единственную за все годы обучения пятерку. Учитель задал тему для короткого классного сочинения: «Мой любимый уголок природы». И парень, что называется, оторвался. Прямо как сейчас на батуте. «Мой любимый уголок природе, – старательно выводил он в тетрадке в клеточку, – это Чертовое колесо в парке Горького. Когда садишься на это Чертовое колесо, то оно возносит тебя вверх. И люди становятся, как муравьи, а дома – как спичечные коробки. Но вот Чертовое колесо делает полный круг, и все встает на свои места». За сочинение ему поставили пять за литературу и кол за русский.

Из этого бардака, Стелла Эдуардовна, вам придется теперь как-то выкарабкиваться одной, а мне пора на совещание владельцев и главных редакторов ведущих издательств. Обо всем, что здесь произойдет, доложите сегодня же вечером. Впрочем, СМИ и так все представят в мрачных тонах. Грядет серьезный кризис… Я это чувствую. Вон он, вон он как прыгает! И откуда силы берутся?

Кошмарный сон владельца и главного редактора издательства «Палимпсест» Леонида Прокопича Безрученко

На общем совещании владельцев и главных редакторов ведущих издательств было озвучено то, что давным-давно носилось в воздухе: отечественному книжному рынку грозил самый настоящий коллапс в виде инсульта. Причина – тривиальный тромб.

Все уже успели заметить, как много появилось лотков с призывом «Любая книга за 35 рублей». Внушительными стопками лежали тома, которые совсем недавно стоили 200 и даже 300 рублей.

Книги складировались, так и не дойдя до читателя. Они душили рынок. Книжные супермаркеты работали допоздна, устраивая различные рекламные шоу, но ситуация продолжала усугубляться: спрос значительно уступал предложению. Лотки с девизом «Все по 35» продолжали расти как грибы после дождя.

Уже успело разориться некогда процветавшее издательство Terra, а многие влачили жалкое существование. По сути дела, каждый даже очень надежный издательский дом смог ощутить холодное дыхание смерти.

Книга как явление культуры умирала прямо на глазах.

Дело могла спасти лишь широкая торговая сеть, способная охватить всю Россию. Но даже до соседнего Петербурга издательская продукция доходила лишь в виде слабеньких ручейков. Везти же книги в более отдаленные регионы представлялось делом абсолютно нерентабельным: затраты на бензин, который благодаря высоким ценам на нефть дорожал почти с каждым днем, не оправдывали слабой выручки от продаж, а железнодорожные тарифы представлялись просто космическими.

Возрастала и себестоимость самой книги. В результате они становились все дороже и дороже, а доходы населения не росли такими темпами, о которых все время говорили лицемерные СМИ.

В среднем книга стоила около 200 рублей и выше. Поэтому читатель довольствовался лишь самым необходимым, покупая в основном учебники или литературу по узкой специальности.

Следом шли детективы-обложки, изданные в мягком переплете. Цена 50–70 рублей считалась терпимой.

Затем – мемуары. Их покупали не так охотно, как детективы, но покупали. Страна старела и поэтому тешила себя славным героическим прошлым.

Лидером продаж считался «Код да Винчи» Дэна Брауна. Бум на «Гарри Поттера» заметно спал.

Книга медленно, но верно переходила из рук издателей в глобальную сеть Интернет. Все чаще и чаще в вагонах метро можно было заметить людей, считывающих текст с дисплеев своих маленьких карманных компьютеров размером с ладонь.

Неумолимая статистика утверждала: 50 % населения вообще не покупают книг и треть их не читают.

На то, что книга имела все шансы стать неосязаемым виртуальным явлением, Леониду Прокопичу Безрученко было глубоко наплевать. Его интересовали только деньги. Деньги и судьба писателя Грузинчика. А главное, его, Грузинчика, детективы о сыщике Придурине. По этим книжкам уже успели отснять телесериал и собирались запустить еще один грандиозный проект. От этого всего «Палимпсесту» причиталась немалая прибыль.

Даже членовредительство оказалось на руку: спрос на книги Грузинчика взлетел до небес. Получилось что-то вроде очень удачной рекламной кампании.

Но Леонида Прокопича при таком радужном раскладе продолжал мучить один вопрос: сможет ли Грузинчик писать и дальше? Рука – дело нешуточное! Понятно, что при современных технологиях для писателя отсутствие послушной правой руки – не проблема. Есть секретарши, есть компьютеры, есть диктофоны. Но Грузинчик упрямо продолжал писать исключительно перьевой ручкой. Причем об этой ручке ходили всяческие там легенды. Поговаривали, что это был некий антикварный Montblanc, который подарил писателю еще в студенческие годы какой-то полусумасшедший профессор, а ему, профессору, в свою очередь, отдал это стило немецкий солдат еще во время войны. Отдал с какой-то особой чуть ли не магической целью и с соответствующим заклинанием.

Вдруг заклинит? Вдруг произойдет какой-нибудь сбой в сознании – и тогда все: курица перестанет нести золотые яйца! Абгемахт! Что называется. Мало ли что на подсознанке у этого Грузинчика со старым Montblanc завязано? А вдруг руку назад пришьют неудачно? Вдруг Грузинчик свой Montblanc больше правой назад пришитой рукой взять не сможет? Главное, почерк, прежний почерк уж точно не восстановить. А почерк – это как идентификация личности. Об этом Леонид Прокопич специально у психологов консультировался.

Конечно, можно прибегнуть к услугам литературных негров. Пусть себе пишут вместо настоящего автора. Но слишком уж самобытен оказался этот Грузинчик. Просто так под него не подделаться. В этой самобытности вся сила. Она-то и приносит успех. Стелла это сразу почувствовала, а в интуиции секретарше никак не откажешь. Самобытность Грузинчика сравнима лишь с букетом очень дорогого вина, бутылка которого может стоить неимоверных бабок. Здесь все очень зыбко. Нарушь этот баланс – все рухнет. Так или приблизительно так любила рассуждать Стелла по поводу этого самого Грузинчика. И Леониду Прокопичу оставалось только соглашаться со всем этим бредом. А куда денешься – бабки, с ними не поспоришь. Самобытность – значит, самобытность, и все – якшис, что называется.

Но откуда бралась эта чертова самобытность, не знал никто. Наверное, и сам Грузинчик не понимал ее природы. Может быть, та самая ручка Montblanc и была причиной. Как знать? Ручка-то с историей, как утверждала та же Стелла, наверняка довоенная, с золотым пером, пережившая не одного хозяина. Со временем этот Montblanc сумел, как сейчас принято говорить, превратиться из простого предмета быта в самый настоящий артефакт. Что это такое, Безрученко представлял себе довольно смутно. Но он доверял Стелле. Артефакт так артефакт. Наверное, это что-то вроде талисмана. Леонид Прокопич как-то попросил Грузинчика показать ему свое сокровище. Грузинчик с неохотой достал Montblanc. Ручка как ручка. Черная, с золотым клипом и широким золотым кольцом на колпачке. Правда, очень толстая, а на колпачке – шестигранная звезда. Грузинчик пояснил, что эта звезда символизирует шесть ледников, которые расположены на знаменитой вершине. И чего по этому поводу с ума сходить – непонятно. Таких артефактов в любом бутике накупить можно. Безрученко сам видел подобные стило, и даже лучше, в Duty free в Шереметьево. Но Грузинчик запал именно на этот. С этими чудиками писателями всегда так. У них в голове тараканы давно завелись. Стелла их очень хорошо понимала с их тараканами. Она была помимо секретарши что-то вроде переводчика, переходя каждый раз с языка тараканов на нормальный, человеческий. И слава богу! Потом по каталогу Безрученко пробил этот самый артефакт Грузинчика, его талисман, без которого он, писатель, был как без рук. При изготовлении Montblanc Грузинчика использовали органические смолы тропических растений и золото в 14 карат, 585-й пробы, с обязательными платиновыми прожилками на широком, плоском, как лопата, открытом пере.

С помощью этой волшебной палочки, по собственному признанию Грузинчика, он и добывал свои тексты, словно выкрадывая их из далекого прошлого.

О том, как профессор Воронов пишет роман о самом себе, или Как Роману надоело быть только Романом и он захотел стать реальной жизнью

Последнее время профессору Воронову понравилось проводить зимние студенческие каникулы в Турции в районе Кемера. Он знал, что приблизительно 80 % всех античных развалин находится на территории этой страны и лишь 20 % принадлежит Греции и Италии.

В горном районе Кемера античность эллинистической эпохи давала знать о себе повсюду. Турки относились к этому факту равнодушно. Раскопки велись лишь на месте знаменитой Трои и еще кое-где.

Кемер и конкретно село Чамюва (Сосновое гнездо) вниманием специалистов и туристов избалованы не были.

Уже два года подряд Воронов со своей женой Оксаной в самом конце января – начале февраля ездили в один и тот же пятизвездочный отель, продающий туры зимой по демпинговым ценам. Этот отель находился на берегу Средиземного моря, у подножия горного хребта, вершины которого в это время года были покрыты снегом.

31 января. Температура 20 °C. Светит яркое солнце, море не грозно накатывает на прибрежную гальку, под ногами лежат груды мусора и спелые, слегка подгнившие апельсины. Время урожая. Оранжевые шары валяются повсюду.

– Не надо! Брось! – возмутилась жена.

– Зачем бросать? Они спелые.

Привкус гнили, правда, присутствовал. Но в этом привкусе и заключалась вся прелесть. Он был созвучен тому нарушению нормы, общепризнанных правил, которые и определили бегство Воронова из заснеженной, пораженной холодом Москвы сюда, к подножию магической горы, к морю, апельсинам, солнцу, теплу, свободе.

Несмотря на предостережения жены, профессор принялся с жадностью есть именно ту мякоть, которая и отдавала слегка гнильцой. Свежие безупречные апельсины он сможет попробовать и в отеле. А вернувшись домой, наестся ими вдоволь в Москве, в городе, где нет и не может быть таких горизонтов: одни крыши домов, зачастую серое бесцветное небо, как будто перед самым твоим носом тебе нарочно закрыли некую перспективу, на фоне которой вот-вот должны были начать происходить чудеса. В городе можно было есть апельсины и без легкого привкуса гнили. А здесь надо было поднимать оранжевые мягкие шарики прямо с земли, обильно смоченной морским прибоем, снимать пальцами тонкую шкурку, разбрызгивая сок в разные стороны, ломать дольки, с трудом рвущиеся на волокна, а затем где-то в полости рта ощутить самый настоящий взрыв такого ни на что не похожего апельсинового вкуса, сдобренного легкой гнильцой.

Добро пожаловать в Кемер! Добро пожаловать в Фазелис, в мертвый город, которому совсем недавно исполнилось каких-то две с половиной тысячи лет. И рваные, неправильные апельсиновые дольки тают, тают у тебя во рту, и солнце, сумасшедшее, жаркое, кажется, от этого вспыхивает еще ярче, море, радуясь, что ты не выплюнул, не отшвырнул этот слегка подгнивший плод, с еще большей радостью накатывает на берег, приветствуя тебя, и лишь гора со своей снежной вершиной таинственно нависает над тобой, готовая вот-вот закрыться облаками: мол, посмотрел – и довольно, на первый раз хватит, незнакомец, съесть наш апельсин с гнильцой – это лишь начало, и оно еще ничего не значит, прощай. И облако действительно прямо на глазах скрывает вершину.

Оксана! На, попробуй, – протягивает он жене остаток апельсина.

Не хочу. Несвежий.

Ты только попробуй, попробуй, ну.

И жена сдается: берет из его рук апельсин, пробует и понимает все.

И гора, словно на секунду отбросив облако-покрывало, жадно смотрит на его женщину: попробует или нет. Готово. Попробовала. И море с еще большей радостью накатывает на берег, солнце вспыхивает еще ярче, и тогда мыс с правой стороны освещается так, что ты уже не можешь оторвать от него взгляда. Ты еще ничего не понимаешь, но тебе уже сказали: идти надо туда, направо, вдоль пустынного пляжа, вдоль целой череды опустевших отелей, которые являются лишь слабой китчевой декорацией города мертвых, идти надо туда, к мысу, направо. Там ждут. «Любовь к трем апельсинам!» – взорвалось в профессорской голове. К трем цитрусовым рыжим шарикам с гнильцой! Их и возьми в дорогу! Подбери у себя под ногами и иди. Никто не знает, откуда взялись на пустом, потому что не сезон, пляже эти фрукты. Ни садов, ни деревьев поблизости. Одно море и горы. Может быть, потому они и с гнильцой, что не росли, как все, на ветке. Может быть, их выбросило на берег море?! Может быть, разбитая о рифы греческая трирема освободила наконец свой трюм, и оттуда, со дна, как бесшумный взрыв, всплыли эти волшебные, эти гнилые апельсины и подкатились только к тебе, только к твоим ногам по приказу волшебной горы, молчаливо возвышающейся у тебя за спиной: «На – ешь, а потом иди!»

Но мыс в первый день прилета показался им таким далеким, что добраться до него просто не было ни сил, ни времени. Словно уловив их настроение, солнце тут же скрылось за облаками. Сделалось пасмурно, и захотелось вместо мыса бежать по направлению к отелю. Все-таки зима.

Возвращение в Роман. Роману неожиданно надоедает реальная жизнь, и он на короткое время возвращается в свой обычный формат.

Кошмарный сон владельца и главного редактора издательства «Палимпсест» Леонида Прокопича Безрученко (досадное продолжение)

Леонид Прокопич Безрученко подъехал на своей «Ауди А8» к воротам коттеджа. Электроника сработала. Створка ворот на встроенном рельсе отъехала влево. Шофер аккуратно вкатил лимузин во двор…

И вновь реальность. Роман словно сходит с ума, мелькая, как испорченный светофор, то красным, то зеленым светом

Воронов не знал, что с ним такое произошло на берегу. Далекий мыс, апельсины, ощущение какого-то напряжения и радости одновременно. Тепло. Солнце. Желание идти к мысу. А потом словно отрезало. Захотелось есть. Потянуло ко сну. Вылет был ранним. Встали в половине третьего ночи. И радость исчезла, как будто ее и не бывало.

Как следствие – тяжелые тени легли на землю. Это солнце неожиданно скрылось за облаками.

Тяжелый уставший шаг – это он с женой идет не к мысу, а назад – к отелю.

В ресторане царствовали совсем другие запахи. Здесь не было ни моря, ни сосен, а цитрусовые лежали правильными кучками: все спелые, аккуратно круглые и никуда не зовущие. Горы заменили сладкие кучи всевозможных десертов, присыпанных сахарной пудрой, словно снегом. Глаза разбегались. Тело тяжелело с каждой новой тарелкой, до отказа наполненной закусками.

* * *

После обеда вернулись в номер. Открыли балконную дверь и легли в постель досыпать недоспанное еще в Москве, легли, убаюканные шумом морского прибоя и пьянящим воздухом, в котором смешались запах сосен, моря и цитрусовых.

Но спать в номере гостиницы со странным названием «Тангейзер», да еще у подножия горы, было небезопасно. Еще при заселении профессор отметил для себя, что основные постояльцы здесь немцы. Обстоятельство, прямо скажем, настораживающее.

* * *

Проснулся Воронов от того, что никак не мог понять, что дальше делать Леониду Прокопичу Безрученко. Действительно, не сидеть же ему до скончания века в своем автомобиле, да еще с открытыми воротами, рядом с собственным коттеджем с темными окнами.

Ни тебе детского смеха, ни уюта, ни женского тепла и любви.

Здесь роман под названием «Библиотека Дон Кихота» явно застопорился и, казалось, не собирался писаться дальше.

Что делать со своим героем, издательским магнатом, профессор Воронов просто не знал.

Жена по-прежнему спала. Легкий ветерок играл занавеской: балконная дверь была открыта. Начались короткие сумерки, которые в горах почти сразу переходили во тьму.

Профессор дернул шнурок выключателя, и в его воображаемой сцене темный коттедж Безрученко тут же засветился весь, как новогодняя елка, а дом наполнился живыми голосами. «Мне хорошо – и ему пусть будет так же», – решил для себя профессор и, достав рукопись своего незаконченного романа о самом себе, быстро дописал: «Дом магната был полон радости и света».

* * *

Вечером они пошли гулять по поселку со звучным названием Чамюва (Сосновое гнездо). Сосен здесь действительно росло необычайно много. И «знакомый уху шорох их вершин» был слышен повсюду, стоило подуть со стороны моря даже самому легкому бризу.

Казалось, что сосны о чем-то постоянно шепчутся между собой. Казалось, они ведут свои неторопливые беседы прямо у тебя над головой, не стесняясь людей, не обращая на них ни малейшего внимания.

Количество сосен в этом месте было настолько велико, что на душу населения приходилось как минимум по одной маленькой роще.

Сосны шептались, и шепот этот был отзвуком других миров, путеводные тропы в которые ты мог найти только в самом себе, и нигде больше.

Итак, вечером этого же дня, дня прилета в Кемер, они вышли из отеля и решили прогуляться по темным улицам маленького турецкого поселка Чамюва.

Освещение оказалось весьма скромным: в основном вдоль шоссе, которое серпантином уходило прямо в горы и там, в горах, исчезало в кромешной тьме. Шоссе словно уводило тебя самого в твое собственное подсознание, в пещеру, в объятия доисторического животного, дракона Фафнера.

Решили уйти вглубь, чуть дальше от освещенной центральной части поселка.

В слабых отблесках тусклого желтоватого света наткнулись на силуэт большого американского автомобиля. Надпись на английском, прикрепленная к лобовому стеклу, сообщала, что это «бьюик» 1974 года выпуска, выставленный на продажу.

74-й. Эта дата отозвалась в сердце Воронова воспоминаниями. Ему – 20. Жизнь – непрекращающийся праздник. Он бросил скучный авиационный институт, факультет с кратким названием «Ад», как у Данте, что на самом деле означало лишь авиационные двигатели. Бросил и решил поступать на филфак. А для этого – сумасшедшее чтение в вагонах метро, под стук колес поезда, в давке, чтение классики и того же «Дон Кихота», который распушил свои страницы где-то между станцией метро «Университет» и «Октябрьским полем».

Конкурс на филфак в МГПИ 10 человек на место. Поступить надо с первой и единственной попытки. Тебе 20 лет. Проваливаешь экзамены – и в армию, а после, в 22, уже какая учеба? Социум жесток. У матери и бабушки сил нет тебя содержать. Все поставлено на кон: либо пан, либо пропал.

Пойдем! Пойдем дальше! – окликнула жена.

Смотри! Это же «бьюик». «Бьюик» 74-го. Посмотри, как он красив!

Жене пришлось вернуться. В тусклом свете все-таки можно было различить, что машина покрыта темно-вишневым лаком, а крыша при этом белая. Получалась какая-то пьяная вишня в молоке. Сочетание несочетаемого, как время хиппи и жесткой советской цензуры, время сексуальной революции и официальных песен Пахмутовой про комсомол на фоне фильмов о кукушкином гнезде, мюзикла «Волосы» и «Кабаре».

Пьяная вишня в молоке. Воронову показалось, что он даже ощутил вкус этого необычного коктейля, и в животе забурлило слегка, словно в «бьюике» сработало зажигание.

– Красивая, – согласилась Оксана, не замечая, что, стоя сейчас рядом с этим американским дредноутом тридцатилетней давности, она молодеет, молодеет с потрясающей скоростью.

74-й. Год сумасшедшего чтения и страха, страха, что не пройдешь в институт, что не сможешь использовать свой шанс.

28 августа. Улица Малая Пироговская, дом 1. Пасмурно. Прошел дождь. Температура градусов 17–18, не более. Женя Воронов идет посмотреть, есть ли он в списках поступивших. Этот список напоминает список живых и мертвых. Это даже не список, а какой-то пейзаж после битвы: графическое изображение погибших надежд и страданий. Он один. Он принимает этот вызов судьбы. Списки вывешены на стенде в атриуме. Пасмурно. Атриум встретил его тогда неласково, как чужака.

Смотрит. В горле пересохло. Как слепой водит пальцем.

И вдруг – бац. Он. Его фамилия. Имя, отчество – тоже его. Сомнений нет. Это он. Попал, проник, пророс травою, слабым стебельком, просочился в закрытое общество страстных любителей книг. Теперь его профессией станет чтение. Здорово! Ради этого жить стоит!

Выходит на улицу. Теперь все, все будет по-другому. И – о чудо! По аллее от соседнего судебно-медицинского морга идет он, Славутин, идет, как живой труп, на время покинувший тот самый морг, что неподалеку. Это наставник и старый товарищ за него, за Воронова, испереживался весь. Он тоже живет только книгами. Он, Славутин, тоже принадлежит к этому тайному обществу любителей переплетов и печатных страниц, пахнущих типографской краской. Это у него, у Славутина, Женя Воронов научился нюхать новую книгу, как нюхают свежевыпеченный хлеб, через запах вбирая в себя и аромат, и тайный смысл написанного. Не случайно каббалисты мазали талмуд медом. Женя Воронов уже несколько лет играет у Славутина в студенческом театре МГУ. Воронову – 20, Славутину – 27. Славутин позеленел, небрит. Летом он в плаще – бьет озноб. Друг волнуется. За кого? За него, за своего ученика и товарища. Эту битву они выиграли вместе. Они победили. И Воронов знает, с кем теперь разделить свою радость.

Ну, что? – ни жив ни мертв спрашивает Славутин. – Говори! Провалился?

Поступил! Поступил, понимаешь!

И они обнимаются. Славутин за него, за него испереживался весь. И это урок. Урок, как за учеников своих переживать, страдать надо: до зелени, до озноба, до небритых щек, до того, что изо рта табачищем несет, как из урны. Но этот запах дорогого стоит. Он говорит, что ты не один, что ты дорог кому-то, что ты ученик, и за тебя на все, на все готовы, за тебя всю ночь напролет смолили, смолили, смолили эти дешевые сигареты, делая свои легкие черными от никотина, добровольно вводя в свой организм жуткую дозу канцерогена, жуткую дозу смерти…

И все ради того, чтобы только читать, читать книги и нюхать, нюхать их до одури, как нюхают младенцев, любимых женщин, цветы, вино, море, вбирая полной грудью и морской бриз, и запах сосен, и аромат цитрусовых, ибо, как сказал поэт, книжная несуществующая ночь «лимоном и лавром пахнет», а еще «антоновскими яблоками» и «легким дыханием» той, одной гимназистки, давно умершей и похороненной на забытом уездном кладбище под тяжелым дубовым крестом, который тоже пахнет, пахнет деревом, покрытым лаком, и хвойными похоронными венками, если опустить нос в страницы тома и принюхаться, принюхаться всем существом своим, принюхаться, закрыв глаза, как будто никакой, никакой другой жизни просто не существует для тебя, книгочея.

Полюбовавшись авто, жена пошла дальше, во тьму.

А Воронов решил постоять еще немного с этим железным свидетелем того, уже ставшего таким далеким, 74-го года.

Спереди автомобиль скалился своей длинной радиаторной решеткой и хромированными клыками.

«Бьюик» создали задолго до эпохи тотальной безопасности, когда железо и хром заменили на упругий и пошлый пластик, словно вырвав у зверя все передние клыки, нацепив взамен безопасный намордник.

Казалось, автомобиль готов распугать своим видом все эти прилизанные, похожие на мыльницы, современные городские средства передвижения. Он напоминал бандита, оказавшегося по ошибке в старшей группе детского сада. Своей радиаторной решеткой и хромированным бампером с двумя огромными клыками «бьюик» словно продолжал упорно вгрызаться во тьму и непроницаемую толщу времени.

Эту машину еще не успели приручить, не успели вконец заездить.

Спереди «бьюик» действительно казался совершенно новым и по-молодому агрессивным. Он не хотел сдаваться, ржаветь и отправляться на свалку к своим собратьям.

Это был самый настоящий рок-н-ролл, воплощенный в металле, покрытом стильным темно-вишневым лаком, да еще увенчанный белой крышей.

Стильно, сексуально, агрессивно, молодо! Страницами, вырванными из журнала «Америка», в 70-е обклеивали стены студенческих общежитий, и на этих фотографиях обязательно красовались агрессивные металлические формы: живые, яркие, необычайно музыкальные, зовущие к свободе, счастью, бессмертию.

С таким звериным оскалом, навечно отлитым в хроме, только и оставалось, что жадно пожирать пространство, мысленно вдавливая педаль газа в пол и с бешеной скоростью в 200 км/час, заодно всасывая в себя быстро текущее время, воздушным потоком несущееся тебе навстречу.

Перед Вороновым в турецкой ночи предстала самая настоящая машина, машина времени, которой, казалось, было все нипочем.

Воронов вдруг вспомнил о своем друге, о папаше Шульце, который уже успел отправиться на свалку ржавого металлолома в отличие от этого «бьюика». Вспомнил о том, что стал за эти тридцать лет полным сиротой и теперь на свете не осталось никого, кто знал бы его, Воронова, младенцем, едва появившимся на этом свете. С разницей ровно в 20 лет он видел агонии матери и отца. Он сидел сначала у тела покойной матери, умершей в общей палате переполненной до отказа советской больницы. Только перед самой смертью палату все-таки решили освободить. В момент агонии мать выгнала его из комнаты, где ей предстояло встретиться со смертью, но ему все-таки удалось показать ей фотографию сына, которому к тому моменту не исполнилось и года. Агония на доли секунды отступила, и мать улыбнулась. А затем вновь страдания, мать выгнала его, и он закрыл за собой тяжелую дверь. Вернулся лишь тогда, когда все кончилось. Вот тогда-то он и увидел ее, матери, искореженное болью тело. Потом он заметил, что с руки у покойницы успели снять дешевые часики фирмы «Чайка». Кто успел заглянуть сюда, в палату скорби, раньше сына, так и осталось загадкой. Может быть, рядовой воришка, какая-нибудь тетя Глаша-уборщица, а может, и сам Харон решил заранее побеспокоиться о плате за перевоз. Воронов не стал вдаваться в подробности. Ну их, часы «Чайка». Пусть лодочник по ним теперь опоздавших корит, грозно на циферблат корявым пальцем показывая, мол, не задерживай, не задерживай давай – вон толпа какая выстроилась…

А потом, через 20 лет, он так же сидел в маленькой однокомнатной квартире рядом с трупом отца. И тело отца точно так же искорежили боль и страдание. Приехали сразу две труповозки и устроили прямо в коридоре чуть ли не драку: каждый смотрел на вновь преставившегося как на статью дохода: сколько отвез за день – столько и заработал: поголовная коммерциализация смерти, что-то вроде маршрутного такси на тот свет. 20 лет назад это была бабка со шваброй, которая не побрезговала дешевыми часиками, а сейчас счет шел на кругленькую сумму. Воронов вспомнил, что в каком-то уездном городке конкурирующие труповозки устраивали даже друг другу аварии на шоссе, отбивая таким образом конкурентов и попутно опрокидывая мертвых прямо в придорожную грязь.

Но тогда в квартирке, где отец и встретил смерть, каждый из подручных Харона упрекал другого в том, что он самозванец, а не настоящий перевозчик из морга. Наконец истину восстановили, победители, не стесняясь присутствия сына и четвертой по счету жены покойного, упаковали отца в простыню и так, в простыне, стали проносить через узкий проход в коридоре, пару раз ударив мертвого об угол и дверной косяк. Воронов скорчился от боли, словно это его шарахнули головой о стену. Он смотрел на все, как на театр абсурда, будто одеревенев слегка. Подумал, что душа покойного где-то здесь, рядом, молчаливо наблюдает за тем, что творят эти клоуны с телом, в котором она, душа, квартировала последние семьдесят лет с хвостиком. Эти клоуны, наверное, и показывали сейчас наглядно Воронову, как душа, с какими мучениями еще несколько часов назад съезжала с опустевшей квартиры, ударяясь о печень, о сердце, о мозг, путаясь в кишках и внутренностях, пытаясь из последних сил взлететь к самому потолку в виде невидимого детского шарика, закачанного газом гелием, и обрести наконец свободу.

Отец развелся с матерью, когда Воронову было лет 10, не более. Все эти годы родители виделись крайне редко и стали совсем чужими. Но в их предсмертных агониях проявилось нечто неуловимо общее, нечто такое, что их все-таки когда-то очень сблизило. С разницей в 20 лет каждый из родителей на смертном ложе «станцевал» с посланным к нему лично ангелом смерти свой танец, танец одиночества и тоски, танец боли и страдания, станцевал свой рок-н-ролл, как и положено стиляге далеких 50-х.

Воронов понимал, что смотреть сразу после смерти на тела своих родителей грешно, но ничего не мог с собой поделать. Он бы и не смотрел, он бы попытался даже избежать этого опыта, но у судьбы, наверное, были на этот счет свои планы.

Сразу после смерти матери Воронов словно впал в детство. Здоровый, образованный, остепененный даже, 30-летний мужик вдруг принялся собирать коллекции машинок. Тогда, в 80-е, это был страшный дефицит. Воронов тратил последние деньги, встречался с коллекционерами, пропадал подолгу вне дома, терпел косые взгляды жены и тещи, но ему очень хотелось собрать как можно более полную коллекцию автомобилей 50-х годов, и почему-то в основном американских.

Потом он понял, что подсознательно это шло из детства, когда отец и мать жили вместе.

Как-то в их комнате в коммуналке на улице Марии Ульяновой, в доме 14, на пороге появился слегка под хмельком отец. В широкополой шляпе, в габардиновом пальто с накладными карманами, в двубортном костюме, в черной рубашке и в белом шелковом галстуке. В руке у отца был зажат проспект с выставки американских автомобилей, проходившей в Москве. «Оттепель». Хрущев слетал только что в Америку и привез оттуда безумную идею засеять всю Россию кукурузой.

– На, – сделал широкий жест отец, – это тебе!

И протянул проспект пятилетнему сыну. И Женя Воронов увидел самое настоящее чудо: «кадиллак эльдорадо», «студебекер гоулд хок», «шевроле бель эр», «плимут гран фьюри», «форд краун Виктория» буквально заворожили взор пятилетнего мальца. Все эти красавцы были выкрашены к тому же в какие-то немыслимые цвета: брызги шампанского, пьяной вишни, в цвет морской волны и прочее, прочее, прочее.

Но вершиной этой коллекции оказался знаменитый «кадиллак биарриц», выполненный в каком-то невероятном космическом дизайне, с острыми высокими крыльями и круглыми огромными кроваво-красными габаритами с изображением серебряной галочки посередине. Это был невероятно броский, типично американский китч. Но пятилетний Женя Воронов и не подозревал даже о существовании такого слова. Дело в том, что в этом так называемом китче было уж слишком много типично детского, наивного, радостного.

Пока он жадно вглядывался во всю эту красоту, столь не похожую на их скромный и даже убогий быт, на ту серость, что царила за окном, мать с отцом сначала тихо ругались о чем-то, спорили, потом принялись целоваться, поставили пластинку и пустились кружиться в танце под шлягер тех лет из «Серенады солнечной долины», выплясывая что-то вроде африканских буги-вуги.

Молодые, счастливые, здоровые, родители в воображении Воронова так вечно и кружатся на фоне бесподобного, неподражаемого в своем детском китче космического «кадиллака биарриц», белоснежного, как первый выпавший снег, покрывший горные вершины близ поселка Чамюва, странно созвучного знаменитой джазовой теме «Чаттануга Чу-чу».

Словно очнувшись от сна, Воронов решил осмотреть «бьюик» 74-го со всех сторон. И боевой настрой профессора сразу сник, испарился. Сзади были видны следы ржавчины. Металл «бьюика» начала жрать ненасытная коррозия. «Что? – подумал невольно Воронов. – Хвост все-таки прищемили?»

Это был знак! Знак Смерти! И от нее никуда было не деться.

Он поспешил во тьму вслед за женой. «Словно Орфей за Евридикой», – невольно прозвучало в профессорской голове.

* * *

Зачем он начал писать этот роман о Дон Кихоте? Зачем? Зачем надо было делать главного героя своим alter ego да еще наделять его собственным именем? К чему вся эта литературщина? Какая-то Книга! Дешевая мистика, и не более того. А эпизоды с членовредительством просто искусственны и не имеют ничего общего с реальной жизнью: намеки на популярных писателей просто оскорбительны и могут вызвать у читателя подозрение в зависти, в зависти к чужой более удачливой писательской судьбе.

К тому же что скажут коллеги по цеху? Тот же Сторожев. Он ведь может и возмутиться. Чего доброго, еще и руки не подаст. И будет прав. Странный какой-то роман получается. А главное – зачем? Зачем вообще его утруждаться писать? Кому интересны все эти воспоминания? Эти фобии, бесконечные комплексы? Например, ты пишешь, что у писателя Грузинчика была страсть к перьевым ручкам, и писал он, Грузинчик, дурацкая фамилия, кстати сказать, только старым Montblanc. Но это же твоя личная страсть. Это твой комплекс, твоя двинутость на канцтоварах, а не какого-то там выдуманного тобой Грузинчика. Явно этот так называемый роман и не роман вовсе, а болезнь, болезнь твоего собственного «я». И ты просто хочешь навязать эту болезнь другим. И с этой целью придумываешь, точнее, выдумываешь какой-то сюжет. Завлекаешь, ловишь читателя на наживку. Зачем? Чтобы заразить его собственными фобиями, своими страхами, комплексами.

Какая-то довольно сомнительная цель получается. Это похоже на Дон Жуана, зараженного СПИДом, или на человека, болеющего гриппом и любящего разъезжать в общественном транспорте, а не лежать спокойно у себя дома на диване и лечиться медом, малиной и прочими народными средствами.

В этой турецкой ночи без звезд, видно, стало очень облачно, он с трудом нашел жену рядом с каким-то коттеджем. Из-за забора надрывалась внушительных размеров псина.

Смотри, какой дом красивый! – отметила жена, игнорируя собачий гнев.

Красивый, красивый. Только пойдем давай. Я собак боюсь. А эта уж очень грозная.

Она ничего нам не сделает. Ограда высокая.

Смотри, как она на эту ограду бросается.

Ограда представляла собой лишь высокую сетку, которая начинала буквально ходить ходуном от очередного приступа законной ярости могучего животного.

Вот бы нам такой! – предалась мечтам Оксана. – И где-нибудь в таком же месте, чтобы горы, море и сосны.

И собака чтобы тоже была?

И собака, – мечтательно, по-детски произнесла Оксана.

В сравнении с заснеженной серой Москвой они действительно очутились в раю, в ином, потустороннем мире, в который, кстати сказать, как и заведено было в мифах, добрались по воздуху, взлетев под облака, туда, где всегда светит солнце.

Воронов живо представил, как они живут с женой в таком вот коттедже и почему-то без детей.

Может, это и есть то, что их ждет после смерти? Может, коттедж на краю другого невидимого мира и будет последней главой в его так называемом Романе, в его Книге?

Бред. Чушь. Совсем спятил. При чем здесь конкретная, реальная жизнь и какая-то там Книга, которую он так мучительно выдумывает, сам не зная зачем?

Пойдем! – скомандовал жене Воронов и резко двинулся по направлению к свету, то есть к центральной части поселка Чамюва.

Пойдем так пойдем, – согласилась жена и побрела следом.

Из тьмы вышли на освещенную улицу. Пошли вдоль закрытых магазинов. Не сезон. Все опустело. Прошли почти всю улицу. Мимо промелькнула какая-то маленькая женская фигура. Со спины окликнула их по-немецки.

Воронов автоматически перешел на английский. Обернулся.

Женщина действительно оказалась небольшого роста, худая, лет 55. Она мило улыбнулась. Ошиблась. Приняла их за своих соотечественников, за немцев. В основном только немцы в это время года здесь и отдыхают. Воронов почувствовал легкий запах спиртного, но не придал этому значения. То, что незнакомка была слегка пьяна, супруги на этот счет сошлись во мнении лишь в самом конце вечера, уже у себя в номере, готовясь ко сну.

Перешли на английский. Немка спросила, откуда они. Из России. Удивление. О русских здесь сложилось другое представление: они даже внешне на них не похожи. И вдруг немка пригласила их подняться по узкой винтовой лесенке к себе домой на второй этаж. Объяснила, что муж у нее турок, что он вообще ни на каком языке не говорит, кроме своего родного, турецкого, что она будет рада угостить русских настоящим турецким чаем. Согласились. Поднялись. Муж-турок сидел у телевизора и смотрел футбол. Это оказалось какое-то убогое жилище в одну маленькую комнату. Турок еле скрыл свое недовольство. Жена-немка, да еще поддающая, явно ему слегка надоела. Но он смог все-таки выжать из себя подобие улыбки и предложил жестом сесть: мол, что с вами сделаешь, если у меня, у мусульманина, жена пьет.

Воронов с женой уже захотел было уйти, но говорливая немочка, сбиваясь с плохого английского то на немецкий, то на турецкий, пустилась расспрашивать русскую пару и говорить о каком-то караван-сарае, расположенном непосредственно на берегу моря, где выступал некий фольклорный ансамбль и совершенно потрясающе пела одна турчанка. Причем все это шоу предназначалось исключительно для мужчин-строителей, гастарбайтеров-курдов, нанятых в качестве дешевой рабочей силы для возведения новых отелей к летнему сезону.

Неожиданно на пороге этой убогой квартирки появился еще один турок, и Воронов с женой всерьез задумались о собственной безопасности. Вместо удобного домика на берегу моря все могло закончиться элементарным ограблением русских туристов. «Такой финал в романе тоже возможен, – мелькнуло в голове Воронова. – Сам виноват. Не надо слушать пьяных немок на улице, да еще решивших выйти замуж за турка».

Но вновь явившийся оказался соседом и другом семьи, который через пень-колоду говорил по-русски. Представился друг семьи Мишей. Он занимался туризмом и зарабатывал тем, что возил маленькие группки по местным античным развалинам.

Совсем неподалеку, по словам Миши, находился вход в ад. «Ого! – подумал Воронов. – Прямо скажем, неожиданный сюжетный ход». Оттуда, из этого входа в преисподнюю, уже в течение нескольких тысячелетий бил пламень, о происхождении которого никто ничего не знал. Вся округа была буквально переполнена древними артефактами и античными развалинами.

«Можно сказать, роман начинает писаться сам собой и, как болезнь, входит в определенную стадию недуга. Самому даже становится интересно, чем все это закончится», – тихо бредил про себя профессор Воронов.

А Миша между тем продолжал рассуждать о незлобивом турецком характере. Рассуждать по-русски, утверждая, что здесь, в Турции, дружно живут даже кошки с собаками. В качестве доказательства он показывал некую фотографию, на которой бездомные животные дружно жрали с голодухи что-то на помойке, забыв на время о природной вражде.

– Мы, турки, понимаем, – утверждал Миша, – что все, все люди. Кроме курдов, конечно. Курды не люди. Это верно.

Воронов спорить не стал, и лишь муж-турок, который ровным счетом ничего не понимал, грозно на своем родном языке попросил всех заткнуться, потому что в это время его любимой команде как раз забили победный гол.

Жена-немка, не обращая ни малейшего внимания на грозный окрик мужа, продолжала рассказывать, сбиваясь на все три языка сразу, о некой местной диве, которая, по ее словам, бесподобно поет и играет на какой-то длинной национальной трубе в местном шалмане для гастарбайтеров. Немка попросила Мишу, чтобы он обязательно свел в шалман ее новых русских знакомых. Миша опасливо по-турецки спросил у хозяина дома, стоит ли вести в шалман русских. Хозяин дома недовольно оторвался от телевизора, не сразу уловил суть вопроса, а затем выразительно закатил глаза и повертел указательным пальцем у правого виска.

Воронов и его жена Оксана поняли, что шалман с музыкой не для них и что тетка с трубой будет веселить кого-то другого.

Чай принесли. Он ничем не отличался от того, что им готовили в пятизвездочном отеле. Выпили, для приличия похвалили и засобирались.

Миша вызвался проводить. Когда вышли на улицу, то увидели, как стая бездомных собак дружно гонялась по плохо освещенной улице за какой-то кошкой. Ее спасло то, что она успела вскарабкаться на апельсиновое дерево, растущее у дороги. Спелые оранжевые шары, как камни, дружно посыпались на головы дворняг. Атака миролюбивых псов была успешно отбита. Непонятно почему, но Миша решил на свой страх и риск проводить русских туристов к шалману. Это оказалась обычная стекляшка, обычная забегаловка для местных работяг, где они, нарушая все законы ислама, после тяжелого рабочего дня потягивали пивко и кое-что покрепче и где какая-то двухметрового роста баба в кожаной юбке что-то им пела и на чем-то таком немыслимом играла.

Встали поодаль. В метрах 15–20 от шалмана. Благо через стекло все было прекрасно видно. Их заметили. Миролюбивые турки резко повскакали с мест и дружно бросились к окну. Они явно не только курдов за людей не считали.

Воронов почувствовал, что и здесь его Роман вполне мог неожиданно закончиться сам собой, поставив жирную точку, может быть, и кровавую.

К выбегающим из шалмана миролюбивым туркам навстречу выдвинулся Миша. Они о чем-то покричали, пожестикулировали, и работяги вернулись на прежние места, а тетка вновь принялась играть на своих немыслимых народных инструментах, время от времени поправляя спадающую с бедер юбку.

Решили, что для первого дня вполне хватит, и направились вдоль берега в свой отель. На прощание Миша сунул в карман Воронову рекламный проспект своей турфирмы.

* * *

Ночью он проснулся оттого, что вновь вспомнил о Романе. Книга не давала ему покоя. Воронову даже начало казаться, что, прекрати он ее писать – и Книга просто возьмет и вытеснит его, автора, из жизни, чтобы найти себе какого-нибудь другого борзописца. Казалось, что Роману было все равно, какой писатель его пишет, талантливый или нет. Лишь бы писал. И неважно как. Роману просто очень хотелось побыстрее воплотиться в жизнь.

«Ну что ты со мной делаешь, – думал Воронов. – Зачем я тебе сдался? Мне 50. У меня все более или менее хорошо. Ты уже из меня всю душу вынул. Я и так про себя всем такое нарассказал, что перечитывать страшно. Оставь меня. Оставь. Прошу. Оставь».

Воронов сделал отчаянную попытку заснуть. Но у него так ничего и не вышло. Роман не отпускал.

«Ну ты же уродец! – проклинал его в сердцах Воронов. – Ты же какая-то пародия. Ну какой ты, в самом деле, Роман? Я же как профессионал знаю, что такое настоящая Книга. Ты на нее совершенно не похож. Мне стыдно, стыдно, что я пишу тебя. Понял? Стыдно. Проваливай! Я спать хочу».

И вновь предпринята еще одна попытка забыться сном.

И вновь неудача. Роман не сдавался. Он проник даже в Сон. Воронову снилось, как он беседует со своим коллегой Сторожевым, беседует о завещании не совсем выдуманного профессора Ляпишева.

Территория Романа

Воронов отчетливо услышал слабый старческий голос. Диск с записью лекций Ляпишева запустили на компьютере, и мощная цифровая технология готова была даже писк комара превратить в жуткое завывание немецкого штурмовика «Штюка» времен Второй мировой войны.

– Нам знакомые звукорежиссеры помогли, – пояснил Сторожев. – Они на компьютере каждый звук разложили и почистили. Ляпишев после такой обработки мог вообще заговорить голосом Левитана, но мы решили сохранить историческую достоверность. Слушай теперь. Наслаждайся.

И Воронову показалось, что он действительно услышал голос с того света. От такого мурашки побежали по спине. А Ляпишев между тем начал так:

«Это случилось в самом начале 1605 года, когда мадридский книгопродавец Франческо де Роблес выложил на лоток скверно изданный томик, только что вышедший из-под пресса печати Хуана де ла Квеста под названием «El ingenioso hidalgo Don Quixote de la Mancha».

Воронов попросил вдруг остановить запись.

– Объясни, Арсений. Он что – по бумажке читает?

– Свой дневник, – уточнил Сторожев. – Иногда будет слышно, как Ляпишев переворачивает страницы.

– А в сам дневник тебе не удалось заглянуть?

Нет. Но ты убедишься, что и записи вполне хватает. Продолжим?

Валяй.

Вновь очень четко зазвучал слабый старческий замогильный голос:

«Автор, Мигель де Сервантес Сааведра, в свои пятьдесят восемь лет к моменту появления Книги на прилавке мадридского магазина был никому не известен. Его блестящие современники (Лопе де Вега, Гонгора, Кеведо) даже и не подозревали о существовании какого-то там Сервантеса, а если до них и доходили слухи, то лишь как о человеке, о котором можно было смело сказать – неудачник. Старый, вконец измученный нуждой, Сервантес сам считал себя инвалидом: в битве при Лепанто ему искалечили руку».

Территория реальности

Воронов открыл глаза и почувствовал, что холодный пот испариной выступил у него на лбу. Легкий ночной бриз весело играл занавеской. Какое-то время, не шелохнувшись, он лежал на спине, уставившись в потолок. Затем, чтобы не заснуть и вновь не попасть во власть Романа, Воронов дотянулся до пульта и на минимальной громкости включил телевизор. Там по русскоязычному каналу «РТР-планета» передавали криминальный репортаж о студенте из Омска или из Томска, которого заставили отрубить топором голову таджику. Этого таджика бандиты своровали с соседней стройки. Точнее – таджиков было трое. Двоих бандиты зарубили сами и пригрозили студенту, что с ним поступят так же. Из страха студент согласился выступить в роли палача. Заметно волнуясь, он два раза рубанул по чьей-то шее. Все засняли на камеру, а кассету подбросили на местное телевидение с короткой запиской: «хроника маньяка-убийцы».

По сценарию, после совершения казни палач поневоле должен был улыбнуться и помахать в камеру в знак бравады. Студент улыбнулся, но как-то уж кисло. А в камеру он не столько помахал, сколько провел рукой влево-вправо, словно пьяный водитель, протирающий тряпкой ветровое стекло автомобиля.

Этого палача-любителя милиция вычислила сразу. Оказавшись в кутузке, парень заявил, что его подставили, и описал одного из бандитов.

По телевизору показали эти кадры расправы над таджиком, а затем суд над предполагаемым бандитом.

Воронов вспомнил анекдот про ежа: всех, кто случайно сел на его колючки, заботило лишь состояние собственного седалища, и никто не подумал о судьбе раздавленного зверька. Так получилось в репортаже и с таджиками. Внимание привлекла лишь судьба студента да пойманного бандита. О таджиках с их отрубленными головами забыли моментально. Действительно, кому нужны эти неудачники?

Когда лысого бугая в спортивных штанах вели в зал суда под объективами кинокамер, то он чувствовал себя Брэдом Питтом после удачной кинопремьеры: наконец и ему улыбнулась капризная Слава. А мать этого балбеса «в дорогом спортивном костюме» истошно кричала: «Держись! Они все равно ничего не докажут!»

У Воронова этот истошный материнский вопль отозвался другим, выдуманным им самим слоганом из Романа: «Кто маму не любит? Таких сволочей в зале не нашлось».

Безумная идея с отрубленными руками и эпидемией массового членовредительства начала воплощаться в жизнь в куда более омерзительном виде.

Теперь Роман начал преследовать его не только во сне, но и наяву: Он сумел пролезть даже на ТВ, СМИ стали воплощением его сюжетных коллизий.

Телевизор пришлось выключить. Оставалось лишь лежать во тьме с открытыми глазами, уставившись в потолок. Обложили. Со всех сторон обложили. Даже в Турции покоя нет. В номере стало прохладно. Балконную дверь открыли еще перед сном, и дневное тепло постепенно ушло из комнаты.

Стараясь не шуметь, он встал с постели, взял ручку, между прочим, Montblanc, обладание которым он приписал выдуманному им самим Грузинчику, взял тетрадь в тяжелом кожаном переплете, украшенном каким-то уральским самоцветом, и вошел в ванную комнату, чтобы, сидя на толчке, сдаться наконец ненавистному и измучившему его Роману. Все равно просто так Книга его отпускать и не собиралась.

Она избрала его, Воронова, в качестве материальной оболочки, чтобы воплотиться наконец в реальном мире. Так в фильмах ужасов злые духи переселяются в человеческие тела, чтобы подчинить себе мир людей.

Так вирус, пограничное между жизнью и неживой природой образование, «умеет» находить живые клетки и цепляться к их оболочке, а затем в клетке возникает тайное правительство, которое подчиняет своей воле всю жизнедеятельность огромной системы.

Сумеречная территория. Между реальностью и Романом

Стоило только кончику пера коснуться чистого листа бумаги, как слова черной прямой ленточкой сами стали ложиться на белоснежный лист. Воронову даже показалось, что это не его почерк. Слишком гладко уж все получалось. Скоро рука начала уставать. От напряжения заболела правая кисть. А слова все текли и текли. Текли потоком. Он вдруг почувствовал, что то, что он пишет, трогает его самого, трогает до глубины души. Про Друга Димку с бобинами запрещенных фильмов: «Зови! Зови всех, кого сможешь! Все! Все смотрим, Женя!», про Фею Розового Куста, про пятилетнего мальчика в Нефтегорске, про его молчаливый разговор с отцом… Про все, про все надо было написать: про Сашку Рычкова, про покойного друга папашу Шульца, про отца с матерью, про всех… Рука ныла, но водила и водила по бумаге тяжелым золотым пером, похожим на лопату. Стоп! Лопата! При чем здесь лопата?! Мурашки побежали по спине. Мозг прожгла странная догадка: он ничего не пишет, он копает, копает землю, роет туннель и все глубже и глубже уходит в самого себя. Его просто используют как могильщика. Он участвует в какой-то эксгумации: один за другим срывает пласты, пласты земли, пласты тайны, чтобы найти разгадку чьего-то очень большого греха… Может быть, и его собственного.

Напряжение дошло до предела. Слезы, настоящие, неподдельные, подступили к глазам, и комок сдавил горло.

«Это я за всех, за них, за тех, кто уже ничего никогда не сможет сказать, пишу сейчас, – мелькнуло в профессорской голове. – Ну, давай, давай, не подведи, рученька, не подведи, милая, чернил хватит, клади, клади свои бороздки на лист, клади, милая!»

Какая рученька! Что имелось в виду? Старый Montblanc или правая кисть? Не важно. В битве при Лепанто ему ведь тоже по ней, по руке, рубанули. Это чтобы не врал, чтобы в муках, в муках слова рождались. В битве при Лепанто повредили руку, и чью? Сервантеса.

Сначала одни сплошные неудачи. Поэмы, пьесы, пасторальные романы, которые никто не читал. И так долгие 25 лет. В 1595 году он все-таки получил свой первый бонус, первый гонорар, гонорар неудачника, до этого получившего тяжелую рану в бою. За какую-то поэму ему, Сервантесу, заплатили тремя серебряными ложками, а три года спустя его стихи, написанные на смерть Филиппа II, привлекли августейшее внимание. Правда, серебряных ложек в этот раз он не получил. Обошлись благодарностью. И все! Мучас грасьяс, сеньорес!

А ты пиши, пиши, рученька! Болью отдавайся во всем теле каждой буквой, и пиши, пиши, пиши, милая!

Среди открытого моря две галеры сцепляются на абордаж, напирают и теснят одна другую так, что солдатам приходится стоять на доске сходней шириной в два фута; прямо на них наведены неприятельские пушки; жерла их – на расстоянии копья; каждый неосторожный шаг – и все: ты падаешь в море и тебе никто, никто не сможет помочь. И, несмотря на все это, каждый в битве при Лепанто подставляет грудь под выстрел и устремляется по узкой доске на вражеский корабль. И лишь только один падает туда, откуда не встать ему до скончания века, как другой уже занимает его место. Один падает в волны, и новые, новые заменяют его. И не хватает времени даже заметить гибель товарищей своих. Вот чем отдается боль в руке его! Настает его, Сервантеса, очередь ступить на доску в два фута и сделать рывок навстречу собственной гибели. И он делает так, как должно, и бросает свое тело вперед. Еще мгновение – и его поглотит морская стихия. И нет твоего «Дон Кихота»: пэрдоне ла молестья, сеньорес! (простите за беспокойство).

Только волны сомкнутся над головой, а дальше – безмолвие и вечный покой, и немота, немота жуткая.

Но ему повредили тогда лишь руку. Почему? Ведь столько погибло в тот день! Книга! Во всем виновата лишь Она! Книга выбрала Его, Солдата-неудачника. Выбрала, разглядев на доске шириной в два фута, выбрала в самый разгар битвы. Может быть, с этой единственной целью Она и затеяла всю битву при Лепанто, которая и происходила, кстати сказать, на территории тогдашней Турции, бывшей Османской империи? Книга спасла Сервантеса, выбрав изуродованное в бою тело для осуществления своей грандиозной задачи – воплотиться, перейти из мира теней в мир реальный, невыдуманный, чтобы захватить его, подчинить себе, то есть Книге.

Книга зорко следила, как он рванулся по доске в два фута, когда пришла его очередь, как смело бросился в объятия смерти, и оценивала, холодно оценивала каждый его жест, каждый шаг, каждое движение. Всех других претендентов уже успела поглотить морская стихия. Книга выбирала своего будущего автора не среди литераторов, а среди героев, среди людей, живущих страстями, живущих настоящей, а не выдуманной жизнью. Ей, Книге, не важно было: умеет претендент писать или нет, Ей важно было: умеет ли он жить.

– Пиши, пиши, рученька! Пиши! Не подведи, милая! – почти кричал профессор, сидя на унитазе в ванной комнате в турецкой пятизвездочной гостинице.

Оксана вскочила, не понимая, что происходит, бросилась к двери в ванную, распахнула створку.

Муж рухнул на пол, ударился головой о кафель. На лбу выступила кровь…

Кошмарный сон владельца и главного редактора издательства «Палимпсест» Леонида Прокопича Безрученко (продолжение)

Территория Романа

Привычно поцеловав жену, Безрученко сделал «козу» дочке, сказал, что ужинать не будет, и сразу же стал подниматься наверх к себе в кабинет. Водителя он отозвал еще внизу, договорившись, что машина ровно в 10 будет ждать его во дворе.

Так называемая реальность

На следующее после инцидента в туалете утро, залепив лоб пластырем, Воронов как ни в чем не бывало спустился с женой в ресторан отеля «Тангейзер». Оксана лишних вопросов не задавала. Понимала, что ответа все равно не получит, и поэтому сделала вид, что ничего не произошло.

В этот февральский день здесь, в Кемере, светило яркое солнце и из окон ресторана было видно, как до самого горизонта играет в солнечных бликах разноцветное Средиземное море.

Территория Романа

Он отозвал водителя, договорившись, что машина ровно в 10 будет ждать его во дворе, и начал подниматься по лестнице к себе в кабинет.

И вновь так называемая реальность

Позавтракать решили на открытой террасе. Набрали в большие тарелки салатов, налили сок в стаканы и вынесли все это на улицу. Ели не торопясь, под мерное позвякивание столовых приборов и монотонный гул немецкой речи. Понимали, что торопиться некуда и что впереди их ждет какая-то радость.

Гора успела открыться во всем своем снежном величии. Она воспринималась незыблемым гарантом той радости, что ждала их впереди. В чем она, эта радость, должна была проявить себя, не знал никто, и приятное напряжение лишь возрастало.

Воронов помнил, как плоское, похожее на штыковую лопату, перо Montblanc прошлой ночью вывело слова насчет десяти утра и машины во дворе дома Безрученко. Помнил и мучился. Мучился ожиданием. Процесс творения слегка застопорился. Там, в Романе, была зима. Там издательский магнат Безрученко все поднимался и поднимался к себе в кабинет, и процесс этот превращался в какую-то дурную бесконечность. Магнат терпеливо переступал через ступени, ожидая, что же с ним еще сделает автор. К своему кабинету Безрученко шел уже целую ночь, пока автор мирно спал, а затем утром следующего дня решил на солнышке позавтракать в ресторане.

От всего этого Безрученко начал необычайно страдать. Он все шел и шел на второй этаж к своему кабинету, пока автор потягивал апельсиновый сок, нежась на теплом утреннем солнышке где-то в горном районе Турции в самом начале февраля по другому, нероманному, летосчислению. Но ничего возразить Безрученко не мог против такого явно несправедливого положения вещей. Все зависело в его мире от воли автора. Поэтому ему оставалось лишь идти и идти по бесконечной лестнице, как по библейской лестнице Якова.

После завтрака пошли к морю. И опять под ноги покатились апельсины. Как и накануне, он принялся подбирать их, как будто заранее готовясь к трудному переходу. В сознании застрял образ какого-то бесконечного движения. От этого голова начала немного кружиться.

Против апельсинов жена уже не возражала.

Решили искупаться. Море было холодное, градусов 17, но это не останавливало. Холод мог исцелить, мог избавить от ощущения навязчивого движения куда-то наверх. Для того чтобы спокойно зайти в море, следовало уйти от отеля вправо, туда, где виднелись пустые корпуса: китчевая декорация к рассказу Рэя Брэдбери о внезапно опустевшей планете. В этой пустоте ощущалось почти космическое одиночество. Никого кругом. Лишь он, Воронов, да его жена, Оксана. Старая история про мужчину и женщину, про прародителей. Да еще море, этот мировой океан, это мировое космическое лоно…

Когда шли мимо опустевших корпусов, то заглядывали в окна. Из номеров, казалось, только что вышли люди, и вот-вот должны зазвучать живые голоса. Это стало очень походить на то, что Роман делал с Вороновым, а он, в свою очередь, с Романом. Роман мучил его, а профессор мучил Книгу, заставляя героев взбираться по какой-то бесконечной лестнице к себе в кабинет. Еще ничего нет, еще ничего не ясно, еще Книга не обрела плоть, еще не порвана плацента, не отошли воды, не раздался крик младенца, не родилась материя, а все уже живет предощущением Нового.

– Пойдем. Что ты там застрял? – окликнула Оксана.

Но это на него не подействовало. Он продолжал стоять и заглядывать в окна опустевшего с лета отеля. Вот он – момент истины, вот оно – состояние между бытием и небытием. Здесь они с Книгой на равных. Это краткий миг равновесия. Воронов знал, что Роман отомстит, обязательно отомстит ему за эту шалость с Безрученко, отомстит за то, что автор посмел сравняться с ним в силе и на краткий миг этого бесподобного солнечного утра оказался вне власти Книги. Безрученко все шел и шел по своей бесконечной лестнице. А Роман все копил и копил злобу на своего автора. Ничего. Придет время – и этот муравей получит сполна. Он пожалеет об этом миге своей мнимой свободы.

Здесь было все по-другому. Все. И Воронов знал, предощущал гнев Книги. Понимал, какая его будет ждать буря, но продолжал удерживать равновесие. Он так хотел раствориться в этой нереальной реальности. Здесь было все, все по-другому. Детский прошлогодний смех так и застыл в этом воздухе, пропитанном ароматом цитрусовых, запахами моря и хвои. В этом густом воздушном коктейле, как в воске, мгновенно застывал любой звук, донесшийся из прошлого. Они оказались вне власти времени. Это и давало Воронову силы сопротивляться произволу Книги. Хотя бы на краткий миг освободиться от нее.

Наконец они решили раздеться и войти в море.

Так и сделали.

Море приняло их. Оно обожгло тело холодной водой. Безрученко в Романе занес ногу, застыл, и Книга исчезла, исчезла, как исчезает изображение с экрана дисплея компьютера, когда в сети происходит короткое замыкание. Вода попала на оголенный провод – и все, свобода, причем на этот раз полная.

А море оказалось холодным и теплым одновременно, как горячее китайское мороженое, милостиво позволяя покачаться на своих волнах, словно в люльке, минут пятнадцать.

На берег выходили с трудом. Острая галька. Прибой сбивал с ног. Море не отпускало, оно хотело вновь бросить их в этот гигантский гамак, мерно качающийся посреди всей планеты – Средиземноморье, что возьмешь.

«Эх! Застыть бы так навечно, как букашка в янтаре», – пронеслось в профессорской голове. И вдруг показалось, что дисплей компьютера вновь подал слабые признаки жизни. Нет! Нет! Не сейчас. Книга, слышишь, не сейчас! Но назад дороги уже не было. Сумасшествие в виде раздвоенного сознания продолжало набирать силу. Книга не собиралась его отпускать из своих железных объятий.

С трудом, но на берег им все-таки удалось выбраться. Оксана начала вытираться, а он вновь пошел к морю. Он совсем не чувствовал холода. Войдя в воду по колено, он лишь хотел нащупать границу между обрушившимися на него воспоминаниями, сумасшедшими видениями и реальностью.

Насухо обтеревшись, благо махровые пляжные полотенца, несмотря на межсезонье, продолжали выдавать каждое утро, Оксана постелила на гальку свое теплое красное пальто и начала греться на солнце. Вдруг из целлофанового пакета Оксана достала увесистый том и принялась читать. Воронова как током ударило. Опять Книга. На этот раз она оказалась в руках жены. Чертовы интеллигенты: ни минуты не могут обойтись без печатного слова. Жена уткнулась в бестселлер «Клуб Данте», в котором рассказывалось, как ужасы первой части «Божественной комедии» смогли воплотиться во вполне реальный кошмар серийных убийств. И сейчас Книга словно подмигивала профессору, нагло раскрывшись на ладонях жены, как толстая проститутка у себя в номере: никуда ты от меня, милок, не денешься.

С трудом Воронов смог переключиться и отвести взор. Стоя по колено в воде, скрестив руки на груди, он продолжал вглядываться в морскую даль, пытаясь забыться и попробовать еще раз порвать связь с Романом. Время от времени он бросал взор направо, туда, где был виден таинственный мыс, который так и влек, так и влек к себе. Но Книга не отпускала. Воронова вдруг охватило чувство жалости к своему герою, брошенному им в таком плачевном состоянии вечной ходьбы. Тоже мне – тренажер выдумал. Сам бы вот так полсуток походил – небось понял бы, почем фунт лиха. Он повернулся и посмотрел на жену. Книга как ни в чем не бывало лежала у нее на ладонях, словно заигрывая с ним: ну, смелей, автор хренов.

И тут понеслось: «Господи! Ну как быть с этим Безрученко? Да, его герой продолжает идти сейчас по лестнице и всерьез думает о блокбастере, который должен взорвать весь книжный рынок и в сравнении с которым «Код да Винчи» покажется пошлой мухобойкой. Книжный магнат обязательно должен дозреть до мысли отправить своего борзописца Гогу Грузинчика в Испанию с целью развеяться после членовредительства, а заодно и выяснить кое-что об этой самой библиотеке Дон Кихота. Ну а как Безрученко узнает обо всем об этом?»

И тут набежавшая сильная волна, словно в ответ на молчаливый вопрос Воронова, повалила профессора на землю, на острую гальку.

Осторожней! – окликнула жена, оторвавшись от чтения. – Постой немного и выходи. Так и простудиться недолго.

Ничего! – бросил он, вставая. Одна мысль о Книге, которую раскрыла сейчас Оксана, заставляла его держаться на безопасном расстоянии.

Я воду люблю, – соврал профессор, не попадая от холода зуб на зуб. – Особенно холодную. Ты же знаешь.

И вновь зажегся экран дисплея. Вновь Книга ворвалась в его мысли. Вновь Безрученко послушно зашагал по лестнице. И вновь накатила новая морская волна. Она щедро обдала Воронова с ног до головы. Вновь этот камень преткновения. Весь сюжет тормозит. Действительно, ну как в башке тупого бизнесмена может зародиться мысль о какой-то там мистической библиотеке Дон Кихота? На слово «тупой» Безрученко, который продолжал подниматься по лестнице, словно по ленте бесконечного транспортера, обиженно оглянулся и посмотрел куда-то в сторону, будто в объектив камеры слежения, через которую, предположительно, и следил за своим героем автор, тот самый профессор Воронов, что стоял сейчас по колено в море в далекой Турции. Безрученко посмотрел на своего создателя с такой укоризной во взоре, с таким неподдельным гневом, что Воронову невольно стало стыдно за свои слова. Казалось, магнат хотел сказать: «Что же ты, сволочь, выпендриваешься, а? Я вот иду и иду. А ты прохлаждаешься. Я же не виноват, что у тебя у самого мозги плохо работают. Еще неизвестно, кто из нас двоих тупой. Не я затеял всю эту лабуду с Книгой, понял? Это ты вторгся в мой мир и лишил меня личной жизни. Вместо того чтобы взбираться по этой чертовой лестнице всю ночь и полдня, я бы поиграл с дочерью, с женой поговорил и залег бы спать у себя в кабинете на втором этаже, а вместо этого ты из меня какого-то робота сделал да еще оскорбляешь. Сволочь ты и есть сволочь. Все вы, писатели, такие. Ты что там нацарапал? Я, мол, показал дочери «козу», поцеловал жену, отпустил водителя и побрел наверх. Какую такую «козу» я дочери показал? Это ты так придумал, чтобы вообще хоть что-нибудь написать, захотел текстовое пространство заполнить. А я, между прочим, живой человек. Ты же не знаешь, может, у меня и дочки-то никакой нет, может, она дебил от рождения, может, у нее аутизм и до ее сознания никакой твоей «козой» не достучаться. Жена поэтому все дни напролет дома сидит, никуда не уходит. Ты же не знаешь, может, дочка – это наше проклятие, это наш «скелет в шкафу», семейная тайна, понимаешь, а для тебя, борзописца, так – росчерк пера, игра твоего сраного воображения».

И тут еще один большой вал накатил на берег, и профессора снова сбило с ног. Вода закрутила его, не давая подняться. Когда же он смог разлепить веки и увидеть мир в радуге брызг морской волны, то ему показалось, что где-то в его голове на экране вновь заработавшего дисплея соткалось пухлое лицо довольного Безрученко, мол, на, получи, сволочь, не все коту масленица, а то «козу» показал. Вот тебе, козел, твоя «коза». Толстой – тоже мне!

Профессор с большим трудом встал на ноги, но, несмотря на падение, из воды выходить не собирался, хотя жена и продолжала уговаривать его сделать это, держа Книгу в левой руке, словно маньяк-убийца острый столовый нож.

С Книгой надо было разобраться здесь, в воде, на нейтральной территории. Разобраться прямо сейчас. Он это чувствовал. Он чувствовал, что в их спор с Романом каким-то образом ввязалось и море. Оно сбивало его с ног, словно пытаясь снять корабль, севший на мель. Еще чуть-чуть – и тяжелое днище вновь повиснет в этой текучей среде, обретя крылья для полета, полета фантазии.

Море, миленькое, на тебя вся надежда, только ты можешь подсказать выход из тупика.

Так дремлет недвижим корабль в недвижной влаге, – начал, как школьник, цитировать профессор. Он произносил эти слова как заклинание, как молитву. Может, Пушкин поможет?

Паруса надулись, ветра полны: Громада двинулась и рассекает волны. Плывет.

А что, если на мысль о существовании библиотеки Дон Кихота магната наведет Сторожев, который через Стеллу свяжется с Безрученко и даст послушать последнему записи лекций Ляпишева? А Ляпишев, в свою очередь, был буквально одержим идеей существования некой Книги, которая вбирает в себя как все написанные, так и не написанные еще тексты и которая в определенные исторические периоды начинает, что называется, писаться вновь, выбирая для этой цели разных, порой не самых талантливых авторов, например Иоанна Богослова, четырех евангелистов, Сервантеса…

Известно, что ангел Гавриил явился в пещере, где молился Мухаммед, и стал душить его Книгой в виде свитка с огненными буквами, требуя, чтобы пророк прочитал священный текст, не зная даже элементарной грамоты. Так возник Коран.

И вот настало время ей, Книге, начать писаться вновь. Все-таки с последнего ее появления прошло без малого 400 лет. Первый том «Дон Кихота» в аккурат появился в 1605 году. И теперь Книга просто нуждается в новом авторе. Она его ищет, как ищет вконец обезумевший маньяк-убийца подходящую жертву. И почему таким автором-жертвой не стать тому же Гоге Грузинчику? Он, как и Сервантес когда-то, тоже «одноруким» стал. Причем стал добровольно, словно чего предчувствуя. Пусть найдет Книгу. Заодно развлечется и, кто знает, может, создаст тот так называемый блокбастер, о котором и мечтает Безрученко как о единственном спасении своего издательства «Палимпсест». Для магната поездка Грузинчика в Испанию приобретала вполне понятную цель, ради которой он, Безрученко, почти ничем не рисковал.

По мнению покойного Ляпишева, таинственная Книга и хранилась у некоего реально существовавшего идальго Алонсо Кихано, на которого на постоялом дворе случайно и натолкнулся алжирский раб и воин-неудачник по кличке «однорукий», Мигель де Сервантес Сааведра. Наткнулся. Увидел, как издеваются над бедным человеком, потерявшим из-за встречи с Книгой разум, защитил несчастного от толпы тупых обывателей и разговорился с безумцем. Разговорился и узнал про существование Книги, которая вновь начала писаться сама собой и которая случайно оказалась в библиотеке Алонсо Кихано и свела затем бедного идальго с ума и которая вполне могла сделать из неудачника Сервантеса великого писателя, выбрав его в качестве своего нового автора: пусть просто опишет то, что творится с идальго Алонсо Кихано, стараясь не заглядывать в саму Книгу. В противном случае его, Сервантеса, ждала печальная судьба самого Алонсо Кихано – безумие и жизнь, ставшая похожей лишь на «шум и ярость», то есть на речь потерявшего рассудок человека, Рыцаря печального образа, Дон Кихота.

А вот и механизм, в соответствии с которым и действует пресловутая Книга: кто-то выступает в качестве наживки и неизбежно сходит с ума, а кто-то сохраняет разум, избежав непосредственного контакта с Объектом, и лишь записывает священный бред, который и становится в конечном счете ожидаемым блокбастером. Вопрос: кто станет наживкой в этой охоте за Книгой, сводящей всех с ума? Кто отважится взять этот кусок урана голыми руками?

Это Воронов должен был решить для себя сам. Правда, его уже давно лишили права голоса: Воронов давно уже превратился из обычного человека в героя собственного романа, получив призрачную возможность на короткое время забывать об этом, вырываясь, как казалось бедолаге профессору, на просторы так называемого реального мира, который являлся лишь приложением к миру все той же Книги.

Так вот какую роль отводит ему эта самая Книга? Он – сыр. Просто сыр. Сыр в мышеловке. Наживка. Подставная утка. Все. Клетка захлопнулась. И назад дороги нет. От такой догадки у профессора мурашки побежали по спине.

Женя! Выходи из воды! Хватит! – закричала вдруг жена.

«Неужели и она, моя Оксана, тоже голограмма? Выдумка Книги? И это море, эта гора, этот чарующий мыс, который так и зовет, так и зовет к себе, – все, все лишь чья-то выдумка?»

Оксана положила увесистый том на мокрую гальку. Она всерьез начала беспокоиться за мужа, поэтому и не заметила досадной оплошности: обычно аккуратная жена сейчас так непочтительно обошлась с новеньким томом. На светлой обложке остались пятна от морской воды и грязных камней. Подул ветер, и Книга возмущенно зашелестела страницами, словно стараясь привлечь к себе внимание. Но Оксана не отреагировала на этот призыв. Ее беспокоило сейчас только состояние мужа. Она никак не могла понять, что сейчас с ним происходит. Муж по-прежнему стоял к ней спиной. Красные плавки от частого падения почти слезли, и показались ягодицы. Но муж все продолжал падать и вставать, падать и вставать с упорством маньяка.

– Стой, профессор! Стой! – упорно повторял он сам себе. – Стой! Момент истины – он дорогого стоит. Тут выстоять надо. Тут ветер. В нем вся штука! Он-то хоть настоящий?

Продолжая между тем подниматься по бесконечной лестнице куда-то наверх, Безрученко вновь искоса взглянул на своего так называемого автора и ехидно улыбнулся при этом. Палач и жертва поменялись местами.

В следующий момент Книга сама вмешалась в молчаливый диалог между автором и героем и с силой вытолкнула бедного, вконец вымотавшегося Безрученко из порочного круга бесконечного восхождения, швырнув несчастного прямо на дорогой кожаный диван, расположенный в кабинете магната.

Обессиленный магнат тут же заснул, и Книга «подарила» ему давно обещанный автором, профессором Вороновым, кошмар.

Автор мог теперь ни о чем не беспокоиться и продолжать падать под натиском волн и вновь вставать, сколько ему захочется: за дело взялась сама Книга. Ей стал надоедать этот нюня писатель. Придет время: Она с ним расправится. Поправь плавки, балбес. И пусть твоя жена поднимет мою сестру из лужи.

Возвращение в Роман. Роману неожиданно надоедает реальная жизнь, и он возвращается в свой обычный формат

На другом конце провода долго не отвечали. Наконец зуммер сменила тяжелая пауза.

– Алло, – отозвалась Стелла.

Стелла Эдуардовна, это я.

Кто я? – зло спросили в трубке. Взглянув на часы, Безрученко увидел, что было всего половина третьего.

Леонид Прокопич.

Слушаю.

Дело срочное. Простите, что тревожу ночью.

Я уже проснулась. Слушаю вас.

Мне сейчас приснился кошмар.

Так.

Но он, кошмар этот, какой-то необычный. Литературный, что ли. Мне такие раньше не снились.

Что ж. Рассказывайте.

Сейчас. Закурю только.

В трубке послышалось, как шелестит целлофан, а затем длинный вдох и выдох. Стелле показалось даже, что она на расстоянии ощутила запах дорогого табака.

Ну как? Легче стало?

Да. Немного.

Теперь можете рассказать, что вам приснилось?

Сейчас. Еще одну затяжку – и все.

Слышно было, как Безрученко сделал не одну, а сразу три затяжки, словно рядовой перед штыковой атакой.

– Так вот. Слушайте. Вижу себя в рыцарских доспехах, на лошади и с копьем в руках. Все происходит внутри какого-то постоялого двора. И главное, я знаю почему-то, что в Испании.

Так, – отозвалась Стелла в трубке.

Рядом дом, – продолжил Леонид Прокопич. – Над моей головой – окно. В окне вижу двух дам. По-испански одна из них просит, чтобы я встал на седло и протянул к ним в окно руку, мол, она без меня жить не может. Я все понимаю, хотя ни одним иностранным языком не владею.

Знаю, – коротко подтвердила Стелла.

А главное, встаю. Встаю на седло. Это при моем-то весе и ловкости? Встаю и протягиваю руку. Чувствую, меня за правую кисть уздечкой привязывают к оконной решетке, а затем дамы эти убегают. Обидно, что во сне меня, как лоха какого, развели. На любовь купили. Стою я на седле, и страшно – ужас. А вдруг лошадь подо мной шевельнется или уйдет куда? В следующий момент так и случается. Лошадь постояла, постояла и пошла. И я повис. На собственной правой руке повис. Боль – нестерпимая.

Понимаю, – посочувствовали на другом конце провода.

Ключицу вывернуло. Но не это главное.

А что?

Просыпаюсь. Включаю свет, а на запястье вижу жирный красный след, словно жгутом оставленный. Будто действительно хотели руку оторвать или отрезать, и ключица болит по-настоящему.

Странно.

Еще как странно. Вот я и решил вам позвонить. Заметьте – опять рука. Наваждение какое-то.

Постойте, постойте, Леонид Прокопич. Мне этот ваш кошмар что-то напоминает.

Напоминает?

Да. Вы правы. Это какой-то известный литературный текст. Не помню какой, правда.

А вы с консультантами нашими свяжитесь.

Обязательно. Завтра утром доложу. А пока примите обезболивающее и постарайтесь заснуть.

Спасибо. Завтра жду.

Повесив трубку, Прокопич в свете настольной лампы принялся рассматривать красный след на руке. Так ее отлежать невозможно. Казалось, будто кто-то заранее сделал пометку, по которой ее, руку, следовало затем аккуратно отсечь. У Прокопича по спине забегали мурашки. Вместо обезболивающего он налил себе коньяку и выпил залпом, не смакуя.

* * *

На следующее утро, связавшись с вездесущим Сторожевым, Стелла выяснила, что сон Прокопича очень сильно напоминает 43-ю главу из первой части романа «Дон Кихот» Сервантеса.

Знаменитая 43-я глава первого томаромана «Дон Кихот»

Дон Кихот повернул голову и при свете луны, которая заливала все своим сиянием, увидел, что кто-то подзывает его из слухового окошка. А окошко это тут же показалось ему большим окном с золоченой решеткой, и его безумному воображению тотчас же представилось, как и в прошлый раз, что прекрасная дочь владельца замка, охваченная страстью к нему, снова добивается его любви.

– Моя госпожа, – послышался голос служанки, – просит только, чтобы вы протянули ей одну из ваших прекрасных рук, – ибо одно прикосновение к ней сможет успокоить убийственную страсть.

– Примите, сеньора, эту руку или, лучше сказать, этот бич всех злодеев на свете. Примите руку, к которой ни одна женщина еще не прикасалась. Я протягиваю ее вам не для того, чтобы вы ее облобызали, – нет, посмотрите на сплетение сухожилий, строение мускулов, ширину и крепость жил; судите же теперь, какой силой должна обладать рука, у которой такая кисть.

– Сейчас мы увидим это, – раздалось в окне.

– Мне кажется, что ваша милость не гладит мне руку, а трет ее теркой. Не обращайтесь с нею так сурово: она не виновата в страданиях, которые причиняет вам моя холодность. Не следует обрушивать на столь малую часть моего тела весь ваш гнев. Знайте, что кто любит, не должен мстить так жестоко.

Дон Кихот стоял во весь рост на Росинанте, просунув руку в слуховое оконце, и кисть его руки была привязана уздечкой к дверному косяку; он пребывал в великом страхе и тревоге, так как при малейшем движении Росинанта он мог повиснуть на одной руке: поэтому он боялся пошевелиться и надеялся только на то, что Росинант так спокоен и терпелив, что сможет простоять неподвижно хоть целый век.

Наконец, догадавшись, что он привязан и что дамы ушли, Дон Кихот вообразил, что в этом происшествии снова замешано волшебство.

Он дергал все время руку, стараясь ее освободить, но она была так крепко привязана, что все его усилия были тщетны. Правда, он тянул руку осторожно, боясь, как бы Росинант не сдвинулся с места. Таким-то образом, хоть ему и очень хотелось спуститься и сесть в седло, Дон Кихот должен был либо стоять, либо оторвать себе руку.

Стал он тут мечтать о мече Амадиса, против которого бессильны все заклинания; стал он тут проклинать свою судьбу; стал горевать об ущербе, который нанесет миру его отсутствие за все это время, что он проведет здесь зачарованным; стал он снова вспоминать возлюбленную свою Дульсинею Тобосскую; стал призывать своего доброго оруженосца; стал взывать к помощи мудрецов Лиргандея и Алькифа; стал молить свою добрую приятельницу Урганду заступиться за него. Когда же наступило утро, Дон Кихот пришел в такое отчаяние, что заревел быком, потому что уже не надеялся, что с приходом дня кончатся его бедствия. Ему казалось, что он прочно заколдован и что муки его продлятся вечно. Эта уверенность возрастала в нем еще и потому, что Росинант за все это время ни разу не шелохнулся, и вот он думал, что суждено и ему, и его коню простоять так, не пивши, не евши и не спавши, пока не кончится злое влияние созвездий или пока не расколдует его другой, более мудрый волшебник.

Ну и что вы скажете на все это, Стелла Эдуардовна?

Покажите руку.

Вот. Смотрите. След до сих пор виден.

Да. Причем очень четкий. На то, что вы сами отлежали так во сне кисть, не похоже. Кажется, вас действительно за руку привязывали.

Я уже у врача был. Ключица повреждена. Правда, не очень серьезно.

А вы сомнамбулизмом не страдали?

Это лунатики, что ли?

Да.

Они там что-то во сне делают, а проснувшись, не помнят, верно?

Приблизительно так.

Лунатики – психи, а я нормальный. Нет. Не страдал. И никто в моем роду этим отмечен не был. Поясните мне лучше, Стелла Эдуардовна, в чем смысл моего кошмара? Раскройте его так называемую литературную основу.

Как я уже сказала вам, Леонид Прокопич, мы имеем дело с 43-й главой из первой части романа «Дон Кихот». В этой главе бедного идальго две дамы, как сейчас говорят, ради прикола с помощью уздечки подвешивают за руку. Сам же Дон Кихот стоит ногами на седле. Как видите, полное совпадение с вашим сном. Он стоит и боится, что его Росинант решит сдвинуться с места.

Да. Я нечто подобное во сне и видел. Вот он и след на руке остался. А к чему все это?

Пусть теперь наш консультант Сторожев вам все и объяснит.

Пусть, – согласился издатель, потирая больную руку.

Уважаемый Леонид Прокопич, я в свое время посещал лекции известного московского профессора Ляпишева. И он как раз довольно странным образом разбирал именно эту сцену из романа, случившуюся с Дон Кихотом на постоялом дворе, в которой дочь хозяина упомянутого уже постоялого двора и служанка по имени Мориторнес ради смеха на всю ночь привязали сумасшедшего рыцаря уздечкой к дверному засову.

Если хотите, мы можем на вашем компьютере прямо сейчас услышать его объяснения.

Валяй.

Сторожев вставил диск, и через короткое время в комнате зазвучал замогильный голос Ляпишева: «43-я глава всем хорошо известна. Она дурашлива и весела. В ней чувствуется отголосок карнавала, традиционных розыгрышей».

Ничего себе розыгрыши, – вставил Безрученко. – Я до сих пор в себя прийти не могу.

«Но розыгрыш – лишь внешняя сторона дела, – продолжало доноситься из динамиков. – Перед нами довольно странный текст. Это и роман, и не роман одновременно. Это странное собрание случайных, плохо связанных между собой событий, непосредственно взятых из жизни автора и объединенных лишь одним вдохновенным безумием главного героя. Безумием, которое граничит с необыкновенной мудростью.

Но и этот главный герой, по моему убеждению, не выдумка, а реально существовавший человек, скорее всего, доблестный воин благородного происхождения, которого предположительно звали Алонсо Кихано. Настоящего имени сейчас, пожалуй, и не восстановить. Кстати, имя Дон Кихот – это и не имя вовсе, а что-то вроде клички. Qvixote дословно значит: та часть доспехов, которая защищает бедро и чресла.

Первое, что поражает в этой книге, так это то, что она совершенно ни на что не похожа. Возьму на себя грех и выскажу кощунственную мысль: роман «Дон Кихот» очень плохо и неумело написан. Я бы даже сказал – небрежно. В этой самой знаменитой книге всех времен и народов существует огромное количество несостыковок, несуразностей и прочих вещей, которые недопустимы даже в романе средней руки, не говоря уже о столь великом и значительном произведении, с которым мы и имеем дело. Не буду вдаваться в подробности и перечислять все нелепости, которые можно встретить в романе о Рыцаре печального образа. Всему, как говорится, свое время.

По большому счету «Дон Кихот» – книга «сырая», она словно требует окончательной редактуры. Более того, создается впечатление, будто этот великий роман продолжает находиться в процессе написания, в процессе становления, и каждый, подчеркиваю, каждый может принять в этом творческом процессе самое непосредственное участие.

Начнем с того, что у этой странной во всех отношениях книги нет в прямом смысле автора. Сам Сервантес выдает себя за переводчика, называя подлинным создателем текста некоего мавра Сида Ахмета Бенинхали. Бенинхали переводится с арабского, как баклажан. Это не имя, а кличка. Мавр в испанской народной традиции воспринимается как лжец, а вся история названа между тем правдивой.

Но противоречия и несуразицы на этом не заканчиваются.

Всем известно, что «Дон Кихот» начинали создавать как пародию на рыцарские романы. Но это одновременно и пародия, и попытка обновления старого жанра, попытка влить в старые мехи новое вино. Автор «Дон Кихота», как Колумб, плыл в Индию, а открыл Америку: хотел реформировать рыцарский роман, а наткнулся на нечто новое, еще никому не известное.

Итак, автор пародирует слог этих произведений, издевается над нескончаемыми приключениями, всячески подчеркивает вред необузданной фантазии, забывающей о действительности. Автор, кто бы он ни был, показывает, как книги убивают последнюю связь с живой действительностью, как они заслоняют жизнь, заменяют ее галлюцинациями. Нас предупреждают против рабского отношения к книге, против тех фанатиков и маньяков, образ которых беспокоил еще Анатоля Франса. «Любители чтения книг, – говорил Франс, – подобны потребителям гашиша. Тонкий яд, проникающий в их мозг, делает их нечувствительными к миру действительности и отдает их во власть чарующих и ужасных фантомов. Книга – опиум Запада. Она пожирает нас. Настанет день, когда она всех нас сделает библиотекарями – и тогда все будет кончено».

Ну это он загнул, – заметил Безрученко.

Запись остановили.

Кто, простите, загнул? – робко поинтересовался Сторожев.

Ну этот, который сказал, что Книга пожрет нас и мы все сделаемся библиотекарями. У меня есть немало знакомых, которые вообще ни разу книгу в руки не брали.

Это ничего не значит. Они же грамотные.

Кто?

Знакомые ваши.

Ну.

Значит, прочитать рекламные слоганы в состоянии?

Ну.

А реклама – та же книга. Как Интернет, как кино, как сериалы по телику.

Ладно, ладно. Ближе к делу. Это все ученость ваша. Она мне во где. – И издатель провел больной рукой по горлу. – Включай шарманку, и послушаем, что еще ваш покойник скажет по поводу того, что мне приснилось. Больно он в сторону куда-то ушел.

Вновь включили запись, и вновь зазвучал голос Ляпишева:

«Некоторые исследователи сравнивали книгу даже с вампиром, который высасывает из читателя всю кровь, делая этого самого читателя чуть ли не демоническим существом, живущим лишь по приказу прочитанной и понравившейся ему книги.

Итак, «Дон Кихот» – это пародия на рыцарские романы как на вредное и низкопробное чтиво. Но эта точка зрения тут же исчезает и кажется нелепой, как только мы начинаем вчитываться в этот странный текст, словно находящийся в вечном процессе становления, в вечном процессе написания. У «Дон Кихота», строго говоря, нет даже обложки. Формально она, конечно, есть. Два тома каждый может взять с полки и подержать в руках. Но эта обложка – фикция, иллюзия, обман, видимость, как и все, что связано с этой Книгой-загадкой.

Если рыцарские романы столь плохи, если они угрожают превратить читателя в психопата и маньяка, то где границы этого жанра? Читая «Дон Кихота», мы убеждаемся, что границ у этого жанра попросту нет. Под рыцарским романом понимаются поэмы Гомера, «Энеида» Вергилия, Библия, Коран, труды Аристотеля, Платона, Блаженного Августина, Фомы Аквинского, математическая логика, поэмы Боятдо, Ариосто, иными словами, почти вся мировая литература, сложившаяся, как явление культуры, к концу XVI века.

Пока она, эта Книга, пишется, а продолжает писаться она и по сей день, в нее, в Книгу то есть, все время кто-то хочет попасть. Создается впечатление, что из желающих выстраивается даже целая очередь. Скорее всего, этим можно объяснить, что какой-то неизвестный автор, скрывающийся под псевдонимом Алонсо Фернандес Авельянеда, опубликовал в июле 1614 года в городе Таррагоне своего собственного «Дон Кихота». В это время лишь дописывалась 53-я глава второго тома. Получается, что, еще не успев закончиться, Книга уже породила своего двойника.

В самом начале второго тома появляется некто Самсон Карраско, который сообщает Дон Кихоту, что первый том, в котором описываются его подвиги, уже вышел из печати и что он, Карраско, готов заменить Санчо Пансу и стать оруженосцем Рыцаря печального образа. Вообще, вторая часть буквально пишется у нас на глазах. Она самая «сырая», самая неоформленная, что ли, как книга в обычном понимании этого слова.

Итак, получив отказ, Карраско все равно хочет любой ценой попасть на страницы Книги. Если ему не удалось стать ее героем, то он станет ее палачом. Вспомним, что после неудачной первой попытки победить Дон Кихота и тем самым закончить его странствия, а следовательно, закончить процесс написания самой книги, Самсон Карраско уже в облике Рыцаря Луны во второй раз все-таки выбивает из седла бедного Алонсо Кихано, таким образом возвращая его из мира фантазий и химер в мир реальный и осязаемый. Дон Кихот едет домой, становится нормальным и умирает.

В Книгу желают попасть герцог и герцогиня, за ними эту попытку совершают два богатых идальго, каждый из которых приглашает безумца Дон Кихота к себе в дом, чтобы поучаствовать в новых приключениях, которые тут же становятся частью сюжета Книги, что тут же и пишется прямо по ходу дела.

Благородный разбойник Роке (второй том, главы 50–51), оказывается, тоже читал первый том «Дон Кихота», и теперь он тоже старается вписать свой собственный сюжет в общую для всех Книгу.

Оказавшись в Барселоне (второй том, глава 61), Дон Кихот ненароком заходит в печатню и видит, как там новые экземпляры ложного «Дон Кихота» Авельянеды все появляются и появляются из-под пресса. Появление на свет этой псевдо-Книги не остановить. Она хочет быть двойником Книги реальной. Но, по мнению профессора Счевила, никакой печатни в Барселоне в это время не было. Перед нами еще одна химера, еще одна выдумка самой Книги, которой вдруг захотелось создать себе двойника и тем самым окончательно спутать все карты.

Однако существует и другая вполне правдоподобная версия. Говорят, что книга о Лже-Дон Кихоте Авельянеды появилась не без участия католической церкви, всерьез обеспокоенной необычайной популярностью романа о Рыцаре печального образа. Благодаря случайному открытию в своей библиотеке, которое сделал никому не известный Алонсо Кихано, вполне могла возникнуть новая религия рыцарско-христианского толка, пророком и основателем которой мог стать никому до этого не известный дворянин Алонсо Кихано, а его адептом и своеобразным евангелистом автоматически делался Сервантес. Такого католическая церковь допустить никак не могла. Они, католики, и устроили целую охоту за Книгой.

Еще раз стоит вспомнить о сцене аутодафе, в которой из библиотеки бедного идальго священник-лиценциат и брадобрей в компании со служанкой и ключницей (этакие понятые по современным представлениям) собираются сложить самый настоящий костер. На костре горели только отпетые еретики. Книга и воспринималась такой ересью в мире, в котором уже к тому времени, то есть к концу XVI века, успели сложиться все мировые религии. Но революция все-таки состоялась. Она воплотилась на этот раз в виде Ренессанса, а роман «Дон Кихот» действительно стал своеобразной Библией этого поистине революционного явления истории.

Как я уже сказал выше, эта самая Книга очень дурно издана. Самому Сервантесу смело можно было бы поставить двойку за редактуру собственного произведения, правда, если бы Сервантес действительно как единственный автор мог нести всю ответственность за написанное. На странные несуразности, логические несовпадения автору указывали еще при жизни, но он сознательно отказывался что-либо исправлять. Почему? Скорее всего, потому, что не вполне признавал за этим текстом свое собственное авторство. Близкие несуразности и несостыковки мы найдем и в Ветхом, и в Новом Завете, немало их и в Коране, и в других священных текстах. При ближайшем рассмотрении складывается впечатление, что самого Сервантеса Книга лишь использует. Она позволяет этому достойному во всех отношениях человеку лишь играть роль автора, и не более того. Таким же автором смело можно было бы назвать и Алонсо Кихано. Он кажется настолько реальным, что писателю лишь остается следовать за своим так называемым героем, как евангелисту за Христом, и записывать все его приключения и рассуждения, полные безумной мудрости.

По моему глубокому убеждению, так оно и было на самом деле. Я уверен, что Сервантес, этот писатель-неудачник, до случайной встречи с Алонсо Кихано на постоялом дворе ни о какой литературной славе и помышлять не мог. А сам Алонсо Кихано случайно наткнулся в своей библиотеке на некую Книгу, и Она незамедлительно свела бедного идальго с ума, сделав пророком, блаженным, гуру. А разве так уже не случалось? Разве история не знает подобных примеров? Будда, Мухаммед, Моисей и другие. Все они говорили о какой-то Книге, и всех их современники воспринимали не иначе как людей не от мира сего, и всегда рядом с ними находился кто-то, кто скрупулезно записывал их бред, и Книга из лепета пророков превращалась во вполне материальное нечто, каждый раз с помощью нового текста переделывая мир на новый лад. И во всех этих священных текстах на каждом шагу можно встретить какую-нибудь нелепицу, которую никто не собирался исправлять, ссылаясь на высшие божественные авторитеты. За эти нелепицы несла ответственность лишь сама Книга, а не какой-нибудь там автор.

Чтобы не быть голословным в своем утверждении, приведу следующие, ставшие хрестоматийными, примеры так называемых нелепиц, о которых известно любому серьезному специалисту в этой области.

