Эрих Фромм

Искусство слушать

Erich Fromm

The Art of Listening

© The Estate of Erich Fromm, 1991

© Foreword. Rainer Funk, 1991

© Перевод. А. В. Александрова, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

* * *

Предисловие

Эрих Фромм получил известность как практикующий психотерапевт. Более 50 лет он практиковал психоанализ, более 40 – трудился в Нью-Йорке и в Мехико как преподаватель, организатор, университетский лектор в области психоанализа. Все, кто вместе с ним занимался психоанализом, чувствовали как его непреклонность в поиске истины и в критике, так и необыкновенную способность к эмпатии, близость и непосредственность в отношениях с людьми.

Хотя Фромм многократно планировал опубликовать описание своего особого терапевтического метода, эти планы так и не были реализованы. Таким образом, его отчет о методике взаимодействия с пациентами и психоаналитиками или проходящими подготовку коллегами обладает непреходящей ценностью. Необходимо отметить в первую очередь следующие работы: R. U. Akeret (1975), G. Chrzanowski (1977, 1993), R. M. Crowley (1981), D. Elkin (1981), L. Epstein (1975), A. H. Feiner (1975), A. Gourevitch (1981), A. Grey (1992,1993), M. Horney Eckardt (1975, 1982, 1983, 1992), J. S. Kwawer (1975, 1991), B. Landis (1975, 1981, 1981a), R. M. Lesser (1992), B. Luban-Plozza, U. Egles (1982), M. Norell (1975, 1981), D. E. Schecter (1971, 1981, 1981a, 1981b), J. Silva Garcia (1984, 1990), R. Spiegel (1981, 1983), E. S. Tauber (1959, 1979, 1980, 1981, 1981x, 1982, 1988), E. S. Tauber, B. Landis (1971), E. G. Witenberg (1981), B. Wolstein (1981), а также вклад мексиканских учеников Фромма – публикации в журнале Revista de Psicoanalisis, Psiquiatria y Psicologia в 1965–1975 годах и последующие выпуски Memoria, Anuario трудов Психоаналитического института в Мехико, основанного Фроммом. В работах M. Bacciagaluppi (1989, 1991, 1991a, 1993, 1993a), M. Bacciagaluppi, R. Biancoli (1993), R. Biancoli (1987, 1992), D. Burston (1991), M. Cortina (1992), R. Funk (1993), L. von Werder (1990) использовались указанные выше публикации и отчасти не публиковавшиеся ранее рукописи Фромма.

Легко перечислить всё, что сам Фромм опубликовал по вопросам, касающимся психоаналитической терапии: глава, посвященная его пониманию сновидений (в E. Fromm, 1951a), фрагмент, посвященный «Случаю маленького Ганса» Фрейда (E. Fromm, 1966k), соображения о технических терапевтических вопросах, разбросанные по работе E. Fromm, 1979a, а также разделу «Пересмотр психоаналитической терапии» работы E. Fromm, 1990a, с. 70–80. В 1963 году Ричард И. Эванс[1] записал свою беседу с Фроммом относительно концепции психотерапии и опубликовал ее на английском, итальянском и нескольких других языках против воли Фромма (E. Fromm, 1966f). На мой взгляд, это интервью не может служить источником, поскольку, «по моему [Фромма] мнению, не дает никаких полезных сведений о моей работе» и не представляет собой «ни введения, ни обзора». Некоторые утверждения, сделанные Фроммом в этом интервью и касающиеся терапевтического метода, были дословно транскрибированы с аудиозаписи и включены в настоящую книгу.

Посмертно публикуемые в этом томе тексты не являются учебником психоаналитической терапии; не служат они и заменой несуществующему изложению так называемой психоаналитической техники Фромма. Мы не можем считать случайностью тот факт, что Фромм не написал учебника по психоаналитической терапии и не основал собственную школу терапии. Особый аспект его терапевтического метода не может быть назван «психоаналитической техникой», и психоаналитик не может прятаться за «ноу хау» проводимой терапии.

Настоящая книга не содержит информации о психоаналитической технике; напротив, по мнению Фромма и вопреки утверждениям учебников, такой вещи не может существовать в принципе. Тем не менее тексты, входящие в данный том, показывают Фромма как терапевта и его подход к устранению психологических страданий наших современников.

Терапевтический метод Фромма характеризуется не многословными теориями и абстракциями, не дифференциально-диагностическим «насилием» над «человеческим материалом», а скорее способностью к индивидуальному и независимому восприятию базовых проблем человека. Гуманистический подход пронизывает взгляды Фромма на пациентов и на то, как с ними обращаться. Пациент не рассматривается как противник; он не воспринимается как принципиально другое существо. Между аналитиком и анализируемым видится глубокое единение. Предполагается, что аналитик знает, как обращаться с пациентом или с самим собой и все еще готов учиться, а не прятаться за «психоаналитической техникой». Аналитик – свой собственный следующий пациент, и для него пациент становится его аналитиком. Фромм способен воспринимать пациента серьезно, потому что воспринимает серьезно себя. Он может анализировать пациента, потому что анализирует себя благодаря контрпереносу, вызываемому в нем пациентом.

Тексты, публикуемые в этом томе, не существовали в виде рукописи; скорее это англоязычные расшифровки записей лекций, интервью и семинаров. Я старался сохранить разговорный характер высказываний, поскольку впервые публикуемые здесь тексты обычно произносились без записей. За исключением последнего раздела, структура и последовательность текстов и заголовков основаны на моем выборе. В остальном я обозначил важные добавления квадратными скобками. Английская расшифровка доступна в архиве Эриха Фромма (Ursrainer Ring 24, D-72076, Tübingen, Germany).

Первая часть настоящего тома озаглавлена «Факторы, приводящие к изменению пациента в процессе психоанализа» и состоит из текста лекции, прочитанной Фроммом 25 сентября 1964 года на тему «Причины изменения пациента в процессе психоанализа» для общества Гарри Стэка Салливана[2] по случаю открытия нового здания института Уильяма Алансона Уайта в Нью-Йорке. Эта лекция особенно значима, потому что Фромм проводит различие между доброкачественным и злокачественным неврозами и ясно показывает границы психоаналитического лечения (см. также E. Fromm, 1991c, где этот текст был частично опубликован).

Вторая часть («Терапевтические аспекты психоанализа») содержит выдержки из материалов трехнедельного семинара в Локарно в 1974 году, проведенного Фроммом совместно с Бернардом Лэндисом[3] для американских студентов, изучающих психологию. В последующие годы материалы этого семинара, включающие 400 страниц, были подготовлены секретарем Фромма, Джоан Хьюгс, на основе аудиозаписей и затем частично переработаны самим Фроммом. Изначально Фромм намеревался включить части этой рукописи в книгу о психоаналитической терапии. Предполагалось, что первая часть этой книги будет касаться ограниченности взглядов Фрейда – Фромм работал над этой рукописью после окончания книги «Иметь или быть?» в 1976 и 1977 годах, а во второй части, основанной на пересмотренном материале 1974 года, он собирался рассмотреть терапевтический метод. Однако серьезный сердечный приступ осенью 1977 года помешал продолжению этой работы, так что первая часть – обсуждение психоанализа Фрейда – в конце концов была опубликована как самостоятельная работа в 1979 году (см. E. Fromm, 1979a).

Публикуемые здесь материалы семинара 1974 года дают информацию из первых рук не только о том, каким психоаналитиком был Фромм (эту информацию особенно обогащают его замечания по поводу историй болезни, представленных Бернардом Лэндисом на семинаре), но и о восприятии Фроммом современного характера неврозов и необходимости особого подхода к их лечению. Некоторые разделы материалов семинара 1974 года расширены за счет замечаний, сделанных Фроммом в уже упоминавшемся интервью 1963 года. Финальная часть, названная самим Фроммом «Психоаналитическая техника, или Искусство слушать», была написана им незадолго до смерти в 1980 году и должна была служить введением к публикации материалов семинара 1974 года.

Райнер Функ

Тюбинген, январь 1994 г.

Часть I. Факторы, приводящие к изменению пациента в процессе психоанализа

1. Факторы, способствующие излечению, по Зигмунду Фрейду, и моя критика

Если говорить о факторах, приводящих к психоаналитическому излечению, то, думаю, самая важная работа, написанная на эту тему, – статья Фрейда «Анализ конечный и бесконечный» (1937), являющаяся одной из самых блестящих его работ и, если можно так сказать, одной из самых смелых, хотя Фрейд никогда не испытывал недостатка смелости в других своих работах. Статья была написана незадолго до его смерти и в определенном смысле является последним собственным заключительным словом Фрейда об аналитическом лечении. Для начала я кратко суммирую основные идеи, содержащиеся в данной работе, а затем, в основной части лекции, постараюсь прокомментировать их и, возможно, сделать в связи с ними некоторые замечания.

В первую очередь интерес в этой статье представляет то, что Фрейд излагает теорию психоанализа неизменной с начальных времен. Его концепция невроза заключается в том, что невроз есть конфликт между инстинктом и эго; то ли эго недостаточно сильно, то ли инстинкты слишком сильны, но так или иначе эго – дамба, которая не способна удерживать поток инстинктивных сил; по этой причине и возникает невроз. Это соответствует ранней теории Фрейда; он приводит ее, по сути не пытаясь расширить или модифицировать. Отсюда следует, что психоаналитическое лечение состоит главным образом в укреплении эго, слишком слабого в младенчестве, позволяя ему справляться с инстинктивными силами в период, когда оно становится достаточно сильным.

Во-вторых, что, согласно взглядам Фрейда, представляет собой излечение? Он говорит об этом очень ясно; процитирую «Анализ конечный и бесконечный» (1937c, S. E., Vol. 23, p. 219): «Во-первых, пациент – [когда мы говорим об излечении] – больше не будет страдать от своих прежних симптомов и преодолеет свои тревоги и запреты». Существует еще одно очень важное условие. Фрейд не предполагает, что излечение симптомов, их исчезновение как таковое и есть излечение. Только если психоаналитик убежден, что достаточно бессознательного материала извлечено на поверхность, что объяснило бы исчезновение симптомов [естественно, в терминах теории], – только тогда психоаналитик может убедиться, что пациент излечен и маловероятно повторение прежних симптомов. На самом деле Фрейд говорит здесь об «укрощении инстинктов» (loc. cit., p. 220). Процесс психоанализа есть укрощение инстинктов или, как тоже говорит Фрейд, превращение инстинктов в нечто более «поддающееся воздействию других устремлений эго» (loc. cit., p. 225). Инстинкты поддаются осознанию, потому что как иначе можно их укротить? Затем в результате психоаналитического процесса эго становится сильнее и обретает силу, которую не сумело получить в младенчестве.

В-третьих, какие факторы упоминает Фрейд в этой статье как определяющие результаты анализа – излечение или неудачу? Он называет три фактора: во-первых, «последствия травм»; во-вторых, «конституциональную силу инстинктов»; в-третьих, «изменения эго» в процессе защиты от наплыва инстинктов (Cf. loc. cit., p. 225).

Плохой прогноз, согласно Фрейду, проистекает из конституциональной силы инстинктов, возможно, в сочетании с неблагоприятной модификацией эго благодаря конфликту защиты. Хорошо известно, что для Фрейда конституциональный фактор силы инстинкта был самым важным для прогноза излечения от болезни. Странным является то, что во всех работах Фрейда – от ранних до самых последних – подчеркивается значение конституциональных факторов и что как поклонники, так и противники Фрейда в лучшем случае лишь на словах отдали должное этой идее, столь важной для Фрейда.

Таким образом, Фрейд говорит: одним из неблагоприятных для излечения факторов является конституциональная сила инстинктов, даже, добавляет он, если эго обладает нормальной силой. Во-вторых, говорит он, даже модификация эго может быть конституциональной. Другими словами, он усматривает наличие конституционального фактора с двух сторон: со стороны инстинктов и со стороны эго. Фрейд видит еще один неблагоприятный фактор – часть сопротивления, коренящаяся в инстинкте смерти. Это, конечно, добавление, порожденное его позднейшей теорией, однако, естественно, в 1937 году Фрейд рассматривал бы это как неблагоприятный для излечения фактор.

Каковы, согласно Фрейду, благоприятные для излечения условия? Это то, что при размышлениях о теории Фрейда многими не осознается: чем сильнее травма, тем выше шансы на излечение. Я рассмотрю, почему это так и почему я считаю, что Фрейд именно так и думал, хотя говорит он об этом немного.

Личность психоаналитика – еще один фактор, который, как можно надеяться, благоприятен для излечения. В своей последней статье Фрейд делает очень интересное замечание о ситуации анализа, которое заслуживает рассмотрения. Психоаналитик, говорит Фрейд, «должен в каких-то аспектах превосходить своего пациента, чтобы в определенных ситуациях анализа служить моделью для него, а в других – учителем. Наконец, не следует забывать, что психоаналитические отношения основываются на любви к истине, то есть на признании реальности, и что это исключает любой вид притворства или обмана» (S. Freud, 1937c, S. E. Vol. 23, p. 248.) Я думаю, что это весьма важное соображение, и Фрейд высказался очень ясно.

Одно последнее слово о концепции Фрейда, которую он не высказывает эксплицитно, но которая имплицитно проходит через все его работы, если я правильно это понимаю. Фрейд всегда придерживался несколько механистического взгляда на процесс излечения. Изначально он заключался в следующем: если человек открывает свои подавленные аффекты, аффект, став осознанным, уходит из системы; это было названо катарсисом, и модель была очень механистичной, словно речь шла об устранении возгорания или о чем-то близком к этому, и происходящее считалось совершенно естественным и полностью автоматическим.

Фрейд и многие другие психоаналитики видели, что это неверно, потому что, будь это так, то люди, которые отыгрывают бо́льшую часть своей иррациональности, были бы самыми здоровыми, потому что избавлялись бы от ненужного в своей системе, а такого не происходит. Поэтому Фрейд и другие отказались от данной теории. Однако она была замещена менее эксплицитной идеей: у пациента происходит инсайт, или, если сказать иначе, он осознает собственную бессознательную реальность; тогда симптомы просто исчезают. Человеку на самом деле не нужно делать специального усилия, за исключением свободной ассоциации и переживания тревог, которые она неизбежно вызывает. Однако это не вопрос особого усилия пациента, особого волеизъявления – пациент выздоровеет, если преуспеет в преодолении сопротивления и подавляемый материал выйдет на поверхность. Это ни в коем случае не такой механистический процесс, как гласила исходная теория катарсиса Фрейда, но все же несколько механистический, как я его вижу. Предполагается, что процесс протекает гладко в том смысле, что если пациент раскроет материал, то непременно выздоровеет.

Теперь я хотел бы прокомментировать эти взгляды Фрейда и сделать некоторые добавления и возражения по поводу причин, ведущих к исцелению. В первую очередь хочу сказать, что если задаться вопросом, что такое психоаналитическое излечение, то в определении его сходятся все психоаналитики. Базовая концепция Фрейда гласит: психоанализ может быть определен как метод, направленный на раскрытие бессознательной для человека реальности; предполагается, что этот процесс раскрытия дает пациенту шанс выздороветь. До тех пор пока мы имеем в виду эту цель, значительная часть борьбы между различными школами теряет свою значимость. Тот, кто учитывает это, знает, как труден и ненадежен поиск бессознательной реальности, и не станет беспокоиться о разных способах достижения этого, а задастся вопросом: какой способ, какой метод, какой подход более плодотворен для достижения цели – цели всего, что может быть названо психоанализом? Я сказал бы, что любой терапевтический метод, не имеющий такой цели, может быть очень ценным, но не имеет ничего общего с психоанализом, и я хотел бы провести четкое разграничение по этому поводу.

Что же касается концепции Фрейда, согласно которой аналитическая работа подобна укреплению дамбы, противостоящей наводнению инстинктов, я не хочу ее оспаривать, потому что, думаю, многое может быть сказано в пользу этой концепции. Особенно, мне кажется, если мы рассматриваем вопрос противоположности психоза неврозу, мы на самом деле должны учитывать хрупкость эго и то странное обстоятельство, что один человек под грузом определенных импульсов сдается, а другой – нет. Поэтому я не отрицаю обоснованность общей концепции, согласно которой сила эго играет важную роль в процессе. Тем не менее с этой оговоркой мне представляется, что главная проблема невроза и излечения заключается не в том, что на сцену выходят иррациональные страсти, а эго защищает человека от болезни.

Существует и другое противоречие: противоборство между двумя видами страсти, а именно архаических, иррациональных регрессивных страстей, противостоящих другим страстям личности. Я для лучшего понимания постараюсь уточнить, что под архаическими страстями понимаю выраженную деструктивность, сильную фиксацию на матери и чрезвычайный нарциссизм.

Под сильной фиксацией я понимаю то, что можно назвать симбиотической фиксацией или, в терминах Фрейда, прегенитальной фиксацией на матери. Я имею в виду глубокую фиксацию, целью которой является на самом деле возвращение в материнское чрево или даже в смерть. Хотел бы напомнить, что сам Фрейд в своих поздних работах утверждал, что недооценивал значение прегенитальной фиксации. Подчеркивая генитальную фиксацию, он тем самым недооценивал проблему девочки. Если для мальчика обоснованным является предположение, что все начинается с эротической генитальной фиксации на матери, для девочки это не имеет места. Фрейд видел, что существует значительная прегенитальная фиксация, другими словами, не сексуальная в строгом смысле слова, а фиксация на матери, присущая и мальчикам, и девочкам, которой он не уделял достаточного внимания в своих работах. Однако это замечание Фрейда оказалось потерянным в психоаналитической литературе, и когда аналитики говорят об эдиповой фазе и об эдиповом комплексе, они обычно рассуждают в терминах генитальной, а не прегенитальной фиксации и привязанности к матери.

Под деструктивностью я понимаю не ту деструктивность, которая в первую – и даже не во вторую – очередь носит защитный характер, например, ревность, – а ту, где собственно целью является желание уничтожать. Я называю такую деструктивность некрофилией (см. E. Fromm, The Heart of Man. Its Genius for Good and Evil, 1964a, где рассматривается проблема источников этой действительно серьезной патологии).

[Злокачественными страстями являются сильная фиксация на матери, некрофилическая деструктивность и чрезвычайный нарциссизм] – злокачественными, потому что они связаны и служат причиной тяжелой болезни. Противостоят злокачественным страстям противоположные человеческие страсти: любовь, интерес к миру – все, что называется Эросом, интерес не только к людям, но и к природе, к реальности, удовольствие от мышления, интерес к искусству.

Сегодня стало модным говорить о том, что́ последователи Фрейда называют функциями эго; это представляется мне жалким отступлением, открытием Америки, после того как она уже много лет открыта, потому что никто, кроме ортодоксов-фрейдистов, никогда не сомневался в том, что разум обладает многими функциями, не являющимися результатом инстинктов в сексуальном смысле. Я полагаю, что этот новый упор на эго есть некоторый отход от того, что было самой ценной частью взглядов Фрейда, а именно сосредоточенности на страстях. Хотя сила эго является в некотором смысле значимой концепцией, эго, по сути, служит осуществлению страстей – или злокачественных, или доброкачественных. Характер страстей, движущих человеком, определяет все значимое в нем, его действия, его личность. Вот пример: все зависит от того, испытывает ли человек страстный интерес к смерти, разрушению, всему неживому, что я называю некрофилией, или ко всему живому, что я называю биофилией. И то и другое – страсти, и то и другое – не логические построения, ни то ни другое не является частью эго. Они есть часть личности, а не функции эго.

Таков результат предлагаемого мной пересмотра теории Фрейда: главная проблема заключается не в борьбе эго со страстями, а в борьбе одного вида страстей с другим.

2. Доброкачественные и злокачественные неврозы; история болезни пациента с доброкачественным неврозом

Прежде чем перейти к вопросу о том, что собой представляет психоаналитическое излечение или какие факторы к нему ведут, естественно задуматься о следующем: какие виды неврозов существуют? Имеется множество классификаций неврозов и множество их изменений. Доктор Меннингер недавно высказал мнение, что большинство этих классификаций особой ценности не представляют, не предложив на самом деле новой, которая такую ценность имеет и которую он рекомендует как основополагающую концепцию классификации. Я хотел бы предложить следующую классификацию – в определенном смысле очень простую: это различие между доброкачественным и злокачественным неврозами.

Человек страдает от доброкачественного, или легкого, невроза, если изначально не охвачен одной из злокачественных страстей, а невроз есть следствие тяжелой травмы. Здесь я совершенно согласен с тем, что говорил Фрейд, а именно: лучший шанс на излечение имеет тот невроз, который вызван наиболее тяжелой травмой. Логика этого такова: если пациент переживает серьезную травму, не приобретя психоз или не проявляя пугающих симптомов, тем самым он показывает, что с конституциональной точки зрения обладает большой силой. В тех случаях, когда то, что я называю ядром структуры характера, не понесло серьезного ущерба, не характеризуется значительными регрессиями – тяжелой формой недоброкачественной страсти, – думаю, психоанализ имеет лучший шанс на успех. Естественно, это требует работы, при которой на поверхность извлекается весь подавленный материал – так сказать, проясняется природа травмирующих факторов и реакций пациента на них; при этом часто отрицается реальная натура травматического фактора.

Я хотел бы проиллюстрировать доброкачественный невроз короткой историей болезни мексиканки – незамужней, в возрасте около 25 лет, проявлявшей симптомы гомосексуальности. С 18 лет у нее были только гомосексуальные отношения с другими девушками. В тот момент, когда она обратилась к психоаналитику, у нее была гомосексуальная связь с певицей кабаре; она каждый вечер отправлялась слушать свою подругу и напивалась. Подруга плохо с ней обращалась, но, несмотря на это, пациентка во всем ей подчинялась и продолжала терпеть подобное обращение из опасений, что в случае протеста та ее оставит. В результате у нее развилась депрессия, и она обратилась к психоаналитику в надежде разорвать порочный круг.

Картина довольно печальная: гомосексуальность, к тому же отягощенная постоянной тревогой, легкой депрессией, бесцельностью жизни и т. д. Какова история этой девушки? Ее мать долгое время была любовницей богатого человека, и дочь была их отпрыском. Мужчина был в определенном смысле верен своей любовнице, постоянно поддерживал ее и девочку, но официально отцом девочки не являлся – в семье он отсутствовал. Мать, впрочем, была исключительно расчетлива и использовала дочь для того, чтобы получать от ее отца деньги. Она посылала девочку клянчить у отца деньги, шантажировала его через дочь, всячески унижала ее. Сестра матери была хозяйкой борделя. Она старалась сделать из девочки проститутку, и девочка действительно дважды – тогда она была уже не так мала – появлялась за деньги обнаженной перед мужчинами. Наверное, бедняжке потребовалось проявить большое упорство, чтобы не пойти дальше. Однако она все время испытывала враждебность: можно представить, как ее дразнили соседские дети – девочка не только росла без отца, но еще и приходилась племянницей хозяйке борделя.

Так к пятнадцати годам девочка превратилась в запуганное одинокое существо, ничего от жизни не ожидающее. Затем отец пожелал отправить ее в колледж в Соединенные Штаты. Можно себе представить, как неожиданно изменилось окружение девочки. В довольно элегантном американском колледже нашлась соученица, проявившая доброту и привязанность, и между девочками начался гомосексуальный роман. В этом не было ничего удивительного. Я нахожу совершенно естественным, что запуганная девочка, с таким прошлым, как у нее, вступила в связь с первым существом – мужчиной, женщиной или животным, проявившим к ней настоящую привязанность; это был первый случай, когда девочка вырвалась из ада. Потом у нее были другие гомосексуальные связи, а вернувшись в Мексику, она снова попала в прежний ужас, вечно неуверенная в себе, вечно испытывающая стыд. Потом она встретила ту женщину из кабаре, попала к ней в подчинение и именно тогда обратилась к психоаналитику.

Вследствие психоанализа – на протяжении где-то двух лет – происходило следующее: сначала пациентка рассталась со своей гомосексуальной партнершей, потом некоторое время оставалась одна, потом начала встречаться с мужчинами, влюбилась, вышла замуж и даже не была фригидна. Это явно не был случай настоящей гомосексуальности. Я говорю «настоящей» – кто-то может со мной не согласиться, – но, на мой взгляд, это была такая гомосексуальность, какая в определенных обстоятельствах может проявиться у большинства людей.

На самом деле это была девушка, которая – это видно из ее сновидений – просто до смерти боялась жизни; она была подобна узнице, вышедшей из концентрационного лагеря, и все ее ожидания и страхи были обусловлены ее опытом. За относительно короткое время, учитывая, какое время обычно требуется на психоанализ, пациентка превратилась в совершенно нормальную девушку с нормальными реакциями.

Я привожу этот пример, просто чтобы доказать, что имею в виду – и что, как мне кажется, имеет в виду Фрейд: большую роль травмы в происхождении невроза в противоположность конституциональным факторам. Конечно, я осознаю, что, когда Фрейд говорит о травме, он подразумевает под ней нечто отличное от того, что подразумевал бы я – он видел бы причину травмы в первую очередь в сексуальной природе и считал бы, что травма возникает в раннем возрасте. Я считаю, что очень часто травма является длительным процессом, в котором одно переживание следует за другим; в конце концов происходит их суммирование и даже больше чем суммирование: такое нагромождение переживаний, которое в определенной мере, думаю, не слишком отличается от военного невроза, когда после точки перелома пациент заболевает.

Тем не менее травма – нечто, связанное с окружающей средой, представляющей собой опыт жизни, реальной жизни. Это верно для той девушки и для тех пострадавших от травмы пациентов, ядро характера которых не было существенно разрушено. Внешне картина может выглядеть очень тяжелой, но, несмотря на это, у них имеется хороший шанс выздороветь и в довольно короткое время преодолеть реактивный невроз именно вследствие того, что конституционально они благополучны.

В этой связи хочу подчеркнуть, что в случае доброкачественного, или реактивного, невроза, травматическое воздействие должно быть весьма сильным, чтобы послужить объяснением возникновения невротического заболевания. Если причина травмы видится в слабом отце и властной матери, то такая «травма» не объясняет, почему человек страдает от невроза; огромное количество людей имеют слабого отца и властную мать, однако не становятся из-за этого невротиками. Другими словами, если я хочу объяснить возникновение невроза травматическим событием, я должен предположить, что это травматическое событие имеет столь чрезвычайную природу, что нельзя представить себе человека с таким же травматическим прошлым, который был бы совершенно здоров. Поэтому я думаю, что в тех случаях, когда человек не может сослаться на что-то большее, чем слабый отец и властная мать, следует предположить возможность воздействия конституциональных факторов, иначе говоря, тех факторов, которые делают человека предрасположенным к неврозу и при которых роль слабого отца и властной матери делается травматичной только в силу их наличия. В идеальных условиях такой человек мог бы и не заболеть.

Я не согласен с тем, что мои объяснения недостаточны, поскольку при равных условиях один человек заболевает, а другие – нет. Вы встречаете семью с восемью детьми, один из которых заболевает, а остальные – нет. Обычно приводятся такие доводы: «Да, но он был первенцем… вторым по порядку… средним… Бог знает что еще» – поэтому-то его опыт отличается от опыта остальных. Это весьма удобно для тех, кто любит утешать себя тем, что обнаружил травму, однако для меня это очень расплывчатые рассуждения.

Естественно, может существовать травматическое переживание, о котором мы не знаем, которое не выяснилось при анализе. Я буду очень счастлив, если психоаналитику хватит умения обнаружить это действительно чрезвычайно сильное травматическое воздействие и он сможет показать, насколько оно основополагающе для развития невроза. Однако я просто не могу назвать это травмой, когда в стольких других случаях это переживание не оказывается травматическим. Существует множество травматических переживаний, которые действительно бывают чрезвычайными. Поэтому я и привел данный пример.

Есть и еще один пример, который мне хотелось бы упомянуть. Это очень современный феномен и вопрос, на который трудно ответить. Насколько болен на самом деле современный представитель организации – отчужденный, нарциссический, лишенный принадлежности к чему бы то ни было, не испытывающий истинного интереса к жизни, интересующийся лишь гаджетами, которого спортивный автомобиль возбуждает гораздо больше, чем женщина? Насколько он в таком случае болен?

В одном смысле можно сказать, что да, он серьезно болен, и все симптомы налицо: он испуган, он неуверен в себе, он нуждается в постоянном подтверждении своего нарциссизма. В то же время мы не можем назвать больным все общество: люди функционируют. Думаю, что проблема для людей заключается в том, как им удается приспосабливаться к общему заболеванию или к тому, что можно назвать «патологией нормальности». В таких случаях проблема терапии очень сложна. Этот человек действительно страдает от «ядерного» конфликта, другими словами, от глубокого расстройства ядра своей личности: он проявляет чрезвычайный нарциссизм и отсутствие любви к жизни. Для излечения ему пришлось бы в первую очередь изменить всю свою личность. Кроме того, почти все общество обернется против него, потому что все общество одобряет его невроз. Здесь вы сталкиваетесь с парадоксом: теоретически перед вами больной человек, но в другом смысле он не болен. Бывает очень трудно определить, какой психоанализ подойдет в данном случае; я действительно вижу в этом значительную трудность.

Если говорить о том, что я называю доброкачественным неврозом, то тут задача сравнительно проста, потому что вы имеете дело с нетронутой структурой ядерной энергии, структурой характера; вы имеете дело с травматическими событиями, объясняющими отчасти патологическую деформацию. В атмосфере анализа – как в смысле извлечения на поверхность бессознательного материала, так и возникновения терапевтических отношений с психоаналитиком – у таких пациентов очень хороший шанс на излечение.

Я уже говорил о том, что понимаю под злокачественным неврозом. Это тот невроз, при котором ядро структуры характера повреждено, когда человеку присущи чрезвычайно некрофильские, нарциссические тенденции, тенденции фиксации на матери; в самых тяжелых случаях имеют место все три, смешивающиеся друг с другом. Здесь работа психоаналитика по излечению заключалась бы в изменении направления разряда энергии внутри ядерной структуры. Необходимо было бы добиться, чтобы нарциссизм, некрофилия, кровосмесительные фиксации изменились. Даже если они не изменятся полностью, даже если произойдет небольшой разряд энергии в том, что последователи Фрейда называют катексисом, для пациента это составит огромную разницу. Если ему удастся уменьшить свой нарциссизм, развить биофилию, увеличить интерес к жизни и т. д., этот человек определенно получит шанс на излечение.

Говоря о психоаналитическом лечении, на мой взгляд, нужно очень хорошо осознавать различие шансов на выздоровление в случаях доброкачественного и злокачественного неврозов. Можно было бы сказать, что в действительности это различие между неврозом и психозом, но на самом деле это не так, потому что многое из того, что я называю злокачественным искажением характера, не является психозом. Я говорю здесь о феномене, обнаруживаемом у пациентов, проявляющих или не проявляющих симптомы, которые не психотики, даже близко не психотики, которые, возможно, никогда не станут психотиками, но проблема излечения которых разительно отличается от таковой у страдающих доброкачественным неврозом.

Отличается и природа сопротивления. У пациента с доброкачественным неврозом вы обнаружите неуверенность, страх и т. д., но, поскольку ядро личности на самом деле нормально, такое сопротивление относительно легко преодолеть. Если же взять сопротивление того, кого я называю страдающим злокачественным, тяжелым неврозом, то оно глубоко укоренено, потому что такому человеку пришлось бы признаться себе и многим другим, что он совершенно нарциссичен, что на самом деле никого не любит. Другими словами, ему пришлось бы бороться с инсайтом с гораздо большим упорством, чем пациенту с доброкачественным неврозом.

Каков метод лечения при тяжелом неврозе? Я не верю в то, что проблема, по сути, состоит в усилении эго. Думаю, что проблема заключается в следующем: пациент противостоит иррациональной архаичной части своей личности собственной вменяемой, взрослой, нормальной частью, и именно это противостояние и создает конфликт. Этот конфликт пробуждает силы – согласно теории, что в личности присутствует более или менее сильное стремление к здоровью, к лучшему равновесию с миром, представляющему собой конституциональный фактор. Для меня главное содержание психоаналитического лечения состоит именно в конфликте, порождаемом встречей иррациональной и рациональной частей личности.

Одно из следствий для психоаналитической техники заключается в следующем: пациент при анализе должен следовать двум направлениям – он должен бессознательно ощущать себя маленьким ребенком, двух-трехлетним, но одновременно быть также взрослой, ответственной личностью, противостоящей той своей части, потому что именно в этой конфронтации он испытывает шок, ощущение конфликта, ощущение движения, необходимые для психоаналитического излечения.

С этой точки зрения фрейдистский способ не подходит. Мне представляется, что мы видим здесь две крайности: фрейдистская крайность состоит в искусственной инфантилизации пациента положением на кушетке, позади которой сидит психоаналитик, всей ритуальной ситуацией. Фрейд полагал, как объяснил это Рене Шпиц[4] в своей статье, что такова истинная цель аналитической ситуации – искусственно инфантизировать пациента, чтобы вывести на поверхность больше бессознательного материала. Недостатком этого метода мне представляется тот факт, что так пациент никогда не противопоставляет себя архаичному, инфантильному материалу; он погружается в бессознательное, он превращается в ребенка. Происходящее – своего рода сновидение, но в состоянии бодрствования. Всё выходит на поверхность, всё проявляется, но пациент при этом не присутствует.

Однако то, что пациент – маленький ребенок, неверно. Пациент (предположим на мгновение, что это – тяжелый психопат) одновременно и нормальный взрослый человек, обладающий здравым смыслом, интеллектом, всеми реакциями нормального человека. В силу этого он способен реагировать на младенца внутри себя. Если такого противостояния не происходит, как это обычно случается при фрейдистском методе, тогда конфликт не проявляется и не начинается движения. На мой взгляд, отсутствует главное условие психоаналитического излечения.

Другой крайностью, отличной от фрейдистского метода, является психотерапевтический подход, который иногда тоже называют психоанализом и при котором процесс вырождается в психологическую беседу между аналитиком и взрослым пациентом, когда ребенок не появляется вовсе, когда к пациенту обращаются так, как будто в нем нет архаических сил, когда аналитик надеется при помощи увещеваний, милых обращений к пациенту типа «ваша мать была плохой, ваш отец был плохим, но я помогу вам, вы будете в безопасности» излечить его. Очень легкий невроз так вылечить можно, но, мне кажется, есть способы сделать это не за пять лет, а значительно быстрее. Я полагаю, что тяжелый невроз никогда не будет излечен, если только, как говорил Фрейд, вы не вытащили на поверхность достаточное количество важного бессознательного материала.

Я хочу сказать просто следующее: аналитическая ситуация как пациента, так и в определенном смысле психоаналитика парадоксальна: пациент и не младенец, и не иррациональная личность со всякими безумными фантазиями; он и не взрослый человек, с которым можно разумно говорить о его симптомах. Пациент должен быть в силах одновременно ощущать себя обоими и тем самым испытывать именно ту конфронтацию, которая приводит события в движение.

Главное содержание лечения для меня – реальный конфликт, порождаемый у пациента этим противоречием. Такая конфронтация не может быть вызвана в теории и не может быть достигнута просто словами. Даже если для этого нужна простая вещь – как когда пациент говорит «я боялся своей матери», – что это значит? Со страхом такого рода все мы знакомы: мы боимся школьного учителя, боимся полицейского, боимся кого-то, кто может причинить нам боль – в этом нет ничего такого уж потрясающего. Однако, возможно, то, что пациент имеет в виду, когда говорит, что боялся матери, может быть описано, скажем, в таких терминах: «меня посадили в клетку. В той же клетке сидит лев. Кто-то впихнул меня внутрь и закрыл дверцу. Что я чувствую?» В сновидении происходит именно это: крокодил, лев или тигр пытается напасть на спящего. Однако использование слов «я боялся своей матери» избавляет от необходимости разбираться с настоящим страхом пациента.

3. Конституциональные и другие факторы излечения

Я перехожу теперь к некоторым другим факторам – некоторым благоприятным, некоторым неблагоприятным. В первую очередь рассмотрим конституциональные факторы. Я уже указывал на то, что считаю конституциональные факторы чрезвычайно важными. Если бы тридцать лет назад я услышал от кого-то то, что говорю сейчас сам, я бы очень возмутился; я назвал бы сказанное реакционным, фашистским пессимизмом, не допускающим изменений. Однако через несколько лет психоаналитической практики я убедил себя – не на какой-либо теоретической основе, потому что ничего не знаю о теории наследственности, а на основании собственного опыта, – что просто неверно считать, будто степень невроза можно оценить всего лишь пропорционально травматическим и жизненным обстоятельствам.

Все получается хорошо, если у вас гомосексуальный пациент, и вы выясняете, что у него очень властная мать и очень слабый отец; тогда вы приходите к теории, которая объясняет гомосексуальность. Однако потом у вас появляется десять пациентов, у которых точно такие же властные матери и слабые отцы, а гомосексуальность отсутствует. Вы наблюдаете сходные факторы окружающей среды, имеющие совсем другой эффект. Поэтому я полагаю, что, если только вы не имеете дела с чрезвычайно травматичными факторами (такими, как я описывал выше), вы не можете на самом деле понять развитие невроза, если не примете во внимание конституциональные факторы, которые то ли в одиночку, потому что так сильны, то ли в сочетании с некоторыми условиями делают факторы окружающей среды чрезвычайно травматичными, в то время как другие – нет.

Конечно, различие между взглядами Фрейда и моими заключается в том, что Фрейд, говоря о конституциональных факторах, думает, по сути, о факторах инстинктивных, в терминах теории либидо. Я полагаю, что конституциональные факторы заходят гораздо дальше. Хотя сейчас я не могу объяснить этого подробнее, я считаю, что в конституциональные факторы входят не только те, которые обычно определяются как темперамент, будь это темперамент в греческом смысле или в смысле Шелдона[5]; к ним относятся жизненная сила, любовь к жизни, мужество и многие другие, которые я даже не буду перечислять. Другими словами, я полагаю, что человек благодаря лотерее хромосом уже в момент зачатия представляет собой вполне определенное существо. Проблема жизни человека на самом деле заключается в том, что жизнь делает с конкретным человеком, который уже рожден с определенными качествами. Думаю, для психоаналитика было бы хорошим упражнением рассмотреть, каким пациент стал бы, если бы жизненные условия были благоприятны для человека – такого, каким он был зачат, и какие конкретно искажения и повреждения причинили этому человеку обстоятельства.

К благоприятным конституциональным факторам относится степень жизненной силы, особенно любви к жизни. Лично я думаю, что и при довольно тяжелом неврозе – изрядном нарциссизме, даже значительной кровосмесительной фиксации, – наличие любви к жизни создает совершенно иную картину. Приведу два примера: один – Рузвельт, другой – Гитлер. Оба были довольно нарциссичны, Рузвельт, несомненно, меньше Гитлера, но все же изрядно. Оба имели фиксацию на матери; Гитлер, возможно, в более злокачественной и глубокой форме, чем Рузвельт. Однако решающее различие заключалось в том, что Рузвельт был полон любви к жизни, а Гитлер – любви к смерти; целью Гитлера было разрушение; этой цели он даже не осознавал, на протяжении многих лет считая, что его цель – спасение. Однако на самом деле это было разрушение, и все, что вело к разрушению, влекло его. Здесь вы видите две личности, в которых фактор нарциссизма и фактор фиксации на матери хотя и в разной степени, но были явственно выражены. Но что было совершенно различным, так это относительная степень биофилии и некрофилии. Если мой пациент тяжело болен, но я вижу в нем обилие биофилии, я смотрю на вещи оптимистически. Если в добавление ко всему я наблюдаю очень мало биофилии и обилие некрофилии, мой прогноз совершенно пессимистичен.

Существуют и другие факторы, приводящие к успеху или провалу лечения, которые я хочу кратко упомянуть. Они не являются конституциональными, и я полагаю, что они могут быть выявлены во время первых пяти сессий психоанализа.

Один из них – достиг ли пациент дна своего страдания. Я знаю одного психотерапевта, который берется работать только с теми пациентами, которые испробовали все доступные в Соединенных Штатах методы терапии; если ни один из них не помог, он берется за лечение. Это, конечно, могло бы послужить очень хорошим алиби для его собственной неудачи, но в данном случае это действительно доказывает, что пациент достиг дна своих страданий. Я думаю, что выяснить это очень важно. Салливан имел привычку особенно подчеркивать данную позицию, хотя в несколько иных терминах: пациент должен доказать, почему он нуждается в лечении. Под этим он не понимал, что пациент должен представить теорию своего заболевания или что-то подобное. Подразумевалось, что пациент не должен приходить с установкой: «Я болен. Вы профессионал, который обещает лечить больных людей, – и вот я здесь». Если бы мне было нужно повесить что-нибудь на стене моего кабинета, я повесил бы такую надпись: «Просто находиться здесь – недостаточно».

Таким образом, первая задача психоаналитика ясна: помочь пациенту быть несчастным, а не ободрять его. По сути дела, любое ободрение, назначение которого сгладить, смягчить его страдание, определенно нежелательно, оно определенно вредно для дальнейшего прогресса анализа. Не думаю, что кому-нибудь хватит инициативы, хватит импульса для огромного усилия, которого требует психоанализ – имея в виду действительно психоанализ, – если человек не осознает своего максимального страдания. И быть в таком состоянии вовсе не плохо. Это гораздо лучше пребывания в сумрачной области, где нет ни страдания, ни счастья. Страдание по крайней мере – очень реальное ощущение и является частью жизни. Не осознавать страдание и только смотреть телевизор – ни то ни се.

