Кхампхун Бунтхави

Дети Исана

Краткая справка об авторе

«Дети Исана» писателя Кхампхуна Бунтхави считаются выдающимся произведением тайской литературы, наглядно и откровенно иллюстрирующим образ жизни этнических лаосцев и состояние северо-восточного региона страны (Исана), незнакомого взору многочисленных туристов. В центре повествования — стойкость и долготерпение жителей самого неблагоприятного в климатическом плане региона Таиланда, их извечное противостояние засухе и лишениям, формирующим национальный характер исанцев.

Отдельные очерки автора увидели свет благодаря редактору еженедельного журнала «Тайское небо» Атину Пантяпхаку. В них Кхампхун Бунтхави ностальгически описывал свое детство и жизнь друзей в тридцатые годы прошлого века, в один из периодов, когда засуха была сродни стихийному бедствию. После того как разрозненные заметки стали складываться в нечто цельное, в редакции объединили очерки в художественное произведение, условно определяемое как социальный роман, после чего представили его на литературном конкурсе.

Роман «Дети Исана» снискал большую популярность и получил награду «Лучшая книга» за 1976 год. Министерство образования Королевства Таиланд сочло необходимым внести роман в школьную программу обязательного внеклассного чтения и в перечень из 50 книг, которые следует прочесть каждому тайцу в течение жизни. В 1979 году произведение получило высшую литературную премию Юго-Восточной Азии (S. E. A. Write), Кхампхун Бунтхави стал первым тайским писателем, удостоенным этой престижной награды. Кинокомпания Five Star выкупила лицензию на экранизацию произведения. Популярность его не шла на убыль, и некоторые зарубежные издательства приобрели права на перевод, в частности на японский, французский и английский языки.

Кхампхун Бунтхави (26 июня 1928 — 4 апреля 2003) — писатель, публицист, эссеист. Центральная тематика его творчества — описание образа жизни этнических лао северо-восточного региона Таиланда (Исаи), а также жизни тайских заключенных. В 2001 году он стал лауреатом государственной премии департамента поддержки и развития культуры и искусства в области литературы «Синлапин хэнгчат» как выдающийся писатель Таиланда.

Кхампхун Бунтхави родился в провинции Убон Ратчатхани в уезде Саймун, где и происходят события, описанные в «Детях Исана». Он не понаслышке знал, что такое голод, лишения и борьба не на жизнь, а на смерть с капризной природой и тяжелыми погодными условиями.

Несмотря на всю объективность и беспристрастность картины, изображающей нужду и лишения коренных жителей Исана, произведение лишено дидактики остросоциального романа. Здесь нет идеологического подтекста, нацеленного на разоблачение политического произвола власть имущих. Мировоззренческую аргументацию неизменно побеждает незыблемый буддийский фундамент тайской литературы: способность героически противостоять испытаниям и преодолевать любое бедствие зависит только от терпения и умения человека справляться с самим собой.

Кхампхун Бунтхави — старший из семи сыновей. Что примечательно, в детстве будущего писателя, как и главного героя «Детей Исана», звали Кун. Он окончил среднюю школу, но не получил специальности. Как и большинство исанцев, он брался за работу в разных сферах: руководил танцевальным кружком, торговал лекарствами вразнос… Позже переехал в Бангкок, где устроился на лодочную пристань. Затем был берейтором и водителем трехколесного такси. Он проработал учителем на юге Таиланда одиннадцать лет. Затем писатель стал надзирателем в тюрьме. В течение этих лет он собирал сведения из жизни заключенных, легшие в сюжеты будущих произведений («Шепот из узилища», «Признания заключенных», «Бандюги-499» и др.).

В 1961 году Кхампхун Бунтхави женился. В первом браке у него родилось шестеро детей. После смерти первой жены он сочетался браком с Ланной Тярэнситхичай, написавшей под псевдонимом Кимлан произведение «Деревенские китайцы». Вместе они открыли собственное издательство и начали выпускать семейную литературу.

В возрасте семидесяти пяти лет Кхампхун Бунтхави скончался от острой сердечной недостаточности. На его кремации в храме Чонлапратхан Рангсарит присутствовала даже дочь короля Таиланда Рамы IX Пхра Тхеп.

Предисловие

На примере одной семьи в «Детях Исана» убедительно показывается, как опыт выживания в самом засушливом регионе Таиланда ведет к формированию национального характера. Всецело зависимые от окружающей природы, исанцы живут ее дарами, терпеливо подстраиваясь под ее капризы, но при этом не теряя достоинства, не сетуя на тяготы и не впадая в уныние. Ментальная пассивность героев на протяжении всего романа постоянно противопоставляется активной экономической позиции эпизодических персонажей — зажиточных вьетнамцев и китайцев, обосновавшихся в Исане и преуспевающих благодаря своей расчетливости и предприимчивости.

В романе перед нами протекает жизнь сельской общины в экстремальных условиях затяжной засухи и бескормицы. Не случайно поиск пропитания, пища являются центральной темой «Детей Исана».

Исключительная концентрация внимания на еде в сюжете произведения обусловлена именно небывалой ранее засухой, а соответственно и голодом. Дети голодают, а поскольку события в произведении показаны глазами мальчика, постоянно упоминается о желании есть. Кажется, крестьянскую общину только и волнует, что удовлетворение первичных потребностей.

В жизни тайцев роль пищи невероятно важна, если не сказать первична, что весьма наглядно подтверждает и сам язык: вопрос «Кин кхау ры йанг» (буквально: «Вы уже покушали?») следует понимать как «Как ваши дела?». В дежурном вопросе приветственного этикета, как в зеркале языковой ментальности, отражается постоянная заинтересованность человека в удовлетворении этой первичной потребности, сопоставимой чуть ли не с основной жизненной задачей индивида, что вдвойне удивительно, ведь природа и так никогда не обделяла население едой и не карала голодными годами, чтобы всерьез озаботиться этой проблемой. Тем не менее в повседневных разговорах можно услышать в основном о том, что вкусно и что красиво. В сервировке и подаче пищи также важна красочность и эстетика. Приятнее всего трапеза в кругу знакомых, когда можно заодно и общаться.

Пища в этнографическом аспекте — это важнейший элемент материальной культуры, через который можно получить множество полезных сведений о народе. Рис для тайцев и лао — это больше, чем хлеб для славянских народов, поскольку хлеб мы можем употреблять нерегулярно, а рис — основа практически каждой тайской трапезы. Основное блюдо — это приправа, в которую обмакивают рис. Пища исанцев сильно отличается от пищи тайцев. Исанцы предпочитают клейкий рис рассыпчатому. Падэк (плара) — один из главных ингредиентов, который добавляется и в салаты, и в супы, и во вторые блюда. Различная дичь, включая насекомых и земноводных, может употребляться как после термической обработки, так частично и в сыром виде, что наверняка может вызвать у читателя неоднозначные чувства. Блюда из сырого мяса и крови просто немыслимы на тайском столе, зато широко представлены на исанском. В культуре исанской трапезы обязательна подача свежих овощей (огурцы, капуста, фасоль, горох, чеснок) и зелени (базилик, мята, салат), что добавляет острым, кислым и соленым блюдам терпкости. Вкусовые оттенки должны переплетаться, соединяя между собой практически несоединимое. Пресная пища воспринимается как невкусная. Причудливая смесь, яркая и острая, но никак не пресная и монотонная — это природа тайской культуры, в которой совокупность множества органично переплетается в единую субстанцию и символизирует изобилие.

Помимо проблемы голода, которая изображается где-то гиперболистически, а где-то даже и в юмористическом ключе, в произведении затрагивается такая актуальная на сегодняшний день проблема, как отсутствие системы обучения основам точных наук. Общеобразовательная школа в тайской деревне мыслится как продолжение буддийского храма, где дети получают основы морально-этического воспитания через проповеди и буддийскую литературу (джатаки[1], сказания, легенды), что для самих тайцев гораздо важнее и понятнее научного знания. Буддийский храм для тайца — это непререкаемый авторитет, в котором индивид социализируется с самого детства и сохраняет с ним тесную связь до самой смерти.

Отсутствие у тайцев стремления к получению рациональных знаний — полная противоположность культу учености «китаизированного культурного региона», где начитанность и знания — единственный путь к хорошей карьере. В чем же причина такого противоречивого подхода к вопросу образования? Бытовая философия тайцев не приветствует серьезные мыслительные процессы с долгими рассуждениями о поиске человеческого значения по направлению «к вечному». Счастье в неведении. Как говорят тайцы, «если слишком много думать, то заболит голова». Куда проще объяснять все стереотипами. Тайцы предпочитают жить по принципу «здесь и сейчас». Они не любят читать книги и легче воспринимают информацию в звуковой или наглядной форме, нежели в текстовой. Способ устной передачи информации надежнее и достовернее, чем визуальный, ведь в личном общении раскрываются намерения человека и его манеры, в отличие от сухого текста, актуальность и полнота которого вызывают сомнения.

Одна из причин пассивности тайцев в принятии решений и неспешность в осуществлении каких-либо действий — буддийская философия недеяния и невовлечения себя и окружающих в образование новых цепей причинно-следственных связей, накладывающих отпечаток на кармическую память. Мышление тайцев очень близко к пралогическому мышлению первобытного общества, в котором заложены синтетические модели иррационального постижения происходящих событий. Анимизм — основополагающий элемент тайского религиозного синкретизма — является источником рождения этих моделей. В них вместо вариативности и ситуативности рассуждения используется готовое объяснение произошедшего (стереотип), не подлежащее пересмотру в каждом отдельном случае. Подобные модели очень удобны, поскольку не нагружают человека, заставляя заниматься мыслительной деятельностью, а направлены на консервацию культурных обычаев и устоев.

Тайцы верны культу предков: поклоняются духам предков, домашним духам и чествуют духов-хранителей местности. Уважение духов предков — основа основ древней тайской культуры, пронизанной буддийскими и индуистскими верованиями, — это сквозная линия сюжета произведения, на фоне которой раскрывается ответ на незаданный вопрос «почему герои не оставляют свою родную местность?». На примере семьи Куна читатель может заметить, насколько тесны и трогательны отношения детей и родителей, как прочна и незыблема связь с предками. Тайцы верят в мистическую силу духов и их влияние на жизнь людей, в связи с чем поддерживают постоянный контакт с ними, что выражается посредством ритуалов кормления, регулярных приношений и правильного культурно-речевого поведения.

Мифологическое мышление героев произведения не предполагает какого-либо другого (медицинского) обоснования болезни человека, кроме как влияния злых духов. Больной чудесным образом выздоравливает после ритуала изгнания такого духа. Причина торможения развития медицины в Таиланде еще с незапамятных времен объясняется тем, что деятельность врача подразумевает аналитическое мышление. Для постановки правильного диагноза необходимо внимательное рассмотрение ситуации и ее оценка, а также переосмысление в каждом отдельном случае, и как следствие — последовательное выстраивание причинно-следственных связей. Куда проще лечиться народной медициной или обращаться к услугам шаманов.

Интересным образом складываются отношения тайцев с деньгами. Неумение экономить и планировать семейный бюджет вынуждает население часто одалживать и редко возвращать долги. О долгах стараются не напоминать, поскольку это может поставить должника в неловкое положение, а конфликтных ситуаций избегают, поэтому тайская община живет за счет материальной взаимовыручки. Социальный симбиоз — это форма взаимодействия в тайском обществе, прочность которого обусловлена принципом единой семьи, где все друг другу братья и сестры, а главенство старших неоспоримо. Доминирование коллективизма в тайском социуме очень ярко выражается в склонности тайцев перенимать друг у друга ценные находки, идеи и поступки, способы и методы разрешения тех или иных ситуаций. Все это оказывает сильное влияние на поведение человека, мотивированного желанием чувствовать себя не хуже других, хотя бы с внешней стороны.

Солидарность и этикет — сильнейшие стороны тайской общины, обеспечивающие ее нерушимость. Материальные блага необходимы не для приумножения капитала и создания накоплений, а для постоянного обмена и перераспределения материальных ценностей на духовные заслуги, в частности путем религиозного пожертвования. В буддийском обществе любое доброе дело, тем или иным образом связанное с даянием, приносит религиозную заслугу (бун) в духовный капитал, что обещает счастливое перерождение в следующей жизни.

Тайцы, безусловно, эстеты и неравнодушны ко всему красивому. Они судят о ценности того или иного объекта по внешнему облику, а не по внутреннему содержанию. Внешняя красота часто важнее функциональной полезности вещи или внутренних качеств человека, а то и вовсе идентична им, о чем красноречиво говорит тайское речение: «Петух красив опереньем, а человек — украшением». Ее смысл заключается в том, что человек в первую очередь ценен своим обликом, а не знаниями. Благородная внешность — это лакшана (следствие благополучной кармы, кармическая печать), обилие добродетельных поступков в предыдущих рождениях, что отразилось на оболочке в нынешнем рождении.

Эту установку очень сложно принять и одобрить носителям русской ментальности, ведь наш фонд пословиц и поговорок относится с предубеждением и подозрением к красоте, противопоставляя ее уму, трудолюбию, доброте и всему тому, что в системе координат русского фольклора дороже и значимее внешности. Красота же чаще всего несет в себе отрицательную коннотацию, что невозможно для тайцев, ведь внешняя красота предмета для них тождественна его качеству. Такая позиция не должна вызывать удивления, поскольку первобытное мышление весьма поверхностно и воспринимает оболочку как первичный информационный пласт. Мысленный анализ качества содержимого этой оболочки — это куда более сложный процесс, нежели восприятие поверхностной материи. Вульгарный материализм также находит свое отражение в первобытном мышлении, что связано с двумя критериями: от слишком длительного процесса мышления может разболеться голова, зато хорошее питание прямо способствует успехам в учебе.