Возьмем, к примеру, историю о знаменитом «сером» Санчо Пансы. Так верный оруженосец звал своего осла. Этого осла воруют, но как, нам об этом не рассказывают. Просто ставят перед фактом, что «серого» у Санчо уже нет. В воровстве повинен каторжник по имени Пасамонте де Хинес. Как он это сделал? Об этом поначалу умалчивается. Затем в качестве оправдания Сервантес в самом начале второго тома (глава 4) с помощью Санчо Пансы пускается во всякого рода нелепые рассуждения о том, что разбойник сначала подставил палки под седло, а затем вывел «серого» прямо из-под спящего хозяина. Объяснение, согласитесь, нелепое и не выдерживает никакой критики. Тут следует заметить, что осел Санчо Пансы к этому времени уже перестал быть его «серым». Своего осла оруженосец уже давно сменял на более молодое животное, забрав его у цирюльника, на которого и напал Дон Кихот, – случай со знаменитым шлемом Мамбрина. Но Санчо словно напрочь забывает об этом факте и льет по поводу своего «серого-несерого» крокодиловы слезы, рассказывая о том, как он знал своего ослика с самого рождения.

Профессор Счевил в свое время сделал предположение, что Сервантес, перечитывая первый том, готовящийся к изданию, решил добавить упоминание о воровстве мнимого «серого». Лист этот он вложил в общий манускрипт, забыв поправить предшествующие сцены, – вот и получилась несуразица: осла не крали, а он каким-то образом пропал. Какой-то странный манускрипт получается. Напоминает бездонную бочку, куда можно сваливать все подряд, не очень заботясь о логике повествования…

Кстати, этот самый Пасамонте де Хинес не менее знаменит, чем Дон Кихот. Похититель ослика о своих приключениях разбойника с большой дороги написал целую книгу, которая пользуется огромным успехом у читателя. Какой-то не роман, а клуб любителей Книги получается! В этом странном произведении все либо пишут сами, любо находятся в состоянии непрерывного чтения.

Естественно возникает вопрос и по поводу реалов, найденных странствующим рыцарем и его верным оруженосцем на опушке леса в брошенном кем-то сундуке. Деньги исчезают бесследно, словно растворяются в воздухе. Автор упомянул о целом кладе, а в следующих главах наши путешественники продолжают нуждаться, как церковные крысы.

Незабываем в этом смысле и эпизод со львами. Известно, что львы могли попасть в тогдашнюю Испанию только из Туниса или Карфагена. Животных везли непосредственно в Мадрид, то есть по определенному маршруту. Получается, что эта повозка никак не могла оказаться на пути странствующего рыцаря: ведь он, как уверяет нас автор, двигался в этот момент на турнир в Сарагосу. Непростительная ошибка, сравни с той, которую допустил когда-то автор слов к песне о герое Гражданской войны, матросе Железняке: «Он шел на Одессу, а вышел к Херсону». Но если в песне это простительно, то для великого романа недопустимо. Такая вольность, допущенная по отношению к пространству романа, может вызвать подозрение: а знал ли Сервантес географию собственной страны? Или просто самой Книге было не до этих мелочей? Действительно, Ее заботы были о всеобщем, о создании некоего универсального текста, не вмещающегося лишь в узкие рамки географического пространства Испании.

Сервантес потрясающе небрежен и с цифрами. Сначала он уверяет нас, что Санчо семь дней провел в качестве губернатора на отведенном ему острове. А через несколько страниц эта дата вдруг увеличивается до десяти суток.

В 45-й главе первого тома сначала упоминаются три офицера «Святого братства», отвечающие за порядок на дорогах, а в 47-й главе этого же тома автор куда-то дел одного из стражей порядка и говорит только о двух.

Я утверждаю с полной ответственностью, что роман Сервантеса действительно производит впечатление очень «сырого» текста. Автор проявляет какую-то потрясающую забывчивость. Он словно и не собирался перечитывать написанное, словно писал второпях, как при стенографии. Так, во время приключения в замке герцога (второй том) нам говорят, что рычаг, с помощью которого можно было управлять летающим конем, располагался на лбу вырезанного из дерева животного. Буквально через несколько страниц мы узнаем, что этот рычаг уже сместился до шеи. Но лоб и шея – два совершенно разных места, и в течение столь короткого текстового пространства об этом мог помнить даже самый безнадежный склеротик. Мог, если речь идет об обыкновенной книге, в которой автор – царь и Бог, а не секретарь, еле успевающий записывать под диктовку.

Есть в романе и путаница с именами. Действительно, как звали жену Санчо Пансы? Тереза Санчо или Тереза Панса? А как звали самого Дон Кихота? Алонсо Кихана или Алонсо Кихано?

В главе с освобождением каторжников в самом начале нам сообщают, что галерников сопровождали два конных стражника, вооруженных мушкетами, и два стражника пеших – всего четыре.

А в момент нападения на охрану Дон Кихота у всадников таинственным образом исчезают заряженные мушкеты, и они становятся довольно легкой добычей для странствующего рыцаря, использовавшего фактор внезапности.

В горах Сьерра-Морена Санчо Панса пеняет на то, что у него вместе с ослом украли и запас корпии. Автор словно забыл, что эта корпия находилась в дорожной сумке оруженосца, а сама сумка пропала еще на постоялом дворе. Хозяин гостиницы конфисковал ее в качестве уплаты за постой. Это был тот самый постоялый двор, на котором оруженосца лихо подбрасывали на одеяле.

По мнению Виктора Шкловского, образ Дон Кихота создался как бы случайно, в результате технического взаимодействия повествовательных схем и сообщений тогдашней науки, сведенных вместе при написании произведения.

Автор, по мнению Шкловского, неосознанно придал своему безумному герою материалы из различных словарей и справочников. Механически противопоставляя мудрость и безумие, автор создал тип, который получается так, как получается «наплыв» в результате двух съемок, сделанных на одну и ту же пленку.

Чаще всего во время спиритических сеансов так пытались заснять невидимых духов, вызванных из могил с помощью медиума. Остается только ответить на вопрос: кто здесь медиум, а кто Дух?

Медиум – это бедный Алонсо Кихано, а в роли Духа выступает сама Книга. В то время как роль Сервантеса – это роль скриптора или того, кто должен был лишь зафиксировать «контакт» на бумаге для будущих поколений. Этим тогда и объясняется такая нарочитая небрежность по отношению к собственному тексту: вали все до кучи! Какая разница: украли осла или нет, сколько было стражников, сколько дней продолжалось губернаторство Санчо Пансы – главное успеть записать, что тебе шепчет сама Книга, когда ее медиум, Алонсо Кихано, вдруг вновь впадет в состояние транса и начнет рассказывать о своих невиданных приключениях.

Но вернемся к злополучной 43-й главе первого тома этой столь необычной истории».

И то верно! – вдруг громко дал знать о себе Безрученко, жестом показывая, что запись лекции профессора Ляпишева следует остановить.

Что ж – так и сделали. В комнате воцарилась напряженная тишина.

Доцент Сторожев с нетерпением ждал, что же будет дальше. Издательский магнат и владелец «Палимпсеста», казалось, готов был буквально взорваться и лишь небывалым усилием воли сдерживал себя от проявления мощной вспышки гнева.

– Ну и к чему вся эта хренотень? – мягко начал издатель, зорко вглядываясь в литературного консультанта. Так обычно удав смотрит на кролика перед тем, как позавтракать. Лекция явно «достала» магната, можно сказать, допекла.

В разговор, который грозил перейти в обычный разнос, решила вмешаться дипломатичная Стелла.

Леонид Прокопич, – начала секретарша со стажем, вызывая огонь на себя, – я думаю, что все, что вы услышали, – лишь преамбула. Подход, можно сказать, к самому главному.

А, подход. Значит это занудство еще не кончилось. Стелла Эдуардовна, я что-то вас перестаю понимать.

В каком смысле?

А в том смысле, что я просил лишь объяснений насчет сна. Это первое. А второе – как нам быть с бестселлером, без которого издательству просто не выжить. Это понятно?

Вполне.

Так зачем тогда вы здесь словоблудие развели про Сервантеса с его Дон Кихотом? Я что вам, пацан какой, чтоб мне лекции читать? У меня что, других дел нет?

Леонид Прокопич, успокойтесь, пожалуйста. Вспомните: я никогда еще вас не подводила.

В том-то и дело.

А раз так, раз я еще ваш лимит доверия не израсходовала, то наберитесь, пожалуйста, терпения и постарайтесь дослушать все до конца.

Это что? Опять покойника слушать?

И покойника тоже. Я ведь о бестселлере не меньше вашего думала. Без бестселлера нам никуда. Объем продаж падает, причем катастрофически. Лишь книга-событие, книга-потрясение и может спасти дело. Причем это должен быть не какой-то сиюминутный взрыв на книжном рынке, а книга, которая останется лидером продаж на долгие годы. Как Библия, например.

Ну вы хватили. Библия… Ее сам Бог писал, да еще, говорят, лет эдак тысячу. У нас такого временного ресурса нет. А главное, самый наш раскрученный борзописец не у дел оказался. Он не то что Библию, он про колобка, боюсь, даже не напишет.

Я не шучу, Леонид Прокопич, – продолжала настаивать Стелла. – Вам это может показаться странным, но речь сейчас как раз и идет о возможном написании новой Библии, о возможном грандиозном перевороте во всей современной беллетристике.

Если бы я вас не знал столько времени, то подумал бы, что вы бредите, уважаемая Стелла Эдуардовна. Какая Библия? Какой переворот? Вы теряете чувство реальности. Книга катастрофически быстро сдает свои позиции. Это я как бизнесмен очень хорошо ощущаю. Книга умирает. И скоро мне всерьез надо будет задуматься о другом, более доходном и перспективном бизнесе. Например, недвижимость. Вон как цены подскочили.

Да если удастся мой замысел осуществить, Леонид Прокопич, то вашим доходам начнет завидовать даже нефтяной бизнес.

Во хватили! Да, Стелла Эдуардовна, вам срочно надо взять отпуск. На недельку, подойдет?

Не верите?

Да сами посудите. Как можно верить в то, что в нашей стране книга может стать более доходной, чем нефть? Стелла Эдуардовна, голубушка, успокойтесь. На вас лица нет. Я, конечно, по части образования лох полный, здесь вам и карты в руки, но деньги считать умею, и каков спрос, каковы его реальные, а не выдуманные перспективы, понимаю прекрасно.

В этом как раз я, Леонид Прокопич, нисколько не сомневаюсь. Вы – настоящий профессионал. За это я вас и уважаю.

Вот спасибо. Вижу, что вы вновь на землю вернулись.

А я, между прочим, с твердой почвы, почвы реализма и точного расчета, никуда и не сходила.

Это как вас понимать прикажете?

Представьте себе такую ситуацию: вы получаете сразу не один бестселлер, а становитесь обладателем авторских прав многих, да что там многих, бесчисленного количества бестселлеров, причем каждый из них на уровне «Дон Кихота», этого романа, признанного лучшим романом всех времен и народов.

По правде сказать, я вашего «Дон Кихота» не читал и читать не собираюсь. Как-то в детстве попробовал. Учительница задала. Скука смертная. Если ваши бестселлеры действительно все такими будут, то мы точно разоримся, причем намного быстрее, чем с писателем Грузинчиком.

Видно, я неправильно выразилась, – решила зайти с другого боку и поменять тактику Стелла. – Согласна. «Дон Кихот» – пример неудачный. Дискурс устарел.

Что?

Простите. Так. Терминология.

Вот-вот. С вами, интеллигентами, ухо востро держи. Замучаете терминами. У вас у всех какой-то свой птичий язык и своя литература. Простому человеку это все на хрен не надо.

И вновь соглашусь с вами, Леонид Прокопич. Но давайте вернемся к моей идее.

Это насчет того, что у меня словно матрица такая появится, да?

Матрица. Совершенно верно. Какое точное слово! Матрица! От латинского matrix – матка.

Я, правда, имел в виду известный фильм, где все люди подключены к общей компьютерной сети под названием «Матрица». Что там по-латыни, я не знаю.

Браво, Леонид Прокопич! Все равно – браво! Именно матрица, которая буквально начнет вам плодить, штамповать бестселлер за бестселлером. Как точно! В типографском деле матрица – лист пластичного материала с углубленным изображением текста для дальнейшего, можно сказать, бесконечного копирования. И если вам не нравится «Дон Кихот», то мировая слава «Кода да Винчи», я думаю, вам более понятна. Причем это будут разные «Коды да Винчи», с разными сюжетами, с разными героями. Причем сюжеты будут поистине неисчерпаемыми, будоражащими воображение обывателя, заставляющими этого обывателя переворачивать страницу за страницей, а затем искать новую книжку с таким же нетерпением, с такой же ломкой, как наркоман ищет дозу. Книга-наркотик, вырабатывающая у читателя стойкую зависимость. А плантация, где выращивают такие наркотики, будет только у вас, дорогой Леонид Прокопич. И никаких проблем с законом. Эти книги-бестселлеры буквально обрушатся на нашего читателя лавиной. И только вы будете иметь право их издавать. Это же Клондайк, Леонид Прокопич, Эльдорадо! Люди будут буквально сходить с ума от наших с вами книг, и вы, только вы станете единственным монополистом!

Заманчиво, Стелла Эдуардовна, но я себе неясно представляю, как все, что вы сказали, может перейти из мира ваших фантазий в мир реальный, в мир больших денег. Короче, я требую, чтобы вы объяснили мне саму технологию. И не говорите только, что этот покойник, чей голос на диск записан, сейчас мне все расскажет. Ничего он не знает. Не держите меня за лоха, ладно? Ясно, что ваш профессор никогда деловым человеком не был. Это типичный мечтатель, который наверняка умер в нищете. Итак, Стелла Эдуардовна, я слушаю вас. Слушаю со вниманием. Но уже без лекций всяких и этих, Дон Кихотов, хорошо?

Все очень просто. Я бы сказала, до смешного просто.

Готов посмеяться за компанию. Выкладывайте.

Все дело в той самой матрице, о которой вы сами и завели речь.

Не понял. Опять загадки. Что вы имеете в виду под словом «матрица»?

Матрицу и имею. То есть такой уникальный текст, который способен множиться, множиться и множиться. Только с одной маленькой особенностью: наша матрица будет копировать не один и тот же текст, а порождать все новые и новые, причем один увлекательнее другого, доводя любого читателя, независимо от образования и социального статуса, до умопомрачения, до сумасшествия. Достаточно будет лишь знать грамоту и хотя бы случайно раскрыть предложенную ему книгу. Это действительно как наркотик, но только очень сильный, сильнее героина в сто, да что там сто, в тысячу раз. Попробовал, нюхнул, взглянул даже – всесильная зависимость тебе обеспечена. Ты без наших книг, без наших бестселлеров уже и жить не сможешь, шагу ступить не в состоянии – вот как.

Слушайте! Фантастика какая-то! Такого не бывает.

Бывает, Леонид Прокопич, еще как бывает. И вам об этом только что рассказали, и подробнейшим образом.

Ну вот опять. Я же сказал, что не пацан и лекций слушать не буду.

А лекций и не будет. Я вам дам лишь популярный комментарий, то есть переведу сказанное на нормальный человеческий язык, хорошо?

Согласен. Валяйте, только покороче, если можно, и не отступайте от главной темы: матрица, как вы ее сами определили.

Матрица. Ключевое понятие. Matrix – матка, то есть то, что порождает, воспроизводит и так далее.

Да, да. Это меня больше всего заинтересовало. Особенно понравилась идея с наркотиками. Объяснитесь, Стелла Эдуардовна.

Охотно. В прослушанном вами материале речь шла о некой таинственной Книге, которая каким-то образом оказалась в библиотеке Алонсо Кихано и которая буквально свела его с ума, подчинив себе полностью его разум и волю. Вам это ничего не напоминает?

А что, собственно, мне это должно напоминать? Сказка какая-то. Выдумка, придурь.

Я сейчас, уважаемый Леонид Прокопич, говорю лишь об указанных автором симптомах: после чтения потерял рассудок и волю, оказался во власти навязчивых галлюцинаций.

Вы на ЛСД намекаете, да?

На ЛСД или еще какой искусственный наркотик-галлюциноген, в данном случае детали не имеют значения. Главное – описываемые автором симптомы. Или вы хотите, чтобы наш консультант, уважаемый доцент Сторожев, вслух зачитал избранные места из знаменитого романа?

Упаси бог. Это нас в сторону уведет, а меня в сон бросит. Никаких цитат. Верю на слово. Я и сам смутно припоминаю, что речь шла о каких-то мельницах и стаде баранов, которое приняли за войско.

Совершенно верно. Постоялый двор этому несчастному после непосредственного контакта с Книгой представлялся замком с четырьмя башнями, со шпилями из блестящего серебра, с подъемным мостом и глубокими рвами. Игра на камышовой свирели холостильщика свиней становится вдруг придворной музыкой за обедом.

Как вы сказали: холостильщик свиней?

Да. Я так и сказала. А что?

Забавное словечко. Что оно значит?

Холостильщик?

Оно.

Думаю холостить – значит кастрировать.

Продолжайте, но только не увлекайтесь особенно.

Смотрите дальше. Все симптомы воздействия мощного галлюциногена налицо: черный заплесневелый хлеб трансформируется в сознании несчастного в булку из пшеничной муки, проститутки превращаются в знатных дам и принцесс, обычный таз для бритья становится великолепным рыцарским шлемом, принадлежавшим когда-то герою одного из рыцарских романов Мамбрину.

Согласен. Глюки, да еще какие. Убедили. Но мало ли, может, это индивидуальное восприятие, может, ваш Дон Кихот и до всякого чтения на голову слаб был. Он, случайно, запоями не страдал?

Нет. Более того, Сервантес указывает, что Алонсо Кихано до своего злополучного чтения вообще был человеком весьма здравомыслящим и пользовался уважением соседей. В романе прямо указывается, что причиной всех зол явилась лишь Книга. Правда, Она, эта Книга, непосредственно в тексте не упоминается. Конкретно речь идет о ста романах, но это мы расцениваем лишь как попытку увести внимание читателей от истинного источника бед, обрушившихся на голову бедного идальго.

А почему у вас такая уверенность, Стелла Эдуардовна?

Все очень просто, Леонид Прокопич, очень просто. Надо было лишь удосужиться и внимательно прочитать роман, желательно не один раз. Доцент Сторожев, наш консультант, такую работу и проделал. У него с собой есть что-то вроде дайджеста. Утомлять скучным цитированием этого материала я вас не буду. Обойдемся моим кратким пересказом.

Обойдемся, – согласился магнат.

Сторожев лишь будет поправлять меня, если я чего вдруг опущу, по его мнению, существенное. Идет?

Идет, – мотнул головой Безрученко.

Итак, подведем первые итоги. Вы согласились, что речь, похоже, идет о серьезном галлюциногене, скорее всего, наркотического происхождения.

Ну, согласился, дальше что?

Это уже немало. Теперь нам следует установить источник подобного воздействия, так?

Так.

Мы утверждаем, что этот источник – Книга. И сейчас попытаемся доказать наш тезис. Я здесь апеллирую лишь к самому роману, а точнее, к тому дайджесту, который сделал для нас Сторожев.

Доцент, который хранил все это время молчанье, кивнул почтительно головой в адрес Безрученко.

Стелле, кажется, удалось разрулить ситуацию, и Сторожев избежал разноса. Безрученко готов был выслушать еще один скучный доклад.

Дело в том, – робко начал доцент, – что, по данным романа «Дон Кихот», в самом конце XVI века вся Испания находилась в состоянии наркотического опьянения. И причиной этого необычного экстатического состояния была Книга.

Как это? – вполне искренне удивился Безрученко.

«Молодец, – порадовалась в душе за своего протеже Стелла, – правильно начал, что называется, взял быка за рога».

Таковы неопровержимые факты. Правда, это была не одна Книга, а много разных книг, но все они были порождены, как вы сами изволили выразиться, одной матрицей. То, о чем вам, Леонид Прокопич, только что рассказала Стелла Эдуардовна, в истории уже было, и ничего необычного, нереального здесь нет.

Книга действительно может взять на себя роль мощнейшего наркотика, мощнейшего галлюциногена. Мы доподлинно знаем, что в конце XVI века так называемые книжные клоны, порожденные единым, общим для всех источником, смогли взбудоражить всю страну, да так, что речь шла о массовом помешательстве. Испания конца XVI века, можно сказать, поголовно свихнулась на чтении рыцарских романов.

Ну-ка, ну-ка, господин доцент. Здесь, пожалуйста, поподробнее. Неужели одна Книга смогла свести всех с ума? Что-то не очень в эту чушь верится.

Сторожев перевел взгляд на Стеллу, словно ища поддержки. Та слегка кивнула головой, мол, давай, Ваня, – дуй до горы.

Насчет того, может ли одна книга свести всех с ума. Может, да еще как. Вы, например, при Советском Союзе успели пожить?

Арсений! – грозно вмешалась Стелла. Она испугалась, что в запальчивости доцент, чего доброго, начнет оскорблять невежественного магната.

Ничего, ничего, Стелла Эдуардовна, – вставил магнат. – Пусть резвится. Так мы быстрей до сути дойдем. Да, при советской власти я пожить успел, как и вы, господин доцент. И что из того?

А то, что вся эта советская власть со всей ее идеологией, со всем ее безумием и помешательством в виде никому не нужных ударных строек, порождена лишь одной маленькой книжицей – «Манифестом Коммунистической партии», написанной, надо сказать, наспех и небрежно немецким ученым-экономистом еврейского происхождения Карлом Марксом, который все свои завиральные коммунистические идеи напрямую из каббалы черпал через своего закадычного друга и знатока эзотерических учений Соломона Вейля, – выпалил на одном дыхании доцент, словно решив отомстить всем за долгое молчание и унизительные замечания по поводу лекции профессора Ляпишева.

Неудачный пример, господин доцент, – озорно подмигнул вдруг магнат. Ему понравилась перспектива «срезать» нагловатого ученого. – Этот самый «Манифест» никто не читал. Все лишь вид делали, поэтому никто по нему, собственно говоря, с ума не сходил. Как мне приятель один в деревне рассказывал, в партию вступил специально: если на воровстве поймают, то лишь из членов исключат, а так – срок, и довольно большой. Какое ж это сумасшествие, да еще коллективное? Налицо расчет и одно сплошное массовое здравомыслие, так-то, господин доцент.

Арсений, я бы попросила вас держаться ближе к теме и позабыть в нашей ситуации, что вы – кумир студенческой молодежи. Уберите, пожалуйста, этот поучительный тон. Он здесь неуместен.

Согласен, – словно не замечая реплики своей покровительницы, с жаром продолжил Сторожев. – Пример с «Манифестом» не очень убедительный. Но арабские завоевания восьмого века, вдохновленные Кораном, а книга пророчицы Сивиллы разве не свела мир с ума, не наводнила его примерами массовых галлюцинаций? Это были предсказания восточной девы-язычницы, пророчицы того небесного гнева, который должен в один прекрасный день развеять по пространству золу уничтоженной вселенной. Сивиллины пророчества тревожили и греческий, и римский мир, но никогда не создавали такого всеобщего безумия, как в эпоху, предшествовавшую 1000 году. И чем ближе подходило время к 1000 году, тем различные страхи и смертельная боязнь все глубже вселялись в человека. Видения, таинственные голоса, массовые галлюцинации зрения и слуха наблюдались повсюду – и все это благодаря одной книге, «Пророчеству Сивиллы». Представьте себе лишь такую ситуацию – вы единственный владелец этой Книги, у вас, в ваших руках все права на ее тиражирование: какие это деньги и какая это Власть! Вы управляете целым миром, управляете и создаете нужные только вам галлюцинации. Какое наркотическое средство может сравниться с такой тотальной психологической властью над людьми?! И кто с вами может бороться, если все подвержены одним и тем же галлюцинациям и в ваших руках их источник в виде Книги-матрицы, а?!

Возьмем, к примеру, Крестовые походы, которые начиная с одиннадцатого века буквально будоражили весь мир, – разве это не примеры массовых безумств, порожденных чтением Библии? Влияние мощнейшего галлюциногена проявилось во всевозможных видениях. Одно из них – это видение священного копья Лонгина, которое и вело в бой крестоносцев. Историк Мишо дает описание массовых галлюцинаций крестоносцев во время битв при Дорилее и Антиохии в 1097 году, а также в день взятия Иерусалима – в 1099 году.

Можно сказать, что все Крестовые походы – это результат пассионарного прочтения Нового Завета. Напичканные библейскими текстами, люди бредили и шли в бой. Во время взятия Иерусалима было уничтожено 70 000 человек. Убийства продолжались целую неделю. Но вот происходит странное превращение безжалостных убийц в набожных и кротких пилигримов: те самые люди, которые только что избивали на улицах побежденных врагов, шли теперь с босыми ногами, с обнаженными головами, с благочестивыми воздыханиями в храм Воскресения, чтобы поклониться Гробу Христа, проливая слезы умиления и любви. Иными словами, под влиянием Библии толпы приходили в самое настоящее неистовство и, бросая своих близких и свою землю, устремлялись за своими вождями, мало надеясь на возвращение домой.

В 1487 году в Кёльне была опубликована одна из самых ужасных и гибельных книг, которые когда-либо появлялись на свете. Ее авторами были три профессора теологии, доминиканцы Яков Шпренгер, а также Нидер и де Лепин. Они выработали систему правил, при помощи которых инквизиторы могли обнаруживать представителей нечистой силы, и изложили их в книге «Молот ведьм». Этот увесистый том стал катехизисом инквизиции, и с тех пор смертоносные костры запылали по всей Европе. В течение двух с лишним столетий на эти костры было возведено около девяти миллионов человек.

Люди буквально зачитывались «Молотом ведьм» и сходили с ума. Особенно эта книга была популярна в монастырях. Монахам казалось, что они и в самом деле одержимы, одержимы демонами. Это как в книге «Трое в лодке, не считая собаки». Там герой так зачитался медицинским справочником, что нашел у себя симптомы всех существующих болезней. Нечто подобное случилось и с монахами, в руки которых попал этот сомнительный бестселлер позднего Средневековья.

Так, в том же XV веке в окрестностях Берна и Лозанны несколько сотен людей были сожжены по обвинению в сношениях с дьяволом и в пожирании детей. Все эти преступления были прекрасно описаны в знаменитой книге про дьявола. В 1489 году в Констанце или Равенсбурге было сожжено несколько десятков человек, сознавшихся в колдовстве и обвинивших себя в сношениях с инкубами. С 1491 по 1494 год длилась демоническая эпидемия в монастыре Камбрэ. Монахини бегали собаками, порхали птицами, карабкались кошками и т. д. Относительно одной монахини выяснилось, что она находилась в связи с дьяволом с девяти лет и продолжала эту связь и в монастыре. Большая демономаническая эпидемия наблюдалась с 1628 по 1631 год в Мадриде, в бенедиктинском женском монастыре. Монахини бились в судорогах и конвульсиях, заявляя, что они одержимы демоном. Чрезвычайно интересна эпидемия в урсулинском монастыре в Лудэне с 1632 по 1639 год.

– Хватит! – не выдержал Безрученко. – Я понимаю, что лично вам это все чрезвычайно интересно, но какое это имеет отношение к делу? Мало ли что могло произойти с людьми в далекие времена. Я помню, нам еще в школе объясняли, что во времена Средневековья все были малость чокнутыми, фанатиками, что ли. Немудрено, что они от книги какой-нибудь с ума и сходили. Сейчас-то все изменилось. Сейчас книги вообще мало кто читает.

Стелла, которая готова уже была вмешаться и вновь прийти на помощь своему зарвавшемуся доценту, вдруг передумала. Сторожеву явно удалось заинтересовать строптивого бизнесмена. Тот начал вдруг вспоминать про школу как про свой единственный надежный источник знания.

– Напомню, что во времена Средневековья грамотность была настолько редка, что человек, умеющий читать и писать, считался чуть ли не академиком. Однако власть Книги от этого только увеличивалась, а не ослабевала. Таков парадокс. Заметим, что в то время и печатного станка даже не существовало. Создать какую-нибудь книгу равнялось тому, что мы сейчас называем киноиндустрией. Это требовало невероятно много времени и денег, требовало усилий очень многих людей. Сначала надо было обзавестись достаточным количеством пергамента, то есть кожи очень тонкой выделки, пишущими инструментами и чернилами. Затем следовало нанять хорошего скриптора, затем – иллюстратора и, наконец, переплетчика. Каждый плод такого коллективного труда поистине становился уникальным, единственным в своем роде. Выделка пергамента, приготовление чернил, труд переписчика, переплетчика – все это делало любую книгу по-настоящему живой. Она буквально вбирала в себя пот, а иногда и кровь своих создателей, вбирала, всасывала в себя их жизни. На изготовление любого такого артефакта уходили годы, десятилетия. Получалось, что книга хранила не только информацию, заключенную в самом тексте, но и считывала информацию с тех, кто ее создавал. В результате получался своеобразный гипертекст, наподобие современного компьютерного, только не виртуального, а живого содержания. Известно, что в Средневековье к книгам относились как к живым существам. Евреи в Праге даже хоронили отслужившие свой век Торы. Считалось, что в противном случае Пятикнижие начнет вместо добра творить зло, потеряв от времени всякую связь с живой реальностью. Книга существовала лишь в рукописной форме. Распространялась она крайне медленно. Монахи приходили из других монастырей и тратили годы на переписывание одного манускрипта. Иногда одного святого человека сменял другой. Человеческая жизнь была необычайно коротка, я бы сказал, мгновенна в сравнении с жизнью какого-нибудь манускрипта, который, как вампир, мог поглотить не одну монашью судьбу. И знаете, сколько всего книг было в средневековом мире?

Ну, сколько?

тридцать тысяч, не более. И все они в основном крутились вокруг одного источника, то есть вокруг одной матрицы – Библии. Но матричная схема могла распространяться не только на Библию. Были и другие книги-матрицы, способные превращаться в мощнейшие галлюциногены сродни наркотическим средствам. Вот так! – заключил доцент и победоносно посмотрел на своих собеседников.

Безрученко заметно забеспокоился. Эти образованные, кажется, действительно говорили дело. Против фактов не попрешь, а доцентишка только фактами, собака, и сыпал – аж в глазах зарябило.

У одного моего знакомого ученого на разных квартирах собрано пятьдесят тысяч томов, – словно окончательно решив добить оппонента, начал Сторожев. – Посчитайте сами, насколько он переплюнул все Средневековье.

Да ну?! – удивленно выдохнул издатель.

Нет, не скажите, Леонид Прокопич, не скажите, – заметно повеселев, продолжил доцент. Он явно попал в свою стихию и готов был распустить хвост. – И в эпоху Просвещения Книга могла обладать колоссальной властью. Кому не известна та сенсация, которую вызвал во всей Европе в конце XVIII столетия сентиментальный роман английского писателя Ричардсона «Кларисса Гарлоу»?!

Мне, – решил слегка осадить доцента издатель.

Простите, что? – переспросил слегка обескураженный доцент.

Я говорю, что мне не известен ни роман, ни тот шум, который он наделал лет двести назад в Европе.

Простите, но вы же читали «Евгения Онегина»?

Хотите правду?

Конечно.

Не читал. Но сочинение по нему писал.

И что поставили?

Неважно. Я просто хочу, чтобы вы учитывали и меня. Будьте проще. Про галлюциноген и Книгу-матрицу, Книгу-наркотик, не скрою, мне понравилось. В этом что-то есть, хотя далеко еще до полного понимания.

Я постараюсь как можно яснее изложить всю стратегию.

Очень хорошо, господин Сторожев, очень хорошо. Продолжайте, пожалуйста, но не увлекайтесь особенно.

Позволите, я вернусь к «Клариссе Гарлоу»?

Если в этом есть острая необходимость, то возвращайтесь, но только без особых отступлений.

Ладно, без отступлений так без отступлений. Роман «Кларисса Гарлоу» печатался в одном журнале и выходил постепенно, частями. Читатели, увлеченные началом романа, нетерпеливо ждали его развязки, в то время как автор продолжал не торопясь рассказывать о всех злоключениях героини Клариссы, о ее сердечных и физических страданиях. Сведения о состоянии здоровья Клариссы передавались из уст в уста, сотни людей молились о выздоровлении выдуманного персонажа, женщины писали автору трогательные письма, а сам король наводил справки у своих министров о здоровье никогда не существовавшей женщины.

Ну и при чем здесь «Дон Кихот»? Хочу напомнить, что с него все и началось.

А при том, Леонид Прокопич, что, скорее всего, в библиотеке Алонсо Кихано, то есть у реального прототипа героя Сервантеса, каким-то чудом оказалась Книга-матрица, Книга-галлюциноген, способная плодить бесчисленное количество так называемых книг-клонов. И здесь я хочу, с вашего позволения, обратиться к самому тексту.

Валяйте. Давно пора.

Спасибо. Итак, что же мы имеем, с чем сталкиваемся в самом романе? А сталкиваемся мы там с тем, что почти все герои этого произведения, как грамотные, так и не очень, поголовно увлечены одним делом – чтением рыцарских романов. Это увлечение очень уж напоминает современное увлечение молодых людей компьютерными играми, которое сродни лишь наркозависимости. Вы знаете, Леонид Прокопич, из СМИ, что такая игровая зависимость сродни чуть ли не национальному бедствию. Последствия этого явления мы себе слабо представляем. Виртуальная реальность, которая все больше и больше завладевает сознанием молодежи, становится прямой угрозой так называемой настоящей, подлинной жизни. Вы с этим согласны?

Еще бы. Согласен на все сто. У меня дочь растет. У нее проблемы там всякие. Неважно… Но она действительно от компьютера не отходит. Мы с женой не знаем, что делать.

Значит, согласны. Это хорошо. И вам прекрасно известно, какими миллиардами ворочает Билл Гейтс, этот компьютерный гений, который посадил целое поколение на свою иглу?

Что за вопрос? Об этом каждый знает. Постойте, постойте: уж не хотите ли вы сказать, господин доцент, что с этой самой Книгой-матрицей мы сможем на нашем вялом рынке создать конкуренцию компьютерной виртуальности?

Именно это я и хочу сказать.

Соглашусь – заманчиво. Заманчиво стать вторым Биллом Гейтсом, но пока ничего конкретного вами не предложено. Мы уже битый час топчемся на месте, а дальше истории вопроса дело не двинулось. Господа, хотелось бы побольше конкретики. Простите, но я что-то не очень верю в существование Книги-матрицы. Все это здорово дешевую мистику напоминает. У Гейтса в руках была конкретная технология. А у нас что? Общие рассуждения да исторические сноски на сомнительные примеры из далекого прошлого и странные полубредни давно умершего профессора. Неубедительно, господа, неубедительно. Для какого-нибудь научно-фантастического романа вполне достаточно. Я бы его сам и издал. Надо Грузинчику сюжет подбросить: пусть подумает на досуге. Но самому закладываться под эту идею как-то не очень хочется. Честно говоря, я даже себе и вообразить не могу, что из себя может представлять такая Книга-матрица? А вы, вы сами-то как ее видите? Только честно давайте, без всяких там ссылок на крестовые походы. По правде говоря, у меня от всего этого уже голова начинает раскалываться.

Известно одно: тот, кто Ее увидит, – сходит с ума. Яркий пример тому – сам Дон Кихот, или Алонсо Кихано.

Час от часу не легче. Простите, господа, но мне кажется, что мы зря теряем время. Правду сказать, я так и не понял, что вы, собственно, от меня хотите?

Пошлите Грузинчика в Испанию на поиски этой таинственной Книги, – вмешалась вдруг Стелла, которая до этого ключевого момента терпеливо хранила молчание.

Еще чего! Господин доцент уверяет, что он там с ума сойдет, а Грузинчик – это моя единственная надежда, хотя и изрядно покалеченная.

Не сойдет, – мрачно буркнула в ответ Стелла.

Пардон, но вы же сами сказали, что контакт с Книгой опасен для психического здоровья, ведь так?

Так.

И в чем же дело?

Грузинчика мы от этого контакта огородим. У нас для этого другая кандидатура имеется. Гога лишь книги писать будет, причем одна лучше другой. Он новой Шахерезадой у нас станет.

Еще загадка! И не надоело вам, господа? Я ведь обратился к вам с пустяковой просьбой: объяснить мне мой сон. Вы сами сказали, что кошмар вышел каким-то литературным, и даже назвали номер главы в этом чертовом «Дон Кихоте», где мой сон подробнейшим образом описан. Тогда мы перешли к другой теме: как создать спасительный бестселлер, и тут у вас на пару словно крышу снесло. Ну, я могу понять еще господина доцента: он натура творческая, увлекающаяся, но как вы, уважаемая Стелла Эдуардовна, на весь этот бред с матрицей и Книгой попались? Нету ничего этого, нету и быть не может! Что? Что ваш Грузинчик в Испании искать собирается? Вы даже толком не знаете, как этот ваш таинственный артефакт выглядит. Доцент сказал: увидев Книгу, вступив с ней в непосредственный контакт, человек теряет рассудок. Далее выяснилось, что у вас даже есть приманка и артефакт вы собираетесь ловить на живца. Вывод: единственным опознавательным знаком является некий придурок, который обязательно при виде объекта потеряет рассудок. Ничего не скажешь – очень убедительно. И вы еще хотите, чтобы я вам поверил, да еще денег дал на дорогу. Кстати, а наживку я тоже должен финансировать?

Нет, – тихо произнесла Стелла. – Наживка должна быть натуральной, то есть наивной. В противном случае Книга не явится. Об этом Сторожев уже позаботился и нужную кандидатуру нашел. Ему в сети один наивный профессор-филолог попался. Некий Воронов. Как раз такой, какой нам нужен. Чует мое сердце: Книга должна на него клюнуть и выйти из укрытия. Она любит скрываться в чужих переплетах, за чужими названиями и именами. Я уверена, что наш объект хорошо охраняют, потому что знают все его таинственные свойства. Уверена также, что он каким-то образом перешел от Алонсо Кихано к Сервантесу и сумел затеряться среди его книг, приобретя чужую обложку, чужое тело. Уверена, что этими книгами кто-то завладел, может быть, даже до конца не понимая, что у него оказалось в руках. В противном случае мир давно бы уже стал другим.

Отсюда я делаю следующий вывод: искать надо среди тех людей и учреждений в Испании, которые имели отношение к наследию Сервантеса. И искать надо среди оставленных писателем книг. А здесь, Леонид Прокопич, все становится как нельзя более конкретно. Кстати, вы зря запись лекции не дослушали. В самом конце там как раз об этом речь и идет. Давайте дослушаем покойника.

И Сторожев как по команде тут же нажал на нужную кнопку. В следующий момент в кабинете вновь раздался неторопливый голос покойного профессора Ляпишева:

«Незадолго до смерти, в 1613 году, в предисловиях к выходящим книгам Сервантес неизменно упоминает о намеченной им программе новых литературных работ: сюда входит роман «Персилес и Сихизмунда», второй том «Галатеи», книга «Недели в саду», комедия «Обман для глаз» и еще одно произведение, озаглавленное «Прославленный Бернандо». Из всех этих сочинений был напечатан после смерти Сервантеса лишь один «Персилес» (1617). Остальные рукописи, очевидно оставшиеся незаконченными, погибли. За четыре дня до смерти Сервантес написал удивительный по интимности и глубине настроения «Пролог» к «Персилесу», где с полною задушевностью, ясностью и твердостью простился с друзьями, жизнью и творчеством. Он умер 23 апреля 1616 года. Могила его вскоре затерялась, и, несмотря на неоднократно предпринимавшиеся розыски, установить ее местонахождение не удалось».

Я, например, не уверена, что все рукописи погибли, – это раз, – вновь начала Стелла, – не уверена я и в том, что это были одни рукописи и что под именем какого-нибудь «Прославленного Бернандо» не затерялась и наша искомая матрица. Как видите, уважаемый Леонид Прокопич, круг поиска сузился и цель начинает приобретать конкретные очертания.

И все равно я себе даже представить не могу, как это какая-нибудь конкретная книга, пусть даже и очень хорошо написанная, может свести всех с ума, стать источником массовых галлюцинаций да еще начать производить на свет бесчисленное количество других сюжетов.

Тогда пусть вам Сторожев попытается объяснить все с научной точки зрения.

Ну, пусть попытается. Я не против.

Дело все в том, – начал вкрадчивым тоном доцент, – что мы имеем дело не с обычной безобидной книжкой-обложкой, которую можно купить в любом книжном магазине или на лотке прямо на улице, а с так называемым Кодексом.

Это что-то вроде уголовного, да?

Не совсем. Кодекс в научном понимании этого слова, если придерживаться терминологии науки библиологии, является прямым наследником священных скрижалей, восковых табличек или табличек из глины и камня, на которых и были выгравированы священные слова. Кто эти слова там оставил? По преданию, Моисей принес скрижали, каменные доски с письменами, с вершины горы Синай. Их написал сам Бог.

«Сказание о Гильгамеше», этот таинственный памятник древних шумеров, также был написан неизвестным автором на глиняных табличках, вроде кирпичей, из которых можно было бы построить самый настоящий дом. Но именно эта поэма была взята за основу библейского сказания о Потопе. Шумеры, как утверждают ученые, стали прародителями того, что мы и называем цивилизацией. Отголоски их мифических сказаний мы найдем не только в Библии, в этой записной книжке человечества, но и у греков, и у египтян.

Вывод напрашивается сам собою: цивилизация является синонимом Книги, которая в древности на книгу в ее современном виде и похожа-то не была.

Точнее, цивилизация начинается с постройки храма, вокруг которого постепенно образовывается город. Город и становится местом культуры. Но храм не может существовать без Книги в любом ее обличье: скрижали, глиняные таблички, свитки. Вы бывали в Египте?

Да. В Шарм-эль-Шейхе. Отдыхать как-то зимой ездил.

На экскурсию в Луксор и Каир ездили?

Жена заставила.

Огромные изваяния Сфинкса и фараонов видели?

Конечно. Не заметить эти глыбы трудно было.

Хорошо. Так вот египтологи с полным основанием утверждают, что это всего лишь каменные иллюстрации к одной Книге, к так называемой Книге мертвых.

Ну и что это доказывает?

Очень многое. Кодекс – это переход от первых священных скрижалей, написанных самим Богом, к современному состоянию книги, переход, который еще не успел полностью завершиться. Это и книга в современном понимании этого слова, и не книга еще.

Как это понимать?

Современная книга уже давно утратила свою божественную пассионарность. У нее есть авторство, мы говорим об авторских правах, эта книга коммерциализировалась. Но Кодекс очень далек от коммерциализации. В нем заключена совершенно другая природа.

Опять мистика, господа. Здесь, я думаю, мы никогда не сможем понять друг друга.

Напротив, Леонид Прокопич, мы даже очень продвинулись в процессе взаимопонимания, – пришла на выручку молодому ученому Стелла. – Что такое железо, вы себе прекрасно представляете?

Ну.

Обычное промышленное железо и есть наша современная коммерциализованная книга. Железо подвержено коррозии, и вообще материал ненадежный и довольно быстро изнашивающийся. Так?

Так.

Однако есть еще железо космического происхождения. Оно залетело на нашу планету из космоса миллионы лет назад. В Индии, например, есть целый монолит из такого космического железа. Он не ржавеет, он совершенно другого свойства и дороже золота и платины, вместе взятых. Кодекс, о котором и идет сейчас речь, – это то же железо космического происхождения. Неужели вам не хочется его заполучить? Только представьте, что вы завладели тем монолитом из Индии, наняли умельца, Грузинчика, и тот делает из бесценного материала различные безделушки, каждая из которых дороже золота и платины?

Ну а где доказательства, что в случае с «Дон Кихотом» мы имеем дело с чем-то подобным? Да, вы убедили меня, что Дон Кихот спятил и глючит. С этим трудно не согласиться. Но никакого массового помешательства на почве там какой-то Книги, матрицы, или Кодекса в романе нет.

При этой фразе Сторожев даже выдохнул с облегчением. Как раз по этому вопросу доказательств было хоть отбавляй.

Займу еще немного вашего драгоценного времени и обращусь за помощью к своему дайджесту. Мы об этом говорили еще в самом начале нашей беседы.

Валяйте! – словно сдаваясь, скомандовал Безрученко.

Сторожев открыл тетрадочку и начал, листая страницы:

Так. Это не нужно, это тоже. Это скучно.

Безрученко и Стелла терпеливо ждали, а доцент еще какое-то время был увлечен тем, что судорожно просматривал свою тетрадь.

Вот. Нашел. Эти романы, имеются в виду рыцарские романы, конечно, – пояснил Сторожев и затем вновь уткнулся в тетрадь, – читали все, и безумное чтение сие, можно сказать, переросло в самую настоящую эпидемию.

Рыцарские романы знали даже люди неграмотные. Хозяин того трактира, в который попал Дон Кихот при втором своем выезде, был безграмотен, но ему читали о неслыханных приключениях вслух. Трактирщик удивился, когда узнал, что Дон Кихот сошел с ума от чтения таких общеизвестных книг, хотя сам знал их наизусть как настоящий современный фан, поклонник Толкина.

Увлекалась этими же романами и бедная служанка Мориторнес. Она и подвесила странствующего рыцаря за руку. Это 43-я глава первого тома, которая очень похожа на ваш сон, Леонид Прокопич, – напомнил вдруг доцент.

Продолжайте, продолжайте, господин Сторожев.

В горах Сьерра-Морена Дон Кихот встречает некоего сумасшедшего, и они сразу заговорили о рыцарских романах, и на почве различного истолкования отношений лекаря Элисабата с королевой Мадасимой Дон Кихот тут же подрался со своим не вполне нормальным собеседником.

Возлюбленная этого бедного сумасшедшего, девушка из знатного рода, Лусинда, тоже была до этих романов большая охотница. Она могла говорить на эту тему без умолку.

Дочь незнатных, но богатых родителей, Доротея, героиня одной из вставных новелл, «прочла много рыцарских романов» и превосходно разыграла перед Дон Кихотом роль королевы – героини рыцарского романа, импровизируя свои речи по ходу дела.

Все действующие лица в произведении Сервантеса – читатели рыцарских романов, и никто из них не относится к этому чтиву скептически. Кажется, что жители всей тогдашней Испании составляют некий клуб любителей книг на рыцарские темы. Без этих книг они просто не представляют себе своего существования. Что это, как не пример массового помешательства?

Но вернемся к вашему сну, Леонид Прокопич.

Безрученко мотнул головой в знак согласия. Доцент продолжил:

В 43-й главе первого тома Дон Кихота подвешивают за руку к окну. Действие происходит на некоем постоялом дворе. Вообще, этот двор – место таинственное и заслуживающее особого внимания. Интересующий нас постоялый двор, согласно Ормсбаю, – вента де Квесада. Она находится в нескольких милях к северу от Манзагареса по дороге Мадрид – Севилья. Сам дом до наших дней не сохранился, его сожгли до основания лет сто назад. Дом восстановили, но это типичный новодел. Однако на заднем дворе остался цел и невредим тот самый каменный колодец, который был известен еще со времен Сервантеса.

Вокруг этой самой венты де Квесада, что расположена по дороге из Мадрида в Севилью, и крутится большая часть событий романа.

Автор не раз успевает обмолвиться, что на указанный постоялый двор пожаловал сам дьявол с целью смутить разум постояльцев.

Здесь же, помимо дьявола, оказались и три служителя «Святого братства», то есть инквизиции. Какой турнир добра со злом, тех, кто охотится за дьяволом, и самим князем тьмы!

Но именно сюда, на этот злополучный постоялый двор, попадает и алжирский пленник, читай alter ego самого Сервантеса.

Профессор Ляпишев, чью лекцию мы так и не смогли дослушать, полагает, что это не выдуманное, а вполне реальное событие.

Освободившись из алжирского плена, Сервантес вполне мог оказаться на этой дороге из Мадрида в Севилью и остановиться на венте де Квесада, куда и забрел к этому моменту вдохновенный сумасшедший Алонсо Кихано. Сервантес, с увечной рукой солдат, не смог стерпеть издевательств, чинимых бедному сумасшедшему Алонсо Кихано. Можно сказать, что рука потянулась к руке. Один воин облегчил страдания другого. Обычный и вполне понятный жест в духе мужской солидарности.

В благодарность Алонсо Кихано и рассказал своему новому другу Мигелю о Книге, которая по воле случая оказалась в его библиотеке и которая свела его с ума. Возникла пара: Проводник, или тот, кто вступил в непосредственный контакт с опасным объектом неземного происхождения и взял на себя всю его разрушительную мощь, и Свидетель, то есть человек, непосредственно в контакте не участвующий, но способный зафиксировать переданную информацию и донести ее в адекватном виде до людей. Понятно, что Свидетелю выпадают все лавры открытия. Ему и слава, и бессмертное имя писателя всех времен и народов, а Проводник – отработанный материал, образ сумасшедшего мудреца, вызывающего и жалость, и восхищение одновременно.

Комментаторы считают, что сюжет романа повторяет некоторые фабульные коллизии «Амадиса Гальского». Но это можно расценить лишь как прикрытие, как попытку увести читательское внимание от другой, более значимой Книги. Известно, что роман повторяет и многие другие рыцарские романы, например «Тирант Белый», «Неистовый Роланд», «Рыцарское зерцало» и многое, многое другое.

Если предположить, что за приключениями Дон Кихота скрывается другая, более пассионарная и более древняя Книга, Книга-матрица, то вполне можно допустить мысль, что сумасшедший идальго в приливе благодарности мог и проболтаться алжирскому пленному о Ее существовании.

Алонсо Кихано и алжирского пленника связала близкая судьба: их руки претерпели страшную боль. Но почему рука? Для этого стоит взглянуть на роспись Сикстинской капеллы, сделанную Микеланджело. Бог создает Адама: рука Бога вот-вот коснется руки первочеловека. Это жест творения. Сервантес прожил в Италии много лет. Он возвращался из этой страны на галере «Солнце», когда и попал в плен к алжирским пиратам. Сервантес вполне мог видеть эту знаменитую роспись и этот фрагмент с рукой Бога. А до этого судьба уже наградила Мигеля раной и увечьем, полученным им в битве при Лепанто. Наверное, Сервантес, стоя в знаменитой капелле, задрав голову вверх, внимательно вглядывался в простертую божественную длань и потирал при этом свою увечную конечность. Руки тянулись друг к другу. Встреча была неизбежной.

Ба! – вдруг не выдержал издатель Безрученко. – Да у нас Грузинчик-то безрукий как бы. По-вашему получается, что ему и карты в руки. Вижу – лететь ему в Испанию. Лететь как пить дать! А случайно моя говорящая фамилия с этим никак не связана? Может, поэтому мне такой и сон давеча приснился, а, с рукой-то? Шутки шутками, господа, а она, рука, у меня болеть продолжает. Надо процедуры какие-нибудь поделать… Все, заболтался я тут с вами. Все это очень интересно, но я с рукой-то, пожалуй, к врачу пойду. А вы, Стелла Эдуардовна, нашему консультанту гонорар сейчас же выпишите. Он у нас тоже вроде романиста.

Вы нам все-таки не поверили, – печально заметила секретарша.

Не поверил, потому что я реалист. Посудите сами: положим, вы нашли эту самую редкую книгу. Она наверняка стоит миллионы долларов. Это же раритет. Кто ее вам просто так позволит вывезти из страны? Никто. Если вы задумали воровство, то за дело должен взяться криминал. Неужели вы всерьез считаете, что крутые ребята вам оставят хоть малейший шанс? Они сами завладеют раритетом или предложат такого отступного, что придется забыть об этом, как о кошмарном сне. Итак, профессиональное похищение раритета, переправка его через две границы и таможни – все это серьезная головная боль и серьезнейшие финансовые затраты. А выгода, конечная выгода, представляется мне, уважаемая Стелла Эдуардовна, весьма сомнительной. Извините, но вы меня не убедили.

Но почему же обязательно воровство, Леонид Прокопич? Нет, я понимаю, конечно, что вы привыкли решать все проблемы быстро и по-своему, но можно ведь пойти и легальным путем, не привлекая братков.

Как это? – терпеливо поинтересовался бизнесмен.

Очень просто. Об истинной стоимости раритета, как мне представляется, никто и не догадывается. В этом наше преимущество. Более того, раритет явно вплетен в какое-нибудь не столь уж ценное издание или манускрипт. Он «живет» под другим именем, под другой личиной. Не забывайте, что наш артефакт не совсем обычный. В руки просто так он никому не дастся. Его инкогнито нам только на руку. Заметьте, что вы и сами не верите в его особые свойства. В них очень трудно поверить. Если кому-то рассказать, почему мы ввязались в эту авантюру, то большинство людей только у виска пальцем повертят и больше ничего: сумасшедшие библиофилы. Я уверена, что по своему внешнему виду Книга настолько неприметна, что ни один эксперт не заподозрит неладное. Да, вы выложитесь на крупную сумму, может быть, до 300 000 долларов, но уверяю вас – игра стоит свеч. По сути дела, за эту сумму вы купите все запасы наркотических средств планеты и все компьютерные технологии в придачу.

Если Книга находится в частной коллекции, то с владельцем можно спокойно договориться и за гораздо меньшую сумму, официально оформить все документы – и путь открыт. Если же это государственное хранилище, то и на официальном уровне можно пойти путем обмена историческими ценностями. Здесь, конечно, общая сумма может возрасти. Но она при всех раскладах не превысит полумиллиона. А главное, никто ничего не заподозрит: все решат, что это блажь магната-издателя. Купили же таким образом за границей пасхальные яйца Фаберже, ничего, сошло с рук. Выдали это за проявление патриотических чувств. Великолепный пиаровский ход. Нечто подобное может предпринять и наше издательство: из патриотических чувств мы обогащаем нашу Государственную библиотеку, Ленинку то бишь, редким изданием, но с правом на 25 лет, скажем, пользоваться этой книгой лишь авторам, или автору, заключившему контракт с издательством «Палимпсест». В любом случае вы не проиграете: раритет такого уровня всегда можно перепродать. Каждый скажет вам: вложить деньги в культурные ценности – значит пустить их в рост. Пройдет очень короткое время, и раритет будет стоить уже не полмиллиона, а гораздо больше. Вы ничем не рискуете, Леонид Прокопич, вы просто выгодно вкладываете деньги, а если повезет, то становитесь сказочно богатым человеком. У вас есть немало друзей и в правительстве, и в Думе. Главное, найти Объект, безошибочно определить, что это именно Он, а там уже настанет другой этап операции. Задача законного приобретения Объекта и его переправки сюда, в Россию, будет решаться особо, Леонид Прокопич. К услугам криминала, я вас уверяю, мы обратимся в самую последнюю очередь, если в этом вообще возникнет необходимость.

– Ну а лично вам, Стелла Эдуардовна, и вам, господин Сторожев, от всего этого какая выгода?

На это секретарша и консультант заговорщически переглянулись.

Испания. XVI век

До постоялого двора Мигель добрался лишь к рассвету. Все спали, и ворота по этой причине были наглухо закрыты. Барабанить и будить постояльцев показалось делом невыгодным. Денег почти не осталось. Алжирский плен – предприятие расточительное. Пытаясь выкупить двух братьев, его, Мигеля, и Родриго, семья вконец разорилась. Вряд ли настырному бедняку да еще в одежде алжирского раба были бы рады в такой час на постоялом дворе.

Оставалось терпеливо ждать рассвета у ворот. И Мигель смирился с этой участью. Гостиница называлась вента де Квесада.

Надвинув шляпу на глаза и прислонившись спиной к ограде, он устало сполз на землю и решил подремать несколько часов, пока не откроют ворота или пока не попадется куда более знатный постоялец.

Сон у Мигеля последние несколько лет был один и тот же. Начинался он так: доска в два фута шириной. Команда: «На абордаж!» Друзья бросаются первыми. Сраженные пулями, они падают в море. Наступает его очередь. Он ставит ногу на доску. Боль. Нестерпимая боль, и он падает. Падает. Но не вслед за друзьями – в море, а на палубу своего корабля. Его ранили. Ранили в руку. И рука теперь болит. Особенно по ночам.

А потом, как обычно, начинал сниться алжирский плен. Там его все звали «одноруким». Это в честь раны, полученной в сражении при Лепанто.

Безотрадное зрелище представляла собой алжирская тюрьма. Ничем не застроенный, огражденный стеною четырехугольник, в котором скучены были плохо одетые и праздные люди, – совершенное подобие скотного двора, где каждая голова была оценена особо. Люди здесь изнывали от палящего солнца, тоски и безделья, сосредоточивая все свои помыслы на одной и той же ide2e fixe – на ожидании выкупа. Выкуп здесь был единственным предметом всех разговоров. Некоторые не выдерживали и сходили с ума. Тогда, наверное, Мигель и научился по-особому относиться к несчастным, утратившим рассудок. Так они убегали от жестокости мира. Как можно судить их за это? В своей поврежденной алжирской жарой голове умалишенные находили всему какое-то свое оправдание, и им становилось легче. Отчаявшись дождаться выкупа, сумасшедшие придумывали себе огнедышащих драконов, белых лучезарных воинов, Пречистых Дев, которые обязательно должны были явиться к ним на выручку, ибо денег на выкуп все равно, все равно не дождаться. В глубине души Мигель и сам понимал, что эти сумасшедшие, возможно, и его судьба, и судьба брата Родриго. Отцу было не собрать положенной суммы. Пройдет еще короткое время, и останется лишь ждать прихода лучезарного воина, или Пречистой Девы, беспрестанно творя Ей молитвы и вызывая лишь жалость у своих товарищей да ненависть у мусульман и их прозелитов: кому охота терять свои деньги? Именно таких сумасшедших чаще всего и сажали на кол. Дело в том, что не все из них были тихими. Все зависело от выбранного образа Спасителя. Пречистая Дева – это одно, но лучезарный воин – совсем другое. Не выдержав, психи начинали буйствовать: им казалось, что на горизонте вдруг появилась целая эскадра, которая спешила к ним на выручку, и на флагманском корабле они без всякой подзорной трубы различали своего Спасителя. Он сидел на коне, и конь стоял прямо на палубе. Сидел и давал знать бедному сумасшедшему рукой, что спасение прибудет с минуты на минуту. Бедный псих начинал беспокоиться, призывать к оружию, в отчаянии нападал безоружный на стражу, и на следующий день его сажали публично на кол, не замечая даже, что короткий период возбуждения вновь сменялся обычной апатией.

Все усугублялось еще нарочитой бесчеловечностью стражи, щедро расточавшей палочные удары за любую провинность. Ночью алжирский двор-тюрьма заполнялся звуками.

Одни во сне скрипели зубами и стонали, другие задыхались и хрипели, словно их душат.

Эти звуки Мигель до сих пор слышит во сне. Это вопли ада, вопли вконец отчаявшихся людей.

Солнце – вот самый страшный мучитель. Оно выжигает все. От него никуда не деться, а ночь коротка и не дает насладиться долгожданной прохладой.

Редко старинные двустворчатые ворота начинают со скрипом и грохотом открываться, принимая или выплевывая наружу людей.

Это происходит, когда в Алжир доставляют выкуп. Но вместе с выкупом часто прибывает и новая партия страдальцев.

Их бросают сюда, на жаровню, как еще одну порцию свежего мяса. Но пройдет совсем немного времени, и это мясо обуглится и начнет корчиться от зноя, боли и безделья.

Правда, есть выход из этого ада. Надо только принять ислам и совершить обряд обрезания. Тогда скрипучие ворота сразу распахнутся перед тобой и ты сразу сможешь покончить с этими невыносимыми муками. Тебе разрешат укрыться в тени. Но это будет тень другой религии, тень другого Бога.

А Свет, как назло, в алжирской тюрьме становился безжалостным врагом. И верных христиан, сумевших вынести это мучительное испытание Светом, можно было определить сразу. Нет, их лица, как лица мучеников, не излучали Свет. От него и так рябило в глазах, и все цвета дружно сливались в один – белый, а ткань в короткий срок от пота и грязи буквально горела на теле, становясь белесой.

Подлинных христиан в этом солнечном аду отличали не правильные черты лица и светлые лица, а отрезанные уши, переломанные руки, отсутствие глаза. Все это и были внешние знаки беззаветной преданности исповедуемой религии.

Мигель был рад, когда эти увечные люди сразу приняли его за своего и прозвали «одноруким». Он пострадал, пострадал, как и они, и не сдался. Мигель восхищался этими калеками, на которых солнце продолжало обрушивать всю свою безжалостную мощь африканского светила, не раз воспетую язычниками прошлых эпох.

«Однорукий» изо всех сил старался подбадривать своего брата Родриго, который не был отмечен достойным христианина увечьем и, следовательно, мог проявить слабость.

А таких было немало, и чаще всего среди них попадались люди красивые, молодые. Они готовы были сохранить свое тело невредимым и здоровым, даже если для этого им пришлось бы слегка укоротить крайнюю плоть, в целях гигиены, как они старались убедить друг друга.

Мигель не мог их обвинять в малодушии, хорошо зная, как жестоки ожидавшие их страдания, но сердце христианина надрывалось от боли при виде тех почестей, предметом которых немедленно становился недавний раб, изменивший своей вере. С пышной торжественностью совершался обряд обрезания, и все двери к почету и наживе широко раскрывались перед вероотступником.

И христиан, истинных христиан, готовых пострадать за веру, становилось все меньше и меньше, и все уродливее и уродливее были их лица, а количество мусульман-прозелитов между тем росло и росло, причем не по дням, а по часам. Это была борьба двух религий, и слабейшей оказывалась христианская.

Кстати, охрана алжирской тюрьмы сплошь состояла из этих самых прозелитов. И охрана была суровой. Обращенцы словно мстили за свой позор упорствующим.

Мигелю снилось, с каким восторгом он ступил на палубу корабля «Эль Соль», который должен был доставить его из Италии назад на родину. «Эль Соль» – Солнце. Какой удар! Какая горькая ирония Судьбы! Это было похоже на неожиданный сюжетный поворот в рыцарском романе. Галера «Эль Соль» – радость возвращения домой. Он вместе с братом Родриго скоро увидят отца, сестер. Плещется море за кормой. Небо ясное. Бури не предвидится. Но галера, галера судьбы везет их с братом не к Пиренейскому полуострову, а в царство жестокого, беспощадного, убийственного солнца. Впрочем, жаловаться нечего. Ведь так и было написано золотыми буквами на досках обшивки того самого злополучного корабля – «Эль Соль». Куда ж еще он мог плыть? Только туда, где царствует солнце.

26 сентября 1575 года галера «Эль Соль» была окружена целой эскадрой алжирских корсаров и после долгого, отчаянного сопротивления признала себя побежденной.

Когда Мигеля в качестве пленника доставили в Алжир, то ему показалось, что он очутился на другой планете. Здесь царствовали неприкрытый цинизм и разбой. Пороки воспринимались как добродетели, и наоборот.

Официально Алжир находился под протекторатом Константинополя, но в реальности этнических турок здесь было не так уж много. Большинство обитателей Алжира составляли прозелиты. В этой метрополии контрабандистов и притоне корсаров легко находили себе приют подонки со всей Европы.

Оказалось здесь и немало морисков, потомков андалузских мавров. Среди них было много искусных моряков, и они охотно стали пиратами, желая отомстить испанцам за свое унижение.

Постепенно Алжир и Тунис превращались в самые настоящие пиратские государства, которые жили за счет непрекращающихся грабежей как на море, так и на самом Африканском континенте. Возвращение подобных экспедиций всегда сопровождалось всеобщим ликованием в предвкушении дележа добычи. Во время таких праздников люди словно сходили с ума, забывая о существовании каких бы то ни было добродетелей.

В христианском мире об этих так называемых пиратских государствах слагались легенды одна ужаснее другой.

Ступив на африканскую землю, Мигель ощутил себя странником во времени, оказавшимся у самого подножия Вавилонской башни, до того поразило и оглушило его пестрое смешение всевозможных рас и национальностей, людей, говоривших на каком-то неслыханном жаргоне, составленном из смеси всех языков без определенных правил произношения. Тут, на берегу, в невообразимой сутолоке толпились арабы и евреи, греки и турки; среди иноверцев суетились христиане; были между последними и рабы, служившие садовниками, ремесленниками, гребцами. Попадались здесь и свободные иноверцы, по большей части купцы, явившиеся в этот разбойничий притон под защитой охранных листов, с разнообразными товарами, начиная с английского железа, испанских тканей и кончая русскими изделиями из финифти.

Между купцами сновали покупатели; алькады, янычары, свирепые военачальники толпились на пристани в невообразимом хаосе.

Здесь всю самую тяжелую и грязную работу делали только рабы-христиане, не захотевшие отказаться от своей веры.

После того как добычу относили на склад, начинался осмотр живого товара, то есть пленных. Сначала их обыскивали, а затем распределяли по категориям: богатых и знатных отделяли от бедных и простых граждан. Первые представляли высокую денежную стоимость. В ожидании большого выкупа с такими пленными обращались бережно. Зато на бедных смотрели как на рабочий скот: им тотчас надевали кандалы, назначали тяжелые работы и запирали в тюрьмы, в эти адские жаровни.

Мигель помнил, как тут же на пристани начался торг. Это была настоящая борьба за существование. Сами пленные изо всех сил старались понизить свое истинное социальное положение – в противном случае сумма выкупа могла возрасти до небес.

Хозяева же, наоборот, вовсю набивали цену. Они не прочь были простого солдата повысить до звания генерала, матроса произвести в кабальеро, аббата – в епископа.

Подобно другим пленным, обыскали и Мигеля. У него нашли письмо дона Хуана и герцога Созы. Эта находка и стала причиной всех несчастий. Мигель протестовал, говорил, что он и его брат Родриго – простые солдаты. Но в глазах хозяев благодаря этим письмам скромный пленник сразу стал генералом, на котором можно было заработать целое состояние.

Эти проклятые письма в дальнейшем приведут всю семью Сааведра к полному разорению. Два брата, двое мужчин, представители славного рода, изберут военную карьеру, чтобы облегчить тяготы семьи, а в результате получится все наоборот. Турки даже не смогут прочесть и строчки из этих злополучных писем. Их внимание привлечет необычная гербовая печать, украшенная позолоченным шнурком. На этом позолоченном шнурке и повиснет жизнь братьев Мигеля и Родриго. Правда, поначалу как богатых пленных их не отправили в жаровню. Они жили в весьма сносных условиях, и к ним относились даже с подобострастием. Но было ясно, что вечно так продолжаться не может. Тюрьма под открытым палящим солнцем казалась самой неизбежностью. Мигель мог видеть, каким образом, начав с коленопреклонений и подобострастно-льстивых выражений высокого почтения, турки резко переходили к угрозам и кончали кровавой расправой, когда жертва обмана или недоразумения не оправдывала их надежды на богатый выкуп.

В дальнейшем с первым пленным, сумевшим собрать необходимую сумму и получившим долгожданную свободу, Мигель отправит письмо на родину.

Весть о плене, как гром среди ясного неба, поразила ничего не подозревавшего отца. Не задумываясь старик заложил свой последний клочок земли, добавив к вырученным деньгам приданое обеих дочерей. В результате получилась значительная сумма. Жить было не на что, но зато появилась надежда вновь увидеть сыновей.

Золотой шнурочек на гербовой печати легко и надежно сдавил горло всему роду Сааведра.

Но оказалось, что и этих денег недостаточно, чтобы выкупить сразу двоих пленников.

Тогда Мигель сделал единственно возможный выбор: на волю он отправил брата, добровольно решив остаться в алжирском плену без всякой надежды на возвращение.

Что ж? Так надо. Мигель видел, что Родриго сдает с каждым днем, что брату не выдержать этих мук, что ему, Родриго, все больше и больше становится жаль своего молодого красивого тела. Еще чуть-чуть – и получай, Алжир, своего нового прозелита. А что ему, «однорукому», жалеть? Он увечный, он инвалид. Он уже отмечен страданием. И страдание стало для него чем-то привычным. Мигель хорошо запомнил мысль одного философа: страдание – это быстрейшее животное, которое способно довести вас до совершенства. Страдание лишь укрепляло дух Мигеля, заражая его Благословенным Вдохновенным Безумием.

Родриго был далек от этого Безумия, и поэтому его следовало срочно отправить в Испанию. Пусть отец, ставший по их милости бедняком, пусть сестры, лишившиеся приданого, утешатся, увидев хоть одного сына и брата, сумевшего сорваться с тонкого золотого шнурка, так некстати украсившего злополучную гербовую печать герцога Созы. Этот шнурочек что бритва резал по живому не только тех, кто еще был жив, но и не родившихся в будущем представителей рода Сааведра. Сестры, сестры мои, представляю, как отказались вы от своего приданого. Тихо порыдали, потом подошли к отцу и сказали: «Бери!», лишив себя замужества, материнства, блаженного ощущения младенческого тела, пахнущего вашим, сестры мои, вашим благословенным материнским молоком. Ах, сестры, сестры мои! Как болит, болит моя увечная рука за вас, сестры мои, как рвется на части сердце мое!

Если тогда в битве при Лепанто он пропустил вперед своих товарищей и они взяли на себя его собственную судьбу, то сейчас Мигель уже никому не позволит разделить с ним отпущенных только на его долю страданий. Вперед! Плыви, плыви из этого испепеленного солнцем Ада, дорогой мой Родриго. Кто сказал, что в Аду темно и царствует вечная ночь? Бред. В Аду солнечно, как в Алжире! Плыви и постарайся утешить отца и сестер наших. Хоть ты женись и продолжи род Сааведра. А я остаюсь. Видно, такова судьба моя, брат мой. Видно, надо испить эту чашу до самого конца, потому что кто, если не я? Ведь так? И здесь мое место. В страдании я буду стоек, раз из всей семьи для этого подвига выбрала меня судьба моя. Передай, Родриго, отцу и сестрам нашим, что я до конца останусь истинным христианином, чего бы мне это ни стоило. Видно, страдания – мой путь, мое единственное настоящее призвание, страдание, а не меч или перо. Пусть так. С судьбой не поспоришь. Буду страдать, терпеливо и молча. Я пойду до конца, Родриго, до конца.

И, стоя на берегу, братья обнялись тогда. А нетерпеливый турок на своем тарабарском наречии стал окликать их. Стая ласточек с какой-то безумной скоростью пронеслась над головами братьев, да закричали вдали чайки, почуяв рыбий косяк, так взрывается неожиданными возгласами женский стройный хор, предвещая первые такты фламенко. И каждый из братьев услышал сейчас эту музыку. Фламенко укрепило их, сделало на прощание высокими и стройными, а главное, несгибаемыми, какими и должны были быть настоящие испанцы.

Турок продолжал кричать между тем: время было дорого. Галера с минуты на минуту собиралась сорваться с якоря.

Часть II

Альгамбра. Наши дни

Так и не попав в этот вечер в Альгамбру, профессор Воронов вынужден был вернуться в гостиницу. Жена Оксана, не дождавшись мужа, утомленная долгим переездом, уже спала. Лампа продолжала светиться в каменной нише. Стиль, в котором был обставлен номер, действительно напоминал грубую подделку под типичное мавританское жилище, пошлый ширпотреб, одним словом. Но сейчас Воронову он пришелся по душе. Это была хотя и туристическая, но все-таки Испания. Испания, к которой он рвался всей душой, о которой мечтал и где, по словам покойного Ляпишева, его ждало необычайное открытие – встреча с Книгой.

Прежде чем лечь в постель, Воронов залез почему-то в нагрудный карман рубашки и вытащил оттуда дерматиновое несерьезное удостоверение, подтверждающее, что он действительно принадлежит к ордену Странствующих рыцарей и поэтому имеет законное право заглянуть в священную Книгу. Внизу стояли подпись доцента Сторожева и печать ордена.

Совершенно дурацкая, несерьезная бумажка, но как она грела сейчас душу! Это был его талисман, его пропуск. Пропуск в сумеречную зону, в страну грез, в страну детства. А туда только такой пропуск и может быть.

Воронов вспомнил, как еще в далеком детстве они играли в «секреты». «Секретом» назывался любой камушек, любое цветное стеклышко, любой пустяк. Его надо было спрятать, закопать где-нибудь под кустиком и потом попросить кого-нибудь отыскать твой «секрет». Тогда Жене Воронову нравилась одна белокурая девочка в кудряшках. Ее «секретом» оказалась разбитая лампочка. Стекла, круглого, матового, уже не осталось: был только железный патрон и торчащая из него проволока накаливания, облитая стеклом. В общем, это была уже не лампочка, а оставшийся от нее скелет. Жене Воронову очень нравились белокурая девочка и ее «секрет». И он нашел его. Нашел «сокровище», раскопал недалеко от песочницы и крепко держал теперь за проволоку накаливания, облитую тонким хрупким стеклом. В самом конце прогулки, перед тем как идти на обед, Женя протянул «сокровище» с железным патроном белокурой красавице в кудряшках. Протянул, как протягивают пропуск, пароль, без которого никак нельзя было очутиться в раю. Этот рай затерялся где-то во взоре белокурого ангела из детсадовской группы малышового заведения, располагавшегося в маленьком уютном дворике, что по улице Крупской на юго-западе Москвы в далеком-далеком 59-м году уже прошлого столетия.

Женя Воронов и не знал тогда, что ему ожидать, какую награду в обмен на найденный «секрет» в виде лампочного скелета. Тогда он и не знал даже, что есть поцелуй, и поцелуй этот может быть необычайно сладостным. Тогда у Жени Воронова не было ни малейшего представления о том, что такое плоть и какие запретные греховные радости, какое блаженство эта самая плоть может таить в себе.

Тогда для Жени Воронова лишь доброжелательный взгляд белокурого ангела из детсадовской группы и был раем и блаженством, ибо плотью он, Женя, и его обожаемый ангел и наделены-то еще толком не были.

Итак, он держал скелет лампочки за самую опасную его часть, а безопасный патрон протягивал девочке. Вот оно, счастье! Вот оно, блаженство! Вот он, пропуск в рай в виде разбитой лампочки!

И тут Женя Воронов сразу получил очень важный урок в жизни: ад и рай расположены по соседству.

Белокурый ангел в мгновение ока превратился в фурию и с силой рванул на себя железный патрон. Стекло врезалось в мякоть среднего пальца, и боль иглою прошила мозг. Женя буквально онемел. Такого он не ожидал. А стекло все глубже и глубже входило в ткань. И Женя все сильнее и сильнее сжимал проволоку накаливания, заключенную в стеклянную трубочку. И кровь все быстрей и быстрей начала капать на кафельный пол. Мальчик сам не знал, почему он упорствует, хотя ему было нестерпимо больно и хотелось побыстрее бросить все и посмотреть на изуродованный палец. Наверное, Женя до последнего надеялся, что фурия в следующий момент обязательно вновь станет его белокурым ангелом и они будут вместе дружить и ковырять в песочнице лопаткой, и тогда он точно забудет про боль и все простит своему белокурому ангелу.

– Отдай! Мой «секрет», слышишь, мой! – истошно кричал между тем белокурый ангел, все больше и больше превращаясь в фурию и все хуже и хуже уродуя палец правой руки своего обожателя. Песок в песочнице и ведерко в сознании Жени все больше и больше приобретали густой красный цвет, и они буквально набухали кровью с каждой секундой, пока девочка продолжала дергать разбитую лампочку за патрон, демонстрируя убийственное равнодушие к чужой боли.

Профессор сел на постель и принялся рассматривать правую ладонь и средний палец. До сих пор был виден след от раны, что получена была еще в далеком детстве. Затем в который раз он принялся разглядывать свое удостоверение ордена Странствующих рыцарей.

След от раны на среднем пальце и это несерьезное удостоверение в красной дерматиновой обложке каким-то странным образом оказались связаны между собой: профессор начал впадать в детство и собирался совершить нечто невообразимое и даже дикое с точки зрения взрослого человека. Для себя он уже решил, что вскоре оторвется от туристической группы и с минимальной денежной суммой на свой страх и риск в одиночку кинется на безумные поиски, может быть, никогда не существовавшей Книги. Это все равно что держать разбитую лампочку за острую стекляшку и тупо ждать, когда эта самая стекляшка вопьется тебе в руку.

Как сообщить о своем диком решении жене? Как объяснить ей свое намерение? Ответы на эти и многие другие вопросы профессор не мог найти и поэтому продолжал лишь тупо смотреть то на изуродованный в детстве палец, то на удостоверение ордена Странствующих рыцарей.

Спи, – неожиданно произнесла жена, переворачиваясь на другой бок.

Не хочется, – отмахнулся он.

Что это ты там разглядываешь? – поинтересовалась супруга.

Пустяк. Так. Удостоверение одно.

Покажи.

На – гляди.

Орден Странствующих рыцарей. Подпись: Сторожев. Это что, шутка?

Похоже, если бы не было все так серьезно.

А с рукой что? Что ты ее так разглядываешь?

Да вот. Ты, впрочем, знаешь. Я тебе рассказывал как-то. Мне еще в детстве этот палец одна девочка разбитой лампочкой изуродовала.

Дай посмотреть.

На – смотри. Уже ведь видела, и не раз.

Все равно интересно.

Старая рана в свете мавританской лампы в каменной нише приобретала явно романтический оттенок.

Знаешь, а со мной в детстве произошло нечто подобное.

Как это?

Мы жили на Университетском проспекте. Как-то утром отправились погулять на смотровую площадку. Знаешь?

Знаю, конечно.

Я отстала от родителей. Мне тогда было лет пять или шесть. И вдруг из травы прямо на меня смотрит удивительный красивый флакончик. Это была склянка из-под духов. Флакончик красный такой, маленький. Я схватила его. Счастье – необычайное! И ну бежать к родителям. Бегу – ног под собой не чую. И вдруг спотыкаюсь, падаю, и флакончик мой вдребезги… Что тут было! Счастье, мое счастье разбилось! Я как давай собирать красные стеклышки. Собираю – и в кулачке зажимаю. Крепко-крепко так, чтобы не выпали. Боли при этом никакой не чувствую. Куда там: главное, все стеклышки собрать, чтобы ни одно не потерялось, а то флакончик неполным будет. Собрала – и к маме. Только она может дело поправить, горю помочь. Бегу, а осколки все глубже и глубже в ладонь впиваются. К маме подбегаю, ладошку разжала, а рука вся в крови. Потом дома мне долго иглой стекла выковыривали. Но смотри: у меня не так, как у тебя, – следов не осталось. Зажило.

Тяжелый для него разговор он решил отложить на следующий день: слишком ясно он представил себе жену маленькой девочкой, сжимающей в ладошке разбитый красный флакончик. Как, наверное, она была непохожа на того белокурого ангела, что на всю жизнь изуродовал ему средний палец правой руки! Если бы он встретился с женой еще в детстве, как поняли бы они друг друга, в унисон отыскав свои «секреты», свои флакончики, зарытые под кустом недалеко от песочницы в уютном дворике детского сада!

Утро вечера мудренее. Надо пережить ночь в этой гостинице, в непосредственной близости со знаменитой Альгамброй, что в переводе означает Алая крепость. Почему Оксана именно сейчас вспомнила про красный флакончик? И при чем здесь Альгамбра, то есть Алая?

Турция. Наши дни. Поселок Чамюва. Роман вдруг вновь переходит в формат реальности

– Действительно, почему? – невольно переспросил себя автор этих строк, сидя ночью на унитазе и продолжая трудиться над Книгой, которая и не собиралась оставлять его в покое. – При чем здесь Альгамбра, поиски таинственного манускрипта и какой-то жалкий флакончик? Этот флакончик наверняка был из-под духов фирмы «Красная заря», и выбросила его какая-нибудь гулящая советская баба с красной рожей и немыслимой прической на голове. Шла на свиданку с очередным хахалем с темным уголовным прошлым в ресторан «Ландыш», или нет – «Гавана». Да, «Гавана» – именно так обозначалась тошниловка, которую по ошибке почему-то называли рестораном. Романтическое время. Фидель, дружба с Кубой и надвигающийся Карибский кризис, который чуть не стал причиной апокалипсиса, началом третьей и, может быть, последней мировой бойни. В общем, «Куба – любовь моя, остров зари багровой», как распевал тогда во всю свою луженую глотку молодой Иосиф Кобзон, размахивая на сцене фанерным автоматом. Романтика – одним словом, романтика, ядрена вошь! Еще был в том районе ресторанчик под названием «Кура». Это словечко в детстве у Жени Воронова постоянно вызывало недоумение: что имелось в виду: они там только курицу ели или что? И даже десерт у них был в виде этой птицы: шоколадные цыплята и бойцовые петухи. Лишь позднее он узнал, что Кура – река на Кавказе. Это уже был не Фидель, а Лермонтов, романтизм, можно сказать, более высокой пробы! «Раз это было под Гихами. Мы проходили темный лес, Огнем дыша, блистал над нами лазурно-ясный свод небес»: «Валерик», бурная горная речка Кура и Кавказская война, которая вновь заявит о себе, вновь сойдет со страниц лермонтовских поэм в 90-е в виде басаевской вылазки в Буденновске.

Но вернемся к истории с флакончиком. Так вот, баба спешила, наверное, в эту самую «Куру», где жрали только кур, или, может быть, в гости к команданте Фиделю, а дома, стерва, подушиться забыла, поэтому по-быстрому решила навести марафет прямо на улице, а флакончик выбросила, и маленькая шестилетняя девочка из-за этой стервы ладошку себе в кровь поранила. Но при чем здесь все это? Что за причудливые фокусы начало выделывать его так называемое писательское воображение? Что за кренделя вытанцовывать? Куда ведет его за собой эта самая Книга? Ведь надо идти прямо к цели, идти не сворачивая, а здесь флакончик – на тебе, под ноги пьяная баба бросила, жена тебе об этом рассказала, и ты уже бежишь не прямо к цели, выписывая перипетии событийной канвы, а вставляешь какой-то бред про флакончик. Какой мусор! Ну что ж, флакончик так флакончик. Возражать не будем. Книге виднее. Тем более что в мире действительно бывают странные сближения: флакончик, и вдруг бац – ресторан «Гавана», команданте Фидель и Карибский кризис. Может быть, и в романе так выйдет: флакончик в руке шестилетней девочки, и вдруг – бац: неожиданное разрешение ключевого смыслового момента Книги. Не случайно же Она, Книга, тебе этот флакончик подкинула.

И писатель принялся осматриваться по сторонам в ванной комнате в турецком пятизвездочном отеле. Здесь также повсюду были замечены различные флакончики из-под дорогой туалетной воды и женского парфюма. Но что всем этим хочет сказать ему Книга? На что намекает? Какую игру с ним затеяла? Неспроста ведь все эти склянки взяли да и всплыли из самых глубин подсознания, его писательского «я». Это как в загаженном кусковском пруду рядом с домом в Москве: сколько всякой дряни там можно увидеть! Тут тебе и полиэтиленовые бутылки из-под «кока-колы», и флакончики различные, и стеклянные бутылки из-под пива, и все это в конечном счете тоже роман, можно сказать, материальное воплощение чьего-то не в меру разыгравшегося воображения. Вот так! Вся сила в связях, причем связях самых неожиданных. Настоящие книги только так и пишутся. Бежишь, бежишь высунув язык, идешь по следу, словно гончая какая, а тебе под ноги бац – флакончик какой бросили – и все: слежка закончилась, сюжет застопорился, флакончик треснул и разбился. И думай теперь, ломай голову, к чему он вообще здесь оказался, зачем из травы вылез, зачем со дна грязного пруда всплыл. «Ладно – я об этом потом подумаю, – решил про себя писатель, – а пока надо дальше бежать, сюжет двигать«. И он вновь взялся за перо и склонился над тетрадью. Ночью ему писалось лучше всего.

Роман вновь становится Романом. Гранада. Наши дни

– Давай спать.

– Давай.

– Гаси свет. Завтра поговорим.

Свет погасили. Он лег рядом, но заснуть так и не смог. Ему не давала покоя одна очень простая мысль. Она касалась его не совсем законного проникновения на территорию Испании. Нет. С формальной стороны все было как раз очень законно: непросроченный заграничный паспорт, виза, туристический ваучер. Ощущение незаконности рождалось как раз из-за того, что в такую страну, как Испания, нельзя попадать, проходя сквозь таможенный терминал в аэропорту Эль-Прат, расположенном в 12 км от Барселоны. Слишком буднично, слишком правильно и от этого неверно. Воронов мечтал об Испании, мечтал всю свою сознательную жизнь, и вдруг: терминал А в Эль-Прат, обслуживающий рейсы из России. На тележках для багажа красной краской было выведено магическое слово «Iberia». Так Испанию называли еще с древнейших времен. Наверное, эта броская надпись показалась Воронову вызовом и поэтому сумела зародить в его душе сомнения относительно своего законного прибытия в страну.

Так в Испанию не попадают. Буэнос диас, сеньорес! Ле фэлисито! Вы оказались в дураках! Таинственное, завораживающее слово Iberia не может красоваться на какой-то пошлой тележке для багажа. Взглянув на эту надпись повнимательнее, Воронов почувствовал себя одураченным.

Первобытные люди появились на Пиренейском полуострове около 800 тыс. лет до н. э. За 5 тыс. лет до н. э. сюда из Северной Африки пришли иберы. Они и дали древнее название этой стране: Иберия. Это случилось еще в эпоху неолита.

К XII в. до н. э. в Испании высадились финикийцы, затем их сменили греки, а потом карфагеняне. С севера в Испанию вторглись кельты. Они смешались с иберами. Кельто-иберское население отчаянно сопротивлялось римской экспансии, начавшейся во II в. до н. э.

Римляне пришли в Испанию, чтобы, прогнав карфагенян, завладеть исключительными богатствами Пиренейского полуострова. Позже империя уже не могла обойтись без испанской пшеницы и оливкового масла. Двести лет ушло на покорение полуострова. В V в. Римская империя пала, и в Испанию с севера вторглись вестготы. В 711 году вестготские королевства пали под натиском мавров, которые пришли сюда из Туниса. А потом долгая, мучительная Реконкиста.

Вот как надо было прорываться к Пиренеям. С армией и с оружием в руках, совершая подвиги, выказывая необыкновенное мужество и храбрость, а не терпеливо стоя у ленты транспортера в ожидании, когда мимо тебя медленно проедет твой багаж, а ты будешь потной ладонью сжимать при этом ручку тележки на колесиках с рекламной надписью испанской авиакомпании Iberia.

За эту землю дрались! За эту землю боролись! Ее завоевывали, как завоевывают самых лучших, самых красивых женщин на свете! Иберия! Какое магическое, какое завораживающее сочетание звуков! Мучо густо, энкантадо, Иберия!

Лежа сейчас в уютном гостиничном номере, Воронов вспомнил, как в ответ на его страстный молчаливый призыв Иберия устроила вновь прибывшим туристам самый настоящий шторм из разряда аномальных. Небо помрачнело в одно мгновение, и сверху сначала пролился сплошной стеной ливень, который сменили потом град и мокрый снег. И это в самый разгар лета! И это в июле! Снега и зимой-то здесь, в Барселоне, не бывает. Хотел завоевать Иберию? На! Завоевывай себе на здоровье. Хотя какое здоровье, когда ты в легкой рубашке с коротким рукавом, а сверху сыплет белая мука. Жена и двое взрослых сыновей с ужасом смотрели на то, что творилось за стеклянными стенами аэропорта. Давясь у входа, туристы толпой бросились назад в холл. Белые, черные, желтые, узкоглазые, скуластые, жирные и стройные – они рвались назад в укрытие, распихивая друг друга локтями и крича на всех языках мира сразу. Чем не вавилонское столпотворение?! Это оказались все или почти все представители тех племен и народов, которые в разные исторические эпохи так безуспешно пытались завоевать его, профессора Воронова, Иберию. Строптивая земля, она и здесь не удержалась и показала свой нрав. Сытый закоммерциализированный западный мир получил легкую встряску.

Шквальный ветер все гнул и гнул к земле зеленые пальмы. Белая крупа собиралась в маленькие кучки, напоминающие российские сугробы.

Картина этой аномальной вспышки природы обошла все новостные программы, включая и знаменитый CNN.

И все равно в Иберию он проник незаконно, что называется, с заднего крыльца, и от этой мысли ему никак нельзя было отделаться.

Перед тем как заснуть, он стал вспоминать все, что читал когда-то об Испании, а точнее, о том, как проникали в эту страну американцы и европейцы в прошлом XX веке: Хемингуэй, Джордж Оруэлл, Кёстнер, Кольцов и многие, многие другие. Гражданская война. Начало новой Реконкисты, новой битвы за Испанию как предвестие другой, грандиозной бури. Через Париж на поезде, пересекая несколько границ, меняя паспорта, инкогнито, под завесой строгой секретности пробирались искатели приключений в таинственную и неведомую для них Иберию. И от этого их любовь к Испании становилась еще сильнее. Так, втайне, под покровом ночи, мужчины крадутся к своим страстным любовницам, забыв про все свои обязательства, про мораль и даже про Бога. Сюда, только сюда, где продолжают еще убивать быков на арене, наплевав на запреты зеленых, у быка должен быть свой миг славы, ибо он не какая-нибудь там говядина, где сохранился еще дух гладиаторов-тореадоров, пробраться любой ценой в Иберию, к Иберии, к ней, в ее объятия, к ее лону, к этой могиле и к этому счастью одновременно, навстречу неминуемой Смерти и Любви.

Воронову живо вспомнились сцены из романов «По ком звонит колокол», «Фиеста» и «Смерть пополудни». Сцены эти мешались между собой, создавая своеобразный киноколлаж. В сухом остатке – только эмоции, только любовь к заколдованному краю, в который он, Воронов, проник так незаконно, так буднично, так спокойно, несмотря даже на разыгравшуюся в день прилета снежную бурю. Что называется, «испанский гранд, как вор, ждет ночи и луны боится».

И тут он поймал себя на мысли, что в этой вороватости, в этой будничности есть свой тайный умысел. Ведь он собирается похитить у Иберии ее Книгу, ее Душу. А здесь как нельзя кстати подойдет незаметность и даже внешняя ничтожность. Нажав на кнопку дистанционного пульта, Воронов на малом звуке включил телевизор. Все новости буквально взорвались сообщением об очередной авиакатастрофе: в воздухе над Швейцарией столкнулись два самолета, один из которых был наш «ТУ-154». Детей из российской глубинки везли на отдых в Испанию…

Воронов почувствовал, как у него пересохло в горле. Хорошо! Хорошо, что незаметно и буднично ты смог проникнуть в эту страну. Просто это могло случиться и с тобой. Ошибка диспетчера и: мучас грасьас, сеньорес! Пожалуйте бриться, что называется. Ты взял в опасную поездку жену и детей – дурак! Сволочь! Они-то в чем виноваты? А что, если Иберии удалось вычислить твой маршрут, и Судьба расправилась бы не с этими несчастными детьми, а с тобой и твоей семьей? Вот тебе и будничность! Просто в расчетах произошел небольшой сбой, и тебе повезло. Ты, как мышь, сумел проскочить в створ уже закрывающихся тяжелых ворот. Книгу просто так отдавать никто не собирался!

– Все! Все! Решено! Завтра же оставляю жену и детей и отправляюсь на свой страх и риск на поиски! Рисковать жизнями родных больше не буду. Это не совпадение какое-нибудь, а самое настоящее предупреждение, причем из разряда серьезных.

Воронов вскочил с постели и принялся ходить из угла в угол. Конечно, расскажи он кому-нибудь о своих предположениях, и его тут же сочли бы за сумасшедшего. Но сам он прекрасно понимал всю серьезность своего положения и был уверен в своей абсолютной нормальности. Самое ужасное, что жене, Оксане, ничего не объяснить. Какая ожившая Книга?! Что за бред? Какой новый «Дон Кихот»? Воронов и сам долгое время отказывался в это поверить, но записи лекций профессора Ляпишева и беседы со Сторожевым сделали свое дело.

По мере того как Воронов продолжал ходить из угла в угол, Иберия все больше и больше представлялась профессору в каком-то мрачном, полном скрытой угрозы виде. Страна мечты начала не на шутку пугать своего обожателя. Утомленный, он все-таки сдался: рухнул на постель и через мгновение уже спал как убитый.

Воронову снилось, будто он дрейфует вблизи берегов Испании на каком-то видавшем виды торговом шотландском судне. Почему шотландском? В эти причуды сна профессор решил не углубляться. Шотландском так шотландском – какая разница? Судно пришло сюда за… апельсинами. Воронов ясно ощутил, как заходила палуба под ногами. Какова же она, Испания? Какой явится в его сне? Нет. Он не сразу ее увидел. Испания явилась ему в виде запаха. Этот запах до ржавой посудины, на которой и подплывал Воронов к своей воображаемой Испании, донес с берега слабый бриз. Это был аромат только что отцветших апельсиновых деревьев: тяжелый незабываемый аромат Испании. И только после этого, стоя на палубе, Воронов смог различить во сне, как, то поднимаясь, то вновь погружаясь в морскую волну, стал вырисовываться вдали слабый контур испанского побережья. Нет, он не прилетел сюда на комфортабельном «боинге» авиакомпании «Сибирь». Он приплыл в свою Испанию как надо: во сне. Приплыл за апельсинами, потому что из них в Шотландии делают самый лучший мармелад на свете. Вот и все объяснения – кому надо.