Еще одним условием является наличие у пациента идеи о том, какой должна (или может) быть его жизнь, некоторое представление о том, чего он хочет. Мне приходилось слышать о пациентах, которые обращались к психоаналитику потому, что не могли писать стихи. Такая причина довольно исключительна, но не так редка, как можно было бы думать. Однако многие пациенты приходят потому, что несчастливы; но быть несчастливым недостаточно. Если бы пациент сказал мне, что хочет подвергнуться психоанализу потому, что несчастлив, я ответил бы: «Что ж, большинство людей несчастливы». Этого недостаточно для того, чтобы провести годы за очень энергоемкой и трудной работой с одним человеком.

Идея о том, чего человек хочет в жизни, – это не вопрос образования и даже не вопрос ума. Вполне могло случиться, что пациент никогда и не представлял себе картины своей жизни. Несмотря на нашу всеобъемлющую систему образования, у людей немного идей о том, чего они хотят в жизни. Тем не менее я полагаю, что задача психоаналитика в начале лечения – выяснить, способен ли пациент сформировать представление о том, что еще может означать жизнь – помимо ощущения большего счастья. Существует множество слов, которыми пользуются люди в больших городах Соединенных Штатов: они желают выразить себя и т. д., но это просто фразеология. «Мне нравится слушать музыку в высоком качестве» – просто фраза. Я считаю, что психоаналитик не может и не должен удовлетворяться подобными ответами; он обязан докопаться до истинных желаний и намерений пациента – не теоретически, а до того, что он на самом деле хочет, ради чего приходит к психоаналитику.

Другой важный фактор – серьезность намерений пациента. Многие страдающие нарциссизмом обращаются к психоанализу только по той причине, что любят говорить о себе. И впрямь: где еще можете вы это сделать? Ни жена, ни друзья, ни дети не станут часами выслушивать вас: что вы делали вчера, почему вы это делали и т. д. Даже бармен так долго не будет выслушивать вас – у него есть и другие посетители. Так что стоит заплатить 35 долларов – или какой там гонорар, – и вы получите слушателя, который будет все время вам внимать. Конечно, я как пациент должен иметь в виду, что мне следует говорить на психологически значимые темы. Не следует говорить о живописи и музыке. Я должен говорить о себе – почему мне не нравится моя жена (или муж) или почему она (он) мне нравится… Да и это лучше исключить, потому что такая причина для посещения психоаналитика недостаточна, хоть для него она и хороший способ зарабатывать деньги.

Фактором, тесно связанным с этим, является способность пациента со временем отличать банальность от реальности. Разговор большинства людей, на мой взгляд, банален. В качестве примера банальности – прошу прощения – могу привести редакционные статьи «Нью-Йорк таймс». Под банальностью в противовес реальности я имею в виду не умные высказывания, а нереалистические. Если я читаю в «Нью-Йорк таймс» статью о ситуации во Вьетнаме, это банальность. Конечно, политические воззрения могут быть разными, но для меня статья нереальна, потому что обсуждает некие фантазии – до такой степени, что неожиданно американские корабли обстреливают невидимые цели и никто не знает, в чем там было дело. И тут оказывается, что речь идет о спасении от коммунизма и Бог знает о чем еще. Что ж, это банально. Сходным образом банальны разговоры людей о своей частной жизни, потому что обычно они говорят о нереальных вещах. Мой муж сделал то или это, он получил или не получил повышение по службе, мне следовало или не следовало позвонить бойфренду… Это все банальность, потому что не касается ничего реального, а только рационализаций.

Еще одним фактором служат жизненные обстоятельства пациента. Насколько ему удастся преодолеть невроз, полностью зависит от ситуации. Торговец может справиться с неврозом, перед которым профессор колледжа окажется бессилен. Я не имею в виду различие в культурном уровне; просто определенный тип в высшей степени нарциссического, агрессивного поведения не потерпят в маленьком колледже, такого преподавателя выгонят. Однако в роли торговца он может добиться большого успеха. Иногда пациенты говорят: «Знаете, доктор, я просто не могу продолжать так жить»; мой стандартный ответ в таких случаях: «Не вижу, почему вы не можете продолжать. Вы жили так 30 лет, многие люди, миллионы людей тянут лямку до конца жизни, так что непонятно, почему вы не можете. Я мог бы понять, почему вам этого не хотелось бы, но мне нужно какое-то доказательство того, что вы не хотите, и объяснение, почему не хотите. Однако ваше «не могу» – неправда, это тоже фразеология».

Обстоятельство, которое я особо хочу подчеркнуть, – это активное участие пациента. Здесь я вновь возвращаюсь к тому, о чем уже говорил. Не думаю, что кто-нибудь излечивается разговорами и даже раскрытием бессознательного, как и никто ничего важного не достигает без очень значительных усилий и без принесения жертв, без риска, без – если позволено использовать символический язык, так часто появляющийся в сновидениях, – того, чтобы пройти через многие туннели, через которые нужно пройти на протяжении жизни. Это относится к тем периодам, когда человек оказывается во тьме, когда он испуган и все же сохраняет веру в то, что выход из туннеля существует, что впереди – свет. Я думаю, что в этом процессе очень важна личность психоаналитика, а именно: если он хороший спутник и способен сделать то, что сделает хороший проводник в горах. Он не будет тебя торопить, просто время от времени будет подсказывать: «Лучше пройти вот этой тропинкой» – и иной раз, возможно, слегка подтолкнет. Но и только.

Это приводит меня к последнему фактору – личности психоаналитика. На эту тему, несомненно, можно прочесть целую лекцию, но я хочу отметить лишь несколько моментов. Фрейд уже предъявил очень важное требование, а именно: отсутствие притворства и обмана. В отношении психоаналитика и во всей атмосфере должно быть что-то, в результате чего пациент с самого начала чувствует, что этот мир отличается от привычного ему: это мир реальности (а значит, мир правды, честности, неподдельности – всего того, что составляет реальность). Во-вторых, пациент должен ощутить, что от него не ждут изречения банальностей – психоаналитик обратит на это особое внимание и, в свою очередь, сам не будет говорить банальностей. Для этого, конечно, психоаналитик должен понимать различие между банальностью и не-банальностью, а это довольно трудно в мире, в котором мы живем.

Другим очень важным качеством для психоаналитика является отсутствие сентиментальности: нельзя вылечить больного добротой, касается ли это лекарств или психотерапии. Некоторым это покажется жестоким, и меня без сомнения будут упрекать в безжалостности по отношению к пациенту, в отсутствии сочувствия, в авторитаризме. Что ж, может, это и так. Дело не в моем собственном опыте, потому что существует нечто, отличное от сентиментальности, и это решающее условие психоанализа: ощущать в себе то, о чем говорит пациент. Если я не способен прочувствовать в себе, что значит быть шизофреником, быть в депрессии, быть садистом, нарциссической личностью или испуганным до смерти, даже если я могу чувствовать это в меньших дозах, чем пациенты, тогда мне просто неизвестно, о чем пациент говорит. И если я не делаю необходимого усилия, я не способен войти в соприкосновение с пациентом.

У некоторых людей существует идиосинкразия по отношению к некоторым вещам. Я помню, Салливан рассказывал, что ни один страдающий тревожностью пациент ни разу не обращался к нему повторно, поскольку он не проявлял ни симпатии, ни эмпатии к подобным состояниям. Ну, это совершенно нормально. Значит, не нужно принимать таких пациентов и быть хорошим психоаналитиком для тех пациентов, состояние которых он может прочувствовать сам.

Главное требование к психоаналитику – чувствовать то, что чувствует пациент. В этом причина того, что нет лучшего анализа для психоаналитика, чем анализировать других людей, потому что в таком процессе не остается почти ничего в самом психоаналитике, что не вышло бы на поверхность, что осталось бы незатронутым, – при условии что психоаналитик старается испытывать все, что испытывает пациент. Если психоаналитик думает: «Ладно, пациент – больной бедняга, потому что он платит», конечно, он останется интеллектуалом и никогда не будет убедителен для пациента.

В результате такого отношения психоаналитик определенно не будет сентиментален в отношении пациента, но проявит сочувствие в силу глубокого ощущения: нет ничего, что происходило бы с пациентом, что не происходило бы с ним самим. Психоаналитик лишается возможности быть судьей или моралистом, возмущаться пациентом, коль скоро воспринимает все, что чувствует пациент, как свое собственное ощущение. Не думаю, что в противном случае психоаналитик понимает пациента. В естественных науках вы можете поместить материал на стол, рассматривать его и измерять. В ситуации психоанализа недостаточно того, чтобы пациент выложил на стол свой материал, потому что для меня он не станет фактом до тех пор, пока я не увижу этого в себе как нечто реальное.

Наконец, очень важно видеть в пациенте героя драмы, а не собрание комплексов. Каждое человеческое существо и в самом деле является героем драмы – вовсе не в сентиментальном смысле. Перед вами личность с определенными дарованиями, которые обычно пропадают втуне, его жизнь – отчаянная борьба за то, чтобы сделать что-то из того, с чем он был рожден, борясь с жесточайшими препятствиями. Даже самый обычный человек в определенном смысле чрезвычайно интересен, если видеть в нем такую личность, – как живое существо, брошенное в мир, неизвестный и нежеланный ему, и борющееся за то, чтобы пробиться через него. Великий писатель тем и характеризуется, что может так показать банального человека, что он станет нам интересен. Яркий пример – Бальзак: большинство его героев неинтересны, но талант писателя делает их интересными необыкновенно. Врачам-психоаналитикам, конечно, далеко до Бальзака, и мы не пишем романов, однако всем нам следует обрести способность видеть в пациенте человеческую драму, да и в каждом человеке, вызвавшем наш интерес, а не только в больном, обратившемся к нам с симптомами А, Б, В.

В заключение хочу кое-что сказать о прогнозе. В тех случаях, которые я называю доброкачественными неврозами, шансы на излечение велики, при злокачественных – шансов мало. Я не возьмусь обозначить процентное отношение, потому что, во-первых, это профессиональный секрет, а во-вторых, об этом пришлось бы говорить долго. Впрочем, полагаю, что общеизвестно: шанс на излечение при тяжелом, злокачественном неврозе не особенно высок. Не вижу, чего тут можно было бы стыдиться. Если вы сталкиваетесь с тяжелым соматическим заболеванием и получаете, скажем, 5 % излечений определенным методом – а на мой взгляд, шанс при психоанализе даже несколько выше, – при условии что лучшего метода нет и это все, что может сделать врач, – то и в этом случае и врач, и пациент, и все его друзья и родственники приложат максимум усилий для достижения выздоровления, даже если шанс составляет всего 5 %. Неправильно не замечать различий между доброкачественным и злокачественным неврозами и обольщаться фразами вроде «Ну, психоанализ излечивает все»; психоаналитик может обманывать себя, глядя на пациента и надеясь, что дела не так плохи. Даже в тех случаях, когда пациент не излечивается, при хорошем психоанализе выполняется по крайней мере одно условие: проведенные с психоаналитиком часы, если они прошли живо и значимо, окажутся самыми важными и лучшими часами в жизни пациента. Думаю, такого нельзя сказать о многих видах терапии, и это служит утешением аналитику, борющемуся за пациента с низкими шансами на излечение.

При доброкачественных неврозах прогноз гораздо лучше. Я предположил бы, что при легких формах во многих случаях применимы методы, требующие меньше двух лет анализа, другими словами, если психоаналитику хватит смелости применить инсайт, подойти к проблеме напрямую и совершить за двадцать часов то, на что он чувствовал бы себя обязанным затратить две сотни часов. Не вижу ничего плохого в том, чтобы использовать прямые методы там, где это возможно.

Часть II. Терапевтические аспекты психоанализа

4. Что такое психоанализ

Цель психоанализа

Вопрос, с которого я хочу начать, является одновременно главным для всего, что последует. Какова цель психоанализа? Это очень простой вопрос, и я думаю, что на него есть очень простой ответ: познать себя. Эта потребность – познать себя – очень древняя человеческая потребность; от греков до Средневековья и до современности сохраняется идея о том, что познание себя есть основа познания мира или, как это в драматической форме выразил Майстер Экхарт[6], «единственный путь к познанию Бога – познать себя». Это одно из древнейших человеческих устремлений и воистину цель, коренящаяся в объективных факторах.

Как познавать мир, как жить и должным образом реагировать, если сам инструмент, нужный, чтобы действовать и решать, нам неизвестен? Мы – проводники, руководители того «Я», которому каким-то образом удается взаимодействовать с миром, принимать решения, определять приоритеты, обретать ценности. Если это «Я», этот главный субъект, который решает и действует, нам как следует неизвестен, значит, все наши действия, все решения совершаются наполовину вслепую или в полубодрствующем состоянии.

Следует учитывать тот факт, что человек не обладает инстинктами, которые есть у животного и которые говорят ему, как действовать, так что ему на самом деле не нужно ничего знать, кроме того, что́ диктует инстинкт. Однако и это требует некоторой квалификации, потому что даже в животном царстве находящееся на самом низком витке эволюции животное должно чему-то учиться. Инстинкты не действуют в отсутствие по крайней мере минимума научения. Впрочем, это не особенно значительное обстоятельство – в целом животному не нужно знать много, хотя оно и должно обладать некоторым опытом, сохраняющимся благодаря памяти.

Однако человек, чтобы принимать решения, должен знать. Его инстинкты ничего не подсказывают ему, за исключением того, что ему нужно есть, пить, защищаться, спать и, возможно, произвести потомство. Хитрая природа награждает человека удовольствием от сексуального контакта, хотя это не столь сильное инстинктивное побуждение, как другие. Таким образом, познание себя – требование не только с духовной или, если угодно, религиозной, моральной, гуманистической точки зрения, но и с биологической.

Наибольший успех в жизни зависит от того, в какой степени мы познали себя, познание есть инструмент, благодаря которому ориентируемся в мире и принимаем решения. Чем лучше мы себя знаем, тем, очевидно, более верные решения принимаем; чем меньше мы знаем себя, тем более вероятность ошибки в принятии решений.

Психоанализ является не только терапией, но и инструментом для самопознания. Его следует понимать как инструмент для самоосвобождения, как инструмент, полезный для искусства жить, что, на мой взгляд, есть наиболее важная функция психоанализа.

Главная ценность психоанализа заключается в его способности обеспечить духовное изменение личности, а не просто излечить симптомы. Излечивать симптомы он, конечно, может, если для этого нет лучших и более коротких способов, но историческое значение психоанализа лежит в том знании, которое может быть найдено в буддийском мышлении. Такое осознание себя, глубокомыслие играет центральную роль в буддийской практике, направленной на достижение лучшего существования, чем свойственно среднему человеку.

Психоанализ утверждает, что самопознание ведет к излечению. Это уже было сказано в Священном Писании: «Истина сделает вас свободными» (Евангелие от Иоанна, 8:32). Почему знание своего бессознательного – другими словами, полное знание о себе – помогает освободиться от симптомов и даже делает человека счастливым?

Терапевтическая цель Зигмунда Фрейда и моя критика ее

В первую очередь я хочу сказать несколько слов о терапевтических целях классического фрейдистского психоанализа. Как однажды сформулировал эту цель сам Фрейд, она заключается в том, чтобы человек был способен работать и функционировать сексуально. В лучших, объективных терминах цель психоанализа – сделать человека способным трудиться и размножаться. Действительно, таковы два величайших требования общества, которые оно предъявляет каждому индивидууму. Каждому члену общества изначально дается установка, почему он должен работать и производить на свет детей. Что ж, мы в любом случае делаем это по многим причинам. Государству не так уж трудно побудить к этому людей, однако если государству требуется больше детей, чем рождается в данный момент, оно разными способами добьется желаемой численности.

Фрейдистское определение того, что является психическим здоровьем, по сути, есть социальное определение. Фрейд говорит о том, что значит быть здоровым в общественном понимании: человек должен функционировать в соответствии с социально заданными нормами. Симптом становится симптомом, когда вы начинаете испытывать затруднения с тем, чтобы функционировать должным образом социально. Например, серьезным симптомом считается наркотическая аддикция, в то время как неспособность отказаться от курения – нет. Почему? С психологической точки зрения это одно и то же. Однако в социальном отношении разница огромна. Если вы принимаете наркотические вещества, они мешают вам должным образом функционировать во многих ситуациях. При этом вы можете докуриться до смерти – до этого никому нет дела. Ваша смерть от рака легких – это не общественная проблема: люди ведь все равно умирают. Если вы умрете от рака легких в пятьдесят лет, это больше не важно для общества – вы уже произвели на свет положенное число детей, уже поработали на общество, сделали, что полагалось, и ваша смерть интереса не представляет, она не помешает исполнению вами вашей социальной функции.

Мы объявляем что-то симптомом, когда это мешает выполнению общественной функции. Вот почему человек, неспособный обрести минимальный субъективный опыт и видящий вещи исключительно реалистично, считается здоровым. В то же время человек, страдающий психозом и неспособный осознать действительность как нечто, подвластное его контролю, может улавливать очень тонкие чувства и обладает внутренним опытом, недоступным так называемым нормальным людям.

Фрейдистское определение есть по сути социальное определение, и в этом утверждении нет критики в узком смысле слова, потому что Фрейд был человеком своего столетия и никогда не подвергал сомнению законы своего общества. Он никогда не критиковал общественные порядки – за исключением табу на секс. Запреты, связанные с сексуальными отношениями, по его мнению, следовало несколько ослабить. При этом сам Фрейд был пуританином, чрезвычайно чопорным человеком и наверняка оказался бы ужасно шокирован, став свидетелем распущенного сексуального поведения, которое принято считать следствием распространения его учения. В действительности это не так – принятое сейчас в обществе сексуальное поведение есть часть общей потребительской психологии.

Какие основания приводил Фрейд для тех целей, которые он ставил перед психоанализом? Если сформулировать это просто, для Фрейда то, что лечит, связано с событиями раннего детства. События эти подавляются, но в силу подавления продолжают оказывать воздействие. В силу так называемого навязчивого повторения человек привязан к этому раннему событию таким образом, что оно продолжает свою работу не только в силу инерции, но и потому, что человек вынужден снова и снова повторять тот же поведенческий паттерн. Если этот паттерн осознается, его энергия исчерпывается полностью; он вспоминается, как видел Фрейд, не только интеллектуально, но и аффективно; если происходит то, что Фрейд называл проработкой, травма теряет свою силу и человек освобождается от ее подавленного влияния.

У меня имеются серьезные сомнения в справедливости этой теории. Во-первых, я хочу рассказать о своем личном опыте, который я получил, когда был студентом Психоаналитического института в Берлине [с 1928 по 1930 год]. Однажды наши профессора вступили в долгую дискуссию – студенты при этом обычно присутствовали – о том, как часто случается, что пациент действительно помнит свой ранний травматический опыт. Большинство споривших утверждали, что такое бывает очень редко. Я был поражен; я был хорошим, старательным студентом, я верил тому, чему нас учили, и вдруг я слышу, что та самая вещь, которая считается основой излечения, случается так редко. (Конечно, профессора нашли выход: было сказано, что травма возникает вновь благодаря переносу – но обсуждать это сейчас я не буду.)

По моему мнению, травмы действительно редки, и соответствующий опыт единичен; такой опыт должен быть действительно чрезвычайно травматичным, чтобы произвести долговременный эффект. Однако многие вещи, которые называют травматичными – например, порка, которую разгневанный отец устроил своему трехлетнему сыну, – на самом деле совсем не травмирующие события. Это совершенно нормальное событие, потому что на самом деле влияние оказывает долговременная, постоянная атмосфера в семье, а не единичное происшествие. Очень редко отдельное событие производит такое действие, чтобы стать настоящей травмой. Сегодня люди называют настоящей травмой опоздание на поезд или какую-то неприятность. По определению, травма – событие, превосходящее разряд, который может перенести нервная система человека. Поскольку человек не может этого вынести, травма производит глубокое повреждение. Однако большинство подобных происшествий очень редки, а то, что часто именуется травмами, на самом деле просто жизненные случайности, оказывающие незначительное влияние. Влияние оказывает постоянно существующая атмосфера.

Нет особого возраста, когда бы случившееся травматическое событие определяло болезненные последствия. Травма может произойти в любом возрасте, но одно и то же травмирующее событие производит тем больший эффект, чем раньше случается, однако в то же самое время и восстановительные силы ребенка больше. Это сложная проблема, и я только хочу предостеречь против неточного употребления слова «травма», что теперь, как я вижу, случается очень часто.

Я наблюдал, как многие люди меняются в результате психоаналитического процесса. Много я видел и тех, кто не менялся. Однако неоспоримо и то, что встречаются индивиды, фундаментально меняющиеся без психоанализа. Рассмотрим явление, которое все мы наблюдали в последние два года. В нашем обществе было довольно большое количество так называемых ястребов – сторонников войны во Вьетнаме вроде консервативно настроенных летчиков. Но после того как они побывали во Вьетнаме, увидели всю бессмысленность, несправедливость и жестокость этой войны, у них наступило то, что в старые времена назвали бы прозрением, а именно: они вдруг увидели мир совершенно иначе, начали призывать к миру и уже были готовы рискнуть своей жизнью и свободой, чтобы эту войну остановить. Этих людей было не узнать; можно было бы сказать, что сами по себе они не изменились, но такую перемену произвели поразительный опыт и их способность откликнуться на него. Такая способность есть не у всех людей, большинство утратило способность откликаться на чужую боль. Однако, думаю, у нас достаточно доказательств того, что глубокие изменения действительно происходят под действием психоанализа и независимо от него.

Фрейдистская концепция ребенка и моя критика этой концепции

Читатели, знакомые с работами Фрейда, знают, что он очень критически относился к специфической теме – соотношению сознательного мышления с бессознательной мотивацией. Фрейда определенно нельзя было бы упрекнуть в том, что он не был радикальным критиком сознательной мысли. Однако что касается общества, его правил и ценностей, то здесь Фрейд был сторонником реформ. Другими словами, он занимал ту же позицию, что и либеральный средний класс в целом: в своей основе это лучший из миров, но его можно улучшить; можно увеличить продолжительность мирных пауз, можно добиться более мягкого обращения с узниками.

Средний класс никогда не задавал рискованных вопросов, например вопроса о законодательстве. Вся наша система правосудия, наказаний основана исключительно на классовой структуре. Представители среднего класса никогда не задавались вопросом: а не потому ли преступник совершил преступление, что это был единственный способ удовлетворить его потребности? Я не защищаю воров и грабителей. Думаю, что существует другое измерение, делающее воровство и грабеж весьма неприятными. Тем не менее вся система законов основана на установлениях общества, не подвергающего сомнению положение, при котором огромное большинство населения – малоимущие, а меньшинство купается в роскоши. Так же обстоит дело с не слишком радикальным пацифизмом: армии можно сократить, потому мир можно обеспечить с помощью договоренностей.

Так и психоанализ был движением за лучшую жизнь благодаря некоторым реформам в сознании. Однако он не задавался радикальным вопросом о ценностях и структуре существующего общества. Симпатии Фрейда были на стороне тех, кто властвовал, – на стороне элиты. Это видно в отношении Фрейда к Первой мировой войне. До 1917 года он верил, что германцы победят. В тот год большинство людей, внимательно следивших за политической ситуацией, отказались от мнения о том, что германцы победят. Я вспоминаю письмо, которое Фрейд написал из Гамбурга: «Я так счастлив, что, находясь в Гамбурге, могу сказать: «Наши солдаты, наши победы». Он писал это из Германии, и сегодня это звучит действительно пугающе. Фантастическое, поразительное влияние Первой мировой войны на сознание умнейших и весьма порядочных людей, заслуживает отдельного осмысления.

Понять это можно, только сравнивая ту ситуацию с Вьетнамом в самый худший момент. Трагедия состоит в том, что во времена Первой мировой войны напрочь отсутствовала оппозиция. Одним из немногих исключений был Эйнштейн, отказавшийся поддержать войну, но абсолютное большинство немецких и французских интеллектуалов ее одобряли. Таким образом, высказывание Фрейда не так уж удивительно и категорично, как могло бы прозвучать вне контекста, но все равно довольно выразительно, учитывая, как поздно оно было сделано. И это написал человек, который в 1925 году в письме к Эйнштейну назвал себя пацифистом.

Как Фрейд смотрел на ребенка? Изначально, когда он слышал рассказы пациентов о том, как они были развращены родителями – девочки отцами, а мальчики матерями, – он верил, что это сообщения о реальных событиях. Насколько мне известно, все, возможно, так и было. Под конец жизни Ференци[7] тоже разделял это мнение. Однако Фрейд очень скоро изменил точку зрения и говорил: нет, все это фантазии. Родители не могли бы совершить такого, они этого и не делали. Их дети пересказывали свои фантазии. Они хотели бы этого, и у них были кровосмесительные фантазии о том, как они спали с отцом или матерью. И все такие истории есть доказательство кровосмесительных полупреступных фантазий маленького ребенка.

Как вам известно, это и есть фундаментальное основание психоаналитической теории, а именно теории, согласно которой ребенок, младенец уже полон того, что Фрейд называл полиморфно-извращенными фантазиями. Фрейд имел в виду нечто довольно скверное: ребенок жаден и не может думать ни о чем, кроме как соблазнить своего отца или мать, и полон желания спать с ними. Это, конечно, склоняло весь психоанализ в неверном направлении. Во-первых, это вело к теоретическому заключению о том, что кровосмесительные фантазии составляют основополагающую часть сущности ребенка. Во-вторых, при психоанализе всегда следует считать, что все подобные сообщения пациента – следствие его фантазий и требует психоаналитического воздействия, а не отражает реальности.

В основном принцип Фрейда заключался в том, что «виновен» ребенок, а не родители. Это очень ясно видно по собственным историям болезни пациентов Фрейда. Вместе с коллегами я показал это в «Комментариях к «Случаю маленького Ганса» (E. Fromm, et al., 1966k): родители, даже наиболее очевидно отличающиеся эгоизмом, антагонизмом, враждебностью, всегда находят защиту у Фрейда. Обвинение всегда направлено против ребенка. Ребенок со своими кровосмесительными, и не только кровосмесительными, фантазиями, конечно, хотел убить отца, изнасиловать мать, – этот ребенок был, как его называл Фрейд, «маленьким преступником».

Это изображение ребенка как маленького преступника следует понимать динамически, как следствие потребности защитить авторитет родителей и тем самым защитить родителей. Ознакомившись с биографиями большинства детей, вы, несомненно, найдете, что родительская любовь – один из величайших вымыслов, какие только были когда-либо изобретены. Обычно родительская любовь маскирует – как совершенно верно отметил Лэйнг[8] – желание родителей иметь власть над ребенком. Я не хочу сказать, что не бывает исключений. Исключения существуют, любящие родители встречаются, я некоторых видел. Однако в целом, если вы ознакомитесь с историей обращения родителей с детьми на протяжении столетий и с современной историей, вы обнаружите, что действительно главный интерес большинства родителей – контролировать детей, и их любовь я назвал бы разновидностью садизма: «Я желаю тебе добра, я люблю тебя при условии, что ты не пытаешься бунтовать против моего контроля».

Это любовь, которая существовала в патриархальном обществе, любовь отца, любовь мужа; дети были собственностью родителей со времен Рима и остаются собственностью теперь. Родитель все еще имеет абсолютное право разделаться со своим ребенком. В некоторых странах предпринимаются попытки это изменить и учредить суд, который лишал бы родительских прав в случае серьезных оснований считать родителя некомпетентным в воспитании. Все это пыль в глаза, потому что судьи, принимающие такое решение, сами родители и точно так же некомпетентны – как же могут они осудить других родителей? Помимо полуинстинктивной и довольно нарциссической любви матерей к своим детям до того, как те начинают проявлять первые признаки собственной воли, доминирующей бывает тенденция контролировать и обладать. Для большинства людей ощущение силы, власти, собственной важности, воздействия на события связано с тем, что благодаря наличию детей им есть что сказать. Тем не менее то, что я говорю, – не зловещее изображение родителей, все это совершенно естественно. Вы видите, что британский правящий класс в целом не интересуется своими детьми. У европейской аристократии были гувернеры и гувернантки, а матери не обращали внимания на детей, потому что в их жизни было много других интересов. У них были любовные приключения, балы и приемы, они интересовались – в Англии – лошадьми и прочим.

Дети рассматриваются как собственность до тех пор, пока желание владеть остается преобладающим качеством в структуре характера человека. Существуют люди, у которых желание владеть не доминирует, однако они сегодня очень редки. Так что подобное отношение к детям совершенно естественно, и дети привыкли воспринимать его как норму, поскольку все общество считает такое положение естественным. Консенсус на этот счет основан на Библии: мятежный сын должен быть побит камнями и убит. Мы такого больше не делаем, но обращение с мятежными сыновьями в XIX веке было весьма и весьма суровым.

Если подвергнуть анализу родительскую любовь, то я сказал бы, что в целом она от природы присуща человеку и вполне понятна, она вызывает величайшую эмпатию и даже, если угодно, сочувствие. Тем не менее, по сути, у большинства людей она в лучшем случае благосклонно-собственническая, а у многих – злокачественно-собственническая; другими словами, выражается в побоях и издевательствах – разнообразных издевательствах, которые даже не воспринимаются как таковые: унижается достоинство, оскорбляется гордость, чувствительного и сообразительного ребенка заставляют чувствовать себя ничтожеством, глупцом, который ничего не понимает. Так поступают даже многие доброжелательные люди: они выставляют своих детей перед окружающими маленькими клоунами. Делается все что только можно, чтобы подавить в ребенке уверенность в себе, достоинство и свободу.

Конформизм Фрейда, его поддержка правящего класса, элиты во многом подорвали доверие к его теории, касавшейся детей, и его практики, потому что психоаналитик выступил в роли защитника родителей. Я думаю, психоаналитику следовало стать их обвинителем. Психоаналитику следовало бы придерживаться объективных взглядов. Если он выступает в роли защитника родителей, потому что таков дух верхушки общества, он не принесет много пользы своему пациенту. Для большей точности следовало бы сделать шаг дальше и добавить: надлежало бы рассматривать не только семейную систему, а общественную систему в целом, потому что семья есть лишь сегмент общества, лишь парадигма.

Когда я сказал, что для Фрейда ребенок был виновен, я не имел в виду, что ребенок всегда невинен, а родители всегда виновны. Я полагаю, что в каждом конкретном случае необходимо максимально полно исследовать вклад ребенка в реакцию родителей. Например, у некоторых родителей бывает просто аллергия на определенный тип детей. Скажем, очень чувствительная, несколько склонная к застенчивости мать имеет дело с мальчиком, который агрессивен и проявляет грубость даже в возрасте восьми недель: таков темперамент, с которым он родился; мать не выносит этого ребенка, она и позднее не сможет терпеть индивида с такими качествами. Что ж, тут ничего не поделаешь, потому что ребенка нельзя винить – он таким родился, а мать нельзя винить тоже – она ничего не может с этим поделать.

Встречаются дети, от рождения очень высокомерные. Таким был сам Фрейд в детстве – он был очень высокомерен с отцом. Обмочив постель, он говорил ему: «Когда я вырасту, я куплю тебе лучшую постель в городе». Ему не приходило в голову раскаиваться и просить прощения, как поступило бы большинство детей, он был слишком уверен в себе. Для некоторых отцов такой тип высокомерия сделал бы сына несносным. Другими словами, от ребенка в некоторой мере зависит реакция на него родителей, и было бы неправильно предполагать, что ваш собственный ребенок родится симпатичным для вас. В конце концов, здесь играет роль лотерея генов, и человек не всегда в ней выигрывает. Кроме того, ребенок совершает многие поступки, ответственность за которые можно возложить на родителей.

Важность детского опыта для терапевтического процесса

Я убежден, что в первые пять лет жизни человека случается множество событий, важных для развития личности, однако и позднее происходит много других событий, в равной мере важных, способных в значительной степени изменить человека.

Если Фрейд придерживался концепции навязчивого повторения, согласно которой главные события происходят в первые пять лет жизни, а потом все лишь повторяется, то для меня такая концепция слишком механистична; я полагаю, что в жизни ничто не повторяется, точное повторение может происходить только с механическими вещами. Во всем, что касается изменений – и я хотел бы это подчеркнуть, – следует обратить особое внимание на конституциональный фактор. Теоретически Фрейд это признавал и так и говорил, но большинство психоаналитиков, да и общество в целом, сходятся на том, что личность человека складывается исключительно под влиянием родителей. Тут приходит очередь душещипательных историй, которые так часто встречаются при психоанализе: «Отец меня не любил, мать не любила, бабушка тоже не любила, вот я и стал мерзавцем». Что ж, проще всего возложить вину на окружающих.

Можно показать, что в детстве любого индивида присутствуют определенные элементы, закладывающие основу его последующего развития; однако несомненно, что позднейшие события либо усиливают и подкрепляют эти элементы, либо ослабляют их, так что нельзя сказать, что позднейшие события не вносят свой вклад в формирование человека. На эту проблему я смотрю следующим образом: ранние события не определяют личность, но придают ей определенные наклонности. Другими словами, я полагаю, что ничто из случившегося в раннем возрасте не определяет личность человека раз и навсегда, однако не вызывает сомнений, что ранние события придают развитию определенное направление, и чем дальше человек движется в этом направлении, тем явственнее в нем проявляются наметившиеся черты, до тех пор пока не сформируются окончательно, и тогда уже только чудо сможет его изменить.

Целью психоанализа является инсайт в бессознательные процессы пациента, протекающие в данный момент. Как таковой он не служит историческим исследованием. Мы стремимся узнать, получить рентгеновский снимок того, что происходит в бессознательном пациента сейчас, так сказать, у него за спиной. Такова наша цель. Очень часто, впрочем, сам пациент понимает это, только если ему удается вновь пережить прошлый опыт, какой-то опыт детства, потому что он придает краски, специфику тому, чего прямо сейчас он не осознает. Иногда к этому приводит перенос, иногда – воспоминание о чем-то, пережитом в детстве или даже во время нашего занятия. Иногда это выходит на поверхность в сновидении.

Случается, что в сновидении всплывает что-то случившееся с пациентом тридцать лет назад, когда ему было семнадцать. Однако моя цель – не исторические изыскания. Моя цель – ясное понимание того, что происходит в подсознании сейчас, однако для достижения этой цели очень часто, может быть в большинстве случаев, необходимо увидеть, что пациент переживал, будучи ребенком или подростком. Когда я анализирую себя, а я занимаюсь этим ежедневно, я совершенно намеренно стараюсь почувствовать то, что чувствовал по тому или иному поводу, когда мне было пять или пятнадцать лет; я стараюсь увидеть, что́ во мне сохраняется, постоянно стараюсь поддерживать связь со своим детством, сохранять его живым, потому что это помогает мне осознать происходящее во мне сейчас, чего иначе я не осознаю. Так что цель – не исторические изыскания.

Идея Фрейда заключалась в том, что, если вы переносите в сознание, и не только в интеллектуальную его часть, но со временем и в аффективную, очень важный – патогенный – опыт детства, этот процесс ведет к исчезновению симптомов. Что из этого проистекает? Значительная часть психоанализа, как его представляет себе публика, состоит в том, что можно назвать генетическим объяснением. Я слышал много рассказов о людях, которые на вопрос «Что показал ваш психоанализ?» отвечают формулой, логика которой сводится к следующему: «Я представляю собой то, то и это, у меня такой-то симптом, потому что…», то есть приводят причинное объяснение генетической исторической природы. Само по себе это, конечно, не имеет лечебной ценности. Если вам известно, почему что-то случилось, само по себе это ничего не меняет.

Хочу привлечь ваше внимание к одной вещи, которую, возможно, не так легко понять: разнице между подавленным и внезапно осознанным переживанием и построением исторических конструкций в связи с тем, что произошло то или это. Поскольку очень редко удается воспроизвести изначальный опыт и по-настоящему вспомнить его, вы часто удовлетворяетесь такой конструкцией: так должно было случиться, возможно, так и случилось, и потому что так случилось, вы стали тем или этим. Можно назвать такой подход бесполезным. Если человек тонет, знание о законе гравитации не помешает ему тонуть.

Переживания детства имеют важность лишь постольку, поскольку переживаются заново – так, как вспоминаются. С другой стороны, знание о детстве помогает лучше понять то, что происходит в настоящее время, потому что по теоретическим соображениям дает возможность сделать некоторые заключения об условиях жизни в детстве и о том, чего можно ожидать.

Действительное значение имеет не исторический генетический подход, а то, что я называю рентгеновским подходом. Значение имеют силы, побуждающие, мотивирующие меня или кого-то другого в данный момент, как если бы я смотрел на рентгеновский снимок – поэтому-то я и использую эту аналогию, – чтобы увидеть то, чего нельзя увидеть обычным зрением. Если, к примеру, вы делаете снимок грудной клетки, вы можете обнаружить туберкулез, которым человек страдал двадцать лет назад – об этом говорят шрамы на тканях. Однако вас интересует не то, что было двадцать лет назад, вы хотите увидеть, что происходит в легких пациента сейчас. Обнаруживается ли при помощи рентгена активный процесс? Если вы хотите что-то понять благодаря психоанализу или как-то иначе, первое, что вы должны сделать, – спросить себя, что́ сейчас происходит в подсознании, какое можно сделать заключение, какие бессознательные мотивации, движущие мною, можно обнаружить, а не то, что происходило когда-то, чем можно объяснить происходящее сейчас.

Терапевтическая практика и значимость психоанализа

Теория Фрейда, как вы знаете, в первую очередь инстинктивистская: все основывается на инстинкте и, конечно, на том, как окружающая среда воздействует на инстинкты в зависимости от характера. Если теория психоанализа склоняется в сторону инстинктивизма, его практика, практика последователей Фрейда, скорее склонна к энвайронментализму[9].

В основе лежит простой принцип: каждый ребенок – это то, что сделали из него родители. Исключительно влияние окружающей среды, а не то, что Фрейд называл «конституциональными факторами», определяет судьбу индивида. Сам Фрейд был гораздо более осторожен, чем его последователи. Он говорил, что конституциональные факторы, то есть то, с чем мы рождены, – наследственные факторы, и факторы окружающей среды образуют континуум, в котором вес каждого фактора меняется от случая к случаю. У одних индивидов сильны конституциональные факторы, у других – факторы окружающей среды. Однако это континуум, на одном полюсе которого – наследственность, а на другом – окружающая среда.

В практике психоанализа, когда я думаю об американской публике, имеется простое уравнение, оставляющее за скобками конституциональные факторы и объявляющее все результатом влияния окружающей среды. Таким образом, говорится, что родители несут ответственность за все, что происходит с ребенком. Что ж, с одной стороны, они должны нести ответственность, но с другой – все же не настолько; в результате подобных утрированных взглядов матери, посещавшие лекции по психоанализу, боятся целовать сыновей, потому что это вызывает эдипов комплекс; они боятся высказывать детям твердое мнение, чтобы их не обвинили в авторитарности и чтобы впоследствии их властное поведение не стало причиной невроза.

Люди же, подвергшиеся психоанализу, живут со счастливым чувством, что не несут ответственности ни за что, потому что они – просто то, что из них сделали родители; это, конечно, печально, но они ничего тут не могут поделать, кроме как отправиться к психоаналитику, а потом рассуждать о том, что с ними сделали родители; и в результате они не видят смысла работать над собой.

В действительности существует постоянное взаимодействие между родителями и конституцией индивида и тем, как человек реагирует на то, что делают родители. Ребенок четырех-пяти лет уже обладает собственными реакциями, поэтому нельзя просто сказать: «Я такой, потому что моя мать была такая». Несомненно, моя мать, мой отец или мое окружение оказали первостепенное определяющее воздействие, но в то же время нужно спросить себя: что я сделал, чтобы не поддаться этим воздействиям? Был ли я просто куском воска, просто чистым листом бумаги, на котором мои родители написали свой текст? Не имел ли я в детстве возможности принимать иные решения? Разве я не имел собственной воли? Неужели меня полностью сформировали обстоятельства?

В таком случае популярная концепция психоанализа очень сходна со скиннерианизмом[10]. Она на самом деле сводится к утверждению: человек такой, потому что у него выработаны такие условные рефлексы. Только Скиннер не взял на себя труда выяснить, что́ содержится в черном ящике, что́ внутри индивида и что́ приводит воздействующий фактор к результату – поведению человека. Скиннера это не интересует; его не интересуют многие вещи, которые не являются чистым манипулированием людьми. Но если добавить теоретический взгляд школы Фрейда, то получится: «Ну, у нас выработаны такие условные рефлексы, и можно было бы описать аналитический процесс, со скиннеровской точки зрения, как великую попытку упразднения рефлексов. Мать сказала: «Я люблю тебя, если ты меня не оставишь», а психоаналитик сказал: «Вы хороший пациент, если ее оставите». Если такое будет продолжаться несколько лет, вы примете другой набор условных рефлексов, который со временем приведет к тому, что вы оставите мать и прилепитесь к психоаналитику; тогда вы обретете долговременный так называемый перенос, а если через некоторое время не станет повода продолжать психоанализ, вы прилепитесь к какому-нибудь другому человеку».

Многие люди женятся, переходят от матери к жене, которая становится ее заменой, или выбирают какую-то другую материнскую фигуру или авторитет; этот феномен отражается и в политике: создаются объединения, в которых людям требуется персонаж, от которого они будут зависеть. Единственное, чего они не делают, – это не становятся независимыми; они только меняют зависимость. В этом огромная проблема, и не только для фрейдовского лечения; та же проблема существует во всей аналитической терапии.

Этот упор на факторах, приводящих к возникновению условных рефлексов, превращающих людей в то, что они есть, приводит ко все большему пренебрежению действительно важными вопросами. К ним относятся: что может человек сделать, чтобы освободиться? Как он может действовать иначе? Как можно воспользоваться той свободой, которую имеет каждый? И самый главный вопрос, конечно: что можно сделать прямо сейчас? Это не зависит от возраста. Одной из моих самых пожилых пациенток была женщина семидесяти лет, которая действительно в результате психоанализа полностью изменила свою жизнь. Однако она была очень живой, более живой, чем большинство людей в двадцать лет.