Основная одежда героев произведения «Дети Исана» — это пха кхау ма, многофункциональный длинный отрез ткани в широкую клетку. Он может использоваться как нижняя и верхняя одежда, аксессуар или походный узелок для переноса вещей. Пха кхау ма можно оборачивать вокруг тела от пояса до колен, создавая модели разной длины: от набедренной повязки до просторных штанов, где узел фиксации моделируется разными способами. Один конец полотнища закручивается и втыкается спереди, а другой — сзади. Пха кхау ма можно накидывать на шею как шарф, отпуская спереди оба конца или оставляя один конец спереди, а другой — сзади, обвязывать на груди поверх другой одежды, а также наматывать на голову как тюрбан, защищаясь от воздействия солнечных лучей. Завязанный на поясе особым узлом пха кхау ма выполняет роль кармана.

Тайские народы славятся своим швейным мастерством. До миграции с юга Китая на территорию Сиама они носили сшитую одежду, окрашивая ткань вручную в темные тона и расшивая кромки орнаментами, семантика которых пока плохо изучена. Однако именно в этой орнаментике сокрыты мифологические сюжеты, мотивы, мироощущение исконной культуры тайских народов.

Традицию носить несшитую одежду тайцы и лаосцы позаимствовали у первоначального населения территории Сиама — мон-кхмерских народов, а те, в свою очередь, — у индусов. Несшитая одежда как живой организм, который кощунственно кромсать ножницами, считается более цивилизованной и приближающей к традициям великой индийской культуры, а также более комфортной для жаркого климата.

Проза Кхампхуна Бунтхави отличается простотой и незамысловатостью языка. Сюжет произведения лишен ярких вспышек и резких поворотов. Медленный и вязкий, он течет, как густой прозрачный мед, сквозь толщу которого можно разглядеть присущие тайскому характеру флегматичность, мягкость, покладистость. Во времена социальных перемен тайцы выбирают путь сохранения своего богатого культурного наследия и единства многообразия вместо «весь мир насилья мы разрушим…». И ради этой цели они готовы заплатить любую цену. Поспешному радикализму противопоставляются терпение, компромисс и искренняя улыбка.

Произведение рекомендуется специалистам-востоковедам, культурологам, этнографам, а также широкому кругу читателей — любителей восточной литературы.

Ю. А. Боев

ДЕТИ ИСАНА

I. Деревня пустеет

Почти полвека тому назад под нещадными лучами раскаленного солнца стоял дом на сваях, а рядом с ним росла очень высокая кокосовая пальма. В бурю ветер гнул ее, опасно нагибая над крышей. В такие дни отец семейства, жившего в том доме, говорил трем своим детям: «А ну-ка, бегите скорее на улицу и спрячьтесь где-нибудь в надежном месте!» Мужчина боялся, что кокосовое дерево рано или поздно рухнет на дом, а дети получат увечья, переломав себе кости, поэтому, как только ветер усиливался, он отсылал малышей от греха подальше, и те бежали наперегонки в укрытие. Если ветер дул не очень сильно, дети лежали и прислушивались к елозящим по стене дома листьям и настороженно поглядывали на крышу. Слоновая трава, которой ее когда-то покрыли, настолько высохла и выгорела на солнце, что хрустела при малейшем дуновении ветерка.

Как-то раз, когда ночью бушевал ураган, мальчик по имени Кун спросил отца: — Почему бы нам не перестелить крышу заново?

— Да все никак не выкрою времени…

Но сынишка не отставал:

— Если ты готов есть кхау лам[2] без кокосового молока, то мы его, конечно же, срубим, — вмешалась в разговор мать. И Кун сразу же сменил тему разговора.

Кокосовое дерево было единственным источником сладостей, кормящим детей досыта. Конечно, в китайской лавке еще продавались леденцы, но Куну они не особо нравились.

Дом на сваях находился в деревне в северо-восточной части Таиланда, известной как Исаи. Здесь один двор мало чем отличался от другого: рядом с домом — амбар для хранения риса, а коровник неизменно устроен под домом. Деревню окружали поля и пересыхавшие в жаркий сезон болота. Если стоял зной, то детвора не выходила на улицу, ведь песок нагревался на солнце, а ребята в любую жару бегали босиком.

Если пройти чуть дальше, начинался редкий лесок, который местные жители называли Соколиным холмом.

Деревню, в которой жила семья Куна, никто не назвал бы богатой. Не больше трех человек на всю деревню имели лошадей, а остальные, отправляясь в далекие края ловить рыбу, запрягали в повозки волов. С ними пока туда-сюда обернешься — три недели пройдет, не меньше.

Итак, самым старшим из трех детей, живших в том доме на сваях, был мальчик по имени Кун, и он уже начинал понимать, что можно, а что нельзя, а вот две его маленькие сестренки все еще капризничали и видели в юбках одно неудобство. Если наступал религиозный праздник и все семейство собиралось выйти в люди, отцу приходилось силой натягивать на дочек юбки и тащить их всю дорогу за собой.

Иногда в деревне появлялись вьетнамские бродячие торговцы, тогда Кун клянчил у отца мелочь на пару-тройку хлопушек. Если отец отвечал, что у него нет денег, то все, что оставалось мальчику, это смотреть вслед уходящим торговцам и задаваться вопросом: откуда они приходят и куда держат свой путь?

Кун испытывал смешанные чувства к вьетнамцам. С одной стороны, мальчику они нравились, с другой — он чувствовал к ним неприязнь. Отец однажды сказал ему: — Не очень-то доверяй этим…

— Почему?

— Я несколько раз имел с ними дела — те еще проходимцы! С вьетнамцами как языком зацепишься — потом не отвяжешься. Где деньги водятся — там и они…

Кун кивал и вспоминал, что люди поговаривали, будто вьетнамцы ловят детей, перевозят их через реку Меконг, в свою страну, и там вырезают их печень на еду, как у собак, а трупы выбрасывают в воду.

Однако мать Куна придерживалась другого мнения: — Если бы мы, исанцы, брали с них пример, то никогда не страдали бы от голода!

Как-то ночью отец рассказывал детям, как его отец — их дедушка — однажды постригся в монахи. Он так рвался изучать священные тексты, что даже отправился до Бангкока босиком. С ним пошли трое деревенских-мирян. Собравшись, они перекинули через плечи мешки с рисом, чтобы не голодать в дороге, и двинулись в путь. Дед тогда уже был монахом, поэтому в течение тринадцати дней, пока они не дошли до Кората[3], должен был по утрам собирать подаяние[4]. В Корате они сели в товарный поезд, в котором везли свиней, и так доехали до Бангкока. Однако столичные монахи наотрез отказались принимать деда и допускать до священных текстов[5]. Они с отвращением заявили ему, что тот ест сырое мясо[6] и покрыт татуировками с ног до головы.

— Отец, тем монахам что, текстов было жалко? — спросил Кун.

— Они испугались, что наш дед — дух Поп[7], и пришел съесть их печень. Дедушка тогда жутко разозлился, его даже затрясло. Монахи решили, что это дух проснулся, и поскорее прогнали дедушку из храма. Тот обозлился, расстригся и взялся торговать разной снедью. Подзаработав пару тамлынгов[8], он собрался вернуться в родные края. Десять дней дедушка добирался до Кората, но там его обобрали до нитки вьетнамцы. С тех пор он их невзлюбил, как и духа Попа, за которого его приняли монахи в Бангкоке.

В один жаркий день, когда дети втроем играли под домом, Кун увидел, как мать подошла к куче нагретого на солнцепеке песка и выкопала из нее три куриных яйца. Чуть позже она вынесла из дома корзинку с клейким рисом, миску с падэком[9] и дала каждому из детей по яйцу. Ребята скатывали шарики из клейкого риса, макали их в падэк и заедали все это яйцом — получалось очень вкусно. Когда они почти все съели, из дома спустился отец и сказал: — Учись, сынок, и в жизни не пропадешь!

— Нужна мне эта ваша школа!

— Цыц!

Мальчик кивнул. Все же он обрадовался известию, что пойдет в школу, и даже подпрыгнул пару раз от радости.

— Кем ты собираешься стать, когда вырастешь?

— Ох, хорошо бы ваш отец поехал вместе с другими и раздобыл падэк, а то наш закончится раньше, чем начнется пора высадки риса. К тому же, если Кун пойдете школу, ему потребуется не только падэк, но и учебники, и новая одежда, — заметила мать.

— Несколько человек уже уехали. В одну повозку больше четырех не усядется, да еще на обратном пути нужно место для кувшинов с падэком и квашеной рыбой, — ответил ей муж.

— А почему у нас нет своей повозки? — спросил Кун.

— Вот пойдут дожди, соберем хороший урожай риса, продадим его, — тогда сможем ее купить. Но ты должен хорошо учиться!

С тех пор как стало ясно, что засуха в этом сезоне обещает затянуться, Кун полюбил кошек больше, чем собак[10]. У сестренок завелись две кошки. Девочки каждый день носили их на руках. Кун посоветовал старшей из сестер, Исун, как следует кормить своих любимиц рыбой, а еще пританцовывать, качая их на руках, чтобы пошел дождь и боги послали хороший урожай риса. Тогда у отца появятся деньги на покупку повозки и школьных брюк.

— Может, сменим сыну имя? — предложила мать[11].

— Зачем? Хорошее имя. Кун означает «дерево золотого дождя»[12]. У него прочная древесина, и растет оно посреди полей и холмов, выдерживая и дождь, и пекло, и засуху лучше, чем другие деревья.

Услышав это, Кун подскочил от радости и захлопал в ладоши.

Наступил день, когда зловредный дух Поп все же наведался за печенью деда Куна в дом на южном конце деревни. Родители пошли проведать старика, а Кун решил подсмотреть, как изгоняют духа. Конечно, ему было очень страшно, но вместе с тем и крайне любопытно. Заглянув в дверь, он увидел незнакомца, который сначала бил деда розгами, а затем окатил его водой и закричал: «Ах ты, гадина! Не боишься святой воды, так на́ тебе, вот — искупайся! Из какого тела ты вышел? А ну, быстро скажи его имя!» Дед подскочил и сел на кровати, а Кун поскорее нырнул под дом, чтобы оттуда подслушать разговор.

— Да нет же, это не дух Поп ест мою печень, меня лихорадит, потому что я ходил до Кората. Хватит окатывать меня водой! — голосил дед.

Происходящее напугало Куна, и он заплакал. Вскоре мальчик расслышал всхлипывания наверху и поднялся в дом. Дед лежал без сознания, а отец с матерью стояли рядом и тихо плакали. После того дня Кун больше не виделся с дедом, не висел у него на шее и не обнимал старика.

Однажды, еще до рассвета, возле дома поднялся какой-то гвалт. Кун проснулся и увидел, что родители распахнули дверь и вышли на улицу. Мальчику стало любопытно, и он спустился во двор. На дороге невдалеке стояли три повозки, запряженные волами. Казалось, готовится очередной поход за падэком, но тут он увидел, как дядюшки Кэу и Си вместе с женами подошли к его родителям пожать руки. Сразу стало ясно, что они уезжают надолго, а не на несколько недель. Их дети держали на руках щенков и петухов. Между телегами, идущими друг за другом, были впряжены три буйвола.

— Вы отправляйтесь, а если придется туго, пошлю вам жену на подмогу, — сказал отец Куна.

— Если наловите там крупной рыбы на закваску, то позовите нас! — обратилась мать Куна к одной из женщин.

Когда вереница двинулась в путь, раздался надсадный скрип перегруженных телег. Кун стоял рядом с матерью и долго смотрел им вслед, пока шум каравана не стих.

— А куда они все поехали? — спросил мальчик.

— Туда, где земли плодородные, а рыба размером с хвост крокодила, — ответила мать.

Кун часто слышал эти слова, но не обращал раньше на них внимания.

— Как это — где земли плодородные?

— Это значит, поле можно распахать где угодно, и там будет расти все, что ты посадишь, а жирная рыба подпрыгивает над водой и резвится с таким плеском, словно это крокодил хвостом бьет. И ее легко поймать.

Зайдя вслед за отцом в дом, Кун спросил: — Отец, а когда ты отвезешь нас туда, где рыба размером с хвост крокодила?

— Твой дед завещал никуда не переезжать.

— Пора нарушить его наказ. В этот год ожидается засуха, — возразила мать.

Кун обрадовался и сел поближе к отцу: — Поедем, отец! Дедушка уже умер, он не заругает.

Отец засмеялся и спросил: — А зачем нам уезжать?

— Если мы не сбежим отсюда, разве дух Поп не придет съесть нашу печень, как у дедушки?

— Нет. Его уже выгнали отсюда.

— Наша деревня в какое-то захолустье превращается, — вздохнула женщина.

— Как это — в захолустье? — спросил Кун.

— Да почти все отсюда уже уехали!

— Некоторые не продавали дома, возможно, они вернутся, — предположил мужчина.

— Сходи-ка почисти зубы, сынок, — велела мать.

Кун зашел на кухню, зачерпнул горстку соли и положил ее в рот вместо зубной пасты. А после он вышел на террасу и долго смотрел на дорогу, по которой уехали их соседи.

II. Как добыть еду в сезон засухи

Кун еще ни разу не ходил в лес или в горы — мать его очень любила и оберегала от трудностей. Наконец наступил тот день, когда отец впервые взял его с собой на охоту.

Мать завязала в узелок рис и падэк и передала мужу, а тот подвязал его к поясу. На правое плечо он повесил арбалет и колчан со стрелами и попросил Куна подать ему бамбуковый шест для ловли цикад[13], который он сам смастерил, и клейкий сок коя[14], смешанного со смолой.

Кун очень радовался, что идет с отцом. Во дворе два пса по кличке Грязный и Красный уже потявкивали в предвкушении погони за мангустами и виверрами.

Отец любил этих собак, поскольку они не только умело хватали мангустов, но и частенько охотились в полнолуние на виверру и каждый раз приносили как минимум одну тушку. Мать разделывала добычу и делила ее между теми, кто принимал участие в охоте. Добытого мяса вполне хватало на большой горшок супа. Правда, хвост виверры Кун никогда не пробовал, потому что отец обжаривал его на костре и бросал собакам. Кун как-то попросил для себя одного черного щенка, а другого — пятнистого, но отец отказал: — Черная и пятнистая собаки нам не подойдут. Собак такой масти виверра ночью увидит издалека. Да и если вор залезет, то сразу их заприметит… Коричневая или серая — куда лучше.