Судно должно было загрузиться цитрусовыми у богом забытого селения Бурриана. Никакой бухты здесь не было и быть не могло: бесчисленные подводные рифы не позволяли приблизиться к берегу. Апельсины на судно должны были доставить на специальных баржах. Специфика их состояла в том, что их тянули к судну здоровенные водоплавающие быки, которые являлись, наверное, прямыми потомками самого Зевса. Это он, бог всех богов, в обличье одного из представителей крупного рогатого скота вошел как-то в море и поплыл себе спокойно, унося на своей могучей спине похищенную им красавицу Европу. Этих водоплавающих быков вывели здесь как редкую породу еще во времена Римской империи: товар на Апеннины доставляли отсюда еще в те далекие времена. С тех пор почти ничего не изменилось.

Итак, быки плыли во сне, таща за собой баржу, по которой с грохотом перекатывались железные бочки, груженые апельсинами. Огромные рога, здоровые дикие морды над водой – и бескрайние средиземноморские просторы. Под ногами ритмично раскачивается палуба, и сон продолжает под это ритмичное покачивание набирать свою странную фантастическую силу и мощь.

Когда бочки выгрузили на палубу и вскрыли, то Воронов увидел, что там не оказалось ни одного целого фрукта. Все апельсины были разрезаны на равные половины. В бочках плескались лишь сок и мякоть. Капитан зачем-то приказал матросам залить из шлангов морскую воду в железные кадки. Морская вода до краев заполнила емкость, в которой плавала оранжевая кожура.

– Из этого компота и делается лучший в мире мармелад! – заключил неожиданно морской волк.

Роману вновь надоедает быть Романом, и он делает еще одну отчаянную попытку стать реальностью

Он стоял на берегу Средиземного мора в Турции, в Кемере, в поселке Чамюва, и держал в руке апельсин. Теперь он понял, что за необычайный вкус был у этих цитрусовых. Это был отголосок того вкусового букета, которым обладал самый лучший на свете мармелад, который делали лишь в Шотландии.

Шотландия и Испания! Какую причудливую мозаику начал плести в его сознании Роман. А до этого странный флакончик из-под духов, разбившийся в руке маленькой Оксаны. К чему, а главное, куда собирался привести его Роман, который избрал его, Воронова, в качестве своего автора?

Сначала в Англию, а уж потом в Шотландию в самом конце восьмидесятых они с женой действительно прорвались почти с боем. Это был 1989 год, конец октября. За спиной осталась буквально разваливающаяся на глазах страна, в кармане – 400 фунтов на троих: он, Воронов, 35-летний, молодой, полный сил, жена Оксана и шестилетний сын Станислав. Как хотелось им тогда заглянуть за этот железный занавес!

В моде тогда была так называемая народная дипломатия: лицемерная уловка горбачевского правления. За границу мы вас отпустим, но перед этим слегка помучаем.

Мучение первое: сами найдите кого-нибудь за бугром. Пусть он вам и оформит официальное приглашение.

Мучение второе: ОВИР и оформление загранпаспорта.

Мучение третье: попробуйте получить визу в посольстве в порядке общей очереди.

Мучение четвертое: выбейте у нас в банке валюту.

И в каждом из четырех случаев следовало отстоять огромную очередь по бесконечному списку. Отмечаться следовало даже по ночам.

Хочешь заглянуть за запретный занавес – мучайся, народный дипломат.

И дураку ясно было, что на 400 фунтов втроем в течение почти месяца в такой дорогой стране, как Англия, не проживешь. Значит – проси, клянчи денег у своих знакомых, которые тебя и пригласили. А ты гордый, ты представитель великой культуры, ты действительно ощущаешь себя посланником России, тем более что на нее, на Россию то есть, была тогда необычайная мода. После долгой эпохи страха западный мир впервые стал приглядываться к нам, пытаясь разглядеть человеческие черты. И ты знал про себя, что никакого отношения к КГБ не имел, что на людей не доносил, что в партии этой коммунистической, большевистской не состоял, а в комсомол, как и в пионеры, принимали валом: хочешь получить высшее образование, вот и цепляй значок на лацкан пиджака, а в карман клади билет. Тебе в тот 1989 год хотелось сказать западникам: «Я чист! Я вас люблю! Я ваш Pink Floyd, Beatles, Led Zeppelin, Queen и прочее почти с колыбели слушаю. Я английский-то выучил лишь потому, чтобы в подлиннике читать Стейнбека, Апдайка, Хемингуэя, Фолкнера, Толкина, наконец».

Да, Толкина! Он его открыл для себя еще в 1984-м, когда читал уже по-английски свободно книгу любой сложности.

О том, что у матери смертельный диагноз, ему сообщили буквально за неделю до кончины. К этому времени Воронов уже женился и жил не с родителями, то есть не с матерью и бабушкой по адресу: ул. летчика Бабушкина, д. 33, кв. 105. В эту пятиэтажку он теперь заглядывал раз в неделю, а с рождением Стася, первенца, визиты к родным женщинам сделались еще реже.

Как-то в июле рокового 84-го он заехал к бабушке пообедать. Воронов знал, что мать легла в больницу. Как она всех предупредила, перед отпуском, чтобы подольше отдохнуть. И отдохнула…

Воронов в то время взахлеб читал Толкина и ничего вокруг себя не видел. Книга оксфордского профессора целиком завладела его воображением. В кармане куртки лежал очередной томик в мягкой обложке из эпопеи «Властелин колец» с яркой броской картинкой, сделанной в стиле прерафаэлитов. Таких красочных книжек в Советской России и быть не могло. Он купил всю эпопею в трех томах у книжного спекулянта с черного рынка на улице Качалова. По тем временам это был клуб избранных. Здесь были книги только для тех, кто прилично владел хотя бы одним иностранным языком. На улице Качалова из-под полы продавались западные книги и журналы без какой бы то ни было цензуры. Глоток свободы, форточка, проделанная в огромном железном занавесе. И Воронов все никак не мог надышаться, жадно глотая этот пьянящий воздух свободы, который доходил до него в виде маленьких необычайно красивых и удобных для чтения в транспорте книжек в мягком переплете с красочными броскими обложками. Покупая их, он раскрывал эти сокровища прямо посередине, подносил очередное чудо к лицу и нюхал страницы. Эти страницы никогда не рассыпались и не выпадали, а обложки при аккуратном обращении могли выдержать не один год интенсивного чтения, одним словом, чудо полиграфии да и только. И Воронов, приобретя очередной томик, никак не мог надышаться в прямом смысле этого слова. Так он, наверное, хотел уловить аромат запретного мира, который давал ему знать о себе в виде маленькой и удобной для чтения книжки. И вот этот запретный аромат свободы совпал с потрясающим миром толкиновской эпопеи. Воронов в буквальном смысле сошел с ума. Это был целый выдуманный космос со своей историей, климатологией, географией, со своей тысячелетней культурой, фольклором и религией. Писатель-визионер Толкин сумел увидеть и воплотить на бумаге невидимый мир химер. Наша отечественная полиграфия мало того что отличалась в основном низким качеством и какой-то кондовостью: обязательный коленкор и твердая тяжелая обложка, страшно неудобная для чтения в транспорте, она к тому же была склонна к дефициту. Даже толкиновский «Хоббит», изданный в «Детгизе», не привлек большого внимания Воронова. Да и эту невзрачную, по сравнению с ее бумажными западными аналогами, книжку было почти невозможно достать. В стране вовсю разыгрался грандиозный книжный голод, который для Воронова был нестерпимее голода настоящего. Магазин на улице Качалова был почти единственным поставщиком той пищи, без которой Воронов и не представлял себе собственной жизни. Маленькие книжки пачками летели в топку, топку души, которую, как сказал поэт, следовало прокалить «до алмазного накала».

И вот, оказавшись на квартире у своих родных и прислушиваясь в основном к тому, как играет в его топке не видимый никому его внутренний огонь, как трещат дрова, как звенят мечи и ломаются копья в битвах, описанных визионером Толкином, он вдруг, как сквозь сон, уловил слабый призыв о помощи, который донесся не из выдуманного, а из реального мира.

– Съезди в больницу, а? Маме плохо, – еле слышно произнесла бабушка.

Просьба была настолько тихой, настолько скромной, что Воронов тут же почуял неладное. Бабушка и мама изо всех сил старались его оберегать от каких-либо житейских проблем. Они обожали своего Женю, обожали молча, тихо. Надо книги – на! Купи! Уж проживем как-нибудь. Впрочем, Воронов на книги деньги только и тратил. Окна их маленькой двухкомнатной квартирки выходили прямо на соседний магазин «Вино-воды». И, сидя в своем старом уютном кресле прямо у окна, читая взахлеб Достоевского, Толстого или того же Толкина, Воронов краем уха мог слышать, как разыгрывались на улице невыдуманные драмы. «Убили! Убили!» – частенько кричали какие-нибудь пьяные тетки.

Студент Воронов неохотно отрывался от книги, чтобы посмотреть на то, как реальный, а не выдуманный труп отдыхал на асфальте под надписью «Вино-воды». А что? Этот труп вполне мог стать последней точкой в судьбе Жана Вальжана, живи он в России в эпоху Брежнева. Помнится, этого здоровяка в первый раз отправили на каторгу за то, что он решил украсть булку для голодных детей своей сестры. В 70-е он бы побрел не в булочную за хлебом, хлеба, слава богу, всем хватало, а в магазин «Вино-воды» за чекушкой. Драка в очереди (чекушка – дефицит), удар ножом – и вот тебе труп нового Жана Вальжана прямо под окном. Воронов часто видел, как появлялась милиция и затем труповозка. Начиналось шумное разбирательство. Убийца никуда скрываться и не собирался. Он стоял над трупом, крепко сжимая нож в руке, который покорно отдавал только пузатому участковому, видно, хорошо всем знакомому местному Анискину. «Нет, – подумал Воронов, – наверное, Жан Вальжан выжил и стоит с ножом. И сейчас его отправят на каторгу: вот и попил парень пивка!» Затем, после короткого разбирательства, на какое-то время опять все смолкало, и тогда вновь наступало время Книги, и Воронов вновь погружался с головой в мир химер, предпочитая его миру советской действительности, в которой надпись «Вино-воды» была убедительнее любого пропагандистского лозунга эпохи и любого призыва поработать на БАМе.

«Молодых, пытливых и стойких ждут заводы и новостройки!» – неожиданно рявкнул в профессорской голове такой призыв. «Не дождетесь!» – любил отвечать на него студент далеких семидесятых, поудобнее устраиваясь в кресле и вновь с головой уходя в очередную книгу.

Но в тот раз реальность не собиралась сдаваться и продолжала настойчиво стучаться в мир книжных химер.

– Съезди в больницу, а? Маме плохо, – еще раз еле слышно попросила бабушка. Воображаемый мир Толкина начал рассыпаться прямо на глазах.

Он встал из-за стола, подошел к мойке, куда была свалена посуда. Увидел перед собой тарелку, покрытую жиром и остатками капусты. Бабушка угостила его щами. Почувствовал, как слезы наворачиваются на глаза. Их милый, их добрый, их полный любви мир кто-то собирался разрушить. Кто? Кому они причинили зло? Кого обидели его женщины, немного смешные, слегка старомодные, но такие родные и близкие! Ну и что, что тарелка грязная. Он сейчас ее вымоет. Он сейчас уберет всю квартиру. Это ему в наказание за то, что буквально ослеп от книг, что, кроме книг, ничего не видит вокруг, не заметил даже, что мать давно и безнадежно больна.

Алло! – кокетливо пропевала она каждый раз, когда снимала телефонную трубку. Ох, как звонко выходил у нее последний гласный звук. Это «о» бралось очень высоко и тянулось, как самая настоящая рулада, словно в знаменитом шлягере 40-х «Сказки Венского леса». Мать до самозабвения любила этот трофейный фильм.

Алло! – ударило по ушам Воронова, пока он продолжал со слезами на глазах пристально смотреть на грязную жирную тарелку в мойке.

Алло!

Прозевал! Прозевал! Что-то очень важное прозевал. Любовь – вот что. Да еще какую! Тебя уже никто и никогда так любить не сможет!

Алло!

Мама, милая, не уходи! Задержись! Пой, милая, пой свое – Алло! Пой свои «Сказки Венского леса»! Пой, сколько душе угодно. А я так и слушал бы, так и слушал бы эти «Сказки», что спрессовались, скукожились как-то и превратились лишь в это последнее – О! О! О! В этот звук невозможной, нестерпимой боли!

Съезди в больницу, а? Маме плохо.

Какой маме, бабушка? Это твоей дочери плохо! Твоей белокурой Рите, Риточке плохо! Это ты с ней голодала и холодала в эвакуации. Это вас обворовали в поезде. Это вашу комнату в общей казарме кто-то занял, когда вы вновь в Москву вернулись, и жить стало негде. Это вы, мои дорогие, мать и дочь, боролись за выживание как могли, боролись отчаянно, в одиночку, зная, что мужиков настоящих, сильных, крепких всех войной побило, и поэтому надеяться вам не на кого. А мать книгочейкой при этом была отчаянной. Читала постоянно, читала дни и ночи напролет, и Книга давала ей силы жить и радоваться, радоваться жизни. Книга буквально заражала мать оптимизмом. Одевалась она нелепо: вечно какие-то шляпки на голову нахлобучивала. Эти шляпки были похожи на армейские английские каски времен Первой мировой. Он любил подтрунивать над матерью, когда она нахлобучивала на глаза очередную каску.

Наши под Верденом, – повторял он каждый раз.

Когда в больнице ему подтвердили, что мать неизлечимо больна, то Воронов решил домой не возвращаться: бабушка любой обман уловит. Он рванул к другу, к папаше Шульцу. С порога выпалил: «Мать умирает!» Выкрикнул, будто издал боевой клич: «К оружию!» Враг проявился наконец, и Враг оказался очень сильным. Это была Смерть! Именно Она собиралась похитить смешную, милую и бесконечно дорогую книгочейку в шляпке-каске «Наши под Верденом».

Своих не сдаем, Шульц, своих не сдаем! – бессмысленно повторял он, сам не зная зачем.

И Шульц соглашался.

Конечно, не сдаем! Надо действовать! Надо звонить! Еще ничего не потеряно.

Как хорош, как силен, как великолепен был в этот момент его папаша Шульц. Он тут же накрыл стол, тут же вытащил из холодильника все, что там было. И лишь 200 грамм водки смогли сделать свое дело и чуть-чуть подарить видимость успокоения и просветления.

Своих не сдаем! – кричали они на пару в отчаянии, а Смерть искоса поглядывала на них и вязала, клацая спицами, их судьбы.

Своих не сдаем! – продолжали кричать в отчаянии вконец опьяневшие друзья, не подозревая даже, что один из них, папаша Шульц, не доживет даже до возраста книгочейки в смешной шляпке «Наши под Верденом», которую они столь самонадеянно не хотели отдавать всепобеждающей Смерти. Шульц умер ровно в 49. Можно сказать, соскользнул с доски серфингиста и канул в вечность.

Своих не сдаешь? А кто тебя, дурака, спрашивать будет?

Но тогда, в 84-м, такой клич оказался как нельзя кстати. Этот клич был навеян Воронову эпопеей Толкина. В его воспаленном мозгу болезнь матери и ее внезапная смерть проассоциировались с кознями Саорона и с борьбой за кольцо Власти. Болезнь обрушилась внезапно. Во всем этом угадывался какой-то мистический смысл. Во всяком случае, именно так Воронов и объяснил для себя происходящее. Его продолжавшаяся ровно неделю отчаянная битва за жизнь дорогого ему человека напоминала схватку хоббитов Сэма Вайза и Фродо с гигантским пауком Шелобой. Маленькие недорослики, впрочем, Шульц весил килограмм 130, с одной стороны, и огромная непобедимая сила, сила Судьбы и Смерти – с другой. Эти 130 килограмм Шульца вселяли, конечно, уверенность, но уверенность призрачную: Смерть играючи разбрасывала куда более тяжелые массы. А сдаваться все равно не хотелось. К оружию! А там будь что будет. Он сам ощутил себя Фродо, а Сэм Вайз – это папаша Шульц, который понимал его без слов и который готов был идти с ним до конца, потому что Шульц очень хорошо чувствовал детское отчаяние, охватившее Воронова, хотя самому толстяку оставалось всего 17 лет быть рядом со своим Фродо, пока ему не пришлось с глазу на глаз встретиться со своим личным пауком Шелобой и все-таки проиграть битву.

– К оружию! Своих не сдаем! Понятно?

И тут Воронова поразила одна довольно странная мысль: уже тогда, в далеком 84-м, во всем виновата была Книга, которая так мучила его сейчас, заставляя писать себя. Внезапная смерть матери, а потом тихий уход папаши Шульца из жизни, когда он в последний раз взглянул на свои розы, взглянул и испустил вздох, очень похожий на Прощальный вздох мавра, и реальный вздох папаши Шульца успел-таки стать частью еще только пишущегося романа, – ведь это все нужно было, чтобы просто окреп его, Воронова, «расплавленный страданьем голос», чтобы он, голос, достиг наконец «нужного накала» и Книга получила бы нужное звучание, нашла нужный тембр, нужное звуковое выражение. Без страдания хорошей Книги ни за что не напишешь, а страдание – это крик, вой, неподдельное выражение боли. Такое не сымитировать, не придумать, сидя за письменным столом. Это Книга, вероломно врываясь в его судьбу, забирала близких людей и подготавливала себе почву. Она мяла жизнь Воронова, как скульптор мнет в руках глину, чтобы потом вылепить из подготовленного материала нужную фигуру. Получалось, что Книга не недавняя гостья, а очень старая знакомая, которая тайно в течение всей жизни ведет его к какой-то таинственной цели…

Но при чем здесь все-таки флакон из-под духов, быки, апельсины и шотландский мармелад? Ах да! Мечта о загранице, которая была знакома Воронову еще с детства. Книга и здесь все про него знала. Для Нее просто не существовало никаких тайн. Она владела им, и владела без остатка.

Воронов вспомнил, что в детстве, когда он учился в школе № 7 Октябрьского района города Москвы еще в конце 60-х, недалеко от этой самой школы был выстроен кирпичный дом для работников МИДа. Вон куда, оказывается, сумела забраться проклятая Книга. Она, как клещ, пыталась проникнуть в саму кровеносную систему. Ну что ж – валяй, даже интересно, что из этого всего выйдет? Неужели действительно роман получится? Неужели каким-то непостижимым образом свяжутся флакончик, быки, апельсины и розы? А еще – правые отрубленные руки артистов. Вон их сколько скопилось! Про них тоже нельзя забывать. Давай! Валяй, Книжица! Сплетай причудливый узор, делай бессмысленный коллаж чем-то цельным и понятным. А ты пиши, пиши, рученька, не уставай, милая, лети по бумаге, скользи по ней впереди мысли, впереди воспоминания! Интересно – неужели получится? Это как в детективе Агаты Кристи: бессмысленный набор происшествий и предметов, который потом складывается в хитроумный замысел преступного интеллекта. Что ж, дадим преступнику, то есть Книге, право свободно действовать, тем более что сам автор здесь почти не имеет своего голоса.

Итак, в его, Жени Воронова, класс ходили дети работников дипломатического корпуса. Все они либо уже прожили по нескольку лет за границей, либо сидели на чемоданах и ждали лишь назначения. Володя Наумов, Лена Кузина, Наташа Писарева, Лена Козлова – эти имена счастливцев навсегда засели в сознании Жени Воронова. Они и одевались-то по-особому. Чего стоили хотя бы разноцветные колготки Ленки Козловой! Эти колготки буквально взорвали подростковую сексуальность полуголодных, плохо одетых дворовых мальчишек. Женя хорошо помнил, например, китайские кеды фирмы «два мяча». Это был настоящий дефицит, шик: кеды носили, не снимая, целое лето и осень. Отчего они за один сезон превращались в тряпицу, истлев от пота и грязи почти до подошвы. Хлопчатобумажный спортивный костюм и в лучшем случае какая-нибудь дешевая куртка. Вот и весь гардероб с конца мая и до конца сентября, не считая, конечно, ненавистную школьную форму мышиного цвета, которую ты вынужден был носить весь холодный сезон. С девочками дело обстояло не лучше. А тут колготки, да еще разноцветные: красные, синие и даже белые. Ребята, наверное, впервые в своей жизни обратили внимание на девичьи, нет, на женские, ножки, о которых писал еще Пушкин в своем «Евгении Онегине». Писала и им, дворовым ребятам, старая, выжившая из ума учителка по кличке баба Надя, которая была так стара, что, по ее словам, видела еще убитого юнкера, лежащего в луже на одной из московских улиц в октябре семнадцатого, предлагала осудить подобные легкомысленные строки поэта, цитируя каждый раз нелепую и глупую статью Писарева. Какое там! Ножки Ленки Козловой из дипломатического дома, обтянутые разноцветными колготками, лучше всего располагали сердца ребят к восприятию мудреной пушкинской лиры. А Ленка, как назло, все дразнила и дразнила своими колготками жадные взоры соседских парней. Их, колготки эти, видно, навезли из-за границы чемоданы целые – носи не хочу. И Ленка носила. Красивая, белокурая, с каким-то нездешним выражением лица, это потом Женя Воронов понял, что такое выражение свойственно лишь роковым дивам. Так вот, с каким-то нездешним выражением лица Ленка сводила с ума всех ребят и крутила их головами с такой же легкостью, как крутят бильярдные шары точным ударом кия перед тем, как этим шарам упасть в лузу. Наверное, это загадочное выражение глаз, губ и прочее Ленка скопировала с модных западных, как сейчас говорят, гламурных журналов, которые тоже чемоданами натащили ее родные из той же заграницы. Но кто видел здесь, по другую сторону железного занавеса, эти гламурные журналы с роковыми красавицами на обложках? Ясное дело – никто. Кроме Ленки, конечно. Она была дочерью самой Афродиты, эта Ленка Козлова в своих сумасшедших, в своих потрясающих разноцветных колготках. Она лишь по документам числилась московской школьницей, чьи родители только что вернулись из-за границы. На первый взгляд ничего особенного: девчонка как девчонка. Сверху как у всех – унылая школьная форма темно-коричневого цвета с черным фартуком и белым воротничком: ни дать ни взять горничная из пьесы Толстого «Власть тьмы», а снизу, снизу взрыв, бразильский карнавал, снизу грех, радость, веселье, ужас, короче, такой коктейль чувств и новых ощущений, что в башке неизменно начинало звенеть, будто будильник утром, стоило тебе бросить взор на бесподобные, на потрясающие ножки Ленки Козловой. А тут еще этот Пушкин со своими лирическими отступлениями:

Дианы грудь, ланиты Флоры

Прелестны, милые друзья!

Однако ножка Терпсихоры

Прелестней чем-то для меня.

А кто спорит? Конечно прелестней, если эта ножка к тому же скрывается под разноцветными колготками Ленки Козловой, и это Ленкина ножка:

…пророчествует взгляду

Неоцененную награду,

Влечет условною красой

Желаний своевольный рой.

Так, и только так учились, запоминались пушкинские строки, они, что называется, ложились на плодородную почву подростковой сексуальности и врезались в воспаленную память на всю жизнь…

Поэтому, когда матери сказали на работе, что ее могут послать в командировку в Югославию, Женя Воронов чуть не потерял дар речи. Где эта самая Югославия находится, Женя не знал, но страна эта находилась в каких-то заоблачных далях, за железным занавесом, а значит, где-то в таких местах, из которых только что прилетела к ним в школу на крыльях слепого Случая Ленка Козлова в своих колготках цвета радуги.

Женя был на седьмом небе от счастья: мать привезет ему из этой далекой, таинственной заграницы что-то такое же необыкновенное, волшебное… Она привезет ему волшебный плащ или шапку или еще что-то в этом роде, что заставит Ленку взглянуть на него, невзрачно одетого Воронова, в вечно рваных китайских кедах «Два мяча» как на ровню. Заграница – это как сад Гесперид, из которого обязательно надо было украсть свои волшебные, золотые яблоки. И мать, скромный модельер с обувной фабрики «Буревестник», готова была совершить такой подвиг ради сына. Она снялась на заграничный паспорт, заполнила все анкеты, прошла собеседования, и таинственная Югославия уже, казалось, замаячила на горизонте. Голубое небо Адриатики, как огромный пляжный зонтик, с шумом и характерным щелчком раскрылось над головами трех обитателей вытянутой, как кишка, комнаты в коммунальной квартире № 121 в доме 14, что по улице Марии Ульяновой. Ленка! Ты обязательно будешь моей! Я найду управу на твои сумасшедшие, на твои радужные колготки! Ты уж не будешь так слепить меня своей красотой, о Афродита! У меня, как у Персея, появится свой зеркальный щит, и ты сама ослепнешь навеки, застынешь под воздействием его магических чар! Вот так, Ленка! Вот так, засранка! На твои колготки мы еще найдем, найдем управу! Дай только матери в эту самую заграницу съездить!

Но ни в какую заграницу мать так и не поехала. Она не прошла тот жуткий отбор, который ей устроили церберы, стерегущие тот самый пресловутый железный занавес. И Ленка Козлова навеки осталась в сознании Воронова недосягаемой мечтой. Поэтому, когда в 87-м в доме Воронова появилась целая толпа американских теток, результат горбачевской перестройки, то он вдруг испытал такой небывалый прилив радости, что превратился для этих «посланниц доброй воли» в мистера «Сама любезность».

Это был незабываемый вечер: таинственная, казалось, недостижимая заграница сама пожаловала к нему в гости. О таком даже и мечтать не приходилось. Воронов без умолку болтал по-английски. Ему казалось, что лучше этих американских теток на свете и людей-то нет. Они были волшебницами, феями, которые прилетели из времени его далекого детства, из его мечты. Он обрушил на скромных женщин такой поток эрудиции и доморощенной глупости, что они были буквально ошарашены столь неожиданным приемом. А Воронов ждал от них, кто из его милых гостей догадается первой написать приглашение. Но и эта надежда оказалась напрасной. Приглашения не последовало. Видно, американские тетки приняли Воронова за сумасшедшего, а кто, скажите на милость, будет связываться с умалишенным, да еще за границей? И были тетки не так уж и далеки от истины: от самой мысли о возможной скорой поездке за рубеж он действительно сходил с ума.

Пригласили к себе Воронова не американцы. Пригласили англичане. Наверное, от этого в его сне апельсины, Испания и Шотландия переплелись между собой столь причудливым образом. Конечно же! В своем сне об Испании он подплывал к долгожданному берегу на какой-то шотландской шхуне, а в реальности он в 89-м году во время своей первой поездки за рубеж подплывал к берегам Англии на пароме высотой с десятиэтажный дом с громким названием «Святой Николай». Этот корабль мечты отплывал точно по расписанию из голландского порта Хук ван Холанд. И до этого порта надо было еще добраться, проехав пол-Европы из Москвы поездом, который тоже точно по расписанию отходил с Киевского вокзала. Поезд выбрали не случайно: за отпущенные щедрой рукой 400 фунтов стерлингов захотелось увидеть всю Европу, купить ее, что называется, по дешевке и оптом. Так и дотрюхали до этого самого Хук ван Холанда. Но на паром все-таки опоздали, и поэтому пришлось целые сутки прожить в совершенно незнакомом городе. Детская мечта о заколдованной загранице начала превращаться потихоньку в реальность еще в Голландии. Хук ван Холанд оказался обычный портовый городок, правда, весь украшенный цветами. Так и бродили они втроем среди цветов, заглядывая в окна голландских домиков с кафельной плиткой на полу, где сам пол был лишь ровным продолжением тротуара, вымытого шампунем. Окна, словно на полотнах старых мастеров, оказались сквозными: они располагались напротив стеклянных дверей, ведущих в уютный внутренний дворик и сад. Огонь в камине и седовласая бабушка со спицами в руках – привычная картина. Почти сказочная старушка неизменно в каждом доме сидела в кресле с высокой спинкой и что-то вязала. И всюду цветы, цветы, цветы, как далекий намек на бесподобные разноцветные колготки Ленки Козловой. Ночью на море разыгрался шторм. Маленький Стаська заснул в кресле под оглушительный шум дискотеки. Желая немного размяться, Воронов подошел к окну. С высоты десятиэтажного дома он увидел, как в кромешной тьме об освещенный борт парома со злостью бьются огромные волны. Но ничего уже не могло остановить его. Он плыл, шел полным ходом навстречу собственной мечте. Они переплывали знаменитый Ла-Манш и шли теперь к Англии, в Шотландию, на самом деле окольными путями прокладывая себе путь в Испанию. Тогда он не прилетел на самолете, а, как и положено любому странствующему рыцарю, приплыл на судне туда, куда столько лет влекла его мечта. Приплыл, борясь со стихией. На рассвете «Святой Николай» начал заходить в порт, и Воронов наконец-то увидел берег Туманного Альбиона, увидел глазами Цезаря, увидел, стоя на палубе, не сомкнув всю ночь глаз в предвкушении этой встречи. Британия в то первое путешествие всплыла со дна морского во всем своем изумрудно-меловом величии, как и берег Испании в его первом по-настоящему иберийском сне. Воронову стало неожиданно приятно оттого, что он сумел разгадать хотя бы одно звено запутанной мозаики, которую выстроила перед ним Книга. Казалось, на этом следовало остановиться и подумать о чем-то другом, например, об отрубленных руках, о разбитом флакончике и о розах, но не тут-то было: Книге почему-то захотелось подольше задержаться на этом заграничном эпизоде. И Воронов ничего уже не мог с этим поделать.

Англичане оказались сумасшедшими, и Воронову от этого было с ними необычайно комфортно. Англичане принадлежали к какой-то странной секте, молившейся в основном на Помидор. Возраст сектантов колебался от 20 до 90, и в глазах каждого из них был заметен огонек неподдельного пионерского задора. Строго говоря, секта эта не ограничивалась только англичанами, в нее входили душевно надломленные и психически сорванные представители всех социальных слоев западного мира, включая и далекую Америку. Объединяло их одно: беззаветная любовь к Помидору, и это не было уж таким преувеличением. Секта называлась Findhorn по месту своей дислокации в Шотландии. Туда-то и отправился во время своего первого заграничного турне в 1989 году Воронов с женой и старшим сыном Станиславом.

Создала Findhorn еще в шестидесятые одна немолодая богатая супружеская пара. Создала ради шутки, наверное. Но дело прижилось. Нашлись адепты, и потянулись в Шотландию со всех концов Запада сорванные и потерявшиеся люди, пытающиеся нащупать, поймать, уловить хоть какой-то смысл в этой жизни, в этом мире, давным-давно, согласно Ницше, отказавшемся от Бога. Наверное, ими руководила скрытая жажда бессмертия, которую они пытались утолить в своей вере в Помидор: здоровая пища, свежий морской воздух и труд по выращиванию овощей гарантировали вроде бы долгие и безболезненные годы жизни. В момент визита Воронова основательнице шотландской колонии уже исполнилось лет 90, и она еще была полна сил и не собиралась отправляться на тот свет. Финдхорновцы поговаривали даже о некоем молодом любовнике, которого совсем недавно завела себе старуха.

Со временем секта разрослась, разбогатела и в конце концов смогла прикупить богатый старинный замок близ городка Форрес. Специализировалась колония в основном на выращивании сельхозпродуктов, и в частности тех же помидоров. Предмет религиозного обожания шел на рынок и приносил доход. Это было очень по-западному. Потом Воронов выяснил, что курс томатотерапии стоил без малого 400 фунтов стерлингов с носа за полные две недели. Заметим, что некоторые особо сорванные предпочитали жить в колонии годами. Причем за эти 400 фунтов адепт две недели не покладая рук трудился на полях как обычный батрак и ел грубую пищу из трав, от которой он раздувался, словно корова, объевшаяся клевером. В результате выходил довольно забавный гешефт: рабочие не только не получали жалованья, они еще платили своим работодателям за удовольствие поковыряться в земле и помолиться Томату. А руководила всем этим, как уже было сказано выше, довольно странная 90-летняя старуха, которую, кажется, никто не видел.

Воронова с женой и старшим сыном пригласили в эту секту, не взяв с них ни одного фунта. Как обитатели голодной России, они сами по себе представляли немалый интерес. А Россия в то время действительно оказалась на грани голода. Каждое утро после небольшой пробежки и холодной ванны в проруби Воронов должен был к нужному моменту оказаться у металлических дверей в местный продуктовый магазин. Это был момент штурма, и зевать здесь никому не разрешалось. Цена успеха: два пакета молока для малолетних детей, чтобы приготовить кашу. Ничего другого здесь больше и купить нельзя было: на прилавках вместо мяса, колбасы и сыра лежали лишь пластмассовые куклы-голыши и кукла Буратино с огромным красным носом алкоголика.

Утреннюю драку у железных дверей универсама за два пакета молока Воронов еще долго вспоминал с внутренней дрожью. А куклы Буратино с красными носами словно подсмеивались над ним при этом.

Воронов почувствовал, что Книга, играя с ним, дает ему какую-то скрытую подсказку. Зачем ей вообще понадобился какой-то Findhoorn? Что в этом воспоминании может быть принципиально важным? Помидор? Само устройство секты-колонии? А может быть, девяностолетняя старуха-основательница, которую так никто и не видел? Или кукла Буратино с красным носом? Поди разберись! Дальше воспоминания словно обрывались. На экране дисплея, отвечающего за проекцию прошлого, появился черный непроницаемый квадрат.

Воронов принялся нюхать апельсин, который только что поднял с мокрой гальки. Может быть, этот реальный запах подскажет ему что-нибудь?

Нет. Ничего. Запах был сильным, даже слегка пьянящим, но экран по-прежнему оставался черным.

В сухом остатке – странная смесь коротких нарезок воспоминаний, снов и вполне реальных событий. Кто, какой режиссер смог бы смонтировать все эти эпизоды, смог бы собрать их воедино, придав всему хоть какую-то логику?

Стоя сейчас на берегу моря, Воронов еще раз ощутил свою беспомощность. И вдруг он вспомнил о флакончике, что когда-то в далеком детстве оказался в руке его Оксаны и который так внезапно разбился. Это чужое по своей сути воспоминание навеяли ему хрустальные брызги.

В самом начале февраля при ослепительно ярком солнце волны разыгрались не на шутку. Огромные валы с грохотом накатывали на берег, а затем, шелестя галькой, словно страницами Книги, откатывали назад, оставляя после себя пену, очень похожую на разбитый хрусталь или на осколки флакончика. Нет! В этом флакончике определенно есть какой-то смысл. Но какой?

На этот вопрос мог дать ответ только Режиссер. Именно так для себя попытался определить Воронов ту неведомую силу, которая, по его понятиям, должна была управлять и самой Книгой. Да, Роман, бесспорно, очень, очень самостоятельная субстанция. Но даже этой субстанции все равно нужен Режиссер, нужен взгляд со стороны. А как же иначе? Себя Воронов, понятное дело, в этой роли не видел: Книга, как строптивая жена-стерва, вертела им почем зря, беспрепятственно проникая во всю его сущность, во все потаенные уголки души.

Но все равно при всей необузданности Книги, при всем Ее своеволии и на Нее должен был найтись Режиссер.

И Воронов, стоя сейчас на берегу разбушевавшегося февральского моря, глядя на разбитый хрусталь брызг и ощущая влажную пыль на лице и одежде, ясно осознал вдруг, что этот самый Режиссер находится где-то совсем рядом и что его, Воронова, догадка неожиданно оказалась верной: на Книгу есть управа, Она не всесильна!

Казалось, этот Режиссер сейчас стоял у него за спиной. Казалось, Он внимательно наблюдал за Вороновым. Эта мысль так поразила профессора, что он даже резко обернулся, с немалым трудом отрываясь от завораживающего зрелища разбитого хрусталя.

Но за спиной, кроме Горы и здания отеля, он так ничего и не увидел.

Гора! Ну при чем здесь Гора? С ума сойти можно. Гора – Роман – Режиссер. Какая здесь может быть связь? Да никакой. Никакой? Почему тогда тебе все время кажется, будто Гора разговаривает с тобой? Она словно подсказывает тебе, какой следующий ход надо сделать в этой запутанной шахматной партии. Гора. Но о чем она может говорить? О чем?

И Воронов невольно начал вглядываться в заснеженную вершину, которая так отчетливо была видна в это яркое солнечное февральское утро.

Штормовое море было теперь у него за спиной.

Воронов и не заметил, как очутился на пересечении двух сил. Гора – и бушующее море. А прямо посередине – маленький человек, «мыслящий тростник», собирающийся проникнуть в тайны мироздания. Нет, милый, это тебе не какая-нибудь там заграница: сюда виз не выписывают.

И тут Воронов у себя за спиной ощутил не бушующее море, а присутствие первобытного хаоса, а прямо перед глазами вознеслась Твердь, Незыблемость, Гора, одним словом, устремленная в небеса.

При всем своем внешнем различии гора и море показались Воронову необычайно схожими субстанциями. Действительно, море и волны чем-то походили на облака и бескрайние синие просторы неба. А разве на дне нет своих гор, рифов, своих океанских впадин, долин, расщелин? Разве сама эта Гора не является полной копией, полным отражением скрытого от глаз морского пейзажа? Это не бросок вверх, а погружение на глубину. Чем выше гора, тем глубже морская впадина, тем значительнее смысл тайной связи.

Но кто же все-таки Режиссер?

Неважно. Ты оказался на пересечении смыслов. Abyssus abyssum invocat, или бездна взывает к бездне, – и ты посередине. Слушай и запоминай! И постарайся понять, что тебе прокричат разбушевавшиеся волны и прошепчет молчаливая Вершина. Они сейчас солнечным февральским утром разговаривают между собой, беседуют, никого не замечая. При всем своем внешнем различии они составляют единое целое, и если это не Режиссер, то Его полноправные представители. Они тебя не замечают. Но кто ты такой, чтобы тебя замечать? Тебе просто несказанно повезло, и ты случайно стал свидетелем разговора, ты вторгся в этот шепот смыслов: abyssus abyssum invocat.

Ты такая ничтожная частичка мироздания, а твое время столь быстротечно, что все твои мысли ведомы заранее, вся твоя жизнь уже давно взвешена и лишь сочится сейчас, как сочится струйкой песок из верхней сферы в нижнюю в самых важных часах на свете, называемых еще песочными.

Сын Стаська как-то поразил его своей догадкой:

Папа, знаешь, почему песок – это символ вечности?

Почему?

Горы разрушаются и становятся песком. Так?

Так.

А что может быть долговечнее гор?

Ничего, сынок, – с грустью согласился отец.

Но он, Воронов, не гора, и в песок он уже давно начал превращаться. Ты все время думаешь о смерти. Эта мысль не дает тебе покоя. Ты потерял свое ощущение Бессмертия в тридцать лет, когда похоронил мать. Ты пережил тогда страшный стресс. Ты понял, что можешь в один прекрасный момент просто исчезнуть. И тебя никто не спросит, хочешь ты того или нет. Чья-то рука щелкнет тумблером, и все – дальнейшее молчанье. Воронов хорошо помнил, как в первый раз, когда эта простая мысль дошла до него, он ощутил ни с чем не сравнимый ужас. На короткое время его словно парализовало. Мозги отключились: они застыли, и Воронов словно вышел из собственного тела и начал смотреть на него со стороны. Его тело вызывало у него теперь панический страх. Оно, тело, оказывается, совершенно спокойно может подвести его, может предать. В этом теле, независимо от самого Воронова, могут начаться какие-то необратимые процессы, и в один прекрасный момент жизнь возьмет да и погаснет, как перегоревшая лампочка. Весь ужас этой мысли состоял в том, что лично ты ничего с этим не мог поделать. Ты, как подопытный кролик, сидел в своей клетке и ждал, когда врачи возьмут да и введут тебе смертельную инъекцию. Ты, как пассажир обреченного воздушного лайнера, вынужден был сидеть пристегнутый в кресле, пока машина падала либо в океан, либо на твердый грунт Земли. И пока лайнер летел – ты жил, если это вообще можно было назвать жизнью. Все пассажиры вокруг знали, чем закончится этот полет, и каждый развлекал себя, как мог. Кто напивался, кто пел песни, кто занимался, забыв про стыд, любовью. И делали это люди просто из-за того, что очень боялись смерти. В их свинстве проявлялась жажда бессмертия, проявлялась дико, убого, коряво как-то, но проявлялась.

Воронов вспомнил некоторых своих знакомых. У папаши Шульца была жена Машка. Обычная примитивная мещанка, которая всеми правдами и неправдами собиралась удачно выскочить замуж за профессорского внучка с квартирой на Беговой, с домом в Перловке и с возможностью спокойно еще в 70-е выезжать за границу. Баба была дрянь, с ярко выраженным маргинальным характером. На мужа она смотрела не как на человека, а как на ступеньку, на которую надо поставить ножку и тем самым повысить свой социальный статус. Вырвавшись таким образом из непроглядной нищеты, это существо, получив желаемое, как с цепи сорвалось. Машка занялась кооперативными квартирами, стала брать взятки, чуть не попала в тюрьму, разбогатела и видела теперь весь мир лишь через призму вещей. Воронов ненавидел эту Машку. Она, гоняясь за так называемым благополучием, сжирала друга, сживала его со свету, предлагая ему самому наложить на себя руки.

Выйдешь в окно, – говорила эта мразь больному мужу, – и я тебя по-человечески похороню.

Зачем? Зачем мне в окно-то выходить? – робко отбивался папаша Шульц, хватаясь рукой за сердце.

Умрешь – я себе человека найду. Чего мне с тобой теперь делать-то?

Воронов видел, что сейчас таких машек развелось еще больше: хищные, тупые, смазливые жопки-щебетуньи, как саранча, стаями набрасывались на состоятельных мужиков, чтобы те обеспечивали им фитнесы, солярии, косметологов и прочие блага по уходу за своим гаденьким смазливым тельцем. Но всеми этими машками в конечном счете двигало лишь одно – неосознанная жажда бессмертия. Тупые, безмозглые машки эти хотели заручиться гарантией, что тельце их, эта симпатичная шкурка, подольше прослужит им и не подведет в нужный момент. Наивная, безмозглая саранча! Подведет, и еще как подведет, не беспокойтесь, девы! Самолет падает, он стремительно несется вниз, и кто знает, в какой момент взорвутся топливные баки, безжалостно поджарив ваши ухоженные, натертые маслами и подтянутые в фитнесе шкурки. Вот так-то, жопки, вот так-то, щебетуньи мои, вот так-то, зверьки! Наивная, но вполне откровенная и, к сожалению, безуспешная попытка решить самую важную проблему в жизни, проблему по утолению жажды бессмертия, жажды, которая способна была отравить жизнь любого человека.

Вот и сейчас, стоя напротив Горы, Воронов чувствовал, как его самого начинает мучить эта самая жажда, как она в виде жуткой тоски медленно поднимается из самых глубин его «я». Как ни заботься о теле, а оно все равно подведет тебя. Тело и душа всегда находятся в состоянии какого-то неразрешимого противоречия. Душа живет вечностью и не хочет считаться с телесной немощью, а тело только и делает, что медленно и верно, как в песочных часах, превращается в прах, в пыль, в тлен.

«А вот тебе и отрубленные руки артистов, – вдруг натянутой струной прозвучала в профессорской голове простая догадка. – Они и руки-то свои рубили по той же самой причине, по которой жопки-щебетуньи бегают по фитнесам. Их мучила, их изводила все та же жажда бессмертия, которую они пытались утолить, жадно ловя восхищение публики. Какие, однако, уродливые формы может принять эта самая жажда бессмертия».

Стоя сейчас между бушующим морем и Горой, Воронов испытал вдруг неподдельный ужас. За этот подслушанный разговор он платит, как платят по тарифу мобильной связи, только вместо денег он платит годами жизни, своим любопытством ускоряя и без того немедленный бег песочной струи.

Ну, как? По-прежнему хочешь знать, кто скрывается за Романом и Книгой? А? Песочек, песочек-то все бежит и бежит. И это твой песочек, милый. Твой, и ничей больше. Это ты своей жизнью расплачиваешься за каждый миг подслушанного тобой разговора. Слушай, слушай, милый, коли жизнь не дорога, и помни: abyssus abyssum invocat.

Но Воронов продолжал стоять и слушать как завороженный. Он знал, что сам сокращает свое земное существование, но ему просто надоело бояться, и он решил бросить вызов, а там будь что будет. Пусть! Пусть течет мое земное время, но упустить такую возможность я не могу! Умом я понимаю, что пора остановиться, пора сойти с этой колдовской точки пересечения неведомых мне сил и идти в отель, но сердце подсказывает, что тогда я всю жизнь буду корить себя за проявленное малодушие. Кто? Кто стоит за Книгой? Значит, и Она не всесильна, значит, и на Нее управа имеется? Эх! Узнать бы, кто это. Подслушать бы. И пусть течет, утекает моя жизнь. Пусть сочится сквозь пальцы, а Книга все равно в этот момент надо мной не властна, потому что здесь, в этом месте, в этой точке, Она не хозяйка. Кто? Кто Режиссер?

Так Воронов стоял, слушал и разрушался. А Книга злилась на свою жертву. Ей совсем не хотелось, чтобы автор узнал Ее слабые стороны. Узнал даже ценою собственной жизни. Как женщина, Она любила тайны. К тому же Ей не хотелось ни в чем уступать своему автору. Любая уступка – слабость, то есть подчинение, а это недопустимо, это позор. Она никак не ожидала такого отчаянного азарта, больше похожего на русскую рулетку. Крепкий орешек попался. До всего докопаться хочет. Как быть с таким? Он, автор, готов даже умереть в этот солнечный февральский день, лишь бы дойти до сути. Готов, как Голем, распасться на атомы и превратиться в маленькую кучку праха. Ну чего он упорствует, дурачок? Ему достаточно сделать один шаг в сторону, и напряжение чудовищное, нечеловеческое, тут же спадет, прекратится, как распад обогащенного урана, когда глушат реактор. Он даже не подозревает, куда попал, в какую точку вселенной угодил, неудачно выбрав место на пляже. Иди домой, слышишь, тебя жена заждалась. Хочешь, я оставлю тебя в покое, и со временем ты забудешь обо мне. У тебя есть жена. Зачем тебе я? Со мной ты быстрей умрешь, рассыпешься в прах, и жена только соберет песок совочком, чтобы отвезти домой, в Москву. Ну, сделай шаг в сторону, прошу тебя, и иди домой. Все равно я не откроюсь тебе, не позволю установить власть надо мной.

– Вы писатель! – трясла Она его в парке много лет назад, куда они ушли погулять после очередной лекции. – Вы писатель, слышите!

Так Она кричала в отчаянии, влюбленная в ту его суть, что была в нем помимо тела, смертного, разрушающегося. Она не пропускала ни одной его лекции, Она жадно ловила каждое его слово. А он к тому времени еще и не знал, еще не верил в то, что он писатель и что Книга вероломно избрала его в качестве своей жертвы, в качестве своего автора-любовника.

Вы писатель, слышите, писатель! – кричала Она в отчаянии, прекрасно зная, что им никогда не быть вместе: тело и душа слишком разные субстанции.

И теперь, оказавшись в точке пересечения опасных для человека сил, он понял, что то была тоже Книга. Она стремилась воплотиться во всех женщинах, с которыми сводила его судьба. И каждой из этих женщин он причинял необычайную боль. Получалось, что Книга мучила его сейчас точно так же, как когда-то он мучил Ее, мучил своих любимых женщин.

Когда он сказал жене, что уходит, то почувствовал, что режет ножом по живому: острое, как бритва, лезвие вспарывает кожный покров, и начинает обильно сочиться кровь. Он режет, а в ушах так и стоит этот крик отчаяния:

Вы писатель, слышите, писатель!

И крик этот эхом разносится по опустевшему зимнему парку.

Да! Он писатель! Писатель! Что бы ни говорила по этому поводу и как бы ни сомневалась в его предназначении одна пухлая тетка с навыками филологического анализа. И это мучительно для всех окружающих. Оксана истекает кровью и стонет от боли. И во всем виновата только Книга. Это Она – мастерица принимать различные женские образы, чтобы не застоялось сердце, чтобы ты всем существом своим: кровью, сухожилиями, кишками, сердцем, костями – понял, что такое Любовь. Женщины, страдая, учили его Любви. И это Книга поручала им воспитывать, держать в постоянном напряжении, одним словом, подготавливать к мучительному поиску своего будущего автора. И больше всех выпало страданий жене. Девочка моя, как натерпелась ты от этой самой Книги! Сколько мужества, мудрости понадобилось тебе, чтобы преподать автору самый лучший, самый великий урок самопожертвования. Люблю тебя, девочка моя! И хотя Книга гонит меня к тебе, но я сильно подозреваю, что ты сможешь Ей составить серьезную оппозицию, ты не дашь своего мужа в обиду, ты вмиг поймешь Ее, Книги, женскую природу. Она тебя побаивается.

За жену решил спрятаться, дурачок? – вновь начала Книга. – А ты подумал, смертный, что я сейчас поиграю с тобой и брошу. Возьму да и найду себе другого борзописца. На тебе свет клином не сошелся. А тебя просто не станет. Сейчас! Вот еще немного – и случится инфаркт, или взорвет твою бедную головушку инсульт. Что тогда? Тебя-то не станет, любопытный, а я, Книга, я – вечная, как эта Гора и море. Мы просто разыгрываем тебя, понял? Мы поставили твою жизнь на кон ради удовольствия: вечность – штука скучная, вот и развлекаемся как можем. Неужели жизнь стоит моей тайны? Подумай, крепко подумай, муравей. Раскрыть тайну хочешь? Что ж, она, может быть, тебе и откроется, но в самый последний момент, когда ты, как твой друг, папаша Шульц, начнешь глотать ртом воздух в предсмертных муках удушья. Кому, кому ты о ней тогда успеешь поведать, дурашка?

Роман вновь возвращается в свое привычное состояние. Испания. Наши дни

Стараясь не будить жену, Воронов поднялся с постели, натянул светлые легкие брюки, мокасины на босу ногу, рубашку с коротким рукавом, пересчитал скудные финансы, черкнул записку жене, намекнув, что дело срочное и тайное и что обязательно свяжется с ней при первом удобном случае, что постарается управиться в течение двух недель, пока она с сыновьями еще здесь, в Испании.

Затем он открыл дверь и вышел в коридор. На улице стало ясно, что жара будет нестерпимая. Воронов понимал, что ровно через сутки от него будет вонять, как от бомжа, что ни в какую приличную библиотеку, ни в какой приличный частный дом его просто не пустят. У него был российский заграничный паспорт. Куда он с ним? Любому здравомыслящему человеку на его месте было бы ясно, что дело безнадежное, что никакой Книги, которая свела с ума сначала бедного Алонсо Кихано, а затем вдохновила самого Сервантеса на написание довольно странного романа, так вот, никакой такой Книги ему, Воронову, не видать как своих собственных ушей. Но что-то все-таки двигало им, что-то толкало на эту безнадежную, бесперспективную авантюру. Что? Он и сам толком не знал. Это оказалось сильнее всякого здравого смысла, это сидело в нем, как болезнь, как страсть, как алкоголизм. Воронову казалось даже, будто в его голову вживили некий чип. Этот чип и указывал ему, что делать, куда идти, в каком направлении искать.

Итак, он вышел из гостиницы, и ноги сами понесли его куда-то вниз, через парк, мимо знаменитой Альгамбры, куда он так и не смог попасть накануне, в Гранаду, к университету. Он знал, что ему надо спешить. В противном случае он умрет, умрет от инфаркта, потому что где-то в Турции, почему именно в Турции, Воронов и сам толком не знал, так вот, где-то в Турции его, профессора Воронова, второе и, наверное, истинное «я» сейчас находится в неком «фокусе», в неком схождении неведомых сил, способных разрушить его земную оболочку. А чтобы этого не произошло, надо как можно быстрей найти злополучную Книгу, тем более что по какой-то странной иронии судьбы эта проклятая Книга сама очень хочет, чтобы ее все-таки нашли, и нашли как можно быстрее.

И вновь реальность. Турция. Поселок Чамюва

Стоя сейчас лицом к Горе и спиной к бушующему морю, Воронов понимал, что все теперь зависит от его alter ego, от героя его собственного романа. Если герою, который находился сейчас в Испании, не удастся отыскать Книгу, то ему, не выдуманному, а вполне настоящему, реальному Воронову, придет конец. Слава богу, что в это февральское утро жена Оксана не пошла с ним на пустой пляж и осталась до завтрака в номере. Он совсем не хотел, чтобы жена стала свидетелем его агонии. Если ему и суждено умереть, то только в одиночку. Ищи, ищи Книгу, дорогой мой герой, которому я дал собственное имя! Не найдешь – и мне конец. Но вместе со мной исчезнешь и ты, ибо Роман так и останется незавершенным.

Почему он вообще потащился утром на этот пляж? Что его заставило проснуться раньше обычного? Что? Сон. Конечно, сон. Сон об апельсинах, о шотландском мармеладе и испанском береге, который он увидел, качаясь на палубе торгового судна. Но кто все-таки увидел этот сон: он сам или его герой? Не разберешь. Автор и его герой срослись и давно стали единым целым, разделив между собой даже общее имя. Поэтому сон снился и герою, и ему одновременно. И теперь они вдвоем ищут Книгу. Ищут Ее и в романе, и в реальности.

Роман между тем опять становится Романом. Испания. Наши дни

И вот он бежит к Гранадскому университету. Бежит изо всех сил. Ему, герою, надо во что бы то ни стало спасти своего автора. Они оказались в одном щекотливом положении, которое трудно назвать завидным. Их общий враг – Книга. Она же и их общая цель. И вот герой уже успел потеряться в лабиринте узких улочек, вьющихся близ кафедрального собора. Теперь он и сам не знал, как ему удалось попасть в район Альбайсин. Карменес, мавританские виллы с садами, отгороженные от всего мира высокими каменными стенами ограды, и составляли собой эти узкие лабиринты. В воздухе растворился аромат цветущих жасминов. Ясно было, что герой потерялся и лишь напрасно тратит время. Какая Книга, когда в руках нет даже элементарной карты города?

Только минут через 30 ему удалось вернуться к Паласьо-де-ла-Мадраса. Именно это здание когда-то занимал арабский университет, затем городской совет. А сейчас его вновь отдали университету.

Из зноя он нырнул в прохладу внутреннего дворика. Там оказался и фонтан. Профессор устало рухнул на мраморную скамейку, стараясь перевести дух. Судя по всему, сессия была в полном разгаре. Это он как профи определил с первого взгляда: слишком много в столь ранний час оказалось вокруг студентов. Внешне молодые люди с книжками и рюкзаками отличались от тех, кого профессор привык видеть почти каждый день у себя в Москве. Они были какие-то лощеные, что ли. Эти дети, в отличие от своих московских братьев по цеху, явно больше ценили то, что они студенты. Чувствовалась многовековая, возникшая еще во времена Средневековья, традиция. В этих стенах учились еще в эпоху мавританского владычества, когда в России ни о каких университетах даже и не мечтали. Интересно, чему все-таки учили мавры своих вагантов в те далекие времена?

Но герой Романа не стал предаваться мечтам. Он взглянул на часы. Скоро должна была проснуться Оксана. Еще несколько мгновений, и она увидит, что его нет рядом. Прежде чем она заподозрит неладное, пройдет еще какое-то время. Жена найдет записку. От этой мысли даже сердце екнуло. Ох! Как пахло здесь, в университетском дворе, жасмином! Дай бог ей понять и принять его отсутствие и бегство. Иначе он все равно поступить не мог. Оксане не объяснишь, что он побежал спасать своего автора, а заодно и собственную шкуру. Кто кого выдумал – уже неважно. Не до этого как-то. Надо спасать и спасаться самому. Нельзя терять ни минуты.

Он вскочил с мраморной скамейки и заходил. А что, собственно говоря, он делает? Правильно: теряет время. Сидя здесь в тенечке, Книгу не найти. С чего начать? На что он рассчитывал, когда бежал сюда? Посидишь, посидишь – и все само собой устроится, да? Какая беспомощность! Какая глупость! Казалось, он только сейчас осознал всю бесперспективность своей попытки, продиктованной простым отчаянием.

И вновь так называемая реальность. Турция. Поселок Чамюва

Воронов почувствовал такую боль, будто ему в грудь вогнали кол. Ясно было, что никакой Книги его герой, его alter ego, не найдет. Наивно и глупо было надеяться на счастливый исход. Его спасти могло только чудо. Слава богу, что он оставил Оксану в номере. Прости, дорогая моя, прости. Как хорошо мне с тобой было, как ты любила, как понимала меня!

Оксана просыпается. Просыпается и в жизни, и в романе

Где проснулась Оксана – она и сама уже толком не знала. Но сначала был сон. И в этом сне Оксана занималась своим любимым делом: она плавала в Красном море с маской и любовалась рыбами и коралловым рифом. У нее еще был фотоаппарат в специальном чехле, поэтому рыбы и кораллы должны были остаться с ней навечно. Впрочем, то, что делала во сне Оксана, нельзя было назвать плаванием. Плавают в бассейне, напрягаясь изо всех сил и отфыркиваясь, как тюлени. Антиэстетичное зрелище. Вода же в море оказалась настолько соленой, что, чтобы удерживаться на поверхности, не надо было прилагать никаких усилий. Ты не плыл, ты парил и сверху рассматривал рыб и кораллы. А рыбки вертели хвостиками, сбивались в стайки, водили хороводы – и все это необычайно нравилось Оксане. Книга заигрывала с женой Воронова, пытаясь прикинуться невинной, смешливой, ребячливой подругой. Ты, мол, поиграй здесь пока с рыбками, а я с твоим мужем разберусь: убью его и как автора, и как героя – надоел. Вечно он свой нос сует не туда, куда надо. И Оксана, ни о чем не подозревая, все гонялась и гонялась за своими рыбками в далеком Красном море. А параллельно с этим она спала, спала сразу в двух гостиницах: на берегу Средиземного моря в Турции и на Пиренеях в городе Гранаде. При этом в Испании было лето, июль месяц, а в Турции – февраль.

И это нарочитое несовпадение пространства и времени и сыграло в конечном счете важную роль.

Покрывало иллюзий, насланное Книгой, должно было охватить слишком большое пространство. А как известно, где тонко – там и рвется.

И сон, сладкий сон с рыбками вдруг взял и порвался.

Оксана оказалась в Черной дыре, в которой не было ни пространства, ни времени. Это была сама Пустота. Это была граница власти самой Книги. Угодив в эту Пустоту, Оксана тем самым спасла мужа: оказавшись на границе, она ослабила напряжение Книги, ослабила Ее воздействие на мужа.

Реальность. Турция. Наши дни. Чамюва

Боль отступила. Теперь можно было хотя бы перевести дыхание. Только что рябило в глазах – и вдруг все вновь стало ясным. Гора, море за спиной, словно получив чью-то команду, сразу смолкли. Они вновь стали лишь частью общего курортного пейзажа. Прошло еще какое-то время, и Воронов начал смотреть на все другими глазами, удивляясь самому себе, своему разыгравшемуся воображению. Какие бездны? Какие шепоты? Какая тайна, песок, утекающая жизнь, фокус пересечения неведомых сил и прочий бред? Нет всего этого. Нет и быть не может. Просто нервишки разыгрались. Вот и все! А какое лучшее средство от расшалившихся нервишек? Правильно – купание в холодной воде. В такие волны, конечно, входить опасно, но можно, раздевшись до плавок, постоять на берегу – и пусть волны обдают тебя с ног до головы холодными, колючими брызгами. Чем не купание?

Так Воронов и сделал. Через несколько минут он совсем забыл о своем странном медитировании, которое чуть было не закончилось инфарктом.

Затем он обтерся толстым махровым полотенцем, переоделся и побрел назад, к себе в номер. Оксана уже, наверное, проснулась, и они сейчас пойдут с ней завтракать. Возьмут побольше салатов, нальют сок в высокие бокалы и сядут где-нибудь на открытой террасе, чтобы не терять ни одной минуты и жадно ловить яркое февральское солнце.

Когда он поднялся в номер и открыл дверь, то обнаружил, что в комнате никого нет. Не было жены и в ванной, и на балконе, с которого открывался чудный вид на гору и которая совсем недавно казалась такой убийственно-грозной. Наверное, жена уже успела спуститься вниз, в ресторан, и теперь сидит себе, попивает сок и ждет, когда он вернется после холодных морских ванн.

Отсутствие жены нисколько не насторожило Воронова. Отель небольшой – скрыться здесь некуда, да и поселок пуст – не сезон. Успокоенный этой мыслью, Воронов разделся и стал под душ, чтобы смыть с себя соль. Теплый душ после холодного моря показался особенно приятным. Невнимательный муж даже не заметил, что одеяло на половине жены не было отброшено в сторону и сохраняло силуэт некогда спящего под ним тела. На подушке по-прежнему была заметна вмятина от головы. Создавалось впечатление, что на этой стороне кровати кто-то продолжал спать, кто-то, чье тело взяло и сделалось невидимым.

Территория Романа. Испания. Наши дни. Университет Гранады

Вдруг Воронов почувствовал какое-то необычайное умиротворение. Запах жасмина в этот ранний утренний час лишь усилился, и профессору, как коту от валерьянки, сделалось необычайно легко и приятно на душе. Он начал испытывать даже какое-то блаженное равнодушие ко всему происходящему. Какой пустяк! Какой бред! Стоило ли вообще огород городить? Вскочил с постели ни свет ни заря, побежал, бросил жену одну. Какой-то сумасшедший автор попросил о помощи, какой-то бредовый роман этого самого автора? Бред! Бред, одним словом. Что-то есть захотелось. И пить тоже. Надо бы вернуться в гостиницу до того, как Оксана проснется и прочитает записку. Сделаю вид, что решил просто прогуляться. С минуты на минуту их туристическую группу должны начать кормить завтраком. Эх! Не опоздать бы. И с этой мыслью Воронов встал со скамейки, собираясь бежать назад в гостиницу. Мысль о Книге просто взяла да и исчезла из его головы. Мир Романа становился необычайно будничным.

Господин Воронов! Господин Воронов! – вдруг окликнул его кто-то со спины. – Постойте! Не бегите так быстро. Я с вами.

Что? Что вам надо? Откуда вы меня знаете? Постойте, мне ваше лицо кажется знакомым.

Черная дыра, в которой по вине Книги оказалась Оксана

Оксана как плавала в купальнике с маской и трубкой в зубах, так и оказалась в кромешной тьме на какой-то безвидной суше. Ей сразу стало очень холодно, и по телу побежали мурашки. Оксана сразу поняла, что это кошмар, который почему-то явился на смену райскому блаженству и рыбкам.

Из лекции покойного профессора Ляпишева о романе Сервантеса «Дон Кихот»

«Книга, с которой столкнулся Алонсо Кихано Добрый, а затем и сам Сервантес, настолько всеохватна, всеобъемлющая, что ли, что порой ее границы простираются вплоть до царства первозданной Пустоты. Книга граничит с тем «безвидным миром» Хаоса, из которого сам Господь и создал нашу Вселенную.

Книга как воплощение творения противопоставлена этой «безвидной земле». Более того, Книга находится в непрерывном процессе становления.

Пустота же, граница Книги, – это Стабильность, это отсутствие каких бы то ни было изменений. Поэтому Пустота враждебна Книге. Этот конфликт относится к разряду неразрешимых: два столь противоположных начала стремятся к уничтожению друг друга. Книга хочет все больше и больше заполнить собой Пустоту, а последняя сопротивляется и, наоборот, стремится к тому, чтобы свернуть Книгу, как сворачивают прочитанный свиток. Одним словом, Пустота во что бы то ни стало желает остановить творческую экспансию Книги.

И упаси бог, если кто-то окажется там, где проходит фронт этой борьбы. Всем хорошо известно, чем грозит смещение мощных тектонических земных пород. Землетрясение, эта необузданная стихия, в один миг готово уничтожить целые города».

Черная дыра, в которой оказалась Оксана

Интуиция подсказывала, что с минуты на минуту грянет нечто такое, с чем еще не приходилось сталкиваться. Такого страха Оксана еще ни разу не испытывала. Тебе хотелось бежать, а ноги словно вросли в землю и налились свинцом. Тебе хотелось кричать, а гортань пересохла. Тебе хотелось поднять руку над головой, чтобы защититься от удара, а руки не слушались. Сигнал, идущий из мозга, не доходил ни до одной из конечностей, потому что и мозг был парализован страхом.

Такой ужас достойно могли вынести лишь библейские пророки. Но пророки эти не случайно причислены к особой, исключительной породе людей. Они всю жизнь сознательно готовили себя к этой роковой встрече с Первобытным Ужасом. А тут – слабая беззащитная женщина в купальнике, с маской и трубкой, которую так безжалостно вырвали из теплого Красного моря, где она еще совсем недавно безмятежно разглядывала стайки разноцветных рыбок.

Библейский Ужас, с которым сейчас и столкнулась Оксана, был тотальным. Он способен был разрушить психику так, как атомная бомба Хиросиму, превратив мозг в пепел, в ядовитые пары, в испарения.

Реальность. Турция. Наши дни. Поселок Чамюва

Жены в ресторане также не оказалось. И это обстоятельство его немного встревожило. Однако не очень. Мало ли что? Жена могла отправиться что-нибудь выяснить у администрации. Например, почему пляжные полотенца не меняют каждое утро. Или что-нибудь еще в этом роде. В несезонье обслуга работала с ленцой. Успокоенный этой догадкой, Воронов сел на террасу завтракать, с минуты на минуту ожидая появления Оксаны, которая оказалась сейчас один на один с Библейской Пустотой.

Из лекции покойного профессора Ляпишева о романе Сервантеса «Дон Кихот»

«В первом томе этого пространного романа есть примечательная глава под номером 20. В ней, на наш взгляд, лучше всего передан конфликт между так называемой Книгой и надвигающейся на Нее Пустотой. В упомянутом эпизоде на землю спускается необычайно темная ночь, такая темная, что не видно даже звезд.

Это летом, в Испании, где облака – крайняя редкость?!

Эта тьма вселяет в душу верного оруженосца Санчо Пансы такой неподдельный ужас, что он ни на шаг не может отойти от своего господина. Боясь, что Дон Кихот бросит его, Санчо тайком стреножит Росинанта. Все попытки Дон Кихота отправиться на поиски приключений оказываются напрасными: конь делает лишь беспомощные скачки на месте. Эта сцена вызывает вполне оправданный смех у читателей. Но если обратиться к тайной символике, то становится ясно, что конь рыцаря – символ его плотской мощи, а сам всадник олицетворяет несгибаемый дух. Отсюда можно сделать следующий вывод: страх оказался такой силы, что он буквально парализовал боевого коня, читай: тело, плоть рыцаря, хотя, чтобы не унижать достоинства своего героя, Сервантес и преподносит нам эту сцену в комическом виде, перекладывая всю ответственность на оруженосца и тем самым снимая печать позора с самого Дон Кихота: это не он испугался, это Санчо стреножил его коня.

Санчо в этом смысле более откровенен, чем его господин. Он испугался настолько, что ни на шаг не может отойти от рыцаря. Между тем от страха оруженосца начинает мучить медвежья болезнь. Вполне понятная реакция организма.

Итак, мы читаем: «Однако столь великий страх владел его (Санчо) сердцем, что он не отважился на ноготок отойти от своего господина. А с другой стороны, невозможно было и думать о том, чтобы не удовлетворить свое желание. И вот как он вышел из этого затруднения: он отнял правую руку, которой держался за заднюю луку седла, развязал ею потихоньку, без всякого шума, шнурок, на котором только и держались его штаны, после чего они сразу же упали ему на пятки и обхватили их как колодки; затем со всей возможной осторожностью поднял рубашку и выставил на воздух оба свои полушария, которые были немалого объема. Когда все это было проделано и Санчо казалось, что главная трудность им преодолена и что он уже почти выпутался из своего тяжкого и мучительного положения, явилось новое затруднение еще похуже: он стал опасаться, что ему не удастся проделать свое дело без шума и треска, и поэтому стиснул зубы, втянул голову в плечи и изо всех сил старался удержать дыхание. Но несмотря на все эти старания, ему все-таки не повезло, и под конец он издал негромкий звук, нисколько не походивший на те звуки, которые приводили его в такой ужас. Услышав его, Дон Кихот сказал:

Что это за звук, Санчо?

Не знаю, сеньор, – ответил тот. – Должно быть, еще что-нибудь новенькое: ведь приключения и злоключения приходят все разом.

Затем он вновь решил попытать счастья, и все обошлось так благополучно, что он без шума и новых тревог освободился наконец от тяжести, которая столь его угнетала. Но у Дон Кихота обоняние было развито не менее чем слух, а Санчо стоял совсем рядом, словно пришитый к его боку, так что испарения снизу поднимались к нашему рыцарю почти по прямой линии; поэтому не могло не случиться, что кое-что донеслось до носа Дон Кихота, который, почувствовав запах, поспешил себя защитить, зажав нос пальцами, и, немного гнусавя, сказал Санчо:

Сдается мне, Санчо, что ты сильно струсил.

Что струсил – это верно, – ответил Санчо. – А только почему ваша милость заметила это сейчас, а не раньше?

А потому, что никогда еще от тебя не пахло так сильно, как сейчас, и притом совсем не амброй, – ответил Дон Кихот.

Это вполне возможно, – сказал Санчо, – только виноват в этом не я, а ваша милость: зачем вы таскаете меня в ненужное время по непроезжим дорогам?

Отойди-ка в сторонку, дружок, шага на три или четыре, – сказал Дон Кихот, все еще продолжая зажимать нос пальцами, – и впредь не распускайся и не забывай, что ты должен относиться ко мне с уважением; я слишком свободно с тобой разговариваю, и это толкает тебя на непочтительность.

Бьюсь об заклад, – воскликнул Санчо, – ваша милость думает, что я сделал кое-что такое, чего делать не полагается!

Лучше не трогать того, что ты наделал, друг Санчо, – ответил Дон Кихот».

Но страх и образ Пустоты в этой главе не являются доминирующей смысловой константой. Здесь отчетливо проступает и образ той Книги, что и стала причиной всего романа и всех бесконечных злоключений Дон Кихота.

Чтобы хоть как-то преодолеть этот Первобытный Библейский Ужас, Санчо, перед тем как опорожнить кишечник, начинает рассказывать Рыцарю печального образа довольно странную и абсолютно бессвязную историю. Приведем ее здесь целиком, потому что тайный смысл этой нелепицы на самом деле необычайно глубок. Итак, мы читаем во все той же загадочной 20-й главе первого тома: «И подойдя к своему господину, он положил одну руку на переднюю луку седла, другую на заднюю и прижался к левому бедру Дон Кихота, боясь отдалиться от него хотя бы на один палец: так устрашили его мерные удары, беспрерывно до них доносившиеся».

Здесь нелишне будет напомнить, что имя, которое взял себе идальго Алонсо Кихано Добрый, переводится с испанского как та часть доспехов, которая и прикрывает бедро рыцаря и к которой и прильнул вконец испуганный оруженосец (кихота). Получается, что от страха Санчо прильнул к самой сути своего господина, к Кихоту, или кихоте. Вот такая весьма интересная игра слов получается. Прильнул, чтобы в святом невежестве своем и поведать рыцарю самую суть происходящего, чтобы раскрыть, так сказать, смысл основного конфликта.

Но чтобы разобраться в этом получше, нам следует вновь вернуться к тексту. А там, в тексте, мы читаем: «Дон Кихот попросил Санчо Пансу исполнить обещание и рассказать ему для развлечения какую-нибудь историю, на что оруженосец ответил, что он бы охотно это сделал, если бы его не пугали этот грохот и кромешная Тьма, воцарившаяся в мире.

Но все же я постараюсь рассказать вам одну историю, и если только мне удастся ее кончить и никто мне не помешает, вы увидите, что лучшей истории нет на свете. Слушайте же внимательно, ваша милость, я начинаю».

Вот оно, великое схождение Пустоты и Книги, явленное в самом тексте бессмертного и таинственного романа! Заметим, что Книга в этом эпизоде мимикрирует, прикидывается народной побасенкой. Но от этого лишь ярче, отчетливее проявляется Ее изменчивая, живая суть. Книга может разворачиваться, плести сюжет до бесконечности, лишь бы Ее никто не прерывал. Рассказывая, Санчо преодолевает таким образом свой Страх. В этом рассказе оруженосца и проявляется животворящая сущность самой Книги, преодолевающей Пустоту и Тьму.

И здесь нам вновь следует вернуться к тексту:

«– Итак, что было, то было, – продолжил Санчо, – коль что доброе случится, пускай оно будет для всех, а коль злое что – для того, кто сам его ищет. И заметьте, ваша милость, сеньор мой, что древние начинали свои сказки не как попало, а непременно с изречения Катона Цонзорина римского, которое гласит: «А злое – для того, кто сам его ищет». Эти самые слова к нам подходят, как кольцо к пальцу: сидела бы ваша милость смирно и не бродила бы в поисках за злом! Не лучше ль нам вернуться по другой дороге, раз никто нас не заставляет идти именно этой, где со всех сторон на нас лезут всякие ужасы?

Продолжай свой рассказ, Санчо, – сказал Дон Кихот, – а по какой дороге нам ехать – это уж предоставь мне.

Продолжаю, – ответил Санчо. – Итак, в одном местечке Эстремадуры жил пастух коз, иначе говоря, козопас, и этого пастуха коз, или козопаса, как рассказывается в моей истории, звали Лопе Руис, и этот самый Лопе Руис был влюблен в пастушку, которую звали Торральба, и эта пастушка по имени Торральба была дочерью одного богатого скотовода, а этот богатый скотовод…

Если ты таким образом будешь рассказывать свою историю, Санчо, – перебил Дон Кихот, – и повторять по два раза каждое слово, так ты ее в два дня не кончишь: рассказывай связно и толково, как разумный человек, а нет – так замолчи.

Да я рассказываю точь-в-точь так, – ответил Санчо, – как рассказывают эти сказки у нас в деревне; иначе рассказывать я не умею, да вашей милости и не следует требовать, чтобы я вводил новые обычаи.

Ну, рассказывай, как умеешь, – сказал Дон Кихот, – и продолжай, раз уж мне суждено тебя слушать.

Так вот, дорогой сеньор мой, – продолжал Санчо, – этот пастух, как я уже вам докладывал, был влюблен в пастушку Торральбу, а была она девка дородная, строптивая и слегка похожая на мужчину, так как у нее росли усики, – как сейчас ее перед собой вижу.

Да разве ты ее знал? – спросил Дон Кихот.

Я-то ее не знал, – ответил Санчо, – но человек, который мне эту историю рассказывал, уверял, что все это быль и чистая правда и что когда я стану рассказывать ее кому-нибудь другому, то могу свободно утверждать и клясться, что сам все видел собственными глазами».

Эта самая пастушка Торральба – не кто иная, как сама Дульсинея. Во всяком случае, описания этой знаменитой героини бессмертного романа, приведенные чуть позднее тем же самым Санчо Пансой, совпадают вплоть до такой детали, как усики. И там и здесь – это дородные крестьянки мужеподобного вида. Но ведь без Дульсинеи не было бы и самого романа? Но продолжим чтение текста:

«Так вот, время себе шло да и шло, а дьявол, который, как известно, не дремлет и всюду пакостит, подстроил так, что любовь пастуха к пастушке обратилась в лютую злобу и ненависть. Говорили злые языки, что случилось это потому, что она давала ему множество всяких поводов к ревности, не зная иной раз меры и преступая пределы дозволенного. И с этой поры пастух до того ее возненавидел, что решил покинуть деревню, чтобы только она ему на глаза не попадалась, и удалиться в такие края, где бы и духу ее не было. А Торральба, как только приметила, что он ею брезгует, влюбилась в него так, как никогда раньше его не любила.

Таково природное свойство женщин, – сказал Дон Кихот, – отвергать тех, кто их любит, и любить тех, кто их ненавидит. Продолжай, Санчо.

Случилось так, что пастух привел свое решение в действие и, забрав своих коз, отправился по полям Эстремадуры в сторону португальского королевства. Узнав об этом, Торральба устремилась за ним следом и долго шла так пешком, босая, с посохом в руках и с котомкой за плечами, а в котомке у нее, как говорят, был осколок зеркала, кусок гребня и баночка с какими-то притираниями, ну да это неважно, что там было, я вовсе не собираюсь сейчас все это проверять, а скажу только, что, как рассказывают, наш пастух вместе со своим стадом подошел к реке Гвадиане – а в ту пору было половодье, и река почти выступила из берегов, и в том месте, куда он пришел, не было ни лодки, ни плота, и некому было переправить ни его, ни стадо. Сильно это его расстроило, так как он видел, что Торральба уже приближается и примется сейчас ему надоедать своими мольбами и слезами. Стал он поглядывать по сторонам и наконец завидел рыбака в такой маленькой лодочке, что поместиться в ней мог только один человек и одна коза. Делать, однако, было нечего: он поговорил с рыбаком и условился, что тот переправит и его, и всех его коз. Числом триста. Рыбак сел в лодку и перевез одну козу, потом вернулся и перевез вторую, потом опять вернулся и перевез третью… Хорошенько считайте, ваша милость, сколько коз он перевез на другой берег, потому что, если вы хоть на одну ошибетесь, история моя тут же и кончится, и я уж больше не смогу прибавить ни слова. Итак, я продолжаю: противоположный берег был топкий и скользкий, так что на каждый переезд рыбаку приходилось тратить много времени. Он все-таки перевез еще одну козу, потом еще одну и еще одну…

Скажи сразу, что он перевез их всех, – сказал Дон Кихот, – довольно тебе разъезжать с одного берега на другой, а то ты этак и в год их не переправишь.

А сколько их было до сих пор переправлено? – спросил Санчо.

А черт их знает, – ответил Дон Кихот.

Что я говорил, то и вышло: вот вы и сбились в счете. Видит Бог, тут история моя кончается, и продолжения больше не будет.

Да как же это возможно? – возразил Дон Кихот. – Неужели это так важно для твоей истории знать в точности, сколько коз было перевезено, и неужели, если при счете пропустишь хоть одну из них, то ты уже не можешь продолжить рассказа?

Нет, сеньор, никоим образом, – ответил Санчо, – потому что в ту минуту, как я попросил вашу милость сказать мне, сколько коз было переправлено, а вы мне ответили, что не знаете, у меня сразу же вылетело из памяти все, что еще оставалось вам рассказать, – а, ей-богу, продолжение было весьма интересное и занимательное».

Заметим, что история про перевозчика коз довольно древняя по своему происхождению. Скорее всего, эта история пришла к нам с Востока. Она встречается даже в итальянских Cento Novelle Centiche. Есть также версия на латыни и на провансальском языке. Перед нами типичный бродячий сюжет. Эта история – не плод воображения самого Санчо. Она существовала задолго до его рождения, задолго до написания самого романа «Дон Кихот». Условие одно – ни в коем случае нельзя сбиться со счета: сколько коз удалось перевезти рыбаку на другой берег. В этой истории заложен принцип бесконечного рассказа, как в русской версии: «На дворе мочало – начинай сначала». Сбились – и давай по новой. И так без остановки. И это в страшную беззвездную ночь, когда в мире вновь воцарился Первобытный Страх и Ужас. Против Страха, завладевшего его душой, Санчо пытается бороться бесконечным повествованием про коз, которых все перевозят и перевозят через реку. Но точно таким же бессвязным выглядит и сам роман «Дон Кихот». В нем все новые и новые истории нанизываются одна на другую, и все это происходит в результате случайного стечения обстоятельств. Как читатель, вы также имеете шанс потеряться в этом романе, если, подобно Дон Кихоту, забыли, сколько коз уже успели перевезти и сколько и, главное, какие истории вам уже успели рассказать все те, кто участвуют в общем романном повествовании.

Но если прекратить считать коз, то у вас есть все шансы остаться один на один с Первобытным Библейским Ужасом и оказаться во власти всемогущей Пустоты. Вот так! Так сколько все-таки коз перевез рыбак на другой берег? Считайте. И будьте внимательны, а то Книга умрет, и мир обрушится в Пустоту.

Реальность. Турция. Наши дни. Поселок Чамюва

Теперь настала его, профессора Воронова, очередь спасать жену. Правда, сидя на террасе и потягивая сок, он и не подозревал даже о существовании какой бы то ни было реальной угрозы. Воронов был абсолютно спокоен. Впервые за долгое время профессор с облегчением почувствовал, что Роман перестал его мучить. Автор стал совершенно равнодушен к своему творению. Какое счастье! Какая радость! Вновь начинается обычная, нормальная жизнь. Не надо ничего выдумывать, не надо больше жить, находясь под постоянной властью каких-то химер. Ведь так и до шизофрении недалеко. Сознание вновь стало единым, целостным. Вновь установился диктат нормы. Ты такой же, как все, ты нормальный. Ты не будешь больше воображать себе чью-то чужую жизнь. Не будешь даже пытаться залезть за границы Нормы. Нет, писательство – это, положительно, медленный процесс помешательства. Творчество – вещь, очень вредная для психики. Ты сознательно отказываешься от своего и пытаешься взять на себя чужое: что это, как не раздвоение сознания? Мало этого – ты по своей собственной воле стремишься как можно глубже погрузиться в собственное подсознание, лицом к лицу встретиться с теми демонами, которые живут в душе каждого и которым может быть не одна тысяча лет от роду. Ведь любой психолог скажет, что человек, пока растет, в филогенезе проходит все этапы истории развития человечества, значит, в подсознание его загнаны все самые кровожадные божества далекого прошлого. И пусть лихо лежит тихо. Но это правило хорошо для нормального индивида, а для писателя оно не действует, писатель, как греческий герой Тесей, идет вслед за нитью Ариадны, за нитью своего воображения, на встречу с Минотавром.

Вот они, нормальные люди, как спокойно и беззаботно они ведут себя в этот погожий февральский денек на берегу Средиземного моря! Смотреть на них – одна радость. Их не мучают никакие химеры, сон их ровный и безмятежный. У них одна забота: как бы подольше продлить свое земное существование и получить от этой жизни как можно больше плотских радостей. Чем не счастье! Чем не наглядное утверждение права Ее Величества Нормы. В этом мире стабильности если и случаются обмороки, то только от здоровья.

И с этим настроением профессор принялся рассматривать окружающих, для которых просто не существовало никакой Книги. Нет, у каждого в руках, кто пришел погреться на солнышке рядом с бассейном, какая-то книжка все-таки имелась. Эти книжки раскрывали, клали прямо на лицо, чтобы защититься от солнца, под голову вместо подушки, в общем, обращались с ними, как приматы с неизвестным и непонятным артефактом. Иногда делали вид, что читали, то есть совершали в уме какие-то операции по установлению связей между словами и предложениями, но до смысла дело так и не доходило, потому что то, что обычно оказывалось в руках у этих приматов под видом Книги, книгой как таковой и не являлось. Неожиданно внимание Воронова привлекла одна семейка из России. Толстые, скорее даже жирные, счастливцы, обладающие от природы целостным, как кусок гранита, сознанием, люди медленно вышли к бассейну на солнце. Таким глыбам, таким, как сказал бы классик, «матерым человечищам» можно было только позавидовать, и позавидовать, что называется, от всей души. Если они чем когда и мучились, то только желудочными коликами, а другие угрызения совести счастливо обходили их стороной. Мать, отец и две дочурки-перекормыши тащили за собой по кафельным плитам белые пластмассовые лежаки с характерным противным звуком. Так под невообразимый скрип твердой пластмассы о кафель они утверждали свое победоносное величие Нормы: трепещи, хлюпик, трепещи, интеллигентишка, трепещи, писатель, ек макарек! И у каждого из них в короткой лапке с пухлыми пальцами было зажато по книжке. И книжки эти напоминали скорее котят, чем печатную продукцию, которых тащили к пруду, чтобы тут же и утопить за ненадобностью: в доме и без них живности навалом.

Эта группка разместила свои лежаки рядом со столиком Воронова и разложила на них свои студенистые телеса. Профессор почувствовал легкий приступ тошноты. От Нормы явно воняло, и воняло тлением, смертью. У самых профессорских ног спокойно, деловито разлеглись живые трупаки, которым просто позабыли сообщить о том, что они давно мертвы.

Семейка как по команде вскинула свои мертвые книжки к лицу и тупо уставилась в печатные странички, словно в прицел. Так почетный караул на похоронах вскидывает приклад карабина к плечу, чтобы дать прощальный залп в честь усопшего.

Проклятое воображение: нет от него покоя! Пришли люди, легли, решили немножко почитать на солнышке, как говорят, для общего развития, а ты – приматы, трупы, котята. Опять за старое. Ну чего тебе не хватает? Вздохни поглубже и будь как все. Возьми лежачок, поставь рядом, приляг на него и постарайся заглянуть в книжку соседа, папаши семейства. Если не вытошнит, то ты вполне нормальный, ты как все и, значит, выздоровел. Но Воронов заранее знал, что вытошнит, что простые книжки-обложки, обычно начинающиеся со слов: «шли годы, смеркалось», он на дух не переваривал.

Однако, немного поколебавшись, решил попробовать, решил окунуться в это кабанье болотце. Встал из-за стола, взял такой же лежак, спросил:

Можно?

В ответ лишь кивнули. Поставил рядом, лег и через какое-то время начал косить глазом в сторону соседа, точнее, в сторону печатных страниц, которые зависли перед самым носом толстого книгочея.

Прочел. Книга сразу начиналась с диалога, но диалога абсолютно ненормального:

«– Прощай, Топилицын, – кто-то, неизвестно кто, запросто обращался к своему приятелю с первых же строк романа.

Прощай, Вицлипуцли, – вполне серьезно отвечали ему».

И все! Это как в больнице имени Кащенко после утренних процедур в длинном коридоре с обшарпанными стенами, когда одного пациента вели на эти самые процедуры, а другого уже возвращали в палату. Встретились две затерявшиеся в собственных мирах души и поприветствовали друг друга. Поприветствовали как могли. Вицлипуцли так Вицлипуцли, мог быть и Фейхоа – какая разница. При чем здесь бог древних ацтеков? Воронов испытал явное недоумение, но, взглянув на жирного соседа, понял, что тот воспринимает все в порядке вещей. Приехали. Вот тебе и хваленая норма: человек на первой же странице без всяких там объяснений с Вицлипуцли прощается, как с соседом Ваней после бурной попойки, – и ничего. А норма-то, оказывается, того – подкачала. И Воронов от этой мысли даже развеселился: сумасшедший не только он один. Книга дурачит этих придурков точно так же, как и его самого, только делает это грубее, что ли, не стесняясь явной пошлятины, а что: пипл все хавает. Сосед между тем продолжал внимательно вчитываться в весь этот начинающий разворачиваться перед ним бред. И Воронов с какой-то другой страницы успел прочесть:

«Стук в дверь заставляет вздрогнуть.

Как не вздрогнуть… Думает о Тени, и в это время стучат… Он уже знает, что Тень способна издавать звуки. Наверное, это очень сильная Тень и потому на такое способна. Если издает звуки, она может и в дверь постучать. Она даже по телефону как-то звонила. После того как гуляла по воздуху перед окном гостиницы…

Кто там? – спрашивает Термидор нарочито сонным голосом.

Командира… – это китаец Пын. – Моя спать негде…

Термидор поворачивает ключ и распахивает дверь.

Как так?

Матраса мокрый… Кто-то спала, лужу под себя делала… Воняет…»

«Это точно, – решил про себя Воронов, – воняет, да еще как».

Он встал с лежака и решил посмотреть хотя бы на обложки того, что держали в своих руках любители солнечных ванн. Читать анонсы оказалось еще интереснее, чем бессвязные отрывки. Здесь безумие, казалось, проявило себя с еще большей силой. «Мир прогнил! – истошно кричала какая-то из пестрых обложек. – Но когда бандиты стреляют друг в друга, разумной реакцией должны быть аплодисменты!»

Во как! – не выдержал профессор, и дама, которая сжимала эту книжку в руках, настороженно окинула взором циничного интеллигента.

«Психи! – решил для себя Воронов. – Такие же психи, как и я, только диагноз другой. Они бредят чужим бредом, а я своим – вот и все. Прощай, Топилицын. Прощай, Вицлипуцли».

А Оксана, как назло, все не возвращалась и не возвращалась.

Официанты между тем начали заметно суетиться. Время завтрака приближалось к концу.

«Интересно, – подумал Воронов, – сколько грязных стаканов может поместиться на подносе? Виртуоз, ей-богу, виртуоз! Несет этакую махину, и ни один стакан не упадет, не разобьется: хрупкое стекло только мерно позвякивает в такт его шагам».

По-настоящему волноваться он начал только через час. Оксана так и не появилась. Со столов уже все убрали, и теперь в ресторане протирали пол и начинали готовиться к обеду. Эта череда смен кувертов, напитков и блюд была еще одним воплощением жизненного ритма.

В холле отеля Воронов давно уже заприметил несколько пожилых немцев. Их было четверо: двое мужчин и столько же женщин. Это были типичные западные пенсионеры, которые решили погреться на солнышке в феврале. Казалось, они весь свой отдых только и делали, что пересаживались из ресторана в холл. Все напитки были включены в стоимость проживания в пятизвездочном отеле, поэтому немцы бузырились дешевым турецким пивом от души. Целые дни они проводили перед кружкой, сохраняя необычайно сосредоточенный, даже серьезный вид. Эти немцы напоминали Воронову космонавтов на старте. Почему вдруг возникло такое странное сравнение? Наверное, потому, что нибелунги эти любили занять столик неподалеку от стеклянной шахты скоростного лифта, чья капсула-кабина ритмично, как клапан в аппарате искусственного дыхания, то мягко взмывала вверх, то столь же мягко опускалась вниз прямо к столику, за которым и сидели четыре молчаливые фигуры, словно высеченные из гранита, этакое воплощение самой Нормы и здравомыслия с неизменной кружкой пива в руках. Характер нордический, выдержанный, что называется.

Но если раньше это зрелище пивных немецких космонавтов на старте лишь забавляло Воронова, то сейчас общий вид неподвижных фигур показался ему даже зловещим. Эти краснорожие мясистые сфинксы словно были посвящены в некую тайну, которой они не собирались ни с кем делиться.

– Пропала жена? А ты как думал? В этом отеле всегда что-нибудь да происходит. Не случайно его назвали «Тангейзер» и выстроили рядом с Волшебной Горой, приятель, – казалось так и хотели ему сказать немцы. – Надо было заранее приготовиться ко всякого рода неожиданностям. Пропала жена? Хорошо, иди в полицию. И там, смешной ты человек, обязательно начнут ее искать. Обязательно! Кстати, а где здесь полицейский участок? Мы, немцы, этого знать не знаем. Мы люди добропорядочные и законопослушные, и нам никакого дела нет до турецкой полиции – вот так! К тому же – это всего лишь поселок, обычный поселок у моря. Здесь все тихо и спокойно. Ближайшая полиция в Анталии. Пропала жена? А может, это вы ее, мил человек, и утопили? Скажем, где-нибудь в море. Нормальные-то люди в феврале не купаются. Нормальные люди в холле сидят и пиво пьют – вот так! А вы со своей супругой купались. Все видели. Вот и докупались. Взяли да и утопили бедную женщину. Труп на берег вытащили, камнями забросали, а теперь для отвода глаз в полицию обратиться хотите. Мотивы? А мотивы могут быть самыми разными. Сознание убийцы – потемки. Где жена-то работает? В коммерческой структуре, говорите? Вот вам и мотив. Акции там и все подобное. Ищите! Чем мы вам помочь-то можем? Разве лишь советом ни в какую турецкую полицию не соваться. Турки, они, сами знаете, не совсем европейцы. С ними хлопот не оберешься.

И тут Воронову показалось, что один из мордатых немцев неожиданно подмигнул ему и слегка щелкнул пальцем по опустевшей пивной кружке. Профессор аж вздрогнул от неожиданности. Но сия фривольность относилась не к нему, а к официанту, который каким-то чудом сумел угнездить пустую кружку немца на и без того переполненном подносе и затем понес всю эту пирамиду, позвякивая, прямо на кухню.

Чтобы успокоиться, Воронов сел в мягкое кресло в холле и заказал себе джин-тоник со льдом и лимонной долькой. Пить алкоголь с утра было не в его правилах, но надо же хоть как-то успокоиться, чтобы обдумать план действий. Проще всего – подняться в номер и посмотреть, не вернулась ли жена. Может быть, у нее разболелась голова, такое бывает, и она решила пропустить завтрак, погулять по поселку и вновь лечь в постель. А вдруг нет? Вдруг и эта версия окажется ложной? К такому повороту событий надо было подготовить себя и хряпнуть еще джину с тоником.

Когда официант ставил бокал на столик, то аккуратные льдинки мелодично позвякивали при этом. Не зная почему, но Воронов вдруг вообразил себе, что в этом мелодичном позвякивании и может скрываться ответ на вопрос: где искать жену? Перед тем как пригубить холодный напиток с привкусом еловых веток, он еще раз слегка взболтал бокал – и льдинки вновь откликнулись слабым перезвоном далеких колокольцев, что болтались вокруг козьих шей: стадо гнали к речной переправе, и всех коз следовало пересчитать и при этом ни разу не сбиться.