Согласно концепции Фрейда, конституциональные факторы, другими словами, то, что заложено в человеке от природы, играют большую роль. Сегодня психоанализ в значительной мере выродился в терапию условных рефлексов; безотносительно к теории не уделяется внимания ответственности самого пациента. Вопрос «Почему я такой?» лежит в основе большинства видов психотерапии, в то время как следовало бы спрашивать «Кто я?», а не «Почему я такой?» Мой подход – то, что я называю рентгеновским снимком, потому что, узнав, почему вы такой, вы никогда не узнаете, кто вы.

Вклад Гарри Стэка Салливана в психоаналитическую концепцию человека

Салливан очень интересно и убедительно начал свою деятельность. Работая в госпитале Св. Елизаветы в Вашингтоне, он попросил разрешения провести эксперимент. Он хотел иметь отделение из собственных пациентов и – таково было условие – набрать в штат сотрудников, которые пройдут специальный инструктаж и будут гуманно обращаться с пациентами. В те времена не было психотерапии, никаких наркотиков, конечно; единственное, что было в распоряжении Салливана, это он сам и мягкое обращение персонала с пациентами. При этом нужно заметить, что Салливан пользовался необычайным уважением у страдавших психозами больных. Процент спонтанных выздоровлений оказался поразительным. То, что над пациентами не издевались, их не унижали, обращались с ними как с человеческими существами, уже само по себе дало эффект. Это было очевидным доказательством того, что психоз не просто соматическое, органическое заболевание. Доброжелательная атмосфера может приводить к излечению пациента, состояние которого в государственном госпитале просто ухудшилось бы, а болезнь перешла бы в хроническую форму.

Важность вклада Салливана заключается в теоретическом признании того, что значение имеет не либидо, не половой инстинкт, а личное отношение одного человека к другому – то, что он назвал межличностными отношениями. Если Фрейд видел центр проблемы в сексуальном влечении ребенка, то есть в так называемом эдиповом комплексе, Салливан и его сторонники вовсе не считали это главной проблемой, видя таковую в том, что было патологического, странного в межличностных отношениях в семье. Существуют и не принадлежащие Салливану блестящие исследования – исследования Лэйнга и других, показывающие, что собой представляет семья, порождающая шизофрению; такая семья необязательно исключительно вредоносна. Это не такая семья, где с ребенком обращаются особенно плохо; в ней царит абсолютная скука, абсолютная пустота и безжизненность, отсутствие искренних отношений между людьми, в результате чего ребенок испытывает голод по личным контактам.

Если ребенок лишен раннего физического контакта с матерью или лицом, ее замещающим, это приводит к большому вреду для его дальнейшего развития, что подтверждается экспериментами на животных, о которых теперь всем известно. Такой контакт жизненно необходим для младенца. Этот факт известен и всеми принимается, но многие забывают о том, что потребность в межличностной стимуляции, на которую ребенок может откликаться, не менее велика и длится гораздо дольше, чем изначальная нужда в физическом контакте с матерью. Если его нет, младенец не умирает, как дети, описанные Рене Шпицем – физиологическое воздействие не так глубоко, – но в особенно тяжелом случае ребенок становится таким ранимым, таким шизоидом, ни с кем не связанным, что при определенном напряжении ломается и становится выраженным шизофреником.

Салливан был первым психотерапевтом, который не пытался создать теорию шизофрении и считал эту болезнь не органическим заболеванием, а результатом психологического процесса. Это была, конечно, огромная перемена по сравнению с теорией Фрейда, который утверждал, что страдающему психозом нельзя помочь, что его нельзя подвергнуть психоанализу. На взгляд Фрейда, причиной этого был очень выраженный нарциссизм, не позволяющий пациенту вступить с психоаналитиком в отношения переноса. Я по-прежнему считаю, что страдающего психозом можно определить как человека с чрезвычайно высоким уровнем нарциссизма, для которого реально только то, что заключено в нем самом, что соответствует его собственным идеям, его собственной личности; для него нереально все, что относится к внешнему миру. Однако в то же время страдающий шизофренией человек очень чувствителен и на деле вполне способен откликаться другим людям. Только эти люди должны быть более чувствительными, чем средний человек, и тогда шизофреник будет на них реагировать, будет откликаться; есть много примеров того, что даже пациенты с тяжелой кататонией знают, что происходит вокруг, и своим специфическим образом реагируют; они способны рассказать, после того как выйдут из этого состояния, что испытывали и как понимали происходящее.

Традиция, заложенная Салливаном, – очень важный новый аспект психоанализа; она впервые дала страдающему психозом достоинство полноправного человеческого существа. В конце концов, только во время Великой французской революции психопаты были освобождены от цепей; если посмотреть на современные государственные госпитали, то, хоть пациенты и не прикованы, их положение ненамного лучше. На больных психозом все еще смотрят – и я сказал бы, что это мнение разделяют большинство рядовых психиатров, – как на сумасшедших, людей не от мира сего, и лишь немногие психиатры способны почувствовать, что в шизофренике, помимо маниакально-депрессивного состояния, есть и то, что присуще каждому из нас. И уж тем более в каждом из нас есть что-то от параноика; различается только степень паранойи. До определенного момента мы называем это нормой и терпеть не можем, когда это называют болезнью. Таким образом, психопатические состояния на самом деле не настолько различны, чтобы создавать глубокую пропасть между человеческими существами, и страдающего психозом пациента не следует дегуманизировать и отделять от так называемых нормальных людей.

Болезни нашего времени как вызов психоанализу

Психоанализ традиционно понимается как терапевтический процесс, направленный на больных людей. Если я испытываю компульсивное побуждение во всем сомневаться, навязчивые сомнения, если у меня психогенетический паралич руки – это солидные симптомы. Психоанализ – не единственный метод, с помощью которого можно лечить симптомы. Я бывал в Лурде[11] и видел многих людей, которые исцелились от паралича и других тяжелых симптомов благодаря своей вере в явление Девы Марии. Люди действительно исцеляются – без всяких сомнений. Сегодня люди исцеляются множеством способов, которые рекламируются, и если люди исцеляются, то многие из этих методов хороши.

Лечить людей можно и благодаря ужасу. Во время Первой мировой войны немецкий врач совершил открытие: солдаты излечивались от страха и паники вследствие шока от контузии; лечение, которое применял этот врач, заключалось в мощном электрическом разряде, причинявшем сильную боль. Врача звали доктор Кауфман, и таково было лечение Кауфмана. Это была медицинская процедура, она была направлена на излечение. Это была чистой воды пытка, и оказалось, что страх перед этой пыткой был сильнее страха снова оказаться в окопах. Вот так эта система ужаса излечивала симптом. Каково было человеку, страх которого изгонялся бо́льшим страхом, – такой вопрос, конечно, не слишком интересовал доктора Кауфмана и армию в целом.

Однако многие симптомы могут излечиваться также – и, возможно, исключительно – психоанализом; это определенные случаи навязчивых сомнений, разнообразные компульсивные и истерические симптомы, и иногда они излечиваются очень легко. Позвольте мне привести пример очень легкого, очень простого психоаналитического лечения, избавившего от симптома всего за несколько часов. Я помню женщину, которая обратилась ко мне с жалобой на то, что, когда бы она ни выходила из дома, ее преследовала навязчивая мысль о том, что она не выключила газ или еще что-то, что приведет к пожару. Каждый раз она испытывала компульсивное побуждение вернуться домой и удостовериться, что пожара нет. В пересказе это звучит не слишком серьезно, но на жизнь женщины это оказывало совершенно разрушительное действие, потому что она практически не могла уходить из дома. Ей приходилось бежать обратно, симптом был непобедим. Потом женщина рассказала о своем прошлом и упомянула, что четыре или пять лет назад она перенесла операцию по поводу рака; не слишком тактичный хирург сказал ей, что, хотя на тот момент опасность была устранена, конечно, существует возможность появления метастазов, и тогда рак распространится, как пожар. Такая перспектива была очень пугающей – пугающей для любого человека, и женщина очень боялась распространения опухоли. Ей удалось перевести страх перед раком в страх перед пожаром. Теперь она боялась не рака, она боялась пожара, и хотя такое переживание было разрушительным, сам по себе симптом был лекарством от худшего страха – страха перед возвращением рака.

Как оказалось, в тот момент – как я уже говорил, прошло около пяти лет после операции – шансы возникновения метастазов были относительно невелики, и женщина смогла избавиться от страха перед пожаром, не испытывая больше страха и перед раком. Однако если вы представите себе ситуацию на год, на три года раньше, то сомнительно, принесло ли бы ей пользу понимание своего страха перед пожаром, потому что, осознав его, она снова вернулась бы к страху перед раком, что было бы гораздо мучительнее и разрушительнее, чем боязнь пожара. Здесь перед вами очень простой симптом, едва ли не простейший, какой только можно встретить, который исчезает почти немедленно, как только переводится в то, чего человек на самом деле боится. Большинство случаев более сложные, но я сказал бы, что, когда применяется психоанализ, по большей части для лечения симптомов его бывает достаточно.

Во времена Фрейда большинство пациентов, обращавшихся к психиатру, страдали от таких симптомов, особенно истерических, которые сегодня весьма редки. Дело, как вы видите, в изменении стиля неврозов, происходящем вместе с изменением культурных паттернов. Истерия – это огромный выброс чувства, и если вы видите истеричного человека со всеми этими выбросами, криками и рыданиями, вы можете подумать об ораторе последнего столетия, о любовных письмах и тому подобном – если мы видим все это сегодня в кинофильмах, выглядит это просто смешно. У нас совсем другой, прозаичный стиль, мы не показываем свои чувства, и сегодня шизоидные симптомы, симптомы отсутствия связи с другими людьми и их последствия встречаются гораздо чаще.

Во времена Фрейда на первых позициях были симптомы не только истерии, но и компульсивные симптомы, и обращались люди к психиатрам, которые видели доказательство болезни в действительно тяжелых симптомах. Сегодня, сказал бы я, большинство тех, кто обращается к психоаналитику, страдают от того, что Фрейд называл «болезнью века», недомоганием, типичным для нашего столетия. Нет никаких симптомов, но человек чувствует себя несчастным, у него нет даже бессонницы, но жизнь не имеет смысла, он не радуется жизни, плывет по течению, ощущает смутное недомогание. Пациенты ожидают, что психоанализ может изменить это, и говорят об «анализе характера», характера в целом, а не об анализе симптомов, потому что действительно страдают от болезни, которую нельзя определить словами, но которую очень ясно ощущают, заглядывая в себя и в других людей.

Этот тип психоанализа называют анализом характера, что является несколько более научным термином для людей, которые страдают от самих себя. Тут нет ошибки. У этих людей есть все, но они страдают от самих себя. Они не знают, что им с собой делать, и от этого страдают, это для них обуза, проблема, которую они не могут разрешить. Перед ними головоломка… кроссворд они могут решить, но не способны ответить на загадку, которую жизнь предлагает каждому.

По моему мнению, для такого типа недомогания психоанализ в классическом смысле недостаточен. Требуется другой подход, потому что это заболевание ставит вопрос о радикальном изменении всей личности. Никто, страдающий от подобной болезни, не может быть успешно подвергнут анализу без радикального изменения и без трансформации характера. Небольшие изменения и небольшие улучшения не приносят никакой пользы. Современная теория систем может внести ясность. Я имею в виду концепцию, согласно которой личность – или организация – является системой. Другими словами, это не просто сумма составляющих, а структура. Если меняется одна часть структуры, это отражается на всех остальных частях. Структура сама по себе обладает сцеплением для самосохранения и проявляет тенденцию к отвержению изменений, потому что стремится сохранить себя.

Если произвести в структуре небольшие изменения, она намного не изменится. Вот простой пример. Часто предпринимаются попытки исправить ситуацию в трущобах, построив там лучшие дома. И что же происходит? Через три-пять лет прекрасные новые дома станут точно такими же, как дома трущоб. Почему? Потому что образование осталось таким же, здравоохранение осталось таким же, культурные паттерны остались теми же – другими словами, система переросла через мелкие изменения, через некоторое время маленький оазис был поглощен всей системой. Изменить трущобы можно, только изменив всю систему, изменив одновременно доходы, образование, здравоохранение – всю жизнь людей полностью. Тогда и дома изменятся. Если изменить только часть, этого не будет достаточно. Такое изменение не сможет противостоять системе, которая заинтересована в собственном выживании как системы.

В этом смысле индивид есть система или структура. Если вы попробуете произвести небольшие изменения, вы скоро обнаружите, что через некоторое время эти новые перемены исчезнут, что ничего на самом деле не изменилось и только основополагающая трансформация личности как системы в конце концов приведет к переменам. Сюда должны входить мышление, действия, чувства, движения – всё. Даже один всеохватывающий шаг более эффективен, чем десять шагов в единственном направлении. То же самое можно увидеть в социальных переменах, где единичное изменение также никогда не приводит к длительному эффекту.

5. Предпосылки для терапевтического излечения

Возможность психического роста

Если мы подумаем о широко распространенном теперь невротическом характере, то нам следует задать вопрос: почему человек развивается в невротическом, несчастном направлении? Почему он не такой, каким хотел бы быть, почему в его жизни так мало счастья?

Я хотел бы предложить одно соображение, являющееся результатом моих жизненных наблюдений: существует общий закон, согласно которому каждое человеческое существо, как и каждое животное и каждое растение, желает жить и получать максимум удовольствия, удовлетворения жизнью. Никто не хочет быть несчастным. Не хочет даже мазохист: для него мазохизм – способ, доставляющий ему максимум удовольствия. Причина того, что люди бывают более или менее здоровыми, страдают больше или меньше, заключается в том факте, что в силу факторов окружающей среды, собственных ошибок, неправильного направления жизни, которое делается систематическим после трех лет, а также иногда конституциональных факторов и сочетания обстоятельств, человек лишается должных условий для максимально доступного ему развития. Поэтому он ищет спасения уродливым способом.

Я хочу сравнить уродливые возможности психического роста с деревом в саду, которое растет между двух стен в углу и получает мало солнечного света. Такое дерево растет совершенно кривым, но это происходит потому, что только так оно может получать освещение. Если говорить о человеке, то в этом дереве вы увидите несчастного изуродованного индивида – совсем не такого, каким ему следовало бы быть в соответствии с его возможностями. Но почему он таков? Потому что это был для него единственный способ оказаться на свету. Это я и имею в виду: каждый старается попасть на солнце, чтобы улучшить жизнь. Однако если обстоятельства не позволяют ему добиться своего положительным способом, он прибегнет к уродливому варианту. Говоря «уродливому», я подразумеваю болезненный, искаженный путь, но этот индивид все равно остается человеком, который делает все, что может, чтобы найти решение для своей жизни, – никогда нельзя об этом забывать. Он очень этого хочет, только существует множество обстоятельств, которые чрезвычайно затрудняют успех и которые даже могут заставить его сопротивляться любым попыткам помочь ему свернуть на новый путь, потому что он слишком испуган.

Изменить себя и, можно сказать, совершить трансформацию характера – чрезвычайно трудная задача. Такова цель всех религий и большинства видов философии. Именно к этому стремились греческие философы, как и некоторые современные, и не имеет значения, говорим ли мы о буддизме, христианстве, иудаизме, учении Спинозы или Аристотеля. Все они пытались выяснить, что человек может сделать, чтобы задать себе направление, чтобы превратить себя в лучшего, более возвышенного, более здорового, более радостного, более сильного.

Большинство людей действуют из чувства долга, понимая, что они обязаны так поступать; это значит, что они зависимы. Они еще не достигли точки самоутверждения, того, чтобы занять позицию «Это я, это моя жизнь, таковы мои убеждения, таковы мои чувства, и я действую согласно – не моим капризам, это было бы иррационально – а тому, что можно было бы назвать моим рациональным проявлением, основными требованиями, основными силами моей личности, основным смыслом, определяющим меня как человека, – и противно тем побуждениям, которые иррациональны».

Что значит быть «рациональным»? Уайтхед[12] говорил: «Функция разума – способствовать искусству жить». Если бы я выразился своими словами, я сказал бы: рациональное – это все те поступки и все поведение, которые помогают росту и развитию структуры. Иррациональны все те проявления поведения, которые препятствуют или прекращают рост и единство структуры, касается ли это растения или человека. Поведение, способствующее росту и развитию, согласно теории Дарвина, появилось для безопасного обеспечения интересов выживания индивида и вида в целом. Таким образом, оно в первую очередь благоприятно для индивида и для вида, а потому рационально. Сексуальность совершенно рациональна. Голод и жажда совершенно рациональны.

Беда с человеком заключается в том, что его поведение очень мало определяется инстинктами. В противном случае, веди себя человек как животное, он был бы вполне рационален – любое животное вполне рационально. Если вы откажетесь от привычки путать рациональное с интеллектуальным, то окажется, что рациональное не есть нечто обязательно мыслительное; рациональное в такой же степени относится к действиям. Вот пример. Если кто-то строит фабрику в месте, где трудовых ресурсов мало и услуги дороги, так что он больше нуждается в рабочих, чем в оборудовании, этот человек действует экономически иррационально, потому что его поступок ослабляет и со временем разрушит его экономическую систему – систему фабрики, – и через год или два фабрикант обанкротится.

Со времен Фредерика Уинслоу Тейлора[13] экономисты говорят о рационализации в смысле, совершенно отличном от психологической рационализации. Под рационализацией они понимают изменение методов работы на более адекватные с точки зрения оптимального функционирования экономической единицы – не с точки зрения человека.

С точки зрения человека следовало бы сказать: иррациональны не инстинкты, а страсти. Животным не свойственны зависть, разрушительность ради разрушительности, желание эксплуатировать, садизм, стремление к власти – все эти страсти едва ли присущи по крайней мере млекопитающим. У человека они развиваются не потому, что коренятся в его инстинктах, а потому, что их создают определенные патологические условия окружающей среды, приводящие к возникновению патологических черт у человека. Вот простой пример. Если у вас есть семя розы, вы понимаете, что, для того чтобы из этого семени вырос куст с прекрасными цветами, требуются определенная влажность, температура, грунт, и посадить семя нужно в определенное время. Если эти условия соблюдены, то из семени – если не случится каких-то чрезвычайных обстоятельств вроде мучнистой росы – разовьется прекрасное растение. Если вы посадите семя в чрезмерно увлажненную почву, оно просто сгниет, погибнет. Если вы создадите для растения условия, которые не оптимальны, вы получите розовый куст с дефектами – плохо растущий, плохо цветущий. Семя розы полностью разовьется в розовый куст, только если ему будут созданы определяемые эмпирически – и только эмпирически – условия, способствующие росту этого конкретного семени.

Это верно также для животного, как известно любому заводчику; верно это и для человека. Мы знаем, что человеку, чтобы вырасти, нужны определенные условия. Если эти условия не выполняются, если вместо тепла ребенок встречает холодность, вместо свободы – принуждение, вместо уважения – садизм, то ребенок не умрет, но вырастет искривленным, как вырастет кривым дерево, не получающее нужного ему солнечного света. Эти страсти – искаженные страсти, являющиеся следствием неадекватных условий, – иррациональны. О них можно сказать, что они не укрепляют внутреннюю систему человека, а ослабляют и со временем разрушают ее, иногда даже доводя до болезни.

Ответственность индивида за психический рост

Фрейд совершил окончательный прорыв в процессе, который длился столетия: разоблачил представление о том, что честность не доказывается тем, что я осознанно питал добрые намерения; кто-нибудь может лгать с лучшими намерениями или в убеждении, что он совершенно искренен, потому что его ложь неосознанна. Работы Фрейда задали совершенно новое измерение проблеме честности, искренности, человеческих отношений, потому что оправдание «Я не имел этого в виду», традиционное оправдание тем, что человек не имел намерения совершить то, что совершил, потеряло свое значение благодаря фрейдовской теории оговорок.

Со времен Фрейда понадобилось пересмотреть и моральную проблему. Человек несет ответственность не только за свои мысли, но и за свое бессознательное. Именно здесь начинается ответственность, все остальное – маска, ничто; едва ли стоит выслушивать, во что индивид верит. Говоря так, я несколько преувеличиваю: найдется множество речей, заверений, высказываний, которые едва ли стоит выслушивать, поскольку вам известно, что все это – часть паттерна, той картины, которую кто-то хочет представить.

Для терапии в моем понимании важно, чтобы пациент мог мобилизовать собственную ответственность и активность. Думаю, что многое из происходящего сегодня под маркой психоанализа основывается на предположении, которое разделяют большинство пациентов: психоанализ – метод, благодаря которому человек становится счастливым, выговариваясь без риска, без страданий, без проявления активности, без принятия решений. Так не бывает в жизни, и так не бывает при проведении психоанализа. Никто не становится счастливым с помощью разговора, даже если это разговор с целью получить интерпретацию.

Чтобы измениться, пациенту требуются огромная сила воли и мощный импульс. Каждый человек винит кого-то другого и тем самым избегает ответственности. Говоря об ответственности, я не занимаю позицию судьи. Я никого не обвиняю. Не думаю, что мы вправе обвинять кого-то, как если бы мы были судьями. Однако имеет место факт: никто не излечивается, если не испытывает возрастающего чувства ответственности, не принимает участия и, по сути, не гордится своими достижениями в выздоровлении.

Существуют определенные условия, способствующие как здоровому развитию человека, так и патологическим феноменам, и главный вопрос заключается в том, чтобы выяснить, что способствует первому и что – второму. На деле выяснение того, какие условия способствуют здоровому развитию человека, обычно входит в сферу интересов этики, потому что этика в первую очередь есть попытка показать, какие нормы благоприятны для этого.

Стоит заговорить о человеке, как люди отвечают: это оценочное суждение, потому что они не хотят думать о необходимых нормах, а желают жить счастливо без знания о том, как жить счастливо. Майстер Экхарт однажды сказал: «Как может человек научиться искусству жить и умирать, не имея поучения?» Это совершенно верно, и в этом главный вопрос. Сегодня люди думают, что могут стать очень счастливыми, они мечтают о счастье, но не имеют ни малейшего представления о том, какие условия порождают счастье и любой вид удовлетворительной жизни.

У меня имеется отчетливое этическое убеждение в том, какова должна быть культура, способствующая благополучию. Не то чтобы я мог дать точный чертеж того, как должно выглядеть общество – это очень трудно, практически невозможно сделать, потому что в новых обстоятельствах возникают новые явления; наши знания меняются и в некоторых областях растут каждый день. Однако в отношении этической модели я твердо уверен: в такой культуре главная цель жизни есть полное развитие человека – не вещей, не продукции, не богатства; процесс жизни как таковой должен становиться произведением искусства, как жизненный шедевр он обладает оптимальной силой роста. В такой культуре жизнь человека – самое важное.

Главный вопрос таков: что самое важное? Сегодня в нашей культуре ответ на этот вопрос отличается от того, каким был в Средние века. Он был несколько различным среди населения, скажем, и в XVIII веке. Существовала идея, что на самом деле вся цель того, чтобы жить, родиться и чего-то добиться, – это сама жизнь. Сегодня это больше не важно. Люди считают важным добиться успеха, обрести власть, престиж, подняться по социальной лестнице – служить механизму; как люди они стагнируют, а большинство, по сути, несколько деградирует. Хотя они достигают успехов в том, чтобы делать деньги и манипулировать другими, они не становятся лучше как человеческие существа.

Люди не узна́ют ничего и ни в чем не преуспеют, если только не будут думать, что это самая важная вещь, какую только они могут сделать. Тот, кто хочет учиться – подобно большинству сегодня, думая «Было бы хорошо…» – ничему трудному не научится. Если вы желаете стать искусным пианистом, вы должны практиковаться по нескольку часов в день; если желаете стать умелым танцором или плотником – то же самое. Вы сделаете это, потому что выбрали такое занятие как самую важную вещь. Хорошую иллюстрацию этого приводит Талмуд. Когда евреи пересекали Красное море, Бог, согласно Библии, велел Моисею поднять посох, и тогда воды расступятся. Но Талмуд говорит, что, когда Моисей поднял посох, ничего не произошло. Только когда первый еврей прыгнул в море до того, как воды расступились, – только в этот момент они расступились. Смысл вот в чем: ничего не получится, если кто-то не прыгнет, не будет готов прыгнуть. На отстраненный взгляд тут абсолютно ничего не понятно. Когда все хорошо, не нужна структура, но события не обретают своего истинного веса; человек вспоминает потом: «Ну, было интересно узнать то и это», – только на жизни это никак не отразилось. На мой взгляд, совершенно не стоит узнавать что-то, что не отразится на вашей жизни; лучше пойти на рыбалку, или покататься на лодке, или отправиться на танцы, чем узнавать вещи, которые ни прямо, ни косвенно ничего не изменят в вашей жизни.

Я говорю вот что: если вы яблоня, вы сделаетесь хорошей яблоней; если вы куст клубники – хорошим кустом клубники. Я не говорю, что вам следует сделаться клубникой или яблоней, потому что разнообразие людей чрезвычайно велико. Каждый индивид во многих отношениях является своим собственным существом, и, даже можно сказать, совершенно особым; никто не раскаивается в своей особости. В определенном смысле человек уникален, нет никого, в точности на него похожего. Проблема заключается не в том, чтобы создать норму, согласно которой все были бы одинаковыми, норма должна способствовать полному цветению, полному развитию, полному пробуждению к жизни каждого человека, независимо от того, каким именно «цветком» он является. Может показаться, что это ведет к нигилистической точке зрения, а именно: вы можете сказать: «Что ж, раз вы рождены преступником, значит, вы – преступник». Откровенно говоря, я считаю, что лучше быть хорошим преступником, чем быть ничем. Но еще хуже не быть ни преступником, ни не-преступником, жить без цели и осознания. На самом деле я думаю, что быть преступником, даже хорошим преступником – это патологический феномен, потому что человек не рождается преступником, и преступность сама по себе – патологический феномен.

Начало роста лежит в том, чтобы сделаться свободным. Процесс обретения свободы начинается с себя и с собственных родителей. Тут нет вопроса. Если индивид не эмансипируется от родителей, если в нем не растет понимание, что он вправе решать за себя, если он не испытывает ни особого страха, ни особого бунтарства против желаний родителей, но остается сам по себе, тогда дверь на дорогу к независимости всегда закрыта.

Я сказал бы, что одна из лучших вещей, которые человек может сделать, – это спросить себя: «Где я нахожусь на своей личной дороге к независимости, имея в виду мою реакцию на своих родителей?» Я не говорю, что человеку не следует любить своих родителей. Существует такая любовь, которую можно испытывать даже к людям, причинившим вам вред, при условии что они не понимали, что делают. Существуют вполне приятные люди несмотря на то, что они делали ошибки или совершали неправильные поступки. Так что я не имею в виду антагонизм, те разнообразные протесты против родителей, которые обычно маскируют все еще существующую зависимость: человек должен доказать родителям, что они ошибаются. Пока человек не доказал своим родителям, что они ошибаются, это доказать ему должен я. Человек свободен, если ему не нужно доказывать ни что родители не правы, ни что они правы. Это начало дороги к свободе, что, конечно, происходит в том случае, если человек прилагает усилия.

Собственная способность ощущать реальность

Человек обладает двумя способностями для того, чтобы судить о реальности.

1. Одна из этих способностей заключается в таком представлении о реальности, которое дает возможность на нее воздействовать. Другими словами, моя потребность в выживании делает необходимым такое суждение о реальности, которое позволило бы мне ею управлять. Если у меня в руках деревяшка и я хочу разжечь огонь, я должен видеть ее как дерево, обладающее необходимыми свойствами. Если на меня кидается враг с оружием в руках, а я приму его как вестника мира с голубем в руке, я погибну. Иначе говоря, понимание реальности как она есть необходимо для того, чтобы адекватно реагировать; это биологически заданная функция человека. Большинство людей таким пониманием обладают, и оно помогает им функционировать социально.

2. Однако у человека есть и другая способность. Он обладает функцией ощущения реальности не в терминах возможности что-то с ней делать, а переживания ее как чистого субъективного опыта. Скажем, человек смотрит на дерево. Тот, кому это дерево принадлежит, может смотреть на него с такой точки зрения: «Сколько оно стоит? Не срубить ли мне его?» – то есть исключительно в контексте его стоимости. Однако если я смотрю на мир с субъективной точки зрения, я воспринимаю его как нечто, что я вижу, чувствую, осязаю. У меня также есть чувство прекрасного, и благодаря ему я воспринимаю дерево как чудо. А теперь перенесем эту конструкцию в область человеческих отношений. Если я манипулирую другим человеком, меня в первую очередь волнуют такие вопросы: «Что я могу делать с этим человеком? Каковы его слабые места? Каковы сильные стороны?» и т. д. И в этом случае мое представление об этом человеке определяется целью моих действий в отношении него. Однако если я просто разговариваю с человеком, смотрю на него, он мне нравится, или не нравится, или я остаюсь безразличным, у меня не возникает таких вопросов. Тогда я получаю искреннее удовольствие, или испытываю чувство отвращения, или какие угодно другие чувства, – я воспринимаю этого человека в целостности, таким, каков он есть.

Эта субъективная способность, способность видеть вещи субъективно – вторая способность человека, которая находит выражение, например, в поэзии. Если поэт пишет: «Роза пылает, как пламя», то с точки зрения обыденного мышления он безумен. Возьмите розу и попробуйте ею что-нибудь поджечь! Поэт явно не это имеет в виду; он говорит о впечатлении, которое произвела на него роза. Он чувствует, видит, испытывает яркое пламенное качество розы. Если это говорит поэт, мы не назовем его безумным; мы называем его поэтом, потому что он обладает способностью видеть розу и субъективно, и объективно. Он ясно понимает, что этой пылающей розой не сможет разжечь огонь.

Сегодня большинство людей утратили эту способность, они видят вещи только реалистически, в рамках первой способности. Другими словами, они очень хорошо знают мир – знают, как им можно манипулировать. Однако они не способны полностью субъективно увидеть, есть ли что-то в природе или в человеке – без какой-либо иной цели, кроме того, чтобы воспринимать этот вид, этот звук, эту картину. Можно было бы сказать, что человек болен, если он не обладает способностью видеть и судить за пределами реальности, способностью видеть субъективно. Однако мы называем кого-то больным, страдающим психозом, только если он не способен судить реалистично.

Если индивид лишен способности видеть что-то субъективно, мы не называем его больным, хотя он болен не меньше, чем человек, лишенный первой способности. Причина этого проста: мы называем болезнью только то, что мешает социальному функционированию. Концепция заболевания в основе своей социальна. Если человек идиот – эмоциональный идиот, художественный идиот, ничего не понимает, не видит за пределами того, что имеет практическую ценность и может быть выражено в центах, мы называем его очень умным. Именно такие люди наиболее успешны, потому что никогда не отвлекаются, как в фильме Чарли Чаплина, когда он, работая с механизмом, отвлекается на проходящую мимо хорошенькую девушку и теряет управление машиной. Если вы ничего не чувствуете, если не обладаете субъективным опытом, то вы лучше всего приспособлены к обществу, в котором главное – функционировать практически. Однако вы не становитесь от этого здоровее.

Вопрос о том, кто более болен, остается открытым: так называемый психопат или так называемый реалист. Я сказал бы, что многие шизофреники счастливее сотрудников офиса, озабоченных продажей какого-нибудь бесполезного товара. Вот хороший пример этого. Я знаю человека, который был очень успешен, но полностью находился под каблуком у своей жены – вы все знаете такой тип: типичная англосаксонка, маленькая хрупкая женщина, очень скромная, очень худенькая, едва ли способная громко произнести слово, очень-очень незаметная. Она правила семьей как диктатор, прикрываясь невинным, безобидным, иногда сладким, иногда не очень сладким, но всегда чрезвычайно скромным стилем поведения. Впоследствии у мужа развилась депрессия, и его пришлось госпитализировать. Врачи очень разумно запретили жене посещать его, однако допускали к нему сына. Пациент сказал сыну: «Знаешь, впервые в жизни я счастлив». Звучит довольно парадоксально, когда такие слова произносит страдающий депрессией человек, помещенный в больницу, и тем не менее это чистая правда.

В первый раз в жизни он почувствовал себя свободным человеком – депрессия там или не депрессия. Ему пришлось перенести тяжелые испытания, чтобы стать свободным. Излечившись и выписавшись из больницы, он снова стал бы узником, а этого он больше не мог выносить.

Формирующее воздействие общества и культуры

Концепция Фрейда заключалась в том, что происхождение определенной ориентации – орально-рецептивной, орально-садистской или анальной – определяется тем, что либидо фиксируется на одной из эрогенных зон. Другими словами, либидо фиксируется на какой-то эрогенной зоне в процессе развития, и черты характера есть или сублимация, или формирование реакции на это либидозное желание.

Я полагаю, что на самом деле это вторичный момент, что первична не фиксация на какой-то эрогенной зоне. В действительности процесс ассимиляции мира человеком предоставляет ему всего несколько возможностей: я могу приобретать вещи, получая их пассивно; я могу получать вещи, забирая их силой; я могу припрятывать вещи. Думаю, есть и еще одна возможность, которую я упоминал в своей книге «Человек для себя» (1947а): получать вещи путем обмена. Других возможностей нет. Все в первую очередь зависит от природы общества, от культуры, а во вторую очередь – от характера родителей, не говоря уже о конституции ребенка, – все это определяет, какой тип ассимиляции станет преобладающим у индивида. На последнем месте среди всех этих факторов стоят эрогенные зоны, да и то лишь как следствие, а не причина.

В своей концепции характера я отталкиваюсь не от развития либидо, а от характера родителей и от того, что я называю социальным характером. Под социальным характером я понимаю тот тип характера, который создает любое общество, нуждаясь в людях и заставляя людей желать того, что они должны делать. Вот простой пример: в XIX столетии были нужны люди, которые хотели копить, потому что в тот период была нужда в накоплении капитала – требовались люди, которые копили и хотели копить. Таким образом, благодаря образованию, примеру родителей, всему воспитанию детей создавался тот тип характера, который мы назвали бы анально-запасливым. Сегодня нужны люди, которые хотели бы тратить, и вы создаете рецептивно-рыночную ориентацию; нужны люди, желающие продавать себя, выходить на рынок. Если хотите получить простое выражение нашего времени, то вместо «Я не верю тому, что вы говорите», многие произносят: «Я этого не куплю». Другими словами, все хорошо понимают, хоть и неосознанно, что всё – даже идеи – рыночный товар, и вы либо покупаете их, либо нет.

Ориентацию характера и Фрейд, и я описывали параллельно в терминах синдромов, но не параллельно в терминах генетических объяснений. Я не показал достаточно ясно в своих работах, где именно я прослеживаю параллель и где ее не вижу. На самом деле тогда я и не мог выразить это ясно, потому что ясное понимание пришло ко мне только в последние годы.

Многие отмечают, что я придаю большое значение культуре. В таких случаях мне всегда обидно за Фрейда – ведь он тоже подчеркивал значение культуры. Правда, существует одно огромное различие. Для Фрейда культура была количественным явлением, более или менее цивилизацией, то есть более или менее давлением, интенсивным подавлением инстинкта. Я же вижу в культуре не количественное явление, выражающееся в большем или меньшем подавлении, а явление качественное, а именно, различные структуры для каждого данного общества, которое формирует человека и его практику. Другими словами, я полагаю, что мы то, чем должны быть в соответствии с потребностями общества, в котором мы живем; поэтому для меня чрезвычайно важно анализировать специфическую структуру общества, будь то феодализм, капитализм XIX столетия, капитализм XX века или греческое рабовладельческое общество – в этом для меня проявляется основополагающий генетический принцип; характерные черты формируются в согласии с этим принципом, а вовсе не с либидо, развитие которого зависит от определенных событий или от эрогенных зон.

Я подчеркиваю значение анализа конкретной структуры каждого общества – то, чего не делал Фрейд; это не критика в его адрес – он не был этому обучен. Однако этого не делали ни Хорни[14], ни Салливан, потому что их интересовал не анализ общества, а влияние культуры. Впрочем, это не вполне справедливо: Хорни упоминает некоторые вещи, типичные для современного общества; но все же, с моей точки зрения, необходимо объединение психоанализа со строгим научным анализом социальной структуры.

[Зависимость побуждений от формирующих социальных и культурных обстоятельств может быть проиллюстрирована сексуальным поведением.] Современный человек немедленно все потребляет; так же он потребляет и секс. Это часть тенденции, больше ничего в жизни у вас нет, а обществу это совершенно ничем не грозит. Напротив, все критические высказывания, все протесты против относительно негуманного стиля жизни ослабляются таким раздуванием секса.

Я говорю не о внебрачных сексуальных отношениях, а о таких половых контактах, которые могут быть названы «немедленным сексом» и не сопровождаются глубокими чувствами, тесными отношениями или вообще какой-либо человеческой интимностью. Я не могу также сказать, что в сексе есть что-то неправильное; секс есть выражение жизни, а не смерти. На самом деле я думаю, что современное отношение к сексу все же много лучше того подавления и фальшивого отрицания, которое имело место в XIX столетии. Тем не менее я придерживаюсь несколько более широкой точки зрения на современный несерьезный, чисто случайный обезличенный секс, который был привилегией высших классов в XIX веке.

Многие думают, что этот вид половой жизни, «изобретенный» молодым поколением, есть что-то новое, и при этом забывают, например, о том, что в высших слоях той же Англии подобная распущенность существует с давних времен. Если вы прочитаете описания великосветских английских приемов, вы обнаружите, что главная проблема, стоявшая перед хозяйкой дома – замка из 60–100 комнат, – таким образом разместить гостей, чтобы мужья и жены случайно не повстречались у двери чужой спальни. Если вы прочитаете книгу о матери Черчилля, вы узнаете, что эта дама вступала в интимную связь с мужчинами, которые могли быть полезны ее сыну. Черчилль не говорит об этом прямо, но дает понять, что мать должна всеми силами способствовать карьере сына. Так что тут нет ничего нового, это один из примеров того, что сегодня подобный стиль поведения переняли представители среднего и низшего классов; таков культурный паттерн, который можно видеть во всем нашем обществе.

Динамика психического развития и свобода человека

Освальд Шпенглер[15] говорит в своей книге «Закат Европы», что Запад падет, что разрушение западной культуры чуть ли не предначертано самой природой. Он придерживался мнения, что культура растет и увядает подобно растению, подобно тому как растет и умирает любое органическое существо. Роза Люксембург[16] сформулировала свое мрачное ви́дение будущего в терминах альтернативы: есть выбор, может быть так или иначе, третьего не дано.

Я не случайно упоминаю различие взглядов Шпенглера и Розы Люксембург. Существует два вида определений. Первый – предсказание единственного исхода: случится именно это. Другой – детерминизм альтернативы; он утверждает, что возможен не единственный исход, необходима определенная альтернатива. Исход может быть тем или иным, возможно, третьим, но и только. Это особенно важно в отношении детерминизма не только в истории или в обществе, но и применительно к человеку.

В отношении индивида вы очень редко можете сказать – по крайней мере с опорой на здравую теорию, – что этот исход непременно случится. Однако обычно можно утверждать: эта альтернатива неизбежна. Индивид или будет расти, если использовать общие термины, или умрет – в психическом смысле. В обоих случаях все зависит от относительной силы каждого варианта альтернативы. Вероятность того, что индивид гуманистически преуспеет, может составлять всего один процент, но это все же возможность, и не требуется детерминизма в прежнем смысле.

Большинство людей отказываются признать, что жизнь предоставляет им очень ограниченный выбор действий. Они могут пойти туда или сюда. Но они обольщаются мыслью, что у них есть множество выборов; обычно такой взгляд нереалистичен, поскольку в силу их прошлого, конституции и конкретной жизненной ситуации количество вариантов минимально.

[Динамика психического развития человека сравнима с динамикой игры в шахматы.] Когда два игрока начинают игру, их шансы практически равны, другими словами, каждый из них может выиграть. Вы могли бы сказать, что тот, кто играет белыми, имеет немного больший шанс на выигрыш, потому что он начинает, но об этом можно забыть. Если предположить, что игроки сделали по пять ходов и белые совершили ошибку, то шанс белых на выигрыш уже уменьшился на шестнадцать процентов. Впрочем, белые все еще могут выиграть, если предположить, что этот игрок делает удачные ходы или что ошибку сделает противник. После еще десяти ходов белые могут не компенсировать свою первую ошибку и к тому же сделать еще одну ошибку. Теоретически белые все еще могут выиграть, хотя их шанс теперь снизился с пятидесяти процентов до пяти. Но потом настает момент, когда белые совершают ошибку, после которой выигрыш уже невозможен по законам игры, разве что противник проявит ужасную глупость и совершит ляп, чего с хорошими игроками не случается. В такой ситуации опытный игрок сдается, потому что знает: вероятности выиграть нет. Плохой игрок продолжает играть, потому что не может предвидеть следующие ходы и все еще надеется на выигрыш, тогда как в действительности шанса выиграть нет. Он должен сражаться до печального конца, когда его король получит мат; только тогда он признает поражение.

Что означает такое сравнение применительно к ситуации человека? Возьмем для примера маленького мальчика из очень обеспеченной нью-йоркской семьи. В возрасте пяти лет он играл с маленьким чернокожим мальчиком, который ему нравился. Это было совершенно естественно, он еще не знал различий. Потом его мать говорит сладким голосом, как говорят современные матери: «Знаешь, Джонни, этот мальчик не хуже нас, он очень мил, но, понимаешь ли, соседи этого не поймут, и на самом деле будет лучше, если ты не будешь играть с ним. Я знаю, что тебе это не понравится, но я возьму тебя сегодня в цирк». Возможно, мать не будет действовать так прямолинейно, не скажет, что поход в цирк – награда, но в цирк сына сводит или купит ему что-нибудь.

Маленький Джонни сначала возражает и говорит: «Нет, мне нравится этот мальчик», – но со временем соглашается пойти в цирк. Это его первая ошибка, первое поражение. Его целостность нарушена, воля сломлена.