Покуда Кун с отцом добрался до холма Большое болото, солнце уже достигло зенита, ведь Кун шел медленнее, чем привык ходить его отец. Когда они увидели шедших навстречу ребят и услышали стрекот цикад из их переполненного кувшина, Кун совсем раскис. «Вот невезуха… Уже всех небось переловили», — подумал про себя мальчик. И действительно, в тот день они с отцом поймали не более десятка цикад. Да еще и собаки, как назло, с громким лаем побежали вперед, и насекомые затихли. Увидев, что сын вытащил из бамбукового шеста маленькую тростинку и щедро обмазывает ее смолой, отец сделал ему замечание: — Не макай слишком часто, а то смола быстро закончится. Пойдем через болото — постреляем птиц.

Кун сел на поваленное дерево и предложил отцу поесть. Мужчина нарвал целую горсть молоденьких побегов крадона[15], развязал узелок с клейким рисом и начал доставать из кувшина еще живых насекомых.

— Вот, смотри, оторви им головки с ножками и выдави все лишнее, — поучал отец, оборачивая тельца насекомых в молодые побеги и обмакивая в соус, после чего он отправлял их в рот и жевал со смачным хрустом. Кун повторил за отцом, и ему очень понравилось сочетание жирного, маслянистого вкуса цикад с терпким — побегов и остросоленым соусом.

— В следующий раз придем ловить с ночи, — сказал отец.

— Как же мы их ночью разглядим? — засомневался Кун.

— А их необязательно видеть. Любое дерево, где обитает много цикад, легко узнать, потому что под ним ощущается прохлада: это их выделения рассеиваются вокруг и словно окутывают тебя легким туманом. Как почувствуешь прохладу — руби дерево.

— Разве цикады не разлетятся, пап?

— Нет. Они не видят ничего в потемках. Как дерево упадет, я зажгу факел и соберу их в кувшин.

Не успел Кун напиться воды из бамбукового колена, как услышал нарастающий лай Грязного и Красного. Отец схватил арбалет и бросился в ту сторону, сын побежал следом. Через пару секунд мужчина закричал: — Не подходи близко! Собаки загнали кобру!

Мальчик приблизился на пару шагов и замер в изумлении: возле гнезда белых муравьев на собак шипела крупная кобра с раскрытым капюшоном.

— Надо провести ее, а то она брызнет ядом в глаза Красному, — прокричал отец, дав Грязному команду обежать вокруг того места, где находилась змея.

Через какое-то время испуганный Кун не выдержал и вскрикнул. Пока один из псов отвлекал змею, другой напал сзади и, вцепившись ей в хвост, стал мотать кобру туда-сюда, после чего кинул тушку на землю. Собаки поменялись местами, и теперь уже Красный держал змею за хвост и трепал в разные стороны.

— Хватит, хватит, она уже сдохла! Молодцы, ребята! — скомандовал отец и позволил сыну подойти посмотреть. — Пошли, постреляем птиц! Эта змея все равно несъедобна. Вот если бы попался полоз, сварганили бы хоть кислую похлебку…

Кун кивнул и побрел за отцом до болота. Однако вместо птиц они заметили шерстокрыла[16] — зверька размером с голубя. Внешне он напоминал сову, только голова у него была поменьше, а еще маленький рот, как у летучей мыши, и короткий нос. Тело покрывала коричневая с белыми вкраплениями шерстка. Отец показал пальцем на животное, сидевшее наверху высокого каучукового дерева, и поспешил натянуть тетиву арбалета. Шерстокрыл засуетился и начал метаться взад-вперед, словно догадавшись, что на него затевают покушение. Стоило отцу выпустить первую стрелу, как зверек повис на ветке без движения. Кун задрал голову и не отводил от него взгляда. Отец же продолжал выпускать стрелу за стрелой, но каждый раз они пролетали мимо, едва касаясь шерстокрыла. Собаки возбужденно лаяли. У отца осталась всего одна стрела, и он сказал: — Лучше вернуться.

— Ты больше не будешь стрелять?

— А толку?.. Всего одна стрела осталась… Если бы нас было хотя бы два-три человека, мы бы его точно достали!

— И что теперь делать?

— Возьму топор и срублю это дерево!

Как только отец постучал палкой по стволу, зверек встрепенулся и юркнул в свое дупло.

Казалось, в тот день удача им уже не улыбнется, но отец не оставлял попыток что-то раздобыть. Кун же с тоской думал, что дома их ждет отповедь мамы, которая точно отругает за то, что они вернулись с пустыми руками.

Дойдя до поля, отец рассказал Куну, что рано утром и ближе к вечеру, когда солнце не слишком припекает, большеглазый полоз[17] имеет обыкновение выбираться из зарослей кустарника погреться на солнышке. Через какое-то время отец заметил змею, лежащую на дереве кой, что росло рядом с гнездом белых муравьев. Кун подобрался к дереву и посмотрел вверх: на белоснежном брюшке полоза играли красные лучи заходящего солнца. Мальчик засомневался: — Это правда большеглазый полоз?

— Да, — ответил отец, доставая шелковую нить и наматывая ее петлей на бамбуковый шест для ловли цикад. Собаки, почуяв добычу, залаяли. Мужчина угомонил их пинком, опасаясь, что шум спугнет добычу. Потихоньку подняв шест, отец слегка покачал петлей. Кун пытался разглядеть, где у полоза голова, но не успел он и глазом моргнуть, как отец затянул петлю и сдернул добычу вниз. Как на грех, петля порвалась и змея вырвалась и устремилась к муравьиному гнезду. Красный как раз караулил там, схватил ее за хвост и начал мотать из стороны в сторону. Мужчина вырвал змею из пасти Красного и шмякнул о муравейник, — та уже не шевелилась.

— На кобру так лихо не прыгнешь!

Отец развел костер и повесил змею на ветку дерева, подвязав лианой, после чего сделал разрезы вокруг ее горла и от головы до хвоста. Когда он снял змеиную кожу, обнажилась белая тушка. Отец порезал змею на куски и положил на три небольшие бамбуковые дранки, сказав, что надо подержать мясо на огне, чтобы кровь не запачкала ткань, в которую они завернут добычу.

Они уже собирались уходить, когда увидели двух взрослых парней, направляющихся в их сторону.

— Куда ходили? — спросил отец.

— На перепелок охотились, — ответил один из них.

— Настреляли семь штук, — добавил другой.

Отец достал дранки, разложил кусочки змеи на листья и выделил каждому из случайных знакомых по два куска.

— Меняю на двух перепелок, — произнес отец и засмеялся.

— Бери. Будешь делать лап[18] — подмешай в него порубленные банановые листья, — посоветовал один из парней.

— А зачем это? — не понял Кун.

— Так вкуснее, и еды больше.

— А разве перепелки не в полях водятся, отец?

У отца Куна было не менее пяти сеток для ловли птиц, мать все время их плела. Однако в тот день они не взяли их с собой, а если бы взяли, то, возможно, не пришлось бы делиться аж четырьмя кусками полоза.

Вечером, когда они возвращались домой, Кам Па, жившая в доме напротив, подозвала их. Ей понадобилось довольно много времени, чтобы уболтать соседа отдать два куска змеиного мяса.

— Я не хочу отдавать ей ни куска! — запротестовала позже мать.

— Почему? — спросил Кун.

— Да это же скряга Кам Па! Все ее зовут «вонючая толкушка»!

— А с чего это она вонючая, мам?

Мать пояснила, что как-то раз голодной порой тетка Кам Па разжилась рыбой и стала делать падэк. Она толкла рыбу с солью и рисовыми отрубями потихоньку, чтобы никто из соседей не услышал. В итоге рыба толком не просолилась, и когда она открыла крышку, вонь разнеслась на всю деревню. А если тетка Кам Па готовит себе лап из сома, то рубит мясо тишком, чтоб никто к ней ненароком на ужин не напросился…

— Хватит уже соседям кости перемывать! — оборвал отец. Женщина притихла.

В тот вечер семья ела на ужин суп из полоза и лап из куропаток. Мать дала Куну понять, что неострая пища — для сестренок. Всем понравился ужин. Кун ел и попутно рассказывал, как помогали на охоте их псы. Сейчас он любил собак не меньше кошек. Восхищение переполняло мальчика, и он уже рвался пойти охотиться на мангуста, но отец сказал, что ему еще надо подрасти.

— Для охоты на мангуста нужно много собак, а значит надо идти с другими охотниками. Это опасное дело, иногда в суматохе может и кобра укусить. У наших псов острые зубы, и они в момент хватают мангуста, тот даже пикнуть не успевает. Иногда они караулят мангуста в муравейнике неподалеку от входа в его нору, и, только мангуст подбегает, как псы нападают и перегрызают ему горло. Иногда цепляют за хвост, вытаскивают из норы и загрызают. За виверрой приходится погоняться, потому что она издалека чует запах собак, но если загнать ее на дерево, то оттуда она уже никуда. Если собаки залают, мы с охотниками сразу бежим туда с арбалетом или ружьем. Посветим фонариком по дереву — виверра стоит, не шевелясь. Когда подстрелим ее и она упадет, собаки сразу хватают ее за горло.

— Когда я вырасту, тоже пойду на охоту, правда, отец?

— Непременно пойдешь, но пока ты должен хорошо учиться!

III. Лап из падэка

В одно предрассветное утро Кун проснулся в испуге. Снизу раздавался шум голосов. Когда мальчик встал и подошел к открытой двери, он догадался, в чем дело: очередные соседи собрались покинуть деревню. Четыре запряженные повозки, груженные скарбом, ждали на проселочной дороге. Вереницу замыкали отощавшие буйволы и коровы. Дети стояли возле повозок с хмурыми лицами и прижимали к себе щенков и котят.

Когда Кун увидел, как отец пожимает руку мужчине в поношенном саронге[19], он пулей вылетел из дому и подбежал к ним:

— Поедешь с дядей, малыш? — Старик с длинной бородой и впалыми щеками, одетый в пха кхау ма[20] в крупную клетку, положил руку мальчику на плечо. — Поедешь на новое место? — повторил он вопрос.

— Нет, я поеду со своим отцом.

— Отчего так?

— Пусть у отца сначала появится повозка. Уж если ехать, то всей семьей и в собственной повозке!

Старец отпустил руку отца Куна и отошел к остальным. Нескончаемые вздохи и слова прощания нагнетали и без того грустную атмосферу. Староста деревни принес две связки незрелых бананов и передал одному из уезжающих.

— А бананы-то еще зеленые, отец. Зачем староста такие дает?

— Ничего, дозреют по пути.

— А ты дал им с собой что-нибудь из еды?

— Я отдал тому бородатому старику бамбуковые ловушки, а твоя мать — рыболовные сачки.

— Так много всего отдали?

— Тот дядя заговорил тебе воспалившийся глаз, когда ты был совсем маленьким.

Кун хотел пожать старику руку и поблагодарить его, но не знал, как подступиться, поэтому стоял в сторонке и слушал гвалт толпы, усилившийся, когда повозки тронулись в путь. Тощий скот медленно потянулся за обозом. Дети, сидевшие в одной из повозок, перегнулись через борт, улыбаясь провожающим. Кун улыбнулся в ответ, помахал им рукой и долго смотрел вслед обозу.

Затем мальчик взял за руку отца и спросил:

— Туда, где у земли есть что взять, — ответила мать.

— Как это?

— Когда сажаешь рис или овощи, — получаешь урожай. Вода в ручьях и озерах не пересыхает, как у нас. И рыбы полно.

— И дожди бывают?

— Дождей там достаточно, чтобы все росло.

— А если у меня снова заболят глаза, кто мне теперь поможет?

— У старца тут остаются ученики. Да и монах в храме может прочесть священные тексты и подуть тебе на больное место — оно быстро заживет.

Отец взял мальчика за руку и повел обратно к дому. Они опустились на бамбуковую скамейку между сваями, мать присела рядышком и спросила: — Хотел бы тоже уехать, сынок?

— Хочу, мам, туда, где земли плодородны.

— Сын запомнил мои слова, — сказала она, повернувшись к мужу.

— Конечно, поехали, а почему бы и нет?! Не хочу обрекать сына на голодную смерть! — громко сказала мать и вздохнула.

— Нет, нет и нет! Наша бабка еще жива, и она никуда не поедет. Раньше и по четыре года засухи стояли, но никто не умер от голода. А уж если и умирать, то здесь.

Мать услышала, что младшая дочь зовет ее, и поспешила в дом.

— Стало быть, хочешь сесть на повозку отца?

— Хочу.

— Что же, когда-нибудь и я запрягу для сына волов в повозку, — проговорил мужчина и пошел со двора «поискать местечко». Кун тоже иногда ходил с отцом в лесок по большой нужде.

На следующий день отец задумал пойти нарубить слоновой травы для перестилки крыши. Кун захотел снова пойти с ним, половить цикад и поохотиться на змей, но мужчина отправил его на кухню помогать матери.

— Отец просто пойдет рубить траву, а если соберется на охоту, то возьмет тебя с собой, — объяснила мать.

— Правда.

Кун очень обрадовался, что они с отцом вновь пойдут охотиться, и уселся помогать с готовкой стряпни ему в дорогу. Сегодня мать делала лап из падэка. Она не нашла времени наловить цикад или хамелеонов, догадался Кун, поэтому пришлось готовить из того, что имелось под рукой. В лесу отец наверняка нарвет побегов крадона или нима[21] и дополнит ими тушеный падэк. Кун однажды видел, как мать готовит лап из падэка, поэтому сразу взял разделочную доску и приготовился к работе. Женщина взяла кувшин с падэком, вытащила затычку, сделанную из обрезка мешка для золы, и, достав пару рыбешек размером с мизинец, положила их сыну на доску.