И тут от его ощущения нормальности не осталось и следа: позвякивание льдинок в бокале оказалось роковым для его психики. Как пение сладкозвучных сирен, это тихое мелодичное позвякивание вновь напомнило ему о Книге и о творчестве. Ему, как алкоголику выпить, вдруг точно так же захотелось вновь взять в руки свою старинную ручку Montblanc, захотелось свернуть тяжелый черный колпачок с золотым ободком и пробежаться широким, как лопата, пером по девственно-белым листам. Все эти нормальные люди, все эти гранитные немцы с пивом не смогли убедить его в своей абсолютной нормальности. Каждый из них тихо и мирно сходил с ума, но как-то пошло, примитивно, что ли:

Прощай, Топилицын.

Прощай, Вицлипуцли.

А если уж терять рассудок, то делать это, по мнению Воронова, следовало как-то иначе, ища свои, только свои козьи тропы в этой туманной стране книжного зазеркалья.

Он почему-то был абсолютно уверен, что только с помощью своей антикварной ручки ему удастся вернуть себе жену. Никакая полиция не поможет ему. И в номере Оксаны нет. Нет ее и в сауне, и в массажном кабинете, и за 10, за 20, за 1000 миль отсюда. Ее просто нет во всем этом так называемом нормальном материальном мире, в котором немцы потягивают пиво, а приматы из России пытаются вчитаться в бред про каких-то там Топилицына и Вицлипуцли.

Он взял бокал, и льдинки отозвались веселым перезвоном. Профессор осушил содержимое залпом. Козы так козы: мы сосчитаем их всех до единой, сосчитаем и ни разу не собьемся.

Еще? – спросил официант по-русски.

Да. И обязательно со льдом, – уточнил Воронов.

Сейчас, вот сейчас он поднимется к себе в номер, возьмет ежедневник, Montblanc и отправится к морю. Там, на берегу, под шум волн он и пробежится золотым пером-лопатой по белому листу. Строчки будут ложиться ровной бороздкой, оставляя след, подобный струе, что «нежней лазури». Слова хлынут потоком, и тут главное – не сплоховать, не дать онеметь руке, чтобы она не остановилась, не сделала паузу. Тут главное – поймать попутный ветер в парус, а если встречный, то идти галсом, но идти, плыть во что бы то ни стало. Ведь ручка Montblanc старая, ей, как и Воронову, 50 стукнуло, она тяжела и неповоротлива, она по-немецки неизящна и сама напоминает обломок тяжелой мачты, который подобрали на берегу после кораблекрушения. Вот почему ему показалось, что немец с кружкой подмигивал ему в холле, мол, беги, спасай жену, Montblanc-то твой мы, немцы, и сделали. Причудливая это все-таки вещь, воображение.

Правильно! Главное – поймать ветер, ветер воображения, и немцы здесь постарались на славу! Спасибо, немцы, спасибо, милые, спасибо за ваше неизменное качество, спасибо вам за мой старый Montblanc. Его, Montblanc, надо лишь держать под нужным углом, и тогда ветер сам надует твой парус, и тяжелый корпус полетит тогда по волнам, «по волнам моей памяти», как назывался еще знаменитый диск далеких семидесятых, словно пушинка по ветру, и тогда все, все будет хорошо!

Пиши, пиши, рученька! Пиши, пиши, милая! Не подведи, не подведи только! От тебя все и зависит сейчас! Спасай! Спасай Оксану мою! Вытаскивай ее оттуда, куда я ее сам по неосторожности и спихнул…

Испания. Наши дни. Гранада

– Господин Воронов! Господин Воронов! Постойте! Да не бегите вы так. Я не успеваю.

– Что? Что вам надо? Откуда вы меня знаете? Постойте, мне ваше лицо кажется знакомым.

– Неудивительно. Я очень популярен в России. Это после больницы я сильно изменился. Похудел, говорят.

– Грузинчик? Вы писатель Грузинчик?

– Вот видите – и вы узнали. Я вас прошу, не бегите так. У меня рука еще не до конца зажила и ноет. Особенно при резких движениях. Вот как сейчас.

– А вам, собственно говоря, что от меня надо?

– Вы зря решили вернуться в отель. Вашей жены там уже нет.

– Как? А где же она?

– В данном случае это неважно.

– Как это неважно? Вам, может быть, и неважно: жена-то моя, а не ваша…

– Не злитесь. Поверьте, я здесь ни при чем. Я – лицо пострадавшее, как и вы. Мы с вами стали жертвами одной очень большой интриги. И чем быстрей вы это поймете, тем для нас обоих станет лучше.

– Что вы имеете в виду?

– Книгу – вот что я имею в виду. Вас же Сторожев и Стелла уговорили в Испанию съездить?

– Какая Стелла? Не знаю я никакой Стеллы.

– Неважно. Главное, что она вас знает. Через Сторожева, разумеется. Она всегда в тени держится. Таков ее стиль.

– А вы что про Книгу знаете?

– Немного. Но нам вдвоем поручено ее отыскать. Причем каждому отведена своя роль.

– И какая роль у меня, позвольте полюбопытствовать?

– Охотно отвечу вам на этот вопрос. Только для начала давайте вернемся в университет. Наши поиски оттуда и начнутся. Поверьте, ничего лучше в этой ситуации вы сейчас и сделать-то не сможете. Уважаемый профессор Воронов, на всем божьем свете у вас сейчас нет друга надежнее меня. Нравится вам это или нет, но такова логика той интриги, в которую мы с вами и оказались замешаны.

Слова Грузинчика во внутреннем дворике старинного университета с фонтаном и мраморными скамьями прозвучали столь убедительно, что окончательно обезоружили профессора, к которому писатель так настойчиво набивался в друзья. С чего бы это? Начинающийся дневной зной прогнал наконец жалкие остатки ночной прохлады, и теперь любая тень казалась спасительным оазисом. Уходить отсюда не хотелось. Каждый из собеседников невольно начал искать повод подольше задержаться в этом уютном царстве прохлады. Писатель и профессор присели на одну из мраморных лавок и, словно завороженные, уставились на фонтан. Он журчал так убаюкивающе, так мирно, что казалось, в этом мире нет и не может быть никаких интриг, наоборот, все в нем должно быть прозрачно и ясно, как эти звонкие струи.

Но при этом в глубине души они понимали, что под мерный звук фонтанных струй в их жизнях начали медленно прорастать семена чего-то нового, доселе неведомого.

Вы знаете, – неожиданно нарушил убаюкивающую тишину Грузинчик, – что для физиков вода так и осталась загадкой, тайной. Основное ее свойство – текучесть. Как сочленяются ее молекулы и атомы – вот в чем проблема. У воды нет жесткой структуры. Она постоянно течет, меняется. В строгом смысле ее даже нельзя причислить к элементам Периодической системы Менделеева – столь неустойчива ее структура.

Это вы к чему, господин писатель?

Так. К слову.

Потом вновь помолчали. Сидели и тупо смотрели на фонтан, как змеи, завороженные флейтой факира.

Никак не могу привыкнуть ни к этой жаре, ни к запахам, – через какое-то время посетовал Воронов. – Испания – страна-мираж. Здесь все возможно.

И опять тишина, нарушаемая лишь мерным журчанием воды.

Так какая же все-таки роль отведена каждому из нас в поисках Книги, господин Грузинчик?

Если говорить о вашей, то это роль наживки.

Не понял. Поясните.

На вас и только на вас должна «клюнуть» Книга.

Что значит «клюнуть»?

Значит – дать знать о себе, выйти из тени.

А почему она именно на меня должна так среагировать?

Потому что только вам явился призрак Ляпишева в атриуме. Об этом Сторожев всем и растрезвонил. Помните? Зимой. Во время сессии?

Помню. Отлично помню. Ну, и что с того?

А то, что этого откровения ждали уже давно, и вдруг оно и случилось, и покойник вас сразу посвятил в таинство Книги.

Ладно, но почему именно я удостоился такой чести, а не вы, например?

Во-первых, потому, что я к этому времени уже успел себя скомпрометировать. Как вы выражаетесь, стал борзописцем вместо того, чтобы служить высокой литературе, а во-вторых, Сторожев сумел убедить Стеллу, будто у вас с Книгой установилась некая мистическая связь, что в последнее время, после встречи с призраком, вы об этой самой Книге только и думаете. Одним словом, у всех фигурантов сложилось устойчивое мнение, будто вы, а не я, и есть идеальный медиум, посредник.

На этом Сторожев настаивал?

Он вашу кандидатуру в качестве «наживки» и предложил.

Та-а-ак! – протянул профессор и картинно надул щеки.

Но это еще не все.

В каком смысле?

А в таком, что вас, профессор, подставили, и подставили капитально.

Рассказывайте.

В этой интриге роль медиума совершенно незавидная. Медиум, положим, чувствует, где конкретно находится Книга, и ведет охотников прямо к цели. В дальнейшем медиум обнаруживает Книгу, вернее, Она сама дает себя обнаружить, несчастная «наживка» вступает в контакт с Объектом, а затем медиум благополучно сходит с ума.

Та-а-ак! – еще раз картинно вздохнул Воронов, а затем, сделав короткую паузу, поинтересовался у своего собеседника: – Ну, ваша-то роль какова во всем этом спектакле?

Очень простая. Во всяком случае, таковой она мне и представлялась до самой последней минуты. Я должен был втайне следить за вами, как охотник. Если бы возникла в том нужда, то я бы и денег подбросил, и из беды выручил бы, и подкупил бы кого надо. Медиум медиумом, а соломки подстелить никогда не повредит. До поры до времени я выполнял бы роль вашего ангела-хранителя. Издатель Безрученко снабдил меня достаточными средствами и необходимыми связями. Все для подстраховки, конечно. Но вот штука-то в чем: я сам решил поменять правила игры и открыть свое инкогнито.

А с какой целью, позвольте полюбопытствовать?

Как вы не понимаете: я же писатель. Плохой ли, хороший, но писатель, господин Воронов. И учитель у нас с вами был один и тот же – профессор Ляпишев. Он первый догадался о существовании Книги. Я, конечно, служил Золотому Тельцу вот этой самой рукой, но потом-то мне пришлось ее отсечь. Ловлю на себе ваш недоверчивый взгляд, вижу и знаю, какой вопрос последует. Да, пришили ее, пришили на прежнее место, согласен. Двойственная ситуация: отсечь вроде как отсек, а рука – вон она: нагло пальцами шевелит, как будто ничего и не произошло. Пришили, пришили ее! – перешел уже на крик Грузинчик.

Да не волнуйтесь вы так. Ничего я такого и не думал, – попытался успокоить своего собеседника Воронов.

Пришили, согласен, пришили, – все не унимался писатель-инвалид. – Ну и что из того? В прямом смысле слова – это рука моя, но она и не моя вместе с тем.

Как это?

Не моя, и все тут. От моего тела она отделилась, так?

Так.

Значит, моей на какой-то срок уже не считалась, так?

Так.

Значит, в течение этого срока рука моя могла поднабраться чего-то такого, чего в моем теле отродясь не было, например бактерий разных, так?

Так.

Хорошо. А если предположить существование не только бактерий, а там разных энергетических полей, то вот рука моя, будучи пришитой на прежнее место, словно вернулась из космического путешествия и теперь пытается влиять на весь остальной организм, включая и мозг.

Интересная теория.

В том-то и дело, что это не теория, а самая что ни на есть практика и правда жизни. Поверите или нет, но это рука время от времени начинает мне подсказывать то или иное решение запутанной проблемы. Вот как сейчас, когда я решил снять завесу инкогнито и выйти прямо к вам на контакт. Отрубив себе руку, я искупил свой грех, искупил кровью. Я не виноват, что стал причиной массового помешательства, и люди решили, что это стильно – рубить себе руки.

Успокойтесь. Я вас ни в чем не виню. Я просто хочу получше разобраться в ваших мотивах – вот и все.

Мои мотивы? Да я и сам их не знаю. Скажу честно: я не знаю, зачем вышел к вам. Может быть, просто из жалости. Не люблю, когда человека вслепую используют. Но, скорее, это сама рука мне подсказала, как поступить. Сторожев подло с вами обошелся. Он завел вас, рассказав о Книге, сманипулировал вами ради своих тайных целей. Вы, судя по всему, законченный идеалист? Ведь так?

А что ж здесь плохого?

Да ничего. Просто вами на почве идеализма легко манипулировать. Вас толкнули в объятия опасной Книги, а в остальном, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо.

Знаете, Грузинчик, а я ни о чем и не жалею. Я с самого начала подозревал, что Сторожев не совсем честен со мной. Ну и что? Скажу откровенно: я всей душой поверил в эту самую Книгу. Что же здесь плохого? Если Она действительно существует, то мы с вами имеем шанс приобщиться к чему-то грандиозному. Разве это не прекрасно? А так сиди, пиши себе никому не нужные статьи и монографии, веди скучную жизнь кабинетного ученого, книжного червя. И вдруг этому червю откуда-то сверху спускают соломинку, и он, червь, начинает по этой соломинке вверх карабкаться. Да черт с ним, со Сторожевым. Сманипулировал мною – и на здоровье. Главное, у меня появилась сейчас грандиозная цель в жизни – найти живую Книгу.

Да, теперь я понимаю, насколько Сторожев оказался прав в своем выборе. Вам и с ума-то сходить не надо. Вы уже чокнутый. Вы что, в самом деле не понимаете, как может быть опасна для вас встреча с Книгой? Тогда полюбуйтесь, полюбуйтесь на мою руку.

И тут писатель Грузинчик вынул правую искалеченную руку из черной шелковой перевязи, которая в виде широкого платка крепилась у него на шее. Своей левой рукой писатель размотал бинт и прямо в нос профессору сунул свой отвратительный шрам.

Воронов даже дернул головой от неожиданности. Шрам был впечатляющим. Казалось, что руку пыталось сожрать какое-то кровожадное чудовище, откусить и выплюнуть, как конец гаванской сигары перед тем, как закурить. Руку словно жевали и пробовали на вкус.

Полюбуйтесь, полюбуйтесь! И прошу заметить – все это человек сам с собой проделал. Добровольно.

Забинтуйте, а то меня вырвет, – взмолился упавшим голосом профессор.

Мне предстоит еще одна операция. На этот раз косметическая, – словно оправдываясь, пояснил Грузинчик.

Вновь замолчали, прислушиваясь к убаюкивающему звуку струй фонтана. Гога, как ребенка, принялся пеленать свою увечную руку. Воронову стало писателя необычайно жаль.

Какая мощная энергетическая воронка образовалась.

А? – переспросил профессор, выходя из ступора.

Я говорю: какая мощная энергетическая воронка образовалась, – повторил на этот раз погромче Грузинчик.

Что вы имеете в виду?

Моду на членовредительство – вот что. Смотрите, как увлек всех мой пример! А вы про высокие материи рассуждаете. Не хочу пугать вас, но если вам собственная жизнь не дорога, то хотя бы подумайте о близких. Ведь они все могут последовать за вами в эту самую воронку. Поверьте, я с Книгой общался. Не напрямую, конечно, заочно, а последствия – вон они, сами видели.

И с этими словами Грузинчик продолжил медленно перебинтовывать свою руку, а затем аккуратно уложил ее в черный шелковый платок в виде перевязи. И в общем-то в безобидном облике писателя мелькнуло что-то пиратское.

Создается впечатление, дорогой писатель, словно что-то существенное вы мне так и недоговариваете. Разве я не прав?

Что вы имеете в виду?

А хотя бы то, зачем я вообще Сторожеву понадобился? Что ему-то с этой Книги?

Ему-то что?

Да?

Хороший вопрос. Внешне все выглядит очень логично. Сторожев и Стелла смогли убедить Безрученко. Знаете такого?

Он, если не ошибаюсь, владеет издательством «Палимпсест»?

Верно. Так вот, Сторожев и Стелла…

Простите? А Стелла? Какое она ко всему этому имеет отношение? Кто она?

Секретарь Безрученко. Я бы сказал, что больше, чем секретарь. Она – серый кардинал издательства, стратег и идеолог. Стелла и Сторожев каким-то непостижимым образом очень связаны между собой. Я в этом еще не до конца разобрался. Так вот, Сторожеву и Стелле удалось убедить Безрученко в том, что с помощью Книги он сможет решить все свои финансовые проблемы. Книгу они хотят использовать исключительно ради наживы: Она станет источником супербестселлеров. И бестселлеры эти начну писать я своей искалеченной рукой, а там уж другие борзописцы подтянутся. Вот такой план.

Что ж, вполне современный. Законы рынка неистребимы. Но как же вы, борзописцы, с Книгой общаться будете, если Она всех с ума сводит?

Хороший вопрос. Но только с ума сойти придется вам. А бред ваш я и начну записывать. В бреду вся сила. Настоящий бестселлер – это всегда нарушение правил и норм, по-хорошему это всегда бред. Сторожев и Стелла не случайно лекции Ляпишева в эту стратегию вплели. В них и говорилось о паре: Алонсо Кихано Добрый и Сервантес. Первый случайно наткнулся на Книгу и сошел с ума, а второй начал записывать все, что рассказывал ему сумасшедший. По Ляпишеву, они встретились на каком-то постоялом дворе, когда Сервантес только что вернулся из алжирского плена.

По-вашему, выходит, что Сторожев – очень меркантильный человек. Я с этим никак не могу согласиться. Нет, Арсений, конечно, деньги любит и любит шикануть, но не до такой же степени, чтобы ценой психического здоровья своего коллеги заработать себе на безбедную старость?

Да, действительно, неувязочка получилась. Сдается мне, что Стелла со Сторожевым и самого Безрученко хотят использовать с какой-то неведомой нам целью. Вот вам, господин профессор, и еще один мотив, который побудил меня выйти из тени и обратиться непосредственно к вам. Как хотите, но я пешкой в этой игре быть не собираюсь. Я предлагаю совместно обдумать план дальнейших действий. Предлагаю создать союз с целью попытаться обыграть этих игроков. Что скажете?

Союз, говорите?

Да, союз.

А название какое-нибудь придумаем? Например, «Меча и орала». Я сойду за последнее, за орало, за плуг, значит. А вы уж за меч: быстрота решений, натиск, стратегия, одним словом.

Не иронизируйте, пожалуйста, и не придирайтесь к словам. Союз – это всего лишь слово. Но суть-то, суть-то вы уловили? Или хотите остаться пешкой и до конца сыграть роль обезумевшей наживки?

А согласитесь, заманчивая роль: следить за тем, как сходишь с ума или как тебя с ума сводят, и сводят умело, тонко манипулируя твоим сознанием? И проделывает это все с тобой та самая Книга, о которой так много говорят в определенных кругах. Я начну заговариваться и бредить, как Родион Раскольников или как Алонсо Кихано Добрый, а вы сделаетесь моим секретарем, моим доктором Ватсоном. Ого! Смотрите, какие широкие обобщения начали вдруг давать знать о себе. Ведь Шерлок Холмс в какой-то мере относится к разряду гениальных сумасшедших: он с помощью морфия лечится от меланхолии, играет на скрипке, а в периоды просветления прозревает все тайны зла. Чем вам не образ гениального безумца? Изощренный мозг сыщика с Бейкер-стрит все время скользит на грани. Ход его полубезумной мысли непонятен среднему англичанину викторианской эпохи доктору Ватсону. А сам Шерлок занят лишь саморефлексией, он внимательно следит за тем, какие еще безумные на первый взгляд откровения, основанные на сочетании внешне несочетаемых явлений, преподнесет ему собственный не совсем нормальный разум. А доктор Ватсон между тем записывает все слово в слово, а в результате на свет появляется бестселлер на все времена. Чем это не наша с вами ситуация? Знаете, я добровольно готов расстаться со своим так называемым здравомыслием, я готов без остатка отдаться Книге, и меня не испугал ваш жуткий шрам, наоборот, вдохновил даже. Как доктор Ватсон, вы все время будете рядом, чтобы в точности записывать мой бред, на который и вдохновит меня искомый Объект. Хотя один вопрос все-таки тревожит меня, и тревожит не на шутку.

Это какой же?

Судьба близких. В этом вы, господин Грузинчик, абсолютно правы. Родные люди ни в чем не виноваты. А Книга наша до жертв, да еще до невинных, жадна необычайно. Ей только их и подавай. И, кажется, чем больше, тем лучше. Вон какая толпа идиотов сразу последовала за вами и начала у всех на глазах себе руки рубить.

А что я вам говорил?

Постойте, постойте, господин писатель, я что-то не пойму, а ваш-то здесь интерес все-таки какой? Вы же, наоборот, напрямую должны быть заинтересованы в собственной славе. А она, слава ваша, напрямую связана с моим сумасшествием. Вы же честолюбивы и амбициозны, и отрицать это бессмысленно. Разве не так?

Все так, хотя и немного обидно слышать такое в момент моего откровения. По логике вещей, мне бы только радоваться вашему возможному безумию, тихо сидеть в сторонке да потирать руки. Мне оставалось лишь помочь вам вступить в контакт с Книгой и ждать, когда вы превратитесь в Куманскую Сивиллу. Все так. Вы абсолютно правы. Не скрою, перспектива мировой известности и славы, может быть, равной бессмертной славе Сервантеса, меня прельщала. Вот так – взять да и вырваться из разряда модных борзописцев в высшую лигу, в лигу бессмертных. Чем не перспектива! Не скрою, эта мысль мне согревала душу. Но…

Что «но»? Говорите, говорите…

Страх! Вот мое «но», вот что держит меня и путает все карты. Страх! Да, Страх! Такого Ужаса я не испытывал за всю свою жизнь. Понимаете, он неописуем, необъясним. Вы думаете, отчего я себе тогда в Ленинке руку-то оттяпал?

Хотите сказать, из-за этого самого Страха?

Вот именно. Если сказать, что я испугался, значит, не сказать ничего. Пугаются бандита, который грозит вам пистолетом, пугаются милиционера с дубинкой в участке: почки может отбить, наконец, врача на обследовании, который может сообщить вам о неутешительном диагнозе. Это все я и называю – испугаться. Но все это, хотя и страшно, но не так, как в моем случае.

Не скажите. С врачом вы точно заметили. Все под Богом ходим. Никто умирать не собирается – и вдруг. Тут все похолодеет. Тут в поту просыпаться начнешь.

Согласен. Но все равно, поверьте, это несопоставимо с тем Ужасом, о котором я сейчас пытаюсь вам рассказать. Именно Его я и пережил, перед тем как руку себе отсечь.

Знаете, господин писатель, а ведь в ваших словах что-то есть. Я начинаю вам верить. Мне кажется, что сейчас вы очень искренни.

Неожиданно Грузинчик, сидя на скамейке во дворе Гранадского университета, принялся раскачиваться взад-вперед, словно стараясь убаюкать раскричавшегося во сне младенца. Правда, вместо младенца он укачивал свою правую руку, нежно прижимая ее к груди. Казалось, что, рассказав о своем Страхе, он словно вызвал Тень Ужаса к жизни, и рука заныла вновь нестерпимой болью. Перевязь, в которой рука и покоилась, была из тонкого черного шелка. Но сейчас она уже не казалась Воронову какой-то пижонской. Слишком необычной казалась и вся эта встреча, и сам разговор по душам. И в следующее мгновение Воронов почувствовал, как у него у самого по спине побежали мурашки. Еще ничего не было сказано конкретно про этот Страх, его лишь назвали, слегка обозначили в бессвязной речи, но фигура раскачивающегося писателя была красноречивее любых слов. Воронов даже подумал, что еще неизвестно, кто из них двоих быстрей с ума сойдет. Во всяком случае, в данный момент Грузинчик оказался к этому краю ближе.

Когда вам сообщают, что вы смертельно больны, то вы испытываете Ужас, самый настоящий, смертельный Ужас, – начал вдруг совершенно изменившимся голосом Грузинчик. И профессору Воронову вдруг стало необычайно жалко этого человека, и он вспомнил, что Сторожев называл Грузинчика Гогой. Гога – это что-то домашнее, уютное, что-то родное. Пусть он будет Гогой. Может быть, хоть в этом имени найдется утешение, найдется хоть слабое, пусть даже и призрачное убежище от Страха, о котором таким замогильным тоном начал повествовать в недавнем прошлом успешный автор детективных историй в стиле ретро.

Когда вам сообщают, что вы умрете, и умрете довольно скоро, – продолжил Гога Грузинчик, по-прежнему раскачиваясь взад-вперед, взор его при этом был неподвижен и зафиксирован на одной точке прямо перед собой, – то даже этот смертельный Ужас вы изо всех сил стараетесь вставить в какую-то рамку витиеватых рациональных объяснений. И в конечном счете с той или иной долей успеха вам это удается. Так устроен человек, такова его природа: он всему стремится найти объяснение и оправдание. Мозг работает и защищает вас. Начинает трудиться и ваша душа. Она помогает вашему разуму найти оправдание и утешение. И находит. Душа и Разум, подобно двум крыльям, возносят вашу душу до небес, на необычайную высоту духовного прозрения, достичь которой вы были бы не в состоянии, находись ваше тело в прежнем здравии. Вот и получается, что этот Смертельный, казалось бы, Ужас послан вам во благо самим Богом.

Голос Гоги Грузинчика по мере произнесения этого странного монолога непрерывно менялся, поражая Воронова своим необычным тембром. Голос Гоги завораживал слушателя, буквально гипнотизировал его. Воронов отметил для себя, что писателя хотелось слушать все больше и больше. Слушать и не перебивать. Под убаюкивающие струны фонтана Гога подводил свою речь к чему-то самому важному.

Страх же, о котором говорю вам я, господин профессор, разрушает мозг, парализует душу. Он лишает вас всех защитных механизмов, которые дала вам мать-Природа. Чтобы избежать встречи с этим страхом, ты готов отсечь себе не только руку, лишь бы больше не встречаться с ним с глазу на глаз. Вы верите мне, профессор?

Верю, – почему-то еле слышно произнес Воронов.

И струи фонтана зажурчали в унисон, будто произнося «амен». Воронову даже показалось, что вода знает, о каком Страхе идет сейчас речь.

Так какой союз вы хотели создать? – заговорщическим шепотом поинтересовался профессор.

Хотели название – получите: «Союз Страха». Театрально, но зато точно.

Союз против кого и чего?

Не знаю, профессор. Просто мне одному, поверьте, очень, очень страшно. Я хотел вам предложить бросить все и бежать. Бежать куда глаза глядят. Безрученко на мое имя в банк перевел кругленькую сумму плюс мои гонорары. На какое-то время нам хватит. А там, глядишь, Стелла со Сторожевым потеряют к Книге всякий интерес. Безрученко увлечется новым проектом, и все утрясется. А я потом напишу какой-нибудь невразумительный отчет о поиске, из которого можно будет сварганить очередной триллер. Ну, как вам моя идея?

Вы сказали, что моей жены уже нет в номере. Что вы имели в виду?

Ах да, жена. Вашей жены действительно там уже нет, – глубокомысленно заметил Грузинчик, и Воронов почувствовал, как у него внутри все похолодело: столь деловито и безапелляционно ему вынесли приговор.

Это означает, – после недолгой паузы продолжил Гога, – что вы со мной никуда не убежите. А жаль. Убежать было бы проще всего. Но Книга начала уже действовать. Эх, надо было раньше к вам подойти. Еще в самолете. Или, на худой конец, в аэропорту в Барселоне. Помните, какой град начался? Подойти и предложить бежать и вам, и вашей жене, и вашим детям. Денег на всех хватило бы. Но тогда вы меня точно не послушались бы. За сумасшедшего приняли бы, как пить дать.

Воронов согласился с этим и кивнул. В Барселоне такое предложение выглядело бы явно преждевременным.

Я с вами на одном самолете летел, только не эконом-, а бизнес-классом. Безрученко оплатил перелет с наставлением ни на минуту не упускать вас из виду. Прям как в шпионских романах.

Простите, вы сказали, что жены нет в отеле. Что вы имели в виду? Она вместе с детьми уже отправилась на экскурсию в Альгамбру?

В Альгамбру? – рассеянно переспросил Гога. – Да, да! Конечно, в Альгамбру. Сыновья? Что ж, скорее всего, они на очереди.

О какой очереди вы толкуете, Гога? Перестаньте говорить загадками. Это становится невыносимо.

Да, вы правы – бежать вам со мной уже поздно. Вам никак нельзя этого сделать: Книга взялась за вас всерьез. А мне как быть? Бросить вас одного и бежать, бежать без оглядки!

Я не пойму, Гога, о чем вы говорите?

О чем я говорю? Да все о том же, о Страхе я и говорю. Поймите, у меня уже нет сил. Нет сил, чтобы встретиться с ним во второй раз. Мне хватило и одного – вот, полюбуйтесь – рука на перевязи. Но об этом я уже говорил.

Гога, Гога, успокойтесь, успокойтесь, пожалуйста, и постарайтесь изъясниться более конкретно.

Конкретно?

Да, да, конкретно.

И тут с Гогой начало твориться что-то неописуемое. Амплитуды его раскачиваний заметно увеличились, и, продолжая баюкать больную руку, Гога запричитал, цитируя какой-то библейский текст:

«И увидел я, и вот рука простерта ко мне, и вот в ней – книжный свиток. И Он развернул его предо мною, и вот свиток исписан был внутри и снаружи, и написано на нем: «плач, и стон, и горе».

И сказал мне: «сын человеческий! съешь, что пред тобою, съешь этот свиток, и иди…»

Тогда я открыл уста мои, и Он дал мне съесть этот свиток.

И сказал мне: «сын человеческий! напитай чрево твое и наполни внутренность твою этим свитком, который Я даю тебе»; и я съел, и было в устах моих сладко, как мед».

«Псих, – подумал на все на это Воронов. – Совсем спятил. Впрочем, оно и понятно: пережить такой болевой шок – мозги точно набекрень сдвинутся».

Сладко, как мед, сладко, как мед, – словно в состоянии религиозного экстаза продолжал повторять Гога Грузинчик.

Вот скоро изолью на тебя ярость Мою, – не унимался писатель, – и совершу над тобою гнев Мой, и буду судить тебя по путям твоим и возложу на тебя все мерзости твои.

Да успокойтесь вы наконец, господин Грузинчик, – не выдержал такого натиска профессор. – На нас уже люди оглядываются.

Неожиданно застыв на месте, писатель абсолютно спокойным тоном вдруг поинтересовался:

Я так полагаю, что вы во что бы то ни стало настроены найти Книгу?

Ну, да… Если вы мне в этом поможете, конечно. Хотя бы деньгами, а если Безрученко передал вам и какие-то связи, то шансы на успех возрастут еще больше.

И вы правда ничего не боитесь или только прикидываетесь?

В каком смысле прикидываюсь?

Гога отвечать не стал. Он лишь пристально посмотрел на Воронова, пытаясь понять, насколько искренен сейчас с ним профессор.

Вы, Воронов, либо идиот, либо блаженный, либо и то и другое одновременно.

Ну, знаете…

Не обижайтесь. Нам сейчас не до обид. Я просто думаю, что ваша наивность, ваше неведение может нам очень помочь. Итак, вы согласны начать поиски, да?

Согласен.

И вас не остановило мое предупреждение?

Нисколько.

Хорошо. Тогда попытайтесь мне еще раз пояснить причины своей решимости.

Но я уже говорил об этом.

Когда рассуждали о готовности чуть ли не добровольно сойти с ума?

Совершенно верно.

Нет, профессор, этого явно недостаточно. Мне нужны истинные ваши мотивы, а не ребячий задор. Колитесь, господин Воронов. Выкладывайте все начистоту.

Значит, правду хотите?

А как вы думали? Если вы опять вздумаете впасть в пионерский задор, то я разворачиваюсь и ухожу. Понятно?

Куда уж яснее. Что ж, назовите все это кризисом среднего возраста. Судя по всему, я нахожусь в тяжелой стадии своего внутреннего путешествия. Не забывайте – 50 лет все-таки. Критический возраст. Лучшая часть жизни позади. Дальше: старость, болезни и смерть. После пятидесяти страх смерти становится особенно навязчивым. Скажу вам откровенно: я на собственном опыте убедился, насколько многогранна человеческая психика, и каждый из нас может испытать так называемый трансперсональный переход. Мне кажется, что я уже жил когда-то во времена Сервантеса. Только прошу вас, не смейтесь над моими фантазиями.

И не думаю я над вами смеяться, профессор, – успокоил Гога.

Жил и уже видел эту самую Книгу в библиотеке Алонсо Кихано Доброго, – продолжил через короткую паузу Воронов. – Эта мысль, если хотите, возвышает меня над страхом смерти. Вот мой истинный мотив, Гога. Я хочу таким образом преодолеть свой Страх. Видите, у меня тоже имеется свой скелет в шкафу. Не знаю, насколько я был убедителен.

Вполне, – последовал короткий деловой ответ.

Роману вновь надоедает быть Романом, и он снова прорывается в так называемую реальность. Турция. Поселок Чамюва

Сидя на берегу Средиземного моря, реальный, а не выдуманный профессор Воронов буквально споткнулся об эту фразу: «тяжелая стадия моего внутреннего путешествия». Зачем перо вывело такие слова? Зачем остановилось, словно отказываясь писать дальше? Роман следовало писать дальше, писать любой ценой, писать так же бессмысленно, как считают коз на переправе в 20-й главе первого тома «Дон Кихота», писать, как пишут графоманы, мало задумываясь о смысле и логике. Ведь от того, пишется Роман или нет, напрямую зависит возвращение его жены Оксаны. Книга взяла ее в заложницы, сломив тем самым последнее упрямое сопротивление автора. Поэтому надо заставить себя вновь писать всякий бред. И никаких рефлексий, никаких остановок. Как написано, так и написано. Здесь дорога каждая минута. Промедление смерти подобно. Там, в Романе, его, Воронова, alter ego призналось, что не против добровольно расстаться с собственным рассудком. Верно. Сам Воронов, теперь уже реальный, а не выдуманный, давно начал подозревать себя в том, что он законченный шизофреник. А разве не так? Разве Роман не сделал его таковым? Только и знай, что беседуй с самим собой, проходя одну за другой эти «тяжелые стадии внутреннего путешествия».

Но вот на тебе – перо забуксовало, как грузовик где-нибудь в Каракумах, посреди пустыни.

Но надо вновь сдвинуть с места это проклятое перо. Какой, однако, забавный перепад образов и ассоциаций получается. Всего несколько часов назад, когда он только начинал водить широким пером по бумаге, Роман представлялся ему бескрайним морем, а само широкое перо напоминало парус, в котором буквально запутался неожиданно попавшийся в него попутный ветер. А сейчас море высохло и стало пустыней, а парусник стал неуклюжим грузовиком, чьи колеса безнадежно утонули в рыхлом песке. Нет, Роман явно смеется над ним, издевается, подбрасывая своему автору столь убийственно противоположные ассоциации, особенно тогда, когда речь идет о возможном спасении жены. За что, Роман, ты так поступаешь со мной? Ведь я делал все как надо. Ты сказал, нет, ты приказал: «Пиши!» И я послушно писал. Писал, как мог. Ты же сам уверял меня, что тебе все равно, как и что я пишу, тебе нужна была лишь моя рука, мое перо, и не более того. Я – твой медиум, твой сосуд скудельный, твоя оболочка, а содержание – это не моя забота, а твоя. Ты забрал у меня самое дорогое, и я отказался от сопротивления. Я покорно пришел на берег, чтобы писать, писать тебя, Роман. Такова была воля Книги. И вдруг – песок. Вдруг – пустыня. Ты что, нашел другого автора? И теперь моя жена никогда не вернется ко мне? Ты предал, ты бросил меня, и поэтому море внезапно высохло и превратилось в пустыню. Что произошло? Ты не имеешь никакого морального права вот так взять и бросить меня, после того как я согласился стать твоим рабом. Слышишь, не можешь! У меня нервы вконец расшатаны… Я же псих! Я готов лить слезы по поводу и без повода. Я уже давно путаюсь, где насланные тобой химеры, а где реальность. Ну что, что тебе еще от меня надо?

Только не покидай меня, слышишь, только не покидай. Убери, убери эту пустыню. Позволь моему перу-парусу вновь поймать попутный ветер, чтобы вновь начать бороздить твои бескрайние просторы, Роман. Но я ничего не вижу, я ослеп, и я не пойму, от чего – от слез или от песка…

Ты здесь? – вдруг совсем рядом раздался голос жены. – А я тебя обыскалась.

И Воронов от неожиданности чуть не упал с пластмассового белого лежака, забытого на пляже еще с теплых времен. Перед ним в ярких лучах февральского солнца на фоне заснеженной вершины стояла его жена Оксана.

Я тебя с утра ищу. Ты где пропадал все это время?

«Гадина! Дрянь! Сволочь! – беззвучно рвался наружу профессорский гнев. – Шутки со мной шутить вздумал? Решил из меня такими дешевыми трюками законченного психопата сделать? В раба превратить? Жену, говоришь, в объятия самой библейской Пустоты отправил? А она – вот, рядом. Меня, оказывается, все утро ищет. Сволочь, сволочь ты и есть. И эти все страсти ради того, чтобы я продвинул твой сюжет еще на несколько страниц? Ради того, чтобы я вышел утром на берег моря и написал про разговор моего alter ego с Грузинчиком? Сволочь! Сволочь! Сволочь! Не Роман ты никакой, а просто откровенная, последняя дрянь, и больше ничего, понял?!»

– Что с тобой? – озабоченно спросила жена, даже и не подозревая о том, какая буря разыгралась сейчас в профессорской душе.

Испания. Наши дни. Университет Гранады. Продолжение разговора Грузинчика и Воронова

– Почему вы все-таки решили начать свои поиски в Гранаде, дорогой профессор?

– Сам не знаю. Но меня что-то влекло сюда.

– Влекло, говорите?

– Да, влекло.

– Нет, Сторожев все-таки прав. У вас с Книгой должна существовать какая-то связь. Благодаря Безрученко я очень хорошо подготовился к этой поездке. Так, я выяснил, что именно сюда, в Гранаду, одна очень почтенная испанская семья еще накануне гражданской войны переправила в тяжелых ящиках почти всю свою старинную библиотеку. Эта семья каким-то образом связана с родом Сааведра. Так случилось, что о библиотеке почти забыли. Несколько лет назад на нее случайно наткнулся адвокат, представляющий интересы этой самой семьи, и выяснил, что с тридцатых годов прошлого столетия его клиенты вынуждены исправно платить за аренду целого зала в книгохранилище Гранадского университета. Причем сами книги с тех самых пор так и находятся в огромных деревянных ящиках не распакованные и не разобранные. Никто из представителей старинного рода за все это время не проявил ни малейшего интереса к библиотеке, которую начали собирать чуть ли не с XVI века.

– То есть с эпохи самого Сервантеса, я правильно вас понял, Гога?

– Абсолютно.

– Признаюсь, я действительно ничего не знал об этом.

– Охотно верю. По этой причине вас и решили выбрать медиумом. Вы и не зная, совершаете шаги в нужном направлении. Сейчас наша задача состоит в том, чтобы, заручившись официальным разрешением кого-нибудь из представителей этого старинного рода, проникнуть вовнутрь этого хранилища и поковыряться в книгах.

– А как это можно сделать?

– Не без помощи все того же Безрученко. Он уже смог выйти на них. Кстати, где-то здесь в старинном мавританском квартале живет одна девяностолетняя старуха, последняя представительница знатной семьи. Если я сейчас начну перечислять все ее титулы, то мне, наверное, и полдня не хватит. Главное, уговорить ее дать нам письменное разрешение, заверенное семейным адвокатом. И тогда заглянуть в эти ящики нам уже никто не помешает.

– Все интересней и интересней получается. Мне почему-то кажется, что в одном из этих ящиков наша Книга и прячется от людей.

– Вы так считаете?

– Так, во всяком случае, мне кажется.

– Ну-ну. Вам видней. Хочу сказать, что испанская аристократия еще со времен королей почти не утратила своих привилегий. В свое время, когда Испания резко нуждалась в индустриализации, аристократам она была не на руку, они сказали – нет, и Испания на долгие годы осталась аграрной страной. Нужны были первоклассная армия и флот, но аристократия ни с кем не хотела делиться и в этой области – результат: самая отсталая и небоеспособная армия в мире: один генерал на каждые 10–15 человек. Именно аристократы говорят священникам, какие проповеди им надо читать, а какие нет. Они указывают учителям, как воспитывать и как преподавать в школах, до недавнего времени они отправляли неугодных журналистов в отставку. Аристократы контролировали кабинет министров, армию, церковную иерархию и конечно же сельское хозяйство. Генерал Франко сам воспитывал нынешнего короля Хуана Карлоса как своего преемника. Диктатор рассчитывал продолжить этот традиционный курс. Но Хуан Карлос оказался слишком демократичным. Он гоняет по Мадриду на своем байке и иногда вместе со всеми стоит подолгу в автомобильных пробках. Наверное, это хоть чуть-чуть изменит в будущем облик испанской аристократии.

А зачем вы все это мне рассказываете?

А затем, что нам, судя по всему, придется здорово повозиться с этой девяностолетней герцогиней. Кто мы для нее? Парвеню, и не более того.

Но вы сказали, что Хуан Карлос на мотоцикле гоняет.

Сказал. Но это король. А испанская аристократия всегда отличалась гордостью и независимостью. Им даже собственный король не указ. Гоняет на мотоцикле – его дело. Ведет себя наравне с чернью – тоже его дело. В общем, повозиться придется, господин Воронов. Кстати, у вас как с испанским?

Слабовато.

Понятно. Значит, я буду вашим переводчиком. Представим вас важным российским чиновником. Визит получится официальный. У меня и фальшивые визитные карточки на этот счет имеются. Все благодаря Безрученко. Надо бы вам и приодеться малость. В таком виде вас герцогиня и на порог не пустит. С этого момента, господин профессор, вы попадаете в полное мое распоряжение. Я здесь снял два приличных номера в гостинице. Жить будем там. Вам на сколько визу дали?

На год. Но я хотел бы уже через две недели все закончить и присоединиться к своей семье в Бланесе.

Это где?

Курортный городок под Барселоной.

Две недели, говорите?

Да. Ровно две.

Ну, это, извините, как карты лягут. Боюсь, что за две недели мы никакой Книги не найдем.

Как не найдем?

– Удивляете вы меня, господин Воронов. На такую авантюру решились, а всей серьезности ситуации так оценить и не смогли. Не хочу вас пугать, но тут, может быть, и целого года не хватит.

– Года?..

– Не беспокойтесь, Безрученко с вашей семьей свяжется и все уладит. Уладит официально.

Воронов машинально достал из нагрудного кармана свое удостоверение ордена Странствующих рыцарей.

Покажите, покажите! Вот на какое фуфло вас Сторожев купил.

Отдайте.

Возьмите. Да, вы меня, видно, удивлять будете еще очень долго. Но, наверное, так и надо. Пойдемте, профессор, купим вам для начала шмотки поприличнее. А затем побродим по городу. Осмотреться следует, прежде чем к тигру в пасть лезть.

* * *

Костюм, белую рубашку, которая стоила чуть меньше самого костюма, туфли лауфер, без шнурков, а главное, галстук, по своей стоимости превышающий и костюм, и сорочку, и туфли, подобрали Воронову в дорогом бутике Гранады. Запонки и заколку для галстука из серебра 925-й пробы выбрали в лучшем ювелирном магазине. Подстригли профессора и уложили его седую шевелюру в салоне красоты на сумму, равную той, которую они заплатили с женой за весь тур «Классическая Испания». И все это чудесное преображение затрапезного вороновского облика свершалось под непосредственным наблюдением увечного Грузинчика, который сам заказал себе что-то вроде длинного черного сюртука с глухим стоячим воротником под самый подбородок, как у голливудской звезды Стивена Сигала: ни дать ни взять китайский пират в отставке, если прибавить к этому странному одеянию перевязь из тончайшего черного шелка. Впрочем, такой боевой вид ассистента облагораживал и облик самого профессора, придавая этой парочке налет загадочности. Сухопарый воинственный вид писателя-борзописца будоражил воображение. Переводчик-телохранитель, получивший тяжелое увечье в битве за честь и достоинство своего патрона, и должен был задавать вопросы старой герцогине от лица импозантного московского профессора, больше напоминающего сейчас банкира-олигарха, бесстыдно разбогатевшего на народном горе.

За весь этот блеск и роскошь, которыми, как предполагалось, и следовало пустить пыль в глаза старой герцогине, расплачивался, разумеется, Грузинчик, причем расплачивался по кредитке, выданной ему самим Безрученко.

Чтобы подкатить с шиком к нужному дому, специально из Мадрида заказали «роллс-ройс», классическую модель silver shadow с водителем в светло-серой паре из тончайшей шерсти и фирменной фуражке на голове с черным роговым козырьком и немыслимым гербом на околыше, вышитым серебряными нитками. На руках водителя-аристократа красовались лайковые перчатки под цвет ливреи. Манжеты белоснежной сорочки, которые чуть-чуть выглядывали из-под рукавов безупречно подобранной ливреи, украшали запонки, в которых буквально застревал солнечный свет, застревал и слепил каждого, кто бросал на них даже беглый взгляд. Вот такой денди-шофер и собирался везти к герцогине двух московских интеллигентов, этих профанов в мире роскоши и снобизма. На ногах у шофера оказались черные гетры из шевро, а брюки оказались не брюками, а очень стильными галифе. Взглянув на себя, а потом на своего возничего, приятели поняли, что, судя по внешнему виду, герцогиня скорее предпочла бы разговор с шофером, а не с ними: уж больно органичен он был в мире высокого и безупречного вкуса. На этом фоне москвичи очень здорово напоминали советских командировочных.

Шофер и сам почувствовал это легкое смущение своих клиентов и с легким презрением взглянул на своих седоков, но указания при этом выполнял безупречно: лакейская должность – что возьмешь. Водила-франт явно привык иметь дело с публикой другого калибра.

Не тушуйтесь вы так, господин профессор. Я беру все на себя. Держитесь естественнее. Говорите что угодно. Хоть прочтите лекцию о значении русской литературы для китайской истории. Я все равно буду переводить по-своему.

Поверьте, Гога, для меня это так необычно. Я ведь вахлак по природе, вахлак и есть. На «роллс-ройсе» мне никогда и ездить-то не приходилось. У меня только маленькая модель в масштабе 1:43 в коллекции имелась, а тут на тебе – настоящий автомобиль, автомобиль мечты. И шофер что твой герцог, и везет к самой герцогине. Сами понимаете, я так высоко никогда не взлетал. Нет, вру. В Англии, когда в 89-м первый раз попал туда, то нас познакомили с одной аристократкой, старушкой лет восьмидесяти. Она приходилась дальней родственницей самой королеве. Но то совсем другое дело было.

Что значит другое?

Аристократка оказалась на удивление дамой демократичной. Мое смущение в один миг исчезло. Она достала какие-то игрушки и села прямо на ковер играть с моим шестилетним сыном.

Забавно. Но, наверное, это и есть проявление истинного аристократизма. Снобизм – удел выскочек. Может, и наша герцогиня разложит все свои игрушки на ковре и примется играть с нами. Ведь мы для нее что дети малые. Девяносто лет все-таки.

Все шутите, господин хороший.

А что мне делать, если вы в мой страх так и не поверили?

Когда проезжали по узким улочкам с глухими каменными оградами выше человеческого роста, с тяжелыми дубовыми воротами, сохранившимися, наверное, со времен Средневековья, то Воронов неожиданно почувствовал очень сильное волнение.

Это был старый мавританский квартал Альбайсин. Воронов знал, что в XIII веке здесь, вместо карменес, мавританских вилл с садами, отгороженных от мира высокими стенами, была неприступная церковь. Были времена, когда в районе насчитывалось свыше 30 мечетей. Сейчас многие католические церкви оказались на их месте.

По дороге Воронов отметил, что в названиях многих извилистых улочек Альбайсина часто встречалось слово «куэста», что означало «склон». Квартал Альбайсина находился напротив знаменитой Альгамбры.

Узкие улочки резко уходили вниз, создавая впечатление какого-то непрекращающегося аттракциона. Шикарный «роллс-ройс Сильвер Шедоу» в этом районе смотрелся как-то нелепо. Казалось, что антикварный рояль пытались протащить по узким пролетам многоэтажки. Машина не ехала, а украдкой пробиралась по враждебной территории. Здесь могли бродить только ослики и мулы, а не «Серебряная тень», нарушавшая вековую тишину легким безупречным шелестом первоклассных подшипников и широких протекторов. Водитель забыл о своей недавней чопорности дорогостоящего лакея и боялся теперь одного: как бы навстречу не вырулил еще один автомобиль, тогда бы пришлось спускаться назад, а затем вновь карабкаться наверх: разъехаться здесь не было никакой возможности. Квартал Альбайсин был выстроен задолго до изобретения двигателя внутреннего сгорания, и следовать за быстро меняющимся временем не собирался. Зато дурманящий аромат жасмина оказался настолько силен, что казалось, ты попал в огромную парфюмерную лавку.

Кажется, у меня начинается аллергия, – констатировал вдруг Грузинчик, а затем не удержался и громко чихнул. Водитель судорожно подал салфетку: он опасался за салон.

Слишком сильный запах, – извиняясь, произнес по-испански Грузинчик. Водитель понимающе кивнул головой.

А как мы дадим знать, что приехали? – поинтересовался Воронов по-русски.

О нас уже звонили, и аудиенция назначена. Мы идем под прикрытием культурного обмена Россия – Испания. Герцогиня почему-то проявила живой интерес, если вообще можно говорить о жизни, когда тебе стукнуло девяносто.

Удачное прикрытие для элементарного воровства, – саркастически заметил Воронов.

За окном между тем величественно проплыла Каса-де-лос-Писа, до сих пор принадлежавшая рыцарскому ордену госпитальеров. Воронов хорошо знал об этом и зачем-то потянулся рукой к нагрудному карману, чтобы еще раз нащупать свое удостоверение Странствующего рыцаря.

Наконец-то вырулили на Carrera del Darro, оставив позади Здание королевской администрации (Реаль Кансильерия) с ренессансным фасадом.

Каррера-дель-Дарро оказалась живописной дорогой вдоль берега реки Дарро. Она шла мимо обветшалых мостов и красивых старинных домов.

Водитель заметно успокоился: судя по всему, они почти приехали.

Наконец «серебряная тень» доплыла до нужного дома и застыла. Шофер открыл дверцу со стороны Воронова. Тот вышел из лимузина, чувствуя себя Чарли Чаплином в фильме «Огни большого города»: самозванец-богач, да и только.

Подошли к ограде. Затем Грузинчик нажал кнопку звонка и довольно долго стоял и ждал ответа, не решаясь нажать второй раз.

Мир вокруг как будто вымер: смерть пополудни, одним словом. Солнце палило немилосердно. И вокруг – полное безмолвие. «Серебряная тень», словно оправдывая свое название, буквально горела на солнце, ослепляя своим хромом и стеклом. Водитель занял свое место. Кондиционер у «серебряной тени» работал исправно. А двум московским искателям приключений казалось, словно их специально вытащили на солнцепек, словно взяли да и заманили в жаркий полдень на пустую улицу. «Роллс-ройс» представлялся теперь космической капсулой, а бедолаги книголюбы – астронавтами, которых за какую-то серьезную провинность взяли да и выбросили на необитаемой планете.

Прошло еще какое-то время, прежде чем в динамике раздалось странное шипение. От неожиданности книголюбы даже вздрогнули, будто сзади на уровне головы в воздухе материализовался целый клубок ядовитых рептилий. Приятели резко обернулись и не сразу даже поняли, что шипение исходит из динамика. Впрочем, в шипении этом, если вслушаться, можно было различить звуки, отдаленно напоминающие человеческую речь.

¡Perdoneme la molestia! – начал было Грузинчик и тут же осекся.

Pase Usted, – как военная команда, прозвучал хорошо поставленный мужской голос.

И массивная створка старинных ворот под воздействием электрического импульса начала свое медленное движение. В образовавшуюся щель и юркнули воришки-самозванцы и сразу же оказались в каком-то ином измерении.

Грузинчик и Воронов тут же почувствовали, что за старинной каменной оградой время словно остановилось. На дорожках, выложенных узорчатой с мавританским орнаментом плиткой, продолжала лежать еще прошлогодняя листва. Огромная пальма росла здесь прямо посередине, а лиственные деревья скромно жались по бокам, как незваные гости с севера в этом южном краю почти с африканским знойным климатом. Их листья, как фекалии бродячих собак, и загадили все дорожки, ибо пальмы, как известно, не опадают. Пальма смотрела на своих соседей грозно, с укоризной. Так смотрят хозяева на гостей, которые забыли вытереть ноги и загадили весь паркет.

Гигантская пальма напоминала библейское древо познания Добра и Зла. О чем и говорила ландшафтная скульптурная пара из изъеденного временем известняка. Адам и Ева негроидного типа стояли под пальмой в обнимочку и, как дети заводную игрушку, внимательно рассматривали сорванное яблочко. Лица были негроидными, а тела рубенсовскими, пышными. Создавалось впечатление, что прожорливая райская парочка просто обсуждает: съесть ей этот аппетитный фрукт на десерт или он может оказаться лишним?

Воронов и Грузинчик медленно шли по узорчатым плитам, шурша прошлогодней листвой. Всюду чувствовался легкий налет тления. А удушающий жасминовый аромат наводил на мысль, будто здесь специально разлили парфюм с соответствующим сильным запахом, дабы перебить куда более сильный запах, запах смерти. С одной стороны, это было типичное испанское патио, или внутренний дворик, а с другой – здесь что-то чувствовалось от регулярного европейского парка эпохи «короля-солнца».

У дверей, ведущих внутрь дома, кажется, не перестраивавшегося со времен мавританского владычества, их встретил седой дворецкий, по манерам и осанке больше похожий на гранда. Ему и принадлежал тот командный голос, который сменил в динамике непонятное шипение, лишь отдаленно напоминавшее человеческую речь.

¡Pase Usted, senores!

Вошли в холл. И сразу же повеяло прохладой. Но эта прохлада не показалась особенно приятной. Наоборот, показалось, что, переступив порог, они оказались в склепе. Так пахнуло на них сыростью. Холл был плохо освещен. Его венчал высоченный сводчатый потолок. Окна, как в церкви, оказались длинными и узкими. Вместо стекол в оконные проемы были вставлены витражи с изображением сцен из различных исторических периодов Реконкисты. Вилла, или, скорее, дворец, некогда принадлежавший маврам, внутри был подвергнут кое-какой реконструкции. В холле каждая деталь убранства несла на себе печать ревностного католицизма. Видно, хозяйка вела затворнический образ жизни и не имела сил пойти в церковь даже ради воскресной мессы. По этой причине, скорее всего, холл попытались превратить в подобие домовой часовни: всюду горели свечи, выглядывали лики святых. Картины с их изображениями находились в проемах между окнами. Воронову в этом полумраке даже показалось, что некоторые из этих картин принадлежали кисти самого Эль Греко или представителям его школы. Но этой догадке профессор решил не придавать большого значения, а то величие обстановки могло совсем сломить его и еще сильнее дать почувствовать собственное ничтожество.

В самом дальнем углу этого зала начиналась каменная лестница, настолько ажурная, настолько необычная и причудливая, что Воронов вспомнил о стиле платереско, который так ему нравился. Казалось, тяжелый камень больше напоминал чеканку по серебру с ее необычным восточным орнаментом. Нельзя было уследить, куда пойдет та или иная линия, во что перейдет заданная тема. Стиль платереско лишал камень его тяжеловесности, делая почти невесомой многотонную конструкцию. Во всяком случае, именно такое впечатление должно было сложиться у каждого, кто когда-то поднимался по этим ступеням.

Какая игрушка! – первым не выдержал Грузинчик.

Я рад, что мы попали сюда. Настоящее старинное и до сих пор обитаемое испанское жилище. Как обыкновенному туристу мне бы никогда ничего подобного не увидеть.

Дворецкий молчаливо шел впереди, указывая дорогу наверх.

Зачем надо было испанцам изгонять мавров? – обратился к нему Грузинчик. Он решил сделать паузу и остановиться, чтобы перевести дух: давала знать о себе больная рука.

Учтивый дворецкий сделал то же самое.

Так как насчет Реконкисты? По-вашему, она была необходима или нет?

Так угодно было матери нашей церкви, сеньор.

Понятно. Но красота-то, красота-то какая! – не унимался Грузинчик.

Вы имеете в виду лестницу, сеньор?

Да. А что же еще?

Это мусульманский орнамент. В него вплетены некоторые суры из Корана. Как ревностный католик, я не могу согласиться с тем, что в доме христианина находятся подобные письмена. Говорят, мусульмане украшали так свои жилища, преследуя в основном магические цели. Суры – вещь серьезная. И магия – вещь не менее серьезная. Но Ее Светлость, как и вы, сеньоры, любит эту опасную для души христианина красоту. Любит, несмотря на свою глубокую набожность, несмотря даже на то, что многие из ее предков служили нашей матери-Церкви в сане епископов, и один из них даже стал кардиналом. Впрочем, чему здесь удивляться. Вы ведь знакомы, сеньоры, с учением о душе Фомы Аквинского?

На это московские книголюбы лишь переглянулись: ничего себе дворецкий.

А провожатый их между тем, не торопясь, продолжил свои рассуждения в следующем духе:

Какое отношение имеет душа к телу? Над этим глобальным вопросом вслед за Аристотелем всерьез задумался Фома Аквинат. Сколько телесного, какой процент может быть свойственен нашей душе? К телесному относятся все наши органы восприятия окружающего мира. И получается, что душа с помощью этих органов словно прикована к материальной, земной оболочке. Фома Аквинский по этому поводу пишет, сеньоры: «…поскольку само интеллектуальное познание, совершаемое человеческой душой, нуждается в способностях, действующих посредством некоторых телесных органов, то из этого становится очевидным, что душа для совершенства человеческого вида естественным образом объединяется с телом». Душа Ее Светлости, видимо, слишком срослась с телом, раз красота ее прельщает больше, чем суть. Тот же Фома Аквинский сказал как-то: «Pulchra sunt guae visa placent» – прекрасно то, что услаждает взор. И Ее Светлость самозабвенно следует этому правилу. А зря, как пишет тот же Фома Аквинский, «душа не является такой формой, которая полностью погружена в материю, но среди всех прочих форм она в наибольшей мере возвышается над материей». Мы довольно часто спорим с Ее Светлостью на подобные темы. Дуализм тела и души, сеньоры, – вот почва, на которой взросло не одно еретическое учение.

Послушайте, Гога, я почти ничего не понял из этих рассуждений. Мой испанский не так хорош. Он говорил что-то о сурах? – шепотом переспросил Воронов.

Да, говорил. Ваш испанский все-таки не так уж и плох, хитрец. Конечно, чтобы понять пространные рассуждения Фомы Аквинского и нашего провожатого – до этого вам явно далеко, но суть разговора вы уловили. Хитрец вы, однако.

И все-таки Коран, Гога, Коран и лестница, по которой мы сейчас и идем.

Что это вас так задело?

Книга, Гога, Книга. Она вплелась даже в камень, из которого и сложен этот удивительный дом.

Оставьте свой мистицизм, господин профессор.

Рад бы, да не могу. Вы не представляете, какое я сейчас волнение испытываю. Как в детской игре, впору повторить: «Теплее, еще теплее, горячо!»

Сеньоры, – прервал разговор дворецкий, – Ее Светлость – дама очень почтенного возраста. Может так статься, что мы скоро отпразднуем ее столетний юбилей, поэтому я прошу вас поторопиться. Врач появится вовремя. Как и все немцы, он очень пунктуален. Поэтому у нас остается немного времени. Грасьяс, сеньоры.

И они вновь возобновили свой подъем, пока не очутились под сводами прекрасной галереи. И галерея была украшена в мавританском духе, а сводчатые потолки, наверное, тоже были испещрены многочисленными цитатами из Корана. Книга словно приглашала своих будущих похитителей в святая святых, словно заманивала их в ловушку.

Наконец дворецкий остановился рядом с массивной дверью, украшенной причудливой резьбой в виде того же мусульманского орнамента. На этой двери была вырезана та же рука, сжимающая ключи, что и на воротах Альгамбры. Это совпадение не показалось случайным.

Дворецкий с усилием принялся давить на тяжелую створку, и та пошла без малейшего скрипа вовнутрь, во мрак. Дверные петли оказались хорошо смазаны. На гостей пахнуло старческим потом и лекарствами. Так может благоухать только больничная палата.

Пока не входите, сеньоры, – предупредил дворецкий, – я должен убедиться, в каком состоянии находится Ее Светлость и сможет ли она говорить с вами. Возраст, сеньоры, возраст. Если бы не особый интерес, который герцогиня проявила к собственной забытой библиотеке, то об аудиенции не могло быть и речи. Ее Светлость уже десять лет никого не принимает.

И с этими словами дворецкий нырнул в полумрак, аккуратно закрыв за собой тяжелую дверь.

Такие затраты – и все зря, – прошипел в сердцах Гога Грузинчик. – Давайте так, господин Воронов, если аудиенция сорвется, то воспримем все как знак свыше и на этом поиски наши прекратим. Поедем да и истратим все деньги Безрученко. Потом ищи ветра в поле.

А если он братков по следу пустит? – робко поинтересовался профессор.

Не пустит… Мы ему какую-нибудь лабуду антикварную купим и с нарочным отошлем. Что это за Книга такая, которую никто в глаза не видел? Ну, как – по рукам?

Но тут дверь начала вновь открываться, и на пороге показался все тот же Вергилий, приглашая авантюристов погрузиться вслед за ним в кромешную тьму, провонявшую больничными запахами:

Todo esta bien, seniores. Ее светлость ждет вас.

Оказавшись внутри покоев, странники словно ослепли. Дверь закрылась, и сделалось жутковато.

Откуда-то из темноты вновь раздалось странное шипение. Голос дворецкого прозвучал совсем рядом, и он попросил взять вправо.

Ее Светлость страдает таким недугом, что она не в состоянии переносить даже самого слабого света.

Шипение сделалось отчетливее. Видно, путешественники, сами того не зная, вплотную приблизились к клубку змей.

Дворецкий взял на себя роль переводчика со змеиного языка на человеческий и так прокомментировал последнюю языковую активность пресмыкающихся:

Герцогиня шутит и говорит, что дело не столько в болезни, сколько в ее воспитании: она просто никого не хочет шокировать своим видом. Замечу от себя, сеньоры, что Ее Светлость слыла в свое время самой красивой женщиной Испании.

И вновь шипение прервало речь велеречивого слуги. И словно извиняясь за свою излишнюю болтливость, дворецкий добавил:

Впрочем, Ее Светлость не хочет, чтобы я вдавался в излишние подробности, и просит вас подойти чуть ближе. Вот так. Правильно. Благодарю вас, сеньоры. Герцогиня хочет рассмотреть вас получше. За десять лет она привыкла к полному мраку и научилась даже видеть в темноте.

И тут вновь зловещее шипение прервало очередную тираду дворецкого.

Все! Молчу, молчу, молчу, – запричитал сконфуженный слуга.

Неприятный запах, смешанный с запахом лекарств, ударил в нос. А в лицо пахнуло теплом, словно перед посетителями взяли да и открыли крышку террариума. От этой неожиданной струи теплого воздуха у московских книголюбов мороз пробежал по спине: может, это и не герцогиня вовсе, а кобра ядовитая, которая сейчас сожрет их, как мышей на завтрак?

Гости невольно поморщились.

В ответ раздалось еще одно резкое злобное шипение.

Дворецкий достал откуда-то пульверизатор и принялся пшикать духами. Сильный цветочный аромат забил все.

Ее Светлость просит у вас извинения за то, что не смогла принять вас должным образом.

Затем, уже совсем шепотом, дворецкий добавил:

Поздравляю, вы произвели на герцогиню благоприятное впечатление.

А затем уже громко:

Хотите что-нибудь выпить? Прохладительное? Легкое?

Гости в унисон закивали головами, как дети, которым вместо порки предложили конфету. В темноте им буквально втиснули в руку по бокалу. Нервно пригубили. Это оказалась сангрия.

Тут же раздалось шипение помягче.

Ее Светлость просит вас присесть, сеньоры, – вновь перевел со змеиного услужливый слуга.

В следующий момент как по волшебству гости почувствовали, что их икр слегка коснулось то, что можно было определить как стул или кресло. Гости невольно согнули колени в надежде, что это не шутка и что во тьме в последний момент никто не уберет столь странно предложенного кресла. Нет. Все оказалось по-настоящему, и зады угнездились-таки в чем-то мягком и очень удобном. Герцогиня оказалась шалуньей, да еще игривой, несмотря на свою слепоту и почтенный возраст.

Положив руки на подлокотники, гости почувствовали себя намного увереннее. Ясно было, что один дворецкий ни за что бы не справился с такой трудной задачей. В комнате было еще человека два. Но различить в кромешной тьме даже слабые человеческие контуры не представлялось возможным. От этого ощущение западни лишь усилилось. Каждый из книголюбов почувствовал, как крупными каплями выступил у него на лбу пот. Но, кажется, даже эта деталь не ускользнула от пытливого взора герцогини-невидимки. Тишину нарушило уже ставшее привычным шипение. И в следующий момент задул легкий приятный бриз. Ясно было, что кто-то из слуг включил кондиционер.

У Воронова даже сложилось впечатление, что он, согласно Конфуцию, собирается ловить кошку в темной комнате, которой в этой комнате никогда и не было. Усилием воли профессор постарался отогнать от себя эту предательскую, китайскую по своей сути, мысль.

Итак, приступим к делу, сеньоры, – начал после очередного шипения дворецкий. – Вы оказались здесь только по одной причине: старинная и всеми забытая библиотека, которая хранится здесь, в Гранаде, и которая с XVII века принадлежала этой семье, неожиданно привлекла ваше внимание. Так?

Совершенно верно, – подтвердил Грузинчик.

Ее Светлость хочет знать, что конкретно интересует вас в этой библиотеке? Почему она смогла привлечь столь пристальное внимание гостей из далекой России?

Дело в том, что мы являемся официальными представителями издательства «Палимпсест». У нас имеются на этот счет необходимые бумаги, – зачастил, словно оправдываясь, Грузинчик и принялся здоровой рукой расстегивать папку на молнии, которую и захватил с собой на этот случай.

Воронов слышал во тьме, как зашуршали листы. А Грузинчик неприятно удивился тому, как эти самые листы кто-то бесцеремонно вырвал у него из рук. Наверное, трюк с листами проделали те, кто и подал кресла.

Вновь раздалось шипение.

Ее Светлость, – продолжил как ни в чем не бывало дворецкий, – была предупреждена о вашем визите по линии министерства культуры. Официально с этим все в порядке. Ее Светлости приятно, что такая огромная страна, как Россия, и такое солидное издательство, как «Палимпсест», кстати, мы навели и на этот счет справки: счета у издательства в полном порядке, проявили столь живой интерес ко всеми забытой фамильной реликвии. Ее Светлость сама до недавнего времени и не подозревала о существовании всех этих фолиантов. Семьдесят лет назад, как вы понимаете, герцогиня была еще очень молода и жила, по ее собственному выражению, страстями, а не книгами. Но Ее Светлости хотелось бы отбросить всяческие церемонии и поговорить с вами, как у вас говорят в России, по душам. Ведь вам нужна не вся библиотека, верно?

К такому прямому вопросу ни Воронов, ни Грузинчик готовы не были. Они рассчитывали без особых хлопот уладить дело на официальном уровне, а тут им любезно предлагали поговорить по душам. Так питон Каа, наверное, в «Книге джунглей» Киплинга откровенничал с маленькими обезьянками перед тем, как их съесть, всех до единой.

Но вновь шипение нарушило установившуюся было неловкую тишину.

Ее Светлость просит прощения за столь прямой вопрос. Тем более что по-настоящему доверительный разговор возможен лишь с глазу на глаз. А глаз Ее Светлости в такой темноте вам и не разглядеть, хе, хе, хе.

Надо признаться, что от этого неожиданного смеха, который вдруг позволил себе чопорный дворецкий, московским книголюбам стало откровенно не по себе. Их разыгрывали, и разыгрывали, что называется, в открытую. Им захотелось вдруг вскочить с кресел и заорать во все горло: «Кончайте придуриваться! Нет здесь никакой герцогини! И глаз у нее тоже никаких нет!»

Но тут, словно желая разрядить накалившуюся было атмосферу, дворецкий произнес своим обычным убаюкивающим тоном:

Господа, поздравляю вас: вам разрешается осмотреть библиотеку.

У московских туристов при этих словах словно камень с души свалился. Удалось! Разрешение получено, и получено без всяких проволочек и разных там опасных откровенностей с их стороны!

Сзади чья-то рука коснулась плеча Грузинчика. Писатель обернулся, и ему прямо в нос сунули какую-то бумагу. На ощупь здоровой рукой Грузинчик убрал эту бумагу к себе в папку и с характерным звуком застегнул молнию. Показалось даже, что этот звук, словно бритва, вспорол всю гнетущую атмосферу, царившую в этих покоях. А у Воронова родилось неприятное ощущение, будто гвоздем провели по стеклу.

И как ответная реакция – вновь шипение:

Ее Светлость вынуждена прервать аудиенцию. В дальнейшем с вами будут связываться через поверенного.

Подчеркнуто громко повскакали с кресел, как школьники, пытаясь досадить несимпатичной учителке. Втайне надеялись, что кресла от резкого движения с грохотом упадут на пол. Но они никуда не упали. Их приняли невидимые руки и унесли во тьму.

И тут еще раз герцогиня напомнила о себе шипением:

Ее Светлость просила также во время возможного следующего посещения отказаться от излишней чопорности и расходов. Умирающему вряд ли все это нужно, поэтому не надо тратиться на наемный экипаж, да еще вызванный из столицы. «Роллс-ройс» в Гранаде нелеп и, простите, пошл. Лучше уж подъезжать к дому Ее Светлости на карете цугом. Но этого от вас, сеньоры, никто и не требует.

* * *

На следующее утро в хранилище университетской библиотеки города Гранады появились два московских книголюба, которым пришлось подняться по винтовой лестнице на второй этаж. Лестница была выполнена в стиле art nouveau, а орнамент напоминал рыцарские фантазии самого Бердслея.

И хотя лестнице было не меньше ста лет, на фоне старинных стен она выглядела как модерновая.

Хранитель библиотеки, отвечавший за частные фонды, оказался весьма любезным маленьким толстым человечком. Он суетливо и даже заискивающе вел за собой гостей сначала по внутреннему дворику, а затем по винтовой лестнице, без умолку повторяя:

Прошу сюда, сеньоры, прошу сюда.

Наконец Воронов и Грузинчик остались одни в просторном зале со сводчатыми потолками и высокими окнами, украшенными витражами.

Вокруг, как нью-йоркские небоскребы, выросли деревянные ящики, на которых еще сохранились почтовые штемпели семидесятилетней давности. Ищи – не хочу.

Ну, и что мы со всем этим будем делать? – поинтересовался Грузинчик. – Здесь без вашего хваленого чутья не обойтись. С какого ящика начнем? И главное, чем вскрывать будем? Тут понадобится целая бригада подсобных рабочих со своим инструментом.

Воронов не отвечал. Его совершенно не тронула ирония напарника. Он просто стоял и смотрел на эти ящики, смотрел как завороженный. Книга выкинула очередной фортель: помаячила слегка, поманила призрачной надеждой и вдруг – бац: скрылась, безнадежно затерялась средь всех этих деревянных гробниц. Получалось, что все усилия оказались напрасными. Может быть, действительно бросить, пока не поздно, безумную затею и вернуться к нормальной жизни?

Ну, что? Рванем, может быть, куда-нибудь на отдых, профессор? – неожиданно весело подмигнул Грузинчик.

Но в следующий момент веселое лицо писателя исказила страшная гримаса, гримаса боли.

Что? Что с вами?! – не на шутку испугался и сам Воронов.

Рука! Рука! – сквозь зубы процедил Грузинчик.

Чем я могу вам помочь, Гога? У вас есть с собой обезболивающее?

В номере оставил! У-у-у-у! Как боли-и-ит! – И Гога Грузинчик скорчился и присел на корточки.

Давайте я позову кого-нибудь? Надо срочно вызвать врача.

Возьмите мой мобильный. Здесь, в кармане. Такси, такси вызовите. Вот номер. Мне помогут только мои лекарства. А здешним медикам долго объяснять придется, что случилось.

Воронов все сделал как надо. Он помог Грузинчику сначала спуститься на первый этаж, а затем сесть в такси.

Расплатились, вышли из машины, поднялись в номер. Воронов нашел нужные таблетки. Такие сильнодействующие обезболивающие лекарства прописывают лишь безнадежно больным. Воронову стало очень жаль бедного Грузинчика: человек добровольно учинил с собой такое. Гога весь покрылся испариной.

Может, примете и снотворное?

Да, пожалуй.

Так и сделали. Когда напарник мирно заснул, Воронов все-таки решил вернуться к злополучным ящикам. Сдаваться без боя он не хотел.

По дороге в библиотеку профессор обзавелся в хозяйственном магазине увесистой отверткой с наборной ручкой и съемными стержнями под разные зенковки шурупа.

Зажав в правой руке этот нехитрый инструмент, так маньяк-убийца держит свой нож, Воронов во всеоружии поднялся на второй этаж. Профессор решил дать настоящий бой строптивой Книге. Кто бы мог предположить, что на вероятную встречу с этой самой Книгой он отправится с отверткой в руках? Не перо, не стильная ручка Montblanc, а тривиальная отвертка китайского производства. Выбор оружия подсказал, что называется, слепой Случай.

Вновь оказавшись в зале, причудливо освещенном ярким полуденным солнцем, лучи которого пробивались сквозь витраж, Воронов испытал странное напряжение. Настало время сиесты. Вся Испания словно вымерла на долгие четыре часа. Невыносимая жара брала свое.

В зале кондиционеров не оказалось. Духота несусветная. Пот льет ручьями. Окна не открыть. Жаровня, ад да и только. И при всем при этом ощущение какой-то особой апокалипсической красоты. Янтарный свет от витражей разлился повсюду. Ты вдруг оказался в церкви. Высокие сводчатые потолки, а слева и справа и прямо перед тобой возвышаются нью-йоркские небоскребы какие-то, сложенные из деревянных ящиков, до отказа набитых старинными фолиантами. Вокруг – ни души. Все спят, как ночью. Только вместо ночного мрака в мире царствует жаркое, палящее солнце, щедро разливаясь янтарем по всему огромному залу. Все это живо проассоциировалось в сознании Воронова с неким еще не написанным рассказом Рэя Брэдбери. Зал книгохранилища вырос в воображении профессора до размеров пейзажа, причем пейзажа инопланетного, куда Воронова буквально «вплели», «вплели» в самый последний момент, и он оказался инородной частью этого ландшафта, состоящего из деревянных небоскребов. Отсюда уже давным-давно ушли люди, оставив по себе лишь странные артефакты, аккуратно упакованные в опилки и солому. Запах высохшего от времени дерева, опилок и соломы был настолько силен, что даже начинало слегка першить в горле.

А может, это и не небоскребы вовсе и не Нью-Йорк, а абстрактная модель самой Альгамбры, оставленной последним знаменитым халифом Гранады Боабдилом, и Воронов вступил сюда в час X, в момент, когда Альгамбра какое-то мгновение не принадлежала ни одному из земных правителей: мавры уже ушли, а католики еще не появились. И все ждут лишь Вздоха, Прощального Вздоха мавра. А до этого момента мир пуст и принадлежит Пустоте, буквально заполнившей весь этот зал, растворившейся к тому же в светящемся янтаре солнечного света. Он оказался в той точке в такой час, когда что-то уже безвозвратно закончилось, а новое еще не началось, и оно, новое, начнется лишь тогда, когда вздохнет мавр, вздохнет по прошлому и даст волю скорби своей. Явление миру этой Скорби и следовало ожидать с минуты на минуту. Вот оно, Трагическое чувство жизни.

Отвертка в руке – это его меч, его наваха, с которой испанцы смогли завоевать Мексику и Перу, покорив затем целый континент. Ясно было, что, начни он сейчас вскрывать все ящики подряд, и на это могут уйти не месяцы, а годы тупой бессмысленной работы. Надо понять, надо постараться раствориться в этом надвигающемся Трагическом чувстве жизни. Это пропуск к Книге, ворота в Ее царство. В противном случае Она опять исчезнет, улизнет от него, просочится сквозь пальцы. Начни он тупую физическую работу, и сколько дерева, соломы, гвоздей, шурупов, железных стяжек окажется здесь на полу. Как усилится духота, как начнут, словно у стигматов, кровоточить его неумелые пальцы, порезанные непослушным железом. Ясно, что Гога в этом деле не помощник. Все пришлось бы вскрывать в одиночку. А в результате – Книга лишь бросит ему в глаза весь этот ненужный хлам, ослепит и исчезнет. Но Она здесь! Воронов чувствовал Ее присутствие всем существом своим. Она здесь. Это Ее последний бастион и последняя Загадка.

Загадка? Да! Загадка! Книга явно предлагает ему разрешить какой-то запутанный ребус. Искать надо в строгом порядке, по правилам. Следует вскрывать не все подряд ящики, а только один, нужный. Но какой? Вот это и есть самая главная задача – определить, где находится этот ящик: наверху или в самом низу? И главное – в каком ряду? А может быть, нужный ящик спрятался где-то посередине? О том, что может случиться потом, когда нужный ящик все-таки обнаружится, Воронов старался не думать. Как явится ему Книга? Как восстанет Она сначала из своего деревянного гроба, а затем мелькнет в чужом кожаном переплете? Этот переплет и будет Ее последним укрытием. Что потом произойдет с самим Вороновым, когда он все-таки коснется этой Книги? Гога уверял, что он обязательно сойдет с ума. Как это произойдет? Сразу или постепенно? Будет ли он сам себе отдавать отчет в том, что теряет рассудок?

Но это все можно оставить на потом, а пока надо было каким-то непостижимым образом найти нужный ящик. Это все равно что отыскать иголку в стоге сена или нужную планету в бесконечно отдаленной от нас галактике.

Отвертка в руке – это, конечно, акт отчаяния, материальное воплощение его, Воронова, слабости. Перед ним сейчас предстала модель целой вселенной, вселенной в момент умирания и рождения одновременно, здесь существует все только в модальном залоге, здесь Бог, по чьему слову и вздоху эта вселенная и должна родиться вновь на обломках старого мира, вдруг «слово позабыл, что он хотел сказать»! И как бурлит, как кипит этот бульон жизни, томительно ожидая лишь Вздоха, лишь Божественного Глагола, а Бог это слово взял да и забыл. И Воронов оказался в самый момент еще не начавшегося акта творения в нужном месте с китайской отверткой в руках.

Как Ньютон когда-то гениально догадался о существовании закона всемирного тяготения, так и он, профессор Воронов, должен отверткой своей указать на единственный нужный ящик. Тот ящик, который и является в этой вселенной единственным центром притяжения всеобщего смысла, сердцевиной, основой, ядром. И здесь обязательно должна скрываться какая-то закономерность, какой-то тайный порядок, спрятанный за внешним хаосом в беспорядке наваленных ящиков с книгами.

Эта мысль поразила его. Понятно, что рабочие, которые семьдесят лет назад сваливали сюда все эти ящики, ни о каком порядке, ни о какой закономерности даже и не задумывались. Это был самый канун гражданской войны в Испании. Страна жила в напряженном ожидании кровавых перемен. Рушился один мир, а новый еще только зарождался. Кто будет всерьез задумываться о каких-то там книгах… Франкисты, коммунисты, анархисты дрались и убивали друг друга, и при этом по радио передавалось, что «над всей Испанией безоблачное небо». Вот он, пароль к началу всеобщей бойни!

Воронов живо представил себе, как торопились грузчики, когда затаскивали сюда эти бесчисленные ящики. Казалось, что их бросали как попало. Торопились необычайно. Ведь по радио сам генерал Франко уже успел передать свой боевой клич: «Над всей Испанией безоблачное небо!» А потом начнется бомбардировка Герники, напишут роман «По ком звонит колокол» – и не спрашивай, по ком он звонит, он звонит по тебе. Ибо – «Над всей Испанией безоблачное небо!» Господа! Рок-н-ролл начинается! Испания – это только первый перебор струн, а дальше крещендо, то есть Мировая бойня! И грузчики торопятся. Они сваливают как попало ящики в этом зале хранилища, похожем на храм. У грузчиков есть семьи, есть жены и дети. И о них следует позаботиться в этот неспокойный час. Здесь не до книг. Но сам призыв к бойне «Над всей Испанией безоблачное небо!» разве не похож на поэтическую строку? Строку, вырванную из контекста какой-то Поэмы? Как выразительно и вместе с тем как зловеще звучат эти слова!

Движения грузчиков невольно становятся слаженными, упорядоченными, ритмичными, и они уже не бросают ящики как попало, а расставляют их в строгом порядке, наподобие поэтических строк в пространном эпическом сказании.

Воронов, обливаясь от нестерпимой жары потом, закрыл глаза и попытался вообразить, что же это за сказание могло быть сложено из ящиков с книгами. Ряды этих самых ящиков в его воображении начали растягиваться в строки. Но ничего конкретного, узнаваемого так и не получилось. Воронов чувствовал, что разгадку надо попытаться найти в том, как расположены эти ящики, в том, какой рисунок образует их контур. Начни он орудовать сейчас своей отверткой – и сложный рисунок исчезнет, нарушится, а следовательно, исчезнет и возможная подсказка, где, в каком секторе этого внешнего хаоса следует искать злополучную Книгу. Поэтому торопиться сейчас нельзя было. Следовало еще какое-то время провести в медитации.

И Воронов решил приблизиться к ящикам вплотную. В глаза бросились потемневшие от времени почтовые штемпели. Древесина продолжала сочиться смолою. Пройдет еще немного времени, и смола эта затвердеет и сделается янтарем, в котором навеки застынет целая библиотека и вместе с ней Книга.

И тут Воронова поразила довольно странная мысль: Книга потому начала так активно проявлять себя, что Ей просто не захотелось оказаться похороненной заживо, не захотелось превращаться в мертвую доисторическую мошку, навечно застывшую в куске янтаря. Взяло верх желание жить. Если так оно и есть, то Книга сама должна помочь ему и подсказать разгадку. Для этого надо лишь быть предельно внимательным и не упустить из виду ни одной даже самой мелкой детали. Коснувшись ладонью ящиков, при этом он испачкал руку липкой и тягучей, как мед, смолой, Воронов продолжал так стоять какое-то время и медитировать. Про то, чтобы начать вскрывать эти самые ящики отверткой, он, кажется, забыл.

Как? Как разгадать тот рисунок, который и был выложен этими деревянными гробами для книг? В том, что это был именно рисунок, Воронов почему-то и не сомневался. Ведь эту странную мысль подсказала ему сама Книга, которая собиралась любой ценой вырваться наружу из своего деревянного склепа.

На всю эту замысловатую конструкцию не худо было бы взглянуть сверху. Но как? Как забраться на этот самый верх? Ни галереи, ни второго этажа здесь не предусматривалось. Но лишь вид сверху мог дать четкое и наглядное представление о том, верна догадка или нет. Однако, даже если Воронову и удалось бы каким-то чудом забраться под самый потолок, решить проблему это вряд ли бы помогло: слишком малым оказалось бы расстояние, а как сказал поэт, «лицом к лицу лица не увидать». Чтобы проверить догадку о контуре и смысле, который он в себя включает, следовало снести крышу у этой части библиотеки и зависнуть над образовавшимся колодцем на вертолете. Ясно было, что эта задача из разряда неразрешимых.

И эта простая мысль ввергла Воронова в отчаяние. В приступе внезапно охватившего его безумия профессор попытался даже раздвинуть две деревянные досточки одного из ящиков, желая хоть одним глазком заглянуть вовнутрь: вдруг там, именно в этом ящике, за этими деревяшками, буквально истекающими смолой, и скрывается Книга. После предпринятых отчаянных усилий ему удалось лишь отколупнуть несколько небольших щеп. На почерневшем от времени дереве появились свежие раны. Воронов приблизил лицо, стараясь заглянуть вовнутрь. Ничего не увидел. Принюхался. Оттуда пахнуло опилками и слабым ароматом очень старой кожи. И больше ничего. Там, в ящиках, в ужасных условиях на протяжении семидесяти лет хранились книжные мощи. Варварство! Такую библиотеку содержат обычно при специальной температуре, с учетом влажности и прочее, прочее, прочее. А здесь – ящики, опилки, солома, и больше ничего. А что, если книги, особенно самые древние из них, уже давно истлели и от них осталась одна труха? И то же самое произошло и с самой Книгой, и Она посылает сейчас лишь слабые сигналы SOS. На прощание, как затонувшая подводная лодка, уходя на самое дно Марианской впадины?

Воронов с еще большим жаром принялся ковырять отверткой, и все крупнее и крупнее стали отколупываться щепы. Они полетели в разные стороны, и одна из них до крови поранила профессорскую ладонь. Кровь засочилась и начала капать прямо вовнутрь ящика, на опилки полувековой давности.

У начитанного Воронова невольно возникла ассоциация с графом Дракулой. Казалось, что профессор пытался вскрыть не ящик, набитый книгами, а гроб самого Носферату, и теперь его, Воронова, кровь была призвана оживить мертвеца.

Впечатление это усилилось еще и потому, что профессорская кровь тут же исчезла, словно в мгновение ока впитавшись в высохшие от времени опилки и стружки. Дальше орудовать своей китайской отверткой с наборной ручкой он поостерегся и принялся почему-то жадно слизывать сочащуюся кровь с пальца.

Солнце давно покинуло зенит, приближался вечер. Воронову показалось, будто ящики с книгами из груды дерева, опилок, кожи, пергамента, бумаги и железа начали постепенно превращаться в некий единый организм, в единую субстанцию, обладающую мощнейшей энергетикой и силой. За ящиками, в самом их центре, словно был спрятан генератор небывалой мощности, но, скорее, там образовалась черная дыра, этакое спрессованное, зажатое до минимума сочетание пространства, времени и массы. Попадешь туда – все: поминай как звали. Назад ни за что не выбраться.

Воронов неожиданно представил себе кадры из нашумевшего триллера «Матрица». Там герой в исполнении Киану Ривза входит в глобальную компьютерную сеть и становится элементарной частицей некой виртуальной реальности. Герой фильма делается игрушкой в руках враждебных сил, собирающихся перепрограммировать вселенную.

Книги, собранные в ящиках в этом зале, казалось, намеревались сделать нечто подобное. Они словно мстили людям за свое полное забвение. Это была огромная, нет, колоссальная стая вампиров, готовая в любую минуту вырваться на свободу и показать людям кузькину мать, показать, кто в доме хозяин. Для того чтобы эта мегабомба взорвалась наконец, не хватало лишь самого малого: капли крови живого существа. И теперь эта капля уже была у них внутри, в склепе, в начинающей оживать могиле. Книги жадно касались этой капли и каким-то образом передавали из ящика в ящик, словно священный потир во время мессы: каждый должен был попробовать кровь и ощутить новый прилив жизни.

А солнце между тем неумолимо стремилось скатиться за горизонт. В зале, где были свалены книги, становилось все мрачнее и мрачнее. Воронов почувствовал, что у него подкашиваются ноги. Чтобы не упасть, он присел на пол, прислонившись к ящикам спиной. И тогда всем существом своим он ощутил, что сзади него начинает оживать Зверь, причем Зверь неведомой, страшной силы. Все ящики слегка заколыхались, и по залу прошел звук, похожий на глубокий вздох, идущий из каких-то невероятных глубин.

И тут Воронову по-настоящему стало страшно. Только теперь он понял, что имел в виду Грузинчик, когда рассказывал ему о своем Страхе. Этот звук леденил душу, разрушал мозг, лишая человека воли. У Воронова перехватило дыхание… Еще немного – и он умрет. Надо вставать и бежать отсюда, бежать без оглядки, бежать куда глаза глядят. Бежать вместе с Грузинчиком. Теперь понял, как сходят с ума? Так и сходят! Сначала Страх, а затем мозги можно выбросить на помойку, как перегоревшую лампочку.

Книги рисовались Воронову кровожадными монстрами. Это они готовы были сожрать всю планету, всю без остатка. На их издание уходили тонны и тонны леса. Планета лишалась лесов, и все ради книг, ради нескольких больших библиотек, наподобие ленинской. И в дальнейшем книги потребуют еще жертв, потребуют еще больше леса. Уже давал знать о себе парниковый эффект, и постепенно надвинулось на планету глобальное потепление. Еще немного – и начнут таять льды Гренландии. Вода буквально хлынет на Европу. Первой под воду уйдет Голландия: эта страна расположена ниже уровня моря. Вода затопит все вплоть до Среднерусской возвышенности, до Уральских гор. Книги рано или поздно сожрут весь лес. Обезумев, они заставят людей печатать себя все больше и больше, подсадив своих читателей на сюжеты, и сделают из них настоящих наркоманов, только не героиновых, а книжных. Люди не смогут больше жить без этих пустышек. Читающая книжная европейская цивилизация во многом по этой причине уже давно лишилась своих густых лесов. Еще римский историк Тацит писал о Германии как о стране непроходимых чащ, а сейчас – это лысая страна автобанов и правильных домиков, где лес больше напоминает регулярный городской парк, а не бесконечный зеленый таежный массив. Англия, страна друидов, этих магов леса и вековых деревьев, также стала территорией декоративных посадок. Знаменитый Шервудский лес давно ушел в мир преданий, воспоминаний и легенд. Все эти деревья сожрали Гёте, Шиллер, Шекспир, Диккенс, Сервантес и лютеранская Библия. Вот они, чемпионы по тиражам! Именно эти авторы бьют все рекорды по количеству переизданий. Но что еще может произойти со старушкой Европой, если она станет свидетелем очередного книжного бума?!

Воронов понял, что если Оно, которое начало оживать прямо у него за спиной, вздумает вздохнуть так еще раз, то ему просто не пережить этого Вздоха. И тут Воронов, на удивление самому себе, начал молиться, молиться страстно и неумело. Он молился, как мог. Так молятся солдаты во время бомбежки или перед атакой, желая непременно обрести заступничество на небесах. Слова, обращенные к Отцу нашему, Создателю всего и вся сущего на земле, обретают во время молитвы особую силу утешения.

Воронов искренне надеялся, что слова молитвы спугнут, отодвинут этот Вздох, который, кажется, готов был вот-вот родиться в деревянных недрах этого саркофага. А ящики между тем все источали и источали смолу, словно заранее оплакивая судьбу многих и многих лесов, которые люди собирались загубить в ближайшем будущем.

Воронов продолжал молиться, молиться неистово, по-детски. А смола все сочилась и сочилась крупными желтыми липкими каплями, падая на пол, стекая прямо на спину Воронова, делая его дорогой костюм непригодным для дальнейшей носки. Смола словно стремилась приклеить Воронова к ящикам, чтобы он никуда не убежал и остался сидеть здесь навечно.

Сейчас он молился, как молятся по-настоящему напуганные дети, в отчаянии пытаясь скрыться за спиной Родителя своего. А Бог и есть Отец наш милосердный, имя которому – Любовь. Любви и Заступничества алкала насмерть перепуганная душа Воронова, проходя по адским лабиринтам Первобытного Страха и Одиночества. Молиться, молиться как можно неистовее, дабы оттянуть, дабы задержать этот Вздох. Пусть не дышит, пусть замрет, пусть успокоится То, что скрыто в этих ящиках. Это нельзя, ни в коем случае нельзя выпускать в мир. Нельзя!.. Господи! Укрепи меня, Господи! Не оставь меня в долине Смерти! Протяни длань свою, Господи! Выведи, выведи меня отсюда! Выведи к Свету, Господи! Яви, яви, Господи, мощь и силу Свою, порази посохом Своим детей Тьмы и Ужаса. Защити, защити, Господи! Ибо не за себя одного молю Тебя, Отец наш. Молю за всех. Всем, всем будет плохо, если вздохнет, лишь вздохнет еще раз То, что притаилось у меня за спиной, Господи! Я первый и последний, кто будет свидетелем этого Вздоха, – а дальше лишь упадок и разрушение, дальше гибель и мерзость, и Страх, Страх, Страх!!! Ох! Как болит голова! Как она раскалывается на части!

И больше Воронов уже не мог четко произносить слова молитвы. Они растягивались так, словно виниловую пластинку поставили не на ту скорость: окончания фраз тянулись, как тянется жвачка, неприятно прилипая к пальцам.

Все теперь было готово к тому, чтобы в недрах деревянного саркофага родился очередной Вздох.

Испания. XVI век. В нескольких милях к северу от Манзанареса. Вента де Квесада

Бывший алжирский пленник Мигель де Сервантес Сааведра, сидя у ворот венты де Квесада, проснулся оттого, что услышал слабый стон, стон боли и отчаяния. К такому стону он так и не смог привыкнуть, хотя насмотрелся в Алжире всякого. Этот стон он смог бы с легкостью различить среди прочих звуков, смог бы уловить его даже на очень большом расстоянии, даже среди ночных шумов в самом сердце глухого леса. Сердце Мигеля было буквально настроено на то, чтобы безошибочно улавливать и распознавать подобные звуки.