Если сравнить с шахматами, он сделал первый неправильный ход.

Скажем, по прошествии десяти лет Джонни влюбляется. Он действительно любит девушку, но она бедна и происходит из неподходящей семьи, и родители Джонни не думают, что сыну следует связываться с этой девушкой. Опять же, в современном стиле, они не станут говорить, как сказали бы их предки: «И думать не смей, мы не вступаем в брак с представителями этой семьи». Мать Джонни скажет: «Она очаровательная девушка, но мы разного происхождения, а при разнице происхождения брак не будет счастливым… Конечно, тебе самому решать, жениться на ней или нет, но, знаешь, ты мог бы отправиться на год в Париж и все хорошенько обдумать. Если, вернувшись из Парижа, ты будешь по-прежнему готов взять ее в жены, женись».

Джонни соглашается. Это его второе поражение, которое, впрочем, уже облегчается его первым поражением и многими мелкими ошибками такого же рода. Джонни уже купили. Его самоуважение, его гордость, его достоинство, чувство самости уже сломлены. Предложение матери сопровождается заманчивой рационализацией, прикрытой обещанием «ты совершенно свободен жениться на ней, после того как отправишься в Париж», но в тот момент, когда Джонни согласился, он отказался от девушки, не понимая этого. Он уверен, что все еще любит девушку и женится на ней. В результате первые три месяца он пишет из Парижа замечательные любовные письма, но его подсознание уже знает, что он не женится на девушке, потому что он принял взятку.

Как только вы приняли взятку, вы должны рассчитаться. Тут в дело вступает второй моральный аспект: вы должны быть честны, нельзя принять взятку без того, чтобы выполнить обещанное, иначе вы погибнете. Итак, в Париже Джонни встречает других девушек, и за год многое происходит. Он приходит к выводу, что на самом деле не так уж любит ту девушку, он влюбляется во многих других. С некоторыми угрызениями совести он объясняет той девушке, почему он ее больше не любит. Это ему дается легко – он просто пишет все реже и реже, так что переход не такой уж неожиданный и шокирующий. Может быть, тем временем девушка узнала о ситуации, все поняла и написала Джонни, что между ними все кончено.

В двадцать три Джонни пора поступать в магистратуру. Возникает вопрос: чем он на самом деле хочет заниматься. Его отец – преуспевающий юрист и хочет, чтобы сын по многим очевидным причинам стал юристом. Сын, впрочем, с детства интересуется архитектурой. Так что он настаивает на своем желании заниматься архитектурой. Тогда отец изображает сердечный приступ; он может скоро умереть, и кто тогда позаботится о матери? После всего, что он сделал для сына – поездка в Париж и все прочее, – какая неблагодарность так предать семью, разрушить все надежды, сделать несчастными… да и потом, что Джонни заработает как архитектор по сравнению с тем, что заработает в конторе своего отца, особенно когда ее возглавит? Сын ведет некоторые арьергардные бои, но в конце концов сдается. Может быть, в этот момент отец покупает ему прекрасный спортивный автомобиль. Все всё понимают, но никто не проговаривает, что это взятка. (В политике тоже такого не делается: взятка не упоминается в письменном соглашении «Я заплачу вам сто тысяч долларов, чтобы вы проголосовали за этот закон». Сто тысяч долларов выплачиваются, и второй участник сделки прекрасно понимает, за что они заплачены.) Теперь Джонни пропал. Он продал себя, потерял все самоуважение, потерял гордость, потерял свою целостность; он делает что-то, что ему не нравится и так и проведет всю жизнь – женится на женщине, которую на самом деле не любит, будет тяготиться работой и т. д.

Как он попал в эту ситуацию? Не из-за одного неожиданного происшествия, а благодаря накоплению мелких событий, делая одну ошибку за другой. Вначале он имеет много свободы, но теряет ее все больше и больше – до того момента, когда от нее практически ничего не остается.

Свобода – это не что-то, что мы имеем; такой вещи, как свобода, не существует. Свобода – свойство нашей личности, мы более или менее свободны противостоять давлению, более или менее свободны делать то, чего хотим мы сами. Свобода – это всегда вопрос увеличения или уменьшения той свободы, которую мы имеем. В определенный момент вы могли бы сказать: этот молодой человек практически отказался от всех надежд, хотя даже тогда можно было бы ожидать, что произойдет какое-то событие – чрезвычайное событие, какие редко случаются с человеком, на которое не следовало бы делать ставку, но которое даже в возрасте тридцати, сорока или пятидесяти лет может вызвать полную перемену и пересмотр взглядов. Однако тот, кто ожидает такого события, почти всегда ожидает напрасно, потому что подобные события чрезвычайно редки.

6. Факторы, приводящие к терапевтическому эффекту

На чем основывается терапевтический эффект психоанализа? Я сказал бы, что на трех факторах: (1) на увеличении свободы, когда индивид оказывается в силах видеть свои истинные конфликты; (2) на увеличении психической энергии после освобождения ее от подавления и сопротивления; (3) на освобождении истинных устремлений к здоровью.

(1) Терапевтический эффект психоанализа в первую очередь базируется на увеличении свободы, которое происходит, когда индивид может видеть свои истинные конфликты вместо надуманных.

Истинный конфликт у женщины (случай, рассматриваемый ниже) может, например, заключаться в ее неспособности эмансипироваться и начать собственную жизнь, то есть ее неспособности быть свободной. Фиктивный конфликт иной: следует ли ей остаться замужней или развестись с мужем. Это не реальный конфликт; это вообще не конфликт, потому что он неразрешим. Жизнь этой женщины будет несчастной, разведется ли она с мужем или останется с ним; это будет все та же несчастная жизнь до тех пор, пока она не станет свободной. Однако до тех пор, пока она сосредоточена на этой конкретной проблеме, она не может начать приводить в порядок свою жизнь. Она не может сосредоточить усилия на реальном конфликте, который заключается в ее собственной свободе, во всем ее отношении к миру, в отсутствии интереса к миру, в ужасной суженности всего ее существования в мире – во всем, что для нее недостижимо.

Вот простая аналогия. Если вы хотите открыть дверь не тем ключом, вам это никогда не удастся. Если вы думаете, что вставили ключ неправильно или еще что-то, до тех пор пока вы считаете, что ключ у вас – нужный и дело просто в том, что вы его не так вставили, дверь вы не откроете. Вам нужно иметь правильный ключ. На самом деле это не слишком подходящая аналогия. Каждому известны примеры ситуации, когда вопрос стоит так: «Следует ли мне сделать то или это?» и где этот вопрос касается предполагаемого конфликта, когда на самом деле конфликт заключается совсем в другом. Такие примеры могут быть найдены в собственной жизни или в жизни других людей, особенно пожилых. Всегда показательны в этом смысле родители – они дольше живут на свете и допускают очень интимный взгляд на свою жизнь, если вы только желаете приглядеться. Вы изумитесь, узнав, до какой степени люди могут быть озабочены надуманными проблемами и сколько времени они могут потратить впустую, пытаясь решить проблему, которую в принципе решить невозможно.

Проиллюстрировать это можно следующим примером. Пара женится, а через три года возникает конфликт, и они разводятся. Что происходит дальше? Скажем, через год мужчина женится на женщине точно такого же типа, как его прежняя жена; этот брак тоже кончается разводом, и цепочка разводов продолжается до тех пор, пока люди не устают или не делаются слишком старыми – конечно, если у них есть деньги, чтобы совершать такие глупости на протяжении долгого времени. Люди всегда думают, что беда в том, что они не нашли правильного партнера. Они не думают о том, что не так с ними самими, не понимают, что причина в их неспособности ужиться с другим человеком или увидеть другого человека объективно – поэтому они неизбежно выбирают неправильного партнера. Скажем, нарциссизм мужчины заставляет его выбирать такую женщину, которая им неумеренно восхищается, проявляет тенденцию подчиняться и одновременно обладает мазохистскими устремлениями, так что в конце концов с ней становится скучно. Это действительно плохая смесь: мужчина влюбляется в женщину из-за ее обожания, а через год ее покорность начинает ему надоедать. Сначала он был счастлив иметь послушную жену, потому что ее отношение подогревало его нарциссизм. Однако потом обожание всегда становится скучным, так что мужчине требуется новый объект, и все идет по новой. Единственным разрешением ситуации было бы осознание им своего нарциссизма или того, почему он всегда выбирает обожающих послушных женщин – только это могло бы разорвать порочный круг.

Когда такой мужчина обращается к психоаналитику, рассказывает о своих брачных проблемах и спрашивает, как их разрешить, единственный ответ был бы таким: «У вас нет проблем с браком, у вас проблема с собой. Вы сами – проблема, и вы будете совершать те же ошибки до тех пор, пока не поймете, почему их совершаете. Если вы измените это, возникнет что-нибудь еще». Сизифов труд – пытаться разрешить неразрешимую проблему. Это обескураживает, на все новые попытки разрешить проблему уходит масса энергии, но природа проблемы такова, что вы никогда не добьетесь успеха. Вы это чувствуете, потому что весь ваш подход неприменим.

Теоретически проблема очень проста, однако не так легко прочувствовать, что значит пытаться и пытаться, но никогда не достичь успеха. Это похоже на то, чтобы разбирать математические или иные научные задачи, исходя из неверной посылки. До тех пор, пока вы исходите из неверной посылки, проблема остается неразрешимой и вы абсолютно отчаиваетесь и впадаете в депрессию. Безуспешные попытки найти решение способом, которым решение не может быть найдено, все больше и больше убеждают вас в собственном бессилии, в бесполезности любых действий и приводят в полное уныние. Но когда вы видите: «Боже, проблема не в этом, посылка была неверна; вот настоящая проблема! Пусть она еще более трудная, но теперь я знаю, как ее разрешить». Это сразу пробуждает вас к жизни, потому что вы думаете: «Может, мне и не удастся, но по крайней мере здесь есть над чем работать. Эта проблема не является в принципе неразрешимой, она не обрекает меня на вечные неудачи. Есть смысл приложить усилия, я буду работать над чем-то осмысленным». Такой подход сам по себе увеличивает свободу, энергию, уверенность в себе; очень важно видеть настоящие конфликты, а не фиктивные.

(2) Второй пункт заключается в том, что всякое подавление требует энергии для своего поддержания. Проще говоря, сопротивление требует огромного количества энергии. Энергия уходит, бесполезно тратится, так же как мы тратим значительную часть национального дохода на вооружение. Эта энергия тратится впустую. Как только вы устраняете подавление и вам больше не нужно подпитывать ваше сопротивление, энергия становится доступной вам и в результате ваш потенциал увеличивается, а это означает увеличение свободы. Если говорить в терминах Спинозы, можно даже сказать, что происходит увеличение добродетели и удовольствия.

(3) Третий пункт, который я хочу упомянуть, является, возможно, самым важным. Если я устраняю существующие во мне препятствия, чтобы прийти в соприкосновение с тем, что происходит в действительности, начинают работать мои внутренние устремления к здоровью. Я говорю это на основе как своих убеждений, так и личного опыта и наблюдений: в каждом человеческом существе заложено не только биологическое и физиологическое, но и психологическое стремление к благополучию. В этом нет ничего загадочного. С дарвиновской точки зрения тут все очень логично: благополучие служит выживанию. Психическое благополучие служит выживанию в биологическом смысле. Чем больше люди испытывают радость и чем лучше они себя чувствуют, тем дольше они живут, тем больше у них детей, тем они продуктивнее в целом: в биологическом смысле для выживания имеет значение, чтобы люди были живы, вступали в брак и рождали детей. Это очень узкий подход, но это верно и в более широком смысле. В своей книге «Анатомия человеческой деструктивности» (1973a, pp. 254–259) я цитирую современных нейропсихологов, которые очень убедительно, на мой взгляд, утверждают, что даже структура мозга отражает определенную предрасположенность к благополучию, кооперации и росту. Эти структуры не связаны с инстинктами, но заложены в каждом человеке от рождения.

Возможно, вам будет проще оценить роль этой врожденной тенденции преодолевать, расти и процветать, если я напомню о чрезвычайных ситуациях. В критическом положении люди неожиданно проявляют силы и умения, о которых и не подозревали – не только физические, но и психические, даже разнообразные силы восприятия. Причина этого – и тут на сцену выходит биология – в том, что импульс к выживанию так мощно запечатлен в мозгу человека, что, когда доходит до выбора: жить или погибнуть, мобилизуется количество энергии, никогда ранее не проявлявшееся.

Для моих размышлений на эту тему большое значение имел один случай. В Давосе я был знаком с женщиной, больной туберкулезом. Это было давно, в то время не было лекарств против туберкулеза. Женщина была тяжело больна, и ее здоровье ухудшалось с каждым днем. В один прекрасный момент ее врач обратился за консультацией к другому специалисту, а потом пришел к своей пациентке и сказал: «Знаете, мы только что провели консультацию. Нет больше ничего, что мы могли бы сделать для вас с медицинской точки зрения. Теперь все зависит только от вас». Как явствует из этих слов, врачи были убеждены, что она, вероятнее всего, умрет. Это решило вопрос. За несколько недель в здоровье женщины произошла перемена, которая показалась врачам чудом: тяжелобольная, почти умирающая пациентка стала совершенно здоровой. Если бы тот врач сказал, как говорят с самыми добрыми намерениями большинство врачей: «Не теряйте надежды, все еще пойдет на лад», – он убил бы эту женщину, потому что помешал бы ей сделать решительный шаг и мобилизовать собственную энергию.

В качестве другого примера могу упомянуть Эльзу Гиндлер[17] из Берлина, которая разработала упражнения по чувственному сознаванию. Как она к этому пришла? Она страдала туберкулезом, и ее врач сказал ей: «Если вы не поедете лечиться в Давос, вы умрете». Однако у нее не было денег на поездку, и тогда она интуитивно изобрела систему чувственного сознавания – другими словами, обретения лучшего ощущения внутренней активности тела, телесного равновесия. Эльза Гиндлер полностью выздоровела и разработала систему, которой впоследствии стали обучать в Германии, Швейцарии, а потом и в Америке. Когда через год врач встретил ее на улице, он посмотрел на нее и сказал: «Так вы побывали в Давосе» – и с трудом поверил, что это не так.

Врожденное стремление к здоровью имеет большое значение как для психоаналитической техники, так и для жизни человека без анализа. Каждое необоснованное поощрение фатально и вредно, если только пациент не болен так безнадежно, что нельзя ожидать, что сообщение ему полной правды даст какой-либо эффект. В противном случае, если я обнадеживаю пациента и преуменьшаю серьезность проблемы, я только причиняю ему вред просто потому, что препятствую экстренному выбросу энергии. Напротив, чем яснее и жестче я описываю пациенту ситуацию, в которой он находится, и существующие альтернативы, тем больше я мобилизую его собственную экстренную энергию и тем ближе подвожу его к возможности выздоровления.

7. Касательно взаимоотношений при терапии

Отношения между аналитиком и анализируемым

Недостаточно описать отношения между аналитиком и анализируемым как взаимодействие. Взаимодействие имеет место, однако между узником и тюремщиком тоже есть взаимодействие. Скиннер в своей книге «По ту сторону свободы и достоинства» (1971) зашел настолько далеко, что утверждал, будто тот, кого пытают, контролирует своего мучителя так же, как мучитель контролирует его самого, потому что своими криками боли он сообщает мучителю, каковы последствия пытки. В искаженном смысле можно даже сказать, что Скиннер прав, но только в совершенно абсурдном смысле, поскольку, по сути, мучитель контролирует свою жертву, и имеющее место взаимодействие пренебрежимо мало, если рассматривать вопрос о том, кто кого контролирует.

Я не хочу сравнивать семейную ситуацию с положением мучителя и жертвы, но привожу этот жестокий пример, чтобы исследовать концепцию взаимодействия. Несомненно, при рассмотрении любого взаимодействия необходимо ответить на один вопрос: кто из участников взаимодействия обладает властью принудить партнера? Равны ли его участники или они изначально не равны и не способны к борьбе на равных? Академическое социологическое определение взаимодействия представляет большую опасность. Оно чисто формальное: взаимодействие – это когда два человека взаимодействуют.

Требуется определять, присутствует ли во взаимодействии равенство сторон или один из участников осуществляет контроль, обладая большей силой и возможностью заставить другого действовать так, как он того хочет. Классическое выражение этого может быть найдено в международных и частных договорах. Если очень сильная сторона заключает договор со стороной слабой, соглашение формулируется в терминах союза; другими словами, даже в случае аннексии договор выглядит как соглашение равных; однако можно не сомневаться: de facto все права принадлежат сильной стороне (за исключением, как правило, языка), хоть формально заключившие соглашение стороны и равны. Такая же история имеет место в бизнесе; в римском праве это называлось societas leonine – «общество льва»: большая фирма создает ассоциацию, заключает договор о слиянии с мелкими фирмами. По закону это выглядит так, как будто две стороны добровольно заключают контракт, но на деле большая фирма просто захватывает меньшую, для которой это вовсе не добровольный выбор. Формального определения взаимодействия недостаточно, оно слишком абстрактно. В любом человеческом взаимодействии значение в первую очередь имеет относительное равенство партнеров.

В этом отношении мой опыт отличается от опыта Фрейда – на самом деле у меня есть и тот и другой, потому что я прошел подготовку в ортодоксальном фрейдовском институте в Берлине и десять лет практиковал как ортодоксальный психоаналитик, последователь Фрейда, пока не почувствовал, что происходящее перестало меня устраивать. Я заметил, что спустя час начинаю скучать. Главное различие можно усмотреть в следующем: Фрейд рассматривал всю психоаналитическую ситуацию как лабораторную; имелся пациент, служивший объектом, и аналитик как лаборант, наблюдавший за тем, что изрекает объект. Потом он делает разного рода заключения и сообщает пациенту о том, что видит. В этом отношении я тоже противник доктора Роджерса[18]. Думаю, что само выражение «клиентоцентрированная терапия» довольно странное, потому что любая терапия должна быть клиентоцентрированной. Если психоаналитик настолько нарциссичен, что не может сконцентрироваться на клиенте, он вообще не должен браться за такую работу. Не думаю, что самоочевидная клиентоцентрированная терапия означает просто зеркальное отражение – напротив.

Что я делаю? Я выслушиваю пациента, а потом говорю ему: «Послушайте, вы тут делаете следующее. Вы говорите мне все, что приходит вам на ум. Это не всегда легко, иногда вам не хочется мне рассказывать. Все, о чем я прошу вас в этом случае, сказать, что есть что-то, чего вы мне не скажете, потому что я не хочу оказывать на вас давление, чтобы вы что-то делали. Возможно, вам в жизни слишком часто говорили, чтобы вы что-то сделали. Ладно, я оценил бы, если бы вы сказали мне, что о чем-то умолчите. Так что я вас слушаю. Слушая вас, я реагирую, и это реакция подготовленного инструмента, я просто имею соответствующую подготовку. Так что то, что вы мне говорите, заставляет меня слышать определенные вещи, и я сообщаю вам, что́ слышу; это совершенно отличается от того, что вы мне говорите или хотите сказать. А потом вы скажете мне, как воспринимаете мою реакцию. Таким образом мы общаемся. Я реагирую на вас, вы реагируете на мое восприятие, и мы видим, куда приходим». Я в этом очень активен.

Я не интерпретирую, я даже не использую слово «интерпретация». Я говорю то, что слышу. Скажем, пациент сообщит мне, что боится меня, и расскажет мне о специфической ситуации; при этом я «слышу», что он ужасно завистлив, что у него орально-садистский, эксплуататорский характер и что на самом деле он хотел бы забрать все, что у меня есть. Если у меня оказывается возможность увидеть это благодаря сновидению, жесту, свободной ассоциации, я говорю пациенту: «Знаете, я заключаю из этого, того и того, что вы на самом деле боитесь меня, потому что не хотите, чтобы я узнал о вашем желании меня съесть». Я стараюсь привлечь его внимание к тому, чего он не осознает. Главное заключается в том, что существуют некоторые психоаналитики – особенно Роджерс, в меньшей степени некоторые фрейдисты, – которые полагают, что пациент должен обнаружить это сам. Однако я думаю, что такой подход чрезмерно затягивает процесс, в любом случае он долог и труден. Что произошло? Существуют некоторые вещи в пациенте, которые он подавляет, и подавляет по веской причине: он не хочет осознавать их, он боится осознания. Если я сижу и жду – часами, месяцами, возможно, годами, – до тех пор, пока это сопротивление не будет сломлено, я напрасно трачу время своего пациента.

Я делаю то же, что и Фрейд при интерпретации сновидений. Сновидение может быть безвредным, и все же Фрейд говорит: это сновидение на самом деле означает, что вы хотите меня убить. Я делаю это при помощи других вещей. Я говорю пациенту о том, что вижу, а затем анализирую сопротивление пациента тому, что я говорю. Если особого сопротивления нет, тогда пациент это почувствует, но я отчетливо осознаю тот факт, что интеллектуализация ничуть не помогает, а на деле делает все невозможным. Имеет значение одно: может ли пациент почувствовать то, на что я указываю.

Спиноза говорил, что истина сама по себе ничего не меняет, если только она не оказывается также аффективной истиной. Это верно для всего психоанализа. Благодаря анализу вы можете выяснить, что страдаете от депрессии, потому что в детстве вами пренебрегала мать. Вы можете верить в такое до конца времен и не получить от этого ни малейшей пользы. Возможно, тут преувеличение, и некоторую пользу вы получите, узнав причину, но это похоже на изгнание дьявола. Вы говорите «это дьявол», и если повторять это на протяжении многих лет, то по причине внушения пациент в конце концов почувствует, что изгнал дьявола – дьяволом была мать, которая им пренебрегала, – и испытает облегчение, если депрессия была не слишком тяжелой. Знать, что подавляется, на самом деле означает испытать это здесь и сейчас, и не только мысленно: вы полностью ощущаете это. Подобный опыт сам по себе приносит большое облегчение. Вопрос не в том, чтобы объяснить, а в том, чтобы действительно почувствовать. Благодаря своего рода рентгену вы проникаете в глубину: вот здесь я испытываю депрессию. Если вы на самом деле это прочувствовали, то возникает идея как-то избавиться от депрессии и перейти к следующей стадии, когда вы скажете себе: «Я в ярости, ведь депрессией я наказываю свою жену». С другой стороны, пациент может быть настолько болен или депрессия – такой тяжелой, что даже это не поможет.

Предпосылки для того, чтобы стать психоаналитиком

Во всякой психоаналитической работе присутствует один важный аспект: личные качества аналитика. Первостепенным значением обладает его опыт и понимание им другого человеческого существа. Многие аналитики становятся аналитиками потому, что чувствуют себя очень ограниченными в том, чтобы достичь другого человека, оказаться связанным с ним, а в роли психоаналитика чувствуют себя защищенными, особенно если сидят позади кушетки. Но дело не только в этом. Очень важно, чтобы психоаналитик не боялся собственного бессознательного, а потому не боялся открывать бессознательное пациента и не чувствовал от этого смущения.

Это подводит меня к тому, что может быть названо гуманистической предпосылкой моей терапевтической работы. Ничто человеческое нам не чуждо. Во мне есть все. Я и ребенок и взрослый, я и убийца и святой, я нарциссичен и я разрушителен. В пациенте нет ничего, чего не было бы во мне.

Только в той мере, в какой я могу ощутить внутри себя тот опыт, о котором мне имплицитно или эксплицитно говорит пациент, только если эти переживания рождают во мне эхо, я могу понять, о чем говорит пациент, и могу вернуть ему то, о чем он на самом деле говорит. Тогда происходит что-то очень странное. У пациента не возникает чувства, что я говорю о нем или что я разговариваю с ним свысока, но он почувствует, что я говорю о чем-то, что мы с ним разделяем. Ветхий Завет говорит: «Люби́те и вы пришельца, ибо сами были пришельцами в земле Египетской» (Второзаконие, 10:19).

Один человек понимает другого только в той мере, в какой он испытал то же самое. Подвергнуться психоанализу не означает ничего другого, кроме как быть открытым всему человеческому опыту, хорошему и плохому. Недавно я слышал высказывание доктора Бубера[19] по поводу Адольфа Эйхмана[20]: он не мог испытывать какой-либо симпатии к Эйхману, хотя был против суда над ним, потому что не находил в себе ничего от Эйхмана. Для меня такое невозможно, я нахожу в себе Эйхмана, я нахожу в себе все на свете, я нахожу в себе, если угодно, святого.

Если я подвергаюсь психоанализу, это на самом деле означает не то, что я обнаружил какие-то изначальные детские травмы, а то, что я раскрылся, что теперь существует постоянная открытость всему иррациональному во мне, а потому я могу понять своего пациента. Мне не нужно искать эти качества, они уже здесь. Однако пациент все время анализирует меня. Лучшему анализу в своей жизни я подвергся как аналитик, а не как пациент, потому что стараясь откликаться пациенту, чувствовать его, я должен заглядывать в себя и мобилизовать те очень иррациональные вещи, о которых говорит пациент. Если пациент испуган, а я подавляю свой собственный страх, я никогда не пойму пациента. Если у пациента рецептивный характер, а я не могу мобилизовать в себе рецептивности хотя бы в малой дозе, я никогда его не пойму.

Образовательный курс психоаналитиков должен бы включать изучение истории, истории религий, мифологии, символизма, философии – другими словами, всех главных продуктов человеческого ума. Вместо этого сегодня официально требуется, чтобы была докторская степень по психологии. Я считаю это – и уверен, что многие психологи со мной согласятся, – напрасной тратой времени. Психоаналитики делают это, потому что их принуждают: иначе они не получат признаваемой государством степени, таково условие получения лицензии психотерапевта. Академическая психология, которую вы изучаете в университетах, практически ничего не говорит о человеке в том смысле, в котором психоаналитик имеет дело с пациентом, чтобы понять его мотивацию, его проблемы; в лучшем случае вы получаете знания о бихевиоризме, который, по определению, исключает понимание человека, потому что на самом деле подчеркивает: все, что нужно знать о поведении человека – это как им манипулировать.

Психоаналитик не должен быть наивным, он должен понимать мир таким, каков он есть, должен критически относиться к происходящему. Как можно критически подходить к психике другого человека, его сознанию, если вы одновременно не относитесь критически к сознанию в целом и к силам, действующим в мире? Не верю, что такое возможно. Я не считаю, что истина делима, что можно видеть истину в личностных отношениях и быть слепым в других вопросах. Можно в какой-то мере разбираться в личных делах, но это никогда не удастся, если ваш ум наполовину слеп. Если ум полностью пробужден и открыт, тогда вы ясно видите происходящее в человеке или в обществе, в какой-то ситуации или в искусстве.

Необходимо быть критичным и видеть то, что скрывается за внешностью. Я определенно считаю, что нельзя понять человека, если только вы не критичны и не понимаете расстановки сил в обществе, сил, повлиявших на формирование данного индивида, сделавших его тем, что он есть. Для полного понимания пациента совершенно недостаточно изучить историю его семьи. Для осознания себя человеку необходимо полностью осознать социум, в котором он живет, все воздействующие на него силы и все факторы, на нем отражающиеся. Я уверен, что психоанализ – по сути метод критического мышления; мыслить критически очень трудно, потому что возникает конфликт с собственной выгодой. Никто не добивается особого признания тем, что мыслит критически. Никто не получает от этого преимущества, разве что по истечении какого-то времени.

На мой взгляд, нельзя разделять социальный анализ и анализ личностный. И то и другое суть составные части критического взгляда на реальность человеческой жизни. Возможно, гораздо полезнее для понимания психоанализа читать Бальзака, а вовсе не психологическую литературу. Произведения Бальзака лучше помогут в понимании анализируемого индивида, чем весь психоанализ в мире, потому что Бальзак был великим мастером, способным показать историю болезни во всей ее полноте, углубляясь в бессознательную мотивацию людей и показывая их во взаимосвязях с общественной ситуацией. Бальзак предпринял попытку описать характер французского среднего класса своего времени. Если вы действительно интересуетесь человеком и его бессознательным, не читайте учебников, читайте Бальзака, читайте Достоевского, читайте Кафку. В их произведениях вы узнаете о человеке гораздо больше, чем в психоаналитической литературе (включая мои собственные книги), найдете богатство глубокого инсайта – а это именно то, что должен делать психоаналитик в отношении пациентов.

То, чему люди и в особенности психоаналитики должны сегодня научиться в первую очередь, это видеть различия между аутентичностью и фасадом. В современном мире эта способность чрезвычайно ослаблена. Большинство принимает слова за действительность, а ведь это настоящее безумие; однако я думаю также, что, несмотря на то что люди не видят различия между фасадом и аутентичностью, они все же бессознательно улавливают его. Не так уж редко случается, что человек видит во сне кого-то, кто наяву ему нравится, и думает: какой славный человек; потом ему снится тот же человек как убийца или вор. Это означает, что подсознательно он понимает, что тот человек – мошенник. Осознанно он этого не понимал, пока не увидел во сне (конечно, я не хочу сказать, что тот и на самом деле убийца) и не уловил его намерений; мы ведь не считаем человека негодяем без доказательств, а может быть, тот сказал нашему герою что-то лестное. В своих снах мы обычно честны, гораздо более честны, чем наяву, потому что на нас не оказывают влияния внешние события.

Как обращаться с пациентом

[Предпосылкой начала отношений между терапевтом и пациентом является взаимное доверие. Если пациент спрашивает меня, доверяю ли я ему, я отвечу: ] «Давайте исходить из того, что я вам доверяю, хотя в настоящий момент у меня нет причин доверять вам, как и у вас – доверять мне. Давайте посмотрим, сможем ли мы сохранить доверие на протяжении того времени, что находимся в контакте». Если бы я сказал: «Конечно, я доверяю вам», – я солгал бы. Как можно с ходу доверять человеку? Иногда я доверяю индивиду после пяти минут знакомства. Иногда я определенно знаю, что кому-то не доверяю.

Тогда это очень плохо, потому что отсутствует основание для психоанализа.

Если у меня возникает впечатление, что этому индивиду я не доверяю, но все же вижу в нем что-то, в чем он может измениться, я могу сказать ему, что не нахожу его надежным, однако думаю, что у нас что-то может получиться. Если же это не так, я могу найти какой-то предлог, не обижая пациента, сказать ему, что, на мой взгляд, мы не готовы к совместной работе и ему лучше обратиться к другому специалисту.

Я никогда не сказал бы никому – да и никогда не говорил, – что он или она не могут быть подвергнуты психоанализу или что ему или ей нельзя помочь. Я глубоко убежден в том, что за такое утверждение никто не может нести ответственности. Я не Бог и не знаю, безнадежен человек или нет. Мое собственное заключение может сводиться к тому, что безнадежен, но как я могу в такой степени доверять собственному суждению, чтобы вынести человеку приговор и заявить, что ему никто не сможет помочь? Поэтому я никогда не заканчиваю первое интервью или начальный период работы таким утверждением. Если я чувствую, что не в состоянии работать с пациентом, я стараюсь направить его к кому-то еще – и делаю это не в поисках оправдания, но потому, что глубоко уверен: моя обязанность – дать ему шанс; моего заключения определенно недостаточно, чтобы основывать на нем жизненно важное решение.

Что касается снижения зависимости, то это в каждом случае вопрос дозы. Если вы имеете дело с пациентом, который почти шизофреник с чрезвычайной – как я это назвал бы – симбиотической привязанностью к своему аналитику, в которой он совершенно теряется, если у него нет нерушимой связи с влиятельной личностью, во многих случаях вы обнаружите симбиотические отношения с индивидом, играющим роль матери или отца. Это тот момент, когда пациент должен быть поставлен перед необходимостью стоять на собственных ногах, хотя может возникнуть опасность психотического срыва. Применительно к симбиотическим отношениям я сформулировал бы это так: процесс индивидуализации не произошел, несмотря на то что пациент вышел из подросткового возраста.

Фрейд полагал, что исследование, глубинное изучение пациента, инсайт в происходящие в нем процессы могут привести к изменению личности, к излечению от симптомов. Хотел бы привлечь внимание к тому, какой экстраординарной была эта идея; и в настоящее время говорят, а некоторые люди говорили уже и тогда, много лет назад, что нельзя посвящать столько времени одному человеку. Главное возражение против психоанализа все еще заключается в том, что он требует так много времени.

Несомненно, плохой аналитик постарается максимально сократить время работы с пациентом, но глубокий и эффективный анализ должен длиться столько, сколько это необходимо. Естественно, психоаналитику следует применять те методы, которые позволят не затягивать процесс дольше, чем требуется, но то, что Фрейд считал возможным потратить сотни часов на работу с одним-единственным пациентом, свидетельствует о глубоком гуманизме его подхода. Психоанализ и в самом деле отнимает много времени, однако это не повод его отвергать; представлять это как социальную проблему – чистая рационализация. Исходя из современных представлений, человек не заслуживает так много внимания, а потому лечиться у психоаналитика могут себе позволить лишь очень состоятельные люди.

Утверждение, что пациент должен платить за лечение, иначе не поправится, выглядит противоположным тому, что сказано в Писании: богатый никогда не попадет на небеса; я думаю, что это просто чепуха. Главный вопрос заключается в том, сколько усилий прилагает пациент; тот факт, что богач платит за лечение, не значит абсолютно ничего. Так что если индивид не проявляет интереса к тому, платит он или не платит, это единственный критерий и очень удобная рационализация; пациент убеждает себя, что чем больше он заплатит, тем быстрее выздоровеет, потому что приносит больше жертв. Таково современное мышление: вы цените то, за что платите, и не цените того, что получаете бесплатно. В действительности человек, обладающий большим состоянием и привыкший все покупать, может даже в меньшей степени ценить психоанализ именно по той причине, что он его покупает. Таков факт. Люди, имеющие деньги, не особенно ценят то, что покупают.

[В отношении групповой психотерапии] я испытываю большие подозрения; говорю это, несмотря на то что никогда групповой психотерапии не вел, возможно, по причине большой неприязни. Мне просто не нравится идея того, что человек говорит об интимных вещах перед десятью другими людьми. Я этого не выношу. Я также подозреваю, что это психоанализ для тех, кто не имеет возможности заплатить двадцать пять долларов; психоаналитик набирает десять человек, все вместе они платят ему пятьдесят, и его это полностью устраивает.

На самом деле я допускаю, что для подростков групповая психотерапия может быть полезной. Если они не так уж больны и имеют сходные проблемы, им может помочь понимание того, что проблемы у них общие; хорошее обучение и хорошие советы, думаю, могут облегчить их состояние, что, безусловно, хорошо. Однако не думаю, что это в какой-то мере может заменить психоанализ. Психоанализ настолько индивидуализирован и персонализирован, что едва ли пригоден для групповой терапии. Я в этом отношении старомодный индивидуалист.

Я уверен, что существующая сегодня атмосфера ведет ко все большему уменьшению приватности и порождает негуманное отношение. Не думаю, что это способствует сколько-нибудь хорошей терапии, за исключением очень специфических случаев, где в большем нет надобности. Утверждение, что отношения с пациентом носят искусственный характер, меня не впечатляет. Любовные отношения между мужчиной и женщиной тоже искусственны, потому что они не занимаются любовью на людях, а их самые интимные моменты не разделяют с ними десять человек. Мне представляется, что во всем этом много рационализации – в век, когда приватность все более утрачивается.

8. Функции и методы психоаналитического процесса

Мобилизуя энергию бессознательного и показывая альтернативы

Мобилизация латентной энергии индивида есть на самом деле центральный вопрос всей психоаналитической работы. Могу привести пример. Я помню, как ко мне пришел сорокалетний мужчина и спросил: «Каков мой шанс выздороветь?» У него были некоторые невротические симптомы, но он справлялся и функционировал. Я сказал ему: «Откровенно говоря, если бы это было пари, я не стал бы ставить на то, что вы выздоровеете, потому что с теми же самыми проблемами вы живете сорок лет, и у вас нет никаких причин сойти с ума или умереть раньше времени. Так что вы проживете еще сорок лет и будете несчастны, но раз вы выносили это до сих пор, то почему бы не выносить до конца жизни? Явно не все так уж плохо». Потом я сказал ему: «Если у вас чрезвычайно сильная воля и желание действительно изменить свою жизнь, тогда, возможно, имеется вероятность успеха, и я готов на основании этого шанса провести для вас психоанализ; однако если вы спросите меня, каким я вижу объективный шанс, я отвечу: не очень вероятно, что вы преуспеете». Если существует что-то, что может обнадежить пациента, то только это. Однако, если пациент будет разочарован, ему, может быть, лучше не начинать, потому что, если он не может воспринять сказанное, у него не будет базового импульса – а именно силы мобилизовать свою энергию.

То, что я только что сказал, не распространяется на все случаи. Например, есть люди, которые настолько испуганы и тревожны, такие ипохондрики и паникеры, что, если вы выскажете им свое мнение, они впадут в панику, которая помешает им мыслить. В таких случаях вам следует реагировать иначе. Я говорю об этом в общем смысле, чтобы сделать ясной важность того, что́ значимо не только для психоанализа, но и для жизни вообще: ясно видеть интеллект пациента. Если спросить, почему большинство людей терпят неудачу, думаю, причина в том, что они никогда не знают, когда наступает решающий момент. Если человеку сказать, что, согласившись принять взятку, он в конце концов плохо кончит, потому что и дальше будет брать взятки, отчего в конце концов сломается и будет несчастен, у него почти наверняка сработает инстинкт самосохранения и стремления к благополучию, чтобы сказать «нет». Однако, как правило, человек предпочитает рационализацию: «Ладно, это всего один шаг, он не так уж важен, может, со временем я изменюсь». Таким образом, в жизни многих людей никогда не наступает момент, когда они полностью осознают, что пришло время принять решение, что они на него способны, – а потом оказывается слишком поздно. Только в ретроспективе человек видит, что жизнь его определена и шанса на свободу нет. Однако это происходит только в ретроспективе. Если бы люди видели ситуацию и осознали тот факт, что определенный шаг приведет к определенному результату, они смогли бы действовать иначе, потому что тогда они еще не были настолько больны и еще не сломались.

Говоря о психоанализе, я считаю очень важной задачу аналитика показать пациенту реальные альтернативы – очень жестко и ничего не смягчая, хотя, возможно, так подбирая слова, чтобы внушить ему желаемую мысль, не проговаривая ее. Если пациент оказывает сопротивление и не хочет ясно видеть использование слов, которые не слишком ясны, это приводит к тому, что он не слышит ничего, потому что не хочет слышать. Вы должны кричать – иногда в буквальном смысле, хотя я не имею этого в виду, – кричать так, чтобы пациент не мог не заметить вашего утверждения и был вынужден на него реагировать.

Главная причина того, почему осознание себя, истинное осознание своего положения предоставляет шанс на перемены, заключается в том, что оно позволяет действовать нашей внутренней энергии. А если ее нет, если она уже мертва, то ничего нельзя сделать. Человек – в особенности аналитик – должен глубоко верить в существование такой энергии, однако в пределах разумного. Существует множество людей, в ком энергия настолько слаба, что ничего больше не остается делать, – это может быть следствием возраста или следствием такого поражения, что уже не остается надежды. Было бы глупо говорить, опираясь на догму или принцип, что такой пациент будет позитивно реагировать на полную конфронтацию со своей жизнью, однако ему может помочь осознание того, куда он идет, каковы альтернативы в его существовании. Это одна из самых важных задач, стоящих перед психоаналитиком.

Помощь пациенту в осознании имеющихся у него альтернатив есть часть психоанализа. Это значит не высказывать ценностные суждения, а указать – это можно сделать в любой другой области, – что у тебя есть энергия, и если ее использовать, ты пойдешь одним путем, а если нет – то другим. Существуют альтернативы, сами по себе определяющие единственный возможный путь. Большинство людей видят в этом невозможную ситуацию. Вы хотите быть свободными, но сохранить стабильные отношения со своими родителями; вы хотите быть свободными, но оставаться зависимыми. Так не бывает, вам это не удастся, это просто фантазия. Также люди не могут стать независимыми и свободными и одновременно подвергаться массовой пропаганде. Иметь и то и другое нельзя; однако люди в большинстве своем стремятся к компромиссу, и это, можно сказать, есть одна из форм сопротивления. До тех пор, пока я надеюсь на чудо, что означает невозможное решение; до тех пор, пока реалистическая ситуация такова, у меня нет шанса что-нибудь сделать.

Сублимация, удовлетворение или отказ от сексуальных устремлений

Во-первых, вся концепция сублимации в высшей степени проблематична. Я очень сомневаюсь, что на самом деле существует такая вещь, как сублимация. Однако это очень популярная концепция, она так легко дается. Сублимация… вы думаете о химической реакции, а тут, оказывается, дело в основе, побуждениях и тому подобном, и все это сублимируется.

Я хочу проиллюстрировать свои сомнения простым примером. Общая психоаналитическая концепция гласит, что хирург сублимирует в профессии свой садизм или в более поздней версии – свой инстинкт смерти. Другими словами, он испытывает побуждение причинять боль, побуждение пытать, но, вместо того чтобы прямо это выразить, он выражает это совсем иначе, как сказал бы Фрейд, либидозно, и этим скрывает истинное побуждение. Я абсолютно с этим не согласен. У хирурга совершенно иная мотивация. Конечно, бывают хирурги, мотивированные желанием причинять боль, но я уверен, что это худшие хирурги в мире.

Напротив, хирург мотивирован стремлением к быстрому действию, к быстрому излечению, он мотивирован своим даром быстрых решений, техническим умением искусных рук, так что хирург действует в силу импульсов или на основе совершенно нормальных человеческих дара и желаний. Его талант действует в определенном направлении, поэтому-то он хладнокровен, объективен и очень рационален в своей работе. Будь хирург скрытым садистом, он был бы лишен именно этих качеств, он испытывал бы тайное удовольствие и оперировал бы, когда в этом нет нужды, им двигали бы импульсы, не означавшие сублимации. Они не возникали бы внезапно из ничего. Кроме того, нужно сказать, что вы могли бы сублимировать свой садизм, но все равно сохранили бы садистский характер. Вопрос о том, чаще ли хирурги обладают садистским характером, чем психоаналитики, остается открытым в большей мере, чем в любой другой области медицины или, не дай бог, среди учителей.