— Нельзя ли чем-нибудь другим затыкать падэк? — спросил тот, испугавшись, что сажа может попасть в еду.

— Нельзя, сажа отпугивает мух. Иначе в падэке заведутся личинки.

— Ладно, мам, — ответил Кун, нарубая рыбные тушки.

— Не торопись, а то разбрызгаешь. Падэк нынче трудно достать.

Мальчик стал резать осторожнее. Мать положила на разделочную доску лемонграсс и галангал, добавила сушеного лука, а в конце подсыпала каленую рисовую крошку.

— Пошинкуй еще, а потом слегка перемешай.

— Добавим лимон или чего-нибудь кисленького, как в лап из сома?

— Лимонов нету, да и отец не особо любит кислое. В случае чего, в лесу всегда есть красные муравьи — наловит и подмешает их.

Когда все нарезали и перемешали, мать поддела тесаком часть получившейся массы и завернула в банановый лист, после чего стала запекать сверток на медленном огне. Оставшийся лап она переложила в глиняный горшочек, оставив семье на обед.

— А как делают теу бонг[22]? — спросил Кун.

— Так же, как и другие приправы типа теу, но кладут много сухого перца и запеченный на огне лук. Поэтому приправу можно есть и месяц, и год — она не портится из-за большого количества перца. Иногда ее поджаривают до готовности, а потом складывают в бамбуковое колено и берут с собой в дальнюю дорогу.

— Что означает слово «бонг»?

— Как раз ту полость в бамбуковом колене, куда можно что-то положить и где хранят приправу.

— Ясно, мам. Я бы хотел научиться его готовить.

— Конечно. Каждый должен уметь готовить теу бонг и лап из падэка, — сказала мать и стала мыть доску и тесак. Вода потекла в подпол на улицу.

Отец завернул еду в узелок, подвязал его к поясу, взял тесак для рубки травы и вышел из дома, а мать позвала детей завтракать. Она достала два вареных яйца, очистила их от скорлупы и разделила каждое надвое. Половинку яйца она отложила на кухонную полку.

— Припасла к обеду. Кто проголодается — тот и съест.

Кун зачерпнул клейкого риса из корзинки и скатал его в шарик, помакал в лап из падэка и с удовольствием съел. Ощутил оттеняющие друг друга ароматы галангала и лемонграсса. От жгучей остроты приправ во рту у мальчика разгорелся пожар, и он с шумом втянул воздух.

— Это еще ничего, всего пяток стручков перца положила. Мальчишки должны привыкать есть острое, — заметила мать.

— Я привыкну. Отец сказал, что от этого становятся смышленее, правда?

— Да.

Мать учила Исун, как скатывать клейкий рис шариком и макать в лап без острых приправ. Увидев, что сестра широко раскрыла рот, намереваясь от души откусить яйцо, брат предостерег: — Не кусай сразу так много, Исун! Лучше ешь больше риса!

— И правда, дочь. Ешь риса побольше, остального — поменьше. Вырастешь умничкой.

Недовольная Исун обиженно косилась брата, но Кун не обращал на это внимания — он скучал без собак, которых отец забрал с собой. Кун скатал рисовый колобок, обмакнул его в падэк и положил на пол для кошки, но Исун притянула ее к себе и взяла на руки, дав понять, что кошка принадлежит только ей.

IV. Вьетнамцы пробивают «китайскую стену» на исанской земле

Чем ближе подбирался полдень, тем жарче становилось на солнце. Кун и Исун играли под домом, когда на дороге появились две женщины в широких конических шляпах. Испуганная Исун побежала в дом позвать мать. Девочка решила, что незнакомки схватят ее и съедят. Кун остался под домом и оттуда разглядывал одежду женщин: легкие штаны и блузы с длинными рукавами из черной ткани сияли новизной.

— А ты, малыш, неужели не боишься тети? — Вьетнамка, по возрасту ровесница матери Куна, рассмеялась, обнажив черные зубы.

— Не боюсь. А чего бояться?

— Чего ж твоя сестренка перепугалась?

— Так у вас все зубы черные, как уголь, — ответил мальчик.

— Что вьетнамки, что исанки должны жевать бетель, чтобы зубы чернели. А иначе как же стать красивой?

— Это правда, мам? — удивленно спросил Кун у вышедшей на улицу матери.

Та рассмеялась и разговорилась с гостьями. Через пару минут она пошла в курятник и вышла оттуда с яйцами. Женщины протянули ей купюру в один бат.

— У меня нет сдачи, — пожала плечами мать.

— В нашей лавке, наверное, удастся разменять.

— Пойдем к ним, мам? — От волнения Кун позабыл про все на свете. Ему было очень интересно посмотреть, что там продается.

— Пошли-пошли, мальчик. Много наших приехало, понавезли всякого: есть мужские черные брюки, кстати, и штаны, что на мне, тоже есть.

— Еще мы меняем товары на лягушек, — добавила вторая вьетнамка.

— Э-э… Хамелеонов возьмете? Сделаете лап или кой[23] — очень вкусно!

— Не возьмем. Если полоз, мангуст или виверра, то куда ни шло.

Вьетнамки поговорили еще немного с матерью Куна и засобирались домой. Мать сказала потом, что женщины эти — новоселы, занявшие дом, из которого в прошлом году уехали прежние хозяева-вьетнамцы. Однако лавку они перепродали «своим» соплеменникам.

— Ну пойдем тогда просто деньги разменяем, мам? А?.. Правда, отец ведь не любит этих вьетнамцев, как и наш дед, верно?

— Продали — значит честно заработали деньги. Отец не станет возражать. Но других дел с ними вести не стоит, — объяснила мать Куну, который обрадовался, что можно пойти посмотреть, что у вьетнамцев имеется в магазине.

Солнце висело над головой и нещадно припекало. Мать отправила сына в дом собираться. Довольный Кун побежал одеваться. Он надел старую рубашку, которую мать не раз красила, замачивая в отваре коры индигового дерева, после чего спустился вниз и с нетерпением ждал под домом. Мать перекинула лестницу, свисавшую с террасы, на задворки, взяла младшую дочь Бун Лай на руки, а Исун повела за руку. Они шли по обочине дороги, местами ступая по обжигающему песку. Кун вприпрыжку бежал впереди. Так они дошли до перекрестка. Рядом с ним располагалась лавка китайца по имени У.

— Заходи испить водицы, мамаша, — окликнула мать жена У, чем вызвала недовольство Куна.

Он невзлюбил эту женщину с первого же взгляда. Китайцы разговаривали отрывисто и нечетко — ничего не разобрать. Жена этого У мало того что говорила громко, так еще и с лица у нее не сходила угрюмая мина.

— Зачем ты с этими вьетнамцами связываешься? — спросила китаянка.

— Просто жалко стало. У них, поди, ничего нет из еды.

— Ничего этим не продавай! Они все деньги отправляют к себе на родину, не то что мы — все время тут и тратим все здесь. Нужен падэк или краска для одежды — всегда можно прийти и купить у нас, — гнула свое китаянка. — Правда-правда, и лекарство от проказы у вьетнамцев очень дорогое, а еще в долг они ничего не продадут.

Мать кивнула и вывела сына на улицу. Дойдя до вьетнамского магазина, они увидели глиняный подъем, который вел от проселочной дороги вплоть до самого дома.

Завидев новоприбывших, к ним вышли соседи — порасспросить о судьбе прежних жильцов. Чернозубые вьетнамки раздали леденцы всем детишкам, включая Куна и его сестренок. Какой-то вьетнамец сидел на скамейке и громко хлебал жидкий суп.

— Хочешь куриного бульона? — спросил он мать Куна.

— Нет, я уже поела, — ответила та, приняв мелочь от одной из вьетнамок.

— А что это за ложка такая у дяди, мам? — спросил Кун, теребя мать за рукав и указывая на мужчину.

— Она из цинка.

— Почему бы нам такую же не купить? А то у нас дома ложки только из ракушек и скорлупы кокоса.

— Где бы еще денег на это взять?

Пока вьетнамец с аппетитом хлебал бульон, к нему, пошатываясь, подошел какой-то старик и сел рядом.

— Боишься духа Попа? — спросил старик.

— Боюсь! Помоги пошаманить, чтобы этот дух никогда не беспокоил наших новоселов!

— Я изгоняю только этого духа, а не всех подряд, но и ему не могу запретить разгуливать повсюду.

Кун испугался разговоров о злом духе и потащил мать посмотреть, что есть у вьетнамцев.

— Да этот «шаман» на ногах не стоит. Он просто подлизывается в надежде еще выпить, — успокоила Куна мать, после чего они пошли глянуть, что делается за магазином.

Тит Хат, еще один местный забулдыга, долбил твердую землю киркой, орудуя ею так, что пот выступил. Кун захотел подойти поближе, но парень отогнал его: — Отойди-ка, малыш, а то ненароком и пришибить могу!.. Говорят, собаки ваши хорошо охотятся на мангуста?

— Да, и даже змей ловить могут. Отец их натаскал будь здоров! А ты чего тут копаешь?

— Собираюсь огород разбить — посадить баклажаны с перцем.

— А воду где возьмешь для полива?

— Надо бы сходить да где-нибудь раздобыть! Ты это, поможешь мне вскопать огород?

— Все равно же ничего не вырастет. Зачем копать-то?

— Тьфу ты. Зачем-зачем?.. Выгребная яма это!.. И вообще, вернешься домой — скажи отцу, пусть выроет такую и себе!

— Себе-то что не выкопаешь? А то каждое утро бегаешь по нужде в лес, — парировала мать Куна.

Шум голосов усиливался. Тит Хат продолжил трудиться.

— Вьетнамцы что, договорились с ним выпивкой расплатиться? — спросил Кун.

Кто-то громко рассмеялся. Мать взяла сына за руку и повела домой. Проходя мимо заклинателя духа Попа, уже шумно хлебавшего суп на пару с вьетнамцем, Кун испуганно сглотнул. «Когда вырасту, обязательно покрою себе татуировками всю грудь и стану как этот шаман, чтобы бесплатно есть у вьетнамцев куриный бульон», — подумал мальчик.

Мать попрощалась с вьетнамками, а муж одной из них громко сказал на прощание:

— Если кто из детишек болен, то приводи сюда — полечим. И таблетки, и уколы, и продукты, и разные вещи — всего полно! Нечем оплатить — можно взять в долг.

— Э-э-э… — замялась мать.

— Осторожно, а то староста района сдаст вас властям за шарлатанство и мошенничество, — сказал кто-то.

— Если уж нас сдавать, то пусть тогда и про китайцев не забудут!

Отец вернулся поздним вечером, таща на себе огромный пук слоновой травы. Кун поспешил рассказать ему обо всем, что случилось в тот день.

— Хочешь посмотреть, как китайцы с вьетнамцами поцапаются? — спросил отец, посмеиваясь.

— Хочу, но местные должны помочь новоселам-вьетнамцам.

— Почему это?

— Потому что жена одного из них раздавала конфеты ребятам.

— А давай-ка устроим потеху? Перессорим их с китайцами ради забавы и поглядим, что выйдет?

— Давай, пап, — обрадовался Кун и захлопал в ладоши. — Еще вспомнил. Тит Хат бахвалился, что он готов посоревноваться с нами в охоте на мангуста с собаками.

— Да откуда у него собаки? У него если и есть живность какая, так только белочка, да и та от пьянства. Заливает, чтобы часть добычи у нас выклянчить, — рассмеялся отец.

Кун поверил отцу. Сколько бы раз он ни встречал Тит Хата, тот всегда нетвердо держался на ногах. Прошлым вечером он бродил с кошкой на руках, напевая частушку, и призывал дождь, а дойдя до дома семьи Куна, попросил налить ему рюмашку.

— Те вьетнамцы большие молодцы. Они сажают овощи за домом.

— Молодцы так молодцы, но мы не должны им ни в чем уступать!

— Ага, пап. Одна вьетнамка сказала, что взяла бы полоза или мангуста, тогда даст нам что захотим.

— Ну что, пойдем тогда завтра на охоту?

Кун вскрикнул от радости и обхватил себя руками от избытка чувств.

— Что там у них есть в этом магазине?

— Да чего только нет. Черные мужские брюки, например, такие новые, что аж блестят… Всего полно.

— Вот как? Отец тебе купит…

— Да, пап, но только они сказали, что им надо лягушек на еду почаще приносить.

— О-о-о… Надо — наловим.

— А у нас ведь будет повозка с волами, правда? — выпалил мальчик.

— М-м-м… Хочешь посмотреть, как китайцы с вьетнамцами пободаются? — ушел от ответа мужчина.

— Ага, пап.

— Как же, стравим китайцев и вьетнамцев, а потом вернемся спать под дырявую крышу… — ввернула мать.

Отец ничего не ответил. Открыв табакерку размером с корзиночку для риса, он скрутил самокрутку и закурил. Кун посмотрел на меланхоличное лицо отца и подумал, что если и дальше докучать разными просьбами, то отец рассердится и не возьмет на охоту…

V. Молодежь флиртует

Вечером того же дня ужин мало чем отличался от обеда: семью ждал лап из падэка, что Кун помогал готовить утром. Отец принес немного крадона, правда, сегодня молодых побегов почти не нашлось. Мать достала широкий поднос с драконом, разложила на нем лап с овощами и поставила на пол. Кун принес с кухни две корзинки с клейким рисом.

Усевшись ужинать, мальчик скрутил побеги узелком, обмакнул в падэк и захрустел.

— Старые побеги тоже полезны. Кровь закаляется, и дождь, и зной — все нипочем.

— Что, и правда, ни жара, ни холод не страшны?

— Конечно! — ответил отец, обмакивая кусочек в падэк.

Исун не шибко обрадовало, что на ужин пришлось есть все тот же падэк и рыбку-ползуна размером с большой палец, с которой она уже встречалась за завтраком.

— А вареные яйца, мам? — спросила она.