Стон был слабым, еле различимым. Казалось, что тот, кто стонал, не хотел, чтобы его страдания причинили хоть кому-нибудь беспокойство. Казалось, что стонущий словно стесняется собственных страданий. Таким тихим, таким глухим, таким сдержанным и полным несгибаемого мужества был этот стон. Но именно потому, что стон этот был таким тихим, таким благородно скромным в своем выражении, он и смог пробудить Мигеля от его тяжелого сна, в котором он, Мигель, в очередной раз пытался безуспешно бежать из алжирского плена. Если бы сам Мигель вдруг застонал, то он застонал бы точно так же: сдержанно, еле слышно, так, чтобы никто ничего не услышал, потому что это слабость, а слабость – позор, а позора благородные души стараются избежать, и если все-таки стонут, то как-то очень и очень тихо. Это как слезы Бога, которых никто и никогда не должен видеть. И Мигель вдруг проникся такой любовью к тому, кто так скромно и сдержанно дал волю своей скорби, там, за высокой каменной оградой венты де Квесада. Это давала знать о себе душа родственная, слепленная из того же теста, что и его собственная. И Мигелю во что бы то ни стало захотелось посмотреть на страдальца. Но не просто поглазеть, как обыкновенному простолюдину, а лишь бросить украдкой взгляд, дабы не смущать того, кто и без того унизил себя хотя и слабым, но все-таки стоном. Мигель понимал, что в этом деле надо быть необычайно деликатным: чужая благородная душа невольно открылась миру, и ты стал свидетелем подобного таинства. Это и твое испытание. Не проявишь должной деликатности, и тут же сам потеряешь частицу благородства, а там недалеко и до полного ничтожества.

Поэтому, повинуясь первому желанию, Мигель вскочил было на ноги и измерил взглядом глухую стену, но потом опять сел на землю. В самом деле, зачем суетиться? Он что, начнет сейчас подпрыгивать, чтобы попытаться разглядеть страдальца? Или, чего доброго, начнет перелезать через ограду? Нет. Это уж слишком. Стыдно. Нельзя, нельзя праздно глазеть на человека, когда он находится в таком состоянии. Предложить помощь? Это еще унизительнее. Сочувствие лицемерно: ты никогда не испытаешь в полной мере чужих страданий.

Нет. Лучше сесть на прежнее место, лучше оставить все как есть, а там будь что будет. Надо лишь попытаться вновь забыться и постараться не думать об этом стоне.

И на какое-то время в мире вновь воцарилось безмолвие. Испания – это в основном страна молчания. От палящего зноя замолкают даже птицы, а вокруг злополучной венты не росло ни куста, ни деревца. В ночи Мигелю лишь слышно было, как прошелестела неподалеку в песке змея да фыркнула за каменной оградой чья-то лошадь.

И вдруг вновь еле слышный стон застенчиво вплелся в эту весьма скромную ночную симфонию звуков.

Но для Мигеля стон этот показался просто оглушительным. Он прозвучал, как молчаливый укор, как тихая просьба. На этот раз стон был даже тише прежнего, но Мигелю от этого стало не легче, а гораздо, гораздо тяжелее. Он понял, что третьего раза ему не вынести… Это его, Мигеля, вторая половина стонала там, за оградой. Мигель зажал уши руками. Ему даже показалось, что он начинает терять рассудок. Происходило какое-то раздвоение сознания. Нет, кроме него самого, никто на свете не вынес столько страданий, сколько он в этом проклятом Богом алжирском плену. Сколько раз его собирались посадить на кол или заживо снять кожу, каждый раз в самый последний момент отменяя суровое наказание. Сколько раз он прощался с жизнью, готовясь к мученической смерти и к тому, чтобы враги не услышали его, Мигеля, даже самого слабого стона, даже вздоха, пусть отдаленно напоминающего стон.

И тут такое… Кто-то в полном одиночестве под лошадиный храп и шелест змеиной шкуры о песок тихо-тихо жаловался звездам, выражая свою скорбь в глубоком вздохе, похожем на стон. Вот точно так же и он, Мигель, если бы его посадили все-таки на кол, лишь в ночи, при полной африканской луне, вот точно так же вздохнул бы и в последнем вздохе своем, словно во время игры на флейте, позволил бы себе слабость и нажал бы слегка пальцем на верхний регистр, и издал бы легкий звук, лишь отдаленно напоминающий стон, доверяя этот звук только звездам, темной ночи, полной африканской луне и Богу, и больше никому, никому на свете: «Посмотрите, с какой грязью вы меня смешали, но только играть на мне вы все равно, все равно не сможете!»

Мигель помнил, как во время первого побега им пришлось долго и бесцельно бродить по алжирской пустыне. Он предполагал бежать в Оран, где стоял испанский гарнизон. Этот план одобрили и его друзья, товарищи по побегу. Общими усилиями отыскали мавра, который согласился служить им проводником. То была отчаянная попытка, за которую, в случае неудачи, виновные могли поплатиться жизнью. Всякому в Алжире была знакома история итальянца, посаженного на кол за попытку подобного бегства. Всем также была известна участь нескольких испанцев, умерших под градом палочных ударов за тот же проступок. Но рассказы о всех этих ужасах не остановили ни Мигеля, ни его товарищей. Смело пустились они в путь, не подозревая, что вскоре добровольно вернутся назад. Заставив их целый день брести под палящим зноем, мавр-проводник неожиданно скрылся, исчез, как призрак, как наваждение, как обманутые надежды.

Тут-то и начались муки невообразимые. Пустыня предстала перед беглецами во всем своем первозданном ужасе. Всего за несколько часов блужданий они потеряли около трети своего прежнего веса. Все уходило с водой. Беглецы буквально оплывали, как свечки. Даже алжирская тюрьма в сравнении с просторами пустыни показалась им не столь страшной. Через какое-то время состоялось самое настоящее светопреставление: миражи начали свою жестокую игру. То вдруг впереди совсем рядом медленно проплывал караван, и беглецы из последних сил бросались к нему навстречу, надеясь обрести долгожданное спасение и добраться наконец в Оран. То неожиданно вырастали в раскаленном мареве тенистые пальмы, обещающие прохладу, гостеприимство оазиса и чистую воду. Бежали туда и лишь ловили ртом раскаленный до предела воздух, который буквально сжигал легкие. Прохлады и воды не было, а вместо долгожданного облегчения страданий испытывали лишь еще большее отчаяние. Пейзаж пустыни сводил с ума. В таком месте человек по-настоящему понимал, насколько он бессилен перед природой. Одна пустота, пустота до самого горизонта, и песок, горы песка. Казалось, что и сейчас, сидя у входа на постоялый двор, откуда вот-вот должен был вновь донестись еле слышный стон, Мигель, отчаянно сжимая руками уши, чтобы не услышать эти раздирающие душу звуки, продолжал чувствовать на зубах все тот же песок алжирской пустыни. Песчинки скрипели, соскабливая эмаль, уродуя и без того небезупречные резцы.

Песок забивал горло, проникал в самое нутро, словно напоминая человеку, из какого праха создала его рука Господня. Песок и был первоэлементом человеческой плоти. Он буквально высасывал из людей всю влагу, влагу жизни, ибо из воды жизнь и состояла. Песок был альфой, первой буквой в мироздании. Он же был и омегой, так как что такое пустыня? Это дно бывшего моря, это дно самой жизни. Спаситель называет себя альфой и омегой и отправляется проповедовать куда? Верно – в Пустыню. Это место не для слабых духом, здесь прямо у тебя на глазах начинает истекать с потом твоя же собственная плоть, твоя жизнь, ибо прах – к праху, песчинка – к песчинке, как говорится. И они бродили, бродили по этой пустыне, бродили по этому царству Смерти, жадно вглядываясь в однообразный пейзаж, где даже небо успело потерять свой голубой цвет и стало каким-то выцветшим, белесым, без единого облачка.

И тогда незаметно настало время бреда. Каждый из товарищей Мигеля начал потихоньку уходить в мир своих иллюзий.

Первым сдался Санчес. Он отстал ото всех, сел прямо в песок и неподвижно уставился куда-то в бесконечную даль. Пришлось вернуться к товарищу. А товарища уже как такового и не было с ними. Он ушел. Вернее, ушел его разум, его душа. Она побежала куда-то вдоль дюн. Побежала в облике красивой невесты Санчеса, весело маня его за собой, побежала туда, где начинались коварные соленые озера: оступишься – и твое тело, может быть, случайно откопают через века, и на тебе не истлеет ни одна ниточка твоего сношенного вконец испанского платья XVI века, не то что кусочек тела или волос упадет с головы твоей. Пустыня любила веками сохранять земные оболочки тех, кто попадал в ее западню. Получалась все та же смерть, но только слегка похожая на вечную жизнь.

Альфа и Омега сказано не случайно, и сказано в Пустыне.

Они долго тормошили Санчеса, долго пытались вывести его из забытья, пытались поставить на ноги и заставить сделать хотя бы еще один шаг вперед. Но душа Санчеса и его бренное тело давно уже потеряли связь друг с другом. Мозг и душа брели по бескрайней пустыне, нет, не брели, а бежали, бежали легко и вприпрыжку, бежали путем радости и любви вслед за прекрасной невестой, давно оставленной в цветущей Испании, в стране, чей воздух пропитан лимоном и лавром, жасмином и обязательно, обязательно ароматом только что сорванных спелых и сочных апельсинов. А тело бедного Санчеса уже не слушалось никого и волочилось по пустыне дорогой скорби, тьмы и безнадежности. И путь этот, кажется, должен был вот-вот закончиться.

И тогда вконец усталые они взяли своего товарища под руки и поволокли на себе. А ноги счастливого Санчеса, счастливого оттого, что он вновь увидел свою невесту, свою любовь, безжизненно волочились вслед за телом, оставляя на песке две ровные глубокие бороздки: мысок испанского сапога, как плуг, бороздил бесплодные просторы.

Они тащили так Санчеса до тех пор, пока не поняли, что их товарищ уже давно мертв. Улыбка радости и счастья так и застыла на губах его. Тело слегка засыпали песком. На большее просто не хватило сил. Священника среди беглецов не оказалось. И тогда Мигель взял на себя эту роль. Он сам не знал почему, но взял, видно, чувствуя свою ответственность за то, что втянул товарищей своих в эту безнадежную авантюру и доверился вероломному мавру. Мигель прочитал молитву над могилой бедного и счастливого Санчеса. Когда его засыпали песком, то песок этот забил весь рот покойника, на котором так и застыла улыбка счастья.

Потом они пошли дальше, и Мигель лишь гадал, кто следующий из его друзей точно так же присядет у подножия очередного бархана, чтобы лучше разглядеть убегающего вдаль родного и близкого человека, давным-давно оставленного им на родине, и чей испанский сапог будет также в предсмертном отчаянии бороздить, бороздить эту бесплодную, эту смертоносную почву.

Если бы можно было проследить их путь, то в глаза бросилась бы следующая особенность: сначала песок взрыхлен несколькими парами ног, идущими почти след в след, как по глубокому снегу. След ровный, глубокий. Он вытоптан, вытоптан людьми, более или менее твердо держащимися на ногах. А затем с определенной периодичностью появляется вдруг глубокая бороздка по бокам. Такую бороздку можно оставить только мыском сапога, как будто проводишь черту, границу, разделяющую что-то. Бороздка становится все короче и короче, и все чаще и чаще вырастает очередной песочный холмик. И дальше все повторяется вновь в такой же последовательности. Мысок испанского сапога упорно пытался провести грань между миром видимым, миром пустыни, и миром невидимым, но необычайно радостным и счастливым. И все больше и больше друзей Мигеля предпочитали один мир другому.

Теперь они уже не мечтали о побеге, теперь они хотели одного – вернуться в свою неволю, дабы выжить. Выжить, чтобы затем вновь попытаться бежать. У каждого, кто пошел с Мигелем в пустыню, не было ни малейшей надежды на выкуп. Это были благородные бедняки, испанские идальго без гроша в кармане, чей капитал – лишь несгибаемое мужество и честь, и каждый из них готов был в свою очередь прочертить мыском испанского сапога ту грань, что разделяет два мира на высокий и низкий, прочертить, опираясь уже мертвой рукой на плечи товарищей своих, друзей по бедности, несчастью и мужеству.

Мигель знал, что многие его товарищи по побегу были из Эстремадуры. Он сам набирал их, готовясь к опасному делу. А Эстремадура – это самый бедный, самый суровый край Испании. И это кузница настоящих, отчаянных воинов-бедняков. Оттуда, из Эстремадуры, вышли Писарро и Кортес, покорившие Перу и Мексику. Эстремадура была родиной всех знаменитых тореадоров.

Мигель любил этот край и любил людей этого края. Он видел, как сейчас в пустыне проявляются самые лучшие их качества. И ему особенно было больно, что он стал свидетелем гибели людей, которых можно было назвать солью земли, солью родной Испании. А если соль перестает быть соленой, то что же тогда? Получалось, что испанскую соль растворяла, поглощала соль Пустыни. И от этого было еще обиднее. Вот тогда он впервые и познал, что такое этот мужественный, еле слышный, одинокий стон. На очередном привале ночью он отошел подальше от оставшихся в живых товарищей своих и слегка застонал. Невольно, еле заметно палец его коснулся верхнего регистра флейты, когда душа его рвалась наружу при вздохе.

И теперь вновь этот тихий стон собирался дать знать о себе. В любую минуту он готов был родиться за оградой венты де Квесада.

Тогда им каким-то чудом все-таки удалось вырваться из пустыни и вернуться назад в Алжир. Беглецов встретили со смехом. Мавр-предатель веселился больше всех, что ни говори, а гордые испанцы получили достойный урок и добровольно решили надеть на себя ярмо рабства. Впредь неповадно будет бегать.

Мигель взял всю вину на себя и, обращаясь к своему хозяину-прозелиту, сказал, что готов добровольно пойти на казнь, лишь бы оставили в живых всех его уцелевших товарищей. Хозяин кивнул головой в знак согласия. Мигель начал готовить себя к мучительной казни. Но казнь по непонятной причине отменили, и Сервантес приобрел необычайный авторитет среди пленных. Мигель начал думать об очередном побеге.

Отправляя брата Родриго домой, Мигель втайне на пристани под крики чаек, шепотом, чтобы не услышал турок, просил его об одной очень важной услуге: найти возможность прислать к берегам Алжира бригантину. Эта просьба была брошена вскользь. Мигель не очень рассчитывал, что брату удастся осуществить ее. Согласно новому плану бегства Родриго, получив свободу, должен был прислать с Майорки или из Барселоны корабль, который, лавируя у берегов Алжира, смог бы в подходящий момент забрать на борт Мигеля и его товарищей по несчастью.

Не раз уже алжирские пленные пробовали давать подобные поручения своим более счастливым товарищам, возвращавшимся на родину из плена; но обыкновенно последние, получив свободу, забывали о своих обещаниях. Сервантес же был твердо уверен в брате и не сомневался, что помощь обязательно придет. Поэтому, не теряя времени, он начал подготовку ко второй попытке побега.

В трех милях от Алжира прямо на берегу находился великолепный сад. Прекрасное место для укрытия. Сад принадлежал некоему новообращенцу Ясану. В саду была пещера. В услужении у Ясана оказался некий садовник Хуан. Он был родом из Наварры. Мигель долго сомневался: можно ли доверить тайну невзрачному и тихому садовнику, которого, казалось, в этом мире интересовали только розы. Но потом сомнения отпали. Мигелю очень понравилось то, как Хуан ухаживает за своими цветами, и почему-то это обстоятельство вселило в его сердце необычайную уверенность. Все-таки розы – символ христианского рая, и человек, столь любящий эти непростые цветы, вряд ли способен на подлость и предательство. Так, или приблизительно так, и подумал Мигель.

По плану в глубине грота садовник Хуан предварительно вырыл в земле нечто вроде комнаты, в которой свободно могли укрыться несколько человек. Те самые, что чудом смогли уцелеть после злополучного возвращения из пустыни.

Заручившись этим убежищем для своих товарищей, Мигель связался еще с одним новообращенцем по имени Дорадор, или Позолотчик. Этот Дорадор и обещал снабжать беглецов, прятавшихся до прибытия бригантины в гроте, продовольствием.

Все это происходило в январе 1577 года. Уверенный на этот раз в удаче, Мигель отправил четырнадцать своих товарищей в убежище, сам же остался пока в Алжире, чтобы иметь возможность контролировать ситуацию извне. В грот он собирался войти вместе со всеми лишь в самый последний момент, когда на горизонте действительно появится долгожданная бригантина.

В томительном ожидании прошло долгих полгода, а бригантина все не появлялась, но Мигель верил в своего брата и не предавался отчаянию.

Прошло долгих полгода, а бригантина все не появлялась и не появлялась на горизонте. Долгих шесть месяцев беглецы провели в сыром темном гроте: бескрайняя пустыня сменилась крысиной норой, могилой, куда их погребли заживо. Из этой могилы они могли выходить на воздух только ночью, когда их никто не видел. Продовольствие уже не доставлялось так исправно, как прежде, и подлец Дорадор доставлял в основном соленую пищу, не очень заботясь о вине и воде. Добровольных узников грота начала мучить невыносимая жажда.

Между тем 29 июня того же года в Алжире появился новый правитель, человек-зверь, бывший гражданин Венецианской республики, а ныне ревностный мусульманин, после обряда обрезания взявший себе имя Гассан Паша. Один звук этого имени верного исламу прозелита наводил всеобщий трепет. Все ждали ужесточения мер, так как любая смена власти в Алжире обычно сопровождалась крайней жестокостью. Захватив в свои руки всю торговлю, конфискуя в свою пользу пятую часть добычи корсаров, в короткий срок Гассан Паша сумел разорить своих подданных и довел население, жившее только грабежом, до полной нищеты и голода. В результате в столице началась эпидемия. Смертность росла с каждым днем. На улицах Алжира появились трупы.

20 сентября Мигель бежал из города и присоединился к своим измученным вконец товарищам.

Ночью 28 сентября к берегу подошла долгожданная бригантина под начальством капитана Вианы. С судна был подан условный сигнал. Беглецы выскочили наружу. Шлюп ждал их на берегу. Свобода была так близка, что каждый буквально не чуял под собой ног, когда бежал на пристань. Вместе с Сервантесом и садовником Хуаном их было ровно шестнадцать. Но сигнал, данный с корабля, был услышан не только испанцами. На беду, он привлек внимание мавров, занятых в это время рыбной ловлей. Мусульмане подняли тревогу. Опасаясь погони, бригантина вынуждена была удалиться. Беглецы еще какое-то время бегали по берегу, кричали, ругались, рыдали от отчаяния. А бригантина между тем все удалялась и удалялась от них, пока окончательно не скрылась за горизонтом. Пришлось вновь возвращаться в свой склеп. В эту злополучную ночь, удалившись в самую глухую часть сада, Мигель вновь позволил себе слабость, как тогда, в пустыне, и из его груди вырвался тихий, еле слышный стон, наподобие того, который и прозвучал за высокой оградой венты де Квесада.

Они по-прежнему оставались в гроте, сами не зная, на что им надеяться. Просто никто добровольно не хотел расставаться даже с призраком свободы и возвращаться назад в плен. Это был жест коллективного отчаяния. Провизии им больше не приносили.

30 сентября ночью они услышали в саду бряцание оружия. Это Дорадор привел сюда стражу. Мигель лишь успел шепнуть своим товарищам: «Единственное спасение для вас для всех – свалить вину на меня одного». И, не дожидаясь стражи, вышел из грота.

– Я заявляю, что ни один из этих христиан не виновен. Я один составил план заговора и уговорил всех бежать, – твердо произнес Мигель начальнику стражи.

Заявление Сервантеса было в точности доложено Гассану Паше.

Не бойтесь, – обратился напоследок Мигель к своим товарищам, – я спасу вас всех.

Когда Мигеля увели в покои Гассана Паши на допрос, его уже никто не надеялся увидеть живым.

У меня не было никаких сообщников. Я, и только я виноват во всем. Эти христиане, что оказались со мной в гроте, попали туда совершенно случайно… – начал было пленник с порога, даже не дожидаясь вопросов Гассана Паши.

И тут же с порога получил жестокий удар плетью, от которого у него перехватило дыхание. Закончить фразу Мигель оказался не в состоянии.

Хитрый венецианец, по воле судьбы ставший магометанином, принялся внимательно рассматривать того, кто готов был добровольно принять за всех мученическую смерть. Сам уроженец Италии, где и располагался папский престол, оплот Римско-католической церкви, он не обладал и сотой долей христианских добродетелей своего пленника, и ему был крайне любопытен этот редкий человеческий экземпляр. Удар плети пришелся как нельзя кстати. Он, кажется, слегка охладил рвение безупречного христианина. Плоть, презренная плоть все-таки брала свое, что бы там ни утверждали богословы. А они, богословы, еще спорят: материальна душа или нет, и если нематериальна, то как она все-таки связана с телом? Так и связана: напрямую. Вон как позеленел этот образцовый христианин лишь от одного удара плетью.

Нет, бывший венецианец не по принуждению только принял ислам. Это был его осознанный выбор. Ислам оказался его душе намного ближе, чем слабое и словоохотливое христианство. Правда, у них сейчас там, в Испании, процветает инквизиция, и в Новом Свете они, говорят, свирепствуют не хуже мусульман, целыми толпами сжигая полуголых индейцев, и папа, кажется, все это одобряет, но все равно это больше похоже на какую-то истерику, чем на продуманную стратегию. Вон Турция – взяла да и захватила половину мира, причем лучшую, а главное, все вербует и вербует среди бывших христиан себе новых сторонников. И кажется, не будет этому конца. А потому что не в слове, а в кнуте вся сила, да еще в турецком ятагане, которым так удобно спиливать с плеч непокорные христианские головы.

Так ты добровольно берешь всю вину на себя? – переспросил Мигеля на хорошем испанском языке бывший венецианец.

Да. Добровольно. Христиане, которых арестовали вместе со мной в гроте, ни в чем не виноваты. Я, и только я являюсь организатором и вдохновителем побега. Все остальные – случайные люди.

Я уже это слышал. Если будешь продолжать в том же духе, то отведаешь еще плети, понял?

Понял.

Понравилась тебе плеть?

Нет.

Уже хорошо, а то я подумал, что ты принадлежишь к той редкой породе людей, которым нравятся физические страдания. В свое время я знавал одного такого страдальца за веру. Он тоже любил брать всю вину на себя. Мы для начала высекли его. Затем отрезали ему уши, раздробили пальцы, и пока не вырвали язык, он все молился и требовал у Бога, чтобы тот ниспослал ему еще большую муку. Я подозреваю, что во всем этом он находил для себя особое наслаждение, несопоставимое даже с наслаждением, которое может доставить нам женщина. Скажи, испанец, ты, случайно, не из числа подобных сумасшедших?

Нет. Боль не доставляет мне удовольствия.

Слава Аллаху! Надеюсь, что у нас может получиться разговор по душам, к взаимной выгоде разумеется.

Я заявляю, – вновь начал Мигель, – что христиане, которых вы арестовали в гроте…

И воздух вновь вспорол страшный свист, свист плети. Спину обожгло, словно по ней с размаху еще раз полоснули острейшим лезвием. От боли на несколько секунд Мигель потерял сознание, но не упал, а лишь пошатнулся слегка. В этой ситуации он не мог себе позволить стона. Позор не был судьбой Мигеля. Его судьба – путь чести.

Я же предупреждал, – с напускной вежливостью напомнил венецианец.

И тут Мигель не выдержал и пошел в атаку. Недаром он с таким подозрением относился ко всем жителям Венецианской республики. Лживые, коварные, они больше находились под властью своих продажных шлюх-куртизанок, чем церкви и кодекса рыцарской чести. Интриги, торговля и вновь интриги, а золотой дублон – их истинный бог. Что знают эти людишки о чести? Им все равно, кому служить. А теперь этот местный царек вообразил о себе бог знает что. Он разыгрывает из себя властителя судеб. Мигель понял, зачем на допрос Гассан Паша вызвал только его. Венецианцу захотелось сломить того, кто своим вызывающим поведением нарушил представления алжирского дея о гнилой и подлой человеческой натуре. Так на – получи последний прощальный выстрел с тонущего испанского галеона. И, может быть, это ядро сумеет пробить обшивку твоего корабля, венецианец? И ты, Гассан Паша, пойдешь ко дну кормить рыб.

Простите, мой бывший брат по вере, – тихо начал Мигель, вместо того чтобы стонать и корчиться в муках. – Вы обрезание сделали из соображений гигиены или потому, что усталый петушок давно просился на пенсию и вам просто нечего было терять? Ведь для вас, сладеньких итальяшек, это очень болезненный вопрос.

Теперь настала очередь задохнуться от злобы и боли самому экс-венецианцу. Гассан Паша принялся ловить ртом воздух, глаза вылезли из орбит и налились кровью, еще немного – и правителя Алжира мог хватить самый настоящий удар. Слово Мигеля оказалось сокрушительнее кнута. А главное, что это смог понять и сам Гассан Паша. Прикажи он сейчас прямо у себя на глазах до смерти засечь непокорного и острого на язык испанца, и каждый удар кнута станет выражением слабости алжирского дея и лишь будет утверждать победу слова, делая этот самый кнут легким, как пух, как опахало, которым невозмутимые на вид слуги продолжали навевать на правителя Алжира легкий бриз в полуденный африканский зной.

С тонущего испанского галеона Мигель сумел произвести необычайно точный выстрел. И сейчас он видел это сам, наслаждаясь реакцией боли и оскорбления, как маска, застывшей на лице Гассана Паши. Словом можно убить, мой дорогой, с одного раза. Это тебе не какой-то кнут в руках наемника! Словом можно проклясть все твое гаденькое потомство, Гассан Паша. Потому что ты даже и не узнаешь, как наш разговор с тобой и мой ответ тебе расползется по всему городу и будет передаваться из уст в уста, постепенно превращаясь в легенду. О тебе, может быть, только и вспомнят потомки лишь в связи с моим ответом. И больше ничего, ничего о тебе не скажут, Гассан Паша.

И Мигель спокойно начал готовиться к мучительной смерти, смерти победителя. Хорошо, что его разум не разрушила боль. Хорошо, что рассудка не коснулся страх.

Но Гассан Паша оказался непростым противником. Усилием воли он смог побороть в себе приступ ярости. В других случаях он поступал наоборот. Ярость обычно вырывалась наружу, подобно лаве. Эти вспышки необузданного гнева и сослужили Гассану Паше немалую службу. Звериная злость, не знающая сострадания, и выдвинула этого ренегата в лидеры Османской империи. Жестоко расправляясь со своими недругами, вселяя в души страх, только так и можно было стать безграничным правителем Алжира, этой пиратской колонии, где убийство и ненависть давно уже стали нормой жизни.

И вдруг Гассан Паша решил сменить гнев на милость. Как полководец он почувствовал, что победа незаметно уплывает от него. Хватит того, что он уже проявил слабость и показал свое истинное лицо пленнику и слугам.

В следующий момент губы жестокого правителя Алжира начали медленно растягиваться в улыбке.

Горячий вы все-таки народ, испанцы! – одобрительно закивал Гассан Паша. – Как порох. Значит, говоришь, что никто, кроме тебя, не виноват?

Да. Я утверждаю, что никто из христиан…

Хорошо, хорошо. Это я уже слышал. Зачем столько раз повторять одно и то же. Скажи лучше, кто тобой владеет? Чей ты раб?

Я раб бывшего грека, – начал Мигель.

Как его имя? – нетерпеливо переспросил дей.

Его зовут Дали-Мами.

Отныне, испанец, ты будешь моим рабом. Я забираю тебя у грека.

Как вам будет угодно, – покорно поклонился Мигель. Смертная казнь, судя по всему, откладывалась.

А теперь возвращайся в тюрьму.

И Сервантеса под конвоем увели назад в тюрьму.

Из всех участников неудачного побега больше всего пострадал несчастный садовник Хуан: он был повешен. Мигель воспринял эту утрату очень близко к сердцу: ему так и не удалось увести всех своих товарищей из-под карающей десницы Гассана Паши.

Бывший венецианец все-таки сумел нащупать слабое место своего противника. Мигель чувствовал свою ответственность за всех, кто когда-то доверился ему. И теперь бедная загубленная душа садовника Хуана навечно должна была стать укором испанцу. Эта душа, как тяжелые вериги, повиснет на нем. Получи, истинно верующий, последний «подарочек» от человека, сумевшего вовремя поменять религию и теперь числящегося по другому ведомству. То, что плохо для христианина, в исламе загубленная жизнь иноверца может быть оценена как достоинство. В исламской загробной иерархии это обстоятельство лишь придает крылья душе и способно вознести ее в самый рай. Получается, что одним выстрелом можно убить двух зайцев: и наглому испанцу отомстить (пусть теперь мучается угрызениями совести), и себя вознести, вознести в рай, к гуриям, к этим несовершеннолетним девственницам-красавицам, которых ты бесчисленное множество раз можешь лишать невинности, и на следующий призыв твоего желания они все равно предстанут пред тобой такими же чистыми, как снег Гималаев, который увидел один из самых знаменитых венецианцев мира по имени Марко Поло. Вот что я понимаю под раем, испанец. Ну, что? Кто выиграл, за кем осталось поле боя, а? Ты спрашивал, наглец, про мой петушок, которому слегка подрезали крылышки, но этот петушок, испанец, еще потопчет курочек, да каких! А тебе гореть в аду, в аду угрызений совести! И все это благодаря бедолаге садовнику Хуану. Если это не мат, испанец, то шах. Мы, венецианцы, лучше вас владеем искусством интриги.

И Мигелю теперь каждую ночь начал сниться бедный садовник Хуан. Скромный маленький человек почтенного возраста. Он никогда не был воином и в плен попал совершенно случайно. У себя на родине, в Испании, Хуан был тоже садовником, потому что никем другим в этом мире он просто и не мог быть. Хуан любил, нет, обожал розы. Казалось, он знал про них все. Его работа в качестве раба-христианина в саду своего нового хозяина, бывшего европейца, вероотступника Ясана, была легкой и радостной. Садовник сумел разбить такой бесподобный сад, сумел развести такие розы, привезенные сюда со всех концов света, что прозелит Ясан только благодаря этому стал местной знаменитостью.

Казалось, зачем Хуану-садовнику надо было бежать из этого цветущего рая? Вряд ли у себя на родине он смог бы найти возможность так удачно воплотить свой дар, дар садовника, ухаживающего за такими капризными цветами, как розы.

Когда-то Хуан был личным садовником знаменитого испанского гранда Франциска де Менезиса. В плен хозяин и его верный слуга попали вместе. В Алжире их ждала разная участь. Хуан так и остался садовником и смог устроиться по призванию, а его господин Франциск де Менезис также приобрел известность среди алжирских пленников, но только в совершенно ином смысле. Он принадлежал к узкому кругу гордых и непокорных людей, выходцев из испанской знати, которые даже в плену вели себя столь независимо, что прозелиты всех мастей ненавидели их лютой ненавистью и не убивали их лишь потому, что надеялись получить очень большой выкуп. Это были гордые кавалеры рыцарского ордена ионитов. Мигелю удалось каким-то образом добиться дружбы Франциска де Менезиса, этого непростого и очень гордого человека. Он-то и подсказал Сервантесу использовать в своем побеге услуги садовника Хуана.

Мигель хорошо помнил свою первую встречу со скромным слугой Франциска де Менезиса. Сервантес хотел поговорить с садовником по душам, стараясь не произносить в разговоре имя гранда. Кто знает: бедолага даст согласие из страха или почтения, но ни то, ни другое не могло стать твердой гарантией успеха. О гроте в саду Хуан мог донести в любую минуту, если бы у него сдали нервы и если бы у него у самого не было веских причин к бегству.

Хуан в тот день, как обычно, работал в саду. Мигель, прежде чем начать разговор, решил приглядеться к человеку, от которого так много зависело в его плане. Тщедушный, маленького роста, лысоватый лет пятидесяти человек. Невзрачная личность, одним словом. Нет, такому доверить столь ответственную роль, укрыть на долгий срок в гроте беглецов, может лишь безнадежно сумасшедший. Мигель уже собрался уходить, как вдруг вспомнил слова Франциска де Менезиса: «Посмотрите, как хорош Хуан в саду, Сервантес, и тогда вы все поймете». Мигель решил задержаться. На почтительном расстоянии он стал наблюдать за работой скромного на вид садовника. Нет. Все очень буднично. Ничего особенного. И так продолжалось до тех пор, пока Мигель не сообразил, что смотреть следует не на самого человека, а на его руки и розы, за которыми он так любовно ухаживал. Руки, узловатые, сильные, изуродованные грубой работой с землей, лопатой, а где и киркой (алжирская, как и испанская, почва не из легких), эти руки, которые и руками-то назвать нельзя было, вдруг необычайно преображались, обретая легкость рук музыканта-виртуоза, когда приходилось касаться ими, словно струн или клавиш, слабых хрупких лепестков роз. И капризницы, привезенные сюда, в Африку, со всего света, казалось, так и ждали этих нежных, этих полных любви прикосновений землистых загрубевших пальцев, больше похожих на уродливые сучки давно высохшего дерева.

Между розами и садовником существовала какая-то ведомая только им самим связь. Мигель чувствовал, что, подглядывая за работой Хуана, он словно совершает святотатство. Розы, казалось, оживали, оживали прямо на глазах. У каждой обнаруживался особый, только ей присущий характер. Одна роза в буквальном смысле ревновала садовника к другой. И каждый цветок жаждал прикосновения этих неуклюжих заскорузлых пальцев, жаждал, как утренней росы, как спасительной влаги в зной, как луча яркого теплого солнца после холодной ночи.

Мигель понял, что скромный на вид Хуан для этих роз был всем. Они любили его, как могут любить только женщины своего единственного, своего суженого, своего данного самим Богом мужчину. И мужчина этот был для них для всех один. И розы, капризные розы вынуждены были, переступая через свою гордость, через свой сложный характер (ведь у каждой из них на всякий случай были припасены и острые шипы), до самозабвения тянулись к пальцам Хуана, забывая в блаженный миг прикосновения о злой ревности. Это был самый настоящий гарем. А скромный Хуан считался здесь непревзойденным любовником. Он, как никто другой, понимал всю женскую природу своих обожаемых роз. Понимал и любил ее, стараясь не обижать ни одной из собранных здесь со всего света красавиц.

Вам нужно мое прикосновение, красавицы мои, вам нужна моя любовь – вот она: берите, берите ее! У меня этой любви так много, розы мои, что на всех, на всех хватит. Она прольется на вас, как летний ливень в сухой зной, она согреет вас в холод, она напитает ваши корешки, похожие на стройные дамские ножки. Моей любви нет предела, красавицы мои. Пейте, пейте ее. Ну, кого я еще не коснулся, кого не погладил по нежной головке, по этим кудрям, по этим лепесткам. Вы же сами знаете, как люблю я вас, красавицы мои, розы мои. И не надо колоть мне пальцы шипами. К кому вы ревнуете меня? Дурочки! Вся душа моя – это огромный, огромный сад, в котором каждой из вас найдется свой уголок. Места всем хватит!

Хуан работал и о чем-то нежно шептался с розами, иногда оставляя на лепестках маленькие пятнышки крови от уколов, которые тут же исчезали, словно цветы жадно всасывали их в себя, чтобы хоть какая-то частица Садовника осталась внутри их цветочной плоти.

Мигель понял, что имел в виду Франциск де Менезис, когда сказал ему: «Посмотрите, каков Хуан в саду, и вы все сами поймете».

Гассан Паша решил сделать казнь показательной. Он собрал всех, кого нашли 30 сентября в злополучном гроте. Эшафот и виселицу соорудили посередине тюремного двора.

Вывели Хуана со связанными за спиной руками. Он равнодушно смотрел на происходящее. Собственная участь его не волновала.

Когда палач накинул на шею Садовника тяжелую петлю, только тогда Хуан словно проснулся и начал оглядываться по сторонам, будто ища взглядом кого-то из тех, кого он, на беду свою, так долго укрывал в гроте.

Гассан Паша из милости позволил присутствовать и католическому священнику.

Хуан поцеловал крест, прочитал «Отче наш», получил отпущение грехов, но все равно продолжал кого-то жадно искать среди собравшихся свидетелей его казни.

И наконец, нашел. Его взор встретился со взором Мигеля де Сервантеса Сааведра. Слегка отстранив всем телом почтеннейшего священника, Хуан подался вперед и вдруг крикнул во всю мощь своих еще дышащих легких: «Сбереги! Сбереги розы, Мигель! Слышишь?!»

Палач выбил упор, и тело с хрипом сначала упало вниз, а затем повисло и забилось в судорогах.

И этой ночью у Мигеля был еще один приступ черной тоски, и тогда он еще раз позволил себе коснуться слегка пальцем своим верхнего регистра флейты скорби, коснуться так, чтобы никто, никто не услышал этого одинокого стона.

Умер самый великий Садовник на свете, и скорбь по нему должна была выйти наружу столь тихо, столь незаметно, как шум травы, которая по весне вдруг пробивается сквозь землю, как шелест лепестков роз, что раскрываются навстречу солнцу нового дня…

И тогда после смерти Хуана-садовника он решил не просто организовать очередной побег, а поднять всеобщее восстание христиан-пленников и захватить Алжир. Мелочиться уже нельзя было: освобождать, так освобождать всех поголовно. Всех без исключения: у кого есть деньги и у кого их нет, кто знатен и кто незнатен. Перед Богом все равны!

И Сервантес буквально сделался одержимым этой идеей. Если Гассан Паша осмелился нанести ему такой удар и повесить бедного Хуана, то он лишит эту венецианскую свинью всего, чем она еще владеет, лишит и самого посадит на кол прямо в саду прозелита Ясана. Пусть кровь убийцы Садовника напитает собой корни столь любимых бедным Хуаном роз. Мигелю это представлялось единственным способом спасти красивые цветы и выполнить просьбу повешенного.

Часть III

Роману вновь надоедает быть Романом, и он делает еще одну попытку стать реальностью. Турция. Наши дни. Поселок Чамюва

Профессор Воронов, реальный, а не выдуманный, после того как вновь встретился с женой и понял, что работа над книгой сводит его с ума, решил прогуляться к морю, дабы окунуться в холодную февральскую водичку.

Он решил ничего не рассказывать Оксане о своих страхах и переживаниях, тем более что она вряд ли смогла бы ему поверить и справедливо сочла бы все за симптомы начинающегося сумасшествия.

Гора по-прежнему оставалась у них сзади. Денек выдался на редкость ясным, теплым, по-настоящему летним. Они разделись и, как обычно, взявшись за руки, полезли в воду. Решили далеко не заплывать: вдруг ногу сведет, февраль все-таки. А потом Воронов, работая над Романом, все время находился на грани. И эта грань четко пролегла между двумя мирами. Короче, он просто не знал, какой очередной фортель выкинет с ним его собственное воображение. Море профессор перестал уже считать своим надежным союзником. Общение с Романом чем дальше, тем больше и больше становилось откровенно опасным. Если на этот раз Книга лишь попугала автора мнимой угрозой, будто включила в орбиту своего разрушительного действия даже жену, то где гарантия того, что столь явно продемонстрированная угроза возьмет да и не станет явью?

В общем, далеко отплывать от берега Воронову боязно было. Мало ли чего? Когда у тебя твердая почва под ногами, то и чувствуешь себя намного увереннее.

Поплавали немного, и все – на берег! Острая галька так и впивается, так и режет ступни. Но ничего. Вылезли.

Воронов искоса посмотрел на Гору, которую он давно про себя окрестил волшебной. Тоже ничего. Все спокойно. Никакой вроде бы игры не затевалось. Невольно вздохнул. Отлегло.

Оксана расстелила свое красное пальто, на него положила целлофановый пакет, а затем махровое полотенце. Февраль все-таки, и галька не успевает прогреться. Затем она устроилась поудобнее и раскрыла книгу «Клуб Данте». Принялась читать.

Воронов почувствовал, как у него забилось сердце. Неужели и теперь Книга не проявит себя?

Нет. Ни гугу! Молчок! Самая обычная, мирная сцена! Лишь морской бриз слегка шелестит страницами. Воронов прислушался. Нет. Опять ничего. Обычный шелест страниц: ни единого намека на скрытый голос или угрозу, как это было в прошлый раз. Все! Допишу Роман – и на прием к психиатру. Пусть подлечат.

Воронов еще раз вздохнул. Вздохнул свободно, всей грудью. Вздохнул, что называется, с облегчением.

И тут взгляд его упал на другой целлофановый пакет, который лежал совсем рядом с красным пальтишком жены. В нем находилась Рукопись. Воронов, сам не зная зачем, притащил Ее с собою на пляж. Рукопись как Рукопись. Обычный ежедневник, исписанный неразборчивым почерком. Обложка кожаная, из буйвола, украшенная камнем, яшмой, который призван был оберегать автора от злых сил и дурного глаза. Да, видать, так и не уберег.

Предстояло последнее испытание: подойти к пакету, вынуть оттуда ежедневник в кожаной обложке, раскрыть его и подождать, может быть, Роман, наподобие джинна, выпущенного из бутылки, начнет свое обычное светопреставление, и тогда вновь зазвучат повсюду голоса, вновь оживет Волшебная Гора, и море вновь превратится во враждебную стихию прямо у него за спиной.

Жена с увлечением продолжала читать «Клуб Данте». Это был нашумевший бестселлер, в котором маньяк-убийца еще в середине XIX века убивал своих жертв, обставляя сцены зверств в стиле картин из дантовского ада. Каждая подобная смерть становилась очередной ожившей, если можно так сказать о смерти, иллюстрацией к бессмертной книге.

Чего вдруг он вспомнил о романе, который уже кем-то написан? Неспроста это, ой неспроста! Любой роман – территория Книги, где Она чувствует себя как рыба в воде. Для Книги нет преград. Она достанет тебя повсюду. Например, «Клуб Данте», который сейчас с увлечением читает жена, – это как пароль, который ты уже успел набрать и таким образом подключился к глобальной компьютерной сети.

Получалось, что через любую, буквально любую случайно попавшуюся в руки книгу можно было напрямую выйти на его, Воронова, еще ненаписанный, но уже заявивший о своем существовании Роман. Это как с хакерами в глобальной информационной сети. Умеючи они могут взломать самую засекреченную базу данных.

Спустя некоторое время Воронов все-таки решился вынуть из целлофанового пакета свою Рукопись. Пакет предательски шуршал на сильном ветру. Так, наверное, противно открывается молния на целлофановом мешке, куда упакован труп в морге. Во всяком случае, во всех голливудских боевиках это выглядит именно таким образом.

Вот он, ежедневник, вот его кожаная обложка с яшмой. Сейчас. Сейчас обязательно начнется! Нет. Вновь ничего. Книга словно задремала, полностью игнорируя присутствие автора.

Тогда он решил пойти к пляжной беседке, чтобы поудобнее там устроиться и начать вновь водить пером по бумаге.

И вновь ничего. Перо уныло скреблось о бумагу, оставляя черные бесцветные строчки.

В следующий момент жизнь показалась необычайно тоскливой и скучной. И чем дольше он водил без всякого вдохновения пером по бумаге, тем тоска, смертельная, черная, становилась все нестерпимее и нестерпимее. Рука начала наливаться свинцом, пальцы не слушались. Хоть отруби ее к такой-то матери!

В мозгу Воронова, вместо живых образов, постепенно образовалась черная космическая дыра. Так он постепенно стал выздоравливать от сумасшествия и творчества.

Еще совсем недавно Воронов проклинал свой Роман, просил Книгу, чтобы та оставила его в покое, а теперь, когда случилось все то, о чем он столь страстно молил, на душе вдруг сделалось необычайно тоскливо и погано до ужаса. Ей-богу, хоть в петлю.

«Это как ломка у наркоманов, – подумал Воронов, – дозы вовремя не получил, вот и выворачивает наизнанку. Однако надо перетерпеть. Надо постараться отказаться от Книги, как от героина? Помучаешься немного, и, глядишь, все само собой уладится».

Слегка успокоенный этой догадкой, Воронов бросил свой ежедневник на пол беседки. Затем, резко повернувшись спиной к Рукописи, твердым шагом пошел к жене, желая предложить ей еще раз зайти вместе с ним в холодную воду. Морские ванны, по его мнению, должны были оказать на него столь необходимое сейчас успокаивающее воздействие. Тело требовало свое, раз душа запросилась в отставку.

Вода незамедлительно начала свое дело. Она принялась успокаивать Воронова и укреплять дух. Профессор блаженно закачался на волнах. Ну Ее, Книгу! Вконец из меня психа сделала! Отдыхать так отдыхать! И нечего о Ней постоянно думать и страдать.

Но все равно время от времени он нет-нет, а бросал украдкой взор в сторону беседки. А вдруг кто появится и украдет Рукопись?

Получается, что Роман – самый настоящий подкидыш. А что? Один из основных литературных архетипов. Филдинг – «История Тома Джонса, найденыша», Диккенс – «Оливер Твист», Островский – «Без вины виноватые».

Пусть, пусть побудет в шкуре подкидыша. Я бросаю тебя, слышишь, Роман? Пусть туда, в эту рукопись, пишет каждый, что хочет. Чеховская «Жалобная книга» получается. Раз ты, Книга, решила завладеть всем миром, то пусть мир теперь овладеет тобой. Вот так! Это мой ответный ход. Теперь давай, выкручивайся!

И Воронов, необычайно довольный собой, пустился беззаботно качаться на волнах.

Время от времени он продолжал поглядывать в сторону беседки, но там по-прежнему ничего не происходило.

Успокоенный ритмичным покачиванием и целебным воздействием холодной морской воды, Воронов невольно забылся и предался, как обычно, своим воспоминаниям, окончательно, как ему показалось, позабыв о Романе…

Это блаженное состояние неожиданно сменилось каким-то нехорошим предчувствием. Воронов коснулся ногами морского дна, встал и посмотрел в сторону берега… Откуда-то появились дети: трое турецких подростков. Они уже успели войти в беседку и принялись теребить в руках брошенную автором Рукопись. Воронов испытал самую настоящую физическую боль, словно в его кишках начал рыться хирург, а наркоз при этом вдруг перестал действовать. Один из подростков принялся бесцеремонно вынимать ежедневник из обложки. Книга очутилась в его абсолютной власти. Так судьба Сервантеса в мгновение ока оказалась в руках прозелита Гассана Паши. Поистине, в истории «бывают странные сближения!». Воронов почувствовал, как его сердце забилось с удвоенной силой. Одна часть его «я» захотела выразить себя в крике: «Это мое!» А другая сторона его души испытывала наслаждение мазохиста: «Давай, рви Рукопись на части, погань ее, Ненавистную, вконец извела, Проклятая!»

В результате, словно парализованный, Воронов мог лишь стоять и наблюдать за тем, что будут делать турецкие подростки с его Романом.

Их внимание привлек не сам толстый ежедневник, к тому же исписанный непонятным почерком, да еще на русском языке. Это добро никому не нужно. Один из подростков вынул ежедневник из дорогой обложки и бесцеремонно швырнул его на пол. Воронову это напомнило сцену разбоя, в которой точно так же обыскивали всех, кто только что попал в алжирский плен.

Парень бросил выстраданную Рукопись одним ничего не выражающим жестом: так вор-карманник на автобусной остановке деловито избавляется от бумажника, или лопатника, чтобы не поймали с поличным. Так режут горло барану во время святого для всех мусульман праздника. Короткий жест – и бараньей жизни конец. «Убийство для них, – невольно вспомнилось Воронову, – простое телодвижение».

Воронов продолжал между тем стоять по грудь в холодной февральской воде и дрожать, дрожать одновременно и от холода, и от необычайного нервного напряжения. Горло ведь тебе не каждый день режут, да еще так, что ты сам за этим наблюдаешь со стороны и ничего при этом не испытываешь. Впечатление жутковатое, но вместе с тем завораживающее.

Троица между тем покинула беседку и медленно направилась в сторону поселка, захватив с собой лишь обложку, словно сняли кожу с живого человека. Воронов вздохнул с облегчением: черт с ней, с кожей. Слава богу, целой осталась внутренность! Экспериментатор хренов! Сам виноват! В следующий раз будешь знать, как бросать своего ребенка!

Но тут самый младший из турчат вдруг вернулся назад. Вернулся затем, чтобы подобрать брошенный ежедневник.

Зачем им эта начинка, эти внутренности, эти кишки, печень, селезенка? Вы уже и так кожу, как с живого, сняли!

«Нет!» – взорвалось что-то внутри Воронова. Но самого крика так и не последовало. Другое «я», «я» мазохиста, не позволило этому крику вырваться наружу.

С ежедневником в руках турчонок побежал в соседние кусты. А двое его приятелей остались стоять на прежнем месте, как торговцы на московском рынке, деловито осматривая и, видно, оценивая свой трофей в виде дорогой обложки, то есть кожи, писательской шкурки. Они даже попытались выковырнуть яшму, как глаз у мертвой белки.

В кустах турчонок задержался не на шутку. И вышел он оттуда уже без Рукописи.

«А говорят, что турки жопу не вытирают! – неожиданно рявкнуло в профессорской башке. – Вытирают, да еще как! Врут все про турок! Такие же люди, как и все. Срут почем зря и бумагой пользуются!»

Воронов чуть не задохнулся от гнева, когда лишь попытался представить себе, что стало с его Романом, с его еще так и не родившимся до конца ребенком.

Его Роман, в прямом смысле этого слова, уделан, обкакан. Вот истинная ценность его, Воронова, творчества. Он обошелся с ненавистной Книгой, пожалуй, излишне жестоко. Она того явно не заслуживала.

Компания между тем вновь была в полном сборе. Воронов видел, как ребята решили избавиться и от обложки с яшмой. По-видимому, вынуть камень из кожи им было не по силам. Обложка также полетела куда-то в грязь, словно оказавшийся ненужным охотничий трофей.

Выходя из моря, Воронов чувствовал себя, словно Одиссей, возвращающийся с острова нимфы Калипсо: плот разбит в мелкие щепы, от друзей, былого богатства и царского статуса остались лишь одни воспоминания. Ты нищ, унижен и разбит. Полное фиаско, и неизвестно, что ждет тебя впереди. И жив ли твой сын, твой милый сердцу Телемак, твой Роман, который по твоей вине полуживой валяется сейчас в кустах.

Воронов решил потянуть время, прежде чем своими глазами взглянуть на то, что сделали вероломные турки с его Романом, и отложил неизбежную встречу с трупом.

Поэтому сначала профессор поднял из грязи дорогую кожаную обложку.

Что сделал с Романом турчонок? Ясно: вырвал страницы для подтирки, причем наверняка взял исписанные, а не чистые. Белоснежных, чистых страниц было еще немало в конце ежедневника. Но нет, их-то как раз и оставили нетронутыми. Сработало естественное человеческое желание – от души нагадить ближнему своему. И вообще, варвару всегда доставляет удовольствие поиздеваться над исписанными чьей-то рукой листами. В этом случае варвар инстинктивно хочет лишить слово бессмертия. По Фрейду, акт испражнения – проявление воли Танатоса, греческого бога смерти.

Глядя на свою обложку, Воронов невольно вспомнил, как в студенческие годы во время летней педагогической практики работал пионервожатым. Там он стал свидетелем чего-то подобного. Однажды во время так называемого тихого часа под койкой одного из пионеров, сынка известного генерала, увидел Воронов огромный фолиант, старинное издание «Дон Кихота» с иллюстрациями Гюстава Доре. Вожатый наклонился и поднял с пола увесистую, как ему показалось поначалу, книгу. И сразу же почувствовал неладное: том, словно тяжелобольной, резко потерял в килограммах и в реальности тянул руку, как тетрадь в 90 листов, а не как солидно изданное произведение полиграфического искусства. Рука Воронова рассчитывала принять серьезный груз, а взамен получила явную обманку, сравнимую лишь с весом легкого перышка. Раскрыл. Шок! Словно задрал рубашку у больного и вместо кожного покрова сразу увидел, как полезли все кишки наружу. Половина страниц отсутствовала. Сервантесу тяжелой битой выбили все зубы, размозжили череп. Вместо связного рассказа автор лучшего романа всех времен и народов лишь плевался, плевался кровью и шипел, а из ушей потихоньку тоненькой струйкой вытекал мозг. Страницы вырвали безжалостно, что называется, с мясом. У Воронова перехватило дыхание, потемнело в глазах. Это были семидесятые. В стране разразился книжный голод. На полках магазинов не было ничего, кроме материалов партийных съездов. Вовсю процветала книжная спекуляция. И тут такое! Он сам мечтал заполучить в свою личную библиотеку «Дон Кихота». Но поди достань!

«Убью! – коротко решил про себя пионервожатый. – Выясню, кто это сделал, и убью! Пусть судят, пусть!»

Пионер, под чьей койкой и была обнаружена изуродованная книга, продолжал нагло притворяться спящим, старательно сжимая веки, отчего те предательски подрагивали.

Вставай, Петр! Вставай! – патетически произнес в полный голос вожатый, словно призывая умершего Лазаря покинуть свой гроб.

Пионер открыл глаза, сообразив, что дальше притворяться бессмысленно.

Чего?

Чья книга, гад? – еле сдерживая себя, поинтересовался наставник неопытного отрочества.

Моя, а что?

Твоя, гад?

Угу, – согласился гад.

Вставай, одевайся и пойдем! – скомандовал Воронов.

Перепуганный насмерть генеральский сынок Петька одеваться не стал, а прямо в трусах побрел за наставником на улицу.

Сели на лавку и несколько минут хранили молчание. Воронов изо всех сил пытался обуздать свой гнев. Не убивать же, в самом деле, сорванца из-за книги, хотя и очень хотелось это сделать…

Скажи, кто страницы вырвал?

Не я.

А кто?

Все вырывали.

Зачем?

Ради смеха. На подтирку.

А что же не всю книгу изорвали?

Бумага толстая. Неудобно. Очко режет.

Понятно.

Вновь помолчали. Неплохой парень, в сущности. Отдыхать сюда приехал, здоровье поправить. А тут к нему с какой-то книгой пристают.

Кто книгу дал? – продолжился допрос.

Мама. Хотела, чтоб я летом почитал.

Ну и как?

Что как?

Успел почитать? До подтирки, я имею в виду?

Успел. Скука, а не книга.

Ну что тут поделаешь? Скука! Великое слово. Оно все объясняет. Не убивать же парня за это? Действительно, «Дон Кихот» кому угодно скучным покажется.

Иди, Петя, иди спать.

Правильно сказано: спать. Лазарь, иди вон. И пошла вонь. Спи, Петенька, спи. Видно, не воскреснуть тебе из мертвых, Петр, сынок известного генерала. Видно, другая у тебя судьба, Петенька, и Сон – имя твое, Сон разума и души. И на тебе, как на фундаменте, как на камне, ибо Петр и есть камень, не возникнуть Храму, не вознестись ему вверх в виде огромной, гигантской Книги, вобравшей в себя то, что ты успел бы прочитать за всю свою бездарную, серую жизнь. И с этим ничего не поделаешь. Видно, ты из тех, кто ни за что не пошел бы с Мигелем в пустыню, а так и начал бы искать выгоды, и обязательно стал бы прозелитом, чтобы каждый раз иметь возможность предаваться блаженному сну во время жаркой алжирской сиесты, когда рабы-христиане навевали бы на тебя легкий и приятный бриз своими широкими опахалами, собранными из перьев экзотических птиц.

А книгу, тобой и твоими приятелями, Петенька, изуродованную, я у себя оставлю.

Ладно. Только матери не говорите. Я приеду и ее за полку спрячу.

Договорились.

Что прикажете делать с изуродованной таким образом книгой? Читать ее уже нельзя. Это кощунство. Держать в библиотеке – позор. Выбросить на помойку? Но тогда чем ты будешь отличаться от юного варвара? Выкинуть изуродованную книгу на помойку – это все равно что выкинуть надкусанный хлеб, тело Господне. Грех это, и грех большой.

Нет. Назад варвару Петьке он ее никогда не вернет. Нарушит данное ребенку обещание. Пусть попробует пожаловаться матери или отцу. Он тогда все расскажет. Генерал, говорят, человек строгий – Петькин зад пострадать может. Не то чтоб за изуродованную книгу мстил бы, но за вещь, и причем дорогую. А в этом генерал толк знал. Здесь порука взаимного молчания обеспечена.

Но что же делать с истекающим кровью томом? И тут Воронов вспомнил, как каббалисты поступали с отслужившей свой век Торой. Они ее хоронили, как хоронят людей, будучи абсолютно уверенными, что в противном случае эта священная Книга, пережившая сотни человеческих жизней, из блага может превратиться во зло, перейдя сослепу, старость – что поделаешь, со светлой стороны на темную.

Глядя тогда, в далекие уже семидесятые, на изуродованный том «Дон Кихота», Воронов вдруг отчетливо ощутил угрозу, исходящую от этого поруганного тома, и решил похоронить его как можно скорее.

Он достал штыковую лопату и прямо во время «тихого часа» пошел в соседний лес. Стоял июль. Лето выдалось на редкость жаркое. Температура около градусов тридцати. Какая работа в такой зной?! Ложись и спи. Сиеста все-таки. Но дело представлялось безотлагательным. Книга сама требовала, чтобы ее предали земле. Во всяком случае, Воронову представлялось все именно в таком свете.

Зашел поглубже в лес. Здесь было попрохладней. Тень и тишина, нарушаемая только пением птиц. Но птицы не помеха. Пусть поют. Пусть отпевают книгу, как в церкви вновь преставившегося раба Божьего. Ни души вокруг. Изуродованный том положил прямо на траву. Поплевал на ладони и взялся за черенок. Штык лопаты легко вошел в землю. Почва оказалась мягкой, рыхлой. Запахло сыростью и свежевырытой могилой, как на кладбище. Хорошо. Работа не будет такой уж трудной. Кстати, какой должна быть могила для книги: большой или маленькой? По идее яма должна быть в размер самого истерзанного тома. Но книга – это же ведь не только бумага, картон и клей весом килограмма полтора или два, книга действительно сродни в чем-то человеку. Причем не одному, а всем, кто ее когда-то прочитал и сделал частью собственной души. Так какой должна быть могила для книги? Ответ один. Когда речь идет о таком романе, как «Дон Кихот», то яма должна быть огромной. А как ее выроешь, да еще в одиночестве? Здесь понадобится не один ковш экскаватора. Да что там экскаватор! Придется бурить землю с выходом на сверхглубины вплоть до километров 10, и то не всех великих читателей уложишь вместе с этим томом в братскую могилу. Что же делать? Оставить все как есть? Сделать вид, что ничего страшного не произошло? Что это всего лишь испорченные бумага и картон, немного клея и ниток в переплете, кусок материи, и больше ничего? Нет! Одному ему действительно не справиться! И Воронов принялся озираться по сторонам, словно ища поддержки у кого-то.

В следующий момент ему даже показалось, что за стволами деревьев кто-то скрывается. Нет. Этого не может быть. Это ему просто показалось. Все пусто. Только он, птицы и лес, и больше ни души. Да, он не сможет вырыть достойную могилу великой Книге, но хоть что-то он все-таки должен сделать. Даже малое усилие лучше, чем ничего, лучше, чем просто взять и сдаться.

И он вновь взялся за лопату. Полежи, полежи спокойно, моя дорогая, моя истерзанная Книга! Я отдам тебе все причитающиеся почести, даже если мне придется рыть эту могилу всю ночь до самого утра. Я буду вгрызаться в землю до тех пор, Книга, пока не упаду обессиленный, потому что и ты стала частью меня самого, потому что «не спрашивай, по ком звонит колокол, он всегда звонит только по тебе».

И беспрерывно повторяя еще какие-то бессмысленные фразы и разрозненные цитаты из других прочитанных им книг, он рыл могилу для «Дон Кихота» Сервантеса, забыв о времени, усталости, голоде и других нуждах собственного бренного тела. Похороны должны были состояться во что бы то ни стало. И как можно скорее! Изуродованный «Дон Кихот» больше никому не должен попасться на глаза, особенно детям. Ведь они варвары, они с легкостью могут поверить, что эта Книга уродлива и скучна, и поэтому – получи удар битой, Сервантес, мы вырвем тебе кишки и кадык перегрызем своими острыми, как у хорька, молодыми здоровыми зубками. И поэтому рой, рой могилу, Учитель! Рой ее для великой и изуродованной детьми книги! Рой, чтобы ее никто больше не увидел в таком плачевном, в таком недостойном виде! А иначе конец! Иначе смерть! Иначе сама Книга начнет мстить за свое унижение, и мстить жестоко!

Но власть материи начала брать свое, и лопата уже переставала слушаться, а в лесу сгустились тени. Наверное, в пионерском лагере его уже успели хватиться. А яма между тем все углублялась и углублялась. Она сделалась в его собственный рост. Но Воронову по-прежнему это казалось малым для его любимого «Дон Кихота».

И он рыл, пока совсем не стемнело и пока он не упал без чувств на самое дно могилы.

И тогда те, кто скрывался за деревьями, вышли тихо, как призраки, из своих укрытий. На них были истлевшие камзолы и бриджи эпохи короля Георга, белые круглые кружевные воротники эпохи «Великой Армады» и Эль Греко, сюртуки и смокинги эпохи королевы Виктории. Они осторожно, словно имитируя картину «Погребение графа Оргаса», что висит в Толедо в церкви Св. Фомы, подняли из ямы Воронова, аккуратно положили его на траву рядом с «Дон Кихотом», а потом, деловито поплевав на ладони, сами взялись за лопаты и кирки, невесть откуда взявшиеся, осветив при этом все место яркими факелами.

Этих добровольцев оказалось бесчисленное множество. И каждый работал на славу. Пока Воронов, обессиленный, лежал на земле рядом с томом Сервантеса, что служил теперь ему подушкой, яма увеличивалась и увеличивалась в размерах, постепенно, в результате общих усилий, превращаясь в маленький подземный город. Так истерзанной детской рукой Книге была уготована достойная усыпальница.

Но Воронов ничего этого не мог видеть, потому что спал. А если чего ему все-таки и пригрезилось сквозь сон, то за реальность происшедшего с ним ночью он никак ручаться не мог.

Утром он проснулся и не увидел ни ямы, ни книги, лишь лопата, чистая, без единого клочка земли или дерна на лезвии, по-прежнему лежала рядом.

Вернувшись под утро в лагерь, Воронов объяснил свое отсутствие тем, что ему срочно надо было съездить в Москву. Объяснение приняли, и началась обычная работа практиканта-вожатого.

Воронов шел к кустам разыскивать там свой опозоренный ежедневник. Он прекрасно понимал, что ничего хорошего его не ждет. Над Романом по его же собственной воле, а точнее – слабости, турецкий мальчик имел возможность поиздеваться вдоволь.

Воронов чувствовал себя соучастником преступления. Он все ближе и ближе подходил к злополучным кустам. Ну вот и все. Остается лишь признать неизбежное и посмотреть правде в глаза. Из литературы известно, что преступника постоянно тянет на место преступления. Классическая схема: Раскольников дергает за звонок у двери, ведущей в квартиру к старухе-процентщице. Так и Воронов сейчас все дергает и дергает зачем-то ветку куста, а заглянуть поглубже не решается. Ну, давай, сделай еще один шажок и посмотри на характерную кучу, аккуратно прикрытую вырванными из рукописи листочками… Пиши, пиши, рученька, пиши, пиши, милая! А зачем? Чтобы вот так деликатно прикрывать какое-нибудь турецкое дерьмо? Интересно, что этот турчонок ел на завтрак? Наверное, те же апельсины?

Так и оказалось на самом деле: аккуратная кучка и несколько листков, беспорядочно разбросанных вокруг.

Испорченный ежедневник валялся здесь же неподалеку. Хорошо, что этот турецкий засранец хотя бы не кинул его прямо в кучу, а воспользовался лишь несколькими страницами, вырванными наугад. Что ни говори, а рука засранца здесь выполнила роль самой слепой Судьбы.

Воронову даже стало интересно, какие именно страницы подверглись столь жестокому обскурантизму?

Зажимая нос двумя пальцами, – давала знать о себе грубая растительная пища, которой, скорее всего, и был наполнен желудок прожорливой младости, – Воронов свободной правой рукой поднял с земли свой изуродованный ежедневник. Вынимать листочки из липкой кучи он все-таки не отважился. Затем быстро покинул зеленое укрытие.

Оксане с берега были видны странные операции мужа, о смысле которых она даже и не догадывалась. По ее разумению, у супруга прихватило живот: нечего собирать на берегу полугнилые апельсины. Апельсины апельсинами, но и о здоровье иногда подумать надо.

А Воронов между тем принялся судорожно перелистывать свой ежедневник.

Так, эпизод с папашей Шульцем не пострадал. Он был написан по вдохновению. Такое не повторить. Слова ложатся на бумагу сами собой, словно в тебя какой дух вселяется.

Так, а эпизод с другом Димкой? Так и есть! Тоже цел.

Господи, неужели Ляпишева нет? И Феи Розового Куста? Слава богу! Отлегло. Все сцены на месте!

Ну, «Пиши, пиши, рученька» – это ладно, хотя она тоже целехонька.

Мать?! Сцена с матерью, отцом и бабушкой? Они слишком болезненны. К ним возвращаться что рану незажившую теребить. Ух! Все в порядке. На месте. Незапятнанными остались. Нет, любит меня все-таки судьба, если самые дорогие, самые близкие сердцу эпизоды не тронула.

А что же тогда пропало? И Воронов стал уже медленнее листать рукопись, внимательно вчитываясь в мелькающие строки.

Страницы начали редеть на том месте, где речь шла о жизни Мигеля де Сервантеса Сааведры в алжирском плену. На подтирку пошел эпизод с Санчесом и с мыском испанского сапога.

Этой же печальной участи не избежал и садовник Хуан. Его розовый сад был сейчас обезображен фекалиями, а горло, выкрикивающее: «Сбереги розы, Мигель! Слышишь, сбереги розы!», было забито до отказа нечистотами.

Сервантес оказался каким-то тотальным неудачником. Он привлекал к себе несчастья всюду как магнит.

Воронов решил пока оставить все как есть и не восстанавливать утерянное, а то неудача будет преследовать и его Роман о Сервантесе. Потом, после общей проработки сюжета, можно вернуться назад и подправить, переписать недостающее, а пока: «Пиши, пиши, рученька!» Пусть строки льются сами из сердца как Бог на душу положит.

Профессор решил продолжить повествование с того места, где Грузинчик вдруг понял, что ему следует срочно вернуться назад в книгохранилище, чтобы спасти его, Воронова, alter ego. Роман следовало оживить и вернуть на его территорию.

Испания. Наши дни. Гранада. Территория Романа

Гога Грузинчик понял вдруг, что ему пришлось невольно предать профессора Воронова. Оставив его одного в книгохранилище, он тем самым совершил серьезную ошибку. Но с этой болью ничего нельзя было поделать. Она гвоздем вошла в мозг, и оторвать голову от подушки было невозможно. Таким образом, Книга решила разлучить их, разбить созданный ими союз, чтобы впоследствии атаковать каждого поодиночке. Никакие лекарства не действовали. Проще было лежать неподвижно, дав боли делать все, что она захочет. Любое сопротивление казалось бесполезным. И Гога, как ему ни жаль было профессора Воронова, решил сдаться. Он закрыл глаза и с помощью дистанционного управления включил кондиционер на полную мощность. Температура упала до 10 градусов. Это был предел. Ниже некуда. А жаль. Гоге хотелось заморозить эту боль. Гога закрыл глаза, прислушиваясь к характерному звуку работающего кондиционера. В этом звуке было что-то успокаивающее. Главное, дать сейчас вконец изможденному мозгу небольшую передышку. Хорошо! Хорошо! Жаль, что нельзя сделать похолоднее. Кондиционер между тем продолжал жужжать, а Гога все жал и жал кнопку, и вдруг в этом сложном японском механизме что-то сломалось, и температура с отметки +10 поползла еще ниже. Через короткое время в номере стало совсем холодно, и боль неожиданно отступила. Гога вспомнил, как зимой в библиотеке он рубанул себя по правой руке, как его затрясло, как начался озноб, а где-то высоко-высоко появилась вдруг Снежная королева и начала улыбаться ему приветливой улыбкой. Гоге вспомнился старый фильм с участием Луи де Фюнеса «Замороженный». Человека заморозили еще в начале XX века, а потом через 50 лет вновь вернули к жизни. И сейчас Снежная королева словно приглашала его, Гогу, посмотреть на то, что станет с миром через полвека безраздельной власти Книги. Книга и станет сильнейшим наркотиком. Она, как Матрица, будет все больше и больше подсаживать людей на бессмысленные сюжеты, заменяющие настоящую жизнь. Начнется эпидемия глобального чтения. Возникнут интернет-романы. Появится целая литература, состоящая из сборников наиболее удачных SMS-сообщений. Обычные мобильники заменят допотопные печатные машинки. У любого графомана возникнет реальный шанс прославиться и стать писателем. Отправил 100 эсэмэсок – и вот тебе глава в романе. А что такое роман? Это все давно забудут и будут называть так любой набор слов. Главное, что этот набор слов кто-то принимает на свой мобильный, а значит – читает. Успех определяется количеством абонентов, то есть читателей. Все впадут в состояние глубокой летаргии, и никто не будет уже различать, где хорошая, а где плохая литература. Книга захватит все жизненное пространство, и Ее творения просто не с чем будет сравнивать. Она, как вампир, будет вселяться во все новые и новые оболочки. Сами люди потеряют всякую связь с реальной жизнью и станут книгами, безумными сюжетами, сплошными симулякрами.

Реальная жизнь сделается непривлекательной. Сюжеты о маньяках-убийцах приобретут еще большую популярность, и им начнут подражать, даже не замечая, как легко можно переступить ту грань, что разделяет реальность и вымысел. Более того, маньяк и превратится во что-то обычное и даже нормальное. Патология станет привлекательной и приобретет некий шарм. И Гога вдруг вспомнил, с какой легкостью представители шоу-бизнеса принялись подражать его членовредительству. А почему с такой же легкостью не начать «мочить» друг друга? Это же всего лишь Книга…

Постепенно в умы внедрится мысль, что с помощью SMS можно общаться с миром мертвых. Пройдет еще какое-то время, и Книга сделает так, что и оттуда, из могилы, начнут поступать ответные сообщения. Это придаст глобальному метасюжету особой остроты и драматизма. Люди «подсядут» на новенькое. Мать будет как безумная слать свои сообщения недавно умершему от передозировки сыну, прося у него прощения за то, что не углядела, не уберегла. А сын ответит ей. Скажет, чтоб не беспокоилась, что там, на том свете, все не так, как об этом рассказывали при жизни, что здесь все клево и что он скучает по ней. Книга – великая врушка. Пип-пип: до связи, мам! Как думаете, что сделает такая мать? Правильно. Постарается побыстрей уйти в телефонную трубку, то есть в Книгу, постарается превратиться в эсэмэску и совершит самоубийство. И сколько таких матерей начнут теребить свои мобильники? Сколько разлученных смертью любящих пар присоединятся к ним? Так начнется великий исход из жизни большого количества людей, исход, спровоцированный Книгой, постепенно превращающейся в Книгу мертвых. Уныние воцарится в мире, окончательно захваченном Книгой. А в конце: простите, абонент находится вне зоны действия сети. Перезвоните. И в ушах зазвучит противный зуммер. Черный экран и конец Роману.

Гога сделал над собой усилие и присел. Несмотря на боль, надо было идти на помощь Воронову. Он пропадет там один. Во что бы то ни стало Книгу надо найти и уничтожить, пока Она окончательно не обрела новую жизнь. Теперь Гога сам был уверен в том, что эта Тварь спряталась среди деревянных ящиков и только ждет своего часа.

* * *

Документ, который выдала им шипящая герцогиня, позволял двум искателям приключений беспрепятственно проходить в книгохранилище в любое время суток. Поэтому охранники свободно пропустили Гогу Грузинчика в библиотеку, несмотря на то что был уже поздний вечер.

Бумагу за подписью и печатью герцогини оставили в администрации еще во время дневного посещения, а взамен ему и Воронову выдали бейджики, заменявшие пропуск.

Когда Гога буквально дополз до входа в библиотеку, то охраннику достаточно было лишь бросить взгляд на бейджик с соответствующей ядовитой желтой полосой, как у гадюки, и, кивнув головой, пропустить важного посетителя.

Теперь Гога стоял у тяжелой двери, ведущей в зал книгохранилища. За нею и находились злополучные ящики… Но дверь оказалась закрытой. «Может, здесь никого нет, – подумал Грузинчик, – и я зря беспокоился? Профессор бродит сейчас по городу, видами наслаждается».

Гога решил вернуться к охраннику, чтобы уточнить, есть ли кто-нибудь в книгохранилище.

Охранник сказал, что на пост он заступил недавно и поэтому ничего не знает. Одно известно точно: ключи назад не сдавали. Однако по рассеянности профессор мог взять ключи с собой.

Гога заметно успокоился и собирался уже было возвращаться домой к сломанному кондиционеру, который гнал почти арктический холод, так успокаивающий боль. Рука здесь, в библиотеке, вновь начинала давать знать о себе. Но что-то остановило его, и Грузинчик на всякий случай решил вернуться к запертой двери, ведущей в книгохранилище.

Нет. Ничего. Все без изменений. Дверь наглухо закрыта. Тогда Гога приложил ухо и стал прислушиваться. Ему показалось, что он уловил слабый стон. Гога похолодел. Не может быть. В книгохранилище пусто. Это скрипнула рассохшаяся рама или еще что-нибудь в этом роде. Старые здания иногда издают подобные звуки.

На всякий случай Гога вновь приложил ухо к двери. Тишина. Так и есть – это стонал не человек, а само здание, которому бог знает сколько лет.

Гога вновь засобирался в гостиницу, и вновь ему показалось, что он слишком торопится, что торопливостью своей он предает Воронова, что это Книга продолжает плести интриги, желая во что бы то ни стало разлучить их. Тварь проникла в сознание Грузинчика и манипулирует им, мол, возвращайся в гостиницу и ложись спать под шум кондиционера, а Я пока разберусь здесь с твоим приятелем.

Гога вновь приложил ухо к двери, пытаясь уловить хоть какой-нибудь посторонний шорох. И вновь ему показалось, что он слышит слабый стон. Нет. Такой звук не мог стать результатом простого механического трения. Его произвела на свет гортань. Он родился как резонанс, сначала в ротовой полости, а затем слегка усилился, оказавшись в пустом зале с ящиками, волной отразившись о дерево и стены.

Теперь Гоге стало абсолютно ясно, что через тяжелые створки двери он смог уловить слабые модуляции человеческого голоса, и человек, находящийся сейчас в книгохранилище, явно страдал, и ему следовало помочь, и помочь немедленно. Кроме Воронова, там никого другого и быть не могло. До официального разрешения герцогини в это книгохранилище семьдесят лет не ступала нога человеческая.

В отчаянии Гога принялся барабанить здоровой левой рукой по одной из дверных створок, барабанить и кричать:

– Профессор! Вы там? Откройте, слышите, откройте! Я с вами!

Испания. XVI век. Ближе к утру. Вента де Квесада

Как ни зажимал уши Мигель, но слабый стон страдания все равно достиг его даже через каменную ограду постоялого двора. Видно, на постоялом дворе каким-то чудом оказался еще больший неудачник, чем сам Мигель. А такого просто не могло быть.

Однако выкупили же его из плена, однако смог он вернуться домой, хотя и без гроша в кармане, без малейшей надежды на будущее, но все-таки вернуться, вернуться в единственном платье, в позорном одеянии раба из Алжира.

Никакого всеобщего восстания христиан ему так и не удалось поднять. Однако поначалу все складывалось как нельзя лучше. Король Филипп II неожиданно начал сосредоточивать большое войско и флот у южного берега Испании. Ходили слухи, будто он готовит экспедицию в Африку.

Тогда Сервантес решил обратиться к королевскому секретарю, Матео Васкесу, человеку во всех отношениях почтенному. Мигель послал ему поэму собственного сочинения, в которой красочно описывал страдания пленных, и умолял повлиять на короля в пользу готовящейся военной операции. Но письмо не оказало никакого действия: король думал лишь о том, как захватить Португалию. До своих подданных в Алжире ему не было никакого дела.

Единственным результатом двусмысленной политики Филиппа явилось крайнее возбуждение страстей в столице пиратов.

В ожидании нападения испанцев Гассан Паша заставил пленных восстановить крепостные стены. Христиан морили голодом, изнуряли на работе. Новые зверства бывшего венецианца превосходили по своей жестокости все прежние.

Но ничто не в состоянии было смутить Мигеля. Где бы он ни находился, он никогда не расставался со своей мыслью о всеобщем восстании.

Идя на работу, он внимательно осматривал порт, окидывая испытующим взором сушу и море, и все запоминал. Мигель легко сходился с людьми, убеждая каждого в необходимости последнего отчаянного шага. Наконец, ему удалось убедить одного мавра доставить тайное донесение коменданту крепости Оран о предполагаемом часе восстания. Мигель полагал, что если они поднимут бунт здесь, в Алжире, то испанский гарнизон в Оране может выступить к ним на помощь, а там и король Филипп подойдет со своим флотом с севера, узнав о волнениях.

Но тайная деятельность упрямого испанца не могла остаться незамеченной хитрым Гассаном, и он приказал заковать Мигеля в кандалы. Тайным агентам дея удалось выследить и мавра, завербованного Сервантесом. Его поймали в пустыне и вернули в Алжир, где довольно скоро посадили на кол.

Когда заговор раскрылся, Сервантеса присудили к двум тысячам палочных ударов, что означало мучительную смерть.

Перед казнью Мигель испытывал лишь досаду. Досаду на то, что в жизни он оказался каким-то невероятным неудачником, не способным довести до конца ни одного из своих намерений. Мигелю показалось даже, что только в этом его исключительность и состоит: он неудачник по призванию, по вдохновению, что ли. Эта мысль поразила его. Он пришел в этот мир лишь затем, чтобы сеять неудачу, причем не свою только личную, а расчищать путь перед какой-то глобальной Неудачей с большой буквы. И тогда мысль о скорой мучительной смерти показалась ему даже привлекательной. Пусть казнят – зато в мире от этого хоть на чуть-чуть прибавится счастья.

Но и здесь все оказалось не так просто. Казнь в последний момент отменили. В этом проявилась особая хитрость венецианца-ренегата. Он просто не захотел делать из Сервантеса святого мученика. Тогда бы мертвый Мигель сделался еще могущественнее и после смерти все-таки добился бы своего, вдохновив возмущенных христиан на восстание.

Решено было втайне на галере отправить испанца в Стамбул. Там, в столице Османской империи, он окончательно бы затерялся, пропал, исчез. Вот это Неудача так Неудача!

И Мигель на глазах всех, кто его знал, из сгустка энергии и воли превратился в плачущего и сломленного старика.

Предательская флейта скорби словно так и застыла на одной ноте. Палец все давил и давил на самый верхний регистр, вызывая у Мигеля даже не стон, а тихие безмолвные слезы.

Он без малейшего сопротивления позволил приковать свою здоровую руку, когда его опустили в трюм галеры, отправляющейся в Константинополь. Это и было самое дно. Большего неудачника, наверное, и сыскать не представлялось возможным. Галерник-инвалид, потерявший последнюю надежду на освобождение.

Тогда-то в трюме турецкой галеры и начал вырисовываться в сознании Мигеля сюжет довольно странного рыцарского романа, в котором рыцари погнались за каким-то оленем и затем оказались у входа в таинственную пещеру, в которую никто из них так и не отважился войти.

Мигель даже не заметил, как в трюме появился монах ордена Святой Троицы Хуан Гиль. Галерник всецело был занят сочинением своего воображаемого Романа. А между тем этот добрый человек, прознав про подвиги Сервантеса, сумел набрать среди купцов значительную сумму, прибавил к ней еще часть денег братства, вверенных ему на хранение, и уговорил Гассана отпустить на свободу пленника, кажется, окончательно лишившегося к тому времени рассудка.

Так 19 сентября 1580 года Мигель де Сервантес Сааведра обрел наконец долгожданную свободу, хотя душа его к этому времени уже успела угодить в куда более страшный плен, плен всесильной Книги.

В одежде алжирского раба он ступил на землю родной Испании и, продолжая думать о рыцарях, намертво застрявших у входа в таинственную пещеру, отчего Роман застопорился, как плохой механизм, и наотрез отказывался двигаться дальше, смог все-таки самостоятельно добраться до ограды венты де Квесада, где и услышал ночью странный стон. Этот-то стон и отвлек будущего писателя от мучительных мыслей о своем намертво застопорившемся Романе.

Он, Мигель де Сервантес Сааведра, привык считать именно себя Исключительным Неудачником, которому просто не было равных во всем мире, а тут такое!

За воротами венты страдал и еле слышно стонал человек, чьи неудачи оказались куда значительнее, чем его, Сервантеса, сумевшего все-таки вернуться из алжирского плена.

Мигель уже не мог дольше терпеть этой неизвестности. Во что бы то ни стало ему захотелось увидеть человека, превзошедшего его по части неудач.

Мигель вскочил на ноги и принялся изо всех сил барабанить в тяжелые створки ворот. Ему уже наплевать было на то, что у него нет денег, что хозяин гостиницы, лишь бросив беглый взгляд на непрошеного гостя, без дальнейших разговоров выгонит его взашей. Плевать! Главное – хоть одним глазком взглянуть на того, кто так стонет, чья Неудача оказалась больше, чем его, Мигеля. И как ни странно, но Сервантес надеялся, что ожидаемое потрясение сможет помочь ему двинуть свой Роман дальше и выйти из тупика, из этой черной пещеры, которая стала на пути его храбрых рыцарей.

Кто? Кто там? – недовольно отозвался хозяин постоялого двора на шум. – Кого еще черти принесли в столь ранний час?

Отворите! Слышите? Немедленно отворите, а то я вышибу эти ворота! – кричал Мигель в отчаянии.

Ему казалось, что если он сейчас не попадет за кажущуюся неприступной ограду, то рыцари его так и умрут, превратившись в высохшие мумии, прямо у входа в зияющую Пустоту. Эта зияющая черная пустота пещеры была похожа на вымаранные чьей-то рукой страницы будущего Романа. Поэтому надо было во что бы то ни стало прорваться на запретную территорию. И Мигель принялся барабанить в створку ворот пуще прежнего.

Отворите! Слышите? Отворите, сволочи! Я все равно, все равно прорвусь к вам!

Испания. Наши дни. Гранада

– Воронов! Вы там? Отворите, Воронов! Это я, Гога! Гога Грузинчик!

– Спасите меня, Гога! Спасите!

– Как? Дверь заперта. Вы сами ее заперли. Я не могу войти к вам!

– Я ничего не запирал, Гога! Это Книга! Это Она все подстроила! Гога! Я не выдержу следующего Вздоха! Зовите людей! Зовите кого-нибудь на помощь! Но откройте, слышите, откройте эту чертову дверь! Одному мне из западни не выбраться!

– Где вы находитесь? Почему вас так плохо слышно?

– Я среди ящиков. Сижу на полу. Не могу встать. Ноги не слушаются! Гога, дорогой! Поторопитесь, прошу вас! Все может кончиться с минуты на минуту!

И Гога вновь принялся барабанить в дверь. Но продолжалось это не слишком долго: острая боль, подобно сильному электрическому разряду, пронзила не только увечную конечность, но и всю правую часть тела. Отчего Гога свалился на пол и забился в конвульсиях.

– Воронов! Я не могу, не могу, миленький! Меня самого шибануло!

И в следующий момент Гога застонал не хуже самого профессора: отрубленная некогда рука словно вновь захотела обрести свободу, пытаясь разорвать наложенные умелым хирургом швы.

Испания. Конец XVI века. Вента де Квесада. Рассвет

Когда хозяин венты приоткрыл слегка тяжелую створку ворот, Мигель со всей силой налег на них плечом. Хозяин, разглядев простого бродягу, да еще в платье алжирского раба, решил оказать нахалу посильное сопротивление, пытаясь закрыть ворота во что бы то ни стало.

Мигель необычайно ослаб и постепенно начал сдаваться. Голод и усталость брали свое. Но желание увидеть человека, чьи страдания и неудачи во много раз превосходили его собственные, было настолько велико, что Дух взял верх над Материей, и Сервантесу удалось все-таки прорваться внутрь венты де Квесада.

Хозяин набросился на него с кулаками, но воин всегда остается воином. Мигель ловко увернулся от пары ударов, а затем нанес свой – прямо в солнечное сплетение, и толстяк буквально задохнулся, выпучив глаза.

Теперь Мигелю никто не препятствовал, и у него появилась наконец-то благоприятная возможность получше осмотреться на враждебной территории.

Испания. Наши дни. Книгохранилище библиотеки Гранадского университета

– Сеньоры! – раздался откуда-то сверху знакомый голос. – Ее Светлость, словно предвидя, с какими трудностями придется вам столкнуться, послала меня сюда в качестве хранителя ключей. Как вы чувствуете себя?

Грузинчик, превозмогая из последних сил боль в правой руке, взглянул наверх. И прямо перед собой увидел дворецкого со связкой тяжелых старинных ключей, которыми впору было открыть даже врата рая. Эти ключи и сама рука дворецкого очень здорово напоминали композицию, что была высечена из камня на вратах, ведущих в Альгамбру.

– Какое счастье, что вы здесь появились. Откройте как можно скорее эту дверь. Там мой друг. Профессор из Москвы. Ему нужна помощь.

– Профессор? Отлично помню. Он оказался заперт в книгохранилище? Странно. Но сейчас мы постараемся вызволить его из плена. Хе-хе-хе.

И дворецкий, безошибочно выбрав из связки нужный ключ, вставил его в замочную скважину. После короткого сопротивления дверь все-таки поддалась и открылась.

– Позвольте я помогу вам встать, сеньор, – любезно протянул Грузинчику свою правую руку дворецкий.

И как только он коснулся этой рукой писателя, нестерпимая боль тут же пошла на убыль.

Вскоре Гога вновь оказался на ногах, готовый переступить порог странного книгохранилища.

Попервоначалу Грузинчику даже показалось, что ящики с книгами за время его отсутствия кто-то сдвинул с прежнего места. Иначе как можно было объяснить тот факт, что Воронов смог оказаться где-то внутри этого странного лабиринта? Грузинчик принялся ходить рядом с ящиками и окликать профессора. И тот отвечал ему, но откуда-то из самой глубины всей конструкции.

Оказавшись в зале, дворецкий тоже начал вести себя как-то странно. Он не кинулся вместе с писателем разыскивать профессора, а подошел к окну, картинно сложил руки на груди и спокойно принялся следить за тем, что будет делать Грузинчик.

«Что ж. Его право», – решил Гога, продолжая искать хоть какую-нибудь лазейку, хоть какой-нибудь проход или щель между плотно стоящими ящиками. А голос профессора между тем то отдалялся, то вновь приближался.

Наконец Грузинчику начало и на самом деле казаться, будто ящики хотя и еле заметно, но все-таки меняют свое прежнее местонахождение. Для проверки Грузинчик решил вернуться к исходной точке, туда, где он и оставил дворецкого. Для этого надо было лишь повторить весь несложный путь, но только в обратном направлении. Казалось, что может быть проще? Но не тут-то было. Гога пошел назад уверенным шагом, чтобы очень скоро убедиться, что он заблудился и уже находится не снаружи, где и остался дворецкий, а внутри самой конструкции. Гога заблудился. Заблудился, как в какой-нибудь сибирской тайге, где если не знаешь, как правильно ориентироваться, то тебе ни за что не выйти назад к людям. Но почему лес? Почему именно такие ассоциации возникли в голове Грузинчика? Правильно! Книги – это целлюлоза. Вот тебе и объяснение.

В этом глухом лабиринте оставалось лишь перекрикиваться с Вороновым, который хотя и слабо, но все-таки откликался на призывы Грузинчика. Гога пришел на помощь, а получилось, что сам в ней теперь нуждался.

Так они и аукались, уходя все глубже и глубже в этот странный враждебный лес-лабиринт. И ящики действительно, словно с помощью компьютерной графики, стали все больше и больше напоминать многовековые деревья с могучими стволами, обширной корневой системой, которая вылезала из-под земли, словно норовя все время подставить подножку тем, кто по неосторожности забрел сюда. А над головой раскинулись кроны деревьев. Свет с большим трудом начал проникать в это царство полумрака, лесной сырости и запаха мха и почему-то сухих опилок.

Грузинчику после долгого блуждания по этой тайге показалось даже, что лес этот вырос лишь потому, что книгам, относительно молодым, а не пергаментным фолиантам, вдруг захотелось вместе с этими самыми ящиками вновь вернуться в свое первобытное состояние дикой лесной чащи.

Было время, когда Книга нуждалась лишь в телячьей или свиной коже, то есть в пергаменте. Были и еще более давние времена, и Книга в основном писалась на камнях в форме скрижалей, на траве (папирус и свитки), на глиняных брикетах, отдаленно напоминающих современный кирпич.

В результате получалось, что почти все элементы окружающего мира уже были когда-то материальной оболочкой Книги.

Грузинчик, бредя сейчас по этому глухому лесу и время от времени перекрикиваясь с Вороновым, который, кажется, тоже не сидел на месте и пытался найти выход из лабиринта, начал думать о том, верна ли его догадка или нет. И словно в ответ на его мысли, он услышал дружное блеяние. По лесу шло стадо. Но как ни старался Грузинчик, как ни вглядывался в просветы между деревьями, он так и не смог увидеть ни одного животного, из шкуры которого обычно и делали пергамент. Стадо присутствовало в этом виртуальном мире лишь в виде звуковой галлюцинации.

Довольно скоро заблудившийся писатель услышал и сладкозвучное журчание воды. Продолжая окликать Воронова, он поспешил к воде. Профессор признался, что тоже слышит, как журчит вода. Решили, что попытаются встретиться у предполагаемого ручья или реки. Когда Гога подошел ближе, то увидел целые тростниковые заросли. Здесь же рос и папирус, как в Египте. Почва у воды сделалась вязкой, глинистой. Воронова Грузинчик так и не встретил, хотя они должны были двигаться в одном направлении.

Лес начал заметно редеть, и на горизонте обозначились величественные горные хребты.

А Воронов между тем так и не материализовался. По-прежнему Грузинчик слышал только его голос.

Получалось, что их каким-то образом погрузили в так называемую материальную составляющую Книги, в то, из чего эта самая Книга могла быть сделана в ту или иную историческую эпоху.

По логике следующим этапом путешествия должно было стать знакомство с идеальной книжной составляющей. А по опыту своему Гога знал, что ничего хорошего от этого знакомства ждать не приходится. Руку второй раз ему чего-то не очень хотелось рубить. И чтобы хоть как-то развлечься, Гога решил поговорить немного со своим невидимым другом, профессором Вороновым.

Ну, что я вам говорил, профессор? А вы не верили.

Что? Что вы говорили? Во что я не верил?

В то не верили, что вся эта наша авантюра до добра не доведет! Что это, как не бред, не начинающееся сумасшествие?

Вы правы, Гога, вы абсолютно правы, но разве вам самому не интересно блуждать по этому лесу? Вспомните Данте, вспомните, как начинается его «Божественная комедия»: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу»… Вот это и есть тот самый сумеречный дантовский лес. Мне страшно, Гога, мне очень страшно, но я ничего не могу с собой поделать. Я, как и вы, бреду неизвестно куда. Мы первые оказались на этой запретной территории. Это как открытие параллельного мира.

Заметьте, профессор, что этот мир создан нашим собственным воображением.

Скорее, не нашим только, Гога, а читательским. Это аккумуляция всех духовных сил тех, кто читал когда-то Книгу. Ведь вы понимаете, о чем я?

Отлично. Отлично понимаю, профессор. Книга – название условное. Она вбирает в себя все когда-либо написанное.

Боюсь, Гога, что даже и не написанное, а только существовавшее в чьем-то воображении на уровне замысла. Кто-то из великих сказал, что истинные книги вообще чураются печатного станка, дабы не опошлиться, что ли, дабы не быть растиражированными, а следовательно, убитыми. Ведь истинная мысль всегда оригинальна, и любая попытка перевести ее на язык масс значит для этой мысли только одно – смерть. Согласны, Гога?

Пожалуй.

Я больше того скажу, Гога. Эта энергия, в центре которой мы с вами и оказались, обладает невероятной мощью.

Меня с этой целью Безрученко и послал за вами шпионить. Стелла и Сторожев ему наговорили про Книгу, что Ее можно использовать как коллективный галлюциноген, вот он и клюнул.