Если сказать, что многие учителя – садисты, желающие контролировать учеников, это будет значительно ближе к истине, но я не думаю, что можно сказать, будто они сублимируют свой садизм; они очень прямо выражают его в формах, соответствующих обстоятельствам. Некоторые учителя на самом деле жестоко избивают детей, функционируя в системе, не предполагающей наказания за это, и никакой сублимации в этом нет. Другие просто ранят самоуважение детей, их чувствительность, их достоинство: делают при помощи слов то, что другие делают розгой. Где тут сублимация? Каждый выражает свою страсть в тех формах, которые наименее опасны в данных обстоятельствах, но выполняют в точности ту же функцию. Так что я сказал бы, что вся концепция сублимации на самом деле несостоятельна.

Многие делают что-то, от чего на самом деле хотят избавиться, но делают, думая: «Если я испытаю это в полной мере, то смогу полностью осознать и преодолеть». Однако обычно так не получается. Человек знает, в чем дело, не узнает ничего нового и совсем не получает более глубокого опыта. Я думаю, что, по сути, тут имеет место сопротивление. Такие вещи насильно изменить нельзя.

Здесь, опять же сказал бы я, анализу и практике следовало бы идти вместе. Кто-нибудь сказал бы: я прекращаю это немедленно. Думаю, это хороший способ решения проблемы. С другой стороны, иной подход – сказать: я продолжу, потому что чем больше я этим занимаюсь, тем больше узнаю о себе. Это, на мой взгляд, рационализация. Лучший путь, как мне кажется, бороться, внимательно прислушиваясь к себе: что я испытываю, ограничивая себя количественно в том, что составляет проблему, что я чувствую, отказавшись от борьбы, в сравнении с тем, что я испытаю, если сделаю догматически еще один шаг в борьбе, с тем чтобы через три месяца сдаться, потому что был не готов к таким изменениям. Другими словами, я считал бы оптимальным определенное изменение поведения с одновременным анализом меняющихся ощущений. Примерно таков ответ, который я мог бы дать, однако проблема носит настолько общий характер, что все общие ответы недостаточны, потому что их нельзя использовать более специфически. Таким образом, ответа, который был бы верен для кого-то конкретно, по сути, нет. В каждой ситуации и для каждого индивида ответ будет несколько иным, и никогда нельзя быть уверенным в том, что он правилен.

Отказ и анализ отказа более ценны, чем действие и анализ действий, касающийся того факта, что они новы. Что я испытываю при садистском опыте, мне известно. Естественно, садистские ощущения следует анализировать в полной мере; не просто говорить о садизме, а входить во все детали: что я чувствую, что это значит, какое отношение имеет к садистским тенденциям в целом? Мне кажется, что анализ был полным, но как только он закончен, вступают в действие новые факторы, что неизбежно при всяком изменении. Что происходит, если я действую иначе? Это приносит новые ощущения: я никогда не пробовал этого, одновременно анализируя.

Сначала вы можете обнаружить, что пациент, делая это, пытается в определенный момент остановиться из-за приступа глубокой тревоги и неуверенности. Это очень помогает, показывая нам, что подобное поведение – защита от тревоги. Теперь мы можем анализировать тревогу. Однако пока это происходит, тревога может не обнаружиться. В действительности это верно для всех неудач: они обычно исполняют функцию предотвращения явного проявления тревоги. Тревога не становится явной, если вы не пытаетесь ее остановить – я не хочу быть неправильно понятым. Вопрос заключается не в необходимости остановить, не в schluss[21]. Однако способность отказаться есть условие дальнейшего лечения и спасения. Я также совсем не имею в виду силовой акт. Я говорю только об эксперименте, о том, чтобы остановиться на неделю, на две – и посмотреть, что произойдет. Такой подход очень отличается от утверждения, что вы никогда не должны такого делать. Это угроза, шантаж – и никогда не срабатывает.

В общем, значительная часть тревожности, служащей базисом для развития симптома, делается видимой, открытой, только когда симптом фрустрирован. Так говорит Фрейд, и я думаю, что он в основном прав: «Аналитическое лечение должно производиться, насколько возможно, в условиях нехватки, в состоянии абстиненции» (S. Freud, 1919a, S: E., Vol. 17, p. 162). Отчасти это слишком жесткий подход, но в основном, если вы стремитесь анализировать именно то, от чего хотите избавиться, возникают существенные ограничения доступного для анализа материала, потому что вы не добираетесь до основополагающей тревоги. Вы не отвечаете на вопрос о том, какие защиты выстроили своим симптомом, какое сопротивление оказывает симптом и т. д.

По моему мнению, извращения следует лечить, только если пациент от них страдает, другими словами, если индивид чувствует, что это нечто, сильно его тревожащее, разрушающее его жизнь, противоречащее его ценностям, имеющее отношение к его характеру, к его отношениям с другими людьми. В противном случае я не рассматриваю извращение как нечто нуждающееся в лечении. Однако я считаю это серьезной проблемой, потому что нужно задаться вопросом: какова связь – и это важно – между так называемым извращением и характерологическими элементами в человеке? В какой степени это действительно регрессия или фиксация или стадия, когда человек загораживает себе дорогу к более полным отношениям не только с женщиной, но и с людьми вообще? В определенной мере проблема сходна с проблемой гомосексуальности. Я не считаю гомосексуальность болезнью, но тем не менее вижу в ней ограничение человеческого роста, хотя и в меньшей степени, чем садомазохистское извращение. Так что смотреть свысока и говорить, что гомосексуалы не способны к настоящей любви и чересчур нарциссичны, – черт возьми, кто бы говорил?

Об опознании сопротивления

Возможно, самой важной вещью в психоанализе является опознание сопротивления.

Есть психоаналитик, который первым и наиболее исчерпывающе опознал сопротивление: Вильгельм Райх[22]. По сути, это его главный взнос в психоанализ. Я думаю, что другие его взносы сомнительны или под вопросом. Он сделал еще один взнос, который в равной мере важен: он вслед за Георгом Гроддеком[23] единственный видел важность расслабления тела для преодоления подавления. В своей книге «Анализ характера» (W. Reich, 1933) он подчеркивал это.

Сопротивление – одна из самых сложных вещей, не только в психоанализе, но и в жизни каждого, кто пытается расти, пытается жить. Человек обладает, по-видимому, двумя очень сильными тенденциями. Одна из них – двигаться вперед, начиная, можно сказать, с первого момента рождения, с импульса покинуть чрево матери; однако в то же время имеет место огромная боязнь всего нового, всего отличающегося; можно сказать, боязнь свободы, боязнь риска – почти столь же сильная тенденция отстраниться, вернуться, не двигаться вперед. Этот страх перед новым, перед непривычным, а потому ненадежным – ведь человек ранее этого не испытывал, – весь этот страх выражается в сопротивлении, в различных маневрах, направленных на то, чтобы воспрепятствовать движению вперед, каким-то смелым действиям.

Сопротивление ни в коем случае не является проблемой только психоанализа. Большинство проблем, обсуждаемых в психоанализе, таких как сопротивление или перенос, на самом деле гораздо важнее в качестве проблем общечеловеческих. Как психоаналитические проблемы они довольно ограниченны, но как много людей подвергается анализу? Однако в общечеловеческом смысле сопротивление и перенос принадлежат к наиболее мощным из существующих эмоциональных сил.

Рационализируя свое сопротивление, мы проявляем невероятную изобретательность. Перспектива улучшения встречает сопротивление, любое улучшение рассматривается с подозрением, а не с удовлетворением и радостью. Очень часто улучшение служит началом компромисса, приносящего удовлетворение: «Видите, я не так болен, как раньше», – однако одновременно этого достаточно, это предохраняет от решительного шага, который мог бы радикально разрешить проблему движения вперед. Поэтому очень важно относиться к улучшениям с подозрением. Поражения лучше успехов, если учесть слова Ницше: «То, что не убивает нас, делает нас сильнее» (Was uns nicht umbringt, macht uns stärker [F. Nietzsche, 1889, Nr. 8]). Существуют фатальные поражения, но в целом успех – одна из самых опасных вещей, которые не удаются человеку. И обычно он приводит к усилению сопротивления.

Конечно, сопротивление имеет много других форм; например, один пациент выражает его, обрушивая на психоаналитика поток сновидений, так что с этого момента тому приходится выслушивать сны на протяжении нескольких лет; больше ничего не подвергается анализу, потому что сны носят очень отчужденный характер; сновидения анализируются, а пациент – нет.

Другой формой сопротивления является банальный разговор. Великая идея Фрейда заключалась в том, чтобы использовать свободные ассоциации как замену гипноза. Вот он и думал, что если коснется лба пациента и скажет: «Как только я коснусь вашего лба, вы скажете то, что придет вам на ум» – это более успешная краткая форма гипнотического внушения. В этом было много правды, но со временем от такого приема отказались, и формула приобрела вид: «Вы говорите все, что приходит вам на ум». В результате человек говорит обо всех жизненных тривиальностях, сто тысяч раз повторяет, что сказала его мать, что сказал его отец, что сказала его супруга, какая ссора у них была, а психоаналитик дисциплинированно слушает, потому что пациент высказывает все, что приходит ему на ум. Это, конечно, форма сопротивления, чего аналитик никогда не должен позволять, потому что выслушивание всех банальных деталей и повторений персональных мелочей к делу не относится – оно просто заполняет время. Это и есть, по сути, сопротивление.

Я помню, как на семинаре в институте Уильяма Алансона Уайта психоаналитик представил свою пациентку, и я целый час слушал ее, а потом сказал: «Послушайте, все это так тривиально, что я не могу понять, как вы можете слушать ее целый час. Она рассказывает, как перезванивалась со своим бойфрендом, потом психологизировала, следовало ли ей звонить ему или не следовало – как если бы это имело хоть какое-то значение». Психотерапевт ответил: «Нет, она очень серьезна, для нее это реальная проблема». И еще он был очень щедр и предложил: «У меня есть запись». Он попросил у пациентки разрешения воспроизвести запись, и через пять минут после начала все присутствующие – и психотерапевт тоже – рассмеялись: звук голоса пациентки со всей очевидностью показал, что она была совершенно несерьезна. Это была ерунда, не имевшая никакого значения. Другими словами, свободные ассоциации превратились в свободную болтовню. А «свободная болтовня» совершенно мертва, как только пациент начинает болтать и говорить о вещах, не имеющих смысла и только считающихся составляющими психологической проблемы. Нет ничего, что не было бы психологической проблемой. По моему мнению, задача аналитика – остановить пациента и сказать: «Все, что вы говорите мне, имеет целью только заполнить время и бессмысленно; мне скучно, я не хочу этого слушать». Да и с какой стати? Недостойно брать деньги за то, чтобы выслушивать скучную чепуху. Никакой гонорар недостаточен для такой жертвы, недостойно принимать плату за подобную ерунду.

Во многих случаях встречается джентльменское соглашение между психоаналитиком и пациентом: оба хранят секрет, оба не лишают друг друга сна. Пациенту нужно удовлетворить желание говорить, подвергнуться анализу и достичь улучшения; он понимает, что психоаналитику нужно зарабатывать на жизнь, при этом не слишком переживая; все должно идти гладко, и через некоторое время они достигают положения, когда пациент говорит о так называемых значимых проблемах, но никто особо не волнуется. Я не хочу сказать, что так бывает во всех случаях психоанализа – фрейдистского или нет, не имеет никакого значения. Разница только в идиомах: скажете ли вы сто раз о фиксации на отце и о своем интересе к этому парню, потому что он напоминает отца, или же о том, что не получали достаточно любви от своей матери и влюбились в ту девушку потому, что она дает вам любовь, которой вам не хватало, – все это остается бессмыслицей и служит одной из основных причин сопротивления.

Перенос, контрперенос и реальное отношение

Другой важной проблемой, значимой для терапевтического процесса, является перенос. Перенос, возможно, самая значительная проблема в жизни человека ([см. E. Fromm, 1990a, p. 45–52]). Если задаться вопросом: почему люди приносили своих детей в жертву Молоху, почему люди почитали идолов вроде Муссолини и Гитлера, почему люди отдавали жизни ради какого-то идеологического идола, – феномен один и тот же: перенос. Фрейдовская психоаналитическая концепция переноса слишком узка. То, что Фрейд понимал под переносом, и то, что под ним понимают большинство аналитиков, выражается так: вы переносите аффект, который когда-то относился к значимым фигурам вашего детства – вашим отцу или матери, – на аналитика. Это в значительной степени верно.

Гарри Стэк Салливан приводил в качестве примера переноса следующий случай. После недели психоанализа пациентка, прощаясь, сказала: «Но, доктор, у вас же нет бороды». У Салливана были небольшие усы, но в остальном он гладко брился. На протяжении недели пациентка считала, что у него есть борода, потому что Салливан настолько превратился для нее в отца, что весь образ отца, носившего бороду, был буквально перенесен на аналитика. Пациентка видела в Салливане отца даже визуально, оптически, потому что ее чувства говорили ей, что они были одной природы. Такова более узкая концепция переноса: перенесенные чувства ребенка на другую значимую личность. Однако суть переноса, возможно, не в этом. Гораздо важнее перенос в совершенно общем смысле.

Перенос выражает потребность индивида иметь кого-то, кто берет на себя ответственность, кто является матерью, которая дарит безусловную любовь, кто является отцом, который хвалит и наказывает, ругает и учит; даже если у человека никогда не было отца и матери, даже если он никогда не был ребенком, он нуждается в таком персонаже до тех пор, пока сам не стал в полной мере человеком, не стал совершенно независимым. Если вы хотите понять потребность в такой личности, воспринимаемой как проводник, как защитник, как бог или богиня, недостаточно думать о детстве; нужно рассматривать человеческую ситуацию в целом: человек беспомощен, в значительной мере запутан неверной информацией о своей жизни, которую он получает от своей культуры, испуган, неуверен в себе – общим для всех людей желанием является иметь кого-то, кого человек может выбрать себе в идолы, о ком он может сказать: «Это мой Бог». Это тот, кто меня любит, тот, кто меня направляет, поощряет меня, потому что я не могу стоять на своих ногах.

Перенос есть результат неудачи в достижении собственной свободы и тем самым следствие потребности найти идола, которому можно было бы поклоняться, верить в него, чтобы преодолеть свой страх и неуверенность в окружающем мире. Взрослый человек в определенном смысле не менее беспомощен, чем ребенок. Он мог бы быть менее беспомощным, если бы дорос до полной независимости, развился как человек; если же этого не происходит, то он действительно беспомощен, как ребенок, потому что видит себя окруженным миром, на который он не может влиять, которого он не понимает, который вызывает у него неуверенность и страх. Если ребенок – скажем так – по биологическим причинам ищет взрослого, ищет отца и мать, взрослый человек делает это по социальным и историческим причинам.

Перенос – это феномен, который вы находите в отношениях, скажем, невротика или лишенного реалистического взгляда на жизнь человека к психоаналитику, но также и ко многим другим людям: учителю, жене, другу, общественному деятелю. Я определил бы перенос в психоанализе как иррациональную привязанность к другому индивиду, которая может быть исследована благодаря психоаналитической процедуре; перенос в других ситуациях – то же самое, в зависимости от рациональности человека, но он не открыт для анализа, он не находится на операционном столе.

Если на кого-то производит впечатление сила, если кто-то хочет, чтобы его защищала власть, вы увидите то же поклонение, ту же переоценку своего психоаналитика, что и своего профессора, правителя, министра или священнослужителя. Механизм всегда один и тот же. Только применительно к психоанализу этот особый вид иррациональной привязанности соответствует потребности в нем и доступен анализу.

Перенос – это не простое повторение; мы имеем дело с потребностью человека иметь другого человека для выполнения этой потребности. Например, если я чувствую себя слабым, неуверенным, боюсь риска, боюсь принимать решения, возможно, я хочу найти того, кто уверен, кто быстр, обладает властью, – в ком я могу найти убежище. Естественно, я ищу его всю свою жизнь. Это может быть мой босс или профессор, если я студент, – и именно это я увижу в психоаналитике. С другой стороны, я очень нарциссичен, считаю всех, кто меня критикует, идиотами; я и психоаналитика буду считать идиотом, и учителя, и босса – всех остальных. Это все проявления переноса, только при психоанализе мы называем это переносом, когда можем подвергнуть анализу.

Аналитик и анализируемый на самом деле встречаются на двух отдельных уровнях: один из них – перенос, другой – контрперенос. В отношении контрпереноса аналитику свойственны разнообразные иррациональные виды отношений с пациентом. Он боится пациента, он хочет его похвал, он хочет, чтобы пациент его любил. Это плохо, этого не должно бы быть; аналитику следовало бы благодаря собственному анализу занять позицию, когда он не нуждался бы в любви, но в действительности так бывает не всегда.

Я думаю, что ошибочно считать, будто все, происходящее между психоаналитиком и пациентом, есть перенос. Это всего один аспект отношений, но более фундаментальным аспектом является реальность двух людей, разговаривающих друг с другом, что во времена телефона и радио не воспринимается как особо серьезная реальность; для меня же это одна из самых серьезных реальностей. Один человек разговаривает с другим. Они не говорят о тривиальных вещах, они говорят о чем-то очень важном, а именно о жизни этого человека.

Совершенно независимо от переноса и контрпереноса терапевтические отношения характеризуются тем фактом, что в них участвуют два реальных индивида; пациент, не являющийся психопатом, имеет представление о том, что собой представляет другой, а психоаналитик понимает, что собой представляет пациент, и это не исчерпывается переносом. Я полагаю, что очень важным фактом в психоаналитической технике служит то, что психоаналитик должен постоянно, фигурально выражаясь, ехать по двум рельсам: он должен предлагать себя в качестве объекта переноса и анализа, однако он также должен предлагать себя как реальную личность и реагировать как реальная личность.

Замечания о работе со сновидениями

Интерпретация сновидений – один из наиболее важных инструментов в психоаналитической терапии. Нет ничего, что пациент может сказать, ни ассоциации, ни оговорки и все прочее, что было бы столь же значимо показательным, как сновидения, и я согласен с тем, что говорил Фрейд: сновидения и интерпретация сновидений действительно «королевская дорога» к пониманию бессознательного. Если спросить меня о различии между Фрейдом и Юнгом, я буду в затруднении, потому что не разделю мнения ни того ни другого.

Фрейд не только указывал на то, что сновидение относится к прошлому, то есть что инстинктивные желания, всплывающие во сне, коренятся в прошлом; Фрейд полагал также, что на самом деле содержание сна неизбежно искажается, а истинное значение сновидения, то, что Фрейд называл латентным содержанием сновидения, должно быть извлечено из явного содержания сна. С другой стороны, Юнг утверждал, что сновидение – открытое послание, которое не искажено. Я не думаю, что это так, а многие сновидения, которые интерпретировал Юнг, были интерпретированы неправильно, потому что они вовсе не настолько открыты.

В своей книге «Забытый язык» (1951а) я в первую очередь привел различие между двумя видами символов, а именно, символами случайными и универсальными. Если снится, например, город, дом, какое-то определенное время, тогда мы имеем дело со случайным символом, и только по ассоциациям пациента могу я действительно понять, что он означает; иначе узнать этого я не могу. Возьмем, например, следующее сновидение.

Сон. Человеку снится, что сначала он в большом закрытом строении, а потом с девушкой, но он боится, что люди его узнают; потом он оказывается с девушкой на пляже и приближается к океану, но дело происходит ночью; в третьей части сновидения он в одиночестве, справа от него руины, слева – скалы.

Тут вам нет необходимости в ассоциациях, поскольку сон выражен в универсальных символах. И находим мы в этом сновидении регрессию в глубину. На сознательном уровне этот мужчина с девушкой, он женат; большое здание – символ матери, но все же он с девушкой, и он испуган. Потом он по-прежнему с девушкой, однако наступает ночь, и наконец он в одиночестве с изуродованной матерью – скалами и руинами. В этом сновидении перед вами формулируется центральная проблема пациента без необходимости понимания или даже ассоциации (я спрашиваю каждого пациента об ассоциациях, потому что иногда ассоциации помогают – и я обнаруживаю во многих сновидениях подавление чего-то существенного).

Тот сон – не только открытое послание, встречается много сновидений, в которых что-то важное подавляется. Юнг приводил очень хороший пример. В своей автобиографии, опубликованной только после его смерти (C. G. Jung, 1963), он излагает следующий сон:

Он чувствовал, что должен убить Зигфрида, поэтому идет и убивает. Он чувствует себя очень виноватым и боится, что его поймают. К его огромному удовлетворению, начинается ливень, который смывает все следы преступления. Он просыпается с чувством: «Я должен выяснить, что означает этот сон, в противном случае я покончу с собой». Он обдумывает сон и приходит к выводу, что сновидение говорит о том, что, убивая Зигфрида, он убивает в себе героя; сон является символом его собственной покорности.

Сновидение было в действительности искаженным, потому что имя Зигмунд (Фрейд) было заменено на Зигфрид. В этом заключалось все искажение. Этого оказалось достаточно для Юнга – он не увидел, что во сне он делал именно то, о чем всегда просил его Фрейд: а именно убить его. Юнг даже не осознал значения совсем простой вещи – чувства, что, если он не поймет сновидение правильно, ему придется убить себя. На самом деле, конечно, сон означал, что, если он не ошибается в смысле сновидения, а именно как своего желания убить Фрейда, ему придется убить себя. Таким образом, Юнг увидел значение, противоположное тому, которое сновидение имело в действительности.

Здесь вы видите наличие искажения и полного подавления, а затем рационализацию интерпретации сновидения. Это случается не так уж редко, поэтому-то версия Юнга – что явное содержание сна всегда идентично тому, что Фрейд называл латентным содержанием, – просто неверна.

То, что я называю универсальными символами, во многих отношениях совпадает с архетипами Юнга, хотя несколько затруднительно говорить о теории Юнга, потому что его рассуждения, какими бы блестящими ни были, не вполне ясны. Трудно также понять, что именно он имел в виду под своими концепциями. Тем не менее концепция архетипа очень плодотворна. По крайней мере то, к чему она относится, может быть подчеркнуто с гуманистической точки зрения: поскольку базовые условия существования человека неизменны, а именно: человек раздираем противоречиями между осознанием себя и животными инстинктами, у него есть лишь немного решений, немного ответов на вопросы, которые перед ним ставит жизнь. Такими ответами может быть регрессия к материнскому чреву, поиск безопасности в подчинении отцу; это может быть ответ, который дают великие религии и гуманистическая философия: достижение новой гармонии с миром благодаря развитию всех своих человеческих сил, особенно разума и любви. Другими словами, число ответов, которые человек может дать на вопросы, задаваемые жизнью, ограниченно, ему приходится делать выбор между ними; число символов, которые их представляют, тоже ограниченно. Они универсальны, потому что человек – единственный в своем роде.

Человек может сделать немногие выборы. Концепция героя, например, символизирует человека, который осмеливается проявить свою индивидуальность; или, как говорит Ветхий Завет, Авраам – герой, потому что Аврааму Бог говорит: «Пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего в землю, которую Я укажу тебе» (Бытие, 12:1). Символом героя всегда является человек, осмеливающийся рискнуть всем своим существованием в силу своей независимости, человек, который отказывается от определенности и рискует принять неопределенность. На самом деле это часть судьбы человека и одна из возможностей для него. Другая возможность – застрять в матери, доме, крови, никогда не осмелиться стать индивидуальностью и никогда не стать независимым.

Вопрос о том, когда и как сообщить значение сновидения пациенту, зависит от ситуации. Если пациент расскажет мне свой сон на втором часу сеанса, мне будет нечего ему сказать, потому что он еще не готов к тому, чтобы выслушать и понять интерпретацию. Однако существуют люди (даже если у них нет никакого психоза), очень чувствительные и любящие поэзию, которые поняли бы интерпретацию, потому что не так уж связаны со словами и конкретными вещами. Впрочем, я мог бы даже на втором часу сказать пациенту, которому снились большие дома и руины: «Вы, кажется, боитесь оказаться отрезанным от жизни и быть привязанным к чему-то мертвому, руинам, лишенным жизни», – потому что именно это с пациентом и происходит.

Я использую сновидение в зависимости от того, что, на мой взгляд, способен понять в данный момент мой пациент. Однако излишняя осторожность здесь тоже ни к чему. На семинарах мне приходится часто слышать от студентов: «Я боюсь, что пациент может неправильно истолковать сказанное мною». Моя первая реакция обычно такова: «Единственный, кто не может что-то воспринять, это вы, потому что вы боитесь подставить себя под удар, сказав пациенту то, что может вызвать его гнев или встревожить его, и вы не уверены в своей правоте – и дело не в том, что вы обязательно правы, – вы недостаточно уверены в собственной интерпретации». Чтобы действительно уловить значение сновидения, требуются изрядный опыт и чувствительность, а также то, что называют эмпатией.

9. Кристиана. История болезни с замечаниями по терапевтическому методу и пониманию сновидений

Первые три сеанса и первое сновидение

Докладчик. Эту женщину я начал наблюдать полтора года назад. Я постарался делать записи о первых трех или четырех сеансах. Потом я, как правило, записей не веду, а только фиксирую сновидения. Я изложу некоторые обстоятельства семейной жизни пациентки, расскажу, как проходили первые сеансы и какие у нее были сновидения.

Кристиане двадцать восемь лет, она очень привлекательна, хорошо одета, очень уравновешенная, очень утонченная, держится формально; у нее решительный подбородок и тусклые глаза. На первом приеме она сказала, что неделю назад, когда отмечалась пятая годовщина ее супружества, она почувствовала себя очень угнетенной. Замуж она вышла в двадцать три года. На той же неделе она получила известие от своего прежнего бойфренда, которого я буду называть Уве. Он позвонил ей, и они некоторое время проговорили. Оказалось, что они все еще любят друг друга. В этом контексте Кристиана упомянула, что ее родители никогда не одобряли Уве, у которого были художественные наклонности – главным образом к поэзии. Ее отец считал более предпочтительной кандидатуру ее мужа, выпускника знаменитого университета.

Кристиана сказала, что очень несчастна в браке, и это несчастье приобрело новый характер на прошлой неделе. Она упомянула об этом своему гинекологу, которого посетила на той же неделе для регулярного осмотра. Она также сказала ему, что никогда не испытывала оргазма. Гинеколог расспросил ее и дал мои координаты. В результате она пришла ко мне; она никогда раньше не думала о психоанализе, но решила, что это, возможно, хорошая идея.

Хотя она ведет, по ее словам, «хорошую жизнь» – живет в прекрасной квартире, имеет достаточно денег, общается с друзьями – и пожаловаться ей, в общем, не на что, она тем не менее чувствует себя очень несчастной и не видит будущего у своего брака. Ее тридцатилетнему мужу неизвестно о том, что она несчастна, и он пребывает в уверенности, что у них прекрасные отношения. Он предоставляет ей решать все бытовые проблемы. Если в квартире что-то ломается, именно она вызывает управляющего и т. д., хотя они оба с мужем работают и днем ее не бывает дома. Главный интерес мужа сосредоточен на деловой карьере. Он менеджер. Кристиана описывает его как постоянно напряженного, ориентированного на светские условности человека; она полагает, что таков он и на работе, и дома.

Кристиана печально рассказала, что секс у них случается редко; от силы два-три раза в месяц, и все проходит очень скучно. У мужа проблемы с эрекцией, так что при сношении он обычно достигает оргазма за минуту. Кристиана задумывается о разводе, но такая идея пугает ее, потому что она знает: это очень огорчит ее родителей.

Кристиана работает с персоналом в большой компании и зарабатывает пятнадцать тысяч долларов в год. Позднее выясняется, что она получает доход из трастового фонда примерно в таком же размере. Сначала она изучала литературу и получила степень бакалавра, потом перешла в другой университет и получила степень магистра по экономике. Здесь обнаруживается одна деталь. Она ушла из университета, где у нее были друзья, но сначала подала документы в магистратуру по литературе; однако она так поспешно оформляла заявку, что сделала это небрежно и не удивилась, получив отказ. Тогда она подала документы в магистратуру по экономике, и туда ее приняли. Говорит она о своем обучении тихо, взволнованно, немного по-детски. Так говорят восемнадцати-девятнадцатилетние. Ей явно неловко, она не знает, что сказать, кроме того, что несчастна. Когда я стал ее расспрашивать, Кристиана сказала, что чувствует себя счастливой только, когда общается с дочерью. У нее годовалая дочь, о которой днем заботится няня. В остальном, хотя у нее много друзей, она ничем не увлечена и никогда, по ее словам, не испытывает радости от жизни. Она говорит: «Я чувствую себя, как в эмоциональной смирительной рубашке. Я всегда была очень обыкновенным человеком».

Фромм. Хотел бы задать вопрос: Кристиана сказала, что огорчение семьи удерживает ее от развода. Она именно это упомянула первой причиной? Она не упоминала при этом ребенка? В случае развода ребенок, вероятно, остался бы с ней в силу своего возраста. Это верно?

Докладчик. Верно. Кристиана не считает, что с этим вообще возникнет проблема, поскольку у нее достаточно денег – тех, что она получает на работе и в трастовом фонде.

Она говорит: «Я была очень консервативной до того, как в семнадцать лет встретила Уве, – и продолжает: – Однажды я осталась с ним на всю ночь, и моя семья была в ярости. Это был первый случай, когда я взбунтовалась, но с тех пор я всегда строго придерживалась правил». Уве женат и живет в Дюссельдорфе; оттуда он и звонил. Они каким-то образом периодически общались. С того времени, как Кристиане исполнилось восемнадцать и до двадцати лет у нее с Уве случались интимные контакты. Она получала большое удовольствие, но эти отношения не могли получить продолжения.

Фромм. С ним она не была фригидна?

Докладчик. Даже тогда у нее ни разу не было оргазма. За последние несколько дней, до первого сеанса, она каждый день разговаривала с Уве по телефону – по часу-полтора. Она сказала, что если бы Уве жил неподалеку, у них определенно был бы роман. В отчаянии накануне вечером Кристиана сообщила мужу, что Уве звонил ей по междугороднему телефону из Дюссельдорфа; муж только пожал плечами и ничего не сказал.

Кристиана говорила, что что-то с ее замужеством не так, хотя считалось, что их брак безупречен. «Мой отец считал это очень хорошим союзом, и так же считала мать; они всегда направляли меня при принятии важных решений». Ее отец, как упомянула Кристиана, президент очень большой компании и привык руководить. Она особо подчеркнула этот момент во время сеанса и сказала: «Знаете, этим утром, прежде чем прийти к вам, как раз перед сеансом, я видела сон».

Сновидение 1. Я на свадьбе и должна быть подружкой невесты. Однако я одета в деловой костюм, а не в платье, как остальные, и не могу выполнять свою функцию.

Кристиана сказала, что не представляет, что мог бы значить этот сон, за исключением того, что ей не нравилось чувствовать себя не на месте.

Фромм. Мы услышали о женщине и о первых трех сеансах. Женщина двадцати восьми лет несчастна; у нее депрессия – это физический термин, несчастна – это термин человеческий. И тут нельзя быть уверенным: что есть что. На самом деле любая была бы несчастна, будучи замужем за мужчиной, которого она не любит и который не любит ее, будучи узницей своих родителей до двадцати восьми лет. Она никогда не делала того, чего хотела, всегда следовала желаниям родителей – как тут не быть несчастной? Однако она не знает, почему несчастна. Она думает, что у нее несчастливое замужество.

Я только хотел бы подчеркнуть ее стиль разговора – сегодня большинство людей так говорят. Они имеют несчастливый брак, другие сказали бы – имеют счастливый брак. Если кто-то говорит «Я имею счастливый брак», вы видите, что этот брак не может быть особенно счастливым, потому что человек не может иметь несчастливый брак, как не может иметь и счастливый. Человек может быть счастлив или несчастлив со своим мужем или женой. Однако супружество становится объектом собственности, институтом. Я имею то-то и то-то. Большинство говорит: «Я имею проблему», но они проблемы не имеют, может быть, проблема имеет их.

Что значит, если человек говорит: «Я имею проблему»? Это только прикрытие, которым человек выражает состояние ума в терминах отношений собственности. Точно так же я говорю: «Я имею супруга», «Я имею детей», «Я имею машину», «Я имею хороший брак», «Я имею бессонницу» вместо «Я не могу уснуть». Все выражается существительным, соединенным с глаголом «иметь» вместо того, что человек действительно имеет в виду: «Я не могу уснуть», «Я несчастен», «Я люблю» или «Я не люблю». Этот специфический способ говорить в терминах существительных, присоединенных к «имею», упоминался еще в XVIII веке. Доктор Ноам Хомский привлек мое внимание к Дюмарсе[24], который писал именно о том, что чувства или состояния человека ошибочно выражаются в терминах обладания чем-то.

Конечно, говоря «Я имею несчастливый брак» или «Я имею счастливый брак», вы на самом деле защищаетесь от того, чтобы что-то испытывать, потому что таким образом брак становится одним из многих видов принадлежащей вам собственности. Когда впоследствии Маркс говорил об этом, он указывал, что, говоря «любовь» вместо «люблю», вы превращаете «любовь» в существительное: «Я имею любовь», «Я дарю вам любовь», «Ребенок не получал достаточно любви». Это напоминает мне о полфунте сыра. Что такое «много любви»? Я или люблю, или не люблю. Моя любовь может быть более горячей, я могу любить более горячо или менее горячо, но вся концепция «много любви» или «Ребенок не получал достаточно любви» – это то же самое, что сказать, что ребенок не получал достаточно молока или достаточно пищи. Вся эта манера использовать существительные, связывая их с глаголом «иметь», – просто способ защититься от какого-то переживания.

Я привожу здесь это только как примечание к словам Кристианы о том, что она имеет несчастливый брак или имеет проблемы со своим замужеством. Что такое брак? Два человека живут вместе, они официально женаты – имела место церемония, но брак здесь становится вещью, так что личное ощущение – счастливый он или несчастливый, хороший или плохой – исчезает.

Лично я полагаю, что при психоанализе очень важно указать пациенту на язык, на ту функцию, которую язык выполняет. Это верно не только в отношении связи существительных с глаголом «иметь», но и в очень многих других случаях. Я говорю сейчас о языке не в смысле британской философской школы, а просто чтобы показать, что́ вы на самом деле говорите, почему вы так выражаетесь. Очень часто это важнейший ключ к тому, что происходит с другим человеком в сновидении, очень красноречивый, потому что ясно показывает бессознательную мотивацию, проявляющуюся в том, как человек что-то высказывает.

Вот пример. Вы часто слышите, как кто-то говорит: «Кажется, я не могу этого сделать». Что это значит? Кому кажется? Почему кажется? На самом деле это значит, что человек слагает с себя ответственность. Если бы он сказал «Полагаю, что не могу этого сделать», «Я чувствую, что не могу этого сделать», он сказал бы что-то, более близкое к действительности. Но он не хочет этого сказать, потому что так открыл бы слишком многое. Он употребляет безличное «кажется». С тем же успехом он мог бы сказать «Видит Бог, я не могу этого сделать» или «Карты говорят», «Звезды говорят» или «Так написано в книге – таков исторический закон». Формулировка «кажется» может и не представлять чего-то столь глубоко бессознательного. Чаще это просто фигура речи. Все люди пользуются таким оборотом, потому что во всей нашей культуре сегодня принято отстраняться от переживания своего существования.

Кристиана этого не осознает. Она осознает только тот факт, что ее брак несчастлив; она не осознает того, что неизбежно несчастлива. Поэтому после часа или двух можно было бы сказать ей: «Ну, я не удивлен, что вы несчастливы; любой был бы несчастен на вашем месте». Я помню, однажды ко мне обратился писатель из Голливуда. Он – творческая личность, и суть его жалобы заключалась в том, что он стал менее креативен. Он почувствовал, что больше не может творить. Он рассказал мне историю своей жизни в Голливуде, и я сказал ему: «При той жизни, которую вы ведете, никто не смог бы сохранить креативность. Если вы хотите продолжать творить, вы должны стать честным человеком. Если вы будете продолжать жить в той же атмосфере, вы никогда не сможете реализовать свой талант, как это было много лет назад, когда вы не были так отравлены».

Важно понять самому и показать людям, что, когда кто-то несчастлив, когда у него какая-то проблема, в этом нет ничего такого уж таинственного, это не какая-то странная болезнь, а очень часто совершенно логическое следствие внутренней ситуации в сочетании с ситуацией внешней, что вызвало бы определенные симптомы, как вызвала бы некие физические симптомы определенная пища, неправильная диета. В этом нет никакой загадки. Конечно, важно, насколько возможно лишить таинственности все эти процессы. Это значит также, что нужно разрушить веру в то, что происходят странные вещи, с которыми необходимо обратиться к специалисту.

Люди жили на протяжении столетий и справлялись со своими проблемами так же или даже лучше задолго до того, как психоанализ был признан наукой. Несомненно, психоанализ при должном применении может действительно помочь людям, ускоряя, интенсифицируя процессы, которые в противном случае было бы не так легко запустить. Это особенно верно в связи с тем, что в прежние века люди были более самостоятельными и не нуждались в руководстве, они гораздо лучше осознавали ценности и цели; в результате их культура давала им определенные средства, определенные идеи и направления движения. Сегодня у нас нет ничего подобного, а потому кажется, будто сам человек уже ни на что не способен.

Я говорил о том, что Кристиана постоянно останавливала себя, прибегая к мелким компромиссам. Самым ясным примером этого являлась ее попытка поступить в магистратуру по литературе, вместо чего она занялась экономикой, потому что этого хотели ее родители. В этом мы видим проявление ее отношения к отцу, к которому она чувствует глубокую привязанность. Конечно, здесь мы можем задаться вопросом: каков бы был взгляд на Кристиану последователя Фрейда?

С фрейдистской точки зрения ответ, несомненно, был бы таков: у пациентки типичная привязанность дочери к отцу, имеющая сексуальное происхождение; можно подвергнуть анализу ранний опыт, ранние сексуальные желания, фантазии и т. д. Тогда подавленные кровосмесительные желания выйдут на поверхность, и если это случится, привязанность прекратит существование, потому что будет осознана. Пациентка будет вольна обратить либидо на других мужчин, а не на отца. Фиксация будет разрушена. Таков один взгляд.

С моей точки зрения, совершенно нормально, что каждый маленький мальчик, будучи мальчиком, уже в раннем возрасте испытывает какие-то эротические чувства, привязанность к женщинам, а девочка – к мужчинам. Человек не рождается бесполым; Фрейд открыл, что это верно если не для младенчества, то для весьма раннего возраста. Нам известно также, что не только отец и мать являются объектами этих кровосмесительных устремлений; Фрейд сообщает о своих пациентах – маленьком Гансе и других, – когда маленький мальчик проявлял интерес к девочке-ровеснице, как и к своей матери. Ему подойдет любое существо женского пола, так же, как девочке – мужского. Конечно, отец производит впечатление, и не только в первую очередь в эротическом или сексуальном отношении.

Кроме того, вообще говоря, сексуальное влечение, влюбленность знамениты своей переменчивостью. Мы видим это у взрослых. Если два человека увлечены друг другом только в сексуальном отношении, для которых секс как таковой остается единственными узами и ничего больше не происходит, можно только гадать, как долго это продлится; по моей консервативной оценке, это будет около шести месяцев, может быть, немного дольше или много меньше. С точки зрения глубокой, длительной привязанности к другому человеку все обстоит иначе. Секс – наименее длящиеся, наименее связующие узы. Я хотел бы указать на одно исключение: речь идет об очень специфических извращениях. Допустим, два человека находят друг друга по признаку чрезвычайного садизма или чрезвычайного мазохизма. Им будет трудно найти новых партнеров с теми же специфическими вкусами, поэтому сексуальные узы подобного рода сохраняются в течение долгого времени. Однако это не правило. Таким образом, идее о том, что раннее сексуальное влечение к отцу или матери будет длиться до пятнадцати лет, противоречат все свидетельства о сексуальных узах как таковых.

Огромным влиянием обладают аффективные узы. Мать предоставляет убежище, дарит защиту, обожание, олицетворяет почву, природу, к которой человек принадлежит, где его дом; мать никогда вас не покинет, она любит вас безусловно. Для маленькой девочки отец – обожаемый мужчина; его функции отличаются от функций матери; он добр, он многому учит ее и т. д.

Не сказал бы, что знание о ранней сексуальной привязанности могло бы помочь нам в понимании данного случая. Я не имею в виду, что этот аспект не нужно исследовать, потому что всегда можно обнаружить, что нечто особенное было подавлено – скажем, воспоминание о том, что отец пытался соблазнить маленькую девочку или мать, по-своему, – маленького мальчика. Такие попытки соблазнения не столь уж редки; они только различаются в зависимости от социального класса. Ситуация, когда, скажем, крестьяне спят со своими дочерьми, когда те более или менее достигнут зрелости, не является такой уж редкостью. В высших классах такого обычно не происходит. Мужчины удовлетворяют свою тягу к юным девушкам, вступая в отношения с продажными женщинами, и находят достаточно тонких способов соблазнить дочь, привязав ее к себе аффективно без слишком явного сексуального элемента.

Я не хочу сказать, что следует исключить вопрос ранней сексуальной привязанности, но существует большая проблема: здесь нужно знать наверняка, какой была сексуальная травма или какие конкретные события, связанные с сексом, имели место. Секрет очень прост. Кристиана, как и любой человек, нуждается в привязанности, в защите, в том, чтобы кто-то ее учил, направлял, ориентировал, хвалил, испытывал к ней теплое чувство. Таким человеком является отец, особенно если мать так холодна и нарциссична, как в этом случае. В семье нет больше никого, с кем Кристиану связывали бы личные узы.