— Осталось всего три яйца. Боюсь, наши куры снесут еще пяток — и все… — сказала мать, пододвигая дочери корзиночку с рисом.

— У нас всего две несушки осталось. Одну сокол стащил, она даже не успела начать нестись, — добавил отец.

В это время жившая через две улицы соседка Буа Си зашла к ним, держа в руках нежно-желтый плод айвы: — Все поглядываю на нашу айву — плоды уже величиной с кулак, но пока не созрели. А дома у нас тоже рис с падэком едят. Монах Кен в храме дал мне два плода, а я вспомнила про малышку Бун Лай и пришла поделиться.

Едва тетушка Буа Си ушла, отец взял нож и мигом разрезал плод поперек на две половинки.

— Надоел падэк — макайте в айву, — сказал он и улыбнулся.

Мужчина взял ложку из ракушки размером с указательный палец, выскреб клейкие семечки айвы, натер мякоть, смешал с рисом и, сваляв массу в шарик, положил ее в обе половинки кожуры. Девчонки ели, причмокивая, а Куну оставалось лишь вздыхать, как вздыхали сестры при виде опостылевшего падэка.

— Доедите — отдайте кожуру матери, — бросил отец.

— Да-да, сварю компот.

— А у монаха Кена много этой айвы, пап? — спросил Кун.

— Всего одно дерево в храме, если еще не засохло. Монах не дожидается, пока плоды созреют, а снимает их зелеными, нарезает дольками и высушивает.

— Это какое-то снадобье, что ли?

— Да, как лекарство для поддержания сил. Ты самого монаха Кена хоть раз видел?

— Однажды, мельком. Не понравился. Ребята во дворе тети Буа Си сказали, что он в прошлом рождении был претой[24] — кричит, а еще бьет всех детей по попе.

— Скоро ты пойдешь к нему в ученики, — сказал отец, улыбнувшись.

— Это почему же?

— Ты же собираешься идти в школу?

— Да.

— В нашей школе всего два учителя. И монах Кен им помогает.

Кун обескураженно покрутил головой.

— Иногда старший учитель вообще плетет сети и ловушки для птиц в рабочее время, — добавила мать.

— Так его зарплата — всего шесть бат в месяц. Когда комиссия округа приезжает проверять школу, у учителей там столько всяких обязанностей…

Куну не хотелось больше слышать о монахе Кене. Он взял рисовый колобок и вышел во двор к псам, которые поскуливали от голода.

В эту ночь, как и во все предыдущие, Кун спал на своем старом матрасе у стены. Вдруг раздался раскат грома. Кун подскочил, присел на корточки и замер. Казалось, молния ударила где-то рядом с домом.

— Глянь-ка, грохочет. Неужто дождались… — Не договорив, отец исчез в ночи. Мать зажгла факел, и к потолочной балке потянулась лента дыма.

— А куда это отец побежал? — спросил Кун.

— За факелами. Мы только что зажгли последний. Отец побежал купить еще. Если хлынет дождь, то они понадобятся для ловли лягушек.

Снова раскатился дальний гром. Кун вскочил и побежал к двери.

— Снизойди на нас, вода, затопи наши поля, промочи мои штаны! — прокричал мальчик строчку из песни, призывающей дождь. Ее часто исполняли в обряде с кошкой, и пьяный Тит Хат постоянно ее напевал, поэтому Кун запомнил слова.

— Не спеши… — тихонько шепнула мать.

— Почему?

— Если радуешься раньше времени, небесный Тхэн[25] может прогневаться и не послать дождя.

Когда со стороны дома тетушки Буа Си еще раз громыхнуло, вернулся отец с охапкой факелов.

— Впопыхах забыл взять с собой деньги, — сказал отец, складывая факелы на пол.

— А факелы откуда?

— От вьетнамцев. Китаеза У не открыл дверь.

— Вьетнамцы тебе дали в долг? — изумилась мать.

— Ага. Я сказал им, что я — хозяин того дома, где они покупали яйца, — они сразу мне и отпустили. Завтра расплачусь.

— Отец, ты что, теперь за вьетнамцев?! — недовольно воскликнул Кун.

— А куда деваться?! Если дождь пойдет, я без факела не сумею наловить лягушек на болоте.

Они сидели молча, всматриваясь сквозь тьму и прислушиваясь, не застучат ли по крыше капли дождя. Когда факел догорел, отец велел мальчику ложиться спать. Кун вздохнул и ушел спать разозленным на небеса.

Утром следующего дня, когда Кун умывался, а отец чистил пальцем зубы, от дома тетушки Буа Си раздались радостные возгласы. Кун побежал наверх, посмотреть из окна, чему радуются его друзья. Увидев пыльный вихрь и гурьбой кружившихся в нем ребятишек, Кун устремился туда, не помня себя от возбуждения. Пыль еще слегка вихрилась над землей, и Тян Ди, сын Буа Си, прыгал туда-сюда. Кун захотел к нему присоединиться, но вихрь начал рассеиваться.

— Вот ведь обманщик этот ветер, а я-то подумал, что дождь начинается! — Тян Ди повернулся с разочарованным видом.

— Да уж, я тоже так подумал, — ответил Кун, несмело улыбнувшись. Накануне он повздорил с приятелем. Сомнения развеялись, когда Тян Ди улыбнулся в ответ и сказал:

— Ты не пошел на охоту?

— Не-а, — с улыбкой ответил Кун.

В тот момент палевое небо, еще с утра начавшее хмуриться, словно чудо явило раскатистый гром и молнию, осветившую облака мгновенным высверком.

— О-го! Сейчас ливанет! — закричали ребята, взявшись за руки.

— Неужели в самом деле дождь даст отцу вспахать поле? — воскликнул еще один мальчик.

Из-под дома, пробежав между свай, подул легкий ветерок. Огромная черная туча выползла неизвестно откуда, но точно так же начала уплывать неизвестно куда. Ребятам оставалось лишь вздыхать.

Увы, та туча медленно ускользала вдаль. Да и ветерок унесся в неизвестном направлении, оставив о себе лишь воспоминание. Кун поднял лицо к небу и пошел вслед за ней. Через мгновение он качнулся вперед и чуть не упал, потому что шедший сзади Тян Ди споткнулся о приятеля.

— Уй! — вздрогнул Кун. — Чего толкаешься?

— Да я так же, как и ты, шел вслед за облаком. — Тян Ди стер ребром ладони слой пыли с лица, вертя во все стороны головой. — Чертово облако! Оно ведь и впрямь сбежало от нас!

Кун глубоко вздохнул. В тот момент его окликнул направляющийся к мальчикам отец. Кун сказал, что они с Тян Ди больше не в обиде друг на друга.

— Мы уже пожали друг другу руки.

— Ну и хорошо. А когда?

— Когда небо потемнело и облако появилось.

— Хм… Выходит, облако помирило тебя с Тян Ди? — засмеялся отец.

— А мы не пойдем сегодня охотиться на мангуста?

— Нет. Теперь надо бы последить за погодой. А вдруг скоро пойдет дождь?

Кам Конг, дочь старшего брата отца Куна, приходилась мальчику двоюродной сестрой. Сейчас она подходила к их дому, неся на шесте два ведра. У девушки была загорелая кожа и крепкое телосложение с упругими приятными глазу формами. Кам Конг носила прическу наподобие сингл[26]. Тонкие длинные прядки при ходьбе размеренно колыхались в такт ее золотистым сережкам, что делало девушку еще более привлекательной. Она носила настолько старый панунг[27], что причудливый цветочный орнамент на нем уже почти выцвел. Грудь Кам Конг была плотно стянута ветхим пха кхау ма. Сколько Кун ни встречал ее, ни разу не видел на девушке верхней одежды[28].

— Сестра сегодня краше прежнего! Но ты уже давно не приходила поиграть со мной, — упрекнул Кун.

— Ох, и не говори!.. Мы ведь родственники, а времени встретиться и нет, — ответила она.

— Перестань!.. Кам Конг уже не девочка. С чего ей приходить играть с тобой? — сказала мать, спускаясь с лестницы.

— Уже взрослая, значит?.. А парни тебе играют на кхэне[29]? Зовут по вечерам гулять?

— Ну еще бы! Раз я девушка, мне не зазорно иметь ухажера.

— Влюбился уже кто?.. А почему ты ногти отрастила? На большом и указательном пальцах ногти длиннее, чем на других.

— Чтобы с падэком возиться — так удобнее… Вы знаете, что в храме колодец пересыхает? Вода из скважины не успевает его наполнять. Монахам с послушниками едва хватает. Хочу позвать Куна с собой, натаскать им воды из колодца, что в низине леса, где растут сенны.

— А твой ухажер почему не идет?

— Так ведь это Тит Тюн, отец его недолюбливает, потому что у того в роду есть прокаженные.

— Отец боится, что ухажер начнет распускать руки по дороге к колодцу? А вы друг друга сильно любите? — спросил отец Куна и засмеялся.

Девушка не ответила, поставила ведра на землю и пошла обнять и поцеловать младшую сестру Куна в щечку. Кун подумал про себя: влюбленные целуются так же или по-другому?

— Сходи-ка с Кам Конг, помоги ей, — велел ему отец.

Сказано — сделано. И вот уже Кун с радостью идет следом за Кам Конг. Давненько он не ходил в поле. Солнце поднималось все выше и выше. Кун побежал ловить кузнечиков. От травы на межах, ограждающих рисовые чеки, остались лишь высохшие вершки. Земля цвета сажи с примесью красноватого песка растрескалась, как в пустыне. Вдалеке виднелись деревья кой с изрядно поредевшими кронами. Порой доносился звук бамбуковых бубенцов — где-то бродил буйвол. От ослепительного солнечного света вся равнина мерцала, переливаясь золотыми искрами. Кам Конг сказала, что не стоит тратить силы на ловлю кузнечиков, а то пока они дойдут до опушки леса, с них семь потов сойдет. Кун согласился и то шел, то бежал трусцой, время от времени опережая свою спутницу.

Колодец, к которому они шли, находился под крупным джамболановым деревом с редкой листвой примерно в десяти ва[30] от леса. Ребята изрядно устали, пока наконец не дошли до него.

— Воды тут кот наплакал. Она так медленно набирается, что придется ждать целую вечность, — сказала девушка.

— Ладно, подождем.

— Хочешь поохотиться на хамелеонов? Я смастерю тебе ловчую петлю.

— Да, давай.

Кам Конг размотала пха кхау ма, обернутый вокруг тела, и вытянула из краешка несколько нитей. Она задрала юбку до бедра, после чего ловко скатала по голой коже широкий шнур длиной с рукоять ножа. Сорвав сухую ветку длиной в два ва, девушка закрепила на ее конце готовую петлю.

— Не забирайся в чащу слишком далеко, а то потеряешься!

— Ага.

Кун пробирался сквозь лес, поднимаясь вверх. Кам Конг крикнула ему вслед, что, если он увидит хамелеона, нужно резко свистнуть, чтобы тот поднял голову, — тогда его можно захватить петлей. Между деревьев царила тишина. В какой-то момент Куну послышался шорох, словно пробежала ящерица. Мальчик так долго вертелся на месте, пытаясь ее усмотреть в зарослях, что даже устал, но так никого и не увидел. Вернувшись на опушку леса, он обомлел. Возле колодца стояли ведра, а самой Кам Конг и след простыл.

«Неужели Тит Тюн позвал Кам Конг целоваться? Когда мы шли через поле, она говорила, что он иногда приходит к колодцу… Где же она?» — думал про себя Кун.

— Эй!.. Хватит!

До мальчика донесся недовольный голос Кам Конг, и он устремился на этот звук. Пригнув голову, он крался, словно кошка за мышкой. Приблизившись на двадцать ва, мальчик лег на живот и затаился за кустарниками. Высунув голову из зарослей, осмотрелся. Сердце колотилось. В ушах будто кто-то бил в барабан. Девушка стояла, прикрывая левой рукой обнаженную грудь. Правой рукой она размахивала хворостиной. Смуглый, довольно высокий юноша с простоватым лицом прислонился к дереву. Его саронг выглядел так, словно его изваляли в золе. Верхняя одежда и вовсе отсутствовала.

— Верни мне одежду, я прикроюсь, а то ведь ребенок сейчас увидит! — громко потребовала она.

— Ну так забери, — лукаво ответил парень, поднимая повыше ее пха кхау ма.

— Я уже пыталась. Опять будешь меня лапать?

— Да ладно тебе… Мы же любим друг друга. Разве нельзя за руку взять?..

— Нельзя! Если и правда любишь, то должен просить моей руки!

— Да ладно тебе… — повторил он, приближаясь к девушке.

Сердце Куна чуть не разорвалось на части. Он готов был прокричать: «Если он начнет тебя хватать, — ударь его, сестра!» — Не подходи! — Девушка начала отступать.

— А одежду разве ты не возьмешь?

Едва договорив, парень стремительно ринулся на девушку, как Грязный и Красный бросались на кобру. Он обхватил ее шею и талию и прижал к себе. Сопение и шумное дыхание девушки, сопровождавшие домогательства юноши, вводили Куна в оцепенение. «Оттолкни его, чтоб он упал, а затем беги, сестра!» — мысленно умолял он девушку, которая, однако, стояла, прижавшись к мужской груди, молча, не сопротивляясь.

Кун не знал, сколько времени прошло, но когда объятия разомкнулись, Кам Конг отошла, содрогаясь в плаче: — Обними меня… Мало что-то поцеловал… Еще приласкай, — говорила она дрожащим голосом.

— Кам Конг, любовь накрывает людей с головой, как бамбуковая ловушка добычу. Одурманивает, как табак. Если заполучу тебя в жены, то увезу за Меконг: поедем во Вьентьян выменять шелк на хороших волов, которых я запрягу в повозку с рисом.

— Если на самом деле любишь, то должен попросить моей руки!

— Попрошу, Кам Конг. Честное слово… — заверил парень и снова начал подступать к девушке. Она же пятилась от него в сторону кустарника, в котором прятался Кун. Мальчик испугался, что его заметят, быстро вскочил и побежал обратно к колодцу, где набралось уже достаточно воды. Добежав до джамболанового дерева, он обернулся и прокричал: — Эй! Сестрица, ты где?