Советники вашего туповатого Безрученко были абсолютно правы. Скажите на милость, куда уходят те слезы, те чувства, тот всплеск энергии и адреналина, который вызывает в нас полюбившаяся книга?

Не знаю. Просто сгорают, как дрова в печи.

Но ведь от дров остается зола, и ее используют как удобрение, а затем из этой почвы вырастает картофель, например, и получается, что энергия, выделившаяся при горении дров, не исчезла, а перешла в другой вид энергии и так далее. По физике мы с вами с детских лет знаем о законе сохранения энергии, ведь так?

Так. Не пойму, к чему вы клоните?

А к тому, что адреналин в крови, повышенное артериальное давление, учащенный пульс и прочие физические проявления нашего духовного напряжения – это лишь один вид энергии, который никуда не исчезает, а лишь переходит в другой. Вопрос: в какой? И где этот непознанный вид энергии существует, где он накапливается?

Вы хотите сказать – в Книге?

А где же еще, Гога? В Ней. Больше негде. И еще до конца неизвестно, кто кого создал: мир – Книгу или Книга – мир.

Ну, вы загнули, профессор. Книга относится к области сознания, основным свойством которого, как известно, является отражение. А сознание по отношению к материи вторично.

А в Библии между тем сказано, что в начале было слово. Как насчет этого? Причем слово и было Богом и слово было к Богу. С точки зрения точной логики здесь запутаться можно: где объект, где субъект. Получается, что слово одновременно и Бог, то есть тот, кто создает Вселенную, и само творение, то есть Вселенная. Нет, Гога, нашим с вами духом только и держится все на свете. Вот она – энергия из энергий! И она лишь усиливается и сохраняется с помощью Книги. Здесь и спорить нечего. Вот нас непосредственно в этот, можно сказать, реактор и поместили. И с минуты на минуту нас может разорвать на части. Потому что это ерунда, это все физики придумали, будто мы состоим из протонов и нейтронов. Протоны и нейтроны тоже лишь слова, и не более того, то есть часть Книги. Мы сплошь состоим с вами из куда более сложных энергетических образований. И у вас, и у меня есть имя, так?

Ну, так.

Хорошо. Это имя – выражение нашей сущности. Так?

Так.

Стол потому и стол, что его так назвали. Номенология, одним словом. Назови стол стулом, и он поменяет тут же свое предназначение. На него начнут садиться. Похоже на правду?

Похоже.

Назови вас Васей, и вы уже никогда не будете Гогой. Согласны?

Согласен.

Вот и сейчас Книга возьмет да и начнет нас переименовывать, придавая нам совершенно иные сущности. А имен одних литературных героев у Книги за всю долгую историю Ее существования скопилось немало. Это хорошо еще, если дело закончится только людьми, хуже, когда речь пойдет о нарциссах, кипарисах и насекомых. Вспомните «Метаморфозы» Овидия, «Превращение» Кафки, например: «После беспокойного сна Грегор Замза почувствовал, что он превратился в насекомое»… Вот она, подлинная власть Книги. Для Нее нет никаких различий. Она любит все со всем перемешивать, не обращая внимания на здравый смысл. И сейчас, как герой Кафки, вы вполне можете стать таким насекомым. Реактор запущен, и мы с вами оказались в самом его центре. Готовьтесь к метаморфозам, Гога, готовьтесь к метаморфозам.

Прошу вас, профессор, – заговорщически зашептал в ответ Грузинчик, – здесь все не так, как снаружи, в реальном мире. Поосторожнее, пожалуйста с вашими рассуждениями. Мало ли что…

И не успел Гога прошептать эти последние слова, как его ноги поскользнулись, и он, не удержав равновесия, полетел вниз с какой-то кручи…

Испания. Конец XVI века. Вента де Квесада

Когда Мигель прорвался наконец внутрь постоялого двора, то он не сразу понял, где очутился. Это было не совсем то, что он ожидал увидеть. Казалось, он попал в самую гущу венецианского карнавала, на котором уже бывал как-то во время своего пребывания в Италии.

Его, Мигеля, словно ждали здесь. Маска, изображающая Смерть, с черепом вместо головы и с косой в руках, стояла рядом с другой маской, изображающей Время. Отличались они друг от друга лишь тем, что у последней вместо косы были песочные часы. Здесь находилась и Судьба. Она была слепой и держала весы. Двуликий Янус имел лицо как спереди, так и сзади. Аллегорические персонажи толпились непосредственно на дворе. Их, казалось, было бесчисленное множество.

Мигель начал теряться: не бред ли все это?

Предыстория того, что произошло на венте де Квесада за несколько часов до неожиданного появления здесь Мигеля де Сервантеса Сааведры в одежде алжирского пленника

Появление сумасшедшего странствующего рыцаря по имени Алонсо Кихано Добрый все на венте ожидали с нетерпением. О спятившем сумасброде, чей разум оказался во власти книг, знали все в округе, и каждому хотелось принять участие в очередном спектакле. Жизнь скучна, если хоть чуть-чуть не заботиться о развлечениях.

С этой целью хозяин постоялого двора заранее пригласил бродячую труппу, которая зарабатывала на жизнь тем, что разыгрывала на ярмарках всевозможные мистерии.

Дочь владельца венты и ее служанка Мориторнес согласились разыграть роль важных дам. Как это и описывается в любом рыцарском романе. Дочка представилась влюбленной в странствующего рыцаря и попросила Алонсо Кихано протянуть ей хотя бы правую руку в верхнее окно, если он не собирался изменять своей возлюбленной Дульсинее. Доверчивый Алонсо Кихано Добрый сделал все, как его просили, он встал на седло и протянул правую руку.

Вероломная красавица с помощью своей служанки привязала рыцаря за кисть к оконной решетке.

Хозяин решил до утра помариновать так слабого на голову рыцаря, чтобы на рассвете вместе с актерами запугать его до смерти, а самим повеселиться от души.

Так Алонсо Кихано всю ночь и провисел, привязанный за правую руку к окну, лишь изредка позволяя себе слабый стон.

Все улеглись спать, рассчитывая, что привязанный таким образом сумасшедший к утру обязательно «созреет», и тогда спектакль пройдет на ура. Но тут-то и случилось непредвиденное: во двор под самое утро ворвался еще один псих, одетый в платье алжирского раба.

Переодетые к готовящемуся спектаклю актеры словно остолбенели от неожиданности. По всей видимости, алжирский раб был настроен крайне решительно.

Алонсо Кихано между тем продолжал по-прежнему стоять ногами в седле, испытывая нестерпимую боль в правом запястье. Он боялся одного: конь сдвинется с места, он безжизненно повиснет в воздухе, задыхаясь от боли, пока кисть сама собой не отделится от остального тела.

Сцена на венте де Квесада, увиденная глазами алжирского раба Мигеля де Сервантеса Сааведры

Мигель ничего не знал про готовящийся спектакль. «Однорукий» видел перед собой только то, что видел: сама Смерть, а вместе с ней Судьба и Время преграждали ему путь туда, откуда и доносился еле слышный стон самого великого, самого отчаявшегося в мире Неудачника. Его фигура повисла в воздухе. Аллегорические маски венецианского карнавала зловеще обступили повешенного за правое запястье человека. И никто не собирался ему помочь.

И тут Мигеля словно заклинило. Венецианский карнавал живо напомнил ему о Гассане Паше, прозелите-венецианце, а рука незнакомца-неудачника, за которую его кто-то и подвесил к оконной раме, связалась с собственной раной, полученной в битве при Лепанто.

Мигель не знал, с кем ему предстоит сейчас вступить в бой: с представителями потустороннего мира или с вполне реальными врагами из плоти и крови. Да это и неважно было. Главное сейчас – прорваться к тому, кто повис в воздухе, кто познал большую Неудачу, чем он, Мигель. Главное сейчас – это освободить стонущего человека. «Однорукий» по собственному опыту знал, каково это – потерять руку.

И Мигель начал действовать точно так же, как когда-то в морском бою с турками, когда он смело шагнул на абордажную доску шириной в два фута. Вперед, и только вперед. А там будь что будет. Главное – рвануться без страха всем своим телом навстречу судьбе.

Мигель кричал во все горло, ругался самыми последними словами и наносил здоровой рукой удары направо и налево:

Отпустите! Слышите? Отпустите его, сволочи!

Сообразив, что к нему кто-то спешит на помощь, слабый на голову Алонсо Кихано и сам принялся кричать нечто невообразимое, возомнив, видно, что к нему на выручку спешит не кто иной, как Амадис Гальский.

Актеры между тем, сообразив, что спектакль провалился, быстро убрались по своим комнатам, от греха подальше, как говорится.

Мигель оказался у самых ног беспомощно болтающегося на одной руке Алонсо Кихано. Он принялся приподнимать Великого Неудачника за обе ноги, чтобы ослабить давление на руку.

Спасибо, спасибо, сеньор странствующий рыцарь, – запричитал Алонсо Кихано, – вы как нельзя вовремя пришли мне на помощь. Простите, не имею чести знать вашего имени, но уверен, что оно принадлежит к древнейшему и благороднейшему роду.

Между тем две молодые дамы тайком поднялись на второй этаж и отвязали уздечку, освободив тем самым Алонсо Кихано из его мучительного заточения.

Но беды на этом не закончились. Хозяин постоялого двора, раздосадованный тем, что его лишили развлечения, подговорил погонщиков мулов, чтобы те в отместку за сорванное представление забросали двух увечных психов камнями.

Как только бедолаги, Мигель и его собрат по несчастью Алонсо Кихано, присели от усталости прямо на землю, прислонившись спинами к стене дома, на них тут же обрушился целый град камней. Это жестокое наказание было очень хорошо знакомо Мигелю еще по алжирскому плену. Самое ужасное в нем было то, что от камней нельзя было укрыться, а главное, нельзя было нанести ответного удара.

И тогда Мигель кинулся всем телом в сторону рыцаря, чтобы защитить его, а рыцарь в свою очередь попытался сделать то же самое. Одна Неудача продолжала соперничать с другой. В результате два сумасшедших во взаимном стремлении превзойти в благородстве другого с невероятной силой столкнулись лбами и повалились на землю, к вящей веселости погонщиков мулов и самого хозяина постоялого двора: хоть в таком виде, а забава удалась. И вообще, два сумасшедших – это лучше, чем один. Надо лишь тщательнее продумать, как с помощью комедиантов устроить представление.

Между тем два благородных человека, изрядно побитые камнями, продолжали валяться в пыли во дворе венты де Квесада. Книге удалось свести воедино то, к чему она так стремилась.

Испания. Наши дни

Упал Гога на деревянную палубу какого-то парусника. Упал больно – на правую руку. Но ужас, который он ощутил на этот раз, был настолько силен, что смог помочь забыть о всякой боли.

На бедное суденышко накатывал очередной огромный вал, готовый отправить этот спичечный коробок, называемый судном, прямо на дно. Команда оказалась разношерстной: здесь были мужчины и женщины разных национальностей. Из последних сил каждый пытался бороться со стихией. Но Грузинчик в один миг понял, что все усилия команды окажутся напрасными. Он сообразил, что это за текст, столь неожиданно ставший реальностью. Это была знаменитая сцена из романа Виктора Гюго «Человек, который смеется». Урка с компрачикосами на борту была обречена на гибель.

Грузинчик, захлебываясь соленой морской водой, пытался схватиться хоть за что-нибудь, чтобы не оказаться в море. Вся же команда, как того и требовал сюжет, сгрудилась на самом мысу урки. Все сообща держали срубленную мачту, напоминающую гигантское копье. Над разбушевавшимся морем слышен был звон колокола. Урку несло прямо на скалы. Команда готовилась к отчаянному маневру: с помощью мачты суметь оттолкнуться от скалы и не получить пробоину.

Грузинчик продолжал судорожно искать, за что же ему все-таки зацепиться. Он чувствовал себя сейчас провидцем, потому что наперед знал: маневр удастся и урку не разобьет о скалы. Это препятствие команда преодолеет. Но они все равно погибнут. И погибнут именно тогда, когда на горизонте забрезжит спасение. Урка начнет медленно погружаться в воду, когда наступит неожиданное затишье. Но до этого затишья следовало еще дожить. И Грузинчик по-прежнему продолжал цепляться за все, что казалось ему твердым и надежным.

«Хорошо, что в моем сознании всплыл роман Гюго, а не рассказ «Низвержение в Мальстрем» По», – предательски промелькнуло в голове Грузинчика, и он тут же пожалел об этом. Вся сцена поменялась в мгновение ока, и теперь бедный Гога оказался в другой части света, на другом гибнущем судне, которое затягивал на дно мощный круговорот. Гога хорошо помнил и этот текст. С детства этот рассказ считался одним из самых любимых. Это как раз и оказался рассказ американского писателя Эдгара Аллана По. Согласно сюжету надо было уже не цепляться за что-то твердое, а, наоборот, смело бросаться в пучину.

По рассказу, герой в этой битве за жизнь сумел сохранить хладнокровие, сумел сохранить Разум и поэтому очень точно рассчитал траекторию течений, которые шли не вниз, а наверх.

Гога с ужасом отметил для себя, что на палубе рыбацкого судна он остался совершенно один: рассказ, видно, дошел до того места в своем сюжетном развитии, когда герой уже успел принять решение и бросился в воду, а его родного брата уже успело смыть волной. Во всяком случае, рядом со штурвалом валялся лишь кусок каната. По рассказу, брат привязал себя к штурвалу и поэтому погиб. Но в воду следовало бросаться лишь в определенный момент. А дальше все усилия были уже бесполезными. Книга явно хотела погубить Гогу и материализовала не написанные, а лишь предполагаемые страницы рассказа: коли ты все знаешь, то на тебе ситуацию из разряда непредсказуемых.

В это самое время профессор Воронов вместе с капитаном Ахавом гонялся по северным морям за огромным китом-альбиносом. Эта погоня вошла уже в свою завершающую стадию, когда гробы, оказавшиеся каким-то чудом на борту китобоя, уже начали готовить в качестве спасательных шлюпов, и еще совсем немного оставалось до того, чтобы из волн появилась рука индейца и прибила к мачте затонувшей посудины крыло альбатроса. Воронов помнил, что из команды спастись суждено было лишь юному Измаилу. Такой замечательный финал своим присутствием профессор литературы портить не собирался и готовился принять героическую смерть на дне морском вместе со всеми другими участниками драмы.

Грузинчик и Воронов, находясь сейчас на краю гибели, прекрасно понимали, что они сами и стали причиной этого отчаянного положения. Их головы давным-давно превратились в обширнейшие библиотеки. Их сознание и подсознание представляли собой те же самые полки с книгами, без которых они просто не могли представить своей жизни.

Получалось, что два вполне реальных человека на самом деле оказались Ее, Книги, литературными персонажами, Ее зомби, которыми можно было так легко манипулировать, вставляя их в те места, которые даже и не были опубликованы авторами, а так и остались где-то в черновиках. Это были строки, вымаранные чернилами и выброшенные в корзину, но все равно принадлежащие всесильной Книге. Можно сказать, Воронов и Гога Грузинчик оказались на задворках литературы, среди мусорных корзин и ям, где хранились все черновые записи великих произведений, сохранившие между тем способность кардинально поменять основной сюжет, если бы авторы вставили их в свой текст. Все это напоминало какой-то коллаж, составленный из всех недописанных и забракованных клочков мировой классики. И в это ожившее вдруг полотно с помощью ножниц и клея вставляли фигурки московских искателей приключений.

Ни Воронов, ни Гога Грузинчик ничего не могли поделать в этой ситуации. Они сделались заложниками собственной начитанности.

Испания. Конец XVI века. Вента де Квесада

Когда двух сумасшедших оставили наконец в покое, то они впервые после того, как пришли в себя, получили возможность повнимательнее приглядеться друг к другу.

Мигель не отдавал себе отчета в том, насколько важна ему была встреча с еще большим неудачником, чем он сам. Получалось нечто невообразимое: на чаше весов судьбы оказался груз такой тяжести, что весы эти готовы были в любую минуту сломаться. Таким двум великим неудачникам, дабы не изменились, не сломались, что ли, судьбы мира, просто запрещено было встречаться.

Но вот два неудачника огромного масштаба смогли наконец протянуть друг другу руки.

И тут началось! Все присутствующие в тот момент на венте де Квесада невольно стали свидетелями настоящего светопреставления.

Началось все с того, что поднялся сильный шквалистый ветер. Он сбил с ног довольного собой наглого толстячка, хозяина постоялого двора, а затем поднял это тело вверх и так шарахнул его об угол дома, что гаденький толстячок этот и свету белого не взвидел.

Досталось и погонщикам мулов: ветер поднимал огромные булыжники с земли и точно посылал их в толпу этих мужланов, дробя челюсти, черепа, ломая руки. Пара-тройка погонщиков так и осталась лежать в пыли с проломленными черепами.

Затем ветер принялся за крыши. Он начал срывать солому и черепицу, словно пытаясь изо всех сил проникнуть вовнутрь постоялого двора, дабы разобраться с другими обидчиками двух сверхнеудачников. Бедные лицедеи, словно предчувствуя беду, жались друг к другу, страстно моля Бога о том, чтобы Ураган, столь внезапно начавшийся, пронесся мимо, над их головами, не причиняя никому серьезного вреда.

По двору между тем пустились летать телеги, солома, камни. И в этом коловращении угадывалась даже фигура хозяина постоялого двора. С выпученными глазами этот толстячок носился по двору вместе с булыжниками и соломой. Пару раз он пролетал мимо окон, на мгновение прилипая своей толстой мордой к оконному стеклу. Отчего его нос плющился, превращаясь в пятачок свиньи. А известно, что из свиной кожи получается неплохой пергамент. Будучи еще живым, хозяин истошно орал, молил о помощи, но затем мощные воздушные потоки вновь отрывали его от окна и начинали его трепать, как надувного паяца, как простую ветошь.

Находящиеся в своих комнатах актеры, видя, что творится с бедным хозяином, лишь крестились и благодарили Бога за то, что смогли вовремя убраться со двора.

Дочь хозяина, которая и привязала ради смеха за правую руку Алонсо Кихано, навзрыд теперь оплакивала судьбу своего папаши-весельчака, чье тело, ставшее уже безжизненным, так и трепалось на ветру, постоянно ударяясь о разные твердые предметы. Захотел повеселиться, дурачок? Ну, мы тебе сейчас покажем, что такое настоящее веселье, что такое игра космических сил!

Служанка Мориторнес словно онемела от ужаса. Она стояла, широко раскрыв рот, ничего не понимая, смотря на все каким-то застывшим взглядом человека, который собирался навсегда расстаться с собственным рассудком.

Откуда взялся этот Ураган? Никто не знал его природы. Он образовался не в результате столкновения теплых и холодных воздушных масс, не в результате атмосферных аномалий. В этой части Испании никогда не случалось подобного.

Но конкретно этот Ураган вырвался на просторы реальности не из видимого мира, а из глубин самой Книги. Именно из такого порыва ветра Господь говорил с Иовом.

Но не только Библия приняла участие в событиях, случившихся на венте де Квесада. К Ней присоединился еще один священный текст, обладающий небывалой сокрушительной силой. А иначе и быть не могло в Испании, в стране, где 700 лет правили те, кто почитал эту Книгу как свою святыню. К Урагану, поднятому Библией, присоединил свою мощь и Коран, Книга Книг для всех мавров.

День сразу сделался темен, как ночь. Стекла в окнах треснули, а затем разбились на мелкие кусочки, словно от взрывной волны. Дом затрясся, как в агонии. Казалось, он готов был в любую минуту оторваться от земли и улететь. Все постояльцы попадали лицом вниз. Они не смели оторвать головы от пола, чтобы самим увидеть, что же начало твориться вокруг.

А два сумасшедших между тем продолжали спокойно сидеть на земле, протянув навстречу друг другу свои здоровые руки: один левую, другой – правую. Они совершенно не замечали того переполоха, что начался на постоялом дворе. Ураган их совершенно не трогал. Алонсо Кихано Добрый и его визави алжирский раб Мигель де Сервантес Сааведра мирно беседовали друг с другом, но беседовали как-то по-особому, без слов, при этом прекрасно понимая друг друга.

Так на венте де Квесада и встретились Автор и Герой его будущей Книги. И встреча эта была столь знаменательной, что сама Книга позаботилась о том, чтобы этим великим неудачникам никто больше не смог помешать.

Испания. Наши дни

Когда Воронов открыл глаза, то прямо над головой он увидел расписанный плафон, украшенный к тому же великолепной лепниной. Это были покои века восемнадцатого. Рисунок над головой был хорошей копией картины Тициана «Встреча Вакха и Венеры». Профессор решил, что это его собственное воображение продолжает играть с ним в безумные игры. Но довольно скоро он смог убедиться, что вся окружающая его обстановка вполне реальна. Покои, в которые и был помещен профессор, производили впечатление надежности и солидности.

О том, что это за комната, Воронов не хотел думать. Ясно было, что это не его гостиничный номер.

Куда исчез Гога, который все-таки пришел к нему на помощь, когда он оказался в том книжном аду, о котором и вспоминать-то не хотелось?

Грузинчик был абсолютно прав: они вляпались в такую авантюру, из которой им живыми не выйти.

Между тем в дверь тихо постучали.

Да-да, – отозвался профессор, сам удивляясь звучанию собственного голоса. Он у него явно сел от долгого и продолжительного крика.

В спальню вошел дворецкий. В руках он нес поднос для завтрака в постели, на специальных ножках. Воронову никогда в жизни не подавали завтрака в постель. Он слегка опешил от неожиданности и чуть не совершил неловкое движение, отчего белоснежное белье рисковало быть залитым кофе. Но, слава богу, все обошлось, и ловкий дворецкий в последний момент сумел удержать чашку на подносе.

Ее Светлость интересуется состоянием вашего здоровья, – вежливо поинтересовался дворецкий, после того как профессор, необычайно смущаясь, приступил к завтраку.

– Ничего, – ответил Воронов с полным ртом, и крошки при этом полетели в разные стороны.

Что ж! Я так и передам Ее Светлости.

Простите, – нетерпеливо перебил Воронов, отрываясь от завтрака. Он вдруг почувствовал, насколько он голоден, но забота о Гоге и желание распознать, где он, взяли верх над естественным желанием. – А вы не знаете, куда мог подеваться мой друг? Помните? Накануне мы появились в этом доме вдвоем.

Отлично помню. Он находится здесь, рядом. В соседней комнате. Ее Светлость решила проявить необычайную заботу о своих русских гостях, хотя обычно она старается оградить себя от всяких забот. Но вы двое смогли по-настоящему заинтересовать Ее Светлость. Не желаете чего-нибудь еще?

Нет-нет, спасибо. Я, признаюсь, был очень голоден, и этот завтрак пришелся как нельзя кстати.

Дворецкий склонил голову. Затем направился к двери. У самой двери он повернулся и произнес:

Ее Светлость выразила желание вновь встретиться с вами. Скажем, через два часа. Вам хватит этого времени, чтобы привести себя в порядок, одеться и спуститься вниз в покои герцогини?

Вполне.

Превосходно. Ваш партнер также дал согласие на аудиенцию. Ваша одежда в шкафу. Примерьте. Она должна быть вам впору. Эта дверь в ванную, там вы найдете все необходимое. Ровно через два часа я зайду за вами и провожу к герцогине.

Дверь бесшумно закрылась вслед за дворецким.

Когда ровно через два часа Воронов увидел наконец Гогу Грузинчика, то он не поверил глазам своим: так изменился за это время его товарищ по несчастью. Лицо стало какого-то землистого цвета, и длинный грузинский нос сделался еще длиннее и горбатее. Щеки впали, глаза потускнели.

Здравствуйте, Воронов, – еле слышно произнес усохший писатель, и на губах его появилось некое подобие улыбки. Воронов отметил эту искреннюю радость, которую выказал Грузинчик при встрече с ним. Они обнялись, нисколько не стесняясь дворецкого. У Гоги на глазах появились слезы.

Воронов, мне так вас не хватало. Где вы были все это время? Я кричал вам.

Знаю, знаю, Гога. Поверьте, я слышал ваш голос, но ничего, ровным счетом ничего не мог поделать.

Что это было, Воронов? Что это было? Ведь простые ящики с книгами так не могут влиять на окружающую среду. Это напоминало какую-то сложную компьютерную игру, какой-то симулякр интерактивного действия. Это новые, экспериментальные разработки. Если их внедрить в жизнь, то пресловутая реальность вообще потеряет всякий смысл.

Не знаю, Гога, что это было. Я оказался в одинаковом с вами положении, но одно могу сказать точно: если вы правы, то мир действительно стоит на пороге какого-то грандиозного открытия. Во всяком случае, мы на себе испытали действие этой штуковины и вряд ли еще раз захотим остаться наедине с ящиками, доверху заполненными старинными фолиантами.

Дворецкий во время всего разговора держался от них на почтительном расстоянии. Он, видно, прекрасно понимал, что сейчас творилось в их душах, и поэтому дал гостям слегка выпустить пар. Время аудиенции на самом деле было назначено чуть позже.

Так вы утверждаете, Гога, что это был типичный компьютерный симулякр?

Да. Чем больше я вспоминаю о случившемся, тем увереннее становлюсь в своей версии.

А как же тогда он действовал? – поинтересовался профессор. – Я отлично помню, как вошел в зал, как увидел эти ящики, а потом в отчаянии принялся взламывать один из них при помощи отвертки. Затем мне стало очень страшно. Сам не знаю почему. Я присел на пол и стал ждать.

Чего?

Не поверите. Вздоха. Там, за ящиками, что-то должно было вздохнуть. Потом я услышал, как вы вошли в зал и начали ходить вдоль ящиков и окликать меня. Я ответил вам, не понимая, почему вы не можете меня найти. Я же был совсем рядом. Затем лес и все такое.

Все правильно, профессор. Так и началась эта игра. Вы спросили меня, как могла быть устроена подобная компьютерная технология, верно?

Верно.

Отвечаю. Очень просто. Думаю, в наш мозг каким-то образом были имплантированы соответствующие датчики. Они-то и подавали сигналы. Эти сигналы расшифровывались. Кто-то буквально сканировал наше сознание и подсознание, напичканные всевозможными литературными текстами, и посылал соответствующие импульсы назад к нам в черепушку. Отчего и рождались глюки соответствующего содержания. Убедительно?

Во всяком случае, правдоподобно. Но только как эти датчики или чипы к нам попали?

Как, спрашиваете?

Да. Как?

А сангрию кто пил? А по ногам сзади стулом в темноте кто бил? По крайней мере две возможности у них было. Когда меня стул сзади коснулся, то я испытал легкий укол в области коленки. А вы, профессор?

Честно говоря, не помню.

Когда я вошел в зал, буквально забитый ящиками, – после небольшой паузы вновь продолжил Гога, – с целью увести вас оттуда, то испытал сильнейший приступ боли. Самому открыть дверь мне оказалось не под силу. И тут как по волшебству прямо рядом со мной выросла фигура дворецкого со связкой ключей в руках. Одним из этих ключей он и открыл дверь в книгохранилище. Откуда дворецкий мог знать, что мне понадобится помощь? Что он вообще там делал со своей связкой ключей? Нет, дорогой профессор, что ни говорите, а герцогиня и ее слуга каким-то образом в ответе за то, что с нами стряслось в книгохранилище.

Вы в этом уверены, Гога?

Абсолютно. Как хотите, но я во время аудиенции собираюсь задать прямой вопрос этой даме. Я предполагаю, что с помощью новейших технологий они таким образом пытаются скрыть от нас то, что мы ищем. И такой способ защиты, признайтесь, эффективнее всякой охраны. Но если не хотите показывать нам Книгу – так и скажите. Это будет честнее.

Честнее-то честнее, Гога, но прямой отказ лишь усилит любопытство. А здесь в сухом остатке ничего, кроме напрасного томления духа. Нет, в вашей версии есть хоть какое-то объяснение происшедшему, а так – прямой путь в психушку.

Я, профессор, удивляюсь лишь тому, что они так долго с нами возятся. Если у них есть такие технологии, то взяли бы да и стерли всю нашу память. Простенько и со вкусом.

Наверное, мы с вами, Гога, зашли слишком далеко. Наверное, мы им сами стали по какой-то причине очень интересными.

Во всяком случае, господин профессор, в разговоре с этой шипящей дамочкой нам надо держать ухо востро. Мне что-то не очень хочется оказаться в шкуре подопытного кролика.

Аудиенция

И вновь их ввели в абсолютно темную комнату, буквально пропитанную запахом лекарств. Вновь услужливый дворецкий принялся усиленно распылять парфюм, чтобы перебить этот больничный запах с примесью запаха террариума.

Вновь им, как в детском розыгрыше, под самые колени невидимые слуги подставили удобные кресла. Воронов решил на этот раз повнимательнее отнестись к своим ощущениям. Нет, никакой боли. Вместе с Грузинчиком он буквально плюхнулся задом вниз. И почувствовал себя при этом очень комфортно.

Все здесь было доведено до автоматизма и отработано до мелочей. Пожалуй, именно по этой причине всякое желание задавать вопросы тут же улетучилось. И гости вновь услышали шипение дряхлой испанской аристократки.

Ее Светлость хочет знать, как вам спалось на новом месте? Понравились ли апартаменты? – вновь выступил в роли переводчика все тот же дворецкий.

Понравилось, – в унисон ответили гости.

Характерное шипение вновь послышалось где-то совсем рядом.

Ее Светлости приятно было услышать подобное единодушное одобрение оказанного гостеприимства. Общество гостей из далекой России ей особенно приятно. Оно вносит приятное разнообразие в унылое существование, которое Ее Светлость вынуждена влачить последнее время. Господа, вы можете быть с герцогиней абсолютно откровенны. Об этом она просит вас, как это сказать, по-стариковски.

Гостей из Москвы буквально провоцировали на откровенность. И их как прорвало. Обоим захотелось задать шипящей сивилле самые откровенные вопросы по поводу того, что все-таки с ними произошло в библиотеке. Перебивая друг друга, гости буквально начали бомбардировать царившую вокруг тьму своими требованиями объяснений. Таким образом вырывалось наружу их недавнее нервное напряжение.

Ха-ха-ха-ха! – раздалось лишь в ответ наподобие громких револьверных выстрелов.

От неожиданности гости тут же умолкли, решив, что над ними смеется сама герцогиня, выражая свои эмоции механическим звукоподражанием. Но охотники за Книгой ошиблись и на этот раз.

Это расхохотался обычно сдержанный дворецкий. Вернее, не расхохотался в строгом смысле этого слова, а лишь обозначил свой смех весьма странными механическими звуками.

Лишь чуть позже гости поняли свою оплошность: они обрушились на дряхлую аристократку, от волнения формулируя свои требования на родном языке, то есть по-русски.

Приглашенцы почувствовали себя так, словно на них вылили целый ушат холодной воды.

И тут совсем рядом вновь раздалось леденящее душу шипение, словно ты взял да и сунул нос в нору к африканской черной мамбе, самой ядовитой змее в мире.

И гости ненароком струхнули. Только что они готовы были задавать свои вопросы, перебивая друг друга, а теперь, присмирев как малые дети, сидели так, словно оказались в покоях самой Снежной королевы. И язык от страха и леденящего ужаса буквально примерз к гортани. Казалось теперь, что каждое произнесенное слово будет в виде льдинок застывать прямо в воздухе, а затем со звоном падать на пол, так и не долетая до ушей собеседника.

Такая в этой комнате неожиданно воцарилась враждебно-мертвящая атмосфера. Не заманили ли их сюда под предлогом поиска Книги лишь затем, чтобы использовать в качестве доноров для умирающей герцогини? Возьмут сейчас и выкачают весь желудочный сок, перельют кровь, вырежут почки, сердце, печень, и мало ли что еще может понадобиться девяностолетней больной для продолжения жизни.

«Ну попали, – в унисон подумали про себя приятели, – о такой цене за Книгу, которой еще и нет к тому же, мы с Безрученко и не договаривались. Пусть ему, жирдяю, вместо нас чего-нибудь вырежут. Все доходы от Книги он все равно себе присвоит».

«Гогу жалко, – уже сам по себе подумал Воронов. – Натерпелся парень. И так зимой руку отрубил».

И Гога почувствовал эту неожиданную заботу о себе, и ему стало немного легче.

– Господа! – вновь нарушил томительную тишину дворецкий. – Ее Светлость просит у вас прощения за то, что не может больше уделить вам внимания. Возраст берет свое. Я провожу вас в ваши покои, а затем мы все вместе спустимся в банкетный зал и отобедаем, как у вас говорят в России, чем Бог послал. Ха-ха-ха-ха! – вновь раздались характерные револьверные выстрелы. Видно было, что самому дворецкому пришлась по душе ввернутая им в речь русская поговорка.

С этими словами из-под гостей невидимые слуги тут же выдернули два кресла, отчего гости чуть было не оказались на полу. Но Бог миловал – равновесие удержали, и приличия были таким образом соблюдены.

Гога и Воронов не захотели расходиться по своим покоям и спросили разрешения посидеть до обеда в саду прямо под пальмой, где и стояла фигура Адама и Евы, удивленно глазеющих на яблоко, словно торгуясь с кем-то о сходной цене.

Дворецкий провел их в сад, но при этом просил никуда не отлучаться, ибо Ее Светлость терпеть не могла, чтобы кто-то праздно шатался по ее владениям.

Московские гости лишь тогда смогли вздохнуть с облегчением, когда оказались совсем одни. Все происходящее очень даже напоминало заточение. А что, если их действительно присмотрели в качестве доноров для умирающей старухи? Такое предположение показалось им весьма даже правдоподобным. Пока они лежали в разных покоях и бредили, их вполне могли осмотреть медики и сделать необходимые анализы, а сейчас не выпускают и не начинают намеченных операций лишь потому, что ждут результатов. Сколько они уже здесь пробыли: час, день или целую неделю? Сказать было трудно. Ни радио, ни телевизора в доме не оказалось. Полная изоляция от внешнего мира. С них сняли даже наручные часы, на которых могла появиться дата. Все это представлялось весьма странным. В конце концов, часы, равно как и их одежда, – это личная собственность. Налицо было нарушение прав личности.

Воронов и Грузинчик уже и не разговаривали между собой. Мысли их бежали в одном направлении и не требовали озвучания. Партнеры научились понимать друг друга без слов.

Даже отутюженные безупречные костюмы из тонкой серой шерсти, туфли, точно подобранные по размеру, белые рубашки и галстуки при всей своей комильфотности все равно напоминали больничную одежду. Спрашивается, а куда делась та, в которой они и заявились к герцогине в первый раз? Не было при них и удостоверений личности. Похоже было, что их просто собирались стереть из этой жизни, как стирают в памяти компьютера ненужную информацию.

Собратья по несчастью, в унисон ощущая нависшую над ними смертельную угрозу, принялись нервно бродить по той части парка, которую им и отвели для прогулки. При этом их ни на минуту не покидало ощущение, словно за ними кто-то пристально наблюдает, хотя никаких камер слежения нигде заметно не было.

Через короткое время они молча, не сговариваясь, принялись осматривать библейскую фигуру из известняка. Их заинтересовало то обстоятельство, что скульптор забыл изваять Змия-искусителя. Змий этот, естественно, проассоциировался с таинственной шипящей герцогиней. Но его-то как раз здесь и не оказалось. Московские искатели приключений при этом были свято уверены, что дьявольская рептилия обязательно должна быть где-то неподалеку. Но где?

Поднялся ветер, и прямо над головой пальма зашелестела своими огромными листьями. Им словно кто-то невидимый пытался подсказать, где следует искать Змия.

Начали осматриваться. Густой кустарник, напоминающий скорее живую изгородь, не сразу бросался в глаза. Он сливался с общей зеленью и был почти незаметен.

Это обстоятельство заинтриговало Воронова и Гогу. Они вплотную подошли к кустарнику. Прохода нигде не было видно.

На этом вроде бы и следовало остановиться. Герцогиня не любит любопытных. Поэтому следовало остановиться, плюнуть, махнуть рукой и ждать, сидя на скамейке в приятной прохладе, когда поведут кормить.

Но любопытство взяло верх над здравым смыслом. Им так хотелось посмотреть на то, что скрывалось за живой изгородью.

Встали и вновь подошли к кустарнику. Острые шипы словно заранее предупреждали об опасности: полезешь – и в клочья разорвешь костюм, исцарапаешь в кровь ладони.

В одном месте увидели, что кустарник казался чуть реже. Создавалось впечатление, что это и есть хотя бы слабое подобие прохода. Этот лаз притягивал к себе как магнит.

Первым полез Гога. Воронов видел, как острые шипы начали цепляться за шерсть. Колючки лезли в глаза, слегка царапали лицо, но Гога с завидным упорством продолжал пробираться сквозь живую изгородь. Затем он скрылся, будто его взяла да и всосала в себя неожиданно ожившая зеленая масса.

– Быстрей сюда, профессор! – неожиданно прозвучало из кустов.

Теперь настала очередь Воронова получить свою порцию царапин. Прикрывая обеими руками лицо, профессор смело кинулся в эту враждебную среду. Очень скоро он оказался рядом с Гогой Грузинчиком на небольшом расчищенном пятачке. Так они оказались у самого подножия памятника.

Это было каменное изваяние библейского Змия-искусителя, обвивавшегося кольцом вокруг большой раскрытой книги. Причем на распахнутых каменных страницах, по всей площади разворота были высечены какие-то слова и карта. Это была карта Испании, которая в каменной книге обозначалась как Иберия.

Карта находилась на левой стороне книжного разворота. Текст – на правой. Текст состоял из нескольких абзацев, написанных на латыни, на древнегреческом и на арамейском.

Небольшое подсобное помещение во дворце герцогини, оборудованное мониторами и другой необходимой аппаратурой для внутренней слежки

На одном из экранов отчетливо видны черно-белые фигуры Воронова и Грузинчика, которые отчаянно пытаются пролезть сквозь заросли кустов. Наконец они оказываются у памятника Змию, обвившемуся плотными кольцами вокруг распахнутой книги.

Человек, сидящий у монитора, через микрофон предупреждает кого-то:

– Они нашли и Змия, и книгу. Пытаются разобрать надпись.

– Хорошо. – По громкой связи угадывается голос дворецкого. – Это не страшно. Пусть полюбуются на садово-парковую скульптуру. Продолжайте следить за ними. Они вряд ли что-нибудь поймут.

Испания. Конец XVI века. Вента де Квесада после налетевшего на нее внезапного урагана, столь необычного в здешних местах

Когда Мигель и Алонсо Кихано смогли все-таки пережить первые минуты своей столь необычной встречи, то они первым делом принялись осматриваться по сторонам, не совсем понимая, что же все-таки произошло.

Ни Мигель, ни Алонсо Кихано не могли понять, в чем причина таких разительных перемен, произошедших на мирной венте де Квесада, куда их самих привела причудливая судьба. Они всего на несколько минут потеряли связь с действительностью, а за это время мир словно взбунтовался.

Но постепенно на дворе стали появляться люди. Они, как от зачумленных, шарахались от двух сумасшедших, так и продолжавших сидеть как ни в чем не бывало на земле.

Людей поражал тот факт, что во всем этом переполохе уцелели лишь эти двое.

Мигель и Алонсо Кихано почувствовали себя в центре всеобщего внимания, и от этого им стало неловко. Они решили не усугублять ситуацию и неловко засобирались в дорогу. Вдвоем они взгромоздились на клячу, принадлежавшую Алонсо Кихано, и выехали со двора.

Инстинктивно приятели старались не касаться друг друга здоровыми руками. Они почему-то были уверены, что ураган и стал следствием этого прикосновения.

Оказавшись подальше от людей, чудаки спешились, присели под каким-то дубом, предоставив коняге пощипать травку на свободе.

Почтеннейший собрат мой, – начал наконец Алонсо Кихано, – мы должны соблюдать с вами крайнюю осторожность.

Полностью с вами согласен, достойнейший из всех существующих странствующих рыцарей.

Здесь мы совершенно одни, и никто не помешает нам обсудить очень важные вопросы, касающиеся этой на первый взгляд случайной встречи и тех возможных последствий, которые она в себе таит, – продолжил Алонсо Кихано. – Слава богу, людей поблизости нет, если вдруг случится очередной катаклизм, то никто хотя бы не пострадает от нашей очередной оплошности.

Наша встреча грозит окружающим такой же опасностью, как и свеча в пороховом погребе, – подтвердил Мигель.

Рад, что мы с вами понимаем друг друга с полуслова, – кивнул Алонсо Кихано. – Сразу видно, что под этим рубищем алжирского раба бьется благородное сердце, способное больше заботиться о других, чем о себе.

Благодарю вас за столь высокую оценку моих душевных качеств. Поверьте, уважаемый Алонсо Кихано, что я в жизни не встречал человека, подобного вам. Вряд ли еще кому-то удалось бы пережить столько несчастий и неудач.

Благодарю вас, почтеннейший Сервантес из благородного рода Сааведра, но и к вам, судя по одеянию, Судьба не была уж столь благосклонна и била вас, подобно горной реке, о пороги и камни со всей своей звериной силой и злобой. В буквальном смысле нас свела чья-то рука.

Произнеся эти слова, странствующий рыцарь задумчиво посмотрел куда-то вдаль, за горизонт, словно стараясь разглядеть там эту самую руку, что и была причиной Встречи.

Роману вновь надоедает быть только Романом, и он делает еще одну попытку прорваться в реальность. Турция. Наши дни. Поселок Чамюва

Сидя, как обычно, ночью в ванной комнате пятизвездочного отеля, профессор Воронов водил своей ручкой Montblanc по страницам ежедневника, над которым днем надругался турецкий мальчишка. Вдруг он отчетливо ощутил на себе проницательный взгляд Алонсо Кихано.

Получалось, что это его, Воронова, и ничья больше рука, вооруженная сейчас широким, как лопата, пером, и сделалась рукой Судьбы, которая свела двух чудаков на злополучной венте де Квесада.

Взгляд Алонсо Кихано был полон укоризны, мол, сидишь там у себя в относительном комфорте, придумываешь черт знает что, а здесь по твоей воле людей Ураган убивает, дочь за невинную проделку становится сиротой, бродяги-лицедеи лишаются заработка.

И Воронов вдруг почувствовал на себе весь груз колоссальной ответственности, который вдруг свалился на его плечи. Не слишком ли разыгралось его писательское воображение, не слишком ли он доверился «рученьке», которая столь шустро забегала по строчкам, вынимая, вытягивая из подсознания даже то, о чем сам профессор предпочел бы и не думать.

Автору очень хотелось бы оправдаться перед своим героем. Ему захотелось вдруг отбросить свое перо и прекратить вмешиваться в эту еще не проявленную до конца жизнь и прокричать доброму благородному идальго Алонсо Кихано: «Поймите, сеньор странствующий рыцарь, я ни в чем не виноват! Это Книга, это все Она, проклятая! Она заставляет меня писать всякую чушь! Если бы не Она, то я ни за что не отважился бы вторгнуться в ваш мир. Мне бы одному и дерзости такой не хватило. Куда мне, червю презренному, тягаться в писательском мастерстве с тем, кто сидит сейчас рядом с вами под дубом! Не смотрите, пожалуйста, не смотрите на меня так, уважаемый Алонсо Кихано! Я и сам осознаю все свое ничтожество. Но по какому-то странному и непостижимому стечению обстоятельств я управляю сейчас вашими судьбами. Одного росчерка старого Montblanc достаточно, чтобы вновь поднять ветер, ураган, вызвать извержение вулкана. И все это ради того, чтобы никто не мешал вам вести свою неторопливую беседу.

Но поймите, что это лишь кажущаяся власть. Я не волен в этом процессе. Мною, как и вами, завладела Книга. Она и верховодит, Она настоящая царица и виновница, причина всех причин, а рука моя – лишь орудие, полностью подвластное Ее безумной воле. Я и сам не рад, что так случилось. Сколько раз я пытался обмануть Книгу. Скажу по секрету, я даже отдал Ее на поругание. Но из этого ровным счетом ничего не вышло. Те страницы, что испортил турецкий мальчик, вновь были восстановлены. Ночью меня подняли с постели, и строки сами начали ложиться на бумагу, вызывая у меня лишь слезы и осознание того, что это не я, а кто-то другой водит Montblanc по бумаге. Роман, как ящерица, взял да и восстановил свой отрубленный хвост. Я даже глазам своим не поверил, но факт остается фактом.

Ох! С какой бы радостью я присоединился бы сейчас к вам. О многом мне хотелось бы побеседовать и с вами, дорогой Алонсо Кихано, и с тем, кто сидит сейчас рядом. Я бы сидел и только слушал, прекрасно понимая при этом, что за такую привилегию мне бы пришлось потом очень дорого заплатить в так называемой реальной жизни.

Поймите, не я создаю вас. Это вы сами и еще вездесущая Книга создаете меня. Она выедает во мне, как в апельсине, всю сердцевину. Так ведь и делают знаменитый шотландский мармелад.

Я – жертва, жертва Книги».

И Воронову показалось даже, что странствующий рыцарь в самом конце этого молчаливого монолога взглянул на автора с легким налетом сожаления.

Испания. Наши дни. Гранада. Дом герцогини

Открытие, которое сделали Воронов и Грузинчик в саду герцогини, не принесло им особой радости: уж слишком зловеще выглядела эта скульптурная композиция со Змием и Книгой. Воронов довольно живо представил себе, что с ним произошло в книгохранилище, когда ему пришлось остаться один на один с тем, что скрывалось среди ящиков и что готово было в любую минуту вновь вздохнуть.

А тут еще таинственное шипение герцогини-невидимки. И Книга чем дальше, тем больше проявляла свою злую природу. Когда Воронов решил очертя голову кинуться во всю эту авантюру, то он и предположить не мог, что попадет в такую агрессивную, в такую враждебную среду. Воронова с детства уверяли, что Книга – это нечто возвышенное, достойное лишь восхищения. И вдруг – такое.

Прорвавшись через живую изгородь назад, на лужайку, книголюбы поняли, что они попали в западню. Та Книга, которую они поначалу собирались найти в библиотеке, явно не соответствовала тому, какой Она была на самом деле. Объект поиска оказался не тем.

Следовало срочно поменять и стратегию, и тактику поиска.

В дом приятели заходить побоялись. Решили вновь присесть на скамейке, чтобы поделиться впечатлениями.

– Гога, – начал профессор, – это «офиты».

– Кто?

– «Офиты», говорю.

– Какие «офиты»?

– Поклонники Змия. Офис по-гречески означает змий.

– Что здесь Змий замешан, я и без вас догадался. Вон он как вокруг Книги обвился.

– Это все не так безобидно, Гога, как может показаться на первый взгляд. «Офиты» принадлежат гностикам.

– Профессор, прошу вас, будьте проще.

– Что вы имеете в виду?

– Объяснитесь. Кто такие «офиты», кто такие гностики?

– Охотно. Но тогда мне придется прочитать вам короткую лекцию об этих самых «офитах».

– Валяйте. Времени, как я полагаю, у нас хоть отбавляй.

– Так вот. Все началось в эпоху Александра Македонского.

– Неплохо, профессор, неплохо. Что называется, начали так начали.

– Разгромив Персию, великий полководец сделался властителем Малой Азии, Сирии и Египта. С помощью греков, которых было в его армии подавляющее большинство, и людей с Востока, а также рассчитывая на офицеров-македонян, завоеватель собирался создать что-то вроде новой общности. Но как единая социальная система империя Александра Македонского раскололась почти мгновенно сразу после смерти полководца. В Египте осела греческая династия Птолемеев.

Это я и сам неплохо знаю, профессор.

Хорошо. Тогда я перейду прямо к делу и расскажу про «офитов».

Давайте, давайте. Я весь во внимании.

В эпоху Птолемеев впервые греко-римский мир получил возможность ознакомиться с текстом Библии. Птолемей, греческий царь Египта, видел, что его философы никак не могут победить в споре еврейских раввинов. Мудрецы пришли к Птолемею и начали жаловаться на то, что они никак не могут переубедить своих оппонентов. Получалось, что от этого проигрывала в целом эллинистическая идеология, которая собиралась стать господствующей. С таким положением вещей первое лицо государства никак не могло согласиться.

Было принято решение: перевести на греческий язык Библию. По приказу царя в одну ночь в Александрии арестовали 72 раввина. Царь вышел к ним и произнес короткую речь: «Сейчас вам каждому будет дан экземпляр Библии, достаточное количество пергамента и прочего. Вас посадят в камеры-одиночки. Извольте перевести эту Книгу на греческий язык. Мои филологи проверят вашу работу. Если будут несовпадения – разговор короткий: повешу всех и затем наберу новых, но Библия будет переведена на греческий».

Произошло чудо. Перевод получился с первого раза, и поныне он считается образцовым. Так на свет явилась септуагинта, или Библия Семидесяти толковников. Эта священная Книга иудеев сделалась доступной всему миру.

Когда прочли ее и греки, они схватились за голову: как же по Библии мир-то создан? Бог сотворил сначала вселенную, тварей и животных, потом человека Адама, потом из его ребра Еву и запретил им срывать плод с древа познания добра и зла. Змий соблазнил Еву. Ева – Адама. Они сорвали запретный плод и узнали, где добро, где зло. И тем самым вызвали гнев Божий. В результате Адам и Ева были изгнаны из рая. К этому знаменитому тексту греки, естественно, отнеслись по-другому. «Самое главное для нас, – заявили мудрецы Эллады, – это познание, а еврейский Бог нам его запретил; вот Змий – хороший, он помог людям». И они начали почитать Змия и осуждать Бога, сотворившего мир, которого они называли теперь ремесленником, Демиургом. Бог, решили эллины, плохой, злой демон, а Змий добрый.

По этой теории, в основе мира находился Божественный Свет и его Премудрость, а злой и бездарный демон Ялдаваоф, которого евреи называют Яхве, создал Адама и Еву. Но он хотел, чтобы первые люди остались невежественными, не понимающими разницу между Добром и Злом. Лишь благодаря помощи Змия, посланца божественной Премудрости, или Софии, люди сбросили иго незнания сущности божественного начала. Ялдаваоф мстит им за освобождение и борется со Змием – символом знания и свободы. Он посылает потоп, причем под потопом понимаются низменные эмоции, но Премудрость, София, «оросив светом» Ноя и его род, спасает людей. После этого Ялдаваофу удается подчинить себе группу людей, заключив договор с Авраамом и дав его потомкам закон через Моисея. Себя он называет Богом Единым, но он лжет; на самом деле он просто второстепенный огненный демон, через которого говорили некоторые еврейские пророки. Им также были вдохновлены знаменитые пророческие книги сивилл. Другие же по этой причине говорили от лица других демонов, не столь злых. Христа Ялдаваоф хотел погубить, но смог устроить только казнь человека Иисуса, который затем воскрес и соединился с божественным Христом.

Вы все это серьезно, профессор? – после некоторого замешательства поинтересовался Гога Грузинчик.

Абсолютно. Греческого и латыни в нужном объеме, может быть, я и не знаю, но вот кто такие «офиты» и какова их символика, представляю достаточно ясно. Если, Гога, мы и найдем здесь какую-нибудь Книгу, то явно такого убийственного содержания, что мир наш действительно содрогнется. Мы и так живем в эпоху тотального безверия. А здесь находится, можно сказать, первоисточник мирового нигилизма.

Но что же тогда произошло с нами там, в библиотеке, профессор?

С нами, Гога, просто поиграли. Наша шипящая герцогиня прекрасно знала обо всем заранее. Это книгохранилище надежнее любого сейфа. Там и хранится какой-нибудь древний фолиант гностиков, их Библия наоборот, написанная не от Бога, а от лица Змия или дьявола, если хотите.

Но видения? Видения как вы объясните?

Элементарно, Ватсон, как сказал бы известнейший сыщик всех времен и народов. Все гностики так или иначе были связаны между собой, и все они любили рядиться под любые религиозные конфессии из соображений конспирации, разумеется. Главное для них – достижение конечной цели любым способом, а цель эта – глобальное разрушение. Если признанные мировые религии несут в себе созидательную функцию, то гностики как раз стремятся разрушить в умах и душах людей стройную картину мира, неся с собой хаос и разрушение. Вы, Гога, назвали случившееся в библиотеке видением и оказались абсолютно правы. Видения, а точнее, галлюцинации. А кто из великих гностиков считался непревзойденным мастером по части галлюцинаций?

Это вы меня спрашиваете?

Вас.

Спасибо, но вы мне льстите, профессор. Такого нам в институте не рассказывали.

Хорошо. Тогда, если позволите, я прочту еще одну короткую лексишку.

С превеликим удовольствием я вам это, дорогой профессор, позволю.

Речь идет, Гога, об исламитах, или карматах. Если европейские, скажем так, гностики стремились разрушить христианство и иудаизм, то исламиты разрушали мусульманство. Эмиссары этой доктрины выдавали себя за правоверных мусульман. Они толковали тексты Корана, попутно вызывая в собеседниках сомнения всевозможными намеками: мол, им известно нечто большее. На самом неожиданном месте толкователь замолкал, разжигая тем самым необычайное любопытство. В конце концов выяснялось, что речь идет о некоем антимире, куда смогут попасть только избранные и где царствует абсолютная справедливость.

Каждая община имела своих руководителей, которым подчинялась совершенно беспрекословно. На смерть они шли не дрогнув, потому что за мученическую смерть им гарантировалось место в антимире, где царствовало вечное блаженство. А чтобы они верили, что антимир действительно существует, что это не обман, им давали покурить гашиш – и они его видели! Видения у них были такие красочные, что за них стоило погибнуть.

И как только на фоне меркнущего заката на небе появлялась голубая звезда Зухра (планета Венера), исламиты проникали всюду и убивали ради убийства, сами оставаясь невидимыми. Ночь – символ тайны – была их стихией. Они заключали тайные сделки, тайно дружили с тамплиерами, тайно вступали в свое братство и, погибая под пытками, хранили тайну мотивов своих деяний. Они терроризировали таким образом всех правителей Европы того времени. Филипп-Август французский так их боялся, что не мог и шагу ступить без телохранителей.

Слушайте, профессор, так это очень здорово какой-то террористический заговор напоминает.

Вам так кажется, Гога?

Еще бы! 11 сентября 2001 года!

Вы это серьезно?

Еще как серьезно. А что вам, профессор, еще известно про этих исламитов?

Мне известно, что наибольший успех имела карматская община Бахрейна, разгромившая в 929 году Мекку. Ее возглавил некий Хасан. Карматы перебили паломников и похитили черный камень Каабы, который вернули лишь в 951 году.

Исламиты были врагами всех. Их еще называли ассасинами. Выражение «ассасины» есть извращенное Гашишим, происходящее от гашиша.

Ну, и к чему все это, Холмс?

А к тому, что перед посещением библиотеки мы ведь с вами освежились слегка сангрией со странным привкусом, так?

Так.

Вот и возможный ответ на те галлюцинации, что завладели нашим сознанием. Никакие это не компьютерные микрочипы, а элементарный гашиш.

И после этой внезапной догадки разговор прервался и воцарилась тяжелая тишина.

Что делать дальше? Вот вопрос, который мучил сейчас московских книголюбов. Как теперь выбраться из цепких объятий шипящей герцогини? Бесспорно было одно: никто из них больше и не подумает о возвращении в книгохранилище, заставленное деревянными ящиками с книгами.

Из доклада дворецкого, адресованного Ее Светлости герцогине

Волею судеб нам попались два очень любопытных экземпляра. Они слепы, как котята, и, кажется, лишь отдаленно догадываются о том, в какую щекотливую ситуацию они попали. Как хорошо известно Вашей Светлости, Объект после стольких лет анабиоза вновь начал проявлять признаки жизни, о чем и свидетельствует случай, происшедший накануне в книгохранилище. То, что наш Объект так живо отреагировал на иностранцев, конечно, усложняет дело: возня с консульством, полицией и прочее. Но все это при желании легко можно уладить. Тем более что Россия традиционно не очень заботится о своих гражданах.

Предлагаю разыграть видимость того, что наши гости добровольно без скандала покинут гостеприимный дом Вашей Светлости при максимальном количестве свидетелей. А в дальнейшем нашим гостям всегда можно подкинуть какую-нибудь приманку, чтобы вернуть их на прежнее место. Чтобы замести следы, можно было бы организовать какую-нибудь автокатастрофу с обугленными телами, которые полиция по нашей наводке приняла бы за гостей Ее Светлости. Повторяю, Объект неожиданно вышел из состояния анабиоза именно с появлением на его территории гостей из Москвы. Такой шанс упускать нельзя.

Поделюсь своими скромными соображениями по поводу того, почему именно на этих людей Объект среагировал столь сильно. Во-первых, наши гости – законченные идеалисты. Таких еще поискать надо в нашем прагматичном мире. Причем в профессоре этого самого идеализма гораздо больше, чем в его так называемом ассистенте. Эти двое искренне уверены, что им удастся найти Книгу.

Во-вторых, наша парочка необычайно наивна. И это касается не только профессора, чья наивность просто зашкаливает, но и ассистента. Мне сдается, что Объекту будет необычайно приятно прикоснуться к такой субстанции, при условии, что рука одного из гостей непрочно пришита к основному телу. Следовательно, ее легко можно было бы заменить нашим медикам. И Объекту это пришлось бы как нельзя кстати.

В заключение я лишь выражаю надежду, что процесс возвращения из анабиоза окажется необратимым, и московские гости даже не догадаются, в чем дело, и все пройдет как нельзя лучше.

Продолжение разговора в саду шипящей герцогини

– Мы должны с вами, Гога, усвоить одну простую мысль: нас навели на ложный след.

– В каком смысле?

– Судя по всему, мы наткнулись не на ту Книгу.

– Это как?

– Я думаю, что помимо Книги из библиотеки Дон Кихота есть еще одна, которая является прямой противоположностью нашей искомой.

– Что вы имеете в виду, профессор?

– У всего в мире есть обратная сторона. Вот и у нашей Книги, кажется, существует двойник, причем двойник достаточно опасный. Я не случайно вспомнил про гностиков и «офитов», про этих поклонников библейского Змия. Они тоже опираются на Книгу, но совершенно иного, противоположного свойства.

– И что из этого?

Думаю, Гога, что если бы мы спросили сейчас вашего патрона Безрученко или Сторожева и Стеллу, то все они с радостью ухватились бы за этот вариант и ничего больше уже и не искали бы. Двойник – это то, что им по-настоящему и нужно. Вспомните, какое странное воздействие оказало на нас простое присутствие этого Нечто в библиотеке. И дело здесь не только в том, что нам могли подмешать в вино гашиш или другой галлюциноген. «Офиты», или кем они являются на самом деле, кажется, сами не ожидали такого эффекта. Вспомните, как засуетился дворецкий. Он сразу появился со связкой ключей, по вашим словам. Эта секта, по-моему, хочет реанимировать то Нечто, что спрятано в библиотеке. Выбирайте, Гога. Вы можете остаться. Я думаю, что герцогиня и Безрученко смогут договориться между собой. И вам выпадет участь стать автором бесчисленных бестселлеров и прославиться на весь мир. Но я знаю одно: эта Книга не из библиотеки Алонсо Кихано. Она с той, искомой, Книгой тоже как-то связана, но это все не то.

Понятно, – мрачно буркнул в ответ Грузинчик. – Ну а как же вы, профессор?

А я попытаюсь бежать отсюда. Я не могу удовлетвориться открытием Двойника. Мне нужен только Подлинник.

А вы не думаете, профессор, что эти самые «офиты» вас не оставят в покое? Они не позволят вам просто так разъезжать по Испании, когда вы кое о чем уже смогли догадаться. Кому нужны лишние свидетели?

Вы правы, Гога. Надо что-то придумать.

То-то и оно. Придумать. У нас нет ни мобильников, ни денег. Нас держат здесь как заложников. Что тут придумаешь? Я боюсь, что если мы начнем «качать права», то выйдет гораздо хуже. Эти «офиты» мне какую-то международную террористическую организацию напоминают, что-то вроде «Аль-Каиды».

Дело в том, что доктрина «офитов», как и гностиков в целом, оказалась очень влиятельной и живучей, и ваши опасения, Гога, мне представляются весьма обоснованными. Косвенно они были причастны даже к нашей большевистской революции.

Это как?

Да хотя бы взять поэзию А. Блока, цикл стихов о Прекрасной Даме и его «Двенадцать».

А что в них такого?

На первый взгляд ничего особенного: принятая в то время поэтическая риторика. Но при этом не следует упускать из виду, что учение Вл. Соловьева о Премудрости, или Софии, – это не что иное, как реанимированный в самом начале XX века гностицизм. И когда бандитов, каторжников великий поэт возводит в ранг апостолов, то это очень здорово напоминает гностическую, или змеиную, мудрость. Вспомните, Гога, перед кем в конце поэмы «в белом венчике из роз» появляется странная фигура, лишь отдаленно напоминающая Христа. Фигура эта сначала прячется меж домов с красным знаменем. Согласитесь, есть в этом что-то шутовское. А сами лжеапостолы совершают ритуальное убийство проститутки Катьки, блудницы, одним словом. Это же замаскированное описание явления антихриста. Вспомните: «…летит, летит степная кобылица и мнет ковыль» и далее: «закат в крови». При этом Блок не успокаивается и записывает в своем дневнике: «Всем сердцем слушайте революцию». Но вернемся к «Двенадцати». Все смутно, неразличимо в этом снежном вихре. Быть может, это адова сила: дьявола пулей не возьмешь. И вот он принимает облик Спасителя: такая трактовка тоже возможна.

Ну, вы загнули, профессор. Это же так – литература, и не более того.

Это гностики, Гога, гностики. Это проявление змеиной мудрости, а она, эта мудрость, любит в разные обличья рядиться: какая рептилия своей шкуры не меняет? Как хотите. Можете считать меня сумасшедшим, но я постараюсь всеми правдами и неправдами отсюда выбраться. Я не эту Книгу собирался найти, а совсем другую.

Честно говоря, мне и самому, профессор, здесь неуютно. Что это за «офиты» такие, я толком и не понял. По вашим словам, они сродни сатанистам, а с этими ребятами я ничего общего иметь не собираюсь. Если именно эта Книга понадобилась Безрученко, то пусть сам к герцогине и приезжает и обо всем лично договаривается. Но предположим, что нам каким-то чудом отсюда удастся выбраться, где вы, дорогой профессор, собираетесь настоящую Книгу искать? А главное, как?

Не знаю еще, Гога, не знаю. Но мне кажется, что Она сама проявится и даст подсказку.

Пожалуйста, подсказала. И ваша хваленая интуиция вывела нас на ложный след. Где гарантия, что такое больше не повторится?

Никакой гарантии, Гога, я дать не могу. Вполне может статься, что мы попадем в очередную ловушку, и ситуация окажется куда серьезнее этой. Но если я вырвался в Испанию, то без Книги, настоящей, подлинной, я никуда не уеду.

Но вы ведь сами сказали, что Безрученко вполне может удовлетворить и то, что находится в книгохранилище. А Безрученко – это основная наша поддержка. Без него нам ничего не найти, а если и найдем, то не выкупим и не вывезем из страны.

Не знаю, как и ответить на этот вопрос. Я вам честно скажу, что Книгу мне ни красть, ни даже выкупать не хочется. Я бы просто взглянул бы на Нее, в руках подержал, а там будь что будет.

И даже если вы разума лишитесь, то все равно не отступитесь, профессор?

Все равно не отступлюсь. Я, знаете, уже сумасшедший. Где моя жена, где дети – я не знаю, потому что гоняюсь за каким-то призраком. Разве это не признак сумасшествия?

Грузинчик отвечать профессору не стал, но по всему видно было, что он уже думал на эту тему, и кажется, неоднократно.

Скажите лучше, профессор, что вы думаете о самой герцогине? Она и есть, по-вашему, библейский Змий?

Нет, конечно. Впрочем, ваш вопрос сам по себе является ответом.

В каком смысле?

Задав подобный вопрос, вы высказали сомнение: действительно, ну кто в здравом уме сможет предположить такое? Мы в гостях у самого сатаны.

Я просто хочу всему найти разумное объяснение, профессор.

Похвально. Из нас двоих кто-то должен придерживаться здравого смысла. В противном случае нас далеко может увести собственная игра ума. Я думаю, что герцогиня – это не Змий.

Слава богу, профессор. У меня аж камень с сердца упал.

Это не Змий. Это сивилла.

Час от часу не легче. Простите, кто?

Не притворяйтесь, вы прекрасно слышали, что я сказал.

И все-таки повторите, пожалуйста. Знаете, не каждый день такое услышишь.

Хорошо. Так и быть. Это одна из сивилл.

Вы, часом, имеете в виду не тех ли сивилл, которых изобразил еще Микеланджело?

А вы, Гога, стремитесь установить портретное сходство?

Но вы же сами произнесли столь странное имя. Признаюсь, ваша догадка оказалась смелее и неожиданнее, чем все эти рассуждения о Змие. Что навело вас на эту мысль?

Книга, Гога, только Книга.

Поясните, пожалуйста. Признаюсь, успевать за вашей мыслью не так-то легко. Сжальтесь надо мной, простым смертным. Если надо, то я готов выслушать еще одну лекцию. Но только объясните, почему все-таки сивилла?

Про Микеланджело, Гога, вы верно заметили. сивиллы в Сикстинской капелле изображены наравне с библейскими патриархами.

Я помню, профессор, что, глядя на репродукции, я каждый раз удивлялся этим старухам с мускулатурой атлетов. Согласитесь, довольно странное зрелище?

Микеланджело попытался в зримых образах выразить довольно сложную и непонятную природу сивилл. Формально – это пророчицы, жрицы бога Аполлона, хранительницы священных свитков с прорицаниями. Они, сивиллы эти, непосредственно связаны с основой основ всей греко-римской цивилизации. Они, иными словами, самые верные и самые избранные служительницы Книги. сивиллы с их пророчествами – это одна из самых интригующих тайн Древнего мира.

Если можно, профессор, не стесняйте себя в словах и выражениях – будьте как можно пространнее в своих рассуждениях: судя по всему, времени у нас еще очень много. Дворецкий, кажется, забыл про нас. Итак, я весь во внимание: что это там за тайна такая?

Римский царь Тарквиний I решил объявить себя поклонником Аполлона. Это было в VII веке до н. э. При нем в Риме появились священные книги, якобы доставленные царю сивиллой.

По преданию, сивиллы жили еще до Троянской войны – во II тысячелетии до Р. Х. Однако в наиболее ранних памятниках греческой литературы – поэмах Гомера и Гесиода нет никаких упоминаний о них. Впервые о сивиллах говорит только философ VI века до Р. Х. Гераклит. Вот его слова, сохраненные Плутархом: «сивилла бесноватыми устами несмеянное, неприкрашенное, неумащенное вещает, и голос ее простирается на тысячу лет через бога».

Неясным остается и то, сколько было этих пророчиц. Гераклит и Платон имеют в виду одну, Варрон говорит о десяти, причем к перечню Варрона позднее добавляют новые имена. Павсаний в своей книге «Описание Эллады» сообщает о четырех сивиллах.

Самих пророчеств сивилл сохранилось очень мало. Судя по рассказам Павсания, основным центром языческого сивиллизма был небольшой город на малоазийском побережье Эгейского моря – Эритры (Эрифры). Некоторые считали, что сивилла была только одна, и ее звали Герофила, а прозвание сивиллы она получила от более древней пророчицы.

Эта Герофила, предсказавшая, по преданию, похищение Елены Парисом и Троянскую войну, была, возможно, жрицей храма Аполлона. В отличие от дельфийской пифии сивилла могла часто менять места своего пребывания. Это была пророчица-путешественница. Должно быть, как раз такой образ ее жизни и создал представление о множестве разных сивилл.

Вторая по значению после Эритрийской сивиллы – прорицательница храма Аполлона в Кумах, древнейшей греческой колонии на территории Италии. Вергилий вывел Куманскую сивиллу в качестве провожатой Энея в царстве мертвых. У Павсания эту сивиллу зовут Демо, у Вергилия – Деифоба. Любой филолог знает, что VI песнь «Энеиды» Вергилия легла в основу «Божественной комедии» Данте, а эта поэма, в свою очередь, определила всю эстетику итальянского Ренессанса. Отсюда, наверное, и возникла любовь Микеланджело к образу сивиллы.

Легенда о продаже Куманской сивиллой своих пророчеств Тарквинию I, римскому царю, лежит в основе всей истории Древнего Рима. Правда, скорее всего, речь идет об одном и том же персонаже, так как согласно легенде сивилла из Эритры получила от Аполлона бессмертие при условии, что никогда не увидит родной земли. После этого сивилла обосновалась в Кумах. Этим объясняется и рост пророческого влияния города на Италийском полуострове.

С годами сивилла почувствовала, насколько тягостна для нее вечная жизнь. Куманцы сжалились над вещуньей и привезли ей горсть эритрейской земли. Взглянув на нее, сивилла упала навзничь и испустила дух. Она обрела наконец желанный покой, и только голос ее продолжал звучать в куманских пещерах, куда приходили слушать его окрестные жители.

Незадолго до смерти сивилла, как говорят, посетила Рим. Об этом есть старинный рассказ у писателя Авла Геллия. По его словам, к царю Тарквинию I пришла неизвестная старая женщина и предложила купить у нее десять свитков с пророчествами. Цена, которую она потребовала, показалась царю слишком высокой. Тогда женщина бросила в жаровню три свитка и продолжала настаивать на той же сумме. Тарквиний решил, что старуха сошла с ума, но когда осталось всего три манускрипта, царь одумался и приобрел их. Так попали в Рим сивиллины книги.

И с этого момента писания сивиллы стали играть важную роль в жизни Древнего Рима. Их бережно хранили, называли «книгами судеб» и обращались к ним в годы войн и смут.

Сивиллины книги использовались в Риме как «подручный оракул» – сенат обращался к ним при дурных предзнаменованиях или в случае необходимости принять какое-либо крайне важное решение. Впрочем, книги эти, хранившиеся на Капитолийском холме в храме Юпитера, были частично доступны каждому, лишь изречения Куманской сивиллы, по Варрону, могли быть прочитаны только специальной коллегией пятнадцати. В 83 году до Р. Х. храм Юпитера сгорел и книги погибли в пожаре. Однако собрание было восстановлено при помощи посольств в разные земли – в особенности все в те же Эритры – и просуществовало до IV века до Р. Х., когда его уничтожил свирепый временщик Стилихон.

Так, можно сказать, был исчерпан греческий и римский сивиллизм. Но ему на смену пришел новый, уже не античный, языческий, а восточный, монотеистический, иудейский сивиллизм.

Четвертая сивилла, по списку Павсания, жила в Палестине среди евреев. Эту пророчицу, пришедшую то ли из Вавилона, то ли из Египта, звали Саббой, а по другим источникам – Самбетой. Ей-то и приписывались те «Книги сивилл», которые и дошли до нас.

Так «Книги сивилл» вступили в контакт с самой Библией. Эти книги, Гога, в Средневековье стали причиной возникновения многих еретических учений.

А как я уже вам сказал, Куманская сивилла, деяниям которой и посвящена шестая книга «Энеиды», оказала огромное влияние на весь Ренессанс через творчество Данте Алигьери.

Я ничего не хочу утверждать, Гога, но кто знает, может быть, книги античной Куманской сивиллы все-таки не погибли, и современные «офиты» нашли какой-то свой аналог сивиллы, и вполне возможно, что нас с ней и познакомили, и мы сейчас находимся у нее в гостях. Тайна. Тьма и все такое. С нами играют, как кошка с мышкой.

Сивилла, София и Вечная Женственность, а также демонизм всех мастей. Гога, вы же серьезный человек и вы же не будете спорить с той мыслью, что Зло – это не какое-нибудь там литературное, отвлеченное понятие.

Что вы имеете в виду, профессор?

Я хочу сказать, что Зло – это вполне конкретное явление в нашей жизни, такое как свет, тепло, вода. Хотите – назовите Зло отрицательной энергией. Неважно. Главное, Оно реально присутствует в нашем мире, и присутствует вполне физически, а не как-нибудь там абстрактно. Зло никем специально не выдумано. Оно существует как данность. А раз так, то всегда найдутся и люди Зла, для которых именно такое злое состояние души и есть норма. А за всю историю человечества было создано не одно тайное общество, в котором поклоняться Злу было так же естественно, как в других обществах – Добру. И пророчества сивиллы, или сивилл, в силу своей нравственной замкнутости вполне могут быть использованы людьми Зла. Кстати, Гога, о нравственности. Чем глубже мы уходим в древность, – а первые сивиллы, как вы помните, предсказывали Троянскую войну, – тем все дальше и дальше отстоит от нас Добро. Ученые подсчитали, что человек как вид существует на земле около пяти миллионов лет, а в цивилизованном состоянии он находится лишь десятки тысяч лет. Разница в цифрах убеждает сама собой. Причем из этих десятков тысяч лет мы выделим лишь два тысячелетия христианства, которое и провозгласило нравственность основой жизни. Получается, что на протяжении очень продолжительного периода времени Зло так или иначе владело миром, приобретая черты привлекательности, благородства и очарования.

Кто-то из богословов сказал, что дьявол обеспокоен лишь одним: о нем все должны забыть. Зло любит тайну.

Что такое Книга в конечном счете? Она часть того, что мы еще называем письменностью. А письменность – это форма памяти, причем коллективной. Вся европейская культура основана на письменности. Но запоминанию подлежат лишь исключительные события, эксцессы, происшествия. И культура такого рода призвана постоянно умножать число текстов. Эксцессы, происшествия крепко связываются со временем, когда они имели место быть. Как следствие возникает представление об истории. Можно сказать, что история – один из побочных результатов возникновения письменности.

Но это не означает, что только письменность является синонимом цивилизации. В архаических обществах, например, большую роль играл ритуал. Тысячелетнее существование бесписьменных культур в доколумбовой Америке служит убедительным свидетельством устойчивости такой цивилизации.

Бесписьменная культура с ее ориентацией на приметы, гадания и оракулов переносит выбор поведения во внеличностную область.

То есть вы хотите сказать, профессор, что архаическая бесписьменная цивилизация не знает, что такое личность?

– Пожалуй, что так. Все цивилизации начинались, скорее всего, как бесписьменные, то есть бескнижные. Это, можно сказать, был их первый этап развития. Но для того чтобы письменность сделалась необходимой, требуются нестабильность исторических условий, динамизм и непредсказуемость обстоятельств и потребность в общении и в разнообразных переводах, возникающих при частых и длительных контактах с чуждой средой.

Иными словами, письменные цивилизации возникают лишь на основных магистральных путях, на перекрестках, на которых сталкиваются многие культуры, и им сразу требуются различные переводчики, чтобы фиксировать все необычное, из ряда вон выходящее.

Но есть на Земле места столь изолированные, где нет никаких принципиальных потрясений, и письменность этим древним цивилизациям не была нужна.

Однако письменность и как следствие Книга – это не бесспорное благо. Об этом писал еще Платон в своем диалоге «Федр».

Перебью вас, профессор. Вы намекнули на то, что письменная цивилизация неизбежно ведет к порождению бесчисленного количества текстов. Я правильно вас понял?

Да.

Это означает, что мы оказываемся во власти химер, которым нет предела?

Совершенно верно. Таков закон письменной цивилизации, порожденной Книгой.

Ну и что здесь плохого?

Внешне мы делаем все для укрепления памяти, а на самом деле, передоверяя все Книге, мы эту память теряем и заменяем ее припоминанием. В нашей письменной цивилизации мы многое знаем понаслышке, мы лишь кажемся много знающими, оставаясь в большинстве невеждами, мы становимся мнимомудрыми вместо мудрых. Так считал Платон.

По идее книг не должно быть слишком много. Это необычайно вредно. Но письменная цивилизация подобна греческой богине Земли Гее: она призвана плодить и плодить чудовищ, плодить до бесконечности. И те книги, которые появляются из этого чрева позднее, забивают, затаптывают более древние фолианты, о которых уже почти все забыли. Это и есть механизм замены процесса памяти припоминанием.

Мы гибнем под тяжестью нависающей над нами Вселенской Библиотеки.

Мы, дети книжной цивилизации, даже мир воспринимаем не таким, какой он есть на самом деле, а через Книгу. А Она, эта Книга, нам уже давно неподвластна. Она все плодит и плодит новые тексты, совершенно не заботясь ни о нравственности, ни о судьбах людей и мира. Я больше того скажу, Гога, эти «офиты», чем больше я о них думаю, тем больше они начинают вызывать у меня симпатию.

Это почему же?

Бесспорно, их Книга в силу своей архаики наверняка ужасна. Но Она хотя бы древняя. Эта Книга в моем воображении подобна дракону, который взял да и пошевелился, лежа под огромной горой. А на вершине этой самой горы мы с вами и живем.

Главное, профессор, чтобы это шевеление, как вы говорите, не перешло в землетрясение. Я о том, что отсюда надо сматываться, и как можно быстрее. А вон и наш дворецкий.

Холеный лакей сообщил гостям, что стол накрыт и что они могут уже и отобедать. Естественно, о присутствии самой герцогини во время трапезы не могло быть и речи.

Только сейчас гости смогли почувствовать, насколько они голодны.

После трапезы дворецкий участливо поинтересовался о здоровье книголюбов из Москвы. Он даже сам предложил им вызвать такси, что поставило профессора и его ассистента в тупик: оказывается, никуда бежать и не надо. Все разрешилось само собой и необычайно мирно и просто при этом.

Дворецкий извинился даже за то, что на время гостей лишили их привычной одежды и личных вещей. Стараниями прислуги все было приведено в идеальное состояние и ждало теперь своих хозяев, будучи аккуратно разложенным на постели каждого.

Воронов и Грузинчик с нескрываемой радостью кинулись по своим комнатам. Там они моментально переоделись в свое и тут же почувствовали себя намного увереннее.

Такси подкатило прямо к воротам. Любезный дворецкий открыл перед ними дверцу. Шины зашелестели по гравию. Проехали весь путь в обратном направлении. Но вот и гостиница.

Из отчета дворецкого герцогине

Все идет по плану. Мы заручились необходимыми свидетелями. Гости покинули наш дом добровольно и с нескрываемой радостью. Об этом может засвидетельствовать сам шофер такси. А портье в отеле подтвердит, что гости благополучно вернулись к себе в гостиницу.

Думаю, наступило время позаботиться о возвращении наших мышек назад в клетку, пока они не улетели к себе домой.

Я заезжал в книгохранилище. Объект проявляет явное беспокойство. Такой момент упустить нельзя. Операцию следует ускорить.

Гранада. Гостиница

Воронов и Грузинчик расстались у дверей своих номеров. Они договорились постоянно держать связь друг с другом. Решили встретиться буквально через полчаса, чтобы совместно обсудить свои дальнейшие действия.

Но стоило Воронову лишь коснуться головой подушки, как он тут же впал в глубокий сон.

Профессору снилось, будто он идет вдоль берега, перебирая в руках золотую цепочку – звено за звеном. Он знал, что эта цепь связывает его с сокровенной тайной. И если удастся нащупать все звенья, тогда он обязательно узнает, в чем дело, и почувствует себя свободным и счастливым.

Но звенья цепочки лишь оставляли красные пятна на ладонях, и больше ничего.

Воронов проснулся так же неожиданно, как и заснул. Ветер гулял по просторному гостиничному номеру. Он явно проспал встречу с Грузинчиком. Уже наступили сумерки. Профессор спустил ноги с кровати и собрался уже включить свет. Но прежде чем ему удалось коснуться клавиши выключателя, он уловил странный звук. Будто кто-то сделал осторожный шаг по паркету. Всего лишь один-единственный шаг.

Сердце упало куда-то вниз. Воронов отнял руку от выключателя и весь превратился в слух. Но в ушах отдавался только звук учащенно бьющегося сердца. В номере явно кто-то был.

Страх сжал его в своих тисках, и у профессора перехватило дыхание. Теперь каждый вдох давался с трудом, причиняя при этом сильную боль в районе груди. Дверь в комнату, в которой спал Воронов, оказалась слегка приоткрытой. А может быть, это просто нервишки разыгрались, может, за приоткрытой дверью никто не прячется?

И словно чтобы лишить его последней надежды на благополучный исход, звук повторился вновь. Воронов отчетливо уловил, как шуршит ткань одежды того, кто тайно проник в его номер. Острая боль пронзила желудок с такой силой, что Воронов ощутил неожиданный приступ тошноты. «О господи!» – рвался наружу из самого сердца молчаливый вопль отчаяния.

И вдруг отчаяние сменилось ясностью сознания и уверенностью. Он понял, что надо сделать рывок к входной двери и выскочить в коридор, а там уже начать звать на помощь.

Хорошо, что он не успел раздеться.

Оружие! Да! Оружие! Непременно чем-то следовало вооружиться. Чем-нибудь тяжелым. Вроде бейсбольной биты. Бред. Какая бита в гостиничном номере? Это он боевиков насмотрелся. Смотри-ка, даже в состоянии аффекта думаю в соответствии с навязанными клише.

И Воронов принялся судорожно озираться по сторонам. На тумбочке перед кроватью стояла лишь тяжелая стеклянная пепельница. Можно было воспользоваться настольной лампой, но это оказался всего лишь маленький несерьезный ночник.

Думая об оружии, Воронов лишь терял те драгоценные секунды, которые и предоставила ему Судьба для спасения.

В следующий момент дверь широко распахнулась и в комнату, как тяжелый снаряд, выпущенный из катапульты, ворвалось мощное мускулистое тело в черном комбинезоне и в вязаной маске на голове. «Не жарко ли будет в такой спецодежде?» – мелькнуло в голове, как веселый мотивчик в фильмах Чаплина, где какой-нибудь верзила готов был раздавить маленького бродягу.

В следующий момент Воронов рухнул на пол. Рухнул сам. Мозг сам помимо хозяина решил, что так будет лучше. Сверху тяжело и противно задышали. «Так, пожалуй, и изнасилуют», – не унимался в голове веселый мотивчик. Что-то массивное пронеслось рядом с ухом. Это была нога в грубом армейском ботинке. Одним ударом верзила хотел отключить его.

Воронов успел перекатиться на другой бок и уйти от удара. Попытаться встать с пола было бессмысленно: верзила легко поймает его на противоходе и нанесет-таки точный и сокрушительный удар.

Адреналин буквально бесшумным взрывом выплеснуло в кровь. Воронов давно уже не дрался, и это ощущение показалось ему новым, ярким, захватывающим. Чувство страха сменилось чувством унижения и ущемленной гордости самца. Кто-то явно здоровее и моложе профессора пытался с ним расправиться и, кажется, ни на какое серьезное сопротивление и не рассчитывал. Так на, получи, сволочь! Врагу не сдается наш гордый «Варяг»! Какой-то испанский дебил собирается размозжить мне голову! Это показалось столь оскорбительным, что в следующий момент он уже не перекатывался по полу, а, удивляясь самому себе, с необычайной ловкостью вскочил на ноги, вернее, на корточки, и не разгибаясь, сделал отчаянный рывок в сторону массивной фигуры, вцепившись в нее в районе пояса.

Нападавший явно не ожидал такой прыти от жалкого интеллигента, поэтому на секунду потерял контроль над ситуацией. Эта самая секунда и оказалась спасительной для Воронова. Верзила не удержал равновесия и не успел нанести удар по позвоночнику, парализуя тем самым нападающего. Падая, по воле того же случая, который сейчас явно был на стороне Воронова, верзила рухнул на пол, удачно ударившись при этом виском об острый угол радиаторной решетки. Из рук нападавшего выпал тяжелый армейский фонарь.

И тут Воронова как прорвало. В нем вспыхнула такая звериная ярость, что руки и тело полностью подчинились этому импульсу и начали действовать автоматически. В профессоре литературы сработал древний как мир инстинкт убийцы.

Верзила между тем никакого серьезного сопротивления уже не мог оказать. В этот теплый испанский вечерок Воронову явно везло. Рана оказалась смертельной. Висок и угол радиаторной решетки словно нашли друг друга, словно они были созданы друг для друга. А профессор между тем, схватив фонарь, все бил и бил по черепушке в вязаной маске, словно желая превратить то, что находилось в этой вязанке, в нечто жидкое и бесформенное.

Колошматить по вязаной шапочке Воронов прекратил лишь тогда, когда почувствовал, что окончательно выбился из сил. Гнев начал медленно заползать назад в свою скользкую противную нору. В мозгу вновь вспыхнула лампочка Сознания, вернее, не вспыхнула, а начала лишь искрить.

И тут Воронов ясно понял, что в поисках Книги стал убийцей.

Эта мысль ему не показалась приятной и радостной. На душе вдруг сделалось очень противно. Но предаваться черной тоске времени не было. Влип профессор, что называется, по уши. Интеллектуальные поиски превратились в самую обычную уголовщину.

И тут Воронов вспомнил о Гоге Грузинчике. Долг платежом красен. Надо убрать в себе всю эту достоевщину, взять в руки фонарь и идти выручать товарища, на которого наверняка тоже напали. Их опоили чем-нибудь во время обеда – вот они так быстро и вырубились. Опоили, а потом решили расправиться. «Офиты» чертовы.

Стараясь не дышать и вооружившись все тем же фонарем, профессор решил отправиться на разведку.

Дверь в его номер была приоткрыта. Воронов осторожно проскользнул в щель и очутился в коридоре.

Гога занял номер в самом конце. Ни единого звука, скрипа или вздоха. Ничего. Абсолютная тишина.

На цыпочках Воронов направился к нужной двери, крепко сжимая в руке, словно электронный меч Джедая из эпопеи «Звездные войны», тяжелый металлический фонарь.

Каждый шаг давался с трудом. Это был шаг в неизвестность, шаг в другой, непривычный для Воронова, мир.

За спиной лежал труп неизвестного человека. Он перешел черту, к которой не собирался приближаться даже в кошмарных снах.

По-хорошему надо было сматываться отсюда, надо было бежать без оглядки. Взять оставшиеся деньги и бежать, а там будь что будет.

Но Воронов не был трусом, и Грузинчик за эти дни испытаний стал ему близок. Бросать товарища в беде он не собирался. Ведь пришел же тогда, в книгохранилище, этот самый Грузинчик к нему на помощь, ведь попытался он вызволить его, профессора, из того довольно странного и до сих пор неясного состояния. Грузинчик в этой авантюре, в этой охоте за Книгой был его единственной опорой. Воронов даже не мог до конца довериться собственной жене, а Гога при этом понимал его с полуслова.

Гогу надо было выручать. У Гоги правая рука не действует. Он и малейшего сопротивления не окажет. Нет. Ему надо помочь. Своих в беде не бросают! Убью! А там пусть угрызения совести мучают – переживем как-нибудь.

Гога Грузинчик живо напомнил ему сейчас того хилого мальчишку из математического класса с зеленым шнурочком на шее, на котором болтался ключ. Мальчишку избивала дворовая шпана, а он все вставал и вставал на ноги, упорно из последних сил защищая свое человеческое достоинство робкого московского интеллигента.

Профессор между тем все ближе и ближе подходил к заветной двери, собираясь дать, может быть, свой последний, но весьма решительный бой.

Дверь в номер Гоги оказалась также полуоткрытой. Стараясь проскользнуть так, чтобы не скрипнула створка, Воронов буквально просочился на враждебную территорию. Ладонь, сжимавшая фонарь, была вся мокрая. Единственное оружие готово было выскользнуть из рук.

Шестым чувством Воронов уловил чье-то чужое присутствие в номере Гоги Грузинчика.

Господин профессор, – неожиданно обратились к нему по-испански.

Показалось, что совсем рядом взорвалась граната – так резко и неожиданно прозвучали эти слова.

Не надо на меня нападать. Я не собираюсь причинять зло ни вам, ни вашему другу, которого уже здесь нет.

Кто вы? – решил подать голос возбужденный до предела Воронов. – И где мой друг?

Друга вашего, я полагаю, схватили и везут в известный вам дом. Но наши люди уже успели блокировать автомобиль, и вашего друга скоро освободят.

Кто вы? – еще настойчивее и громче переспросил профессор.

Прошу прощенья, что оказался слишком поздно на месте и не смог со своими людьми предотвратить нападение. Мы, признаться, не думали, что они отважатся на такие скорые меры. Мы предполагали, что располагаем гораздо большим временем и успеем вывести вас из игры. Но, видно, у них что-то пошло не так, и они решили поторопиться.

Скажу честно, господин профессор, своим внезапным появлением вы нарушили давно установившийся status guo. Вместе с другом вы вывели из равновесия враждебные силы. Можно сказать, что вместе со своим ассистентом вы пробудили к жизни спящего дракона. Простите, что разговариваю с вами через стену, но мне кажется, вы так возбуждены, что готовы наломать немало дров. Вам надо успокоиться и вновь начать рассуждать здраво и логично. Поэтому я пока продолжу разговор вслепую.

И прошу вас, не думайте, что это какая-то очередная ловушка и что я пользуюсь моментом и стараюсь заговорить вам зубы.

Поверьте, если бы мы хотели расправиться с вами, то это легко можно было сделать в тот момент, пока вы восседали на трупе и колошматили его фонарем по голове.

Признаюсь, я не ожидал от вас ничего подобного. Мы просто решили не прерывать столь благородного занятия и подождать вас здесь, в номере Грузинчика.

Кто это – мы?

Всему свое время, дорогой профессор. Всему свое время. Скажу откровенно: вам очень повезло. На вас напали, и мы не могли сразу вмешаться. Вы оказались под непосредственным ударом. Это могло закончиться трагедией. Но повторяю – вы потрясающий везунчик. Тот, кто нападал на вас, действовал уже не по приказу, а руководствуясь отчаянием. Каким-то образом он откололся от группы и действовал на свой страх и риск.

Но вы оказались молодцом. Повторяю, нам оставалось только стоять и смотреть, как вы расправлялись с этим куском мяса.

О полиции или о какой-то уголовной ответственности вам беспокоиться не придется. Вы убили агента одного из тайных обществ, который нигде ни по какой базе данных не проходит. Попросту говоря, ваш верзила виртуален. Формально его нет на свете. Это один из многочисленных рядовых Хасана.

А кто такой Хасан?

Кто такой Хасан, спрашиваете?

Да. Вы как-то очень загадочно изъясняетесь и при этом просите, чтобы я вам доверял.

Что ж, на этот вопрос мне нетрудно вам ответить. Хасан – генерал личной армии герцогини, чей дом вы имели неосторожность посетить и покинуть его живым и здоровым, что само по себе удача необыкновенная. Скажу честно, профессор, вы на редкость удачливый человек.

Неожиданно разговор прервал заливистый позывной мобильника. Это был «Турецкий марш» Моцарта.

Дига! Кьен абла? – спросил голос за стеной.

Через короткое время телефон отключили.

Ну вот, господин профессор, – вновь как ни в чем не бывало продолжил незнакомец. – Автомобиль с похитителями перехватили. Подручных Хасана нейтрализовали. Ваш друг у нас. Теперь можете о нем не беспокоиться. Герцогиня не получит того, чего так желала. Я боюсь, что мы с вами живем накануне большого катаклизма. Разбудить дракона вы разбудили. А вот кто его теперь кормить-то будет, а главное, чем?

И все-таки я настаиваю, прекратите со мной играть в угадайку. Если хотите убить меня, то убивайте, но прекратите морочить мне голову! Я вообще подозреваю, что вы сами один из них. Просто я застал вас врасплох, и вы хотите всеми этими россказнями про какого-то там Хасана усыпить мою бдительность, чтобы напасть наверняка. А бедный Гога, истекая кровью, лежит сейчас у ваших ног. Выходите, слышите, и там будь что будет.

Опять вы начали нервничать, дорогой профессор. Хотя это вполне понятно в вашем состоянии. Давайте так. Я выйду в коридор с поднятыми руками и буду держаться от вас на безопасном расстоянии. Идет?

Согласен. Выходите. – И Воронов еще крепче сжал в руке фонарь.

В коридор медленно вплыла какая-то тень.

Воронов осветил ее фонарем.

Незнакомец зажмурился, но рук опускать не стал, лишь попросил, чтобы Воронов включил большой свет, мол, беспокоиться не о чем.

Профессор так и сделал.

Перед ним стоял человек средних лет, обладавший обаятельной обезоруживающей улыбкой. Несмотря на щекотливую ситуацию, незнакомец располагал к себе с первого взгляда.

Не волнуйтесь, господин профессор, все в порядке. Поверьте – теперь вам ничто не угрожает.

Как я могу быть до конца в этом уверенным?

Просто вы наш – вот и все.

В каком смысле?

В прямом. Достаньте свое удостоверение ордена Странствующих рыцарей.

Вот это?

Совершенно верно.

Но это же несерьезно. Я его купил у метро в Москве. Обычный прикол, розыгрыш, и не более того.

Простите, что? Прикол – странное слово. Я с ним незнаком.

Воронов даже не заметил, как с плохого испанского он перешел на русский. А незнакомец говорил с ним без малейшего акцента. Наверное, он был из потомков тех испанских детей, которых перевезли в Россию во время гражданской войны.

Вы удивляетесь моему русскому?