Отец слишком отстранен, чтобы давать Кристиане много, но что-то он дает, так что Кристиана, которая выросла в страхе перед матерью и в страхе потерять любовь отца в случае неправильного поступка, живет в условиях морального шантажа. Единственное, что у нее есть, а именно любовь отца, исчезнет, если она не будет вести себя должным образом. Однако до сих пор Кристиана настолько подвергалась шантажу, была настолько испугана, угнетена, настолько далека от мысли о том, чтобы самостоятельно распоряжаться своей жизнью, настолько мало склонна к приключениям, что все еще стремится лежать ничком, не жить собственной жизнью и не искать кого-то, кого она могла бы любить. Когда-то Кристиана была влюблена в Уве, она могла бы полюбить его и сейчас (когда начался психоанализ), хотя и неизвестно, насколько серьезно. В любом случае в сравнении с мужем Уве больше подходит на роль возлюбленного. Итак, что мы видим после первых трех сеансов? Кристиана в оборонительной позиции, она сделала маленький шаг прочь от мужа, доказав себе, что может проявить самостоятельность, и здесь начинает играть роль Уве.

Первое сновидение говорит, что на свадьбе она была одета в деловой костюм. Это сон о том, что на самом деле ей не следовало выходить замуж, что ее венчание не должно было произойти. Тому факту, что во сне Кристиана должна была играть роль подружки невесты, я не стал бы придавать особого значения из-за последующего понимания ситуации. В каждом сновидении бывает сцена, соответствующая сюжету. Я имею в виду, что каждый сон – короткая пьеса, в которой сновидец – режиссер, актер и автор. Нужно рассматривать сновидение как спектакль, организованный сновидцем, которому могло сниться что угодно, но пьеса обладает собственной логикой. Как только я придумал сюжет, сюжет обрел определенную логику. Очень часто нет необходимости или даже большой пользы обсуждать каждую деталь, раз деталь есть часть сюжета. Если Кристиана предпочла замаскировать собственное венчание под ситуацию подружки невесты, что ж, это одна из вещей, которой можно замаскировать венчание, таков социальный паттерн, и не нужно забывать, что в сновидении действует цензор. Даже в своем сновидении Кристиана обладает очень малой свободой, а потому подвергает его цензуре.

Вообще говоря, я думаю, что каждый сон обладает оптимальной интерпретацией и интерпретацией максимальной, под которой я понимаю возможность рассматривать каждую деталь, каждую мелочь и понимать ее значение. Я предпочитаю интерпретацию оптимальную, другими словами, интерпретацию самого важного послания, содержащегося в сновидении. Углубляясь в рассмотрение мелких деталей, можно потерять понимание воздействия центрального послания сна. Поскольку сновидение – послание, можно сказать, что оно предназначено сновидцу, а иногда и аналитику, а иногда – другому человеку, которому сон может быть рассказан. Таким образом, я более склонен – при условии что часть сновидения вписывается в избранный сюжет, – не интерпретировать слишком многое.

Обычно я спрашиваю пациента, которого анализирую, что он думает о сновидении. Затем я спрашиваю, какие ассоциации вызывает у него сон, потому что иногда ассоциации бывают важны; очень часто в них нет нужды. Я сказал бы, что около пятидесяти процентов всех снов можно понять без ассоциаций, потому что они написаны на символическом языке и совершенно ясны. Фрейд в своей интерпретации снов полагается только на ассоциации; часть сновидения имеет значение только в той мере, в какой он находит с ней ассоциации, и тогда явная часть замещается ассоциацией, другой ассоциацией, затем еще и еще одной; вы получаете гору ассоциаций с одной явной частью, и очень часто значение сна полностью теряется.

На самом деле в интерпретации сновидений Фрейдом содержится величайшее мастерство, но я сказал бы, что, закончив чтение сна в интерпретации Фрейда, вы едва ли будете знать о пациенте больше, чем до того. Вы получите блестящий фейерверк из сотен ассоциаций, но если потом спросите, что я узнал о пациенте, вы услышите кое-что о его бессознательных чувствах, о том, что им движет – ничего больше. Однако Фрейд на самом деле открыл путь к тому, чтобы заглянуть в то, что скрывается под сновидением, чтобы увидеть в нем что-то значимое. Однако его собственный способ интерпретации я считаю очень обманчивым вследствие одного свойства Фрейда: у него на самом деле не было чувства символизма, как не было чувства поэзии; он мог прочувствовать только то, что воспринималось интеллектуально. По-моему, это Гловер[25] в Англии сказал: «Если я не вижу ассоциаций так же, как пациент, я знаю о нем не больше, чем кто-то, не являющийся психоаналитиком».

Любое прямое впечатление от другого человека – его голоса, жеста, выражения лица, положения тела, а также нюансов, с которыми он выражает себя, – теряется. Нужно быть абсолютно невосприимчивым к жизни пациента (я имею в виду Фрейда), чтобы изобрести метод сидеть позади пациента и не видеть его, отказывая себе в самом важном источнике понимания другого человека. Естественно, не видя лица, вы упускаете огромное количество информации, необходимой для понимания пациента.

Второй месяц терапии и второй сон

Докладчик. После третьего сеанса Кристиана решила положить конец супружеству и оставить мужа. В последующие несколько недель мужу было трудно примириться с этим. Однако, когда решение было принято и муж решил съехать, он попытался найти квартиру в том же здании. Кристиана резко возражала против этого, и он переселился в отель неподалеку. В этот период Кристиана плакала почти на каждом сеансе. Она приходила, мужественно улыбаясь, но улыбка скоро сменялась слезами. Кристиана звонила мне раза два в день – и днем, и ночью. Она говорила, что ужасно боится оставаться одна, но «мне срочно нужно это сделать». Она была в ужасе от одиночества, и мы это обсуждали. Странно: никогда в жизни Кристиана не жила одна. До девятого класса школы она проживала с семьей, потом – в строго организованной частной школе, потом – в кампусе колледжа и магистратуры, а потом вышла замуж. Одна она не жила никогда. Теперь в первый раз она осмелилась стоять на собственных ногах.

В это время, на второй месяц терапии, Кристиана много говорила о своей семье. По ее словам, в семье категорически требовались совместные действия, никому не дозволялось проявлять гнев или печаль. Каждый член семьи должен был сохранять спокойное выражение лица, независимо от того, какие чувства испытывал. Когда у Кристианы были уроки игры на фортепьяно (с 10 до 14 лет), мать каждый день запирала ее в комнате для занятий. Это было просто частью рутины: войти в комнату и быть запертой там; Кристиана никогда не подвергала такой порядок сомнению и никогда не сердилась на мать. Когда я заметил: «Вы говорите об этом удивительно спокойно», Кристиана ответила: «Ну, это просто было так принято».

Отец воспринимался ею как бог; он был более сентиментальным и понимающим, чем мать. Мать никогда не имела близких отношений с дочерью. Часто по субботам отец читал ей детские книги. Я не помню, какие книги она называла, но когда Кристиане было пять-восемь лет, отец, когда бывал дома, с увлечением по часу читал дочери и ее подругам – четырем-шести девочкам – разные детские книжки.

Во время третьего месяца терапии бойфренд Кристианы Уве нанес ей визит. Он приехал из Дюссельдорфа во Франкфурт, когда мужа Кристианы не было дома. Уве и Кристиана переспали. Они проделали это несколько раз; ощущения были очень воодушевляющими, очень волнующими. У Кристианы все еще не было оргазма, но она была очень счастлива, потому что боялась одиночества. Уве сказал ей, что все еще связан со своей женой и не видит, как они могли бы пожениться. Это он сказал Кристиане после того, как они переспали. Связь снизила уровень тревожности Кристианы, потому что до того она время от времени была на пороге паники.

В это время было несколько дополнительных сеансов и много разговоров по телефону. Кристиана была в полном смятении и неоднократно высказывала отчаяние по поводу того, что ситуация не улучшается. Она оставила мужа, но на самом деле ничего не изменилось. Она все еще чувствовала себя очень одинокой, и ей казалось, что, по сути, все останется как прежде. Я обсуждал с ней ее страх одиночества и заброшенности и показывал, что страх ее детский, как будто она все еще полностью зависит от родителей.

Фромм. Хотя это значило бы придираться к словам, не могу не отметить этого «как будто», что, конечно, неверно, потому что Кристиана и есть ребенок, зависящий от родителей. Ей три года – вот она какова. Тот факт, что ее биологический возраст – двадцать восемь лет и что она могла бы совершить скачок от трех к двадцати девяти, радикально выражаясь, «за минуту», дело другое. Однако в данный момент Кристиана – ребенок. Это имеет определенную важность в связи с тем, что, если я скажу кому-то «Вы ведете себя как ребенок» или «Не будьте таким ребенком» – это будет вроде дружеского порицания; если же я скажу «Вы как трехлетний ребенок», это будет гораздо более шокирующим замечанием, поскольку ближе к истине и не такая уж обычная вещь. Обычным высказыванием было бы «Вы ведете себя, как если бы были ребенком», но это «как если бы» правда только наполовину. Кристиана и есть ребенок, и это тот шокирующий факт, который она должна осознать, а потому сослагательное наклонение преуменьшает его, снижает значимость вашего утверждения.

Все это, конечно, касается стиля разговора с пациентом, которого вы анализируете; я хотел бы поговорить об этом в общем смысле, потому что это очень сложная проблема. Вы можете счесть очень дерзкими слова «Вы как трехлетний ребенок» в адрес двадцатилетнего человека, потому что это звучит как оскорбление. Однако на самом деле пациент знает, что это так, и все зависит от того, как это сказано. Слова могут прозвучать как критика, и тогда они содержат укоризну. Однако, как только пациент поймет, что цель психоаналитика – не критиковать, а помочь, тогда то же выражение может оказаться полезным благодаря своему шокирующему содержанию: в глубине души пациент уже давно все это знал, но это осознание не выходило на поверхность. Пациент испытывает большое облегчение от того, что аналитик тоже это видит и принимает спокойно, в то время как он сам хранил данный факт в величайшем секрете, не выражая словесно.

Цель – не только донести до пациентки, что, чувствуя себя трехлетним ребенком, она переносит опыт этого возраста на настоящее время, когда ее выживание не зависит от родителей. Такова очень хорошая рационализация, но вы должны как можно точнее придерживаться реальности, чтобы чувства пациентки стали как можно ближе к страху на более глубоком уровне. На этом более глубоком уровне страха нет никаких «как если бы», потому что добавление «если» есть рациональная категория. Кристиана знает, что чувствует себя ребенком, она испугана и не смеет осознать это.

Докладчик. В это время Кристиане приснился другой сон, о котором она рассказала.

Сновидение 2. За несколько дней до моей свадьбы несколько близких подруг гостили у нас дома. Мы решили пойти поплавать в бассейне неподалеку, но все были встревожены. Некоторые девушки хотели пойти, другие предпочитали остаться дома. Я надела купальник, но не знала, что за костюм на мне. Одна из девушек заметила, что он старомоден и к тому же старье. Купальник был желтый и закрывал почти все мое тело. Он был такого же типа, как носила моя мать. Я поискала в шкафу свое бикини, но не нашла. Все торопились, поэтому я должна была отправляться без бикини, в старом костюме. В бассейне было замечательно, все были довольны. Я предвкушала венчание и была в приподнятом настроении. Неожиданно сон переменился: я оказалась у постели больной, в которой лежала умирающая Марта, моя старая домоправительница (та, которая вырастила Кристиану). У Марты была тяжелая болезнь, в результате которой все ее внутренности вылезали на поверхность. Это было ужасно огорчительно, но моя мать как будто ничего не имела против и принимала происходящее как что-то совершенно обычное. Меня это очень беспокоило, поскольку я поняла, что моя мать не любит Марту.

Моя реакция на сновидение касалась того, что Кристиана поняла: ее мать, на словах интересуясь другими людьми и Кристианой, на самом деле никакого интереса не испытывала и была поглощена только своими делами. Сама Кристиана опять не предложила никаких ассоциаций со сновидением.

Фромм. Эта интерпретация не учитывает первой части сновидения. В первой части Кристиана прежде всего чувствует, что она – ее мать или, можно сказать, принуждена быть своей матерью. Здесь возникает парадокс. Хотя Кристиана собирается замуж, что значит стать женщиной в полном смысле слова и жить собственной жизнью, сновидение говорит ей в символах одежды, что она должна быть похожа на мать или превратиться в мать, должна ей подчиняться, быть связанной. Она, так сказать, принуждается носить униформу матери. В это время Кристиана выходит замуж, и такое описание точно соответствует ситуации: она выходит за человека, которого выбрала ее мать. Таким образом, то, что Кристиана говорит себе или что выражает своим сном, сводится к следующему: я вышла замуж не как я, а как моя мать. Я обвенчалась с этим мужчиной, потому что меня заставила мать. Я вступила в брак не как свободная женщина по свободному выбору или в силу собственного чувства. И затем этому противопоставляется критическая мысль в адрес матери: ее мать полностью безразлична к людям. В этих двух частях, на двух различных уровнях символизма Кристиана говорит: «Я должна была выйти замуж за этого человека против своего желания, потому что моей матери совершенно безразличны другие люди, включая меня, – вот я и вышла замуж». Эта мысль выражается двумя частями сновидения.

Хочу упомянуть здесь одну важную проблему психоаналитической процедуры. Наступает момент, когда можно говорить двумя разными способами. Аналитик может сказать: «Вот что вы чувствуете. Вы чувствуете, как ваша мать в этом, этом и этом». Или можно сказать: «Вот что вы чувствуете, и вы совершенно правы. Все так». Тут очень большая разница, потому что пациентка не осмеливается подумать, что ее чувство правильно, что она имеет на это право – так думать о матери lèse-majesté[26], что-то ужасное. Только во сне, а не в реальности, она осмеливается выразить это. Если же аналитик скажет: «Ваша мать действительно почти чудовище», – это станет для пациентки совершенно новым ощущением, потому что она впервые посмеет подумать о том, что ее собственное впечатление, собственные мысли, в которых она никому, включая себя, не признавалась, правильны.

Другой вопрос состоит в следующем. Сон состоит из двух частей. Следует ли обязательно анализировать их вместе? Из методологических соображений я сказал бы, что это не так. Все интерпретации зависят от опыта интерпретатора и от ясности сновидения. На основании своего опыта я сказал бы, что по большей части две половины сновидения, увиденного за одну ночь, образуют единство и обладают тем преимуществом, что очень часто служат интерпретацией друг друга. Одна часть служит дополнением другой; поразительно, как человек, который в иных обстоятельствах не мог бы написать три фразы в романе или поэме, во сне способен сформулировать идею на символическом языке так точно, так прекрасно, так искусно. Большинство из нас достигают этого во сне. Кристиана выбирает пьесу в двух актах, превосходно сочетающихся. Она также выбирает два акта, потому что это помогает маскировке. Таково главное преимущество подобной формы с точки зрения сновидца; видя во сне две разные вещи с разным символизмом, он лучше скрывает от себя то, чего не должно быть, то, что не должно проникнуть в сознание.

Этот сон – также классическое выражение фантастического феномена, которому я не могу не удивляться, хотя занимаюсь сновидениями бог знает сколько лет: каким образом человек все знает, не осознавая этого сознательно? Как во сне мы знаем о вещах, которые в жизни тщательно маскируем? Сон Кристианы ясно показывает, что она обо всем знает, и все же во время бодрствования отрицает это; ничто из этого знания ей недоступно. Вот поэтому-то наши сны настолько реальнее мыслей при пробуждении. Мысли бодрствующего человека – по большей части ложь и фикции. Если ради ясности выразиться более резко, то я осмелюсь утверждать, что большая часть наших осознанных мыслей – ложь и фикции, а вовсе не респектабельные и истинные, как это принято считать.

Во второй части второго сновидения Кристиана противопоставляет роль своей матери роли Марты, которая ее вырастила. Не думаю, что это два контрастирующих элемента в Кристиане. Она драматизирует свою мать. Она говорит, что эта женщина совершенно бесчувственная, и как доказательство показывает женщину, которую действительно любит и которая любит ее: мать совершенно безразлична к единственной женщине в жизни Кристианы. Можно сказать, что сон означает: «Если бы я была так же тяжело больна (как Марта), моя мать не слишком бы обеспокоилась».

Я не согласен, что описание болезни, при которой вываливаются внутренности, есть символ демонстрации собственных чувств. В этом случае сон говорил бы, что мать считает выражение чувств смертельным. Это, на мой взгляд, было бы чрезмерной интерпретацией второй части сновидения. Теоретически такое возможно, но тут начинает действовать эмпирический фактор, зависящий исключительно от опыта. Возможны многие интерпретации, но с практикой приходит определенное понимание того, какое значение вероятно. Я думаю, в данном случае имеет место противоречие, потому что – хотя это очень трудно доказать – упор делается на страдании, на тяжести болезни. Именно это выражает сон. То, что вываливающиеся внутренности одновременно должны иметь отношение к демонстрации чувств, касающихся той старой женщины, не кажется правильным, хотя теоретически это совершенно возможная интерпретация.

Здесь возникает существенный вопрос по поводу интерпретации сновидения в общем: когда следует близко следовать за его содержанием? Сон так богат описаниями, выражающими человеческие чувства, что я предпочитаю следовать материалу как можно ближе, пользуясь тем, что видно непосредственно без теоретических конструкций, и забыть о том, что может быть сконструировано, потому что это ничего не добавит. Мы уже знаем, что Кристиана боится того, что видит.

Последующие месяцы и третий сон

Докладчик. За это время произошел ряд тонких изменений. Во-первых, Кристиана начала говорить об особенностях своей жизни, а не о своей семье. Она была обеспокоена ситуацией у себя на работе, в особенности потому, что ее начальник был очень авторитарен и строго ее контролировал, так что она часто чувствовала себя очень ограниченной в своих действиях. После некоторого обсуждения Кристиана решила, что может поговорить с более высоким начальством и попросить о переводе, о повышении. Она также чувствовала, что ей слишком мало платят и что она может заниматься более интересной работой. С некоторым трепетом она сумела это сделать и вскоре была переведена в другой отдел. Кристиана теперь не занималась персоналом, а перешла к управлению, и у нее в подчинении оказалось сорок-пятьдесят человек. Кристиану так радовала эта перемена, что она побывала у родителей и ввела мать в курс дела; мать, разумеется, задала ей ряд вопросов по поводу желательности смены сферы деятельности. Отец Кристианы, впрочем, поддержал ее: «Это прекрасно, ты переходишь с подчиненной должности в руководство, что очень полезно для твоей тренировки в бизнесе». Кристиана согласилась на новую должность и была ею очень довольна. Она действительно получала удовольствие от работы. В это же время она положила конец своему краткому роману с Уве, хотя и очень переживала, потому что чувствовала: у них нет будущего и она только окажется связанной. Это тоже было темой наших обсуждений. Впрочем, вскоре после разрыва с Уве – или несколькими неделями позднее – Кристиана начала встречаться с Петером, высокопоставленным сотрудником своего отца.

В этот же период, до появления Петера, Кристиана начала больше размышлять в психоаналитических терминах, стала очень интересоваться обсуждением разных ситуаций, предлагать больше собственных инсайтов и интерпретаций и проявлять выраженную мотивацию.

Петер поддерживал контакты с Кристианой во время ее частых полетов из Гамбурга во Франкфурт. После того как она прекратила отношения с Уве, Петер пригласил ее на обед, и Кристиана согласилась. Она несколько беспокоилась, зная, что очень чувствительна и отчаянно нуждается в общении. Она тревожилась, боясь остаться в одиночестве. В течение нескольких недель она каждый вечер проводила в домах друзей. Это было довольно скучно, и Кристиана начала брать уроки игры на гитаре.

У нее начался роман с Петером, они встречались примерно раз в неделю. Через месяц они горячо влюбились друг в друга. Петер женат, у него трое детей. Он один из четырех вице-президентов в компании отца Кристианы и имеет шанс сменить его на посту президента этой крупной фирмы, когда тот уйдет в отставку. Примерно через два месяца Кристиана и Петер стали очень близки. Петер стал приезжать во Франкфурт несколько раз в неделю, и наконец их отношения сделались такими горячими и страстными, что Кристиана сочла нужным поставить в известность родителей, потому что иначе они узнали бы об этом от других.

Кристиана спросила Петера, следует ли им сообщить семье. Петер был к этому времени тесно с ней связан и сказал: «Не думаю, что следует говорить им обо всем, но скажи, что мы встречаемся». Кристиана в разговоре между прочим упомянула, что они с Петером нравятся друг другу и встречаются. Ее родители были очень взволнованы и сказали: «Если между вами что-то произойдет, ты сделаешь ужасную ошибку. Петер женат, у него семья, его ждет завидное будущее. Он определенно не для тебя».

После этого разговора Кристиане приснился следующий сон.

Сновидение 3. Я была на пляже. Рядом никого не было, и я была счастлива оказаться в тихом солнечном месте. Я не чувствовала напряжения – полное освобождение. Потом кто-то начальственный (Кристиана не знала, мужчина это или женщина) сказал мне, что я сейчас же должна организовать мероприятие. Я не знала, что за мероприятие, но должна была уйти с пляжа и взяться за дело. Не знаю, почему я согласилась. Я встретила друзей, двух своих подружек детства. Они сказали: «Не беспокойся, ты сумеешь это сделать, да и мы будем здесь, все будет ОК». Не думаю, что они отнеслись к мероприятию достаточно серьезно. Потом мы оказались в церковном зале в моем родном городе. Я смотрела на кафедру. Потом сцена изменилась, и я оказалась во дворе нашего дома. Вокруг было много фургонов и шатер цирка. Вокруг виднелось много музыкальных инструментов. Я подумала, что я должна организовать выступление, как это бывало в школе. Однако вместо этого я должна была выступать, а я не знала, что должна делать. Я была очень встревожена. Кто-то сказал: «Ты должна танцевать» – на карусели. Там была красная карусель с синими слонами и красными седлами на них – очень просторно. Сначала я обрадовалась возможности потанцевать, но не с такими ограничениями.

Докладчик. Я сказал Кристиане, что она ощутила свободу делать что-то по своему желанию, но влияние родителей превозмогает и она чувствует себя обязанной выступать – подчиниться родительскому диктату. Она не чувствует себя свободной.

Кристиана все еще очень боится, боится продолжать отношения с Петером, потому что чувствует: это будет конец всему. Она была бы виновата в том, что Петер не получит повышения; может быть, его даже уволят, и уж точно она вызовет чрезвычайный гнев своих родителей. Она говорила, что, когда родители сердятся, с ними невозможно иметь дело, потому что они показывают ей, что она не просто плохая, а стала для них разочарованием. Она говорит: «Я всегда должна жить так, чтобы угодить своей матери». Когда она высказывала недовольство, мать изображала страдалицу. Если же она делала что-то, что позволило бы ей лучше ориентироваться в мире, или хотя бы угрожала это сделать, мать очень расстраивалась и становилась несчастной: «Смотри, что ты делаешь!»

Фромм. Я хотел бы немного больше обсудить значение всей этой истории. Что здесь происходит? Во-первых, возникают определенные вопросы: что думает Петер? Есть ли у него тайное намерение – со временем развестись, жениться на той девушке и стать президентом компании? Это не так уж невероятно. Скорее это игра с высокими ставками, поскольку тем временем его могут выгнать с работы. Однако в противном случае почему Петер станет рисковать работой и будет так наивен, чтобы думать, будто родители Кристианы не обратят внимания, когда девушка скажет им, что часто с ним видится? Есть и еще одна странность: наивность родителей. Как раз потому, что они мало любят дочь, они так наивны. Если дочь неожиданно приходит к ним и говорит, что часто видится с Петером, думаю, любой человек с нормальным интеллектом поймет: у них начинается роман, иначе почему бы она пришла и сказала об этом? То, что она часто с ним видится, – это просто информация, напечатанная на обложке. Однако эти люди принимают все очень всерьез и угрожают дочери неприятностями.

Хочу отметить одну вещь: очень часто то, что может быть названо наивностью или странным неведением, есть просто результат безразличия. Для этих людей вся жизнь их дочери, ее поступки, ее роман на самом деле настолько не важны, что они и не пытаются понять, что это на самом деле значит, удовлетворяются глупой легендой и на этом останавливаются. Таких родителей очень легко обмануть, для них двадцать лет жизни с дочерью просто ничего не значат. За эти двадцать лет Кристиана явно не испытала того, что заставило бы ее почувствовать себя по-настоящему дома. Эти люди так удивляются, когда их дети делают что-то неожиданное, потому что уверены: дети существуют им на пользу и не хотят их разочаровывать; они даже не представляют себе возможности того, что дети живые и могут сделать что-то, чего сами хотят, даже если их поступки выглядят безумно, – поэтому они ничего не замечают. То же часто бывает верно для супружества. Я помню женщину, которая была замужем тридцать лет и не замечала, что у ее мужа помрачился рассудок.

Если видишь примеры того, что может быть названо наивностью или недостатком сообразительности, всегда очень важно не говорить об этом, а спросить себя: может быть, им просто неинтересно разбираться? Я уверен: те же люди, проявляющие такую наивность в отношении дочери, вовсе не наивны в собственных делах. Отец никак не будет наивен при управлении своей компанией. Когда подчиненный придет к нему и расскажет какую-то небылицу, он немедленно заметит, что это – реклама с обложки. Однако, когда к нему приходит его дочь, он не желает тревожиться, не желает быть втянутым в конфликт – ему проще ей поверить.

Молодая женщина в отчаянии и беспокойстве – это ясно, и понятно, почему. Петер только сказал ей, что он подумывает оставить жену и детей. Пока он только подумывает, это всего лишь слова. Если мужчина не говорит: «Если ты выйдешь за меня, я немедленно разведусь», – то и слушать его нечего. Беда в том, что женщины – а это обычно женщины, оказавшиеся в таком положении, – настолько увлечены, что не смотрят на мужчину объективно; они романтичны и не видят реальности и в самом деле верят в то, что слова мужчины что-то значат. Требуется жизненный опыт для того, чтобы сделаться, как я сказал бы, нормальным здоровым циником. Я любому советовал бы стать здоровым циником. Это делает жизнь гораздо яснее, уберегает от многих ошибок, не позволяет попасться на удочку сентиментального прекраснодушия, которым люди обманывают друг друга и себя.

История о том, как два человека безумно влюблены друг в друга, меня не впечатляет. Ну и что? Он одинок, она одинока, значит, они друг в друга влюблены. Что все это значит? Какова суть? Какая реальность стоит за этим? Он, возможно, думает больше о своей работе, где у него конфликт, – и ведет себя довольно глупо, сказал бы я. Почему он глуп? На что он рассчитывает? Мне было бы очень интересно узнать это, потому что у него многое поставлено на кон, и я не знаю, каков его расчет. Однако очевидно, что он не особенно серьезен, в противном случае он разговаривал бы иначе. Может быть, он просто ведет рискованную игру.

Собственные чувства Кристианы полностью в расстройстве. Опять же я сказал бы: «Конечно, вы огорчены и расстроены, потому что оказались в трудном положении. Вы боитесь своих родителей. До сих пор тот мужчина ничем не доказал, что действительно любит вас и заинтересован в чем-то, кроме постели. Какая это основа для отношений? Насколько все серьезно? Вам двадцать восемь лет». Будь Кристиане семнадцать или восемнадцать, можно было бы сказать: «Ладно, она экспериментирует, и, может быть, тут нет большого вреда». Однако уже несколько поздно (хотя такие мутные ситуации я не рекомендовал бы и семнадцати-восемнадцатилетним).

Ситуация с этим мужчиной мутная. Она изначально нечестная. Почему он оказался в такой ситуации? Это не было необходимо и никому не помогло, вело к большому разочарованию и к такому цинизму, которым не следует обзаводиться. Я считаю, что цинизм не должен сочетаться с глубокой верой, но цинизм без веры – это просто разочарование, он саморазрушителен. Возникает вопрос: хотелось бы знать, что девушка (я говорю – «девушка», хотя здесь самым уместным было бы сказать «дитя») на самом деле об этом говорит?

Докладчик. Она говорит, что впервые в жизни она теперь испытывает оргазм. Петер утверждает, что это лучшие отношения, какие у него бывали, самые мощные и чувственные. Я сказал Кристиане, что она все еще боится самостоятельности. Сначала она попыталась восстановить контакты с Уве. Когда это не удалось, она была так испугана, что связалась с Петером. Она все еще борется, не зная, что собирается делать, но больше всего ее занимают те обещающие надежность действия, которые привяжут к ней людей, способных обеспечить безопасность и не позволить дрейфовать.

Фромм. Не следует, впрочем, смотреть на вещи слишком легко; не следует также полностью игнорировать тот факт, что с этим мужчиной Кристиана испытывает оргазм. Каковы бы ни были причины – может быть, стало меньше запретов или он лучший любовник, с другим типом темперамента, – но Кристиана сделалась более свободной. Странно, что в этом случае, таком запутанном с точки зрения отношения родителей, она действительно играет с огнем. Она стала менее заторможенной, позволяет себе больше, чем в ситуациях, которые на самом деле были менее трудными – особенно с ее мужем: она была бы в безопасности, но он не дал ей шанса, так что об этом можно забыть. То же самое и с Уве. Таким образом, я сказал бы, что это симптом, который я счел бы указанием на то, что Кристиана все еще не добилась прогресса в главных вещах; по крайней мере, этот аспект заслуживает изучения. Произошли ли на самом деле в ее отношениях с родителями существенные изменения за эти четыре месяца?

Докладчик. Да, небольшое изменение произошло: она стала несколько более скептически смотреть на родителей и их интерес к ней. Отец звонит ей раз или два в неделю. Обычно он посещает отделения своей компании, да и вообще много путешествует. Вернувшись во Франкфурт, он звонит Кристиане или раз в две-три недели приглашает ее на обед. Она чувствует, что его привязанность к ней весьма поверхностна. Она меньше обожествляет отца и начинает выражать легкую враждебность к матери: видит, что та подчиняет интересы дочери собственным интересам. Таким образом, взгляды Кристианы на семью несколько изменились, хотя опасения и страх остались прежними. Она по какой-то причине все еще ужасно боится, что родители просто бросят ее.

Фромм. С другой стороны, можно сказать, что она все же имеет собственную жизнь; другими словами, будучи трехлетней, она, естественно, боится, что единственные люди, придающие какой-то смысл ее жизни дома, могли бы бросить ее. Она все еще до смерти боится быть покинутой родителями, и мы можем сказать, что это тоже результат того, что она не знает, как жить, как быть личностью. Она ходит на работу, что довольно рутинно, а потом не знает, что делать. Она ходит к психоаналитику. Там, должно быть, единственное место, где она в какой-то мере чувствует себя дома; потом она спит с тем мужчиной, и это тоже дает ей какое-то ощущение дома. Однако в целом эта женщина полностью лишена чувства собственного существования, того, что она самостоятельная личность, что она могла бы что-то делать, могла бы жить. Она просто скитается по жизни.

Естественно, можно сказать, что это работает в обе стороны. Можно возразить: она так привязана к родителям, что не может думать о собственной жизни, – такова была бы обычная аналитическая версия. Я думаю, впрочем, что следовало бы сказать: все происходит наоборот и даже более выраженно, потому что она ничего не знает о том, как жить. Она не ощущает, что может что-то делать со своей жизнью, она полностью слепа к тому, что жизнь могла бы означать. Она должна оставаться испуганной до тех пор, пока не прозреет. Я не имею в виду теоретическое прозрение; я имею в виду ощущение, что существует жизнь, ее собственная жизнь, и что в этой жизни она может что-то сделать, что-то выразить, быть самой собой.

Здесь мы подходим к огромной проблеме. Достаточно ли психоанализа? Нет ли необходимости в том, чтобы кто-то, исследующий себя, тоже научился жить? Другими словами, появилась идея о том, что делать с собственной жизнью. Эта женщина путешествует по пустыне без карты. Она ищет кого-нибудь, кто мог бы прийти на помощь и показать выход из пустыни, потому что она боится умереть от жажды. Это буквально так, это не метафора. Она нуждается в карте, и карта нужна не только для того, чтобы увидеть свою зависимость, но также чтобы увидеть, куда можно идти. Что это за вещь – жизнь? Кто она такая? Что она могла бы делать? Я не имею в виду практические действия – работу. Мы еще не задавали вопроса о том, какие у нее есть интересы.

Докладчик. Кристиана очень интересуется музыкой. Она любит музыку всех видов, но не играет ни на одном из инструментов. В это время она почувствовала, что хотела бы что-то выразить музыкой. Ей всегда нравилась гитара, и она начала брать уроки – не популярной игры на гитаре, а, возможно, в классическом или оперном стиле.

Фромм. Когда она говорит, что очень интересуется музыкой – на мгновение забудем о гитаре, – что она действительно имеет в виду? Какие есть этому свидетельства?

Докладчик. Об этом свидетельствует тот факт, что Кристиана посещает оперные спектакли и может достать билеты во Франкфуртский оперный театр. Я думаю, что это делается не ради статуса. Она искренне наслаждается оперой. И она многое знает об опере – о сюжетах, о композиторах. Хотя это не то, о чем я много знаю, все же из ее замечаний я почувствовал, что она больше чем просто любительница.

Фромм. Должен сказать, что эти данные меня совсем не впечатляют. Что посещение оперы само по себе является выражением великого интереса к музыке, представляется мне сомнительным, особенно во Франкфурте, где оно определенно вопрос статуса. Для меня это не слишком убедительно. Когда кто-нибудь говорит мне, что очень интересуется музыкой, мой следующий вопрос таков: «Пожалуйста, скажите, какую пьесу вы любите больше всего?» Это очевидный вопрос, потому что только так я могу получить какое-то представление о том, что такое утверждение значит, и, если в ответ я слышу «Ну, мне все нравится», я знаю, что заявление о любви к музыке – просто клише. Кроме того, известно, как много людей ходят слушать музыку и посещают музеи. Не сомневаюсь, что есть и действительно интересующиеся, но сегодня известно, что все, кто принадлежит к образованным классам, стараются убить время наиболее достойным способом. Так что вы отправляетесь смотреть на современное – или не современное – искусство или на концерт, но это, по сути, служит не выражением великого интереса к искусству, а просто общепринятым поведением. Так что нужны более веские доказательства, чем слова о том, что она ходит в оперу.

Она думает, что музыка для нее важна, но я вообще скептически отношусь к таким утверждениям. И что значит, что она берет уроки гитары? Во многих случаях это просто один из способов убить время. Не думаю, что это обязательно выражение огромного интереса к музыке. Для предыдущего поколения обычным было учиться играть на рояле; не знаю, насколько теперь общепринято учиться играть на гитаре.

Докладчик. Я не нашел, что Кристиана так уж увлечена, но подумал, что ее желание играть на гитаре, даже если это тривиальный интерес, есть проявление желания выразить некоторые свои эмоциональные реакции, как и верховые прогулки, которые она совершает по утрам несколько раз в неделю и по выходным. Может быть, она просто ищет себе занятие, но это приносит ей много удовольствия, а верховая езда – контакт с природой; по сути, это была ее первая любовь.

Фромм. Она всегда любила верховую езду. Это очень здравое и очень приятное занятие и показывает, что она – не мертвая; однако то, что она к чему-то относится серьезно, не означает слишком многого. Поскольку она не распространяется о своей верховой езде, думаю, что это не тот предмет, который очень ее волнует; она с некоторым увлечением на каждом сеансе по часу говорит о книгах, которые прочла. Вообще очень интересно – как много людей говорят о вещах, которые я часто называл бы банальностями: о чем говорил бойфренд, что она делала – все это повторяется, но их не занимает ничего, что не входило бы в совершенно банальную сферу относительно бессмысленных личных обстоятельств. В отношении Кристианы нужно уточнить: ведь эта женщина раньше очень интересовалась изучением литературы, ее родители хорошо потрудились; теперь же она больше не кажется такой уж увлеченной этим. Таким образом, единственная вещь, которой Кристиана на самом деле интересовалась, для нее потеряна. Она ведет жизнь на самом деле довольно «варварскую»: под этим я понимаю отсутствие чего-либо, выходящего за узкий круг ее работы и отношений с родителями, с немногими слабыми попытками вырваться за рамки, что приносит ей только неприятности.

Возникает вопрос: что с этим можно поделать и что может сделать аналитик – да и должен ли? До тех пор пока Кристиана так бедна плодотворным и интересным жизненным опытом, как может она построить жизнь, которая не была бы абсолютно скучной? Как может она избавиться от зависимости от родителей? Это, я думаю, очень важная тема, которую следует поднять; на мой взгляд, в психоанализе этому вообще уделяется слишком мало внимания, потому что проблема кажется незначительной. Если человек живет, как будто не существует богатства культуры, которая нас окружает, как будто не существует богатства книг и научного опыта, то для него мир пуст и в нем нет ничего важного, его ничто не интересует, кроме мелких чисто личных событий.

Четвертое сновидение и некоторые общие соображения о терапии

Докладчик. Следующий сон отмечает самую нижнюю точку в нашей работе. Это имело место примерно на месяц позже. Тем временем произошло следующее. Обсудив с Петером свои более близкие отношения, они теперь виделись около трех раз в неделю. Петер приезжал во Франкфурт гораздо чаще, чем было необходимо и чем он мог оправдать работой. Наконец они решили, что признаются родителям. Петер теперь находил, что любит Кристиану. Он решительно заявил, что у них не просто интрижка и что они, может быть, смогут построить совместную жизнь, но он пойдет на это, только если будет иметь возможность продолжать свою карьеру. Он считал это очень важным и не был готов пожертвовать карьерой ради Кристианы. Кристиана ответила, что и не хочет этого.

Однако Кристиана полагала, что благодаря ее отцу, который сказал, что поддержит ее в любых обстоятельствах, может быть, Петеру и удастся сохранить должность. Она организовала себе поездку в Гамбург и поговорила с родителями, обоими вместе. Те отреагировали очень резко, фактически проявили гнев. Их позиция была «Как ты могла это сделать!»

Фромм. Если я могу вклиниться: это была большая ошибка с ее стороны, ей следовало сначала поговорить с отцом отдельно. В присутствии матери битва была заранее проиграна.

Докладчик. На следующий день отец Кристианы поговорил с Петером, и тот – как оба они потом сообщили Кристиане – сказал прямо, что любит Кристиану и готов на ней жениться: его брак не был удачным. Тем самым он заявил о своих намерениях. Родители Кристианы посоветовались и на следующий день – это была суббота – встретились с Кристианой и Петером. Они заявили: «Послушайте, мы просто не можем это поддержать. В компании будет скандал, который поставит под удар ваше будущее, вы не можете продолжать свои отношения, и сомнительно, что при существующих общественных установках вы сможете остаться здесь». Родители заняли общую позицию – категорически против брака Кристианы и Петера. Отец Кристианы твердо сказал Петеру, что тот будет уволен, если не согласится на следующий компромисс. Компромисс был предложен такой: они не должны разговаривать друг с другом на протяжении года. Если по истечении года их чувства будут столь же горячими, они смогут повторно обратиться к семье.

Для Кристианы это был очень серьезный вопрос. После ее возвращения во Франкфурт – это было в субботу вечером – я виделся с ней утром в понедельник. Той ночью она видела следующий сон. Для нее это был самый серьезный сон в ее жизни.

Сновидение 4. Я нахожусь в зале для собраний. Сижу на сцене вместе с другими мужчинами и женщинами; нас всего двенадцать. Кто-то ведет собрание как суд – приговор выносится голосованием. Мы, двенадцать, обвиняемся в каком-то нарушении закона – ничего определенного. Нас приговаривают, и кара – смерть, казнь заключается в смертельной инъекции, которую сделает врач. Мои родители присутствуют на собрании, и с ними Лиза – моя дочь. Генрих (кто-то вроде старого, хотя и не очень близкого знакомого, который знает семью и по-дружески относится к Кристиане) не в зале, а в соседней комнате – комнате для прессы. Здание старое, деревянное, грубо сколоченное. Оно чем-то напоминает церковь.

Мы должны умереть. Приказ отдан, нас построили, и я – одна из последних. Первыми стоят предводители, это в основном мужчины, потом – женщины, в том порядке, в каком они будут убиты. Я не самая последняя, потому что я чем-то руководила. Порядок, в котором двенадцать человек будут казнены, изображен на схеме. За каждым именем идут символы: анкхи. Это египетский символ жизни. Изображены они так: на схеме анкхи повернуты на сорок пять градусов, так что маленькие кружки смотрят вверх. У людей по три, четыре, пять анкхов. У меня только два или три. Похоже, это близко к дну. Первому, кто умер, это далось легче, чем остальным, кому приходилось ждать, потому что они должны были увидеть, как умирают другие. Рядом со сценой находится помещение, где сидит врач; там большая кушетка, вроде тех, на которых сдают кровь, только более пышно набитая. Это похоже на те зеленые скамейки, которые иногда видишь в госпиталях, где сдаешь кровь, только с другой обивкой, темно-зеленой. Весь сон выдержан в зеленых, коричневых и серых цветах.

Процесс казни начинается с двух больших уколов. Сначала получаешь один, потом – второй, а через некоторое время – третий, который и убивает. Все в помещении очень вежливы и притворно участливы. Мои родители добры, но отстранены. Они сказали мне, что позаботятся о Лизе. Я временами выхожу из зала, чтобы увидеться со своим другом Генрихом, но он холоден, не очень приветлив и повторяет: «Я же говорил, что так случится». Он упрекает меня довольно отстраненно. Я так хотела его любви и близости, но он их мне не дал. Мне сделали два укола, а после я взяла Лизу на последнюю прогулку. Мы ходили туда-сюда по тротуару, который рядом с моей конторой, по темной, грязной улице. Лиза была одета в белые кружева и сидела в красивой бело-синей детской коляске. Я чувствовала ужасное горе и страх, глубокую боль, но не плакала, и это не было странным. Я вернулась, посмотрелась в зеркало и увидела, что бледна как мел, вроде как мертвенна. Вокруг звучали рыдания и шепот. Люди стояли и разговаривали; наконец пришла моя очередь и врач сделал мне третий укол. Я проснулась.