Кам Конг вышла, улыбаясь, из зарослей. Подошла, крепко сжала руку мальчика.

Кам Конг пристально посмотрела ему в глаза и глубоко вздохнула, сжав руку еще сильнее.

— Между нами ничего не было, просто обнимались и целовались. А ты все видел, да?

— Долго наблюдал, как ты там стояла…

— Это тот самый Тит Тюн, о котором я рассказывала… Он будет просить моей руки, — закончила Кам Конг с легким вздохом.

— Просить руки… затем жить в одном доме, а потом…

— Что потом?

— Ты поедешь с ним во Вьентьян?

Кам Конг долго и печально смотрела мальчику в глаза.

— Тебе меня жалко?

— Жалко, — согласился мальчик, не зная, что ответить.

— Тогда молчи о том, что видел.

— Ладно. А куда он делся?

— Убежал?

— Э-э-э-эх! — вновь вздохнула девушка. Она опустила веревку с горшком на дно колодца, и когда он наполнился водой, Кам Конг быстро вытянула его наверх. Набрав два ведра, девушка передала горшок Куну.

— Возвращаемся, а то начинается самое пекло, — сказала она, подняв носильный шест с ведрами на плечо, и зашагала вперед. Мальчику захотелось ополоснуться пару раз, но поскольку Кам Конг торопилась, ему ничего не оставалось, как пойти следом. Девушка шла, грациозно переступая через взгорки и ухабы, держа спину ровно, чтобы не расплескать воду.

— Молодец какая… У тебя ничего не проливается.

— Ты тоже молодец.

— Почему?

— Потому что пообещал молчать о том, что видел.

Кун же пока не знал, сможет ли он сохранить увиденное в секрете. Его сердце до сих пор колотилось в унисон шагам. Он задумчиво плелся позади Кам Конг и сам не понял, как они дошли до его дома. Тут Кам Конг немного передохнула, вновь подняла шест и пошла дальше.

Отец сидел между свай и сплетал слоновую траву для кровли. Увидев сына, он подозвал: — Скоро жара спадет, тогда схожу к вьетнамцам. Ты со мной?

— Да! А на мангуста мы пойдем охотиться с собаками? — спросил он, положив руку отцу на колено.

— Да, если ты ответишь, как на духу, на все вопросы.

— Хорошо, пап. Это ты про то, как Тит Тюн тискал Кам Конг?

— Ого! — только и произнес отец. И усмехнулся.

VI. Помолвка

После того как Кун рассказал отцу об увиденном, он поднялся в дом. Его сморило, и он задремал. Когда мальчик проснулся, мать позвала его вниз. Там он увидел улыбающуюся Кам Конг, девушка вновь стояла с ведрами.

— Мало воды оказалось. А за раз много в ведрах не принесешь… Мать велела мне набрать еще пару ведер, так что я пришла за Куном.

Мальчик испугался, что снова увидит Кам Конг с ее ухажером, и промямлил: — А отец куда пошел?

— Нарубить лиан на кровлю. Уже не так печет — можно ходить по дороге. А ты давай, иди с Кам Конг!

— Колодец на Соколином холме гораздо ближе, там разве нет воды? — спросил мальчик, указывая пальцем в его сторону.

— Да там уже давно все пересохло, — ответила Кам Конг.

Когда они снова пришли к колодцу, Кун не находил себе места от волнения. Тит Тюн сидел уже там и курил самокрутку, свернутую из бананового листа. Когда Кун и Кам Конг подошли ближе, он встал им навстречу и сказал: — Молодец, пацан!

— В каком смысле?

— В таком, что любишь своих родственников!

Кун промолчал и отвел глаза от влюбленных, заглянув в колодец. Мальчику попалась на глаза та самая петля для ловли хамелеонов, что ему сделала Кам Конг, и, воспользовавшись предлогом, он взял ее и пошел в лес. Бродя между деревьями и насвистывая себе под нос, он вдруг передумал охотиться и решил взобраться на бирманский падук. Вскарабкавшись по стволу где-то на метр, мальчик почувствовал, как саднит грудь. Забравшись на самый верх, он увидел Тит Тюна и Кам Конг, обнимающихся возле колодца. Молодые люди стояли так близко, что казалось, будто их тела слились в одну фигуру. Парень взял Кам Конг на руки, а затем положил на землю. Вдруг из леса раздался зычный голос какого-то парня, громко распевавшего песенку. Поспешно соскальзывая с дерева, Кун еще больше расцарапал грудь. Он бросился к колодцу. Добежав до сестры, он поднял носильный шест с ведрами. На душе у него стало легче, когда он понял, что девушка не обратила внимания на его кровоточащие ссадины.

— Что, совсем нет хамелеонов? — спросила она.

— Не-а. А кто это голосил тут неподалеку?

— Наверное, кто-то с вечера пошел охотиться на мангуста, — ответила она, ускорив шаг и расправив плечи.

Кун не стал отвечать на расспросы матери, пока Кам Конг не скрылась из виду. Выслушав его историю, мать сорвала побеги травы мунг мыанг, что росла у курятника, положила на скамейку, растолкла ладонью в кашицу и смазала грудь сына.

— Не смей больше забираться на высокие деревья!

— Меня отец будет ругать?

— Не будет.

Завидев Грязного и Красного, бегущих впереди отца, Кун уже собрался спрятаться в доме, но отец окликнул его. Мальчик заволновался.

— Не смей влезать на высокие деревья! Сначала ты должен стать бойскаутом[31]!

Сын кивнул и побежал с собаками в сторону курятника.

На следующий день Кун проснулся рано утром, его разбудил голос тетки Кау, жены дяди Яя. Она звала отца. Когда ей открыли, она взволнованно сказала:

— Что еще за буйвол? — спросила мать.

— Да «буйвол» старика Мека!

— А! Он еще там?

— Да, в комнате дочери. Муж караулит его с тесаком у дверей, а меня послал предупредить родню и соседей!

После начались пересуды. Кун уяснил лишь, что Тит Тюн, сын Мека, провел ночь в комнате Кам Конг. Как наступило утро, девушка сама сказала матери, что в ее комнате гость. Когда отец Кам Конг узнал об этом, он взял нож и встал в дверях караулить, чтобы парень не сбежал.

— Выходит, Тит Тюн уже в их в доме с Кам Конг? — спросил Кун.

— Да, — ответила мать.

— Он ведь еще не женился на ней?

— Не совсем. Это называется «помолвка». Они уже вместе, но без праздника и свадебной церемонии.

— А так можно?

Семья Кам Конг жила недалеко от бабушки Куна. Их дома выглядели одинаково, только у бабушкиного сваи были повыше, а значит, под домом оставалось больше места. Там находился загон для буйвола[32]. О бабушке заботилась Асинин, ее младшая дочь, она жила в ее доме с мужем по имени Сэнг и двумя дочерьми — ровесницами сестер Куна.

У бабушки было четверо детей: дядя Яй — старший сын, отец Куна — второй сын, третьего сына похитили и убили в юношеском возрасте, когда он с друзьями перегонял скот на продажу в Корат (Кун тогда еще не родился). Асинин, как младшая дочь, последовала своему долгу и переехала к пожилым родителям, чтобы заботиться о них.

Что до дяди Яя, то оба его сына уже выросли, завели свои семьи и жили отдельно, правда, в этой же деревне. В доме осталась единственная помощница — младшая дочь Кам Конг.

Утреннее небо еще дремало в темных красках ночи. Несколько стариков сидели в компании бабушки Куна и вели неспешную беседу. Яй со своим приятелем закурил возле очага. Кам Конг сидела возле матери с поникшей головой. Отец Куна объявил, что все в сборе, тогда Тит Тюн, пригнувшись, осторожно вышел из спальни Кам Конг и сел возле своего отца[33]. Собравшиеся хотели как можно скорее все обсудить и разойтись по делам: кто в лес, кто на охоту.

— Ну, что сказать? Даже не знаю. Пусть моя мать сначала выскажется, — произнес отец Куна.

— Парень и девушка могут стать мужем и женой тремя способами: посвататься и пожениться по положенным обычаям, сбежать друг с другом либо воссоединиться так, как поступили Тит Тюн и Кам Конг, — сказала бабушка, промокнув губы красно-белым платком.

Кун загибал пальцы, считая про себя веете способы, что перечислила бабушка.

— Если сама девушка тайком идет ночевать в дом парня, то духи предков гневаются куда больше, нежели когда первый шаг делает парень. И если парень не откупится белым и черным буйволами, то его родителей ждут большие неприятности, — продолжала старушка.

— Мам, а как это? — спросил Кун.

— Это значит, в их дома придут голод и болезни, — пояснила мать.

— Скажите, что вы думаете о поступке Тит Тюна? — громко спросил отец Кам Конг.

— Пусть он принесет вам свои извинения. Как бы то ни было, мы все друг друга знаем… — сказала бабушка, повернувшись к отцу Кам Конг.

— Я согласен на все. Мой сын виноват, но откупиться подносом золота-серебра[34] мы не сможем.

— Да неужели? Девка выросла, родители ее незнамо как лелеяли! — возмутилась одна из пожилых женщин.

— Честное слово: во всем доме только три бата да одна несушка.

Пока взрослые спорили, взошло солнце, залив все своим теплым светом. Мать Тит Тюна принесла небольшой поднос с рисом и поставила его возле одной из старушек. Кун увидел и другие дары: отрез цветастой ткани, цветы и купюру достоинством в три бата. Тит Тюн встал, потуже завязал свой старенький саронг и, перекинув через плечо пха кхау ма, подошел к матери своей новоиспеченной супруги. Как и накануне, на нем не было рубахи, что позволяло окружающим видеть его грудь и бицепсы. Тит Тюн поставил поднос возле тестя и выслушал его наставления, после чего поклонился теще. Также он отдал поклон матери и отцу Куна. Отец невесты велел поклониться своей матери. Та, утирая слезы, приговаривала: — Тит Тюн… уже отучился, вырос… Верю, что будешь добрым семьянином до самой старости. Хоть ты и беден, зато душа у тебя щедра. Нечем сделать приношение храму, подаяние монахам? Так можно и иначе помочь[35].

Выслушав все наставления, Тит Тюн обернулся и увидел на террасе пьяницу Тит Хата, державшего на руках курицу. Он, как обычно, покачивался из стороны в сторону.

— Как же так, дорогуша, пустила буйвола в огород в сезон жары? — съязвил Тит Хат и сел.

— Видно, судьба моя такая, — ответила Кам Конг, не поднимая головы.

— Когда услыхал новости, пошел купить курицу, ведь надо же помочь приятелю с приношением для духов предков. Что из еды надо приготовить? Скажите — сделаем, — продолжал он.

— Лапа будет достаточно. Сначала угостим домашних духов и духов предков, а потом и сами отведаем, — сказал Кем.

У Куна слюнки потекли, он уже давно не ел лап из курицы.

Через какое-то время Тит Хат и Сэнг приготовили обещанный лап. Заметив, как бабушка входит на кухню с подносом для пищи, Кун прошмыгнул за ней. Старушка зачерпнула маленькой мисочкой лап из большой глиняной чашки, подняла кувшин и слегка обдала бетель водой, после чего взяла ритуальный поднос и позвала молодых. Они понесли его в комнату Кам Конг, где поставили на пол: — Пришли просить прощения у домашних духов и духов предков. Да низойдет на вас покой и благодать![36] — сказала бабушка.

Юноша и девушка упали ниц возле подноса, после чего невнятно произнесли какие-то слова. Бабушка вывела молодых из комнаты, посадила возле двери и сказала Тит Хату подавать поднос с угощением гостям.

— Риса всем хватит? — спросила одна из женщин.

— Хватит. Я собрала с нашего квартала четыре корзинки, — ответила мать Тит Тюна.

Кун сидел с отцом и сестрами и ждал праздничную трапезу. Когда перед гостями появились тарелки, мальчик торопливо скатал комочек клейкого риса и начал обмакивать его в лап.

После того как все наелись, раздался громкий смех, Тит Хат признался, что жертвенная курица — несушка из курятника семьи Тит Тюна.

— А как же яйца? — спросил Кем.

— Есть шесть штук. В самый раз, чтобы отварить и отнести монахам, — отшутился Тит Хат.

— Пап, а что, Тит Тюн купил Кам Конг в жены всего за три бата и одну курицу? — спросил Кун.

— Он ее не купил. Приношения приготовили для домашних духов и духов предков семьи, а поженятся они, потому что любы друг другу.

В этот момент в дом поднялись вьетнамцы. Муж с женой в широких штанах и черных блузах с длинным рукавом сказали, что нельзя так бедно и скудно проводить свадебную трапезу, и вызвались заказать теленка или буйволенка для жертвоприношения. По их словам, староста деревни уже вернулся с совета, его тоже можно пригласить на пир.

— Если так, то пусть отец жениха сходит в магазин китайца У и купит пару-тройку бутылок чего покрепче! — сказал Тит Хат.

— Я уже объяснял, что на весь дом — всего три бата, — громко ответил старик Мек.

— Если китайцы дадут бесплатно, то бери, а если нет, то лучше не связываться! — посоветовал вьетнамец.

— Если дадите денег, то возьмем. Еще и монахов успеем накормить, — сказал Кем.

После того как вьетнамец дал Тит Тюну денег, гости начали расходиться по домам. Кун с сестрами пошел в дом бабушки, где они все вместе разглядывали развешенные по стенам фотографии деда и других родственников. Тут пришел Сэнг, чтобы сообщить, что теленка уже купили. Тит Хат увел всех за собой на окраину деревни, и Яй попросил отца Куна тоже пойти помочь. Мужчина вышел из дома, а Кун, увязавшийся с ним, подумал про себя, что эти вьетнамцы — славные люди. Он уже и забыл вкус говядины!