Признаться, да.

Я из России. Я вырос в этой стране.

Могу продолжить: ваших родителей перевезли в Россию в 30-е годы прошлого столетия.

Верно. Но что это за словечко такое – прикол?

Обманка, вранье. Вот что это за словечко.

Понятно. Но это только внешняя сторона вопроса. На самом деле ваше удостоверение настоящее.

С какой стати я должен вам верить?

Можно мне опустить руки? А то как-то неловко вести серьезный разговор с поднятыми руками.

Опустите.

Спасибо.

Воронов достал из нагрудного кармана удостоверение Странствующего рыцаря и принялся внимательно разглядывать этот во всех отношениях несерьезный документ.

И вы хотите меня убедить, что эта «липа» имеет какой-то смысл?

Вы купили его у какой станции метро?

На «Фрунзенской».

Мы специально поставляли эти корочки в ограниченном количестве именно в этот ларек. На этот счет существует специальная договоренность. Просто так такое удостоверение никому не продадут. Наш человек заранее предупреждает продавца, и тот выкладывает одну-единственную корочку на прилавок.

Зачем такие сложности?

Конспирация.

Чушь. Какая-то детская игра в казаки-разбойники.

Господин профессор, мне жаль вновь возвращаться к больному вопросу, но это, кажется, вы собственноручно убили одного из тех, против которых мы и выставили серьезный заслон конспирации.

На это Воронову ответить было нечем, и тогда незнакомец после короткой паузы продолжил:

Подлинность этого документа подтверждает подпись доцента Сторожева. Он также принадлежит к нашему ордену.

Может быть, и Стелла Эдуардовна тоже рыцарь?

Правильно. Стелла Эдуардовна – наш человек. Она играет довольно весомую роль во всей организации.

А кто еще, позвольте полюбопытствовать?

Могу упомянуть имя профессора Ляпишева. Когда я жил с родителями в Москве, то имел честь слышать его лекции в педагогическом. Открою вам один секрет: профессор Ляпишев до самой своей смерти считался магистром нашего ордена Странствующих рыцарей. Вас, наверное, удивляет тот факт, что мы здесь, в Испании, как-то очень сильно ориентированы на Россию?

Признаться, да.

Все очень просто: Россия и Испания – это две европейские страны с очень сильными мессианскими акцентами, что ли. Помните, что сказал Достоевский о «Дон Кихоте» и Сервантесе? Сервантес потому великий писатель, что он русский писатель. Парадоксально, но верно. Испания и Россия – пограничные страны. В одном случае – это мавры и Реконкиста, в другом – Великая степь и кочевники. Вы, конечно, все знаете о происхождении слов «татарин» и «татаре»?

Простите?

Ну как же. Это слово известно еще с эпохи французского короля-крестоносца Людовика Святого. «Татары» созвучно со словом «тартар», преисподняя. Считалось, что именно оттуда вырвались все эти племена варваров, наводивших ужас на всю Европу. Их полчища дошли до самой Венгрии и разорили ее. А воинственные мавры для готских племен VIII века были неменьшей проблемой и источником панического страха.

Отсюда берет свое начало крайняя форма католицизма, а в России – это ортодоксия православия.

Интересно.

Надеюсь, я вам смог объяснить, почему именно в России наше влияние оказалось особенно сильным?

В общих чертах.

Тогда прибавьте сюда и немало испано-русских смешанных браков. Перед вами собственной персоной один из результатов таких своеобразных культурных контактов: моя мать русская, а отец – испанец.

И все-таки я до конца так и не понял: в чем смысл, в чем предназначение вашего ордена, членом которого я и являюсь?

Наш орден создал великий испанский философ XX века Мигель де Унамуно.

Кто?

Вы не ослышались, господин профессор, повторяю: Мигель де Унамуно. Нашему ордену уже сто лет. Немного для тайного общества, но, согласитесь, и немало. И как вы, наверное, успели заметить, помимо интеллектуалов, мы, как и положено всем тайным обществам, обзавелись и своей боевой дружиной. Кстати, профессор Ляпишев, наш в недавнем прошлом магистр, был идеологом ордена и стоял у его истоков. Он еще в молодости читал свои зажигательные лекции повзрослевшим испанским детям. Орден, можно сказать, одновременно зародился и в России, и в Испании. Великие мысли имеют обыкновение рождаться в головах сразу нескольких гениальных людей, и, как правило, одновременно.

Ваш Ляпишев и наш Унамуно просто по-другому прочитали бессмертный роман Сервантеса. С этого все и началось.

По мнению Унамуно, путь Испании – не «вперед» по пути европейского Прогресса и не «назад» по пути исторической Традиции, а «вглубь», к нетленному и таинственному, вечному образу Испании, прикоснуться к которому можно, лишь прикоснувшись к глубинной основе своей собственной души и на собственном уникальном пути духовного подвига. Так Унамуно и стал Странствующим рыцарем. Он отправился в поисках приключений выпрямлять кривду. А его Дамой сердца стала вся Испания.

Так Унамуно стал основателем общества, называемого «Поколение 98-го года». Это было движение испанской интеллигенции за возрождение Испании, к которому принадлежали также А. Ганивет, К. Бароха, Асорин, Антонио Мачадо, Валье-Инклан и другие видные деятели испанской культуры конца XIX – начала XX века. 1898 год – это дата поражения Испании в испано-американской войне и потери последних заокеанских колоний, что страстные испанцы восприняли как национальную катастрофу. Эту часть испанской интеллигенции объединяет чувство, которое кратко смог выразить только Унамуно: «У меня болит Испания». Речь идет не только о национальном упадке или национальной трагедии, а о том, что упадок и трагедия Испании являются моей личной трагедией, не о том, что она болит у меня, ее болезнь – это то, чем болен я сам.

Нечто подобное в 20-х и 30-х годах прошлого столетия произошло и с русским профессором Ляпишевым. Только он, вслед за Унамуно, мог сказать: «У меня болит Россия».

И как его брат по духу в далекой Испании, Ляпишев начинает свои бесконечные странствия по России. Один отправляется в хождение по Испании, а другой – по России, чтобы познать живую и не пострадавшую от превратностей исторических судеб душу испанского и русского народов, чтобы приобщиться к жизни этих народов, текущей под официальной историей, пытаясь разгадать тайну парадоксального исторического сближения Испании и России.

Ну и как, разгадали?

Иронизируете, господин профессор?

Отнюдь. Просто пытаюсь понять, в чем суть ордена Странствующих рыцарей, членом которого я и являюсь. Кстати, мы тут с вами ведем пространные филологические беседы, а у меня в номере труп.

Не беспокойтесь вы так. Я же сказал, что у нас все под контролем. Пока мы здесь с вами беседовали, труп благополучно убрали. Вы не найдете в своем номере даже следов недавней борьбы. Хотите? Можете сами в этом убедиться. Пройдемте в ваш номер и уж там продолжим нашу беседу. Я думаю, так будет спокойнее.

Прошли. Посмотрели. Трупа в номере не оказалось. А на тумбочке в хрустальной вазе появились три алые розы.

Видите, господин Воронов, вам совершенно нечего бояться. Хотите совет?

Хочу.

Забудьте про труп.

Как это?

Представьте, что это сон. Кошмарный сон. И не было никакого трупа. Вот и все. Даже с юридической точки зрения вы не несете никакой ответственности. Вас оправдали бы в любом случае. Самооборона. Свидетелей мы бы вам обеспечили. Уверяю вас, наши адвокаты вызволили бы вас и из более крупной переделки.

Воронов принялся со вниманием рассматривать свой номер. Он поразил его чистотой и безупречным порядком. Тайное общество Странствующих рыцарей отличалось на редкость слаженной структурой и порядком. В этом чувствовалось что-то военное. Так все преобразить, создать видимость нормального существования да еще с каким-то чувством юмора: розы в хрустальной вазе, словно букет на могиле покойного.

В этом контексте деятельности организации, подобной ЦРУ, пространные рассуждения филолога-рыцаря о жизни и деятельности Унамуно показались какими-то фарисейскими. И Воронов неожиданно вспомнил 70-е, времена российского диссидентства. В КГБ были такие специалисты. Они могли рассуждать на любые философские и богословские темы. Они могли производить впечатление вдумчивых, тонких и глубоких собеседников, прекрасно осведомленных во всех областях знаний. В КГБ умели готовить специалистов высокого уровня. Но именно эти интеллектуальные подонки и ловили души неопытных и наивных интеллигентов в свои сети. Чаще всего эти ребята были необычайно обаятельными. Их специально учили и этому.

Кто знает, может быть, этот так называемый рыцарь – в прошлом агент внедрения, подготовленный в КГБ? А что? Испаноговорящий обаяшка. На филфаке таких очень любили. Их пасли, к ним присматривались, а затем в один прекрасный момент предлагали вступить в органы, и после окончания института начинались уже университеты совершенно иного толка.

Кто знает, может быть, общество Странствующих рыцарей и началось когда-то как собрание наивных испанских интеллигентов. Но вот после падения диктатуры Франко, когда в Испанию хлынула волна российской эмиграции, а это было в конце 70-х, и КГБ был еще очень силен, сюда, в Иберию, перебрались дети тех, кого вывезли во время гражданской войны, и, с позволения сказать, дети эти оказались детьми зла, а проще говоря, агентами внедрения. Отсюда эта слаженность, эта четкость действий, жестокость, цинизм и безупречная осведомленность.

И Воронову от всех этих мыслей заметно поплохело, но виду он постарался не подавать.

Хосе. Просто Хосе, – протянул неожиданно руку обаяшка.

Евгений. Просто Евгений, – ответил Воронов.

Успокаиваться в сложившейся ситуации было явно преждевременно.

Я все-таки хотел бы побольше узнать об Унамуно и о созданном им ордене Странствующих рыцарей.

Вы хозяин. Я гость. Позвольте присесть?

Садитесь, – буркнул Воронов, махнув в сторону кресла рукой, а сам плюхнулся на аккуратно застеленную двухспальную кровать.

Устроившись поудобнее, Просто Хосе продолжил, словно и не прерывался, с того же самого места:

Еще в эссе «Рыцарь Печального Образа» Унамуно говорил о том, что Дон Кихот – это самый подлинный и глубокий символ испанской души. Эту мысль разделяли многие современники Унамуно, искавшие в образе Дон Кихота ключ к решению испанской проблемы. Одни видели в нем ошибку испанской истории, «бесплодный маразм», другие – великий национальный миф, символ католической испанской монархии, рыцаря Бога, бьющегося против времени и всего мира, дабы утвердить веру в идеал, отходящий в прошлое. Первая точка зрения, насчет безумия, принадлежала Ортега-и-Гассету, а вторая, об идеале, – Рамиру Маэсту.

В 1906 году в свет выходит эссе Унамуно «Путь ко Гробу Дон Кихота».

Это, я так полагаю, – неожиданно вмешался профессор, – следовало расценить как призыв к новому Крестовому походу, а самого Дон Кихота Унамуно связывал с образом Христа?

Ваша правда, профессор. Но это был не просто Христос, а Христос исключительно испанский, и в этом, как говорят сейчас в России, вся фишка и состояла.

Интересно. Продолжайте, пожалуйста.

Охотно. В эссе «Путь ко Гробу Дон Кихота» Унамуно жаждет воскресения Безумного Рыцаря и объявляет войну всем, кто предпочел бы, чтобы он мирно спал в своей могиле, а не разъезжал бы по Испании. Он писал, что следовало бы предпринять Крестовый поход, дабы отвоевать Гроб Рыцаря Безумств у завладевших им вассалов Благоразумия. Естественно, они станут защищать свой беззаконный захват, тщась с помощью множества испытаннейших доводов разума доказать, что право на охрану святыни и поддержание ее в порядке принадлежит им. Ведь они охраняют ее для того, чтобы Рыцарь не восстал из мертвых. Отвечать на их благоразумные доказательства следует руганью, градом камней, яростным криком, ударами копий.

Начало этому Крестовому походу положила книга «Житие Дон Кихота и Санчо по Мигелю де Сервантесу Сааведре, объясненное и комментированное Мигелем де Унамуно». Это случилось в 1905 году. С этого момента мы и начинаем отсчет существования нашего ордена. Сейчас у нас на дворе 2002 год. Считайте – 97 лет.

В этой книге Унамуно возвещает о том, что Дон Кихот не менее реален, чем сам Сервантес.

И как же он это доказывает? – спросил Воронов, от волнения даже вскочив с кровати.

Очень просто, – продолжил обаятельный испанец. – По Унамуно, тот, кто в трагическом столкновении с реальностью и вопреки всем доводам разума сражается за идеал, тот, кто верит и действует соответственно своей вере, и обладает жизнью и реальностью. Тогда как новоявленный «средний человек», «социальный атом» современной цивилизации, «человек массы», как назовет его Ортега-и-Гассет, это обыденное существо, это подобие человека, которое бежит всего трагического, не является ни живым, ни реальным человеком. Он клоп, паразит, мошка. И во всем виноваты эти самые клопы.

Поясните, не понял?

Охотно, профессор. «Человек массы», «социальный атом», а таких, согласитесь, 90 процентов. Так вот, этот «социальный атом» живет в состоянии изолированного индивида. Такой, с позволения сказать, человек не видит, не слышит, не осязает, не обоняет и не ощущает на вкус больше, чем это необходимо для того, чтобы жить и сохранять себя. Если он не различает оттенков цвета ниже красного и выше фиолетового, то, наверное, по той причине, что для сохранения своей жизни ему достаточно тех оттенков, которые он различает. Наши чувства, по Унамуно, суть не что иное, как аппараты упрощения, устраняющие из объективной реальности все то, что нам нет необходимости познавать для того, чтобы использовать объекты для сохранения своей жизни.

Так паразиты живут во внутренностях других животных за счет уже готовых внутренних соков, вырабатываемых организмом этих животных, и поскольку тем самым у них нет необходимости видеть и слышать, а, превратившись в своеобразный мешочек, существуют, присосавшись к бытию того, за счет кого они живут. Для этих паразитов не должен существовать ни мир видимый, ни мир звучащий. Для их существования достаточно того, что видят и слышат те, которые содержат их в своих внутренностях.

Мир принадлежит лишь тем Безумцам, которые мыслят не одним только мозгом, а всем телом, всей душой, всею своею кровью, костями и костным мозгом, сердцем, легкими, утробой, всей своею жизнью.

Нечто подобное, – вновь встрял профессор, – я прочитал на крыше одного из дворцов на площади Трокадеро в Париже. Помню, эта надпись необычайно поразила меня. Она была буквально выложена золотыми буквами и словно плыла по низкому парижскому небу.

Поэтично. Вы уловили суть, профессор. Не случайно вас приняли в наш орден.

Продолжайте, продолжайте. Мне это все страшно интересно.

В своей знаменитой книге Унамуно заново открывает Дон Кихота, вновь совершая с ним его странствия, восстанавливая последовательность событий, описанных в романе Сервантеса, но вкладывая в них новый смысл, зачастую в полемике с самим его автором, Сервантесом. Скажу вам честно, мне показалось, что и сам Унамуно уже не знал, отличался ли его Дон Кихот от Дон Кихота Сервантеса, может быть, он остался тем же, но Унамуно казалось, что в душе самого Дон Кихота, реально существовавшего, ему, Унамуно, удалось открыть такие глубины, которых не смог открыть даже Сервантес, впервые и познакомивший нас с Дон Кихотом.

В книге Унамуно эпизоды романа приобретают характер притчи, наподобие евангельских, и подвергаются символическому толкованию. Их смысл в целом сводится к тому, что Рыцарь Безумств самою жизнью своею являет нам возможность такой нравственности, которая выше закона. То, что делает его таким смешным и одновременно величайшим и благороднейшим героем, – это то, что он живет и действует всегда только по велению сердца, по вере, даже если это идет вразрез с общепринятыми правилами и доводами разума.

Что такое освобождение Дон Кихотом преступников или его задушевный разговор с разбойниками с точки зрения так называемой общественной морали, этой законнической, фарисейской нравственности? Все это беззаконно, антиобщественно, а следовательно, и аморально. Дон Кихот в этом знаменитом эпизоде, в котором он освобождает каторжников из-под стражи, ведет себя как безумец и преступник. Но не таков ли и библейский Авраам? С точки зрения закона он не более чем убийца, маньяк, решивший зарезать собственного сына. Не таков ли и сам Христос в глазах фарисеев, когда Спаситель насильно изгоняет торгующих из храма?

Так возникает кихотизм.

Что? Что, простите?

Кихотизм. Учение Унамуно о Дон Кихоте как о реальном человеке, который превратился в образ нового Христа, Христа исключительно испанского по своей сути.

Безумство Дон Кихота состоит в том, что святой идеал, которому он служит, всецело не от мира сего, его безусловная вера в этот идеал и делает его врагом мира и сумасшедшим в глазах тех, кто этот мир населяет.

Я заметил, что вас удивило, как мы, идеалисты, члены ордена Странствующих рыцарей, основанного еще Унамуно, так легко можем убивать своих врагов, организовывать похищение и т. д. Да, многие из нас в прошлом чекисты. Я подчеркиваю – чекисты, а не гэбэшники какие-нибудь, которые сейчас буквально узурпируют Россию. Нет. Мы отмежевываемся от таких хапуг, цинично думающих лишь о собственном обогащении. Мы – чекисты в чистом, идеальном смысле этого слова. Посмотрите на портрет Дзержинского. Как он похож на Дон Кихота!

У меня на этот счет есть другие сведения, – попытался возразить Воронов.

Хорошо. Давайте оставим эту щекотливую тему в покое. Но для нас, чекистов испанского происхождения, идеалом был и остается Рамон Меркадер.

Позвольте, позвольте, речь идет, если не ошибаюсь, о знаменитом убийце Троцкого?

Вы совершенно правы.

Но, насколько мне известно, Хайме Рамон Меркадер дель Рио совершил преступление – политическое убийство. Сейчас это расценили бы как терроризм. По заданию Сталина он убил Троцкого, который после вынужденного бегства из Советского Союза осел в Мексике, пытаясь создать новую антисталинскую коалицию, так называемый 4-й Интернационал. Хайме Рамон Меркадер дель Рио в результате тщательно спланированной операции и убил злейшего врага Диктатора всех времен и народов. Это терроризм, терроризм чистой воды. При чем здесь Унамуно и светлый образ Дон Кихота?

А при том, что Рамон отсидел двадцать лет в мексиканской тюрьме и так никого и не выдал. Это ли не подвиг? Он взял всю вину на себя и даже отрицал, что он испанец. Чем вам не алжирский плен самого Сервантеса, профессор?

Испания. Август 1990 года

Луису Меркадеру, брату убийцы Троцкого, в августе 1990 года исполнилось 67 лет. Он считался советским пенсионером и преподавателем Мадридского университета. Жил Луис в то время в Алуче под Мадридом, в квартирке, очень напоминающей московскую: на стенах русские пейзажи, за стеклами шкафов – обложки русских книг, матрешки, хохлома, гжель. Говорили в этой квартирке исключительно по-русски. Сорок лет своей жизни Луис Меркадер провел в Советском Союзе. Остальные годы – в Испании и Франции.

В Москве он любил слушать лекции профессора Ляпишева, особенно те из них, которые касались творчества Сервантеса и его романа «Дон Кихот».

О том, что московский профессор был очень близок в своих догадках к тому, что сумел открыть испанский философ Мигель де Унамуно, Луис Меркадер, родной брат знаменитого убийцы Троцкого, узнал лишь здесь, в Испании.

И ему помогли сделать это открытие члены ордена Странствующих рыцарей.

Луис хорошо помнил, как в теплые летние дни последнего предвоенного года почти никто в огромной стране, называемой Советским Союзом, не обратил внимания на короткую заметку ТАСС, напечатанную в «Правде» 24 августа 1940 года.

Однако по прошествии долгого времени Луис ясно осознал, что в тот день по крайней мере в трех местах в Москве короткая заметка ТАСС была прочитана с особым вниманием: в Кремле – в кабинете Сталина, на Лубянке – в кабинете Берии и в скромной московской квартирке, очень похожей на эту, в Алуче, где жила одна из многочисленных испанских семей, эмигрировавших в Союз после падения Испанской республики в 1939 году.

Сообщение было кратким: в Мексике в больнице умер Троцкий от пролома черепа, полученного во время покушения на него одним из лиц его ближайшего окружения.

Для Иосифа Виссарионовича и Берии это сообщение не было новостью: четырьмя днями раньше в кабинете Сталина ликующий Лаврентий Павлович докладывал «отцу народов» о том, что одно из важнейших «заданий партии и правительства» выполнено: органы успешно завершили операцию, порученную им лично вождем. Сам шеф НКВД узнал о происшедшем одновременно из двух источников: из донесения своих агентов в Мексике и из информации мировых телеграфных агентств, которые в тот же день, 20 августа 1940 года, сообщили: во второй половине дня в своей резиденции Койоакан в Мехико убит представитель ленинской гвардии большевиков, основатель Красной армии и 4-го Интернационала Лев Давыдович Троцкий. Убийца – человек из близкого его окружения по имени Жак Морнар.

За восемь лет до описываемых событий в издательстве Academia появилось новое издание бессмертного романа Сервантеса «Дон Кихот». В этом издании был осуществлен новый перевод всемирно известного романа под редакцией В. Кржевского и А. Смирнова.

Как и вся классика, да и не только она, книга прошла через жесточайшую цензуру, и, поговаривали, не без участия Вождя. Русский читатель получил новую, отредактированную версию на русском языке самого лучшего романа всех времен и народов.

На подобном издании, говорят, настаивал сам Луначарский, который грешил, что называется, творчеством и пописывал пьески, одна из которых была посвящена Дон Кихоту.

В революционную эпоху образ страстного Безумца пришелся как нельзя кстати, ведь, по Унамуно, святой идеал Рыцаря Безумств всецело не от мира сего, и ему не писан ни один закон, даже закон христианской морали. Дон Кихот – враг мира, то есть по природе своей он – революционер.

Сталин, взглянув в 1932 году, когда по стране прокатилась уже первая незаметная еще широкой публике волна репрессий, на положенные ему на стол гранки нового «академического издания» «Дон Кихота», взял из черного пластикового стакана свой любимый красный карандаш и поставил подпись.

Таким образом издание получило зеленую, а может быть, и кровавую улицу.

Печатные станки в типографии, казалось, только и ждали соответствующего сигнала, и теплые от типографской краски рулоны с текстом «Дон Кихота» стали наматываться на барабаны, словно вынутые наружу кишки большого животного.

20 августа 1940 года. Резиденция Л. Д. Троцкого Койоакан. Мехико

К концу своей жизни неутомимый член так называемой ленинской гвардии, активно участвовавший в большевистском перевороте 1917 года Лев Давидович Троцкий стал необычайно походить на общепринятый образ Дон Кихота. Та же бородка клинышком, те же усики, удлиненный овал лица, общий аскетичный вид.

В свое время путем жесточайших репрессий и расстрелов Лев Давидович сумел создать непобедимую Красную армию. Он носился по фронтам на своем знаменитом бронепоезде, произносил страстные речи, расстреливал и убеждал, договаривался с военспецами, боролся с партизанщиной, вешал казаков, забирал у крестьян последний хлеб, лошадей, подводы и сыновей. В результате – Красная армия была создана, и большевики смогли одержать победу на бескрайних просторах России.

А в это время Сталин со своим дружком Ворошиловым в течение почти всей Гражданской войны трусливо отсиживались в Царицыне и никакими заметными успехами похвастаться не могли. Не было в них и малой частички кихотизма, в отличие от донкихотствующего Льва Давидовича.

Так Троцкий и нажил себе смертельного врага, который не прощал никому свидетельств своей слабости.

Участь Льва Давидовича была решена задолго до 20 августа 1940 года.

Еще в мае того же 1940 года Лев Давидович в своей хорошо охраняемой резиденции кормил, по обыкновению, кроликов. В то солнечное ясное утро, стоя у клетки с кроликами, он и встретился лицом к лицу со своим будущим убийцей. Убийца же представился ему как Франк Джаксон.

Здесь следует отметить, что у молодого человека к этому времени сумело накопиться много имен, и Франк Джаксон оказалось лишь одним из них.

Итак, Лев Давидович, очень похожий на хрестоматийный образ Дон Кихота, кормил кроликов, а его будущий убийца навязчиво приставал к нему с просьбой бросить хотя бы взгляд на написанную им статью, касающуюся острой политической проблематики.

Лев Давидович продолжал кормить кроликов, игнорируя молодого человека. Кролики ему нравились явно больше, чем приставучий графоман.

Но молодой человек был необычайно настойчив.

Из интервью с братом убийцы Л. Д. Троцкого Луисом Меркадером

Брат был старше меня на десять лет и в детстве был самым близким моим другом и защитником. Мы родом из Каталонии. Это самый север Испании, родина Дали, Лорки, Гауди, Бунюэля, Пикассо. Брат часто катал меня на раме своего велосипеда. Сидишь, бывало, зажмуришь глаза. Ветер в лицо, солнце светит так, что глазам больно, и только велосипедные шины шуршат по гравию. У брата руки сильные. Он крепко сжимает руль, и я чувствую себя уверенно. Наверное, наши велосипедные прогулки были самыми яркими впечатлениями детства.

В Каталонии он стал лидером местного комсомола. Помню, что Рамоном все восхищались, считали его очень образованным – он свободно говорил на английском и французском языках, вокруг него всегда крутилось много красивых девушек. Все были уверены, что его ждет большое будущее, известность…

Когда 24 августа 1940 года я прочитал в «Правде» сообщение ТАСС об убийстве Троцкого, мне было тогда всего 17 лет. Помню, что с тревогой отложил газету в сторону и посмотрел на невесту брата, на Лену Инберт. Она была сотрудницей НКВД. Мы все верили только Дзержинскому, и его портрет, очень напоминающий мне Дон Кихота, всегда висел у нас на стене.

Лена не выдержала, схватила газету, прочитала заметку и вдруг призналась: «Я точно знаю: в этом деле замешан Рамон…»

Из материалов следствия по делу об убийстве Л. Д. Троцкого

В хорошо охраняемую резиденцию Троцкого Фрэнк Джаксон, он же Монар, он же Меркадер, проник благодаря любовной связи с Сильвией Агелоф, которая была очень близка с Троцким.

Сильвии Агелоф было 28 лет, когда она впервые встретилась с очаровательным молодым человеком, представившимся ей американским бизнесменом Фрэнком Джаксоном.

Скромного вида девушка, близорукая и от этого вынужденная носить очки с толстыми линзами, даже и не рассчитывала, что в нее может влюбиться такой красавец, как Фрэнк Джаксон.

Сильвия напрочь была лишена всякой сексуальности и почти не имела никакого опыта в любовных делах. Она была умна, начитанна, замкнута и всецело отдавала себя работе, упорно штудируя труды по философии и психологии.

В Бруклине и Нью-Йорке Сильвия зарекомендовала себя как активный социальный работник и была членом Социалистической рабочей партии.

Роль сводника в любовной интриге сыграл некий Луис Буденц, или таинственный мистер Робертс, в дальнейшем выявленный как доктор Григорий Рабинович, американский представитель Советского Красного Креста. Также в этом деле под кодовым названием «Ромео и Джульетта» не последнюю роль сыграл еще более таинственный персонаж, известный по кличке «Гертруда». Этот «Гертруда» был любовником матери Луиса и Рамона Меркадера, то есть Фрэнка Джаксона, или Монара. Имя «Гертруды» – Руби Вейл. Он был знаком с Сильвией и поэтому помог свести будущего убийцу Троцкого с наивной девушкой, увлеченной учением своего кумира.

Из интервью с братом убийцы Л. Д. Троцкого Луисом Меркадером

Корреспондент:

– Насколько мне известно, ваша мать Каридад Меркадер сыграла очень значительную роль в трагической судьбе вашего брата. Так ли это?

Луис:

– Да, это так. Это она вовлекла Рамона в группу, которой руководил генерал НКВД Леонид Котов. Впрочем, это было его ненастоящее имя.

Моя мать была женщиной со сложным характером и неустойчивой психикой. При этом она была необычайно красивой и очень нравилась мужчинам. Она рано бросила мужа, нашего отца, окунувшись с головой в политику. Под конец жизни Рамон признался мне, что наша мать была наркоманкой.

Это она сидела в машине у дома Троцкого, чтобы увезти Рамона сразу после убийства по заранее разработанному маршруту – в Калифорнию, а оттуда пароходом во Владивосток и по Транссибирской магистрали в Москву. Этот путь ей пришлось проделать без сына, которого она и втянула в убийство, проделать с генералом Котовым, которого звали не Котов, а совсем иначе.

В момент убийства Троцкого моя мать и ее любовник генерал Котов сидели в разных машинах. Но все пошло не так, как планировалось. Когда они увидели, что к дому начали подъезжать полицейские машины, то тут же догадались, что убийца схвачен охраной. Они, не сговариваясь, нажали на газ и тут же исчезли с места преступления.

Этого мой брат не мог простить матери до самой смерти.

В апреле или мае 1941 года мою мать Каридад пригласили в Кремль. Она взяла меня с собой. Михаил Калинин вручил ей орден Ленина за участие в ликвидации Троцкого. Берия также прислал ей подарок – ящик с бутылками грузинского вина «Напареули» розлива 1907 года. На этикетках бутылок были двуглавые царские орлы…

Мать любила потягивать это вино на сон грядущий. Наверное, ей так было легче примириться с мыслью, что ее сын по ее вине обречен 20 лет провести в мексиканской тюрьме.

Мать выпустили из Союза еще во время войны, в 1944 году. С тех пор она постоянно жила во Франции. Немцы почему-то ее не трогали, хотя наверняка знали о ее интрижках и о том, кто ее сын. К нам, в Россию, она лишь иногда приезжала. И для нас такие визиты становились каторгой.

Перед смертью она сказала: «Для разрушения капитализма я кое-что сделала, а вот как строить социализм – в толк не возьму».

20 августа 1940 года. Резиденция Троцкого в Мехико

Итак, бывший лидер русской революции, внешне очень похожий на Дон Кихота, продолжал кормить кроликов, как он это делал каждый вечер, явно игнорируя своего посетителя.

Джаксон вызывал у Троцкого серьезные подозрения. Об этом настойчивом молодом человеке почти ничего не было известно, кроме того факта, что он считался любовником Сильвии Агелоф. Поговаривали, что этот самый Джаксон прибыл в Мехико по делам и каждый раз наведывался в дом Троцкого, чтобы проведать свою возлюбленную, а заодно передать коробку дорогих конфет жене Льва Давидовича Наталье и игрушки для их маленького сына Севы.

Троцкий все-таки сдался и решил пригласить своего будущего убийцу на завтрак.

Кролики были накормлены, и настало время утолить и собственный голод.

Из интервью с братом убийцы Л. Д. Троцкого Луисом Меркадером

Корреспондент:

– Вы упомянули об образовании. Где учился Рамон, что окончил?

Луис:

– На этот вопрос ответить нелегко. Это одна из тех загадок, которую я так и не смог разгадать. Я встречался по крайней мере с сотней людей, знающих Рамона, но и они не могли внести ясность. Например, откуда у него великолепный английский язык? Скорее всего, живя с матерью во Франции с 37-го по 39-й год, он уже более или менее представлял себе, к чему его готовят, и там, в Париже, его тайно учили английскому языку. В конце концов он оказался в США под именем Фрэнка Джаксона, поближе к Мексике, где в то время жил Лев Троцкий.

Из материалов следствия по делу об убийстве Л. Д. Троцкого

Соблазнение неопытной Сильвии Агелоф для красавца Джаксона было делом легким. Вскоре после начала их бурного романа в июне 1938 года в Париже обезглавленное тело Рудольфа Клемента, личного секретаря Троцкого, было выловлено в Сене. Сильвия надеялась получить для себя освободившуюся вакансию. Джаксон всячески подогревал ее амбиции.

20 августа 1940 года. Мехико-Сити

Джаксону до рокового дня убийства удалось всего несколько раз остаться с Троцким с глазу на глаз. Он все-таки смог всучить лидеру русской революции свою так называемую статью, содержание которой в прямом смысле обескуражило Троцкого.

Джаксон в вольной и даже бессвязной форме излагал в ней идею революционной борьбы как выражение некоего донкихотства.

В частности, там были и такие странные слова, доказывающие, по мнению автора, мощный революционный потенциал образа Дон Кихота: «Дон Кихот терпит полное поражение, подвергаясь в конечном счете осмеянию со стороны не какой-то определенной группы людей, а со стороны всех… Почему же такого рода безумцы невыносимы в мире иных людей?.. Что отделяет этих зачарованных людей от остальных, обыкновенных? И почему последние оказываются правыми, отвергая их? Почему они могут поступать так и не ошибаться? Почему у них все получается, как у Иисуса, которого в конце концов оставил не только весь свет, но и его ученики? Это происходит потому, что безумец мыслит иначе, нежели другие. Дело не в том, что он мыслит менее логично… Он, этот безумец Дон Кихот, отрицает целиком жизнь, мышление, чувство – вообще мир и реальность всех прочих людей. Для него действительность совершенно иная, нежели для них. Их действительность ему кажется всецело призрачной. И вот потому, что он видит совершенно новую действительность и требует осуществления ее, он делается врагом для всех».

Эти слова особенно не понравились Льву Давидовичу Троцкому, и вечером того же майского дня за несколько месяцев до своей кончины он попросил жену Наталью больше Джаксона к нему не подпускать. Статья последнего показалась ему возмутительной литературщиной, а не острым содержательным политическим памфлетом.

Около половины шестого вечера 20 августа 1940 года Наталья вышла, как всегда, на балкон и увидела своего мужа, кормившего во дворе кроликов.

За спиной супруга замаячила какая-то на редкость подозрительная фигура. Когда незнакомец подошел поближе и снял шляпу, то Наталья узнала в нем Джаксона. Он держал в руке отредактированную и перепечатанную копию статьи о Дон Кихоте – революционере и экстремисте, желая, по-видимому, ее вновь показать Троцкому.

Джаксон попросил стакан воды, сказав, что его замучила жажда.

Наталья предложила чаю, на что Джаксон ответил, что поздно позавтракал и еда застряла у него в горле. Лицо его было серым, а сам посетитель казался крайне нервозным.

Когда Наталья спросила, зачем он надел плащ в такой жаркий день, то в ответ Джаксон пробормотал что-то несвязное относительно того, что дождь может хлынуть в любую минуту. Затем Наталья поинтересовалась насчет Сильвии: как она там? Ей показалось, что Джаксон даже не понял вопроса.

Троцкий еще раз повнимательнее присмотрелся к своему навязчивому посетителю и вдруг заключил: «У вас явно проблемы со здоровьем. Вы плохо выглядите. Это нехорошо».

Возникла неловкая пауза. Троцкому явно не хотелось оставлять своих кроликов и еще раз перечитывать какую-то нелепую статью о революционере Дон Кихоте. Он очень медленно принялся осматривать решетку за решеткой. Затем снял перчатки, стряхнул опилки со своей голубой блузы и медленно пошел вместе с Джаксоном к дому. По дороге они не проронили ни слова. Джаксон все время ощупывал под плащом рукоять ледоруба…

В момент совершения убийства три телохранителя Троцкого, Джозеф Хансен, Чарльз Корнелл и Мелькадес Бенитес, находились на крыше недалеко от сторожевой башни, что у главных ворот резиденции. Они работали над новой системой сигнализации, которая должна была безотказно сработать в случае нового рейда, спланированного сталинскими агентами НКВД. Перед этим очередями из автоматов был расстрелян весь первый этаж. В результате погибли люди. Неудачный рейд спланировал мексиканский художник-коммунист Сикейрос.

Телохранители видели, как Джаксон подъехал на машине к главному входу. За рулем сидела его мать Каридад. Джаксон помахал охране снизу как приятелям и спросил: здесь ли Сильвия? Никто из них не мог сказать точно. Корнелл отключил электрический замок, и ворота открылись. Джаксон вошел вовнутрь. Харольд Робинс повел его в патио, где Троцкий кормил кроликов.

Телохранители вновь поднялись на крышу и продолжили возиться с сигнализацией. Пятнадцать минут спустя из кабинета Троцкого раздался жуткий крик, скорее похожий на агонизирующий стон. Бенитес схватил карабин и направил его на окна кабинета. Там, в окне, была видна фигура Троцкого, который из последних сил боролся с Джаксоном. Но Хансен успел крикнуть: «Не стреляй! Ты можешь задеть старика!»

Оставив Корнелла и Бенитеса на крыше, чтобы те прикрывали выход из кабинета, Хансен кинулся в столовую. Троцкий, весь в крови, сам вышел из кабинета. «Смотрите, что они со мной сделали!» – только и произнес он. Робинс кинулся в кабинет, за ним – Наталья.

Когда Наталья услышала этот душераздирающий стон, то она не сразу смогла понять, кому этот стон принадлежит, но тут же побежала на странный и тревожный звук.

Троцкий бессильно оперся о косяк двери, ведущей из столовой на балкон. Его руки обвисли. Очков не было, лицо оказалось залито кровью.

Наталья с криком «Что случилось?! Что случилось?!» бросилась к мужу, пытаясь обнять его. Троцкий молчал. Наталья отказывалась верить, что это покушение. И тогда Троцкий произнес: «Джаксон!» И произнес с такой интонацией, будто хотел сказать: «Наконец-то!»

Затем он сделал еще несколько шагов и рухнул на пол.

Наталья склонилась над ним и услышала: «Я люблю тебя, слышишь, люблю».

Говорил он с необычайным трудом: «Уведи отсюда Севу. Он не должен видеть своего отца в крови. Джаксон хотел ударить меня еще раз, чтоб наверняка, но я не позволил, я не дал ему этого сделать».

В это время Хансен и Робинс уже оказались в кабинете, буквально залитом кровью. От первого удара голова Троцкого упала на поверхность письменного стола, на котором лежала рукопись незаконченной биографии Сталина. Рукопись эта буквально пропиталась кровью.

В кабинете телохранители увидели Джаксона. В руках он держал револьвер. Ладони его тряслись.

Робинс кинулся в сторону убийцы и повалил Джаксона на пол.

Джаксон не сопротивлялся. Он лишь повторял: «Они заставили, заставили меня это сделать».

Хансен кинулся назад к Троцкому. Он встал на колени перед своим кумиром.

Наверное, он выстрелил в меня сзади из пистолета? – поинтересовался по-английски Троцкий.

Нет. Это был какой-то острый предмет, – уточнил телохранитель.

Из кабинета донеслись звуки борьбы.

Не надо. Не убивайте его. Парень должен заговорить! – приказал Троцкий.

Корнелл хотел отправиться за доктором, который жил неподалеку. Но телохранитель никак не мог найти ключей от своего «Бьюика».

Принялись обыскивать Джаксона. Ведь тот тоже приехал на машине.

Это все моя мать, – повторял Джаксон. – Сильвия не виновата. Я не имею никакого отношения к НКВД.

Наконец транспорт был найден. Теперь не открывались ворота гаража. Что-то случилось с замком.

Наталья между тем все вытирала и вытирала кровь с лица Троцкого.

Когда доктор появился в доме, то левая рука и нога Троцкого оказались парализованы.

Несколько минут спустя появилась и карета «Скорой помощи», а за ней и полиция.

Мать Рамона Меркадера сидела все это время в машине и ждала, когда ее сын сможет покинуть резиденцию Троцкого. Ее насторожил тот стон, что прозвучал за глухой оградой. Но она все-таки продолжала ждать, время от времени поглядывая в зеркальце заднего вида, в котором был виден «Форд» генерала Котова.

Лишь с появлением полицейского эскорта Каридад включила зажигание и нажала на педаль газа. Машина тронулась с места, оставив лишь облако выхлопа.

Пять хирургов пытались спасти жизнь лидера русской революции. Но их усилия оказались напрасными. В семь часов двадцать пять минут вечера следующего дня Троцкий скончался. Случилось это 21 августа 1940 года, чуть меньше чем за год до начала Великой Отечественной.

Впоследствии полиция установила, что убийца нанес удар альпинистским ледорубом, который и прятал у себя за пазухой в складках просторного плаща Рамон Меркадер. Держался ледоруб на специально пришитой тесьме, как у Раскольникова.

Испания. Наши дни. Гостиница в Гранаде

– Повторяю, господин профессор, Рамон Меркадер взял всю вину на себя и отсидел 20 лет в мексиканской тюрьме, никого не выдав. Чем вам не Дон Кихот?

– У вас какое-то извращенное представление об этом персонаже. Однако кто такая герцогиня, от людей которой вы нас спасли?

– А вы так и не догадались, господин профессор?

– Нет. Впрочем, мои собственные догадки оказались больше из области фантастики. Грузинчику я рассказывал о секте «офитов» и о древней сивилле. Естественно, это был полный бред, попытка заменить конкретные факты выдумкой.

– Да, вы явно загнули, профессор. Никакая это не сивилла. Больше того вам скажу, никакая это не герцогиня.

– А кто же?

– Мать.

– Простите, чья мать?

– Мать Луиса, а главное – Рамона Меркадера.

– Но ведь она же умерла где-то в Париже в возрасте 83 лет еще в далекие 80-е.

– Ей это так захотелось представить.

Не понял?

Все очень просто. Мать Рамона по имени Каридад, которая и втянула своего старшего сына в этот международный заговор, связанный с убийством Троцкого, только сделала вид, что умерла. На самом деле она ушла, как говорится, в глубокое подполье и связалась с какими-то еще более могущественными силами. Ко всякого рода подполью, как вы уже успели заметить, господин профессор, у этой неугомонной женщины всегда была склонность. Открою вам все карты: старушка до сих пор не сошла с политической сцены, до сих пор за нею стоят мощные политические силы, которые время от времени любят дергать за ниточки правительства мира и провоцировать всевозможные финансовые кризисы. Все это связано с очень большими деньгами. А там, где большие деньги, так и жди всяческую чертовщину и мистификацию. Напоминаю, что из Испании во время гражданской войны был вывезен весь золотой запас страны. Троцкий прекрасно знал об этом и проявил живой интерес к деньгам. Вот его и надо было убить, причем убить испанцу, воевавшему на стороне республиканцев-интернационалистов. Тогда-то не без помощи матери и завербовали Меркадера. Подчеркиваю, Рамон – это кристальной чистоты романтик, и таковым он остался на всю жизнь. Даже родной брат пытался отговорить его и не возвращаться после 20 лет тюрьмы в Советский Союз. Но он все-таки приехал. Получил отдельную квартиру у метро «Сокол», персональную пенсию и съемную дачу в Малаховке. Говорят, что больше всего Рамона угнетали очереди за продуктами и давка в общественном транспорте. А когда в начале 60-х он прочитал новый Уголовный кодекс РСФСР, то схватился за голову. «Как же так! – кричал он. – Я двадцать лет провел в тюремной камере и не представлял себе, что можно придумать столь жестокий, столь бесчеловечный, просто средневековый уголовный кодекс! Как не стыдно публиковать это в «Правде» на весь мир! Уж лучше бы скрывали ото всех свое изобретение!» Чем вам не Дон Кихот, который готов воевать со всеми без исключения и в один миг превратиться из агента Сталина в диссидента?

Так сколько этой самой герцогине-негерцогине на самом деле лет? Признаюсь, от ее шипения у меня до сих пор мурашки по телу бегают.

Этого, профессор, никто не знает. Каридад Меркадер дель Рио даже дату своего рождения умудрилась скрыть ото всех. Поэтому ее мнимая кончина могла произойти и не в 83 года… Мы предполагаем, что ей сейчас солидно за сто.

Но как это оказалось возможным?

Профессор, в мире больших денег все возможно. Там и медицина другая. Там, если очень надо, то и труп оживить смогут.

Понятно.

А старушка Каридад оказалась причастной к очень большим деньгам и к очень большим тайнам этого мира. Я бы сказал, к сверхтайнам. Заметьте, даже сам Сталин ее побаивался. Он ее не тронул и отпустил в Париж еще в 1944 году, в самый разгар Второй мировой войны, когда в этой самой Франции безраздельно правили нацисты. Как это могло случиться? Что, у НКВД и гестапо были налажены контакты? Представьте себе: мать убийцы Троцкого в этом самом Париже никто не арестовывает, не допрашивает, а наоборот, ей позволяют спокойно жить в оккупированной столице. Очевидцы утверждали при этом, что Каридад жила в голодающей стране роскошно, чуть ли не на Елисейских Полях, разъезжая в шикарных лимузинах и проводя время в ресторанах в компаниях с немецкими офицерами высшего ранга.

Во всей этой истории меня вдруг заинтересовал один маленький вопрос: как госпожа Каридад вообще смогла попасть в Париж? Она что, пошла в кассу Белорусского вокзала, купила билет, села в купе и поехала по разоренной России, а затем и Европе, прямо через окопы, линию фронта, не обращая внимания на бомбежки и артобстрелы? Так получается?

Хорошо, что вы обратили на это внимание. Сказать, что Сталин просто взял и отпустил Каридад за границу в ту бурную эпоху, – это значит быть необычайно наивным. За фактом появления Каридад в Париже в 1944 году скрывается еще одна жуткая тайна, которой никогда не суждено стать всеобще известной. Это все равно что узнать, кто действительно убил Кеннеди.

И в комнате, словно в честь всех таких вечных тайн Власти, воцарилось молчание.

Простите, – через какое-то время вновь начал Воронов, – а что же все-таки произошло со мной и Грузинчиком в книгохранилище? Что там скрывают?

Этого точно не знает никто. Но по крайней мере, они смогли обнаружить себя. Для нас, Странствующих рыцарей, вы сыграли роль наживки.

А почему именно мы?

Сторожев донес, что именно вам явился призрак Ляпишева. Помните, в тот морозный зимний день в атриуме?

Отлично помню.

Призрак Ляпишева просто так никому не является.

Хорошо. С вами, Странствующими рыцарями, мы разобрались, а герцогиня при чем здесь?

Ее агентов можно найти повсюду. Вот на каком-то этапе они и перехватили инициативу. Я подозреваю даже, что Сторожев мог работать и на нас, и на герцогиню. Фигура Стеллы здесь чего-то да значит. А Сторожев из одной любви к интриге, филолог, что возьмешь, взял и решил немножко все усложнить.

Ладно. Со мной ясно: мне Ляпишев привиделся, но Гога-то здесь при чем?

Грузинчик сам рубанул себе руку и спровоцировал тем самым повальную эпидемию членовредительства в шоу-бизнесе. Заметьте, что и Сервантеса называли «одноруким». Тут все неспроста. Не всякий рядовой членовредитель может стать причиной таких последствий.

Понятно. И все-таки вернемся к нашему злополучному пребыванию в книгохранилище.

Это вы про Книгу?

Да.

Мы сами толком не знаем, что они подразумевают под этой самой Книгой. Известно лишь, что они именуют ее не иначе, как Объект. Герцогиня, или Каридад Меркадер, является членом другого очень влиятельного тайного общества. В этом смысле ваши смелые догадки насчет «офитов» очень близки к истине. Я допускаю даже, что в книгохранилище действительно могли оказаться древние пророческие свитки знаменитой Куманской сивиллы. Утеря этих свитков не случайно совпадает с завершением всей эпохи Античности. Средневековье начинается с того, что библейские пророчества выдаются за пророчества все той же сивиллы. Что-то в этих свитках есть. Сейчас модно говорить о новых источниках энергии. Как знать? Может быть, свитки к поискам этих источников имеют непосредственное отношение.

Предположим, что этот источник связан с нашим мозгом.

Человечество в основном эксплуатирует залежи нефти, газовые месторождения, урановые руды. Мы расковыряли всю нашу планету вдоль и поперек, а что находится у нас в голове, даже и не подозреваем. А между прочим, и в СССР, и в США, а до этого в фашистской Германии существовали секретные лаборатории и даже целые исследовательские центры, занятые изучением человеческого мозга. Мозг может хранить в себе колоссальные источники энергии, и эта мощь не уступает энергии атома. Это, например, энергия новых идей. Еще Достоевский говорил о том, что некоторые идеи обладают огромной как разрушительной, так и созидательной силой. И одну из подобных идей он связывал с образом Христа и Дон Кихота. Вам ведь кое-что известно о деятельности мистика Гурджиева?

Конечно, известно. Он да Блаватская стремились примирить достижения естественных наук с мистическими взглядами на мир.

В общих чертах верно. После своего бегства из революционной России Гурджиев обосновался в Париже. Здесь Григорий Иванович основал Институт гармонического развития человека, для чего был куплен замок близ Фонтенбло. А как вы думаете, где чаще всего можно было видеть Каридад Меркадер, или нашу герцогиню?

Вы хотите сказать – в замке Гурджиева?

Именно это я и хочу сказать. Многие факты указывают на то, что Сталин хорошо знал Гурджиева. Оба учились в одной семинарии в Тифлисе. Затем молодой Джугашвили стал фактически «духовным учеником» Гурджиева и даже жил одно время у него на квартире.

А если говорить о влиянии идей Гурджиева на идеологию Третьего рейха, то сразу вспоминаешь Карла Хаусхофера. Это был гностик с расистским уклоном. Он также считал себя учеником Гурджиева. Но именно Хаусхофер считался наставником Гитлера в области мистических корней национал-социализма. Есть ли здесь связь? Думаю, ответ очевиден. Теперь хоть чуть-чуть яснее стало, почему Каридад не была схвачена гестапо и почему она смогла так свободно перемещаться в столь неспокойное время: это было в прямом смысле время магов. Маги просто скрывали свои действия за ширмой видимой истории.

Но я так и не понял, как все это связано с книгохранилищем и с теми видениями, свидетелями которых мы и стали?

По всему видно, что вы не очень знакомы с одной из доктрин Гурджиева.

С какой именно?

По Гурджиеву, когда человек говорит «я», он обращается к себе в целом. И каждый человек, который говорит «я», уверяет, что он говорит о себе как о целом, как о существующем час за часом, день за днем. Иллюзия единства или неизменяемости создается в человеке в первую очередь ощущением собственного тела, собственным именем, которое в нормальных условиях остается одним и тем же, а также множеством привычек, которые внушаются ему воспитанием или приобретаются подражанием. Имея всегда те же самые физические ощущения, слыша всегда то же самое имя и замечая в себе те же самые привычки и склонности, которые человек имел прежде, он верит, что всегда остается одним и тем же.

В действительности же, по Гурджиеву, психологическая структура и функция человека лучше объясняется при взгляде на его поведение в терминах многих «я», чем как одно «я». Эти «я» очень многочисленны: взрослый человек может иметь их до нескольких тысяч. В один момент присутствует одно «я», а в другой – другое «я», которое может быть, а может и не быть в хорошем отношении с предыдущим «я», так как между этими «я» часто существует непроницаемая стена, называемая буфером. Некоторые «я» образуют группы: есть подличности, состоящие из «я» по профессиональным функциям, и другие – составленные из «я» для обслуживания себя и третьи – для родственных и семейных ситуаций. Согласно Гурджиеву необходимо постепенно ослаблять действие буферов и знакомить «я» друг с другом.

Позвольте, но ведь это же психологический феномен Дон Кихота! «Я» Алонсо Кихано Доброго, здравомыслящего идальго, и «я» Дон Кихота, Странствующего рыцаря, который видит мир иначе, чем все другие люди, и который собирается этот мир перестроить, нарушая любые законы здравомыслия. Это не просто шизофреническое раздвоение сознания, это конфликт различных «я» одной личности, желающих сломать так называемый буфер.

В книгохранилище с вами и попытались провести подобный эксперимент, опираясь на воздействие так называемого Объекта. Но что это за Объект, вызволяющий столь мощную энергию, глубоко запрятанную в нашем собственном мозгу, мы пока не знаем. Скажу лишь, что о чем-то подобном пишет основатель нашего ордена Мигель де Унамуно в своей книге-комментарии к роману Сервантеса. В конечном итоге все европейские эзотерические доктрины, появившиеся на свет в конце XIX и в начале XX века, образовали причудливую смесь, питавшую в первую очередь идеологию тех, кто рискнул нарушить естественный ход истории во имя колоссального социального эксперимента. Теперь-то мы знаем результаты этих экспериментов. Но какая за всеми этими деяниями кроется небывалая энергия! Вспомните глаза людей, лица которых мы видим на кадрах советской и немецкой кинохроник. Вспомните эти толпы марширующих масс. Мурашки бегут по спине от такой энергетики.

Как ни странно, но социальные эксперименты коммунистов и национал-социалистов – это то же самое донкихотство.

Для революционеров всех мастей образ героя Сервантеса стал своеобразной путевой звездой. Вспомните хрестоматийный пример из романа: Дон Кихот освобождает мальчика, привязанного к дереву. Перед тем как заплатить за работу, хозяин решил отхлестать мальчугана кнутом: так жалко ему было расставаться с деньгами. Дон Кихот вмешивается в установленный порядок вещей из соображений высшей справедливости, освобождает пастушка и довольный отправляется дальше. А хозяин, оставшись один на один со своей жертвой, бьет своего маленького батрака еще сильнее, оставляя несчастного уже без всякого жалованья.

Вот оно, наглядное воплощение обратной стороны революционного донкихотства.

Повторяю, что там воздействовало на вас в книгохранилище, мы не знаем. Но Объект, безусловно, опасен. Может быть, герцогиня и ее друзья по тайному обществу наткнулись на нечто необычное и теперь вынашивают очередные революционные планы, готовят для нас для всех новый эксперимент?

Хочу лишь сказать, что Дон Кихот – это слишком мощное, слишком необъяснимое явление. Во всяком случае, феномен Дон Кихота необычайно противоречив, в нем слишком много возможных «я», которые находятся в постоянном конфликте между собой.

Однако заболтались мы с вами. Пора и честь знать. Наш человек отвезет вас назад в Барселону. Кстати, сколько, по-вашему, вы гостили у герцогини?

Два-три дня, не более.

А две недели не хотите? Над этим стоит задуматься. Они над вами какие-то эксперименты проводили с использованием психотропных средств. Вполне может статься, что в книгохранилище вы побывали, и не один раз, просто в психике вашей все сплелось в единый клубок впечатлений. Поэтому, когда вновь окажетесь в Москве, обязательно посетите психиатра.

А что же вы так тянули с нашим освобождением?

Не могли раньше, хотя и старались из последних сил. Нам оставалось только терпеливо ждать у ограды, ждать, пока ситуация сама не изменится в лучшую сторону.

Воронову такое объяснение не понравилось, но он решил оставить все как есть и не выражать возмущения. После короткой паузы испанец продолжил:

В аэропорту Барселоны вы встретитесь с женой и детьми. Все это время мы, используя свои связи с посольством, поддерживали с вашей семьей отношения. Жена и дети остались довольны поездкой. Легенда такая: у вас неожиданно появилась возможность прочитать несколько лекций в одном из испанских университетов. Возьмите гонорар. – И испанец протянул Воронову большой конверт. – Не удивляйтесь: сумма солидная. Это компенсация за нанесенный вашему здоровью вред. Шофер ждет вас внизу в машине. Ведите себя естественно, и все пройдет гладко. На этом ваши поиски Книги из библиотеки Дон Кихота прекращаются. Отправляйтесь назад в Москву и постарайтесь обо всем забыть.

Разрешите мои сомнения, – как-то грустно начал Воронов. – А профессор Ляпишев тоже был связан с НКВД?

Упаси Бог. Ляпишев, как и Мигель де Унамуно, – два магистра-идеолога нашего ордена Странствующих рыцарей, борющихся лишь против одного «я» Дон Кихота, против революционной, если хотите, экстремистской составляющей этого феномена. Ляпишев и Унамуно были наивными идеалистами, воплощением, пожалуй, лучшего «я» Алонсо Кихано. В этом смысле вы на них чем-то похожи, господин профессор.

Благодарю.

Но в том-то и суть наивного чистого идеализма: не ведая того, он способен высвободить колоссальный всплеск разрушительной энергии и стать началом необратимых процессов в истории человечества. Вот так-то, профессор. Те, кто идет следом за идеалистами, очень хорошо знают, как переделать мир, с какого боку взяться за грязную работу. Они уже не воюют с ветряными мельницами.

Возвращайтесь в Москву и живите спокойно. И как сказал сам Дон Кихот: пусть лихо лежит тихо. Я вам даю полчаса на сборы. Машина внизу. Часа через четыре вы будете в Барселоне.

И с этими словами испанский чекист покинул номер.

Все! Книжная эпопея закончилась. Дон Кихот оказался совсем не похож на того доброго и печального идальго в дедовских латах, который так всегда нравился профессору. В воображении Воронова за спиной Рыцаря печального образа, как на полотнах Рембрандта, из темноты начали вырисовываться контуры каких-то монстров и чудовищ. И он, рыцарь, вел их за собой, вел, сам не зная того, целую армию оголтелых экстремистов и террористов, вел на штурм реального и уютного божьего мира.

Уже сидя в машине и сжимая увесистый конверт с деньгами, Воронов с тоской смотрел на пролетающие мимо пейзажи. Пейзажи его столь любимой Испании. Может быть, и есть какая-то там Книга, но Она оказалась столь страшной, столь опасной, что о Ней уже как-то и не хотелось думать. Слишком болезненной представлялась даже сама мысль о Ней.

Испанец сказал, что с Грузинчиком ничего не произошло, и его также везли сейчас в Барселону. Он улетит, скорее всего, чуть раньше. Конспирация. Теперь им суждено будет встретиться только в Москве.

Однако Испания не сдавалась. И Воронов, как завороженный, не мог оторвать глаз от того, что он видел за окном. Герцогиня, семейка Меркадер, чекист-идеалист Хосе, увесистый конверт с деньгами – все это как-то не вязалось с тем, что начинало разворачиваться перед его взором за окном, разворачиваться, как кадры киноленты, снятой великим испанским кудесником Бунюэлем либо Саурой.

Испания танцевала перед Вороновым свое фламенко, танцевала страстно под четкий ритм кастаньет. Врут! Врут они все о Дон Кихоте! Он другой! Он не такой! Он ничего общего не имеет ни с Гитлером, ни со Сталиным, ни с Троцким, ни с Дзержинским, ни с Меркадер.

Он другой! И искать Его следовало не в книгохранилище какой-то там герцогини, а за окном, в самой Испании, вот что!

И постепенно в голове Воронова начал зреть план: убежать из-под охраны и раствориться, затеряться там, где были видны вершины Сьерра-Невады, там, где лишь сокол ложился на крыло, ловя невидимые воздушные потоки.

Надо попроситься в туалет у очередной бензозаправки, дать какому-нибудь дальнобойщику денег – и поминай как звали! Две недели надо мной издевались, проводили какие-то эксперименты, а страны я толком и не увидел.

Машина между тем летела по трассе со скоростью 180 км/час, и скорости этой не чувствовалось. «БМВ» оправдывал свое немецкое качество.

Вглядываясь в проносящиеся за окном пейзажи, Воронов вновь вернулся к мысли о Дон Кихоте. Дзержинский действительно был очень на него похож. Профессор вдруг отчетливо вспомнил сцены из нашумевшего в свое время телесериала 60-х годов «Операция "Трест"». Этот фильм можно было назвать своеобразным прологом к знаменитым «Семнадцати мгновениям весны» режиссера Татьяны Лиозновой.

В «Операции "Трест"» были задействованы лучшие тогдашние актеры: Горбачев, Касаткина, Джигарханян, Банионис и многие другие. Всеволод Якут играл роль английского резидента, супер- агента далеких 20-х, мистера О’Рейли. Его-то и собирались выманить на территорию СССР ловкие и умные чекисты во главе с Менжинским и Артузовым в исполнении Джигарханяна.

Непримиримое подполье белых возглавляла некая Мария Захарченко в исполнении Людмилы Касаткиной. Это была женщина-идеалистка, тоже напоминающая Дон Кихота, но только в женском варианте, готовая пожертвовать буквально всем ради успеха «белого движения». Она с легкостью совершала убийства и теракты, а в конце фильма, отстреливаясь от чекистов посреди не убранного еще поля пшеницы, картинно пустила себе пулю в лоб.

И всех этих рыцарей без страха и упрека сдал некий интеллигент, некий бывший профессор царского университета Якушев в исполнении Игоря Горбачева с чеховским пенсне на переносице и с бородкой клинышком.

По фильму, Якушева сумел перевербовать умный и проницательный чекист Артузов. Вместе они придумали дутую подпольную организацию «Трест», на которую и клюнули белогвардейцы.

Таков был сюжет фильма, воспевающего деятельность нашей внешней разведки.

Но позднее, в период гласности, Воронов узнал, что «Трест» существовал реально и что его вдохновителем был не кто иной, как сам Дзержинский, этот Рыцарь революции.

И в действительности дело обстояло куда серьезнее. Дзержинский создал этот «Трест» как своеобразный тайный рыцарский орден. Из архивов НКВД киношникам передали лишь жалкие крохи. Настоящую тайну открывать никто не собирался. Только гласность слегка приподняла покров Немезиды.

Тайная организация «Трест», созданная самим Дзержинским, стала продолжением двойной игры, которую глава тогдашнего ВЧК начал еще летом 1918 года, когда его сотрудники оказались замешаны в левоэсеровском мятеже, в покушении на Ленина и убийстве Володарского. «Трест» при определенном развитии событий превращался в организацию, которая могла при поддержке англичан взять власть в стране. На случай провала Дзержинский предусмотрел и другой вариант, который в конечном итоге принес ему лавры хитроумного контрразведчика: засвеченный прежде времени «Трест» был объявлен чекистской ловушкой для белогвардейцев. Этот последний вариант и был представлен как истинный.

Вот такой Рыцарь революции вырисовывался.

Перед вылетом из Москвы уже в аэропорту Шереметьево Воронов случайно наткнулся на обложку какого-то мужского журнала. На ней красовалось лицо Эдуарда Лимонова, лидера нацболов, экстремистской левой партии. Лимонов поразил его внешним сходством и с Троцким, и с Дзержинским, и с хитроумным идальго Дон Кихотом.

А разве те, кто 11 сентября 2001 года направил «Боинг» на башни-близнецы в Нью-Йорке, не являются идеалистами, для которых, как и для Дон Кихота, согласно Унамуно вера превыше всех законов?

Взрывы, теракты – все это совершают духовные дети Дон Кихота.

Весь Запад пасует перед этим глобальным натиском идеалистов, исламских донкихотов.

Не случайно сам Сервантес отказывается от авторства своего романа, нарочито переадресуя его мавру Сиду Ахмеду Бенинхали. Тут есть некоторое скрытое пророчество: страстность Рыцаря-идеалиста родилась в недрах исламской души. И современный мир буквально лихорадит от такого воинственного идеализма.

Воронов лишь на миг представил себе, как вместо двух «Боингов» террористы поднимают в воздух целую флотилию лайнеров, 20 или 50 мощных машин. Что это, как не бой со стадом овец, который и устроил Дон Кихот на страницах бессмертного романа?

«Дон Кихот». Глава 18, том I

В то время как они ехали, занятые беседой, Дон Кихот вдруг заметил на дороге, по которой они и следовали, несущееся им навстречу огромное и густое облако пыли. Увидев его, он обернулся к Санчо и сказал:

– Настал день, о Санчо, когда ты увидишь, какую удачу приготовила мне судьба. Вот день, говорю тебе, когда проявится вся мощь моей руки и когда я свершу деяния, которые впишутся в книгу Славы для грядущих поколений. Видишь, Санчо, облако пыли, которое там стелется? Оно скрывает огромное войско из различных, бесчисленных племен, направляющихся в нашу сторону.

– Уж если на то пошло, – заявил Санчо, – то целых два войска, потому что с другой стороны несется точно такое же облако.

Обернувшись, Дон Кихот убедился, что Санчо говорит правду. И, крайне обрадованный, он без колебаний решил, что две армии движутся, чтобы сойтись и сразиться между собой посреди обширной расстелившейся перед ними равнины. Ибо каждый час и каждую минуту его воображению рисовались битвы, чары, приключения, подвиги, любовные безумства, поединки, о которых рассказывается в рыцарских романах, и все его слова, действия и мысли были направлены в эту сторону. На самом же деле облака пыли, замеченные им, производили два больших стада овец и баранов, которые шли по одной дороге с противоположных концов, поднимая пыль, мешавшую их видеть, пока они не приблизились совсем. Но Дон Кихот с таким жаром утверждал, что это два войска, что Санчо в конце концов поверил и сказал:

Что ж теперь нам делать, сеньор?

Что делать? – воскликнул Дон Кихот. – Подкрепить и поддержать более слабую сторону, нуждающуюся в помощи. Знай, Санчо, что армией, идущей к нам навстречу, предводительствует великий император Алифанфарон, повелитель огромного острова Трапобаны, а тот, кто ведет войска позади нас, – его враг, король гарамантов, Пентаполин «с Засученным Рукавом», прозванный так потому, что, идя в бой, он всегда обнажает свою правую руку.

Да почему же так ненавидят друг друга эти сеньоры? – спросил Санчо.

Потому что, – ответил Дон Кихот, – Алифанфарон, заядлый язычник, влюбился в красавицу дочь Пентаполина, очаровательную девушку, притом христианку, а отец не хочет выдавать ее за языческого короля, пока тот не отречется от закона лжепророка Магомета и не примет нашей веры.

Отвались моя борода, – воскликнул Санчо, – если Пентаполин не вполне прав! Я готов помочь ему изо всех моих сил.

И ты поступишь вполне правильно, – сказал Дон Кихот, – потому что для участия в таких сражениях совсем не требуется быть рыцарем. А теперь слушай меня и смотри внимательно: я тебе перечислю главных рыцарей обеих армий. И чтобы тебе легче было рассмотреть каждого в отдельности, взъедем на соседний пригорок, откуда хорошо будут видны оба войска.

Так они и сделали: взобрались на холмик, откуда без труда можно было различить оба стада, принятые Дон Кихотом за армии, если бы их не окутывали облака пыли, совершенно затмевавшие зрение. И вот, видя в своем воображении то, чего глаза его не видели и чего на деле не было, Дон Кихот начал громким голосом:

Видишь ты этого рыцаря в ярко-желтых доспехах, на щите которого изображен венценосный лев, лежащий у ног девушки? Это доблестный Лауркалько, повелитель Пуэнте де Плата. А тот, в доспехах, украшенных золотыми цветами, имеющий на щите три серебряные короны на лазоревом поле, это – грозный Микоколембо, великий герцог Киросси. Дальше, справа от него, истинный великан, неустрашимый Брандабар – барон де Боличе, повелитель трех Аравий; он одет в змеиную кожу, и в руках у него вместо щита дверь, принадлежащая, по преданию, храму, который разрушил Самсон, когда он, умирая, отомстил своим врагам. Теперь, если ты обратишь взор свой в другую сторону, то увидишь во главе второго войска, впереди него, вечно побеждающего Тимонеля Каркахонского, воителя Новой Бискайи; на нем четырехпольные доспехи лазоревого, зеленого, белого и желтого цвета, а на щите – кошка на рыжем поле с надписью «Мяу»: сокращенное имя его дамы, как утверждают – несравненной Миулины, дочери герцога Альфеньикена Альгарбского. Тот другой, подальше, под тяжестью которого сгибается хребет его могучего коня, рыцарь в белоснежных доспехах и с белым щитом без всякого девиза, это – рыцарь-новичок, француз родом, по имени Пьер Папин, сеньор Утрикских баронств. А тот, еще дальше, в небесно-лазоревых доспехах, вонзающий железные шпоры в бока своей быстроногой полосатой зебры, – могучий герцог Нербии, Эспартафилардо дель Боске, с пучком спаржи на щите и девизом, написанным по-кастильски: «Проследи мою судьбу».

И продолжая дальше в таком же роде, Дон Кихот перечислил еще множество рыцарей обеих воображаемых армий, наделяя каждого особым гербом, цветом, приметами и девизом, которые ему подсказывало невиданное его безумие, а затем без передышки продолжал:

Войско, что впереди нас, состоит из самых разнообразных племен. Здесь есть народы, пьющие сладкие воды прославленного Ксанфа; люди, попирающие ногами массилийские горные долины; племена, просеивающие чистейший золотой порошок счастливой Аравии; те, что блаженно живут на дивных, прохладных берегах светлого Термидонта; те, что многоразличными способами истощают золотоносный Пактол; нумидийцы, неверные своему слову; персы, славящиеся своим луком и стрелами; мидяне и парфяне, сражающиеся на берегу; арабы с их кочевыми шатрами; скифы, столь же известные своей жестокостью, как и белизной кожи; эфиопы с проколотыми губами и несметное множество других еще племен, черты которых я вижу и узнаю, хотя имена их не в силах припомнить. В другой армии ты видишь племена, пьющие хрустальные струи Бетиса, орошающего оливковые рощи; те, что освежают и умащивают лица свои влагою вечно обильного, золотоносного Тахо, те, что наслаждаются плодоносными водами дивного Хениля; те, что бродят на тарпезийских равнинах с тучными пастбищами; те, что беззаботно живут на елисейских лугах Хереса; богатых ламанчцев в венках из золотых колосьев; мужей, закованных в железо, последних потомков древних готов; людей, погружающих тела свои в Писуэргу, что славится плавным течением; тех, что пасут стада свои на просторных лугах извилистой Гвадианы, прославленной своими скрывающимися от глаз водами; тех, что дрожат от холода в лесистых Пиренеях и на снежных высотах Апеннин; словом, все племена, какие только вмещает в себя и питает Европа.

Бог мой, сколько стран назвал он, сколько народов перечислил, мгновенно наделяя каждый особыми свойствами: и все это почерпнул он из чтения лживых романов, которыми была набита его голова! Внимательно слушал его Санчо, не решаясь проронить ни слова, и только время от времени поворачивал голову в надежде увидеть рыцарей и великанов, которых перечислял его господин; но так как ни одного из них ему не удалось обнаружить, то в конце концов он сказал:

Куда, к черту, запропастились, сеньор, все эти рыцари и великаны, о которых говорит ваша милость? Я по крайней мере ни одного из них не вижу.

Что говоришь ты? – воскликнул Дон Кихот. – Иль ты не слышишь ржания коней, барабанного боя и звуков рожков?

Ничего не слышу, – ответил Санчо, – кроме блеяния овец и баранов.

И это была сущая истина, так как оба стада подошли уже в это время совсем близко.

– Страх, обуявший тебя, – сказал Дон Кихот, – мешает тебе, Санчо, правильно видеть и слышать. Одно из проклятий страха – это то, что наши чувства теряют свою ясность и все представляется нам в искаженном виде. Если уж ты так испугался, отойди в сторону и предоставь мне действовать одному, ибо меня одного достаточно, чтобы обеспечить победу тем, кому я окажу помощь.

С этими словами он вонзил шпоры в бока Росинанта и, взяв копье наперевес, с быстротой молнии помчался с пригорка.

Дон Кихот врезался в самую гущу стада овец и принялся разить их копьем с такой яростной отвагой, словно это и вправду были его смертельные враги. Пастухи, сопровождавшие стадо, пробовали криками остановить его, но, видя, что слова не помогают, взялись за свои пращи и стали забрасывать рыцаря камнями.

Испания. Наши дни. По дороге в Барселону

Пристально вглядываясь в быстро мелькающие за окном автомобиля испанские пейзажи, Воронов неожиданно вспомнил кадры кинохроники 11 сентября 2001 года. Это был необычайно жаркий день. Домой он вернулся лишь под вечер, и дети его встретили с таким выражением лица, будто они только что стали свидетелями начала III мировой.

– Папа! Торговый центр взорвали! Смотри! По телевизору показывают!

– Какой торговый центр? Кто взорвал?

Эти вопросы вихрем пронеслись в голове, и он, увлеченный общей паникой, кинулся с сыновьями к телевизору.

А там на экране происходило нечто невероятное, как бой со стадом овец Дон Кихота. Пассажирский лайнер-гигант, «Боинг», снижался на уровень одной из башен торгового центра и входил в эту стеклянную конструкцию, как входит нож в масло, оставляя за собой клубы черного дыма и пламень.

Следом за первым самолетом в синем жарком сентябрьском небе появилась еще одна гигантская серебристая птица. Она стремительно приближалась ко второй башне.

Следующий эпизод, вмонтированный в общий ролик международной хроники, был снят где-то в арабских странах. Какая-то жирная арабка в платочке и в больших, в пол-лица, очках улыбалась и показывала язык прямо в камеру.

Затем мелькнуло лицо Усамы бен Ладена: вытянутый нос, аскетичный овал лица, бородка клинышком – ни дать ни взять Дон Кихот.

Показали и то, как обрушиваются башни-гиганты. Весь Манхэттен словно снегом засыпало – это была строительная пыль. Пожарные в беспорядке принялись разводить руками, а жирные нью-йоркские полицейские просто не знали, что делать. По миру, который просто забыл, чем ему может грозить пассионарность Дон Кихота, был нанесен сокрушительный удар копьем. И это карающее рыцарское копье пронзило жирную овечью тушу.

«Овцы – это мы, европейцы, – невольно подумал Воронов, – а террористы-смертники – это духовные дети Дон Кихота. Они и разят нас своим копьем, копьем веры. Мы агнцы, беззащитное, блеющее стадо обывателей.

Я ехал в Испанию с целью отыскать Книгу, которая смогла бы вновь оживить и потрясти мир. Наивный. Она давно ожила без моего вмешательства. А точнее – Она никогда толком и не умирала. Эта Книга всегда вдохновляла всех революционеров и экстремистов, для которых не был писан ни один закон общеустройства, которые всегда существовали вне закона и жили лишь своими пассионарными донкихотовскими иллюзиями, собираясь подчинить им весь окружающий мир.

Сама идея Дон Кихота – это и есть Книга, Книга, сжатая до пределов одной личности. Прав Унамуно: личность Дон Кихота настолько сложна, глубока и на самом деле настолько реальна, что она все вербует и вербует на свою сторону новых и новых адептов, проповедуя веру в Возвышенное Безумство, для которого нет и не может быть никаких преград даже в форме элементарной морали.

Никакое это не секретное средство, никакой это не новый источник энергии, о котором мне все толковал испанец».

И при этой мысли Воронов жадно впился взглядом в затылок своего водителя. Эх! Дать бы ему сейчас чем тяжелым по голове, и дело с концом. Нельзя. На такой скорости обязательно разобьешься. А жаль. Ничего. Подождем до ближайшей бензоколонки.

Так о чем это я? Ах да! Вновь о книгохранилище. Так вот. Не было там среди ящиков спрятано ничего необыкновенного. Это мог быть просто кусок камзола, куртки или часть кожаного отворота ботфорты – неважно. Иными словами, предмет одежды или часть мощей самого реального, жившего когда-то Алонсо Кихано Доброго, с которого все и началось. Но что это конкретно? Кусок одежды или мощи? Нет! Скорее мощи! Они и были спрятаны в одном из ящиков с книгами.

Господи! Как я раньше-то не догадался? Это мощи! Правильно! Длань рыцаря! Его правая рука! Она-то и есть Книга! А как же иначе? Затем и Грузинчик им так понадобился. Он под влиянием этой самой Книги, ощущая, что Она вот-вот грядет в наш мир в виде старого доброго ультранасилия, руку-то правую себе и хватанул, бедняга.

Это та самая длань – карающая, которая и нависла сейчас над всем западным миром, пребывающем теперь в трепете и ужасе.

Прав, прав Унамуно! Дон Кихот – реальность, а не выдумка. И любая часть этой реальности может быть очень опасна для мира. Мы с Грузинчиком оказались нос к носу с этой дланью карающей. Вот что они и хранят там. Вот чего жаждет эта длань! Она без сердца, без ума, без души Дон Кихота. Она лишь может сжимать меч или копье и карать, карать, карать!

Водитель включил радио. Передавали сводку новостей. В Испании террористы взорвали несколько железнодорожных составов, погибло около двухсот человек.

«Длань, длань, длань, это она», – судорожно думал Воронов, пытаясь уловить на испанском суть сообщения.

«Что же делать? Что же делать? Сначала надо бежать из-под стражи. Надо оказаться на свободе, а там будь что будет», – решил про себя Воронов.

Испания. Конец XVI века. Недалеко от венты де Квесада

– Пойми, Мигель, – начал доверительно Алонсо Кихано после того, как они остались совсем одни, – во всем виноваты клопы!

– Мне трудно понять вас, Учитель, – почтительно переспросил будущий великий писатель. – Какие клопы? При чем здесь эти паразиты?

– Нет, нет, Мигель, я не заговариваюсь. Во всем действительно виноваты клопы.

– Я не могу так, Учитель. Я нуждаюсь в пояснениях, потому что мне не дано понять всю глубину ваших помыслов.

– Все очень просто, Мигель. Клопы – это паразиты, живущие кровью и соками людей. Клопы не способны видеть мир таким, какой он есть. А мир сложен и разнообразен. И за внешней стабильностью и ясностью скрывается целая буря, непрекращающаяся битва, в которой участвуют только избранные, как ты да я. Под клопами я понимаю тех, кого мы благополучно оставили на венте де Квесада, Мигель. Это простые люди. Они в основном, как паразиты, живут чужими мыслями. А мыслить нельзя только мозгом или еще каким-нибудь органом. Например, хозяин венты мыслит даже не мозгом, а брюхом. Он весь мир воспринимал лишь посредством пищеварения.

Мы же с тобой, Мигель, мыслим всем телом и всей душой, мыслим всем существом своим, Мигель. Слышишь меня?

– Слышу, Учитель, слышу.

– Мы мыслим кишками, кровью и всей своей жизнью. А клопы только высасывают кровь из нас. Мир для них – Закрытая Книга. А мы эту Книгу пытаемся открыть и кладем на это усилие все наши жизненные силы.

Я тебе больше того скажу, Мигель, мир существует только для сознания. Сознание и цель жизни суть одно и то же.

Если бы у Солнца было сознание, то, скорее всего, оно думало бы, что живет для того, чтобы светить мирам; но при этом оно думало бы, что и миры существуют для того, чтобы оно их освещало, и находило бы удовлетворение в том, чтобы им светить, и в этом состояла бы его, Солнца, жизнь. И такой образ мыслей был бы вполне нормальным.

Вся эта трагическая борьба человека за свое спасение, этот бессмертный голод по бессмертию и есть не что иное, как борьба за сознание. Если сознание – это, как говорил один бесчеловечный мыслитель, всего лишь мгновенная вспышка света между двумя вечностями мрака, то тогда нет ничего отвратительнее, чем наше существование.

Но Сознание – это не мгновенная вспышка. Оно вечно и даже предвечно. Сознание и Книга Вселенной – это синонимы, Мигель. В Книге Вселенной Сознание только и может существовать.

А мы, избранные, – читатели этой Книги, мы мыслим не только головой, мы не живем без мысли, без Сознания, без Книги.

А мыслить – значит каждый раз оказываться во власти антиномий, или неразрешимых противоречий. Это противоречие между моим сердцем, которое говорит «да», и моею головой, которая говорит «нет». Между моей карающей дланью, которая сразу же хочет исправить этот мир, совершив над ним насилие, и моей страдающей душой, оплакивающей все несправедливости и всякое пусть даже и малое страдание, ибо малым страдание никогда не бывает.

Ведь мы, Мигель, живем только противоречиями и благодаря им; ведь вся наша жизнь – трагедия, а трагедия – это вечная борьба без победы и без надежды на победу.

Скажу больше, Мигель, человек, поскольку он человек, поскольку он наделен сознанием, уже тем самым, в отличие от какого-нибудь осла или свиньи, является животным больным. Сознание – это болезнь, Мигель, это болезнь!

Но бессмысленно делить людей на больных и здоровых. За неимением единого понятия здоровья еще никто не доказал, что человек по природе своей должен быть абсолютно здоровым.

Некий педант, повстречав Солона, оплакивающего смерть своего сына, сказал ему: «Что же ты плачешь, ведь это бесполезно?» И мудрец ответил ему: «Потому и плачу, что бесполезно». Это и есть, Мигель, проявление трагического чувства жизни. Это трагическое чувство жизни могут иметь, Мигель, и имеют не только отдельные люди, но и целые народы. Например, мы, испанцы, в полной мере наделены этим чувством.

Возможно, кому-то мои рассуждения покажутся болезненными. Но что такое болезнь? И что такое здоровье?

Быть может, именно болезнь была главным условием так называемого прогресса, и прогресс как таковой есть не что иное, как болезнь.

Кто не знает библейского предания о трагедии, разыгравшейся в раю? В раю наши прародители жили в состоянии абсолютного здоровья и невинности. Яхве дозволил им вкушать плоды от древа жизни, и все творение было предназначено для них; только одно Он запретил им: вкушать плоды от древа познания добра и зла. Но они, поддавшись искушению Змия, который является символом мудрости без Христа, вкусили от плода древа познания добра и зла, и с этого момента они стали подвластны всем болезням, в конце концов ведущим к смерти. Их уделом стали смерть, труд и прогресс. Ибо прогресс, согласно Библии, возникает в результате первородного греха.

Если бы здоровье не было абстрактной категорией, Мигель, то есть тем, чего, строго говоря, не бывает, то мы могли бы сказать, что абсолютно здоровый человек уже не был бы человеком, а был бы неразумным животным. Неразумным за неимением какой бы то ни было болезни, которая разжигала бы в нем огонь разума. Истинной болезнью и болезнью трагической является то, что пробуждает в нас жажду познания ради наслаждения самим познанием, ради удовольствия вкусить от плода древа познания добра и зла.

«Все люди от природы стремятся к знанию» – так Аристотель начинает свою «Метафизику».

Познание служит потребности жить и прежде всего инстинкту самосохранения. Человек видит, слышит, осязает, обоняет и ощущает на вкус только то, что ему необходимо видеть, слышать, осязать, обонять и ощущать на вкус для того, чтобы сохранить свою жизнь.

Однако мы должны понимать с тобой, Мигель, что есть один мир, мир чувственный, дитя голода, и есть другой мир, мир идеальный, дитя любви. И так же как есть чувства, служащие познанию чувственного мира, существуют чувства, в наше время большею частью спящие, служащие познанию мира идеального. Так почему же должны мы отрицать объективную реальность творений любви, инстинкта бессмертия, в то время как признаем объективную реальность творений голода, или инстинкта самосохранения?

Кто возьмется доказать, Мигель, что не существует мира невидимого и неосязаемого, воспринимаемого нашим внутренним чувством, которое служит инстинкту бессмертия?

Клопы, или паразиты, Мигель, живя во внутренностях более высокоразвитых организмов за счет внутренних соков последних, не нуждаются ни в зрении, ни в слухе, и тем самым для них не существует ни мир видимый, ни мир звучащий. Если бы у клопов, Мигель, было настоящее сознание и они могли отдавать себе отчет в том, что тот, в чьих внутренностях они живут, верит в существование иного мира, они бы наверняка сочли это бредом и сумасшествием.

Пойми, Мигель, мы обречены с тобой на то, чтобы прослыть безумцами, ибо верим в объективную реальность творений любви, а кругом развелось слишком много клопов, живущих лишь нашими соками, нашей кровью.

Ты услышал мой стон, Мигель, и пришел мне на помощь.

Конечно, Учитель, а как же иначе? Ваш стон был столь силен, столь притягателен, что я, кажется, смог бы услышать его и за тысячу миль отсюда.

– Знай, Мигель, что я стонал не за себя, не из-за своей боли только. Душераздирающие стенания великих поэтов всех времен и народов исторгало это грозное видение быстротечных волн жизни.

Тщета мира, тщета всего происходящего и любовь – вот две главные и глубинные ноты той скорби и того стона, что ты услышал, Мигель, находясь за оградой венты де Квесада. Эти две ноты не могут звучать порознь и образуют созвучие. Ощущение тщеты бренного мира сего, Мигель, и ввергает нас в Любовь. Ввергает, мой дорогой Мигель, как в пучину морскую, как в бездну.

«Все проходит!» – стонем мы в ночи. Вот постоянный припев тех, кто испил из источника жизни, припев тех, Мигель, кто насладился, вкусив сполна от плода древа познания добра и зла.

Быть, быть всегда, быть без конца, жажда бытия, Мигель, жажда бытия мучает нас и вызывает в душе нашей тот стон, что и привелось услышать тебе, услышать одному на всем белом свете, потому что ты, Мигель, не клоп, не паразит. Ты не живешь за счет других, ты не питаешься чужой кровью, чужими соками.

Жажда, Мигель, еще большего бытия! Это голод по Богу говорит в нас! Жажда любви, увековечивающей и вечной! Быть всегда, Мигель! Быть Богом! «Вы будете, как боги!» – так согласно Книге Бытия говорил Змий первой паре влюбленных.

Учитель! Остановитесь! Это ересь!

Знаю, Мигель, знаю! Но признайся, и тебя мучает, сжирает изнутри голод по личному бессмертию. Наше усилие бесконечно пребывать в своем собственном существовании и является самой нашей сущностью, Мигель. Это и есть основа всякого познания. Мы просто не можем сознавать себя несуществующими, Мигель.

Видимая вселенная мне слишком мала, она подобна тесной клетке, об решетки которой бьется моя душа; в ней мне не хватает воздуха, чтобы дышать. Раз за разом, снова и снова, я хочу быть собой и в то же время беспредельно распространить себя в пространстве и бесконечно продлить себя во времени.

Когда я созерцаю безмятежное зеленое поле или ясные очи, из которых выглядывает родная и близкая мне душа, мое сознание, Мигель, растет и ширится, я чувствую диастолу души и впитываю в себя окружающую меня жизнь, и я верю в свое будущее; но тотчас же таинственный голос нашептывает мне: «Ты перестанешь существовать!», меня накрывает крыло Ангела смерти, и систола души затопляет мое духовное нутро кровью божества.

Вспомни историю, Мигель, если для живых строились лишь землянки да соломенные хижины, которые разрушались от непогоды, то для мертвых возводились надгробные сооружения, и камень первоначально использовался для гробниц, а не для жилищ. Дома мертвых, а не дома живых были так крепки, что преодолели века, то были не временные, но постоянные жилища.

Этот культ – не смерти, но бессмертия – зачинает и сохраняет религии. Человек есть животное больное, ибо он отличается от всех других представителей животного мира тем, что хоронит своих мертвецов.

Учитель, позвольте перебить вас, – неожиданно вмешался Мигель. – Я слышал от кого-то, что и слоны хоронят своих сородичей. Во всяком случае, они засыпают их землей и ветками, а потом любят приходить к местам захоронений.

Слоны?

Да, Учитель, слоны.

Никогда не слышал про такое. Какие, однако, благородные гиганты. Спасибо, Мигель, за такое уточнение. Про слонов-то я и не подумал. Обязательно обдумаю на досуге этот факт. Он может существенно изменить весь ход моих мыслей. Но почему, скажем так, слоны и люди стремятся похоронить своих мертвых? Ответ один: их бедное сознание стремится избежать своего собственного уничтожения. Их дикий дух не может удовлетвориться миром, он восстает против мира и постигает себя как нечто отличное от него. Люди и слоны, мой друг, хороня своих мертвых, хотят приобрести другую жизнь, которая не была бы жизнью в том же самом мире. И таким образом земля рискует превратиться в гигантское кладбище, прежде чем сами мертвые перемрут.

И слоны нам в этом помогут, да, Учитель?

Помогут, помогут, Мигель. Но мы изо всех сил продолжаем цепляться за жизнь, цепляться судорожно, из последних сил, несмотря на этот глобальный культ мертвых, столь распространенный среди людей и слонов.

Мне довелось слышать рассказ об одном бедном умирающем косаре. Когда священник его соборовал и приступил к миропомазанию рук, этот бедняк отказался разжать правую руку, которой он зажал в кулак несколько жалких монет, не понимая того, что вскоре ни его рука, ни он сам уже не будут ему принадлежать. Вот так и мы сжимаем кулак, пытаясь зажать в нем этот мир, Мигель.

Кто-то как-то признался мне, что когда, будучи вполне здоровым физически и предчувствуя близость насильственной смерти, помыслы его были сосредоточены на жизни, то он хотел за те немногие дни, что были ему отпущены, написать книгу.

Книгу, Учитель? Я не ослышался?

Да, Книгу. Но вернемся к самой сути нашего разговора. Ты, Мигель, высказался в том духе, что мои рассуждения о жажде бессмертия – еретические по своей сути?

Я просто против того, Учитель, чтобы называть себя Богом.

И ты прав, Мигель. Здесь у нас в Испании нам не раз приходилось слышать, что лучше быть убийцей, разбойником или прелюбодеем, чем либералом, то есть еретиком. Самый тяжкий грех – неповиновение Церкви, непогрешимость которой оберегает нас от разума.

Но именно Церковь, Мигель, опирается на теологию, на труды Блаженного Августина, Боэция и Фомы Аквинского.

Человек, будучи пленником логики, без которой он не может мыслить, всегда стремился поставить ее на службу своим желаниям, и прежде всего своей фундаментальной жажде бессмертия. Всегда логику стремились поставить на службу теологии и юриспруденции. Латинский богослов шел по стопам римского адвоката. И все измышления, претендующие на рациональное и логическое обоснование нашего голода по бессмертию, Мигель, были не чем иным, как адвокатурой и софистикой. И так называемая рациональная теология есть не что иное, как адвокатура.

Теология исходит из догмы, а догма, в первоначальном и самом прямом значении этого слова, означает декрет, то есть то, что является непреложным законом. Вся наша теология, Мигель, исходит из этого юридического понятия. Для теолога, как и для адвоката, догма, закон, есть нечто раз и навсегда данное, исходный пункт, который не обсуждают, а применяют в самом буквальном его смысле.

Но разум, а следовательно, и вся теология, в своих границах не только не доказывает рационально, что душа бессмертна и что человеческое сознание должно быть неуничтожимо на все времена, но, более того, разум – в своих границах доказывает, что индивидуальное сознание не может продолжить свое существование после смерти телесного организма, от которого оно зависит. И эти границы и являются границами рациональности, границами того, что мы познаем достоверно. По ту сторону этих границ находится иррациональное, находится абсурд, то самое невозможное, о котором сказано: certum est, quia impossibile est – достоверно, потому что невозможно, как сказал Тертуллиан.

Жажда человеческого бессмертия не находит рационального подтверждения, Мигель. И я, Алонсо Кихано, являюсь одним из провозвестников новой религии, религии иррациональной, абсурдной, безумной религии, которая выражена в жажде человеческого бессмертия.

За пределами нашего разума мы все время слышим голоса, которые шепчут нам, будто смерть не является полным, окончательным и необратимым уничтожением личного сознания. Голоса эти, наверное, похожи на жужжание москита, когда ветер ревет в лесу среди деревьев; мы не отдаем себе отчета в этом жужжании, и тем не менее вместе с грохотом бури до нас все-таки доносится его звук. В противном случае без этого навязчивого жужжания москитов как смогли бы мы жить, Мигель?

Истинная вера рождается из глубины сомнения, из глубины неуверенности. «Верую, Господи! Помоги моему неверию!» – произносит в Евангелии от Марка отец, который просит Спасителя излечить своего бесноватого сына.

Верую, Господи! Помоги моему неверию! Это может показаться противоречием, ведь если он верит, если надеется, то почему же тогда просит Господа помочь его неверию? Однако же, Мигель, именно это противоречие является тем, что и придает величайшее человеческое достоинство стону, стону страдания, который вырвался из глубин души отца бесноватого из Евангелия от Марка и из моей души, Мигель.

Вера, основанная на неуверенности. Такова настоящая человеческая вера, а не та, что нам преподносят теологи-адвокаты. Наша душа, Мигель, является полем брани между разумом и жаждой бессмертия. Отчаяние, Мигель, отчаяние, и только оно, является господином невозможного.

Я верую, Мигель, что после своей смерти я сойду во ад, но сойду туда с копьем и щитом, дабы освободить всех узников преисподней. Потом я запру ворота ада и сотру с них надпись, которую видел там до меня Данте: «Оставь надежду всяк сюда входящий». На этих вратах я напишу: «Да здравствует надежда!», и, конвоируя освобожденных, которые будут вовсю потешаться надо мной, я вознесусь на небеса, Мигель. И Бог отечески посмеется надо мной, и сей божественный смех наполнит душу мою вечным блаженством.

И тут как по мановению волшебной палочки перед Мигелем и Алонсо Кихано невесть откуда появилась целая толпа каторжников, скованных одной цепью.

Смотрите, Учитель, – не выдержал Мигель, – вот цепь каторжников, королевских невольников, которых ведут на галеры. Кажется, они напоминают тех грешников, которых вы собирались после смерти копьем освободить из самого ада.

Верно, Мигель, очень похоже.

Из романа «Дон Кихот» Сервантеса

В это время цепь каторжников приблизилась, и Дон Кихот в самых любезных выражениях попросил конвойных сделать ему милость – сообщить и объяснить причину или причины, по которым они таким образом ведут этих людей. Один из конвойных, сидевший на лошади, ответил, что это каторжники, люди, принадлежащие его величеству, и что отправляются они на галеры; вот и все, и больше ничего ему знать не полагается.

А все же мне хотелось бы, – ответил Дон Кихот, – расспросить каждого из них поодиночке о причине его злополучия.