Когда мы разговаривали о сновидении, волнение Кристианы было чрезвычайным. Из-за того, как с ней обращались родители, она чувствовала себя обреченной на смерть, родители ничем ей не помогали. Они приняли приговор и ничего не предприняли. Она чувствовала, что врач ей не помогает, а только причиняет боль; у нее не оставалось выбора, кроме как принять наказание, назначенное ей родителями и обстоятельствами. Мы обсудили вопрос о том, как случилось, что она по-прежнему скована, покорна и боится родителей.

Фромм. Это сновидение могло бы быть рассказом Кафки, очень искусным и глубоко прочувствованным. Кристиана видит свою ситуацию с глубиной, которую лишь великий поэт, великий писатель вроде Кафки мог бы изложить на бумаге. Кристиана изложить это на бумаге не может, но она способна выразить все с великой точностью, силой чувства, великой красотой. Сновидение едва ли требует комментариев. Кристиана чувствует, что проиграла, что дошла до конца. Сновидение – ее реакция на реакцию родителей, она чувствует, что пропала. Ей больше некуда идти. Наступает момент, когда она в чем-то соединяет аналитика с родителями. Она не говорит «он мне не помог», но он играет роль, общую с родителями. Другими словами, она видит в аналитике фигуру, не противостоящую родителям, а объединившуюся с ними. Вопрос заключается в том, можно ли было этого избежать благодаря более активной позиции и более прямому партнерству в противостоянии родителям.

В такой ситуации я бы очень ясно показал, как отношусь к таким родителям: мать негуманна, а отец – слабый и бездействующий в том, что касается человеческих отношений. Я показал бы, что нахожу шокирующим их давление – до такой степени, что дочь не смеет больше испытывать чувств. Позвольте мне сказать так: каждое настоящее взросление есть акт революции, личной революции. Это означает освобождение от людей, которые хотят управлять вашей жизнью. Хотят ли они делать это открыто или скрытно, в каждом случае развитие человека до той степени, когда он становится самим собой, есть проблема освобождения, требующая смелости, труда и могущая нести страдания. Ядро проблемы заключается в том, дерзает ли индивид или капитулирует, и требуется выяснить, как он прячет свою капитуляцию. Вот что делает большинство людей: они прячут. Факт в том, что человек капитулировал и отказался разгадывать стоящую перед ним загадку. Люди позволяют управлять собой, но находят способы скрывать это от себя.

Проблема заключается в том, на чьей вы стороне. В этом деле не может быть нейтралитета; отсюда вытекает очень интересный вопрос о ценностных суждениях. Фрейд и многие другие сказали бы, что мнение о тех родителях – оценочное суждение. Ну а является ли оценочным суждением, если кому-то поставлен диагноз «рак»? Оценочное ли суждение сказать, что человек, вероятно, умрет от этой болезни, или что кто-то умрет от безумной диеты, которой он придерживается, или заболеет от нее? Все это – не оценочные суждения. Это – констатация фактов на основании причин и следствий, что так же верно в психических терминах, как и в терминах физических, за тем исключением, что в физических терминах вы можете это доказать. В психических терминах тоже можно все доказать под конец жизни человека. Однако люди, естественно, не желают этого знать.

Вопрос заключается в том, что может психоаналитик сделать, чтобы помочь процессу революции, освобождения человека? Какую активную помощь может он предложить? Как он может помочь осуществлению этого процесса? Я думаю, что сама по себе такая функция очень значима для любого образования и любой терапии. Я упоминаю образование, хотя это другая история. Обычно образование – социальный институт, определенно не предназначенный для того, чтобы вести людей к освобождению и независимости. Это не цель любого поддерживаемого обществом института; поэтому образование очень мало способствует развитию личности. С психоанализом ситуация несколько другая, потому что аналитик обладает свободой быть самостоятельным и относительно независимым.

Такова общая проблема, которую я упоминаю здесь только потому, что эта девушка (Кристиана) все еще находится в той точке, откуда она не видит другого мира, не видит ничего, кроме своего поражения. Что имеют в виду ее родители, выдвигая такое безумное условие? Этим я интересуюсь из чистого любопытства – как работают их умы? Как могут родители воспрепятствовать тому, чтобы Кристиана и Петер виделись и вступали в интимные отношения? Они наймут детектива? И как молодые люди станут выполнять условие? Какой была реакция Петера, когда он услышал об условии?

Докладчик. Петер был чрезвычайно несчастен. Он продолжал видеться с Кристианой еще около месяца, тайком приезжая во Франкфурт, а потом сдался. Он сказал: «Больше мы ничего не можем сделать».

Фромм. Когда стало так неопровержимо ясно, насколько деструктивно поведение родителей, как прореагировала Кристиана на решение Петера бросить ее, чтобы не подвергнуть опасности карьеру? Ведь он мог найти работу где-то в другом месте, он просто не захотел отказаться от главного приза.

Докладчик. Когда Петер решил подчиниться решению отца Кристианы, она была сильно травмирована. Я спросил ее, что она понимает под травмой, и она сказала «огорчение»; я спросил, что значит «огорчение», и наконец выяснилось, что она сердита на Петера. Будь он более смелым, учитывая уже проявленные им способности, он мог бы предпринять что-то еще. Однако я предполагаю, что хотя она сердилась и была разочарована, но это не было ощущение, что с ней играли или с ней плохо обошлись. Она также чувствует себя заслуживающей порицания.

Фромм. Конечно, она сама вела себя неправильно, потому что успешной стратегией было бы сначала поговорить с отцом, который разумен и восприимчив к ее интересам, и склонить его на свою сторону, а потом сказать: «Знаешь, мне нужна твоя помощь с матерью». Отец мог бы не сделать этого, но в случае противостояния им обоим было очевидно, как они прореагируют. Так что Кристиана не сделала всего, что могла. Тут повторилось то же, что и с поступлением в магистратуру по литературе: Кристиана на самом деле не посмела сделать того, что хотела. Она прибегла к неэффективному способу, хотя достаточно умна, чтобы это понимать. Она хорошо знает своего отца. Конечно, это не укрепляет ее самоуважения.

Петер притворялся влюбленным, а потом, как и следовало ожидать, перспектива стать президентом компании оказалась важнее великой любви. Думаю, что так действуют теперь большинство людей. Кристиана страшно переживала, горечь потери усиливало осознание, что еще ни разу в жизни она не была так заинтересована и влюблена.

Вопрос. Может быть, это был выбор с ее стороны, если она знала изначально, что ничего не получится? Другими словами, знала, что потерпит поражение. Может быть, она на самом деле и не могла справиться с ситуацией, при которой у нее было бы будущее?

Фромм. Нет, не могла; это все часть той же картины дезориентации, бессмысленного бега по кругу, не зная что делать, и не ориентируясь, совершая поступки вроде того, как она пришла к родителям и сообщила, что перешла на новую, лучшую работу. Она звонит матери. Это глупо, но она не знает, как лучше. Дом родителей – единственное место, где она хоть что-то значит; в остальном она окружена пустыней. Вы могли бы посоветовать ей оставаться в пустыне, пользуясь родителями как оазисом. И Кристиана знает: если она покинет оазис, то умрет от жажды. Нет никого, кто помог бы ей, у нее нет ни карты, ни компаса – ничего. Это буквально так; именно так она чувствует. Как она могла бы действовать иначе в такой ситуации?

Вопрос. Как вы помогли бы ей, если бы обладали ее энергией для того, чтобы взбунтоваться?

Фромм. Я побуждал бы ее к бунту очень решительно. В любом случае я постарался бы это сделать. Конечно, никогда заранее неизвестно, что произойдет, если побуждать человека к бунту. Однако такова была бы моя первая попытка, потому что я знаю: если она этого не сделает, она никогда не выздоровеет и не будет счастливой. Ее состояние напоминает постгипнотическое, когда она должна выполнить то, что было ей внушено.

Вопрос. Возможно ли, что ее отношения с Петером были мотивированы каким-то бессознательным желанием взбунтоваться против родителей?

Фромм. Да, но здесь имеет место все тот же неэффективный бунт, который ведет только к новым поражениям. Это можно снова и снова наблюдать в жизни. Люди желают бунтовать, но делают это таким образом, что поражение гарантировано. Они замысловатым способом доказывают себе, что бунт бесполезен. Например, сын закатывает сцену отцу, кричит на него, обвиняет, как безумец. На следующий день он возвращается и просит прощения – должен просить прощения, потому что вел себя по-детски и иррационально. Если бы он ясно сказал отцу, что думает – спокойно и на тему, – он добился бы победы. В этом случае отец был бы обеспокоен, а так – отец снова в выигрышной позиции. Так происходит все время.

Поэтому я бы в начале терапии – до того как она оказалась так тесно связана с Петером – ясно предостерег Кристиану от новой формы неэффективного бунта. Я мог бы описать возможную стратегию этого мужчины и указать, что следует ожидать именно такого конца, потому что в основе своей для такого человека карьера – не просто карьера; ему нужно не просто зарабатывать на жизнь, а подняться на самый верх. Успех для него важнее, чем самая великая любовь, какая только возможна.

Я делаю эти замечания просто потому, что хочу воспользоваться данным примером для выражения собственных идей по поводу терапии. Если я оглядываюсь на свой терапевтический опыт, я обычно чувствую стыд за то, как я анализировал людей пять лет назад, потому что делал разнообразные ошибки. Психоанализ – ужасно сложный процесс, и я очень хорошо знаю, что по коротким записям невозможно воспроизвести и половины обстоятельств, многое неизбежно выпадает. Поэтому сказанное мною – главным образом не реакция на представленную историю болезни, а использование данного «текста» для высказывания моих соображений о психоанализе, об аналитической терапии. Я на самом деле говорил не столько о материале, сколько использовал его в собственных целях для выражения определенных идей. Большее не входило в мои намерения.

10. Специфические методы лечения современных неврозов характера

[Для современных неврозов типично, что люди страдают в одиночку. Чтобы излечить эти современные неврозы, необходимы дополнительные шаги помимо классического психоанализа. Последняя глава посвящена этим методам.]

Изменять собственные действия

В первую очередь, я считаю, нужно изменить собственные действия, а не только анализировать и осознавать себя. Если лишь осознавать себя, не совершая одновременно шагов, являющихся следствием этого нового осознания, то оно останется неэффективным. Можно анализировать себя и знать о себе все на протяжении многих лет, однако это будет неэффективным, если останется стерильным, если одновременно не сопровождать это переменами в практике собственной жизни. Эти перемены могут быть небольшими, но нельзя продвигаться по этому пути, как предлагают некоторые левацкие философы, говоря: вот придет революция, и тогда люди станут лучше. Так говорит Маркузе[27], но до революции любая попытка стать лучшим человеком ведет только к реакции. Это, на мой взгляд, конечно, полная чепуха: наступит революция, а люди не переменились; революция просто повторит все те несчастья, которые происходили до того. Революцию совершат люди, не имеющие представления о том, какой может быть лучшая человеческая жизнь.

Перемены, которые человек производит в себе, – вещь очень тонкая. Надо постараться не наломать дров, но и не следует быть слишком осторожным. Я думаю, очень важная задача при анализе постоянно учитывать, как пациент стимулирует себя и поощряет новые открытия благодаря испытываемым чувствам. Нужно следить за ощущениями пациента и особенно за сопротивлением, с которым он сталкивается, совершая новый шаг. В противном случае он остается в каком-то нереальном положении, несмотря на все субъективные ощущения. Каковы эти изменения, полностью зависит от ситуации. Психоанализ подвергается большой опасности из-за того, что на него возлагается слишком много надежд. Считается, что изменения происходят после того, как анализ завершен. Я же считаю, что изменения должны происходить уже в процессе психоанализа. Однако следует иметь в виду, что перемены не должны быть нереалистичными и не должны превышать возможности человека в данный момент. Это, конечно, очень серьезная и трудная проблема.

Развивать интерес к миру

Второе, что следует иметь в виду, – необходимость положить конец чрезмерному интересу к себе. Здесь психоанализ тоже подстерегает большая опасность. Люди, интересующиеся только собой, находят себе чрезвычайно просторное поле для того, чтобы практиковать нарциссизм. В мире нет ничего важного, кроме их проблем. Посмотрите на женщину, историю болезни которой нам сегодня представили (Кристиану). Что ее интересует? На самом деле ничего, кроме ее страданий, ее мужа, ее родителей и ее дочери. Однако это образованная женщина, которой повезло родиться в то время, когда для нее открыты все богатства человеческой культуры – книги, музыка, живопись. Милостью Господней вы можете читать все самые прекрасные книги, когда-либо написанные в мире, вы можете слушать всю музыку – выбор огромен; вы можете гулять, можете даже путешествовать. И вот перед вами индивид, которого не интересует ничего, кроме его проблем.

Интересоваться только собственными проблемами – это не путь к выздоровлению или к тому, чтобы стать полностью человеком. Человек не может быть сильным, радостным и независимым, если его единственный интерес – он сам. Нужно стоять обеими ногами на земле, но земля не должна быть иглой, потому что на игле могут танцевать только ангелы, если верить средневековым рассуждениям. Но человек на ней стоять не может. Человек может жить, опираясь ногами о землю, если земля широка и богата и если человек связан с окружающим миром продуктивно и заинтересованно.

«Заинтересованно» – бедное слово. На самом деле в современном английском языке нет слова для выражения этого вида отношений. «Заинтересованно» было бы хорошим словом: оно происходит от inter-esse – «быть в них», «быть внутри», но «интерес» сегодня стал почти противоположностью этому. Если кто-то говорит «я в этом заинтересован», на самом деле он имеет в виду «мне от этого скучно». «Очень интересно» – так говорят о книге или идее, но на самом деле это означает «мне безразлично». Это просто вежливый способ высказать безразличное отношение. […]

Опасность, которая должна быть устранена при помощи анализа или без него, состоит в том, что индивид остается сосредоточенным на собственных проблемах и отделенным от мира, другими словами, от того, что его окружает – людей, идей, природы.

Как можно обогатить свою жизнь? Страдания, испытываемые многими людьми, в большой степени порождаются не тем фактом, что они больны, а их отстраненностью от всего, что интересно, что воодушевляет, что есть прекрасного в жизни. Они беспокоятся о своих проблемах, грехах, ошибках, симптомах – Бог знает о чем, в то время как они могли бы наслаждаться жизнью самыми разными способами. Обычно они говорят: «Но я слишком угнетен, чтобы делать это». Ну, отчасти это верно, но тут не весь ответ. Они не делают даже попытки или достаточного усилия, чтобы обогатить свою жизнь, потому что думают, будто лучший способ исцелиться – полностью сосредоточиться на собственных проблемах.

Но это не лучший, а худший способ.

Сосредоточенность на своих проблемах может и должна идти об руку с постоянным увеличением и интенсификацией интереса к жизни. Этим интересом может быть искусство и многое другое, но я думаю, что им должны быть идеи. Я не стал бы полагать, что таково всего лишь интеллектуальное времяпрепровождение; в этом вопросе я всегда расходился во мнениях с Александром Сазерлендом Ниллом[28] из Саммерхилла: он придает слишком мало значения формированию разума. Я не слишком высокого мнения о чисто интеллектуальном формировании разума, предпочитая его обогащение. Вопрос очень конкретен: что человек читает? Я сказал бы, что человек должен читать значимые книги, и читать их серьезно. У меня складывается впечатление, что современный метод чтения направляется идеей, согласно которой не следует прилагать слишком много усилий; чтение должно быть легким, оно должно быть быстрым, оно должно немедленно доставлять удовольствие.

Все это, конечно, иллюзии. Ничто, имеющее цену, не может быть сделано или изучено без усилий и даже без некоторого жертвоприношения, без дисциплины. Само представление о возможности научиться играть на музыкальном инструменте или еще чему-то за восемь легких уроков есть просто уловка, чтобы извлечь деньги из карманов простаков. Это полная чепуха, но таков дух, пронизывающий, как мне кажется, все население; несмотря на тот факт, что публикуется так много книг, книги, серьезно прочитанные, оставившие след, меняющие жизнь человека, сегодня большая редкость. Так что остается большой вопрос: как человек читает и что он читает?

В связи с чтением первостепенное значение имеет, конечно, то, что индивид начинает формировать собственные убеждения, обретать ценности, определять направление, в котором он желает продвигать свою жизнь. Если он этого не делает, ему приходится блуждать. Мне представляется, что бесполезно читать о традициях, потому что их нужно открыть для себя самому. Очень глупо и невежественно объединять величайшие умы мира в одном человеке – это просто показывает, что человек несерьезен, что он не стремится открыть величайшие истины, новые и волнующие. И все же большинство лишено ощущения острого возбуждения, которое приносит открытие, поиск нового. Однако если индивид со временем не приходит к концепции жизни, направления, ценностей, убеждений, которые не вкладываются в него другими, а являются результатом собственного опыта, а также могут быть почерпнуты из активного, продуктивного, критического чтения всего, что содержится в трудах великих учителей человеческого разума, тогда я не верю, что ему удастся когда-либо обрести чувство уверенности, надежности, обрести себя самого.

Эта идея сегодня не в фаворе, поскольку выглядит догматической и авторитарной, а люди желают все решать для себя сами. В действительности это варварство – отказываться учиться на великих открытиях, сделанных человечеством. Таково мое мнение. Однако человек лишает себя этого во имя независимости, во имя отказа от авторитетов, отвергает насыщение, утоление жажды, солнечный свет – все то, в чем нуждается человеческий разум, чтобы развиваться. Человек может быть вегетарианцем, когда это касается материальной пищи, но если он становится вегетарианцем в том, что касается пищи умственной и духовной, и отказывается от всего накопленного человечеством богатства, тогда воистину ум его значительно высыхает.

Учиться мыслить критически

Другим важнейшим моментом, по моему мнению, является умение мыслить критически. Критическое мышление – единственное оружие, которое имеет человек против опасностей жизни. Если я не мыслю критически, тогда я, несомненно, подвержен всем распространяемым влияниям, всем убеждениям, всем ошибочным мнениям, всякой лжи, которыми меня пичкают с рождения. Человек не может быть свободен, не может быть самим собой, не может обрести себя самого, если не способен мыслить критически и – если угодно – цинично.

Критическое мышление означает свойственное детям осознание: дети гораздо более критичны, чем взрослые. Когда ребенок слышит, как мать говорит миссис Х.: «Ах, как приятно вас видеть», – и мило болтает с ней, а потом после ухода миссис Х. говорит мужу: «Ох, слава богу, наконец она ушла», – ребенок замечает несоответствие и, возможно, осмеливается задать вопрос, но затем критическое мышление шаг за шагом из него вымещается. Мать или лжет, или сердится, грустит или говорит: «Ты этого не понимаешь», – и критическое мышление ребенка медленно удушается до тех пор, пока критических мыслей уже не возникает.

Критическое мышление – специфическая человеческая способность. Мыслить манипулятивно, то есть думать о том, как это получить, что нужно сделать, чтобы это получить, хорошо получается и у шимпанзе. Шимпанзе – животные – обладают превосходным манипулятивным мышлением. В экспериментах шимпанзе разгадывали головоломки, которых ни я, ни многие другие люди разгадать не могли – настолько они сложны. С чисто биологической точки зрения чем ближе я к реальности, тем в большей мере я способен прожить свою жизнь адекватно. Чем менее я близок к реальности, чем больше у меня иллюзий, тем менее я способен управлять своей жизнью адекватно.

Маркс однажды сказал фразу, которая также могла бы стать девизом психоанализа: «Требование отказаться от иллюзий по поводу своего состояния есть требование отказаться от состояния, которое нуждается в иллюзиях» (K. Marx, MEGA I, 1,1, pp. 607–608). Другими словами, не избавляясь от иллюзий, человек сохраняет нездоровые обстоятельства, которые могут продолжать существовать, потому что человек создал себе эти иллюзии.

Критическое мышление – не хобби, критическое мышление – дар. Критическое мышление – это не нечто, что вы применяете, как философ, а будучи философом, мыслите критически; оказавшись же в домашней обстановке, вы от критического мышления отказываетесь, снимаете его с себя. Критическое мышление – качество, способность, подход к миру и ко всему в мире; критическое мышление ни в коем случае не есть враждебное, негативистское, нигилистическое; напротив, критическое мышление служит жизни, служит устранению парализующих нас индивидуально и социально препятствий.

Требуется мужество, чтобы жить в мире, в котором критическое мышление не поощряется. Однако не следует и переоценивать мужество, которое для этого требуется. Я не говорю здесь о критических высказываниях или критических поступках. Критическое мышление возможно даже для человека под властью диктатора: если он не желает рисковать жизнью, он может не высказываться критически, но должен критически мыслить. Тем не менее он будет чувствовать себя много, много счастливее и свободнее, чем пленник системы мыслей, в которую он сам не верит. Можно написать многие тома о связи критического мышления и психического здоровья, неврозов, счастья. Если философы в целом больше говорили ad personam[29], то есть о том, что философия значит в жизни, то, несомненно, критическое мышление, философия окажутся полем огромной личной значимости. Рассматриваете ли вы учение Сократа, Канта или Спинозы, главное, чему они учат, – критическое мышление.

Знать себя и осознавать собственное бессознательное

Я хочу упомянуть еще три момента, которые служат очень важными добавлениями к классическим психоаналитическим методам лечения современных неврозов характера. Первый метод – знать себя и осознавать собственное бессознательное. Сами по себе эти слова не значат абсолютно ничего, когда употребляются в чисто интеллектуальном смысле. Сегодня это так легко: осознать себя; сознание, бессознательное – это теперь лозунги. Даже мелкий грязный бизнес употребляет дельфийское «познай себя». Так что эти слова сами по себе стали чисто теоретическими мозговыми концептами.

Если серьезно задуматься о том, что эти слова значат, все это оживает. На самом деле это то же самое, что бывает, когда вы видите картину. Если вы стоите перед картиной Рембрандта – я упоминаю его, потому что он один из моих любимых художников, – вы можете посмотреть на одну и ту же картину сто раз, и каждый раз она будет новой, она покажет вам жизнь, и вы сами оживите картину. Однако вы можете пройти мимо, заметив: «Ах, Рембрандт… Человек в шлеме» – и двинуться к следующей картине. Вы видели произведение Рембрандта, да, но вы его не видели.

То же верно и для личных взаимоотношений. Кто на самом деле видит другого человека? Почти никто. Мы довольны и счастливы видеть и показывать только свою поверхность. Поэтому-то наше общение бедно, оно прикрывается чем-то вроде приятельства и дружелюбия – улыбками, улыбками, улыбками.

Следующий вопрос таков: что значит знать себя? Знать себя – это не только осознавать свои поступки, но и осознать существование бессознательного, того, что мы не знаем. В определенном смысле огромное открытие Фрейда – продемонстрировать это эксплицитно, возможно более эксплицитно, чем когда-либо, и тем самым существенно расширить область познания себя. Сто лет назад «знать себя» означало, по сути, знать все, что нам известно о себе. Сегодня это означает знать себя настолько, насколько мы осознаем себя и насколько мы не осознаем себя; другими словами – вывести на поверхность огромный сектор собственной психической жизни, а именно, тот сектор, который действует отдельно от нашего обычного осознанного мышления, тот сектор, который выходит на сцену ночью, когда мы видим сны, или при психозе, когда мы галлюцинируем.

Можно также описать это иначе. Знать себя в этом новом измерении, в этом третьем измерении нашей бессознательной жизни означает быть свободным, означает пробудиться. Факт заключается в том, что большинство из нас наполовину спят, в то время как мы считаем себя бодрствующими. На самом деле мы бодрствуем лишь в той мере, чтобы поддерживать свою жизнедеятельность; вот только в этой мере мы и бодрствуем. Однако для задачи быть собой, задачи выйти за пределы животного функционирования, задачи ощущения самости, для задачи выхода за пределы делания – состояния кормящей и размножающейся машины – для этой задачи нам требуется другой инсайт, не тот, которым мы обладаем в состоянии полупробуждения. Вспомнив, кого Будда называет «пробужденным», вы получите символическое выражение того, что я пытаюсь сказать. Личность, действительно осознающая себя, проникшая через поверхность к корням своего существования, – пробужденная.

Я смотрю вокруг себя и с удивлением наблюдаю, что большинство людей пребывают в каком-то полусонном состоянии. Никто ничего не знает, никто не знает, что хочет делать и каковы будут последствия их действий, если они что-то сделают. Люди, имея дело с проблемами своего человеческого существования, невежественны. Они хорошо разбираются в том, что касается их бизнеса – тут они знают, что делать, как манипулировать другими людьми и контролировать самих себя. Однако, когда возникает вопрос, как жить, они бодрствуют лишь наполовину или даже меньше.

Я хотел бы передать впечатление бодрствования, которое имею на основании собственного опыта и которое рождает интерес к себе и к другим. Это требует времени. Нужно осознать такое состояние полупробуждения у тех, кто думает, что бодрствует полностью. Парадокс заключается в том, что на самом деле мы более пробуждены во сне, чем во время бодрствования. Когда мы спим или когда мы безумны, по крайней мере на некоторых этапах безумия, тогда мы воистину ясно осознаем себя как субъекта, как чувствующую личность, как человека; это осознание остается отдельным от внешней жизни. Оно существует только в темноте или, биологически говоря, до тех пор, пока организм свободен от функции манипулирования миром, защиты себя или поиска пищи.

Однако как только мы просыпаемся, мы засыпаем. Тогда мы теряем весь инсайт, всю пробужденность ради более тонких процессов чувствования, познания, – и засыпаем для всего остального; таков наш способ жить. Так стоит ли удивляться, что люди так мало понимают свою жизнь? Что они так несчастны посреди изобилия? Что люди, имеющие все необходимое для получения от жизни всего самого лучшего, что она может дать, блуждают, несчастны, не удовлетворены, разочарованы и под конец жизни испытывают горечь и печаль оттого, что жили, но никогда не чувствовали себя живыми по-настоящему. Что бодрствовали, но так и не пробудились. Вот что значит осознавать себя.

Чтобы осознать свое бессознательное, нет надобности подвергаться психоанализу. Требуется только некоторый интерес и определенная смелость. Например, нужно иметь смелость осознать: «Я много лет считал, что этот человек мне нравится, считал его порядочным и вдруг понял, что это совсем не так. Он никогда мне не нравился. Я всегда знал, что он непорядочен».

Как ни странно, но мы также знаем, что́ подавляем. На самом деле для этого знания не существует слова – для осознания того, что мы подавили. Это не «предсознание» в смысле Фрейда, конечно, потому что предсознание – это нечто близкое к сознанию. Но подавленное и не то, что полностью отделено от нашей системы. Конечно, оно часто защищено тем, что именуется сопротивлением, но, как ни странно, часто бывает, что человек испытывает инсайт и неожиданно понимает: «Но я всегда это знал, всю свою жизнь. На самом деле тут нет ничего нового. Я знал это и в то же время не знал».

Существует феномен осознания, которое не является ни сознательным, ни полностью бессознательным в смысле классического подавления. Этот феномен имеет даже определенные последствия для психоаналитической техники. Многое говорится о сопротивлении пациента. Это совершенно оправданно, сопротивление как защита от чего-то, что мы боимся осознать, очень сильно. Однако очень часто, если аналитик, например, откровенно сообщает пациенту о чем-то, что он видит: «Вот что я вижу; я не могу доказать этого вам, но я это слышу», – пациент отвечает на это: «О, вы правы, я этого никогда не знал, но я и знал это тоже». Если то же самое выражается кем-то другим сильно, ясно и достаточно правдиво, не в фантастических или чрезмерно теоретических терминах, человек может сказать: «О, боже, да, это я, это верно, это правда».

Как часто такое случается, зависит от глубины сопротивления. Если сопротивление массивно, это не поможет. В тех же случаях, когда сопротивление не массивно и где крепость защищена лишь слегка, нечто бессознательное, осознание этого, чувствование может немедленно выйти на поверхность, в то время как может потребоваться гораздо больше времени для преодоления сопротивления, если аналитик не может прямо констатировать: «Послушайте, вот что я вижу». От умения аналитика зависит понимание того, когда он может, а когда не может этого сделать. В некоторых случаях разницы нет, потому что, если сопротивление особенно велико, пациент ответит: «Что ж, то, что вы говорите, достаточно ясно» – и тут ничего не поделаешь. В некоторых случаях это может быть опасно, потому что, несмотря на тот факт, что пациент говорит: «Нет, это все чепуха», – в его бессознательном есть нечто, реагирующее на слова аналитика не просто как на «Это чепуха», и на следующий день или часом позже пациент испытает жестокую депрессию, потому что не сможет вынести неожиданной правды. Если это содержание так подавлено, почему пациент так реагирует? Что-то в нем все же услышало сказанное.

Слишком удобно для нас лично всегда думать: «Если я этого не осознаю, значит, это подавлено, а раз это подавлено, может быть, мне следует в течение года ходить к психоаналитику, а если я не могу или не хочу этого делать, нужно не обращать внимания». Но все не так просто. Если я действительно натренировался быть восприимчивым, я могу открыть нечто даже без помощи психоаналитика; просто в один прекрасный день я вдруг приду к пониманию: «А ведь все совсем не так, как я думал».

Восприимчивость, необходимая для осознания собственного бессознательного, нам известна: если, например, мы управляем автомобилем, мы чрезвычайно восприимчивы к шуму двигателя, хотя и не думаем о нем. Мы замечаем самый легкий звук, малейшее изменение тона. Мы можем думать о чем-то совершенно другом, полностью сосредоточиться на дороге – но если произойдет малейшее изменение в тоне звука, мы немедленно это осознаем.

Осознать свое тело

Другим способом излечения современных неврозов характера является осознание своего тела. Под этим я понимаю то, что иногда называют восприимчивостью. Я говорю о телесном осознании, которым не обладают большинство людей, потому что они чувствуют свое тело, только когда испытывают боль. Однако мы не чувствуем своего тела, когда боли нет. Чувствуют очень немногие. Чтобы осознать свое тело, нужно чувствовать не только свое дыхание, но тело в целом – свою осанку или когда тело сводит судорогой. Это весьма важный вклад в осознание собственного разума. Я очень рекомендую это любому как важнейшее дополнение анализа ума, происходящего при психоанализе.

Осознание своего тела и реконструкция телесного опыта, достижение большего осознания благодаря большей гармонии и освобождению тела имеет огромную важность. Я на протяжении ряда лет пользовался методом Эльзы Гиндлер, а теперь уже несколько лет изучаю тай-ци – требующий очень больших усилий и дающий релаксацию набор движений, которые принесли мне много пользы. В некоторых случаях определенные типы массажа, использовавшиеся Георгом Гроддеком и Вильгельмом Райхом, могут также дать очень хороший результат.

Если человек в самом деле узнает, как освободить себя изнутри, он также будет знать, что такое свободная осанка. Хорошо видно различие между подавленным, внутренне скованным индивидом и им же после того, как он телесно расслабился, – он избавляется от значительной доли своего подавления. Это можно видеть по положению тела, по жестам, даже если человек не тренирован в методе телесной восприимчивости. Дело не только в том, что осознание оказывает действие на внутреннее расслабление, на внутреннюю уверенность в себе; это срабатывает в обоих направлениях. Внутреннее высвобождение в равной степени ведет к физическому, телесному расслаблению.

Очень важно не забывать, что одной телесной релаксации недостаточно. Я знавал многих людей, которые очень многого достигли в смысле полной телесной гармонии, но в плане глубокого постижения проблем собственной идентичности, чувства самости, глубины и реальности отношений с другими людьми преуспели куда меньше. Так что я все же придавал бы первостепенное значение осознанию себя в психоаналитическом смысле, чему очень помогает любой метод, одновременно ведущий к большей гармонии духа и релаксации тела.

Я могу оценить внутреннее состояние своего ума, наблюдая за собственной осанкой. Они меняются согласованно: если я чувствую себя неважно, моя осанка говорит об усталости, я горблюсь, а если я внутренне хорошо себя чувствую, осанка будет другой (а я ни в коем случае не являюсь примером для других по части осанки). Тело, конечно, выражает все, что с человеком происходит: это касается осанки, того, как человек сидит, того, как он ходит. Можно узнать человека, видя его со спины; часто легче узнать человека по его походке, чем по лицу, потому что походка менее всего подчиняется намерениям и есть в наименьшей мере осознанное движение, а потому наиболее честное. То же верно и для жестов. Конечно, есть люди, заучивающие жесты, как плохой актер, но вы практически всегда с легкостью разгадаете фальшь в жестикуляции.

То же самое, кстати, можно сказать о почерке. Действительно, иногда встречаешь почерк, который так красив, так искусен, так выразителен, что говоришь: «Что за прекрасный почерк!» Однако очень часто хороший графолог скажет вам, что этот почерк полностью искусственный, что человек научился так писать, чтобы производить впечатление художественно одаренного, образованного, замечательного человека. Такому можно научиться, это вполне выполнимая задача. Хороший графолог заметит разницу между искусственным почерком и естественным. Иногда можно обнаружить это, не будучи графологом: человек пишет старательно, стремясь к красоте написанного, но, оказавшись в чрезвычайных обстоятельствах, в спешке пишет так, что вы воскликнете: «Боже, это же совсем другой почерк!» – потому что в этот момент человек не имел времени на каллиграфию.

Каждое телесное выражение, даже самое тонкое, есть немедленное выражение нашей души. Доктор Ротсчайлд, один из самых талантливых психиатров, теперь практикующий как психоаналитик в Иерусалиме, мог, когда был много моложе, с помощью анализа определить характер индивида, глядя на подметки его обуви. Он мог бы по виду износа определить, как этот человек ходит – ему даже не нужно было видеть идущего, – и на этом основании сказать, что человек собой представляет. При наличии определенных способностей в этой области мы все могли бы развить в себе понимание значения жеста, осанки, походки. Потом можно перейти к более трудным вопросам: значению всего тела, физического функционирования человека для понимания того, кем человек является. Не только наши внешние проявления выражают нашу внутреннюю жизнь, но и телосложение символизирует кое-что из того, что мы собой представляем. Однако это очень трудная проблема; она все еще очень мало изучена, хотя, например, типологии Кречмера[30] и Шелдона очень ясно показывают связь между физическим строением и маниакально-депрессивными или шизоидными наклонностями.

Сосредоточиваться и медитировать

Еще один метод – упражнения по сосредоточению и медитации как нечто, выполняемое регулярно и с величайшей дисциплиной. Для этого следует на время выключиться из жизни, где на человека постоянно действуют тысячи и тысячи впечатлений и стимулов; следует остаться наедине с собой, в спокойном состоянии и в тишине. В наше время подобная сосредоточенность почти недостижима. Люди отвлекаются. Вы слушаете радио и одновременно разговариваете, вы одновременно занимаетесь тремя делами. Даже если вы прислушиваетесь к разговору, это часто лишено главного качества – сосредоточенности.

Сосредоточенность на всем, что человек делает, есть, конечно, условие любого достижения, в любой области. Нет сомнения в том, что любое достижение – быть ли хорошим плотником, хорошим поваром, хорошим философом, хорошим врачом, вообще просто быть по-настоящему живым – полностью зависит от способности по-настоящему сосредоточиться. «По-настоящему сосредоточиться» означает, что в этот момент ничто не занимает ваш ум, кроме того, чем вы заняты, и что вы почти забываете обо всем остальном. Это также суть разговора с другим человеком о том, что заслуживает обсуждения. В этот момент двое разговаривающих сосредоточены на том, о чем разговаривают, и друг на друге.

Природа в определенном смысле дает пример: сексуальный акт невозможен без минимальной сосредоточенности. Если люди думают о других вещах – к примеру, о биржевом курсе, – им просто не удастся сексуальная близость, потому что человеческая природа требует определенной сосредоточенности для успешного функционирования. Однако это, так сказать, всего лишь намек, который нам дает природа. Большинство людей не понимают намека; в своих отношениях они не сосредоточены.

Возьмем для примера простую вещь: американскую привычку приглашать не одного-двоих человек, а по крайней мере четверых или шестерых. Они так поступают, потому что боятся остаться наедине из-за возникающей близости или возможной сосредоточенности, которой это потребует. В присутствии шестерых людей настоящей сосредоточенности не возникает – разговор похож на большой цирк с тремя аренами. Если вас десять человек, тогда, конечно, сосредоточенность отсутствует полностью. Если же два человека разговаривают друг с другом, даже если они говорят мало или о чем-то совсем простом, при настоящем общении в этот момент нет ничего более важного, чем то, что они говорят друг другу. Если же этого нет, ничего не происходит.

Для начала упражнений по сосредоточенности проще всего просто сесть, закрыть глаза и постараться не думать ни о чем, а просто чувствовать собственное дыхание. Как только вы подумаете о своем дыхании, вы не будете его чувствовать; другими словами, ваше тело не осознает дыхания. Как только вы начинаете думать, вы больше не осознаете своего дыхания, потому что тогда думаете о нем. Это верно для практически всех ощущений. Как только вы подумаете о них, вы перестанете ощущать.

Приведу простой пример, чтобы проиллюстрировать различие между тем, чтобы думать и чтобы ощущать. Балерина помнит движения танца; она не помнит их головой. Их помнит тело балерины, ее память – в теле. Конечно, память все еще в мозгу, но следующее движение – не то, о чем думает балерина; в действительности при сложном танце если балерина начнет думать о том, какое движение следующее, она пропала. Ее тело осознает движение и прекрасно его помнит. То же верно и для музыки: вы не думаете о следующей ноте, вы ее слышите; ваша память здесь, но она не в мысли. Очевидно, это и значит ощущать, но люди часто забывают очевидные вещи.

Когда вы попытаетесь сидеть и ни о чем не думать, вы обнаружите, что это трудно, очень трудно. Вы обнаружите, что вам на ум приходят многие вещи. Вы будете думать о книгах, обо всем на свете. Это значит, что вы не сосредоточились, потому что вас привлекают – и отвлекают – многие вещи. Вы сможете увидеть, какие мысли вам приходят и что действительно вас занимает. Это прекрасный опыт самоанализа. Потом вы подумаете о своей работе, о том, чем вы заняты. Вы обнаружите, что на ум вам приходят вещи, важные для вас в каком-то смысле, не напрямую, а опосредствованно.

Вы должны анализировать все, что бы ни пришло вам на ум. Умение сосредоточиваться – вопрос практики. Вы сидите и – скажем – смотрите на цветы. Вы сидите пять минут, десять минут и не делаете ничего, кроме как смотрите на цветы. Когда вам приходит мысль, вы не волнуетесь и не расстраиваетесь: «О, Боже, у меня ничего не получается!» – вы говорите себе: «Ладно, это вполне естественно, что у меня появляются какие-то мысли». Когда вы будете практиковать это неделю, четыре недели, четыре года, вы наконец научитесь сосредотачиваться.

Чтобы научиться практике сосредоточения, я рекомендовал бы вам книгу, которую считаю очень полезной: «Сердце буддийской медитации»; она о буддийском осознании и буддийской медитации; ее написал Ньянапоника Махатера, с которым я хорошо знаком. Он – буддийский монах, по происхождению немец. Живет на Шри-Ланке, очень ученый человек, сочетающий буддизм с традицией немецкой мысли. Он перевел многие тексты с языков пали и санскрит. Ньянапоника – очень интересный человек, многого достигший в собственной жизни. Очень живой, очень стимулирующий человек; и у него точно не бывает моментов, когда он не чувствовал бы себя по-настоящему живым. Его «Сердце буддийской медитации» – превосходное описание на основе буддийских текстов буддийской медитации, опирающейся на глубинное мышление. Глубинное мышление означает осознание: я полностью осознаю каждый момент, мое тело, включая осанку, все, что происходит в моем теле, и я полностью осознаю свои мысли, я полностью сосредоточен – именно это и есть полное осознание.

Обнаружить свой собственный нарциссизм

Открытие Фрейдом концепции нарциссизма было одним из величайших открытий, хотя объяснение его в терминах представлений Фрейда о теории либидо в значительной степени сузило его. В соответствии со взглядами Фрейда следовало говорить о первичном нарциссизме, когда все либидо сосредоточивается в пределах эго, а позднее – ид; затем нарциссизм обращается на объект. Если потом нарциссизм возвращается в эго или ид, говорится о вторичном нарциссизме. Такие взгляды Фрейда очень механистичны, как и вся теория либидо. Если освободить концепцию нарциссизма, как и некоторые другие концепции Фрейда, от концепции либидо и рассматривать либидо, как это сделал Юнг, в более широком смысле психической энергии, тогда оказывается, что нарциссизм – одна из наиболее важных концепций, открытых Фрейдом.

В соответствии с моим пониманием нарциссизма, нарциссическая личность – это личность, для которой реальность – только то, что происходит субъективно. Собственные мысли и собственные чувства реальны; только они и представляют реальность. Таким образом, младенец чрезвычайно нарциссичен, потому что для него еще нет реальности вовне. Страдающий психозом пациент чрезвычайно нарциссичен, потому что его единственная реальность состоит из его внутренних ощущений. Большинство из нас более или менее нарциссичны; другими словами, склонны принимать за реальность только то, что внутри нас самих, а не то, что относится к другому человеку. Я считаю, что для понимания человека и тем самым для понимания себя понимание нарциссизма одна из самых важных вещей; ему на самом деле не уделялось внимания даже в ортодоксальном психоанализе.