На окраине собралось около десяти мужчин. Староста деревни с длинными усами сидел на меже[37] рисового поля и разговаривал с мужчиной, который всячески выказывал ему свое уважение. Лицо того мужчины показалось знакомым Куну: он как-то проезжал верхом мимо их дома. Мальчик тогда еще подумал, что тот наверняка навернется с лошади и свернет себе шею. Отец сказал Куну, что этот статный мужчина — гуру молам[38] их округи. Профессия и заработок позволяли ему повсюду передвигаться на лошади. Гуру молам выглядел щегольски: саронг и новая шелковая рубашка белого цвета с округлым вырезом как будто светились на солнце. Когда он улыбался, на зубах поблескивали золотые коронки.

Появился старик Ну — скотобоец деревни. Его старенькая, затертая до дыр набедренная повязка местами просвечивала от ветхости, особенно сзади. Староста деревни сказал, что можно начинать. Ну взял тяжелый пест для обрушения риса размером с дубину и направился к тощему теленку. Тит Хат удерживал веревку, но теленок все равно дергался и мычал. Когда скотобоец замахнулся, теленок так сильно рванулся, что чуть не сломал себе шею. Пьяный Тит Хат, натягивая веревку, подтащил теленка обратно. Пест опустился на голову животного. Раздался громкий треск. Теленок упал сначала на передние лапы, а затем опустился на задние. Старый Ну еще раз размахнулся и со всей силы обрушил свое орудие на животное — теленок испустил дух.

Пока он еще бился в агонии, Ну достал из-за пазухи острый нож. Он вырезал из груди теленка кусок мяса размером с крупный кулак, после чего поплевал на этот кусок и заткнул его за край набедренной повязки.

— Что это за кусок, отец?

— Говяжья вырезка.

— А зачем он плюнул на него?

— Побоялся, что друзья начнут выпрашивать.

— Он хороший мясник. Забирает себе за труды совсем немного, — добавил Кем.

Потом началось освежевание туши теленка, в этом процессе принял участие и отец Куна. Тит Хат принес плошку из кокосовой скорлупы и начал черпать кровь из брюха теленка. Старик Мек закричал: «Хватит-хватит! Дай старшим сначала лап приготовить!» Тит Хат, отец Куна и Сэнг стали нарезать мясо и печень небольшими кусочками и перемешивать все это с кровью. Мать Тит Тюна протянула им маленькую тарелочку с нарезанными травами и приправами.

Тит Хат перемешал руками кусочки сырого мяса и приправы, затем попробовал. Позвали старосту и гуру молам разделить с гостями угощение. Тит Хат засмеялся, обнажив окровавленные зубы.

— Попробуешь, друг? — спросил он у подошедшего вьетнамца.

— Пусть сначала староста отведает, а я уж попробую угощение в доме невесты, — ответил тот.

Кун улыбнулся, когда отец передал ему кусок мяса.

— Возьмем домой. Сейчас я соберу еще крови, желчи и хилуса. Сбегай скажи матери, пусть подготовит приправ к лапу.

Кун взял кусок мяса и, не оглядываясь, побежал домой. Забравшись по лестнице, он сразу передал все матери. Та поджарила тонкие ломтики мяса, а к полудню приготовили кроваво-красный лап. Сестренкам его есть не позволили.

— Мы сегодня пойдем на застолье в дом дяди, правда?

— Позже, сейчас самое пекло. А я вернусь уже за полдень, — ответил Куну отец.

— А что ты собираешься делать?

— Пойду в храм. Когда все приготовят, начнется потчевание монахов.

Когда речь зашла про храм, Кун сразу осекся. Совсем скоро ему предстояло пойти в школу, где преподавал монах Кен — любитель помучить детей.

VII. Празднование Нового года

Засуха вкупе с палящим солнцем все еще царила в краях, где жила семья Куна. Иногда мальчику хотелось подпрыгнуть и, сорвав солнце с неба, выбросить его куда-нибудь подальше, потому что каждый новый день, хоть и приносил ветерок и дразнил проплывающими по небу облаками, но ничего не менял. Поздно вечером слышался голос кхэна, а потом все затихало. Мать говорила, что раскаты грома — это предвестники того, что засуха не собирается оставлять их края, но Кун все равно прислушивался: не пойдет ли дождь?

Однажды отец вернулся с сельского совета из дома старосты и сказал, что через два дня юноши призывного возраста из их деревни должны отправиться в окружной сборный пункт. Собраться решили в доме старосты в два часа ночи, чтобы вместе двинуться в путь. Время выбрали раннее, потому что путь предстоял очень долгий, и добраться до места назначения мужчины могли лишь к полудню. Провожающие вдоволь запаслись рисом, узнав, что в округе в ближайшие три дня намечается фестиваль японского кино.

В этом году отобрали восемь кандидатов, но староста особо не переживал: все ребята оказались щуплые и, скорее всего, служба им — в отличие от прошлогодних призывников — не грозила.

— А если ребята станут солдатами, то старосте это не понравится?

— Почему? Просто без последствий обычно не обходится: кто-то служит хорошо, а кто-то дезертирует — и это портит репутацию старосты и нашей деревни.

— А в этом году ребята щуплые и их не возьмут, пап?

— Так говорит староста…

Отец объяснил, что солдаты, которые дезертируют, поступают так вовсе не потому, что им противна служба, просто они переживают за голодающих дома родителей. Когда беглецов ловят, их отправляют в тюрьму независимо от причин. Но если Куну суждено стать солдатом, отец не позволит ему сбежать, — ведь солдат уважают даже больше, чем полицейских.

Через пару дней ближе к вечеру кто-то позвал отца Куна от калитки. Это Тит Хат пришел доложить, что ни один из призывников не прошел отбор. Вьетнамцы по этому поводу угостили парней и старосту деревни выпивкой. Когда староста уже достаточно опьянел, достали кувшины с запрещенной рисовой бражкой. Тит Хат хотел пригласить отца Куна к ним в компанию, но он отказался, сославшись на то, что сильно устал после сегодняшнего покоса слоновой травы.

Мать завела разговор о том, что через несколько дней наступит Новый год[39]. В их деревне все будут праздновать. Отец ответил, что пусть и так, а ему скучать некогда: что ни день, то в лес или на Соколиный холм на поиски пропитания. Для детей тоже готовилось развлечение: в этом году семья собиралась совершать в храме ритуальное омовение буддийской статуи. Кун попросился было пойти с отцом в лес, но тот сказал, что охотники отправятся далеко за холм Большое болото, и Кун просто не выдержит такого долгого похода. На том разговор и закончился.

До праздника оставалось всего три дня. Матери привезли в амбар несколько корзин риса, чтобы та обрушила его про запас, ведь в праздничные дни нельзя работать, все только гуляют или охотятся. По народным поверьям, в эти дни всем следует вставать до рассвета, а иначе голова покроется собачьей шерстью. Кун активно помогал матери: он подпирал ногой крупную ступку для обрушивания риса, меняясь время от времени с отцом, у которого от плетения слоновой травы разболелась поясница. Кун отметил, что мать — мастерица провеивать рис: ни одного зернышка не просыпалось с решета, а во время просеивания она отбирала только цельные зерна. Работая, мать раскачивалась вперед-назад в одном ритме, а ее груди бойко прыгали вверх-вниз. Когда пот стекал с ее лица, она утирала его краешком юбки и продолжала работать.

В день празднования Нового года отец поднял детей до рассвета. Все умылись и пошли посмотреть, как мать вливает ароматную жидкость в большую позолоченную чашу с водой.

— Что это такое, мам?

— Три года назад я отдала вьетнамцам за это два отреза ткани.

— Вьетнамские духи́?

— Именно. Сейчас мы обольем душистой водой бабушку и отца[40], а после отец пойдет в лес.

В этот день мать Куна оделась наряднее, чем обычно. Она выбрала новую шелковую юбку, на которой, правда, виднелись уже пятнышки. В дополнение к наряду женщина достала из старого кожаного баула коричневую блузку. Кун надел старые штаны без шлёвок для ремня и привычную поношенную рубашку. Посмотрев в зеркало, он решил, что выглядит очень даже неплохо.

Отец обнял младшую дочь и спустился из дома. Мать, держа чашу с водой, спустилась следом, сняла лестницу и спрятала ее за дом.

Все члены семьи поднялись в дом бабушки и застали ее плачущей. Та вспоминала покойного деда. Отец зачерпнул рукой воды и облил плечи матери, после чего ритуал по очереди повторили его жена и Кун с сестрами. Бабушка говорила о том о сем… Кун запомнил, что она желала всей семье долгих лет и чтобы в следующей жизни они родились на плодородных землях и еще раз повстречались с дедом.

Отец сказал, что ему надо спешить в лес, куда он собирался вместе с Кемом. Мать же повела детей развлекаться, но взяла с них слово не играть в азартные игры. Она хотела отвести Куна и дочерей в гости к другим детям, но дома никого не оказалось. Молодежь разбилась на пары и обливалась душистой водой, а детвора убежала поиграть в сабу[41]. Кун не успел войти во вкус, как мать сказала, что им пора идти.

Ближе к вечеру они отправились в храм, чтобы поучаствовать в омовении буддийской статуи. На территории храма детвора играла в догонялки. В небольшом святилище женщины поливали принесенную туда статую. Детишки пытались пролезть в полуподвальное помещение, куда стекала вода, и хоть как-то помыться. Кун, который не мылся уже несколько дней, присоединился к ним. Его одежда насквозь промокла, вода с тонким ароматом куркумы стекала по лицу и даже несколько раз попадала в рот. Мать окликнула его и сказала, что скоро придет Кам Конг, тогда Кун выбрался наружу.

Кам Конг в новом пха кхау ма была в этот день особенно красива. Желтые следы куркумы покрывали ее шею и плечи, а щеки румянились ярче прежнего. Кун хотел спросить, целовал ли ее сегодня Тит Тюн, как в тот день у колодца, но смущение взяло верх.

Стоило мальчику увидеть монахов, сидевших в келье, его охватила тоска. Кам Конг предупредила, что если вбежать в храм без штанов или юбки, то монахи побьют так, что мало не покажется. Когда они посылают учеников собирать сухие банановые листья, нужно приносить по пять охапок; того, кто принесет меньше, запирают в пагоде и заставляют стоять со сложенными в молитвенном жесте руками. После того как Кам Конг вошла в святилище для омовения статуи, Кун снова поспешил забраться в подпол — купаться.

В тот вечер отец вернулся очень поздно. Он принес побеги крадона и яйца цикад. Мать запекла яйца на углях. От кушанья, сложенного в глиняную тарелку, исходил приятный аромат, пробуждавший аппетит сильнее, чем запах куриных яиц. Мать отщипнула маленький комочек клейкого риса и раскатала его тонким слоем. Затем посыпала горсткой яичек цикад, размяла в руках до однородной массы желтоватого цвета и накормила этим Исун. Кун, глядя на мать, лепил такие же комочки и с удовольствием уплетал их за обе щеки.

Отец рассказал, что другие охотники добыли по две перепелки на каждого, а вдобавок и еще хамелеонов. Сам он поймал всего двух ящериц, но и тех отдал Кему, потому что их не хватило бы даже на кой. Правда, на днях он снова собирался пойти за хамелеонами: если поймать всего несколько штук, можно добавить в кой яйца красных муравьев, и получится вполне вкусно.

Новый год прошел без происшествий, как и последующие несколько месяцев. На пороге стоял уже шестой месяц[42], а с небес не упало ни капли. И так сменялись дни, наполненные тщетными ожиданиями.

Наконец наступил волнующий для Куна день. Отец сказал, что завтра начинается учеба. А это значило, что отец отведет мальчика в храм и оставит с монахом Кеном. Кун немного приободрился, узнав, что с ними пойдет еще и Тян Ди. Новых штанов Куну пока не купили, зато он мог пощеголять в новой рубашке, а отец пообещал, что новая пара брюк появится у мальчика уже на днях.

Ночью Кун ворочался с боку на бок и никак не мог заснуть. Вдруг с крыши дома раздался крик совы. Отец шепнул всем лежать тихо и не зажигать факел, а сам быстро и бесшумно спустился на цыпочках вниз. В доме услышали лишь резкий щелчок спущенной тетивы арбалета, после чего что-то глухо плюхнулось на землю. Кун обрадовался, что отец подстрелил сову, и побежал посмотреть на птицу. Он взял в руки добычу и поднес ее к факелу, чтобы рассмотреть на свету. Перья на крыльях совы перепачкались от крови.

— Как удачно, завтра отнесем ее монаху, — сказала мать, приняв птицу из рук сына.

— Как? Отнесем всю? — испугался Кун.

— Да нет. Я сварю сейчас из нее суп, а завтра дам вам с собой в храм, — сказала мать и пошла на кухню.

Отец велел детям идти спать. Кун лег на матрас и подумал про себя: «Хорошо бы совы почаще прилетали к нам на крышу, а отец бы их стрелял. Мы бы тогда угощали монаха супом, и он бы точно не стал меня бить».

С утра Кун побежал к Тян Ди. Его отец велел Куну подняться в дом, где посоветовал ребятам больше не ссориться, потому что теперь им предстоит вместе учиться. Кун кивнул и позвал друга поиграть за домом. Они сели на землю и почувствовали тепло разогретого песка, не успевшего остыть за ночь. Утренний песок источал аромат терракоты. Кун рассказал другу, что отец купит ему сегодня новую рубашку. Тян Ди понурился, потому что ему новой одежды даже и не обещали.

Когда Кун вернулся домой, отец как раз разворачивал новую белую рубашку с короткими рукавами. Он купил ее у вьетнамцев за десять сатангов[43]. Мать расстегнула пуговицы и надела на сына обновку. Рубашка пришлась Куну впору, вдобавок она приятно пахла. Кун посмотрел на себя в зеркало. Исун сказала, что он выглядит потрясающе. Кун улыбался во весь рот.

— Если покупать еще и брюки, то надо выбирать те, что из прочной, хорошей ткани, — сказала мать.