К этим словам он присовокупил столько любезностей, чтобы побудить исполнить его просьбу, что наконец второй верховой конвойный сказал:

Хотя мы и везем при себе отчеты и полную запись приговоров этих несчастных, но теперь не время останавливаться, доставать бумаги и читать; лучше вы сами, ваша милость, подойдите к ним и расспросите: если им захочется, они вам расскажут.

Получив это разрешение, Дон Кихот приблизился к цепи каторжников и обратился к первому попавшемуся заключенному, желая узнать причину его бед. Тот ответил, что попал сюда из-за любви.

Как, всего-навсего за это? – воскликнул Дон Кихот. – Да если всех влюбленных отправлять на галеры, так я уж должен был на них грести.

Ваша милость не про ту любовь говорит, – ответил каторжник. – Моя любовь была такого рода, что я влюбился в корзину, полную белья, и так страстно прижал ее к своей груди, что если бы правосудие не вырвало ее силой, я бы и по сей день не расстался бы с ней добровольно. Я был пойман с поличным, а потому пытки не понадобилось, и по моему делу вышло решение: влепили мне в спину сто ударов кнутом, да в придачу дали три года галер.

Испания. Конец XVI века. Близ венты де Квесада. До написания романа о Дон Кихоте остается еще несколько лет

Цепь каторжников остановилась, и Алонсо Кихано получил возможность обратиться к Мигелю де Сервантесу Сааведре.

– Вот видите, Мигель, это как раз то, о чем я вам и говорил. Этот несчастный напоминает того косца, который накануне собственной смерти, когда священник занялся миропомазанием его руки, продолжал упорно сжимать в кулаке какие-то монеты. Вот оно, проявление все той же жажды бессмертия, но только в бытовом, искаженном виде.

Из романа «Дон Кихот», который будет написан гораздо позднее описываемых событий

Второй каторжник, к которому Дон Кихот обратился с тем же вопросом, был парнем лет двадцати четырех. Но тот продолжал идти печально и уныло, не отвечая ни слова. За него ответили другие.

– Его ведут, сеньор, за то, что он был канарейкой, другими словами – певцом и музыкантом.

Как так? – переспросил Дон Кихот. – Неужели певцов и музыкантов тоже ссылают на галеры?

Да, сеньор, – ответил словоохотливый каторжник, – ничего не может быть хуже, чем петь во время тревоги.

А я слышал напротив, – возразил Дон Кихот, – что «кто поет, того беда не берет».

А вот тут выходит иначе, – пояснил каторжник, – кто раз запоет, тот потом всю жизнь не наплачется.

Ничего не понимаю, – заявил обескураженный Дон Кихот.

Но тут один из конвойных пояснил, в чем дело:

Сеньор кабальеро, на языке этих нечестивцев петь во время тревоги означает признаться на пытке. Этого грешника подвергли пытке, и он признался в своем преступлении, а был он угонщиком, то есть крал всякую скотину, и когда он признался, его приговорили на шесть лет на галеры, да вдобавок всыпали ему двести ударов кнутом. Бредет он так задумчиво и печально оттого, что остальные мошенники презирают его, поносят и изводят за то, что он признался и что у него не хватило духу отпереться. Ибо, говорят они, в «да» столько же букв, сколько в «не», и что большая выгода для всякого преступника – то, что его жизнь или смерть зависят не от свидетелей или улик, а от собственного языка; и я полагаю, что рассуждают они правильно.

И я того же мнения, – вынужден был согласиться Дон Кихот.

Испания. Близ венты де Квесада за несколько лет до написания романа «Дон Кихот»

– Видишь, Мигель, этот второй несчастный также подтверждает наши рассуждения о стоне, ибо стон, по которому ты и узнал меня, будучи за оградой венты, это на языке каторжников и есть петь во время тревоги. Стон и есть выражение жажды бытия, жажды бессмертия, голода по Богу, Мигель. И несчастный этот грешник, закованный в кандалы, который запел, застонал под кнутом палача, в сущности, наш собрат.

Из романа «Дон Кихот»

И тогда Дон Кихот обратился с уже ставшим привычным вопросом к следующему осужденному. Этот оказался человек почтенной наружности, с седой бородой по пояс. Услышав, что его спрашивают, как он сюда попал, каторжник заплакал, не ответив ни слова. Но другие более словоохотливые заключенные тут же пришли на помощь.

– Этот почтенный человек приговорен на четыре года, – пояснил товарищ по несчастью. – Был он маклером по делам не столько биржевым, сколько любовным. Проще говоря, он был сводником.

– Я никогда не думал, – наконец подал голос тот, о ком и шла речь, – что быть сводником плохо, ибо я одного хотел, чтобы все люди на свете наслаждались и жили в мире и спокойствии, не враждуя и не мучаясь; и все эти добрые намерения принесли вот какие плоды: тащат меня в такие места, откуда я уж и не вернусь, ибо я обременен годами, да к тому же страдаю болезнью мочевого пузыря, от которой не имею ни минуты покоя.

Место близ злополучной венты. За несколько лет до написания Романа

Мигель не выдержал и подал старику малый реал. Все, что у него было с собой.

– Этот человек подтверждает другой пункт наших с тобой рассуждений, Мигель.

– Да, Учитель, я уже понял, о чем идет речь. Вы говорили, что раз за разом, снова и снова, вы хотите быть собой и, не переставая быть собой, быть еще и другим, вы стремитесь беспредельно распространить себя в пространстве и бесконечно продлить себя во времени. Нечто подобное и вершил в своей жизни этот сводник.

– Ты хороший ученик, Мигель, ты прекрасно понял мое учение, учение кихотизма. Но посмотрим, что еще смогут поведать нам эти каторжники.

Из романа «Дон Кихот»

Самый последний из них оказался человеком лет тридцати, очень привлекательной наружности, хоть и косоглазый. Скован он был не так, как все остальные, на ноге у него была длинная цепь, которая обвивала все его тело, а на шее висело два железных ошейника: один был прикреплен к цепи, а другой, называемый «стереги друга», двумя железными прутьями соединялся у пояса с кандалами, которые обхватывали его руки и запястье, запертые на огромный замок, так что он не мог ни поднести рук ко рту, ни, наклонив голову, коснуться их губами. Дон Кихот спросил, почему на этом человеке больше оков, чем на других. Конвойный ему ответил:

– А потому, что он один совершил преступлений больше, чем все остальные, вместе взятые; к тому же это такой наглец и пройдоха, что, даже заковав его во все эти цепи, мы все-таки не чувствуем себя уверенными и боимся, как бы он от нас не сбежал.

– Да какие же за ним преступления, – спросил Дон Кихот, – раз его осудили всего-навсего на галеры?

– Осужден он на десять лет, – ответил конвойный, – а это все равно что гражданская смерть. Достаточно нам сказать, что этот молодчик – знаменитый Хинес де Пасамонте.

– Сеньор кабальеро, – неожиданно вмешался в разговор сам каторжник, – если вы собираетесь что-нибудь нам дать, так давайте скорее и отправляйтесь своей дорогой. Надоели нам ваши расспросы о чужих делах; а если вам угодно узнать обо мне, так вот: я, Хинес де Пасамонте, и биографию свою я написал вот этими самыми пальцами.

Это он правду говорит, – заметил комиссар. – Он действительно описал свою жизнь, да еще так, что лучше описать невозможно, – только книга осталась в тюрьме, и под ее залог он получил двести реалов.

Но я ее выкуплю, – ответил Хинес, – хотя пришлось бы заплатить двести дукатов.

Что ж, она так хороша? – спросил Дон Кихот.

Так хороша, – ответил Хинес, – что не угнаться за ней и знаменитому роману «Ласарильо де Тормес» и всем книжкам в этом роде, которые когда-либо были или будут написаны! Скажу только вашей милости, что все в ней правда, и такая увлекательная и забавная, что никакие выдумки с ней не сравнятся.

А как ее заглавие? – спросил странствующий рыцарь.

«Жизнь Хинеса де Пасамонте», – ответил каторжник.

И она закончена? – не унимался рыцарь.

Как же она может быть закончена, – ответил Хинес, – если жизнь моя еще не кончилась?

Близ венты де Квесада. За несколько лет до того, как описываемые события станут романом

– Все свершается согласно вашему учению, Учитель! – вновь не удержался Мигель. – Вы говорили о сознании, о том, что мир существует для сознания, а самое высшее воплощение этого Сознания – Книга. Вы даже вспоминали одного своего приятеля, который, предчувствуя собственную насильственную смерть, хотел написать Книгу.

– Ты прав, Мигель. Вспомни, я перед появлением этих каторжников рассуждал о том, что после собственной смерти с копьем в руках спущусь в ад и выведу оттуда всех грешников. Мигель, само Небо посылает нам знамение. Мы не должны медлить. Нам сначала следует уговорить охрану отпустить этих несчастных, а если не получится, то вдвоем мы свершим наш подвиг.

От такого предложения у Сервантеса по спине побежали мурашки и пересохло в горле, но возражать основателю религии кихотизма он не осмелился: слишком велика была вера недавнего алжирского раба в этого не совсем обычного человека.

Из романа «Дон Кихот»

Между тем комиссар замахнулся жезлом, чтобы ударить Пасамонте за то, что он начал произносить какие-то бессвязные угрозы в его адрес, но Дон Кихот стал между ними и попросил не бить преступника: что за важность, если у человека с крепко связанными руками чуть-чуть развязался язык? Затем он повернулся к каторжникам и сказал:

– Из всего того, что вы мне рассказали, дорогие братья, я ясно понял следующее: хотя вы и наказаны по заслугам, но предстоящее наказание, как видно, не очень вам нравится, и вы идете на галеры весьма неохотно и против собственной воли; и очень возможно, что причиной вашей гибели было, у одного – малодушие во время пытки, у другого – недостаток денег, у третьего – отсутствие покровителей, у четвертого – неправедное решение судьи: вот почему не восторжествовала правда, бывшая на вашей стороне. Все эти обстоятельства приходят мне теперь на ум и говорят, убеждают и даже заставляют меня показать вам, с какой целью Господь произвел меня на свет, велев примкнуть к рыцарскому ордену, в котором я ныне состою, и принести обет в том, что я буду защищать обездоленных и угнетенных сильными мира сего. Но я знаю, – и это одно из правил благоразумия, – что не следует прибегать к силе там, где все может быть улажено по-хорошему, и потому я сперва спрошу сеньоров конвойных и комиссара, не будет ли им угодно снять с вас цепи и отпустить с миром; ибо всегда найдутся люди, готовые послужить королю и при более благоприятных обстоятельствах, мне же представляется большой жестокостью делать рабами тех, кого Господь и природа создали свободными. Тем более, сеньоры конвойные, – прибавил Дон Кихот, и стало ясно, что драки не избежать, – что эти несчастные перед вами ни в чем не виноваты. Пусть каждый несет свой грех: есть Бог на небе, и он неусыпно карает за зло и награждает за добро, а честным людям не следует становиться палачами других людей, особенно если им нет до них никакого дела. Я прошу вас об этом с мягкостью и кротостью для того, чтобы мне было за что вас поблагодарить, если вы исполните мою просьбу; если же вы не исполните ее по доброй воле, – это копье и меч и сила моей руки заставят вас сделать это против вашего желания.

– Что за дурацкая шутка! – воскликнул комиссар.

Близ венты де Квесада, когда еще не родился даже замысел Романа

– Что за дурацкая шутка! – воскликнул комиссар, и Мигель невольно вздрогнул от этого голоса. Ему почему-то живо представилась сейчас сцена захвата испанской галеры «Эль Соль» алжирскими пиратами. Корабль окружили со всех сторон, и всякое сопротивление было бесполезным. А потом начались долгие годы плена.

Сервантес еще и не подозревал о том, какой Роман ему суждено создать. А Роман ничего не знал о своем авторе. Но то, чему суждено было свершиться, уже начало свершаться. Сцена, которая должна была быть описана лишь в 22-й главе первого тома, стала первой в плане еще не написанного Сервантесом Романа. Он, Роман, словно рождался из какой-то бесформенной текучей биологической массы: то тот, то другой образ пытался вырваться наружу, с трудом разрывая липкое волокно темно-коричневого цвета. Все начиналось почти с середины, без завязки и пролога, без логичного развития сюжета. Казалось, что Роман второпях пытается любой ценой обрести плоть и кровь. Он избрал Мигеля в качестве своей земной оболочки, избрал «однорукого», как это уже было сделано в битве при Лепанто, когда Сервантесу повредили лишь руку, и причем не правую, которой можно писать, а левую, нанесли увечье, но в живых оставили, ибо так повелела сама Книга. Роман входил, нет, вползал в Мигеля, как вползает в виде черного дыма демоническая субстанция, не спрашивая своего будущего автора, хочет он того или нет. Сервантес словно оказался рядом с потоками бурлящей лавы и полной грудью вдохнул в себя ее ядовитые пары.

«Однорукий» знал уже, что стал заложником ситуации, что ему придется вместе с сумасшедшим Алонсо Кихано вступить в бой, пытаясь освободить каторжников.

Двое против хорошо вооруженного конвоя, а главное – неслыханное освобождение каторжников среди бела дня. Остатками своего помутненного сознания Мигель прекрасно понимал, что эти каторжники, почуяв свободу, нападут на них ничтоже сумняшеся. Никакой благодарности от бандитов ждать не приходится. Но это были соображения Разума, а Роман ввергал его в состояние божественного Безумия, потому что именно так и можно было проникнуться религией кихотизма. Вот он, выбор: либо отступи и оставь безумного Алонсо Кихано одного, предай его и поступи как благоразумный подданный короля, либо закусив удила рвись в бой, а там будь что будет.

Какова перспектива? Пожалуйста: суд инквизиции, пытки и муки, затем тюрьма, куда более зловещая, чем алжирский плен. Остановись, пока не поздно. Сделай вид, что тебя это все не касается. Кто ты? Правильно, пленный, только что вернувшийся из Алжира. С кем ты связался? Правильно, с неудачником, еще более несчастным, чем ты. Этот безумец так и привлекает к себе одну неудачу за другой. Он сейчас погибнет от руки конвоиров – и все, конец.

И Мигель заколебался. Ему страсть как не хотелось вставать на сторону самой отчаянной, самой беспросветной неудачи на свете, неудачи под именем Алонсо Кихано Добрый. Это все равно что броситься очертя голову с высокой скалы в самую бездну. Броситься, чтобы разбиться насмерть. Мигель заколебался, и, казалось, мелкие камешки посыпались из-под его ног в эту самую бездну. Он сделал шаг назад в сторону Разума.

Конвоиры с облегчением поняли, что имеют дело не с двумя, а лишь с одним сумасшедшим.

Но тут в голове Мигеля раздался призыв самого лучшего в мире садовника, садовника Хуана:

– Сбереги розы, Мигель! Слышишь! Сбереги их!

Так Петр предал Христа, испугавшись тюрьмы и Смерти, и Кур взгласи! Трижды прокричал сходящий с ума петух, сам не веря тому, что происходит. Это Природа вопила всем сердцем, всем существом своим, уже будучи не в состоянии предотвратить страшного предательства.

И тогда Мигель шагнул в бездну, Бездну Божественного Безумия.

Алонсо Кихано между тем ожидал предстоящей стычки с необычайным хладнокровием. Казалось, он заранее знал, чем все это закончится, и совершенно не волновался. Ему была видна цель. Он давно смог обрести такие органы чувств, которые позволяли ему ясно видеть не только мир видимый, но и мир невидимый. Алонсо Кихано заранее знал, чем должен закончиться этот довольно интересный эпизод еще не написанной Книги. Он с интересом наблюдал за «одноруким», за его колебаниями: неужели отступит, неужели предпочтет состояние Божественного Безумия Разуму и здравому смыслу?

Нет. Выбор был сделан правильный. Бывший алжирский раб, немного поколебавшись, предпочел Безумие.

Каторжников они тогда действительно освободили, и те, как и полагается, ответили им черной неблагодарностью. Преступники побили своих освободителей камнями. А что еще можно было ожидать от такого Сверхнеудачника, как Алонсо Кихано Добрый?

Но это происшествие нисколько не поколебало веру бывшего алжирского раба в то, что Алонсо Кихано действительно является основоположником новой религии под названием «кихотизм».

Мигель ходил за своим Учителем повсюду, деля с ним все невзгоды и все последствия его безумств. Неудачи сменяли друг друга с завидным постоянством, и казалось, им и конца не будет. Но чем больше было этих неудач, тем радостнее становился Мигель. Эти непрекращающиеся неудачи все дальше и дальше уводили его от власти так называемого материального мира. И мир сей, Мигель это чувствовал, постепенно терял над ним свою власть. Так все шло к тому, чтобы Роман обрел кристально чистую материальную оболочку в виде своего будущего автора.

За все время их совместных странствий и довольно сомнительных подвигов к ним присоединился лишь еще один адепт по имени Санчо. Это был низкорослый необычайно доверчивый крестьянин с большим брюхом. Мигель не переставал удивляться тому, что именно этот маленький приземленный человечек так вдруг глубоко проникся религией кихотизма.

Мигель начал замечать, что толстяк Санчо все больше и больше оттесняет его от Учителя, все больше и больше привлекает к себе его внимание.

К тому же очень скоро выяснилось, что странствующий рыцарь и толстяк Санчо – земляки. Это обстоятельство еще больше их сблизило и дало новые темы для разговоров, в которых все чаще и чаще стало звучать имя некой Дульсинеи дель Тобоссо.

Мигель сначала злился на то, что он перестал быть единственным учеником и проповедником религии кихотизма. Его начала мучить самая настоящая ревность по отношению к толстяку Санчо. Но затем все больше и больше вслушиваясь в разговоры этой парочки, Мигель начал постигать глубочайший смысл этих бесед, которые внешне походили на самую обыкновенную болтовню у костра на привале.

Прошло еще какое-то время, и Мигель вынужден был признаться самому себе, что Санчо больше верит Учителю, чем он, бывший алжирский пленник по кличке «однорукий».

Вера Санчо оказалась поистине грандиозной и наивной одновременно, что придавало ей лишь еще большую силу. Санчо оказался натурой необычайно цельной. В какой-то момент он даже напомнил Мигелю повешенного в Алжире садовника Хуана, всей душой любившего розы, это воплощение небесного рая на земле.

Санчо не был тупицей. Он понимал своего Учителя, но как-то по-своему, словно переводя все непонятные абстрактные бредни Алонсо Кихано на свой простой язык материи и незамысловатых истин. Так Божественное Безумие и жажда бессмертия с помощью Санчо расширяли свои владения, обретая вполне конкретное и материальное воплощение.

Что и говорить – странная парочка.

Но прошло еще какое-то время, и Мигель всерьез начал сомневаться: не сам ли он выдумал этого Санчо? Не фантом ли он? Не результат ли это воздействия на мир нового еще не написанного никем Романа?

Учитель с упорством маньяка продолжал твердить, что во всем виноваты клопы, и призывал расширить возможности своей души и взглянуть на мир по-новому, по-кихотински, то есть совершенно иррационально, безумно даже.

Вот Мигель внял советам, взял да и взглянул. А в результате из самых глубин его исстрадавшейся души явился на свет, наскоро накинув на себя жирненькое тельце, образ, фантом, прямое воплощение тоски по другу, садовнику Хуану. И Учитель разговаривает теперь не столько с Мигелем, сколько с фантомом, воплощением боли и страдания души алжирского пленника.

Постепенно эта мысль успокоила Мигеля, и он стал еще внимательнее вслушиваться в бесконечные беседы Учителя и того образа будущего Романа, который взял да и материализовался сам собой, не слишком-то спрашивая об этом автора.

Учитель говорил:

– Любовь, друг мой Санчо, это самое что ни на есть трагическое в мире и в жизни: любовь – дитя обмана и мать разочарования; любовь – утешение в безутешном, единственное лекарство против смерти, а по сути – сестра ее.

Любовь с неистовством ищет в любимом не только его, но и чего-то большего, а не находя, отчаивается.

Но помни, Санчо, говоря о любви, мы всегда имеем в виду любовь между мужчиной и женщиной.

Половая любовь, Санчо, – это зародыш всякой другой любви. В любви и посредством нее мы ищем вечности, но на земле мы можем продолжить себя только при условии, что умрем, отдадим свою жизнь другому. Простейшие, самые крохотные живые существа размножаются делением, распадаясь, переставая быть тем целым, которым были прежде.

Несомненно, в основе любви, какой она предстает перед нами в своей первоначальной животной форме, в том неодолимом инстинкте, который заставляет самца и самку соединяться в неистовом порыве, есть что-то трагически разрушительное. Ведь именно то, что соединяет тела, в определенном отношении разъединяет души: заключая объятия, двое столь же ненавидят друг друга, сколь и любят, а главное – они вступают в борьбу, борьбу за некоего третьего, еще не появившегося на свет.

Любовь – это борьба, и есть такие животные, у которых самец после соития с самкой обращается с ней жестоко, а также такие, у которых самка пожирает самца после того, как он оплодотворит ее.

О любви говорят, Санчо, что это взаимный эгоизм. Действительно, каждый из любовников стремится овладеть другим. А домогаться посредством другого своего собственного бессмертия, надежду на которое дает потомство, что это, если не алчность?

Но на земле, Санчо, любовники увековечивают не что иное, как скорбную плоть, боль и смерть. Любовь – сестра, дочь и в то же время мать смерти, которая приходится ей сестрою, матерью и дочерью. И поэтому в глубинах любви, Санчо, таится бездна вечного отчаяния, из которой пробивается на свет надежда и утешение. Ибо из этой плотской, примитивной любви, о которой я веду речь, из любви всякой плоти со всеми ее чувствами, из того, что является тем животным началом, из которого ведет свое происхождение человек, из этой любовной страсти возникает, Санчо, любовь духовная, любовь, сопряженная с болью и страданием.

Эта новая форма любви рождается из боли, из смерти любви плотской. Любовникам не надо испытывать настоящей самоотверженной любви, истинного единения не только телом, но и душой, до тех пор, пока могучий молот боли, Санчо, не раздробит их сердец, перемолов их в одной и той же ступе страдания.

Все это ощущается как нельзя более явственно и сильно, когда появляется на свет, пускает корни и растет какая-нибудь трагическая любовь, которая вынуждена бороться с неумолимыми законами Судьбы, родившись не вовремя, до или после подходящего момента, или, к несчастью, вне рамок той нормы, в которых мир, то бишь обычай, счел бы ее дозволенной. Чем больше преград возводится Судьбою и миром с его законами между влюбленными, тем с большей силой чувствуют они привязанность друг к другу, и счастье их любви имеет горький вкус, невозможность любить друг друга открыто и свободно усиливает их страдания, и они испытывают глубочайшее сострадание друг к другу, а это их взаимное сострадание, это их общее несчастье и общее счастье, в свою очередь, разжигает и подливает масла в огонь их любви. Они страдают своим наслаждением, наслаждаясь своим страданием. Они любят друг друга вопреки миру, и сила этой несчастной любви, изнемогающей под бременем Судьбы, пробуждает в них предчувствие мира иного, где нет иного закона, кроме свободы любви, где нет ей преград, потому что нет плоти. Ведь ничто, Санчо, не внушает нам столько надежды и веры в мир иной, как невозможность того, чтобы любовь наша была действительно вполне осуществима в этом мире плоти и иллюзий.

Так и я, Санчо, люблю свою Дульсинею на расстоянии. И моя любовь рождена страданием. Мне – за 50, ей нет и 20. Я – идальго, она – простая крестьянка. Видишь, Санчо, что даже в самых своих смелых фантазиях я прекрасно понимаю, кто есть кто. Я привык любоваться своей Дульсинеей на расстоянии. Я знаю, что Судьба против нашей любви, но это лишь способствует умерщвлению всего плотского, страстного.

* * *

Погиб Алонсо Кихано, что называется, внезапно. Ему вновь были какие-то странные видения, и он ринулся к ветряной мельнице как раз в тот момент, когда его ученики крепко спали, ни о чем таком не подозревая.

На этот раз Алонсо Кихано решил атаковать злосчастную мельницу не в лоб, как прежде, а в самое сердце, прорубив мечом тяжелую дверь вовнутрь. Тут-то он и попал каким-то непостижимым образом под мельничные жернова. Мельница остановилась и при каждом новом дуновении ветра лишь издавала странное поскрипывание, очень похожее на человеческий стон.

Проснувшись, Мигель и Санчо не сразу поняли, что же все-таки произошло. Но, увидев тощего коня Алонсо Кихано рядом с мельницей и разрубленную в щепы дверь, ведущую вовнутрь, почуяли неладное. Их самые ужасные предчувствия довольно скоро оправдались.

Бедный Алонсо Кихано, основатель и вдохновитель кихотизма, был пропущен через тяжелые каменные жернова и лежал теперь, тонкий, как осиновый листок, с другой стороны.

Алонсо Кихано, и без того отличавшийся худобой, напоминал теперь разрисованную картонку, на которой в натуральную величину изобразили рыцаря в старинных доспехах и с мечом в руках. Меч, правда, напоминал теперь длинную швейную иглу и легко выпал из дырочки-кулачка, который был по-прежнему закован в металлическую перчатку. Внутри вся мельница оказалась забрызгана кровью странствующего рыцаря. Она, эта кровь, обильно пропитала собой всю муку, превратив ее из белой в красную.

В самом же странном трупе Алонсо Кихано крови не осталось ни граммулечки.

Лицо рыцаря было также раздроблено, но нос лишь вмяли вовнутрь, почти не изуродовав. Казалось, тяжелые каменные жернова проявили особую деликатность по отношению к основоположнику кихотизма, сохранив ему, в общем-то, довольно приличный и вполне узнаваемый внешний вид.

И слепому было ясно, что оба последователя кихотизма столкнулись с самым настоящим чудом, потому что по всем законам физики ничего подобного со странствующим рыцарем и случиться-то не могло. В лучшем случае ему раздробило бы лишь правую руку, и больше ничего. Рыцарь мог умереть, но не так. Скорее всего, он скончался бы либо от болевого шока, либо от потери крови. Но раскатать до такой степени человеческую плоть?

Нет. Это, бесспорно, было чудо. Видно, мир невидимый, мир безумного абсурда, мир химер решил отблагодарить своего адепта за веру и забрал его столь необычным образом к себе.

Мигель и Санчо взяли останки своего Учителя, как дети берут засушенный и ломкий листик гербария, и осторожно, боясь хоть что-то сломать по дороге, понесли все, что осталось им от Алонсо Кихано, вон из злосчастной мельницы.

Они торопились, потому что боялись, что мельник появится с минуты на минуту и устроит им разнос по поводу испорченной муки.

Оказавшись со своим ломким листиком на руках в ближайшем лесу, Мигель и Санчо крепко задумались над тем, что же им делать дальше.

В бытность свою на службе у кардинала Аквавивы в Риме в качестве каноника Мигель много читал богословских трудов и как-то наткнулся на трактат Жерсона, в котором прочитал фразу, необычайно тогда его поразившую.

«Следует полагать, – писал знаменитый богослов Франции, – что бесконечно больше святых уже умерли и продолжают умирать ежедневно, нежели число тех, которые канонизированы».

Мигель был уверен, что мысль Жерсона вполне могла быть применена и к чудесной по сути своей мученической кончине Алонсо Кихано.

При дворе того же кардинала Аквавивы в Риме Мигель неожиданно для себя увлекся всеми теми книгами, в которых рассказывалось о мощах святых, о тех чудесах, которые эти мощи продолжали творить и после смерти.

Там же, в римской библиотеке кардинала, Мигель вычитал, что около 1000 года народ в горах Умбрии хотел убить отшельника св. Ромуальда, чтобы только не упустить случая завладеть его останками. Монахи монастыря Фоссануова, где умер Фома Аквинский, из страха, что от них может ускользнуть бесценная реликвия, буквально консервируют тело своего достойнейшего учителя: обезглавливают, вываривают, препарируют. До того как тело скончавшейся св. Елизаветы Тюрингской было предано земле, толпа ее почитателей не только отрывала и отрезала частички плата, которым было покрыто ее лицо; у нее отрезали волосы, ногти и даже кусочки ушей и соски. По случаю некоего торжественного празднества Карл VI, король Франции, раздает ребра своего предка, Св. Людовика. Несколько прелатов получают ногу, чтобы разделить ее между собой, за что они и принялись после торжественного пиршества.

Ясно было, что сейчас, в роще, ему, Мигелю, вместе с Санчо предстоит сделать то же самое, что некогда проделал Карл VI с мощами Людовика Святого. Эту хрупкую картонку, словно слюдой, покрытую тончайшим слоем железа, следовало разломать на части, как ломают шоколад в соответствующей блестящей обертке. Разломать и поделить между собой.

То, что кихотизм как религия просто так не умрет, не исчезнет бесследно, оба преданных ученика Алонсо Кихано Доброго знали наверняка.

Совершив молитву, они приступили к делу. Сначала отломили хрупкий силуэт головы основателя и отца кихетизма. Голова, к их неописуемому ужасу, как хрупкое стеклышко, рассыпалась на мелкие кусочки.

В этом ученики увидели знак. Знак свыше. Что-что, а голова у Алонсо Кихано даже при жизни не отличалась крепостью. Развалилась – ну и бог с ней, с головой-то. Кому она нужна с ее Разумом и здравым смыслом.

И тогда Мигель решил проверить то, что всегда отличалось особой прочностью. Он решил отсоединить от всего туловища правую руку. И, о чудо! Это ему удалось. Рука словно сама отделилась от тела.

Однако радоваться было еще рано. Предплечье, как и голова, тут же рассыпалось, как стекло, и, упав на рыхлую почву, покрытую зеленым мхом, моментально превратилось в жидкость.

В руках у Мигеля осталась лишь правая кисть. Мигель ждал с минуты на минуту, что и с ней произойдет нечто подобное, но, слава богу, рыцарская длань не собиралась исчезать. Напротив, она все больше и больше набирала в весе, хотя и начала заметно сокращаться в объеме, сузившись почти до размеров кисти младенца. Железная перчатка между тем также сжалась, будто была сделана из каучука, образовав таким образом для рыцарской ручки своеобразный саркофаг.

Недолго думая, Мигель перекрестился и аккуратно завернул мощи в тряпицу, а затем засунул их за пазуху.

А мне что делать? – поинтересовался толстяк Санчо. – Коснись я всего остального – и от мощей Его милости вообще ничего не останется. А я не хотел бы возвращаться домой с пустыми руками.

Санчо, я не знаю, свидетелем какого чуда мы стали, но ты прав – эти мощи одна сплошная химера, как, впрочем, и вся жизнь нашего Учителя. Может, нам не стоит торопиться и поступить согласно пословице «Пусть лихо лежит тихо»? Подождем здесь в лесу, мой друг Санчо, подождем и посмотрим, что дальше будет. Глядишь – и мощи Учителя нашего явят еще какое-нибудь чудо?

Так и решили, оставив безголовую и безрукую картонку лежать на ковре зеленого девственного мха. Они сидели и ждали, беспрерывно творя молитвы, потому что были уверены, что чудо все равно случится. А иначе и быть не могло.

И чудо свершилось. Утром следующего дня от всех мощей вместе с доспехами ничего не осталось. Казалось, они растаяли и просочились, как весенний ручей, в испанскую землю.

Это обстоятельство очень расстроило Санчо, тем более когда Мигель как ни в чем не бывало вытащил из-за пазухи миниатюрную рыцарскую длань.

Получалось, что один ученик этим свершившимся чудом был явно выделен перед другим.

Мигель и Санчо собирались уже было покинуть лес и разбрестись в разные стороны, как вдруг на том самом месте, где еще совсем недавно покоились мощи Алонсо Кихано, во мху, что-то закраснело и заиграло, как уголек.

Первым к этому угольку бросился Санчо.

Это сердце! Кусочек сердца Его милости! – с радостью закричал толстяк. – Я так и знал! Я знал, что он меня не оставит. Нет у тебя под рукой никакой фляги или склянки? Мне надо положить туда кусочек сердца моего господина.

Мигель порылся у себя в карманах и действительно нашел какую-то склянку. В ней некогда хранились пахучие ароматические масла, привезенные «одноруким» еще из Алжира.

Про склянку эту Мигель уже давно забыл, как и про то, каким образом она смогла очутиться у него в кармане. Эта склянка, в которой еще продолжала плескаться ароматическая жидкость, давно уже должна была разбиться на мелкие кусочки, как это и произошло с телом Учителя. Мигель поднес ее поближе, принюхался, и в голову ударил сильный, сконцентрированный аромат роз.

Сбереги розы, Мигель! Слышишь! Сбереги их! – вновь он услышал предсмертный крик садовника Хуана.

На, – только и сказал бывший алжирский пленник, обращаясь к толстому Санчо. – Думаю, в этом растворе ты лучше сохранишь то, что осталось от великого сердца Алонсо Кихано Доброго.

Так Мигель вынужден был уступить пальму первенства Санчо. Состязание в любви он проиграл толстяку. Это Санчо, а не он, Мигель, нашел кусочек сердца. И чудом сохранившаяся склянка с розовым маслом призвана была теперь навечно сохранить дорогую реликвию.

Больше не говоря друг другу ни слова, Мигель и Санчо побрели по дорогам Испании в разные стороны.

Один нес за пазухой рыцарскую длань, а другой в алжирской склянке с розовым маслом маленький кусочек сердца основоположника религии кихотизма.

Судьба Мигеля с его наследством в виде правой кисти рыцаря известна всему миру. Сервантес стал всемирно известным писателем благодаря своему роману «Дон Кихот», в котором он скрупулезно описал все приключения, случившиеся с Алонсо Кихано, и многим из которых он был сам свидетелем.

Странность и несогласованность некоторых частей романа, как это впоследствии заметили многие исследователи, были сродни несогласованности таких священных книг, как Библия и Коран. Ученые догадывались, что роман Сервантеса – это не простая пародия на рыцарские авантюры, а священная книга новой религии кихотизма, в которой фигура Дон Кихота играет ключевую роль.

Но не надо забывать, что роман Сервантеса был во многом вдохновлен рыцарской дланью великого Алонсо Кихано. Это и способствовало тому, что образ Дон Кихота приобрел столь противоречивый характер. Рыцарь печального образа мог вдохновить своих читателей как на дела добрые, альтруистические, так и на всевозможные революционные эксперименты.

Сервантес сам ужаснулся такой двойственной природе своего литературного героя и решил спрятать от греха подальше священную реликвию всего кихотизма, а именно усохшую до размеров младенческой ладошки правую кисть рыцаря. Вырезав в одном старинном фолианте, прямо на полях древней рукописи, небольшой квадратик, Мигель поместил кисть и захлопнул обложку в виде доски, обтянутой кожей ягненка, как захлопывают крышку гроба. Затем он закрыл книгу на замок, а ключ выбросил в море.

После смерти великого писателя таинственный фолиант этот так и переходил из рук в руки. Одна семья передавала другой в качестве наследства библиотеку Сервантеса. Таинственный манускрипт так никто и не открыл. Наконец, вместе со всей библиотекой он оказался в руках знаменитой авантюристки XX века Каридад Меркадер, которая любила выдавать себя за испанскую аристократку.

Следы же другой реликвии кихотизма, следы сердца Алонсо Кихано, надежно закупоренного в старинной склянке из-под розового масла, так и исчезли в дорожной пыли. На своем сером ослике толстяк Санчо уехал в неизвестном направлении, чтобы навсегда раствориться в массе безмолвствующего большинства, не способного написать ни одной строчки.

Испания. Наши дни. По дороге в Барселону

Наконец профессор Воронов решил обратиться с просьбой к своему водителю и попросил его остановиться у ближайшей заправочной станции. Профессор объяснил немногословному испанцу, что ему срочно понадобилось в туалет.

Водитель кивнул, и автомобиль свернул с дороги в сторону заправки, у которой скопилось немало большегрузных фур. Это были огромные монстры: хромированные «кенвуды», «мэны», «вольво», «ивеко», «рено». Казалось, что эти звери, под капотом каждого из которых безупречно рычал мотор мощностью в 750 л. с., сползлись сюда со всего света, подобно доисторическим ящерам.

В голове Воронова сразу созрел план побега. Сейчас он зайдет в туалет, а по дороге купит какие-нибудь джинсы и ковбойку с кедами. Благо на заправке оказался мини-маркет. Войдя в кабинку туалета, он быстро снимет свои штаны и обувь и положит их перед унитазом так, чтобы создалось впечатление, будто у него прихватило живот и слезть с толчка нет никакой возможности. Для этого в каждую брючину и в обувь следовало вставить по толстому глянцевому журналу.

А дальше все зависело от того, будет ли в туалете окно или нет. Через него в новых джинсах и в кедах следовало выбраться наружу и, не попадаясь на глаза водителю, терпеливо ждать, пока от заправки не отъедет какая-нибудь фура. Надо было к этому времени уже оказаться на обочине, чтобы голосовать, в слабой надежде быть подобранным. За приличное вознаграждение следовало уговорить какого-нибудь водилу увезти его, Воронова, куда-нибудь подальше.

Потом он купит телефонную карту или мобильник и позвонит жене в аэропорт, чтобы предупредить, что задерживается. Виза у него на год. Вот он, шанс сделать еще одну безнадежную попытку и постараться отыскать сам не зная что.

План сработал. Даже окно в туалете оказалось не слишком узким, и Воронов пролез через это отверстие без особого труда.

Оказавшись на обочине дороги, он начал голосовать. Времени было в обрез. Воронов понимал, что он может пропустить максимум три фуры. А дальше – провал. Но и здесь Судьба оказалась на его стороне. Первая же фура остановилась перед ним, как только он выбросил руку вверх.

Водитель оказался французом, и по бокам его трейлера крупными буквами было выведено до боли знакомое имя Пьер Папин. «Сеньор Утрикских баронств», – прозвучала в профессорской голове цитата из «Дон Кихота». Это было то самое место в романе, в котором странствующий рыцарь решил сразиться со стадом баранов, приняв его за целое войско.

Профессор объяснил водителю, что ему надо, и предложил денег. Француз приветливо улыбнулся и попросил только как можно быстрее залезть к нему в кабину.

Так Воронов и сделал. Фура фыркнула выхлопом и тронулась с места, медленно набирая положенную крейсерскую скорость.

Как раз в момент разгона ее обогнал американский «кенвуд». Он ослепительно блистал своим начищенным хромом, как сэр Ланселот доспехами. По бокам промелькнувшего за окном большегрузника красовалась надпись: «Проследи мою Судьбу». Цитата из того же места в романе. Это был девиз еще одного рыцаря-фантома, который пригрезился Дон Кихоту во время его злополучной битвы со стадом овец.

Но как ни странно, это обстоятельство нисколько не взволновало Воронова, а, наоборот, даже успокоило. Он вдруг понял, что отныне находится в полной безопасности. Теперь этот караван, состоящий из королей современных автотрасс, этих рыцарей дорог, надежно охранял его, увозя по дорогам Испании в неизвестном направлении на поиски безнадежно затерявшегося сердца Алонсо Кихано Доброго.

В кабине у Пьера Папина, сеньора Утрикских баронств, оказалось необычайно уютно. Воронов окончательно успокоился, почувствовав, что самое страшное уже позади. Он расслабился и, убаюканный безупречными рессорами фирмы «Рено», незаметно для самого себя заснул.

И тут он вновь увидел себя на борту покачивающейся на волнах шотландской шхуны, ожидая, когда приплывет за ним баржа, груженная апельсинами, которую тащили по морю огромные водоплавающие быки.

Во сне Воронова кто-то слегка начал дергать за рукав. Профессор оглянулся и увидел небольшого пожилого испанца с лицом, покрытым глубокими морщинами. Этот испанец очень был похож на сатира. Сатир приветливо улыбнулся Воронову и предложил спуститься на баржу, с которой уже успели выгрузить все железные бочки с апельсинами.

У испанца были огромные и очень сильные руки. Такими ручищами мог похвастаться только мифологический персонаж, а не живой человек из плоти и крови. Воронов любезно позволил этому необычайно сильному сатиру взять себя на руки и, как малолетнего ребенка, аккуратно перенести на баржу. Здесь-то профессор и смог получше разглядеть этих огромных водоплавающих быков, чьи исполинские головы с рогами и могучие спины слегка виднелись над водой. Ничего подобного он не видел в своей жизни. Возница нырнул в воду и, погоняя быков, направил баржу к берегам Испании.

По мере того как баржа все ближе и ближе подплывала к берегу, Воронов начинал испытывать какое-то необычайное волнение. Быки и возница плыли в унисон. Их движения оказались необычайно слаженными. Каждый день в течение многих лет человек и животные были на равных. Без остановки они работали так до самой смерти, просаливая свою кожу и кости морской водой, обжигая себя палящим солнцем. Для быков и их возницы просто не существовало времени. Точно так же они тащили за собой эти баржи и 100, и 200, и 2000 лет назад. Мир с его быстротечностью, казалось, был не для них. Быки и возница-сатир готовы были доставить на испанский берег любого, кому они смогли бы присниться. Это был особый путь, путь паломника.

Быки ритмично отфыркивались, покорно тянули за собой баржу, и, словно паря в воздухе, как птица, рядом с ними плыл могучий сатир. Сидя на палубе, Воронов мерно покачивался на волнах в ожидании готового вот-вот свершиться чуда. Наконец-то Испания дала добро. Он догадался. Догадался о существовании не только правой карающей десницы Алонсо Кихано Доброго, но и о его сердце. А Сердце можно найти только Сердцем. И быки одобрительно фыркнули в воде. Испания становилась все ближе и ближе.

Наконец они добрались до берега, и Воронов смог ступить на твердую почву. Его сатир-возница продолжал широко улыбаться. Он предложил иностранцу разделить с ним и с его друзьями их скромную трапезу.

Воронов догадался, что в случае согласия он должен будет занять чье-то место, ибо еда здесь была ограниченна и поделена поровну до малейшего кусочка. Но отказаться – значит не соблюсти ритуал. И профессор вынужден был занять свое место у костра. Это оказались анчоусы, хлеб грубого помола (на ум сразу почему-то пришли донкихотовские мельницы), сыр и красное домашнее вино, которое сразу же ударило в голову. Солнце во сне стало еще ярче, и по душе разлилась небывалая радость.

Как хорошо все это было! Как честно и открыто! Как по-испански!

Воронов спал и улыбался во сне, а в это время француз-дальнобойщик, глядя на своего задремавшего попутчика из далекой России, улыбался ему в ответ, повторяя шепотом:

C’est bien! C’est bien! C’est bien!

В это время во сне у Воронова появились даже так называемые вкусовые галлюцинации. Ему казалось, что он действительно ощущает аромат цикория, вкус анчоусов и терпкий букет красного домашнего вина. И над всем этим буквально царил запах спелых, только что созревших апельсинов.

Фура тем временем свернула на дорогу, ведущую на Castello’n de la Plana. Эта дорога пролегала через апельсиновые рощи, и оранжевые шары просыпались на асфальт, а затем лопались, разбрызгивая сок, под тяжелыми колесами большегрузников. Апельсиновый аромат сквозь открытое окно проник вовнутрь кабины, забивая все другие запахи.

– C’est bien! C’est bien! – не переставая повторял непревзойденный рыцарь дорог Пьер Папин, направляя своего могучего зверя прямо на линию горизонта.

– Испания! – кричал во сне Воронов. – Как я люблю тебя, моя Испания! Сердце ищут Сердцем!

Фура остановилась в каком-то глухом местечке на плохо освещенной рыночной площади. Француз-дальнобойщик ничего не взял с Воронова за проезд. Он лишь широко улыбнулся в ответ и крикнул напоследок сквозь открытое окно кабины:

Bon voyage!

И фура быстро скрылась в сгущающихся сумерках, помелькав во тьме красными угольками габаритов.

Но Воронова эта оставленность, что ли, нисколько не смутила. Наоборот, выспавшись, он чувствовал себя необычайно бодро.

Это был городок Кастеллон, и Воронова привезли сюда под вечер к самому началу традиционного фестиваля. Праздник должен был начаться с минуты на минуту.

Центральную рыночную площадь в один миг окружили два плотных людских хоровода. Один состоял из молодых мужчин, которые, не касаясь друг друга руками, ритмично двигались против часовой стрелки, а другой составили лишь девушки. Они двигались по часовой, крепко держась за руки.

Молодые люди весело подмигивали, перебрасывались репликами, и все это свершалось в каком-то поистине шаманском завораживающем ритме.

Позднее Воронов выяснил, что все происходящее имеет и свое название – paseo.

Не все девушки городка Кастеллона оказались в хороводе на площади. Часть из них вышла на балкон. Согласно обычаю они начали бросать в толпу дротики, украшенные длинными разноцветными лентами. Узнав у кого-то, что в толпе оказался иностранец, русский, девушки буквально забросали этими ленточками профессора. Но, оказавшись в центре всеобщего внимания, обычно застенчивый Воронов не испытал и тени смущения. Таким образом его просто включали во всеобщую круговую поруку Радости. Сопротивляться этому было бессмысленно.

Воронов между тем продолжал отмахиваться от дождя безобидных разноцветных дротиков.

Глупец! – вдруг раздалось совсем рядом.

Профессор обернулся и увидел испанца, очень похожего на того морщинистого и сильного сатира, который во сне перевозил его на барже с быками.

От неожиданности Воронов даже вздрогнул: сон становился реальностью. Сатир оказался местным жителем, которого все хорошо знали и ценили.

Глупец, – повторил сатир.

Простите? – робко переспросил Воронов по-испански.

Глупец. Эти ленточки никто с себя не сбрасывает. Их надо собрать и посмотреть, какого цвета больше. Так вас приглашают зайти на балкон.

Так Воронов и сделал, и сатир во всем помогал ему. Когда они вдвоем оказались на балконе среди девушек, чьих ленточек оказалось больше, сатир шепнул Воронову на ухо, что почти каждая из этих девиц может теперь стать его, стоит ему только захотеть.

От этих слов кровь ударила в профессорскую голову. Молодость, казалось, возвращалась вновь.

На следующее утро, расплатившись за гостиницу, он отправился на автобусную остановку. Купил билет и поехал куда глаза глядят.

Выйдя на конечной станции, Воронов очутился в каком-то испанском захолустье, посреди заброшенной деревушки. Все. Его квест закончился, не успев начаться. Но вдруг он заметил узкоколейку и крохотную железнодорожную станцию. Здесь ходил старенький паровичок, который тащил за собой не более трех вагонов.

Тогда он решил продолжить свое путешествие в глубь Испании уже по железной дороге.

Вагончики оказались очень древними, третьего класса, с деревянными скамейками, душные. Народу в них набилось столько, что многим пришлось ехать стоя. Куда? Воронову было абсолютно все равно, куда двигаться, лишь бы не стоять на месте.

Соседи оказались людьми радушными. Они сразу приняли профессора в свой круг и начали петь. Пели эти крестьяне как-то по-особенному, словно в русском православном храме, серьезно выводя каждую ноту. Чувствовалось, что пение для них – дело серьезное.

Поначалу Воронов многое не понимал в их разговоре, но постепенно его испанский становился все лучше и лучше.

Паровичок тащил свои вагончики целый день, то карабкаясь в гору, то слетая с нее на приличной скорости.

Воронову очень понравилась эта езда без цели, эта простая болтовня ни о чем. С ним щедро делились едой. В основном это были те же анчоусы, которые он уже пробовал во сне, хлеб, сыр и красное вино.

Так они добрались еще до какого-то захолустья. Здесь оказалась очередная автобусная станция. Воронов купил билет и отправился дальше. Когда приехал до конечной станции, то была уже почти ночь. Ему указали на ближайшую гостиницу. Лежа у себя в номере в старой гостинице, профессор терпеливо ждал, когда начнут сбываться страсти с призраками, блестяще описанные в романе «Рукопись, найденная в Сарагосе».

Так, переезжая из города в город и окончательно, кажется, забыв о первоначальной цели своего путешествия, русский профессор неожиданно для самого себя открыл значение многих испанских слов, которое не упоминалось в академических словарях.

Но среди этого потока новой лексики профессор выделил некоторые слова, без которых, как ему казалось, нельзя было понять души испанца.

И первое слово из этого списка оказалось слово Duende.

Это слово, как заметил Воронов, повторялось наиболее часто, когда кто-то из его собеседников хотел коснуться неких очень важных отвлеченных тем.

В Москве профессор пользовался сразу двумя словарями испанского языка. В дореволюционном издании середины XIX века это слово даже не упоминалось. А в словаре пятидесятилетней давности советского периода давалось сразу несколько абсолютно не связанных между собой значений. Слово duende трактовалось как эльф, призрак, гоблин, ипохондрия, возбудимость, маленькая медная монета, тонкий шелк, называемый еще газом.

Но все эти бессвязные значения никак не объясняли то, с какой частотностью и в каком контексте использовали это словечко разговорчивые испанцы. Воронов просто терялся в догадках, пытаясь найти хоть какой-то смысл у этого самого duende.

Воронов помнил, как однажды ночью в городке Бадахосе он засиделся за кружкой пива с каким-то молодым испанцем, с которым они разговорились о связях русской и испанской литератур. Пивнушка располагалась под открытым небом рядом с каким-то весьма уродливым собором. Разговор получился жаркий, откровенный. И вдруг этот самый молодой испанец неожиданно сказал:

Сеньор профессор, вы, может быть, и родом из холодной заснеженной России, вы, конечно, русский, но честно скажу вам, у вас есть duende.

Что? Что у меня есть? – недоуменно переспросил Воронов, явно сбитый с толку.

Duende, сеньор, duende.

Не понял.

Что ж, сеньор профессор, попробую объяснить, прибегая к аналогам японского языка.

Японского?

Да. Именно японского. У японцев есть выражение, которое включает в себя все самое лучшее, что только есть и может быть в жизни. Это словечко относится к разряду непереводимых. Звучит оно как shibui. Пожалуй, это высшее выражение тонкого, рафинированного, эксклюзивного японского вкуса, чувства стиля, если хотите. Архитектура, пейзаж, театральное представление, аура обаятельной личности – все может попасть под разряд shibui, если оно отличается безупречным вкусом. Но что конкретно значит это слово, не знает никто. Это душа, душа самой Японии. Наше слово duende имеет такой же широкий смысл. Хотите, можете перевести его как «таинственный и мистический шарм». У нас в Испании даже ночной клуб может иметь свое duende.

И Воронов вспомнил, как во время своего пребывания в Севилье он оказался на представлении фламенко. Танцевали не очень. Поначалу это была сцена a la1 Carmen под музыку Бизе, сыгранную на нескольких акустических гитарах. Воронов увидел в этом самую обычную туристическую пошлятину и пожалел, что решил вообще пойти на подобное представление.

Но вот началась вторая часть. Воронов заметил, как гитаристы медленно покинули сцену. Там осталось сидеть лишь трое мужчин. Головы были наклонены вниз, и широкополые шляпы скрывали лица и верхнюю часть туловища вплоть до кистей рук с тонкими длинными пальцами. В правой руке каждого оказался стек. Этими стеками и создавался ритм. Они отбивали его, сидя на венских стульях.

Воронову уже не хотелось никуда уходить. Такой нервный, такой завораживающий был этот ритм.

Сначала медленно поднял голову левый танцор. Он словно ожил и встал со стула под ритм, отбиваемый деревянными палками. Он первый начал свою партию, отбивая такт каблуками.

Через какое-то время то же самое проделал и правый участник действия.

Оставался сидеть лишь тот, кто занял позицию в середине.

А публика жадно следила за движениями тех двух, что уже ожили. От их танца нельзя было оторвать глаз.

Но вот настал момент откровения. Тот, кто сидел в середине, резко поднял свою голову в широкополой шляпе.

Лицо его было необычайно бледным, глаза блестели. Свою партию он начал, еще сидя на стуле. Сначала ожили ноги. Они принялись отбивать нервный ритм. Длинные, выразительные, ноги эти больше походили на конечности большой грациозной птицы, готовой вот-вот оторваться от земли и взмыть в небо после короткого разбега.

Казалось, что в этого третьего танцора вселился дух, демон, превратив обычного человека в крылатое существо.

Когда танцор встал, то публика не выдержала и издала на едином выдохе свое «Ole!».

Тот, кто привлек к себе всеобщее внимание в этот момент, сумел уловить, поймать за хвост капризное duende! И всем в зале от этого, включая и самого Воронова, стало необычайно радостно и интересно жить! Воронову показалось, что каждый, с кем он делил сейчас свой восторг, словно выходил за рамки собственного «я». Наверное, «так души смотрят с высоты на ими брошенное тело». Смотрят, медленно поднимаясь над землей под ритм стеков.

Ole! Ole! – продолжала неистовствовать публика.

Duende! Duende! – бессмысленно шептал профессор, жадно ловя взглядом каждое новое движение, как потом выяснилось, не очень молодого танцора, что занял на сцене место ровно посередине.

Потом Воронов определил для себя, что duende – это не то, что присуще той или иной личности и дается ей навечно с момента рождения. Нет. Duende – это, скорее, дух, или гений места. И время от времени этот самый дух места совпадает с тем, что творится в душе того или иного человека, и тогда происходит то, что и произошло в маленьком театрике в городе Севилье, куда профессор Воронов попал на представление в стиле фламенко.

Следующим таинственным словом в копилке Воронова оказалось ambiente.

Как-то, путешествуя по Испании, профессор взял напрокат автомобиль вместе с водителем, чтобы с одной знакомой семьей отправиться на пикник. Воронов купил заранее вино, сыр, анчоусы и прочее. Семья захватила столовые приборы, скатерть, салфетки, хлеб, немного ветчины, пирог и одеяла в качестве подстилки. Воронов хорошо помнил, какой душевный подъем переживала вся компания, а места, куда они и отправились, были просто великолепны. Их выезд на природу обещал запомниться на долгие годы вперед. Поначалу они двинулись в сторону португальской границы, и внимание Воронова привлекло сразу несколько живописных мест. По его понятиям, каждое из них было просто идеальным для предстоящего пикника. Но жена приятеля, скромная женщина, каждый раз уверенно отвергала одно предложение за другим, коротко повторяя лишь: «No hay ambiente». Испанское слово ambiente лишь отдаленно напоминает французское ambience, или окружающая среда, природа.

С помощью шофера Воронов попытался найти еще кое-какие живописные уголки. Но скромная женщина, расположившаяся на заднем сиденье автомобиля, упорно повторяла каждый раз: «No hay ambiente».

Наконец они вырулили на какую-то старую ферму, расположившуюся рядом с крошечной речушкой. Такую речушку и подобные ей Воронов с детства привык называть переплюйкой. Несмотря на свои скромные размеры, она бурно журчала и казалась необычайно выразительной. Здесь же росли и большие оливковые деревья, которым было не менее тысячи лет. Луг, утки в воде и коровы – и тут все словно прозрели и увидели скромный сельский пейзаж в его истинном свете. Столь хорош он был в лучах полуденного солнца. Воронов тут же смог ощутить бесспорную правоту мрачноватой на вид испанки, которая все время удерживала их от неправильного выбора. И действительно, с этим изумительным местом другие не шли ни в какое сравнение: у других попросту отсутствовало это самое ambiente. А выбранной идиллии оно было присуще с лихвой.

Не спеша расстелили на траве одеяла, разложили посуду и еду, откупорили бутылки и первый свой тост посвятили этой самой ambiente, которая так милостиво открылась им, так любезно приняла их в свои объятия. Отчего им было так весело на душе, отчего с каждым новым тостом они все больше и больше любили друг друга? Этого не знал никто. Но это и было счастьем. И Воронов невольно вспомнил белые стихи одного очень известного американского поэта: «Счастье – это когда ветер играет колосьями пшеницы, это когда бык мирно жует сочную траву!»

Воронов вдруг отчетливо услышал это сопение могучего животного, услышал, как жует оно траву, как она, сочная, ломается огромными челюстями, и ему вдруг показалось, что и его самого вместе с душистой травой вот-вот заберет в свою утробу мягкими влажными губами своими огромный испанский бык, потому что счастливее, чем сейчас, он уже никогда не будет.

Потом Воронов не раз сталкивался с этой поразительной чертой испанского характера: любой житель древней Иберии готов был проехать лишние пятьдесят миль, лишь бы найти то уникальное, единственное место, со своим, только ему присущим ambiente.

Если вдруг о каком-нибудь невзрачном придорожном ресторанчике по округе разлетался слух, что он наделен ambiente, то клиенты стекались сюда как мухи на мед, к вящей радости хозяина.

Воронов слышал, что древняя полуразвалившаяся арена для боя быков в труднодоступном местечке Рондо обладала, по мнению старожилов, этим самым ambiente, и зрители валом валили на эту арену со всей Испании. Всем почему-то хотелось именно здесь увидеть бой быков, чтобы запомнить его на всю оставшуюся жизнь.

Много раз Воронов ловил себя на том, что испанские знакомые, неожиданно взглянув на какое-нибудь совершенно невзрачное местечко, вдруг как по команде вскрикивали в один голос: «Ambiente! Ambiente!» Проходило еще несколько мгновений, и Воронов словно прозревал, и он безоговорочно соглашался со своими друзьями, удивляясь лишь тому, как это он сам не почувствовал всего с первого взгляда. С ambiente все становилось чем-то чуть больше, чем простое здание или обычный уголок природы. Здание и пейзаж словно делались вратами в другой, невидимый мир.

Так, в городе Мерида он увидел знаменитый мост через Гвадиану, построенный еще римлянами. Мост этот оказался в полмили длиной и состоял из восьмидесяти одной тяжелой массивной арки. Сейчас по нему спокойно проезжали огромные туристические автобусы, а две тысячи лет назад по этому мосту маршем проходили римские легионы.

Мост был выложен из гранита. Его возвели еще до рождества Христова, и почти каждая арка являлась той или иной исторической вехой в жизни самой Испании.

Так, согласно надписи арки с 11-й по 16-ю были восстановлены вестготским королем еще в 686 году нашей эры. Это произошло 700 лет спустя после самой постройки. Арки с 21-й по 22-ю были взорваны во время партизанской войны с Наполеоном в 1811 году, а затем их также восстановили. Опоры с 29-й по 31-ю пострадали от сильного наводнения 1860 года, 32-я и 33-я опоры таинственным образом исчезли в далеком 1877-м.

Мост во всех отношениях являлся весьма таинственным сооружением и обладал ambiente, а значит, вполне мог считаться воротами из мира видимого в мир невидимый. И действительно, куда, скажите на милость, могли бесследно исчезнуть в 1877 году арки под номерами 32 и 33? Что за абсурд? А главное, почему этот абсурд никто и не собирался опровергать? Даже наоборот, абсурд сей утверждался как реальность мраморной дощечкой на том месте, на котором эти исчезнувшие арки когда-то и находились.

Под мостом традиционно кочевым табором останавливались цыгане. Останавливались они здесь не одно столетие. Наверное, цыгане и были единственными свидетелями таинственного исчезновения арок под номерами 32 и 33, но сами представители проклятой на вечное странствие касты индусов об этом никому ничего не рассказывали.

Испания представлялась Воронову самой таинственной, самой мистической страной Западной Европы. Он видел Испанию как калейдоскоп самых контрастных и постоянно сменяющих друг друга картин. Это были расплавленные жарким африканским солнцем плато и покрытые снегом горные вершины, которые сменялись грандиозными видами бескрайних болот Las Marismas в дельте реки Гвадалквивир, что неподалеку от Севильи.

Растянувшееся путешествие позволило Воронову еще в середине августа оказаться в горах, отделяющих Бискайский залив от города Леон. И там, еще летом, в самый разгар нестерпимой жары, он мог видеть на много-много миль вокруг лишь снег, словно у себя дома в России где-нибудь в самой середине января.

Испания действительно была страна-призрак.

Воронов благодарил Бога за то, что ему удалось уйти в сторону от обычных туристических маршрутов и оказаться на юге, в Андалусии, неподалеку от Севильи в районе знаменитых болот Las Marismas.

Испанские друзья объяснили ему, что Las Marismas – болота, которые создала не река Гвадалквивир, не соседнее Средиземное море, а сам Атлантический океан. Наверное, эта частичка океанской стихии и нашла свое воплощение в неподражаемой и по сути своей призрачной природе гигантских заболоченных пустошей.

После посещения очередного боя быков Воронов так заслушался своих новых испанских друзей, которые пустились в споры и пространные рассуждения о том, чьи быки лучше, что попросил их свезти его на знаменитое ранчо Concha y Sierra, расположенное в болотах близ реки Гвадалквивир, что рядом с Севильей. По легенде, именно здесь выращивали самых лучших зверей для арены.

Попасть туда в сезон оказалось делом безнадежным, и Воронову пообещали, что лишь в начале зимы смогут выполнить его просьбу. Профессор дал согласие. Торопиться ему было некуда, так как поиски его чем дальше, тем все больше и больше заходили в тупик, превращаясь в простое и бесцельное путешествие по незнакомой, но очень необычной стране. О Книге он почти забыл, полностью растворившись в непосредственном существовании.

И вот в самом начале зимы он очутился на болотах. Им пришлось припарковать свой автомобиль на обочине. С небес на них обрушился самый настоящий ливень. Пришлось идти по какой-то тропке, которая в сухой сезон, может быть, и была пригодна для пеших прогулок, но зимой превратилась в сплошное месиво. Грязь прилипала к подошве, и каждый шаг давался с необычайным трудом. А кругом, насколько хватало глаз, были одни лишь ровные, как ладонь, земли, сплошь покрытые вечнозеленой травой.

– Это и есть болота Las Marismas, – пояснил профессору сопровождавший его матадор с ранчо Concha y Sierra.

По небу ходили тяжелые зимние облака, и все вокруг, казалось, было слеплено из одной серой субстанции. Воронов и представить себе не мог, что где-то в маленькой и ухоженной Европе могли еще существовать такие огромные заболоченные пустоши, среди которых нашли себе приют птицы со всех уголков Европы и даже Африки. Болота, расположившиеся на самом юге страны, оказались столь дикими и бескрайними, что живо напомнили Воронову какие-нибудь приволжские степи.

В этот день всех поразила одна очень странная аномалия. Пока Воронов со своими друзьями продолжал медленно брести по тропинке, еле-еле переставляя от налипшей грязи ноги, вокруг них из-под самого низу, почти на уровне земли вдруг запорхала, засуетилась целая колония ласточек числом около сотни. Больше всего птичек почему-то привлекали именно ноги. Один шаг – и ласточки стремглав бросались вниз, к самым мыскам ботинок, а затем с головокружительной скоростью они вновь взмывали в небо. Так в итальянской живописи обычно изображают поступь святых. Осмелев, ласточки пролетали у самого лица Воронова, едва не царапая кончиками крыльев нос или щеки. Когда Воронов протягивал было руку, стараясь поймать хоть одну из пташек, то та умудрялась проскользнуть буквально сквозь пальцы, чтобы с каждым новым шагом вновь совершить опасный маневр и упасть к ногам, а затем опять взмыть в небо, едва чиркнув по болотистой воде своим молниеносным крылом.

Почему в этот день ласточки так долго не хотели покидать их? Впоследствии никто так и не смог дать Воронову мало-мальски убедительного объяснения. Мысль о том, что это была просто игра, игра ради самой игры, показалась наиболее приемлемой.

Во всяком случае, именно ласточки сразу же дали понять Воронову, что он ступил на ту часть испанской земли, где властвовали только птицы, и никто более. Здесь в разное время года находила приют, наверное, одна из самых больших птичьих колоний, слетевшаяся почти со всех уголков земли. Всего около нескольких миллионов особей.

Триста тысяч одних только уток ютились здесь каждую зиму, десять тысяч огромных гусей, несчетное количество лысух, аистов и прочее, не считая местных представителей мира пернатых.

Если бы все эти крылья по какой-нибудь неведомой причине вдруг решили взмыть в воздух, то вполне могло бы показаться, что поднялась в небо сама Испания, влекомая в небесные дали слепым инстинктом миллионов собранных воедино птиц.

Болота находились на территории знаменитой Андалусии, в царстве мавров, где и зародилось искусство барокко, искусство создавать иллюзии.

Наконец они добрались до ранчо. Но знаменитых быков нигде не было видно. Матадор объяснил, что животные пасутся на воле. В загоне их здесь никто не держит. Настоящий бык всю свою короткую пятилетнюю жизнь до арены должен быть предоставлен самому себе. Так у него появляется большой шанс приобрести что-то вроде интеллекта, ибо интеллект, казалось, давал знать о себе на болотах в каждом неожиданном взмахе птичьего крыла:

Природы праздный соглядатай,

Люблю, забывши все кругом,

Следить за ласточкой стрельчатой

Над вечереющим прудом.

Вот пронеслась и зачертила —

И страшно, чтобы гладь стекла

Стихией чуждой не схватила

Молниевидного крыла.

И снова то же дерзновенье

И та же темная струя, —

Не таково ли вдохновенье

И человеческого я?

А без этого во время корриды нет шанса дать знать о себе трагическому чувству жизни – duende.

Пришлось сесть в седло, чтобы отправиться в самое сердце болот. Они трусили так несколько часов, и все ради того, чтобы хотя бы одним глазом взглянуть на самых лучших во всей Испании быков. Но их нигде не было видно. Одни птицы, и больше ничего. Воронов и его сопровождающий начали даже терять надежду. Но вдруг раздался крик: «Смотри!»

И откуда-то слева из густых зарослей травы, словно призрак, материализовалась в воздухе мощная фигура животного. Уши быка торчали так же грозно, как и огромные рога. Он почти растворился в общей серой унылой атмосфере дождливого зимнего дня. Воронов и его спутник замерли. Даже лошади, казалось, почувствовали всю торжественность момента. Остановился и бык, до этого мелкой трусцой приближавшийся к всадникам.

Несколько минут, сохраняя полную неподвижность, они напряженно всматривались друг в друга. И тут, к ужасу своему, всадники стали различать в сером тумане, нависшем над болотами, смутные силуэты других животных. Один, два, три, пятнадцать, двадцать чудовищ смотрели теперь на них.

Медленно этот боевой отряд двинулся по направлению к двум всадникам. Казалось, быками управляла не столько слепая ярость, сколько простое любопытство.

Очень скоро животные оказались в опасной близости от людей. Воронов почувствовал, что весь покрылся холодной испариной, и в животе предательски заурчало. Матадор попытался успокоить профессора:

– Они не будут атаковать нас, пока держатся стадом и пока мы в седле. Не бойтесь, сеньор, и крепче держитесь за поводья.

Так Воронов, ни жив ни мертв, и остался сидеть в седле, не смея даже перевести дыхание. Они оказались сейчас в самом центре стада. Но прошло еще несколько мгновений, и быки исчезли в сером тумане так же внезапно, как и появились.

Потом, когда неожиданно взошло солнце, Воронову посчастливилось на фоне бесподобного заката увидеть еще одну фантастическую картину: профиль быка-исполина, на голове которого сидела маленькая птичка. Она заботливо что-то вычищала на могучем туловище, словно заранее готовя для выступления на арене то место, куда и должен был быть нанесен удар милости божьей, последний удар тореадора, подобный удачной рифме в завершающем стихе любовной канцоны.

Крылатая птичья воздушная и грубая, земная, бычья природа болот в этот момент заката словно сплелись воедино. Это и был самый выразительный символ религии кихотизма, как показалось тогда Воронову.

* * *

Видел Воронов и Толедо, и конечно же церковь Святого Фомы, где находится знаменитая картина Эль Греко «Погребение графа Оргаса». Но в Толедо, в этой древней столице Иберии, его поразил не столько всемирно известный шедевр, сколько забавный и таинственный случай, свидетелем которого и стал московский профессор.

Одну американскую делегацию вел по городу-музею старый испанец лет восьмидесяти. С ним находился гид-переводчик. Из разговора Воронов понял, что старик испанец оказался бывшим тореадором. Был он сухощав, необычайно подвижен, в отличной форме и небольшого роста. Бывший тореадор всем своим видом давал понять, что время над ним не властно. Его глаза горели, и старик был необычайно галантен. Во время своего рассказа он даже пытался кокетничать с одной молодой и весьма привлекательной американкой.

Группа экскурсантов тем временем остановилась у какой-то старинной и наглухо заколоченной тяжелой дубовой двери. Этой двери на вид было лет пятьсот или шестьсот.

Гид-тореадор начал рассказ о 1492 годе, о высылке из Испании по приказу Торквемады всех евреев и мавров. Рассказ получился впечатляющим. И тут молодая американка, с которой и пытался заигрывать восьмидесятилетний тореадор, достает из своего рюкзачка огромный ключ.

Все недоумевают – в чем дело? Что это значит? Зачем нужен этот древний огромный ключ?

Наступает театральная пауза.

– Попробуйте, мистер, – предлагает американка тореадору. Переводчица на испанском излагает просьбу.

Простите, очаровательная сеньора, но что я должен попробовать?

Вставьте этот ключ в замочную скважину, мистер. И попробуйте ее открыть.

Но дверь заколочена.

Неважно. Если ключ повернется, то все в порядке.

Вставили. И, о чудо! Ключ подошел. Он легко повернулся вокруг своей оси, и древняя пружина сработала. Дверные створки с жутким скрипом начали приоткрываться, выворачивая старые гвозди из прибитых было досок. За дверью оказалась глухая кирпичная стена.

Я принадлежу к той еврейской семье, – начала пояснять американка, – которую и выгнал из Испании Торквемада. Много веков мы хранили этот ключ, сами не зная зачем, мистер. У меня есть и старинный план Толедо. Еще бабушка, когда я была совсем маленькой, рассказывала мне о наших испанских предках. И этот ключ, мистер тореадор, ключ от нашего испанского дома. Только входная дверь теперь никуда не ведет. Одни кирпичи – и никакого прохода.

После такого экскурсовод замолчал. Дверь закрыли, а сам ключ вернули владелице. Та быстро упрятала его в рюкзачок, и группа двинулась дальше, а Воронов стоял и смотрел на старую дубовую дверь, которая лишь казалось, что никуда не ведет.

Ему захотелось вдруг побежать вслед за американкой и отдать ей все свои деньги, что заплатили ему чекисты в качестве псевдогонорара. Воронову очень почему-то захотелось выкупить злополучный ключ, который смог открыть замок старой дубовой двери.

Если арки старого римского моста под номерами 32–33 в 1877 году смогли с легкостью и без следа исчезнуть, то кто может дать гарантию, что так же не исчезнет, не растворится в воздухе и эта злополучная кирпичная кладка, может быть, и скрывающая за собой искомое сердце Алонсо Кихано Доброго. Во всяком случае, именно в этой истории с ключом Воронов и уловил для себя некое послание, некий знак свыше.

Недолго думая Воронов бросился разыскивать по узким улочкам Толедо свою миловидную американку с рюкзачком на плечах. Там и лежал ключ, ключ к сердцу Алонсо Кихано Доброго.

Он побежал по Calle del Comercio, которая вывела его на центральную площадь города, на Плаза-де-Сокодовер. Здесь было очень людно. Именно на этой площади собирались все многочисленные туристические группы. Множество магазинчиков и кафе привлекали толпы покупателей и посетителей.

Воронов начал жадно высматривать не столько саму девушку, сколько ее рюкзак фирмы Killer loop, в котором и был спрятан заветный ключ.

Но ни рюкзака, ни девушки нигде не было видно. Воронов начал метаться по площади, отлично понимая, что именно сюда стекаются все гости города. Если его американки здесь уже нет, то, значит, он опоздал: экскурсантов погрузили на автобус и увезли, например, в Мадрид. А в Мадриде – ищи ветра в поле.

Значит, если он не найдет сейчас девушку на центральной площади Толедо, то он ее уже никогда не отыщет. Таков закон логики. Третьего не дано.

Куда она могла пойти? Наверняка экскурсовод дал им свободное время и американцы кинулись в сувенирные лавки. Но сколько их тут? Если начать методично обходить их все одну за другой, то уйдет больше часа, а это опасно: группа может собраться и уехать как раз в тот момент, когда Воронов будет осматривать очередную лавку в поисках незнакомки. Нет, здесь надо было прибегнуть к знаменитому дедуктивному методу Шерлока Холмса. Куда, в какую лавку обязательно могла пойти девушка? Ювелирная, это место наиболее вероятно. Здесь есть хорошие изделия из серебра. Второй вариант – лавка могла оказаться и парфюмерной. Но и национальную одежду не следовало сбрасывать со счетов. Хорошо, а сколько подобных магазинчиков может оказаться на одной только этой площади?

И Воронов принялся считать. Их оказалось не меньше десяти. Много. Все равно много. Причем каждый неудачный заход, каждый промах мог стать фатальным.

Из трех возможных вариантов следовало наугад выбрать какой-нибудь один: одежда, ювелирные товары, парфюмерия.

Воронов сам не знал, почему он выбрал именно последнюю. Но и парфюмерных лавок оказалось несколько. Правда, почти все они в основном продавали французскую продукцию. Вряд ли молодая американка купится на такое: у них в Америке французских духов хоть отбавляй. Здесь нужна какая-нибудь экзотика. И Воронову самому понравилась его собственная догадка. Экзотическая парфюмерная лавка на Плаза-де-Сокодовер оказалась лишь одна, и торговала она не чем-нибудь, а эфирными маслами под общим названием «Ароматы Испании».

Уже не теряя ни секунды драгоценного времени, Воронов кинулся в этот бутик, абсолютно уверенный почему-то, что именно там он и встретит свою незнакомку.

И он оказался прав: в лавке стояла и спокойно приценивалась к какому-то старинному флакону его миловидная американка. Рюкзачок был здесь же, за спиной…

Американка, несмотря на всю свою небесную миловидность, довольно профессионально вела торг, изо всех сил пытаясь сбить цену, предлагаемую за флакончик с какими-то, по мнению продавщицы, невероятными эфирными маслами, способными оказать на вас бесподобное терапевтическое воздействие. Американка кивала в знак согласия, но платить указанную сумму все-таки не собиралась.

А какова же ваша цена? – не выдержала наконец продавщица.

Американка назвала.

Нет. Это слишком дешево, сеньорита, – печально произнесла продавщица. – За эти деньги вы можете купить что-то другое. Вот это, например.

Нет, – возразила американка. – Честно говоря, меня вообще не интересует содержимое. Я отметила для себя сам флакон. Он явно старинный и привезен сюда из Африки. Это действительно антикварная вещица. А что, если вы оставите содержимое себе, а мне отдадите только необычную склянку, а?

Нет. Это невозможно, сеньорита.

Воронов стоял как на иголках. Как? Как ему вмешаться в этот торг? Может быть, взять да и купить склянку с содержимым для этой прижимистой девы, а взамен с соответствующей доплатой, например, предложить ей продать ключ? А что? Это идея!

Но тут последовал сигнал общего сбора, и американцев из лавки как ветром сдуло.

Послушайте, – обратился к продавщице Воронов, – сколько стоит этот флакончик?

Какой?

Да вон тот.

1000 евро.

Сколько?

1000, сеньор. Я уже все объяснила.

Хорошо. Мелочиться не будем. Беру. Только заверните все поаккуратней, чтоб не разбилось в дороге, а я пока выскочу на улицу и потом сразу сюда – оплатить покупку и все такое.

Оказавшись на площади, Воронов увидел, что американцы еще продолжают собираться. Он отыскал в небольшой толпе заветный рюкзачок – и сразу к нему.

Простите меня за такую наглость, но вы не могли бы мне продать свой ключ?

Что? – изумилась туристка.

Да, да – ключ. Я понимаю: семейная реликвия и все такое, но вы не представляете, что для меня лично этот ключ значит. Я просто без него жить не могу. Вот так. Это действительно вопрос жизни и смерти, – сбивчиво начал профессор, с каждым словом все яснее и яснее понимая, что ключа ему не видать как своих собственных ушей.

Нет! – твердо отрезал рюкзачок.

«Убить ее, что ли? Убить – и дело с концом. Скряга чертова. За флакончик торговалась. У такой не то что ключ – прошлогоднего снега не выпросить», – спокойно и деловито подумал про себя профессор, сам удивляясь своей решительности.

Но вслух Воронов произнес как можно вежливее:

Послушайте, вы хотите старинный флакончик? Я его специально для вас купил. Он ваш. Делайте с ним, что хотите. К сумме этого флакона я добавляю еще 5 тысяч. Это все, что у меня осталось. Наличными, в евро. Возьмите. Вряд ли этот ключ даже на аукционе будет стоить дороже. Что вы на это скажете? Не беспокойтесь: я не жулик. Заплачу прямо сейчас. Наличными.

Американка явно заколебалась. Еще немного, еще каких-нибудь несколько секунд – и ключ в кармане, а там на оставшиеся крохи в аэропорт и в Москву. Ключ, конечно, не Книга, но он от старинного дома в самом центре Толедо, от двери, которая никуда не ведет. Ключ – это предмет, подобный зажиганию, чтобы можно было врубить на полную мощность остывшее было воображение. Положить такой ключ у себя на письменном столе и писать, писать, писать роман за романом, лишь воображая, лишь прикидывая, куда мог вести этот замурованный проход, какие тайны, какие скелеты в шкафу он долгое время скрывал от постороннего взора. Казалось, благодаря этому ключу сама Испания, да что там Испания, вся Европа, Америка и даже Африка открывали свои тайны, похороненные в прошлом. Коснись только этого ключа одним пальцем, и по телу пробежит знакомая дрожь, и образы начнут толпой лезть тебе в голову, давясь при этом. И достаточно будет только свернуть колпачок у старинного Montblanc, чтобы воображаемое стало реальностью. Чем это не Книга?

Я… – начала было американка и вдруг осеклась. Вся группа зашевелилась. Вновь прозвучала команда, и заветный ключ вместе с рюкзачком увлекли за собой увесистые и грудастые тетки в футболках, шортах и кроссовках фирмы Nike.

Черт! Черт! Черт! – заорал на всю площадь Воронов. Люди от него начали шарахаться в разные стороны.

Какой облом! Цель всей поездки была в руках! Он все сделал правильно! Даже маневр с этой склянкой удался – и вдруг срыв! Команда «В автобус!» прозвучала, как клич «На абордаж!» – и толпы пиратов хлынули на твой бриг, убивая надежду, надежду на спасение.

И тут в кармане задребезжал мобильник. Музончик оказался веселенький и как нельзя кстати. Он был скачан из фильма Тарантино «Kill Bill».

Алло!

Привет! – раздался неожиданно бодрый голосок. – Я слышал: ты в Испании. Твоя супруга сказала, что какие-то лекции читаешь. Мы тебя в институте прикрываем из последних сил. Так что решай: либо ПМЖ, либо возвращайся.

Сторожев, ты?

А то кто же?

Я вернусь, обязательно вернусь, Сторожев. За это не беспокойся.

Хорошо. Тогда у меня к тебе просьба будет.

Какая еще просьба?

Да так – пустяк. Купи мне какие-нибудь эфирные масла.

Зачем это?

Как зачем? В ванну поставлю, чтобы кошки туда не ссали.

Хорошо, куплю, – и Воронов в сердцах отключил телефон.

Раз все полетело в тартарары, то так тому и быть.

Он вернулся в бутик «Ароматы Испании» злой как собака. Спросил: упаковали ли его флакончик? Отсчитал 1000 евро и забрал коробку. Вся его поездка, все его поиски свелись к абсолютному нулю – к склянке с эфирными маслами, подарок доценту Сторожеву, который во многом и был повинен в этой бесполезной авантюре. В результате кошки в сторожевской квартире за 1000 евро точно в ванну ссать поостерегутся: Сторожев сам их всех перережет за такие-то деньги.

Пропадал Воронов ровно полгода. За этот период он постоянно перезванивался с женой, а в институт она сообщила о якобы прочитанных лекциях и даже показала какой-то документ, который выправили ей верные своему слову испанские чекисты. Грузинчик, узнав, что его напарник застрял в Испании, честно переслал деньги семье, придерживаясь все той же версии о гонораре. Чекисты без хлопот переправили Гогу назад в Москву.

Легенда о существовании какой-то там Книги, как и подозревал с самого начала Безрученко, оказалась сущим бредом.

Жена Оксана хотя и беспокоилась за мужа, но регулярные звонки ее успокаивали, а деньги и документ создавали видимость легальности.

В аэропорту Воронова встретил вездесущий Сторожев и сразу же спросил, купил ли профессор ему испанские эфирные масла, чтобы кошки в ванну не мочились. Воронов ответил, что купил, но сейчас он не собирается распаковывать сумку и доставать с самого дна коробку. Просил подождать доцента до завтра, когда они вновь встретятся в университете.

С момента начала описываемых здесь событий прошел ровно год, и Воронова это обстоятельство почему-то неприятно поразило. Целый год он должен был вычеркнуть из своей жизни, потратив его на бессмысленные поиски по законам русской волшебной сказки: поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что.

Одно можно было все-таки отнести к бесспорным достижениям – это полугодичное путешествие по Испании и много новых знакомств, которые он завел в этой стране. Жаль, конечно, было, что ключ буквально выскользнул из рук. Этот ключ, по всей видимости, обладал такой творческой энергетикой, что автором многочисленных бестселлеров можно было стать стопроцентно, принеся успех не только издательству «Палимпсест» и деньги господину Безрученко, но и самому попытаться выйти из тени, тени забвения и неизвестности.

Сторожев между тем не отставал и предложил ему взять такси прямо из Шереметьево до дому: там и распакуем багаж, там и достанем заветную склянку, а то кошки вконец замучили: так и гадят, так и гадят, проклятые.

Но Воронов набрался сил, рявкнул на доцента и ехать с ним домой отказался: за эти шесть месяцев по жене он очень соскучился, и Сторожев ему дома совершенно не нужен.

Хлопнув дверцей авто, профессор уютно устроился на заднем сиденье и в зеркальце мог еще несколько секунд видеть растерянную доцентскую фигуру.

Дома его встретила Оксана. Они никак не могли наговориться: столько скопилось впечатлений.

Я тебе болота их покажу, быков этих, а главное, птиц!

А жена между тем, не теряя времени, начала разбирать дорожную сумку. Так она и наткнулась на коробку.

Что это?

А, так – дрянь всякая. Сторожев звонил почему-то в Толедо и просил купить эфирные масла для кошек. Но с этой склянкой связана совершенно другая история. Я там, в Толедо, чуть ключ один не купил.

Ключ? Какой ключ?

Очень интересная история.

Подожди, подожди, а со склянкой-то что делать? Здесь ценник остался. 1000 евро! Ты с ума сошел! За такие деньги покупать средство от кошачьей мочи? Как хочешь, но я должна посмотреть, что там внутри.

Хочешь – смотри, но только потом я тебе обязательно про ключ расскажу.

Оксана принялась аккуратно вынимать склянку из упаковки. Воронова это нисколько не беспокоило. Женщина есть женщина: парфюм для нее притягательнее любого магнита.

Наконец маленький сосуд был извлечен из груды бумаги и пенопласта. Белая крошка, как снег, рассыпалась по полу. Жена бережно взяла склянку, поднесла к носу.

Знаешь, а аромат не хуже самых дорогих французских духов. Я ни с чем подобным не сталкивалась. И действует необычайно. Мне нравится этот запах. Обойдется твой Сторожев. На – понюхай.

И Воронов вдохнул этот аромат Испании, вдохнул полной грудью и, на удивление самому себе, взял да и вспомнил все самые яркие впечатления своей недавней авантюры.

Ну-ка – дай еще нюхнуть!

Зачем? Ты же хотел флакончик Сторожеву отдать, – съязвила Оксана.

Какой Сторожев? Этот флакончик я, пожалуй, себе оставлю. Смотри, смотри, как он на свету переливается! И запах, запах этот! Он усталость снимает. Не знаю, что там внутри, но что-то очень, очень необыкновенное.

Так они сидели и весь вечер нюхали свой флакончик, и у каждого из них в душе начинала складываться какая-то своя еще не написанная никем история. Оставалось лишь самое малое – взять и написать все, что пригрезилось.

Нет, – сказала неожиданно Оксана, – завтра же пойду и куплю себе компьютер. А то только ты один у нас писатель. Я тоже хочу. С этим флакончиком я тоже поняла, какая у меня история выйти может.

И о чем же она будет?

Не скажу. Вот напишу, а я обязательно напишу, – и увидишь.

Ночью, когда в доме все улеглись, он встал, чтобы еще раз взглянуть на таинственный флакончик. Его убрали в тумбочку. Когда он открыл дверцу, то в глаза ему ударил яркий свет.

Ксана! Проснись! Слышишь! – принялся тормошить он жену. Оксана проснулась.

Что? Что случилось?

Видишь? Он светится!

Ага, – согласилась Оксана, и лицо ее в этом ярком свете стало таким детским, таким радостным, ну совсем как у той маленькой девочки, которая бежала когда-то со своим секретом, со своим флакончиком, крепко зажав его в правой ладошке, бежала, пока не споткнулась и не упала, разбив драгоценную склянку и в кровь порезав руку.

Это светилось бессмертное сердце Алонсо Кихано Доброго, того самого, которого до сих пор любит и по которому сходит с ума вся бесподобная, вся непостижимая, таинственная и совершенно безумная Испания!

– Завтра мы это покажем детям. Пусть тоже пишут! – неожиданно заключила Оксана.

Роману напоследок надоедает быть Романом, и Он вновь делает еще одну попытку прорваться в реальность

Турция. Поселок Чамюва, Кемер. Наши дни. Февраль месяц

С утра погода была пасмурной, а потом разразилась самая настоящая гроза. Дождь лил как из ведра, и деревья, что росли рядом с отелем «Тангейзер», клонились к земле.

В такую непогоду все отдыхающие сидели в уютных креслах в холле и потягивали пиво или джин-тоник с неизменным маленьким кубиком льда и лимонной долькой. Кубик очень соблазнительно позвякивал в стакане каждый раз, когда ты отхлебывал эту слегка пьянящую влагу.

– Пойдем, – почти приказал он жене.

– Куда?

– Возьмем зонт побольше и пойдем.

– Смотри, как море разбушевалось. Куда мы пойдем?

– В Фазелис. В город Александра Македонского, в город мертвых. Он там – справа. Надо сначала идти вдоль пляжа, а затем перейти через небольшую гору, там обязательно должен быть проход. Я чувствую. Мы должны именно сегодня оказаться в Фазелисе.

– В такой дождь я никуда не пойду.

– Пойдешь. Когда доберемся, небо разъяснится, облака уйдут и выглянет солнце.

– Кто тебе сказал? Прогноз?

– Нет. Книга. Я Ее сегодня ночью дописал, и Она мне сказала, что оставляет меня и что для этого надо перейти через гору и оказаться в Фазелисе. Я тебя очень прошу – пойдем. А то я схожу с ума. Книга меня доконала. Мы с Ней обо всем договорились еще ночью.

Оксана, зная упрямый характер мужа и поняв, что в случае чего он попрется в этот Фазелис во время бури один, чтобы не волноваться и не мучиться потом угрызениями совести – мол, сама осталась, решила идти.

Взяли большой красный зонт, оделись потеплее и вышли в бурю. Ветер сразу же принялся со всей силой вырывать зонт из рук. По мере их приближения к бушующему морю, наполнившему своим непрекращающимся гулом всю округу, ветер становился все злее и злее. Зонт вырвался из рук и полетел куда-то в волны.

Оксана надела капюшон. Книга не собиралась сдаваться даже после того, как он Ее написал.

Они шли молча. Оксана злилась на мужа. А муж не знал дороги и шел наугад, полагаясь на интуицию и на свой ночной разговор с Книгой.

Итак, они шли, а дождь и не собирался ослабевать.

Наконец, почти утопая в мокрой гальке, им удалось добраться до подножия небольшой горы. И тут их встретила маленькая рыжая собачка. Типичная дворняга с поразительно умными глазами. Она словно ждала их здесь, ждала, чтобы стать проводником и указать лучший проход среди коричневых камней.

Собачка потрусила вперед, время от времени оглядываясь на тех, кто карабкался за ней следом.

И тогда им стало немного стыдно: если маленькая беззащитная дворняжка с поразительно умными и грустными глазами пришла им на помощь, то что же они?

Карабкались, скользили, падали, затем вновь карабкались вслед за шустрой рыжей собачкой, которая, если они отставали, терпеливо ждала их на новом этапе непростого перехода.

Наконец после подъема начался не менее тяжелый спуск. Собачка вела их по самым безопасным местам и тоже оглядывалась и ждала. Они полюбили эту собачку, прекрасно понимая, что неспроста появилась она здесь.

Когда спустились, то оказались в тихой бухте, где шторм почти не чувствовался, но это был еще не Фазелис. Над бухтой нависала еще одна гора, на которую также следовало вскарабкаться вслед за молчаливой и умной собачкой.

Немного передохнув и разделив на двоих апельсин, который каким-то чудом затерялся в кармане пальто Оксаны, они решились на второй подъем. Ориентиром им служил хвостик рыжего пса.

Вскарабкались и даже не заметили, что ветер стих, а небо прояснилось. Выглянуло яркое радостное солнце.

Они словно оказались в другом измерении, в другом мире. Вновь спустились к очередной бухте. Увидели разрушенный склеп. Но это напоминание о смерти их не смутило. Разделись донага и искупались в холодном море. Здесь не было волн.

Вылезли из воды, беспричинно улыбаясь друг другу. Так хорошо, так весело вдруг сделалось на душе. Собачка терпеливо сидела и внимательно разглядывала их голые тела.

Когда оделись, то вновь начали карабкаться наверх. Этот подъем не был уже так труден. Солнце светило все ярче и ярче. Начало даже припекать.

Наконец оказались на самой вершине. И увидели раскрытые могилы… Это были саркофаги из серого, изъеденного временем известняка. Все древние захоронения оказались пусты. Мертвым словно надоело лежать и притворяться мертвыми, поэтому они в один из таких солнечных дней встали и ушли. Ушли по воздуху. Ушли, шагая прямо над морем, ушли к горизонту, скрылись, нет – растворились в этой голубой дали, на которую и смотреть-то нельзя было, чтобы дух не захватывало.

Солнце все припекало и припекало, море бушевало внизу, и грохот его волн доносился и сюда, где все сплошь было усеяно раскрытыми и пустыми могилами.

И тут он понял наконец, что же хотела от него Книга. Тоска по Богу и жажда Бессмертия. Она, Книга, и наполнила его этой жаждой, этим благородным стремлением к Бессмертию.

На этой вершине, оказавшись здесь вместе с женой, Оксаной, и маленькой рыжей собачкой с поразительно мудрыми всепонимающими глазами, он вдруг вновь почти физически услышал и Прощальный вздох мавра в Гранаде, и вздох своего умирающего друга папаши Шульца на подмосковной даче рядом с большим кустом роз, и многие-многие другие предсмертные вздохи, которые здесь, на вершине в древнем Фазелисе, стали лишь тихим дуновением ветерка.

Ксана, мы будем с тобой жить долго и счастливо, – сказал он, крепко прижимая к себе жену, единственного реального и близкого человека в этом призрачном мире разверстых могил, солнца и бушующего внизу моря.

Ему вдруг стало очень тоскливо оттого, что Книга больше не будет мучить его, не будет будить по ночам, требуя продолжения, желая изо всех сил воплотиться, ворваться в этот мир с помощью его, Воронова, смертной плоти.

Жаль. В сущности, им было неплохо вдвоем, хотя, надо признаться, беспокойно.

Но ничего. Он просто подождет нового прилива, нового сильного порыва ветра, стоя здесь, на вершине горы, среди пустых могил, которые давным-давно покинули все мертвые в округе.

Подождет ветра, как ждут мощного прилива, и так, крепко-крепко обняв жену, он обязательно, обязательно совершит с ней еще одно путешествие, еще один квест, влекомый голодом по Богу и благородной жаждой Бессмертия.

Палуба знакомо заскрипит под ногами, якорь поднимут со дна, и дальше – свободное плаванье…

Главное – дождаться этого самого ветра, главное – уловить, что пришел наконец прилив, и тогда Книга вновь захочет вкусить твоей смертной плоти взамен на путешествие, очень похожее на исход мертвых из могил с самой вершины Фазелиса.

Мы с тобой полетаем еще, Ксана, девочка моя, полетаем, – шептал он умиленно, целуя жену в самую макушку и чувствуя уже, как крепчает ветер в опустевшем городе мертвых.

Наступало время нового прилива.

А за спиной в нескольких метрах зияла огромная дыра. Согласно преданию, это был вход в преисподнюю.

Автор выражает свою признательность людям, без которых этот роман либо не мог быть написан, либо явился бы на свет в несколько ином виде: лучше или хуже – вопрос риторический. Прежде всего это – Владислав Хоминский, Дмитрий Чистов, Виктор Пивенков, Владимир Подколзин, Николай Афанасьев, Нина Павловна Михальская, которая была чутким слушателем с первых глав и до последних, а также Марина Ивановна Никола, Владимир Ганин, Владимир Луков, Татьяна Михайловна Лукова, отец Павел Карташев и Артем Кеворков.

Content

Евгений Жаринов
Тайна cредневековых текстов. Библиотека Дон Кихота

Часть I

Часть II

Часть III