Я должен несколько яснее описать здесь, что собой представляет нарциссизм в терминах нашего опыта. Скажем, вы написали статью в журнал или еще только пишете; вы читаете первые две страницы рукописи и находите, что это замечательно и безумно интересно. Вы показываете эти страницы своему другу, но он почему-то не считает ваше творение величайшим достижением столетия. Вы чувствуете себя глубоко оскорбленным, но, перечитав рукопись снова на следующий день, вдруг понимаете: «Да это же бессмыслица, чепуха, плохо построено, неясно». Объяснение этому заключается в том, что в процессе написания текста вы находились в нарциссическом настроении. Нарциссическое настроение в данном контексте означает, что все, относящееся ко мне – моя мысль, мои чувства, мое тело, мои интересы, – все это реально, а остальной мир, со мной не связанный, нереален, лишен цвета, сер, не имеет веса. Я произвожу два совершенно разных измерения. То, которое мое, возвращается ко мне, это мое мнение, оно написано большими буквами, имеет цвет, полно жизни. Я чувствую, что сказанное мной – истина, мне не нужны доказательства. Я влюблен в себя, другими словами, влюблен в свою работу, в свои мысли. То, что вовне, не производит впечатления, это я едва ли чувствую.

Следующий пример встречается весьма часто и в то же время является хорошей иллюстрацией других аспектов нарциссизма. Возьмем для примера человека, который женат и склонен ко многим интрижкам. Он ожидает, что его жена восхитится, когда он придет и расскажет о своих великолепных победах. Он приходит к психоаналитику и говорит: «Видите ли, она меня не любит, потому что вместо того, чтобы быть счастливой от моих побед и интересоваться моими делами и тем, как много девушек в меня влюблены, она не проявляет к этому никакого интереса». Абсурдные доводы этого человека показывают, что он способен ощущать только себя, только то, что происходит с ним; иначе говоря, он очень счастлив, потому что получает то, в чем нуждается, но совершенно не способен увидеть реальность с точки зрения своей жены и понять, что она не так уж счастлива. Если бы она сидела, слушала его рассказы и наслаждалась ими, она страдала бы неврозом, потому что вела бы себя как мать и смотрела на мужа как на маленького мальчика, рассказывающего о своих приключениях – сколько матчей он выиграл в футбол.

Нарциссическая личность живет тем, что кормит свой нарциссизм. Нарциссическая личность ужасно неуверенна в себе, потому что все ее чувства не имеют основы, не основываются на реальности. Человек что-то утверждает, но это утверждение не реализуется, оно не подкреплено мыслью, глубокомыслием, работой, соприкосновением с материалом, – человек просто что-то сказал. Это его утверждение, и, поскольку это его утверждение, оно истинно. Однако человек испытывает величайшую нужду в подтверждении своего нарциссизма, потому что в противном случае он начинает сомневаться во всем. Кто он тогда? Если утверждение нарциссического индивида истинно, потому что это его утверждение, он не может отступить и сказать: «Ну, в следующий раз мне удастся лучше». Вот пример. Человек что-то сказал на вечеринке; возможно, он очень умен, им всегда восхищались. Потом он сказал что-то довольно глупое или сделал ошибку, и это заметили. Может быть, все не так плохо, но человек впадает в глубокую депрессию. Его доспехи пробиты, потому что он потерял веру в совершенство всего, что он делает. Поскольку все его существование, вся его безопасность коренятся только в этом личном убеждении, встретившись с кем-то, кто его критикует, или с разочарованием, он ощущает это как нападение на себя. Тогда вся система его веры в себя, самовозвеличивания разрушается, и человек испытывает депрессию или ярость.

Ничто не вызывает такой ярости, как ущемление нарциссизма у нарциссического индивида. Он простит любой другой ущерб, но никогда – урон своему нарциссизму; это всегда следует помнить. Вы можете сделать такому человеку почти что угодно, но если вы заденете его нарциссизм, последует взрыв ярости (покажет он это или нет) и стремление отомстить, потому что это почти равнозначно его убийству.

Нарциссические личности часто очень привлекательны, потому что весьма уверены в себе. Они источают самонадеянность. Нарциссический мужчина привлекателен, и вот в него влюбляется девушка; она восхищается им, потому что он так уверен в себе – никто в этом с ним не сравнится. Если индивид не слишком нарциссичен, он не может быть абсолютно уверен в себе, да и ни в чем вообще. Через несколько месяцев девушка находит, что возлюбленный в чем-то не прав, и критикует его. К этому моменту единственной причиной его любви к данной девушке является то, что она восхищалась им больше других девушек. На этом и основывался выбор в условиях соперничества в обожании: избранница обожала больше остальных, а теперь она все разрушила своей критикой. Для него это означает: «Она в меня не верит, она – опасность, она – угроза». С его стороны возможны разные реакции. Он может повести себя так враждебно, что она не осмелится снова его критиковать; он может ее оставить с обычной жалобой на то, что она его не понимает. Такая жалоба на непонимание – стандартна, особенно для нарциссических индивидов, считающих себя непонятыми.

Нарциссичные индивиды могут также страдать двойным психозом. Я помню двух пациенток, мать и дочь, которые обе были уверены, что они – единственные чистые, достойные, умеющие готовить женщины в целой стране, и постоянно говорили об этом. Любой скажет, что это безумие, потому что эта совершенно некритичная вера в собственное величие и непогрешимость есть проявление чистого нарциссизма. Когда человек говорит: «Моя страна – самая великая, мы лучше всех», – его называют патриотичным, лояльным, хорошим гражданином, и никто не говорит, что он безумен, потому что его взгляды разделяются всеми. Все желают чувствовать то же самое, а жители другой страны желают чувствовать то же самое в отношении своей страны. Когда представители этих стран сходятся, между ними возникает ужасная ненависть, потому что каждый должен сохранять коллективный нарциссизм: он разделяет с другими это восхитительное чувство собственного величия.

Коллективный нарциссизм – это нарциссизм бедного человека. Богатый, могущественный человек обладает достаточной реальностью, чтобы подкрепить свой нарциссизм деньгами, властью, теми элементами реальности, которые дают ему чувство силы. Бедный человек – и я имею в виду не просто бедняка, а среднего человека, – что у него есть? Он где-то работает по найму, он ничего не может сказать, он боится своих конкурентов, вся его жизнь – крысиные гонки; так на кого он может произвести впечатление? Возможно, на своего маленького сына, на свою собаку, но сын растет, а жена научилась заботиться о себе и без него. Однако когда он может принять участие в коллективном нарциссизме, когда он может чувствовать себя представителем своей нации, тогда он – самый великий, лучше любого другого человека. Таким образом, он позволяет себе эти нарциссические ощущения, и поскольку они распространяются на всю группу, между членами группы имеет место консенсус. На деле это объединяет людей и придает им силу, когда они совместно выражают свою веру в собственные необыкновенные качества. Это и называется национализмом, это и лежит в основе большинства войн.

Огромное количество коллективного нарциссизма может быть обнаружено в семейном нарциссизме. Представьте себе семьи, где мать семейства происходит из чуть более привилегированного слоя, на одну ступеньку выше по социальной лестнице, и поэтому считает свою семью лучше семьи мужа (или наоборот), а дети с рождения слышат, как великолепны Коганы или Смиты и как ничтожна другая сторона. А потом это распространяется на класс, потому что семья несет в себе одновременно чрезвычайный классовый нарциссизм. Вы не вступаете в брак с представителями другого класса, рационализируя это тем, что люди из разных социальных слоев хуже понимают друг друга. Однако есть доказательства, что это не так, потому что одно и то же происхождение приводит к отсутствию инициативы, отсутствию удовольствия и делает супругов вдвойне несчастными.

Тем не менее степень нарциссизма у людей очень различна. Вы можете встретить чрезвычайно нарциссичных людей, почти безумных, едва ли не сумасшедших. Страдающий психозом очень погружен в себя, потому что мир причинил ему такую боль и он так жаждет возобновить контакт, что уходит в себя. Однако он также гораздо более восприимчив по отношению к людям, чем не страдающий психозом нарциссичный индивид, который часто совсем не чувствителен из-за неспособности видеть, понимать, учитывать то, что происходит с другим человеком.

Глубоко нарциссичный индивид так уверен в себе, потому что его не касается, что имеет место на самом деле. Его уверенность зависит от того, что он думает, а то, что он думает – истинно. Вот пример феномена паранойи: скажем, у человека есть враг или просто человек, который, как ему кажется, его недолюбливает. Возможно, так и есть на самом деле. Наш индивид может даже временами побаиваться своего врага, потому что тот способен причинить ему вред. Но – в чем отличие реакции параноика? Он уверен, что другой планирует его убить, и эта уверенность неколебима, потому что свое субъективное ощущение враждебности другого человека он обратил для себя в факт. А раз это факт, он в него верит, поскольку его субъективное чувство, что другой враждебен, ничуть не хуже факта, и реальность в этой картине мира просто лишняя.

То же верно и для галлюцинаций: когда человек видит, скажем, свою мать, превратившуюся в льва. Это частый сюжет сновидений мужчин. Для сновидения это нормально, хотя, как говорил Фрейд, сон является транзиторным психозом, в котором мы не видим реальность такой, какова она есть; реальность составляет наш собственный субъективный опыт. Однако когда человек в ужасе говорит: «Моя мать – лев, она меня съест», – видит приближающегося льва и говорит: «Вот лев идет» – и считает это реальностью, тогда мы говорим, что он безумен. У него галлюцинация, а именно, его мать – лев, хотя в действительности единственное, что имеет место, – это его ужасный страх перед ней. Однако, поскольку его субъективный страх – то же, что и реальность, поскольку его чувства создают реальность, он может сказать, что видит в матери льва, – это подтверждает весь его сенсорный аппарат; то, что мы называем чувством реальности, полностью исчезло.

Понимание нарциссизма – один из ключей к пониманию иррациональных действий человека; иррациональные реакции в значительной степени основываются на феномене нарциссизма. Анализировать очень нарциссичного человека чрезвычайно трудно, потому что он относительно недоступен. Он будет говорить, что аналитик туп, враждебен, завистлив – что угодно, лишь бы не потерять ощущение собственного величия: для него жизненно важно поддерживать свои представления. С таким пациентом психоаналитик должен продвигаться очень осторожно, очень медленно.

Степень нарциссизма у людей очень различна. Вы можете встретить чрезвычайно нарциссичных людей, почти безумных, едва ли не сумасшедших. И тем не менее среди тех, кто не безумен, за исключением чрезвычайно нарциссичных индивидов, встречаются люди, нарциссизм которых ненамного меньше; такие люди путем самонаблюдения, сравнения и наблюдения за окружающими могут сами определить собственный нарциссизм. Говорить о нарциссизме в теоретическом плане, не оценив свой собственный нарциссизм или ясно не увидев его в другом человеке (а не просто наклеив ярлык), бессмысленно: это все равно что говорить об обратной стороне луны.

Нарциссизм – определяющая проблема человеческого развития. Можно суммировать все учения, буддизм, иудейских пророков, христианство, все их гуманистические положения, – и окажется, что все они направлены на преодоление нарциссизма. В этом начало всей любви, всего братства, потому что нарциссизм отчуждает людей друг от друга. Нарциссизм путают с любовью к себе (и я написал об этой путанице целую главу в «Человеке для себя», 1947a, pp. 119–141). Философская традиция очень ясно говорит о том, что нарциссизм или эгоцентризм совершенно отличен от любви к себе, потому что любовь к себе есть любовь, а для любви безразлично, кто ее объект. Я и сам человеческое существо.

Человек должен относиться к себе уважительно, любовно. Эгоцентричный индивид на самом деле не любит себя; он алчен, а алчный человек в целом – человек неудовлетворенный. Алчность – всегда результат глубокой фрустрации. Удовлетворенный человек не алчен, касается ли это власти, или пищи, или чего-то еще. Алчность – всегда результат внутренней пустоты. Поэтому, например, люди в состоянии чрезвычайного волнения или депрессии начинают компульсивно, с одержимостью есть – они чувствуют пустоту внутри.

Одно из основных усилий человека, действительно желающего развиваться и расти, должно быть направлено на опознание своего нарциссизма. Вы опознаете его и медленно делаете шаг в нужном направлении, и если при этом ваше понимание увеличивается, это лучше всего. Однако опознать нарциссизм чрезвычайно трудно, потому что вы – свой собственный судья, вы верите в то, что думаете, и кто вас поправит? Кто покажет вам, что вы ошибаетесь? С собственной точки зрения вы этого не ощущаете, вы не видите себя со стороны.

То же происходит с репетирующим танцором. Важным моментом является то, что танцор субъективно не знает, насколько хорошо он репетирует. Поэтому-то приходится смотреть в зеркало: по субъективным ощущениям танцор не знает, сделал ли он красивое движение, был ли ритм правильным или слишком быстрым. Субъективно он не может определить нужного темпа. Это похоже на чувство скорости: если у нас нет точки отсчета, мы не знаем, насколько быстро мы движемся. В отношении нарциссизма точкой отсчета может стать другой человек: если сказать ему что-то, он ответит: «Послушайте, это полная чепуха» – и вы поверите, потому что у вас была такая же мысль или потому что это в ваших интересах. Люди обычно так не поступают, но психоаналитик может это сделать при условии, что имеет достаточный опыт с собственным нарциссизмом. Преодоление своего нарциссизма – работа всей жизни. О человеке, который изжил его полностью, можно сказать, что он – тот, кого христиане называют святым, буддисты – просветленным, а Майстер Экхарт – праведным. Однако не столь важно, как далеко человек продвинулся; важно, в каком направлении он идет.

Анализировать себя

В заключение хотел бы упомянуть самоанализ. Анализ успешно завершен, когда человек начинает анализировать себя ежедневно до конца жизни. В этом смысле самоанализ есть постоянное активное осознание себя на протяжении всей жизни: увеличивать осознание себя, своих бессознательных мотиваций, всего, что значимо для разума человека, его целей, противоречий, несоответствий. Я могу только сказать, что анализирую себя каждое утро в сочетании с упражнениями по сосредоточению и медитации – по полтора часа; жить без этого я не хотел бы. Я считаю это одной из самых важных вещей, которые делаю. И делать это можно и нужно только с величайшей серьезностью, осознавая всю важность процесса.

Самоанализом нельзя заниматься по настроению или в качестве хобби. Делая что-то под настроение, вы никогда не достигнете совершенства. Человек не станет блестящим пианистом, если будет репетировать по настроению. Ни у кого не бывает настроения играть гаммы, у музыкантов его тоже никогда не бывает, они делают это, потому что должны. Они знают, что никогда не смогут играть Баха, если не будут играть гаммы. И в жизни есть множество вещей, которые приходится делать не потому, что они доставляют удовольствие, но потому, что они необходимы для других целей.

Я не имею в виду, что такое же отношение следует иметь к самоанализу, сосредоточенности и медитации; это не то же самое, что играть гаммы. Напротив, это занятие чрезвычайно приятно в более глубоком смысле слова. Эта деятельность приносит глубокое удовлетворение. Ей нужно учиться, в ней следует практиковаться, и если человек не подвергался анализу, это трудно. Я полагаю, что все достижимо, даже если человек и не подвергался анализу. Однако при более серьезных трудностях задача становится очень нелегкой, почти невыполнимой, потому что человек слишком погружен в собственные проблемы: сопротивление слишком велико. Если человек хочет заняться самоанализом, он должен преодолеть внутреннее сопротивление. Другими словами, если в моей жизни есть вещи, против осознания которых возникает мощное сопротивление, тогда я, конечно, не могу провести самоанализ, потому что обязательно прибегну к рационализации и попытаюсь убедить себя, что все не так. Таким образом, главный вопрос – глубина или интенсивность сопротивления. Есть также и многие факторы, благоприятствующие самоанализу, – подходящая обстановка или сильное желание переменить свою жизнь к лучшему.

Практиковать самоанализ легче, если вы уже подвергались психоанализу, особенно если анализ не касался исключительно проблем детства, но охватывал всю жизнь в терминах полного существования, места в жизни, последствий поступков, базовых целей (обычно настоящие цели остаются бессознательными) или отсутствия настоящих целей. Книга Карен Хорни о самоанализе интересна, но я бы не назвал ее особенно полезной, поскольку Хорни рассматривает самоанализ на основании собственных аналитических познаний.

На самом деле самоанализ должен быть простым, и он может быть простым. Вы отводите на него полчаса ежедневно; вы можете прогуливаться и размышлять, например: «Вчера я устал. Накануне я хорошо выспался, так почему же я устал?» И тут вы можете обнаружить: «На самом деле я беспокоился». Потом вы можете продолжить и спросить себя: «Почему я беспокоился?» И тут вы можете обнаружить, что на самом деле сердились или у вас болела голова; тогда вы можете спросить себя (при головной боли вы всегда можете спросить себя): «На кого я сердился?» Головная боль обычно проходит, когда вы это выясните. Этого не случается в редких случаях, когда головная боль имеет органические причины. Мигрень, например, есть следствие подавленного гнева, постоянно подавляемого гнева и упреков, и в то же время сама вызывает напряжение. Этой особенностью обладают многие психосоматические болезни.

При самоанализе не следует пытаться задавать себе общие вопросы типа «Что происходило в моем детстве?». Обстоятельства начнут открываться вам, когда вы начнете задавать себе простые вопросы, стараясь выяснить, что же вы на самом деле чувствуете. Например, вы повстречали какого-то человека и можете спросить себя: «Что я на самом деле чувствовал?» Осознанно вы сказали бы, что человек вам нравится, но в глубине души у вас есть некоторое сомнение; самоанализ означает, что вы не спеша, расслабившись, начинаете чувствовать. Это не вопрос размышлений, а эксперимент с ощущениями. Что я на самом деле чувствую? И вы можете обнаружить, что человек вам очень не нравится или что вы его боитесь. Или он вам совершенно безразличен, и вы были с ним любезны и улыбались, потому что этот человек считается важной персоной, или произвел на вас впечатление своим титулом, или приходится братом вашей матери, – или еще почему-то. Я сказал бы: кто бы ни пытался начать очень просто, без великих проектов, без великих теорий, очень просто и прямо посвящая каждый день полчаса тому, чтобы попытаться чувствовать, ощутить, что происходило с ним вчера, – тот очень медленно научится открывать для себя множество вещей.

Большинство людей говорят, что у них нет на это времени. Тут не о чем спорить: на то, что очень важно, разумеется, можно выкроить время.

Когда человек говорят: «У меня нет времени», – решение уже принято. Его слова – извинение за решение, означающее, что дело не настолько важно. Если вам нужно зарабатывать деньги, вы не говорите: «У меня нет времени ходить на работу», – потому что знаете: вы будете уволены и вам будет нечего есть, разве что вам помогут родители. Однако, если родителей нет, никто вам не поможет. Если вы пытаетесь прибегнуть к самоанализу, практикуетесь и проявляете терпение, вы увидите: начнут происходить разные вещи, вы станете более независимым и более свободным, потому что не будете выбалтывать все кому-то другому. Человек обладает определенной способностью держать определенные вещи про себя вместо того, чтобы постоянно все о себе сообщать.

Ведение дневника в связи с самоанализом делает самоанализ несколько безжизненным. Конечно, если делать записи ежедневно, это может оказаться полезным. Я считаю уместным записывать свои сновидения и расшифровывать их значение. Было бы неплохо, если бы у нас были психоаналитики, сделавшие своей специальностью не лечение с помощью психоанализа, а интерпретацию снов. На месте такого психоаналитика я порекомендовал пациенту записывать свои сны и являться на прием раз в четыре недели для интерпретации снов. Такой порядок психоаналитик мог бы предложить после двух или трех начальных сессий, чтобы понимать, с кем он говорит и какова ситуация, но затем ограничиться ролью только интерпретатора снов. Я думаю, что это был бы очень хороший метод, потому что многие люди не нуждаются в более интенсивной помощи и получили бы большую помощь в саморазвитии, анализируя собственные сновидения. Большое преимущество заключается и в том, что пациент в такой ситуации сохраняет свою самостоятельность и не чувствует зависимости от психоаналитика.

11. Психоаналитическая техника, или Искусство слушать

Хотя техника относится к приложению правил мастерства к ее объекту, ее значение претерпело тонкие, но важные изменения. Термин применялся к правилам, распространяющимся на механические объекты, те, которые не являются живыми, в то время как слово, подходящее для приложения к живым объектам, было бы «искусство». По этой причине концепция психоаналитической техники страдает дефектом, поскольку, по-видимому, относится к неживым объектам и, следовательно, неприложима к человеку.

Вполне безопасно сказать, что психоанализ есть процесс понимания разума человека, особенно той его части, которая является бессознательной. Это такое же искусство, как понимание поэзии.

Как и любое искусство, психоанализ имеет собственные правила и нормы.

• Основополагающим правилом применения этого искусства является полная сосредоточенность аналитика.

• Ум аналитика не должен быть занят ничем важным, он должен быть в оптимальном состоянии свободы от беспокойства и алчности.

• Аналитик должен обладать свободно работающим воображением, достаточно конкретным для того, чтобы находить выражение в словах.

• Аналитик должен быть наделен способностью к эмпатии – достаточно сильной, чтобы испытывать ощущения другого человека как собственные.

• Условие подобной эмпатии – оптимальная способность любить. Понимать другого – значит любить его (не в эротическом смысле, а в смысле поддержания связи с ним, преодолевая страх потерять себя).

• Понимание и любовь неразделимы. Если они существуют по отдельности, тогда это мозговой процесс и дверь к важнейшему пониманию остается закрытой.

Цель терапевтического процесса – понимание бессознательных (подавленных) аффектов и мыслей и осознание и понимание их корней и функций.

Главное правило: проинструктировать пациента говорить как можно откровеннее и, если он что-то опускает, указывать ему на это. Следует особо подчеркнуть, что для пациента нет никаких моральных обязательств, в том числе говорить правду. (Аналитик со временем должен научиться распознавать ложь, поскольку в противном случае он некомпетентен.)

Аналитику следует отвечать на все вопросы о себе, находящиеся в публичном доступе, знать ответы на которые пациент имеет право – такие, как возраст, образование, социальное происхождение. В иных случаях пациент должен обосновать свой интерес либо свое желание перевернуть ситуацию и анализировать психоаналитика (например, в случае сильного сопротивления).

Терапевтические отношения должны характеризоваться прямотой, а не атмосферой вежливой беседы или светской болтовни. Психоаналитику не следует лгать. Психоаналитик не должен стараться угодить или впечатлить, он должен сохранять свою целостность. Это значит, что он должен работать над собой.

Библиография

Akeret, R. U. «Reminiscences of Supervision with Erich Fromm», в Contemporary Psychoanalysis, New York: The Academic Press, Vol. 11 (1975), pp. 461463.

Bacciagaluppi, M. (1989) «Erich Fromm’s Views on Psychoanalytic ‘Technique’”, в Contemporary Psychoanalysis, New York: The Academic Press, Inc., Vol. 25 (No. 2, April 1989), pp. 226–243.

– 1991: «More Frommian themes: core-to-core relatedness and ‘there is nothing human which is alien to me’». Paper presented at a Workshop on Frommian Therapeutic Practice, August 30 – September 1, 1991, in VerbaniaPallanza, unpublished typoscript 11 p.

– 1991a: «The Clinical Fromm: Patient’s Change. Introduction», в: Contemporary Psychoanalysis, New York: William Alanson White Institute, Vol. 27 (No. 4, October 1991), pp. 579f.

– 1993: «Ferenczi’s Influence on Fromm», в: L. Aron and A. Harris (Eds.), The Legacy of Sándor Ferenczi, Hillsdale and London: The Analytic Press, 1993, pp. 185–198.

– 1993a: «Fromm’s Views on Narcissism and the Self», в: J. Fiscalini and A. L. Grey (Eds.), Narcissism and the Interpersonal Self, New York: Columbia University Press, 1993, pp. 91–106.

Bacciagaluppi, M., and Biancoli, R. «Frommian Themes in a Case of Narcissistic Personality Disorder», в: Contemporary Psychoanalysis, New York: William Alanson White Psychoanalytic Society, Vol. 29 (1993), pp. 441–452.

Biancoli, R. (1987) «Erich Fromms therapeutische Annäherung oder die Kunst der Psychotherapie», in L. von Werder (Ed.), Der unbekannte Fromm. Biographische Studien (Forschungen zu Erich Fromm, Vol. 2), Frankfurt: Haag + Herchen, 1987, pp. 101–146.

– 1992: «Radical Humanism in Psychoanalysis», в: Contemporary Psychoanalysis, New York: William Alanson White Psychoanalytic Society, Vol. 28 (1992), pp. 695–731.

Burston, D. The Legacy of Erich Fromm, Cambridge (Mass.) and London: Harvard University Press, 1991.

Chrzanowski, G. (1977) «Erich Fromm», в: G. Chrzanowski, «Das psychoanalytische Werk von Karen Horney, Harry Stack Sullivan und Erich Fromm», в: Kindlers «Psychologie des 20. Jahrhunderts». Tiefenpsychologie, Vol. 3: Die Nachfolger Freuds, ed. by von D. Eicke, Zürich: Kindler Verlag, 1977 / Weinheim: Beltz Verlag, 1982, pp. 368–376; engl.: «The Work of Erich Fromm. Summing and Evaluation», в: Contemporary Psychoanalysis, New York: The Academic Press, Inc., Vol. 17 (1981) pp. 457–467.

– 1993: «Erich Fromm (1900–1980) Revisited.» Reviews of E. Fromm, The Art of Being and The Revision of Psychoanalysis, в: Contemporary Psychoanalysis, New York: William Alanson White Psychoanalytic Society, Vol. 29 (1993), pp. 541–547.

Cortina, M. «Erich Fromm’s Contribution to Relational Perspectives in Psychoanalysis», Typoscript 1992, 24 p.

Crowley, R. M. «Tribute on Erich Fromm», в Contemporary Psychoanalysis, New York: The Academic Press, Inc., Vol. 17 (1981), pp. 441–445.

Elkin, D. «Erich Fromm», в Contemporary Psychoanalysis, New York: The Academic Press, Inc., Vol. 17 (1981), pp. 430–434.

Epstein, L. «Reminiscences of Supervision with Erich Fromm», в Contemporary Psychoanalysis, New York: The Academic Press, Inc., Vol. 11 (1975), pp. 457–461.

Feiner, A. H. «Reminiscences of Supervision with Erich Fromm», в: Contemporary Psychoanalysis, New York: The Academic Press, Inc., Vol. 11 (1975), pp. 463f.

Freud, S. The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud (S. E.), Vol. 1–24, London: The Hogarth Press, 1953–1974:

– 1900a: Dream Interpretation, S. E. Vol. 4 and 5.

– 1919a: «Advances in Psycho-Analytic Therapy», S. E. Vol. 17, pp. 157–168.

– 1937c: «Analysis Terminable and Interminable», S. E. Vol. 23, pp. 209–253.

Fromm, E. 1947a: Man for Himself. An Inquiry into the Psychology of Ethics, New York: Rinehart and Co., 1947.

– 1951a: The Forgotten Language. Introduction to the Understanding of Dreams, Fairy Tales and Myths, New York: Rinehart and Co., 1951.

– 1956a: The Art of Loving, World Perspectives, Vol. 9, planned and edited by Ruth Nanda Anshen) New York: Harper and Row, 1956.

– 1960a: Psychoanalysis and Zen Buddhism, in D. T. Suzuki and E. Fromm Zen Buddhism and Psychoanalysis, New York: Harper and Row, 1960, pp. 77141.

– 1964a: The Heart of Man. Its Genius for Good and Evil (Religious Perspectives, Vol. 12, planned and edited by Ruth Nanda Anshen, New York: Harper and Row, 1964.

– 1966f: and Richard I. Evans: Dialogue with Erich Fromm, New York: Harper and Row, 1966.

– 1966k: «El complejo de Edipo: Comentarios al ‘Analisis de la fobia de un niño de cinco años’», in Revista de Psicoanalisis, Psiquiatría y Psicología, México, No. 4 (1966), pp. 26–33; engl.: «The Oedipus Complex: Comments on ‘The Case of Little Hans’», in E. Fromm, The Crisis of Psychoanalysis (1970a), pp. 88–99.

– 1970a: The Crisis of Psychoanalysis, Essays on Freud, Marx and Social Psychology, New York, Holt, Rinehard and Winston, 1970.

– 1970c: «The Crisis of Psychoanalysis», in E. Fromm, The Crisis of Psychoanalysis (1970a), pp. 9–41.

– 1973a: The Anatomy of Human Destructiveness, New York: Holt, Rinehart and Winston, 1973.

– 1979a: Greatness and Limitations of Freud’s Thought, New York: Harper and Row, 1980.

– 1989a: The Art of Being, New York: (Crossroad / Continuum, 1992.

– 1990a: The Revision of Psychoanalysis, Boulder: Westview Press, 1992.

– 1991c: «Causes for the Patient’s Change in Analytic Treatment», in Contemporary Psychoanalysis, New York: The William Alanson White Institute, Vol. 27 (No. 4, October 1991), pp. 581–602.

Funk, R. «Fromm’s approach to psychoanalytic theory and its relevance for therapeutic work», in Institutio Mexicano de Psicoanalisis (Ed.), El caracter social, su estudio, un intercambio de experiencias, Coyoacán 1972, pp. 17–43.

Gourevitch, A. «Tribute on Erich Fromm», в: Contemporary Psychoanalysis, New York: The Academic Press, Inc., 1981, Vol. 17, pp. 435–436.

Grey, A. (1992) «Society as Destiny: Erich Fromm’s Concept of Social Character», в Contemporary Psychoanalysis, New York: The Academic Press, Inc., 1992, Vol. 28, pp. 344–363.

– 1993: «The Dialectics of Psychoanalysis: A New Synthesis of Fromm’s Theory and Practice», в Contemporary Psychoanalysis, New York: William Alanson White Psychoanalytic Society, 1993, Vol. 29, pp. 645–672.

Horney, K. Self-Analysis, New York: W. W. Norton and Co., 1942.

Horney Eckardt, M. (1975) «L’Chayim. Review of Bernhard Landis and Edward S. Tauber (Eds.), In the Name of Life. Essays om Honor of Erich Fromm», в Contemporary Psychoanalysis, New York: The Academic Press, Inc., 1975, Vol. 11, pp. 465–470.

– 1982: «The Theme of Hope in Erich Fromm’s Writing», в: Contemporary Psychoanalysis, New York: The Academic Press, Inc., 1982, Vol. 18, pp. 141152.

– 1983: «The Core Theme of Erich Fromm’s Writings and Its Implications for Therapy», в: Journal of The American Academy of Psychoanalysis, New York: John Wiley & Sons, Inc., 1983, Vol. 11, pp. 391–399.

– 1992: «Fromm Concept of Biophilia», в Journal of the American Academy of Psychoanalysis, 1992, Vol. 20, pp. 233–240.

Jung, C. G. Memories, Dreams, Reflections, ed. by Aniela Jaffé, New York: Pantheon Books, 1963.

Kretschmer, E. Körperbau und Charakter, Berlin: Springer Verlag, 1921.

Kwawer, J. S., 1975: «A Case Seminar with Erich Fromm», в: Contemporary Psychoanalysis, New York (The Academic Press, Inc.), Band 11 (1975), S. 453–455.

– 1991: «Fromm on Clinical Psychoanalysis», в: Contemporary Psychoanalysis, New York: William Alanson White Institute, 1991, Vol. 27, p. 608–623.

Landis, B. (1975) «Fromm’s Theory of Biophilia – Necrophilia. Its Implications for Psychoanalytic Practice», в: Contemporary Psychoanalysis, New York: The Academic Press, Inc., 1975, Vol. 11, pp. 418–434.

– 1981: «Fromm’s Approach to Psychoanalytic Technique», в Contemporary Psychoanalysis, New York: The Academic Press, Inc., 1981, Vol. 17, pp. 537551.

– 1981a: «Erich Fromm», в: The William Alanson White Institute Newsletter, New York, Nr. 1, Winter 1981, Vol. 15, pp. 2–4.

Lesser, R. M. «Frommian Therapeutic Practice», в: Contemporary Psychoanalysis, New York: William Alanson White Psychoanalytic Society, 1992, Vol. 28, pp. 483–494.

Luban-Plozza, B., and Egle, U. «Einige Hinweise auf die psychotherapeutische Einstellung und den Interventionsstil von Erich Fromm», in Patientenbezogene Medizin, Stuttgart/New York, 1982, Vol. 5, pp. 81–94.

K. Marx, «Zur Kritik der Hegelschen Rechtsphilosophie. Einleitung», в: K. Marx and F. Engels, Historisch-kritische Gesamtausgabe (= MEGA). Werke-Schriften – Briefe, im Auftrag des Marx-Engels-Lenin-Instituts Moskau, herausgegeben von V. Adoratskij, 1. Abteilung: Sämtliche Werke und Schriften mit Ausnahme des Kapital, zit. I, 1–6, Berlin 1932; MEGA I, 1, 1, pp. 607–621.

Nietzsche, F. «Sprüche und Pfeile», in F. Nietzsche Götzendämmerung.

Norell, M. (1975) «Reminiscences of Supervision with Erich Fromm», в: Contemporary Psychoanalysis, New York: The Academic Press, Inc., 1975, Vol. 11, pp. 456f.

– 1981: «Wholly Awake and Fully Alive», в Contemporary Psychoanalysis, New York: The Academic Press, Inc., 1981, Vol. 17), pp. 451–456.

Nyanaponika Mahathera, The Heart of Buddhist Meditation, New York: Samuel Weiser, 1973.

Reich, W., 1933: Charakteranalyse. Technik und Grundlagen, Wien: Verlag für Sexualpolitik, 1933.

Schecter, D. E. (1971) «Of Human Bonds and Bondage», в: B. Landis and E. S. Tauber (Eds.): In the Name of Life: Essays in Honor of Erich Fromm, New York: Holt, Rinehart and Winston, 1971, pp. 84–99.

– 1981: «Tribute on Erich Fromm», in Contemporary Psychoanalysis, New York: The Academic Press, Inc., 1981, Vol. 17, pp. 445–447.

– 1981a: «Contributions of Erich Fromm», in Contemporary Psychoanalysis, New York: The Academic Press, Inc., 1981, Vol. 17, pp. 468–480.

– 1981b: «On Fromm», The William Alanson White Institute Newsletter, Vol. 15 (No. 1, Winter 1981), p. 10.

Sheldon, W. H. The Varieties of Temperament, New York/London: Harper and Brothers, 1942.

Silva Garcia, J. (1984) «Notes on Psychoanalysis and the Selection of Candidates for Training». Paper presented to the IV. Conferencia Cientifica de la Federación Internacionales de Sociedades Psicoanalíticas, Madrid 1984, 18 p.

– 1990: «Dreams and transference», в: American Journal of Psychoanalysis, New York 1990, Vol. 50, pp. 203–213.

Skinner, B. F. Beyond Freedom and Dignity, New York: Knopf, 1971.

Spengler, O. Untergang des Abendslandes, 2 Volumes, Munich 1918 and 1922.

Spiegel, R. (1981): «Tribute on Erich Fromm», в: Contemporary Psychoanalysis, New York: The Academic Press, Inc., 1981, Vol. 17, pp. 436–441.

– 1983: Erich Fromm. Humanistic Psychoanalyst 1900–1980. Presentation to the 40th anniversary of the William Alanson White Institute, New York 1983, 5 p.

Tauber, E. S. (1959) «The Role of Immediate Experience for Dynamic Psychiatry. The Sense of Immediacy in Fromm’s Conceptions», в: Handbook of Psychiatry, New York 1959, pp. 1811–1815.

– 1979: «Erich Fromm: Clinical and Social Philosopher», в: Contemporary Psychoanalysis, New York: The Academic Press, Inc., 1979, Vol. 15, pp. 201213.

– 1980: Fromm – The Man. Presentation in Honor of Erich Fromm at the William Alanson White Institute, New York 18. 6. 1980, 3 p.

– 1981: «Symbiosis, Narcissism, Necrophilia – Disordered Affect in the Obsessional Character», в: Journal of the American Academy of Psychoanalysis, New York 1981, Vol. 9, pp. 33–49.

– 1981a: «Tribute on Erich Fromm», в Contemporary Psychoanalysis, New York: The Academic Press, Inc., 1981, Vol. 17, pp. 448–449.

– 1982: «Preoccupation with Immortality», в: Contemporary Psychoanalysis, New York: William Alanson White Psychoanalytic Society, 1982, Vol. 18, pp. 119–132.

– 1988: «Exploring the Therapeutic Use of Counter-transference Data», в: Essential Papers On Counter-transference, ed. by B. Wolstein, New York: New York University Press, 1988, pp. 111–119.

Tauber, E. S., and Landis, B. «On Erich Fromm», в: B. Landis and E. S. Tauber (Eds.), In the Name of Life. Essays om Honor of Erich Fromm, New York: Holt, Rinehart and Winston, 1971, pp. 1–11.

Werder, L. von, Alltägliche Selbstanalyse. Freud – Fromm – Thomas, ed. by L. von Werder, Weinheim: Deutscher Studien Verlag, 1990, 239 p.

Whitehead, A. N. The Function of Reason, Boston: Beacon Press, 1967.

Witenberg, E. G. «Tribute on Erich Fromm», в: Contemporary Psychoanalysis, New York: The Academic Press, Inc., 1981, Vol. 17), pp. 449–450.

Wolstein, B. «A Historical Note on Erich Fromm: 1955», в: Contemporary Psychoanalysis, New York: The Academic Press, Inc., 1981, Vol. 17, pp. 481–485.

Примечания

1

Эванс Ричард (1922) – американский психолог, преподаватель Хьюстонского университета. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Салливан Гарри Стэк (1892–1949) – американский психолог и психиатр, психоаналитик, представитель неофрейдизма, основатель интерперсонального психоанализа.

3

Лэндис Бернард (1926) – американский психоаналитик, автор книги «Ego boundaries» («Границы эго»).

4

Шпиц Рене (1887–1974) – австро-американский психоаналитик, специалист в области детского психоанализа.

5

Шелдон У. Г. (1898–1977) – американский психолог, автор конституциональной теории темперамента.

6

Экхарт Майстер (ок. 1260 – ок. 1328) – средневековый немецкий теолог и философ, один из крупнейших мистиков.

7

Ференци Шандор (1873–1933) – венгерский психоаналитик, один из наиболее известных последователей Фрейда, создатель теории интроспекции.

8

Лэйнг Рональд Дэвид (1927–1989) – шотландский психиатр, критиковавший общепринятые взгляды на психическую норму и патологию.

9

Энвайронментализм (от англ. еnvironment – среда) – отрасль науки, сформировавшаяся в середине XIX века, исходящая из того, что люди развиваются в значительной мере под влиянием окружающей среды.

10

Скиннерианизм (необихевиоризм) – направление в психологии, связанное с именем Б. Ф. Скиннера, американского психолога, который, помимо цепочки «стимул – реакция», учитывал также роль сознания в поведении.

11

Лурд – город во Франции, центр паломничества на место явления местной жительнице Девы Марии.

12

Уайтхед А. Н. (1861–1947) – один из крупнейших англо-американских математиков, философов, логиков XX века.

13

Тейлор Ф. У. (1856–1915) – американский инженер, основоположник научной организации труда и менеджмента.

14

Хорни Карен (1885–1952) – видный американский психолог и психоаналитик, представительница неофрейдизма.

15

Шпенглер Освальд (1880–1936) – немецкий историософ и публицист.

16

Люксембург Роза (1871–1919) – польско-немецкий теоретик марксизма, философ, экономист и публицист.

17

Гиндлер Эльза (1885–1961) – немецкая преподавательница гимнастики, разработавшая метод чувственного сознавания.

18

Роджерс Карл Рэнсом (1902–1987) – американский психолог, один из создателей клиентоцентрированной психотерапии.

19

Бубер Мартин (1878–1965) – крупнейший еврейский философ-экзистенционалист.

20

Эйхман Адольф (1906–1962) – гестаповец, ответственный за массовое уничтожение евреев. После Второй мировой войны скрылся в Латинской Америке, был похищен израильской спецслужбой, привезен в Израиль, предстал перед судом, был осужден и казнен.

21

Завершение (нем.).

22

Райх Вильгельм (1897–1957) – австрийский и американский психолог, один из основоположников американской школы психоанализа, отстаивавший возможности радикальной социальной критики: отмену репрессивной морали и требование полового просвещения.

23

Гроддек Георг (1866–1934) – немецкий психиатр и психоаналитик.

24

Дюмарсе, Сезар Шено (1676–1756) – французский грамматик и философ.

25

Гловер Эдвард (1888–1972) – видный английский психоаналитик, основатель Британского Психоаналитического общества.

26

Оскорбление монарха (фр.).

27

Маркузе Герберт (1898–1979) – немецкий и американский философ, социолог и культуролог.

28

Нилл Александр Сазерленд (1883–1973) – новатор в области образования.

29

Персонально, лично (лат.).

30

Кречмер Эрнст (1888–1964) – немецкий психолог и психиатр, создатель типологии строения тела и его связи с психическими заболеваниями.

Content

Эрих Фромм
Искусство слушать

Предисловие

Часть I. Факторы, приводящие к изменению пациента в процессе психоанализа

1. Факторы, способствующие излечению, по Зигмунду Фрейду, и моя критика

2. Доброкачественные и злокачественные неврозы; история болезни пациента с доброкачественным неврозом

3. Конституциональные и другие факторы излечения

Часть II. Терапевтические аспекты психоанализа

4. Что такое психоанализ

5. Предпосылки для терапевтического излечения

6. Факторы, приводящие к терапевтическому эффекту

7. Касательно взаимоотношений при терапии

8. Функции и методы психоаналитического процесса

9. Кристиана. История болезни с замечаниями по терапевтическому методу и пониманию сновидений

10. Специфические методы лечения современных неврозов характера

11. Психоаналитическая техника, или Искусство слушать

Библиография

Примечания