— Из какой именно?

— Не знаю, но слышала, что говорили про ткань от «Рыа бин».

Кун шел следом за отцом, довольный собой. Вдруг до него донеслось, как кто-то обронил, что монах Кен сегодня не пошел собирать подаяние. Сердце мальчика забилось чаще. Войдя в храм, они сразу направились к кельям. По пути прошли через террасу, где следовало вытереть ноги. Кун на ходу считал кельи. Их оказалось семь. Потолочные балки и деревянные панели, разделяющие помещения, выглядели очень старыми, а местами — пугающе ветхими. Дощатый пол блестел, словно его натерли кокосовым маслом. Отец зна́ком велел Куну сесть и ждать.

Матери с новорожденными детишками плотным полукругом расположились перед старым монахом. Детки хныкали. Монах склонился над одной из малюток, подул ей на голову и сразу подозвал следующую женщину. Зычный голос его эхом отдавался по всей келье. Куну хотелось и дальше оставаться там, где они ожидали, — подальше от монаха.

— Поднесите ребенка! Эге, у него и ушки припухшие, и подбородочек распух… У китайцев и вьетнамцев есть от этого вот такое лекарство…

— Точно. Вьетнамцы мне сказали, что это — свинка, — ответила одна из женщин.

— У вьетнамцев есть настоящие лекарства, но лекарств от ночных судорог нет, — сказала еще одна.

Монах подул ребенку на головку, а затем опустил палец во флакончик с черной жидкостью и смазал им несколько детских ротиков.

— Кто принимает обет, кто строит новый дом, кто женится, выбирает имя ребенку, у кого глаза воспалились — все, все идут только ко мне. А помру — к кому пойдете?.. В этом году мне уже восемьдесят пять исполнилось, — сказал старый монах и засмеялся.

— Вашему святейшеству не время умирать! — воскликнула одна из женщин.

— Не время, но чувствую, что пора. Объедаю вас, когда вы и так голодаете… Не надо мне все это носить!

— Почему так долго продолжается засуха? — спросила одна из женщин.

— Не знаю я… Говорят, что женщины нашей деревни грешны, — ответил он, улыбнувшись.

— В чем же?

— Уже не раз напоминал… Прекратили или только говорите?

— Конечно, прекратили! — дружно заверили они монаха.

— Женщины-то замужние, и дети есть, а писаете стоя, чуть ли не поголовно!

— Что, правда, отец? Я что-то ни разу не видел нашу маму так… — шепотом спросил у отца Кун.

— Правда! Когда-то и мама так делала, но я запретил.

Пришла очередь Куна. Отец взял горшок с едой, преподнес монаху и сделал крап[44]. Кун с волнением последовал его примеру. Отец вкратце рассказал про Куна и назвал дату его рождения.

— Хорошо. В следующий четверг приводите его в школу. Вырастет хорошим мальчиком! Торговля — это тоже дело. Получит высшее образование — станет начальником.

Старший монах повернулся к Куну: — Смышлености в нем на вид маловато. Как у лошади гуру молам. Как зовут тебя, пострел?

— Кун, — громко ответил мальчик.

— Станешь учеником — не смей хитрить.

— Хорошо.

— Знаешь, сколько учителей в школе?

— Два человека.

— Вместе со мной — три, но я работаю бесплатно, запомни!

— Да.

— Кого ты больше всего любишь в деревне?

— Родителей и своих сестер.

— А кого ненавидишь? Что больше всего ненавидишь?

Мальчику ничего не приходило в голову. Он отвел взгляд в сторону и ему бросилось в глаза чистое голубое небо и солнце, от которого в глазах плыли желтые и красные пятна.

— Небо ненавижу.

— Почему?

— От него одна засуха!

— А ну-ка, встань. Повернись попой и сложи руки перед собой.

Кун испугался и задрожал, но послушался. Розга старшего монаха больно хлестнула мальчика по мягкому месту. Слезы брызнули из глаз, но он не вскрикнул.

— Сядь. Молодец. Кричать не надо. Держи свою боль при себе.

Слезы затекли в рот. Мальчик проглотил их и сел, поджав под себя ноги.

— Запомни хорошенько и повтори: «Нельзя ненавидеть небо. Небо ни в чем ни перед кем не виновато». Запомнил?

— Да.

— Повтори за мной.

— Нельзя винить небо. Небо ни перед кем не виновато.

VIII. Первый день в школе

Кун со страхом смотрел в лицо монаха Кена. Хотелось как можно скорее вернуться домой. Выцветшее одеяние несло следы многочисленных штопок. Один край, переброшенный через плечо, и вовсе походил на простой отрез ткани, обернутый вокруг дерева Бодхи[45], что росло на территории храма. Монах широко открыл глаза, высоко подняв морщинистые брови, и мальчик увидел мутные старческие зрачки. Рассмеявшись, монах обнажил зубы и десны, черные, как у вьетнамок, что приходили к матери Куна за куриными яйцами.

— Запомни как следует, вина — это то, что есть лишь у нас, людей, только мы несем ответственность за свои поступки… — Кун слушал и кивал. — Запомни пока это. Потом узнаешь больше.

— Да.

— Если будешь хорошо учиться, то сможешь, когда вырастешь, и молам исполнять, и учителем работать… Младшим офицером станешь, буйволами торговать начнешь, все возможно. И еще. Не читай лежа, а то грудь лишаем покроется!

— Такому мальцу, как Кун, лучше бы постричься в монахи, — сказала одна из мамочек.

— И это тоже хороший путь, но сначала надо четыре года отучиться в школе. Потом можно и в мирскую жизнь вернуться, а то и до монаха четвертого или третьего ранга дослужиться. Об этом я тебе поподробнее в другой раз расскажу. Монах четвертого ранга — это монах, который единожды совершил омовение в священный праздник, а если он сделал это более двух раз, то он — монах третьего ранга[46].

Монах сказал, что забрать у него пустой горшок из-под супа можно после полудня. Отец подошел к Кену и преклонил колени, сделав крап на прощание. Кун постарался повторить все точь-в-точь как отец. Когда они проходили по коридору между кельями, тот указал на седьмое по счету помещение, сказав, что это — монашеская келья. Поскольку монахов на весь храм всего два, Кен позволил жить в ней двум послушникам. Сейчас она пустовала. Дети в этом храме не жили[47]. Только пьяница Тит Хат время от времени приходил помогать монахам. В распоряжение старшего монаха Кена отдали два помещения — то, в котором он принимал сегодня Куна с отцом, и еще одно напротив.

Отец отвел Куна на другую сторону террасы, окружавшей монашеские кельи, откуда спускалась еще одна лестница. Около павильона стояли четыре большие бочки с водой, высотой почти с самого Куна. Бочки прикрывали циновки из слоновой травы, а резные черпаки в форме нагов[48] с зазубренными гребнями не шли ни в какое сравнение со своими простенькими собратьями дома у Куна.

Мальчик видел, как отец изготовлял черпаки: он обтачивал и полировал половинку кокосового ореха снаружи и изнутри, затем с двух сторон проделывал ножом симметричные отверстия и вставлял в них деревянные ручки длиной в три кыпа[49]. При необходимости отец фиксировал их дополнительной щепочкой.

Спустившись вниз, отец повел Куна вдоль забора, ограждавшего задний фасад храма. Опорные столбы и поперечные балки ограды еле держались, изъеденные погодой и временем. Территорию храма покрывал мелкий красноватый песок. Дощатый мостик из грубо обтесанных досок уводил в лес. Оказалось, что там соорудили уборные, одна из которых предназначалась для монахов и послушников, другая — для учеников.

Слева виднелась колокольня высотой с келейную, но звонница пустовала. Отец сказал, что у храма пока нет большого колокола, есть лишь маленький колокольчик, а также большой барабан в комнате старшего монаха. Кун уже однажды слышал его гулкий звук. Когда в храме шли празднования, вместо колокола использовался полый деревянный столб шириной в два обхвата, длиной чуть более ва, нижний край которого уже наполовину истлел. На земле возле него лежало округлое полено длиной в два ва, которое монахи использовали как колотушку, выходя на сбор подаяния утром, и вечером, когда возвращались в храм.

Небольшое и полностью деревянное храмовое здание имело фундамент, высотой не превышавший и локтя, и крышу, выстеленную чередующимися черными и красными плашками шириной в один кып и длиной в два. Отец сказал, что храм служит домом буддийской статуи, которую выносили на Новый год под дерево Бодхи. Послушники читают в этом храме молитвы. Затем мужчина указал на айву с редкими пожелтевшими листьями: — Помнишь, тетя Буа Си приносила нам плоды айвы?

— Это когда сестры капризничали из-за падэка?

— Да. Плоды как раз с этой айвы.

Отец и сын дошли до конца забора и увидели четыре манговых дерева. Они были уже выше самого храма, но еще не давали плодов. Рядом с манго росло дождевое дерево[50] с редкой листвой. Тит Хат носил сандалии из его легкой древесины. Дед Куна иногда давал созревшие плоды этого дерева коровам: черные стручки длиной в кып с коричневыми горошинами. Кун однажды их попробовал, на вкус они оказались приторные. Если человек съедал много плодов дождевого дерева, то мог опьянеть, а коровы и быки обожали ими лакомиться.

Отец с Куном свернули налево. Перед ними выросла еще одна храмовая постройка, шире и выше предыдущей. Кун уже заметил ее раньше: здание с высоким фундаментом, доходившим мальчику до макушки, и крышей, выложенной деревянными плашками, как и у храма.

— Это и есть школа. Ты и так знаешь, верно? Здесь проходят заседания и религиозные церемонии.

— Знаю.

Когда отец и сын поднялись в школу, там никого не оказалось. Они увидели только парты и классную доску, составленные в углу. Отец сказал, что в первый учебный день учитель проведет учеников по этажам школы и все покажет. Ученики сидят на полу друг за другом, по трое за одной партой.

Все обойдя и осмотрев, отец сказал Куну, что ему сегодня нужно еще успеть накосить травы. Если дожидаться горшка из-под супа, то он ничего не успеет. Сейчас монахи, наверное, собираются идти на сборы подаяний. Кун же может сам потом сбегать за горшком или попросить мать.

Напоследок отец указал на два вкопанных перед школой столба, сказав, что на их месте установят новый флагшток, поскольку старый сгнил. Старший преподаватель созовет односельчан по этому вопросу до начала учебы.

У мальчика не шли из головы слова монаха Кена, поэтому он решил спросить у отца, что тот имел в виду, сравнив его с лошадью гуру молам. Отец объяснил это тем, что сын показался монаху Кену простым и искренним мальчиком, а еще очень худеньким, поэтому он, вероятно, беспокоится, кем Кун вырастет. Не стоит волноваться о внешности: важнее, какой человек в душе…

— Он хотел сказать, чтобы ты не ждал подарков судьбы, а сам строил свою жизнь, хорошо учился и не ленился.

— А что это за история с младшим офицером, который продавал буйволов?

Отец рассказал о том, как в одном округе жил парень, занимавшийся перегоном буйволов на продажу из Кората до столицы. Если кто-то хотел продать буйвола, то договаривался с офицером полиции. Главное — четко называть цену, потому что, продавая скот дороже, разницу он забирал себе, а условленную сумму отдавал по возвращении.

— Какой молодец! Знает, как поступить, как проехать, где накормить-напоить буйволов, да еще и с людьми поладить…

Вернувшись домой, Кун побежал в дом Тян Ди. Приятель уже не грустил из-за одежды. Оказалось, что завтра отец купит ему новые брюки от «Рыа Бин». Пока мальчики обсуждали школу, мать Тян Ди рушила рис возле амбара.

— Говорят, твоя мать варила суп из совы, вкусный? — прокричала она Куну, с силой давя на педаль песта. От энергичных движений ее груди подпрыгивали вверх-вниз.

Наутро Кун проснулся и сразу увидел грифельную доску и мелок, лежавшие рядом с циновкой. Он очень обрадовался, схватил подарки и тут же попробовал, как пишет мелок по доске. Мать велела ему идти умываться и чистить зубы. Оказалось, отец вчера вечером купил доску и мел в китайском магазине. Родители давно подумывали об этой покупке, да никто не продавал. К тому же Кун тогда еще не достиг школьного возраста.

Мальчик умылся и пошел завтракать, после чего надел новую рубашку навыпуск и брюки без ремня. Выглядело круто. Кун собрался было бежать к Тян Ди, но приятель, в обычной поношенной рубашке, но зато в брюках болотного цвета «с искрой», сам уже прибежал и поджидал мальчика возле лестницы — так не терпелось ему покрасоваться в обновке.

— Вот новые брюки от «Рыа Бин»! Отец купил, — похвастался Тян Ди, широко улыбаясь.

Отец Куна посоветовал Тян Ди подкрепиться перед уходом, а заодно позвать своего отца проводить его до школы, после чего мальчик побежал домой.

Солнце разбавляло небесную лазурь оранжевыми лучами. Совершая обычное дневное восхождение, оно достигло верхушки кокосовой пальмы, растущей у дома. Кун и Тян Ди шли вслед за отцами по улице. Когда они дошли до ворот храма, другие дети уже резвились на лужайке возле школы. Кем с отцом Куна подошли к каким-то мужчинам, сидевшим у дерева Бодхи, а Тян Ди взял за руку друга и потащил к ребятам. Поначалу Кун побаивался и упирался, но отец Тян Ди сказал: — Не робей! Все мы одинаковы. Чего стесняться других?..

Мальчик несмело подошел к ребятам. Но стоило Куну увидеть, как пухленький, низенький Тян Ди с короткой шеей и густыми бровями громко болтает, никого не стесняясь, как чувство неловкости у него рассеялось.

Многие из ребят были в старых рубашках и брюках без ремней или даже поясков. Кун обратил внимание на группу учеников, собравшихся у флагштока: дети стояли босиком, зато на всех красовалась новая форма. Тян Ди указал на мальчишку с аккуратным прямым пробором: — Это сын старшего учителя, а большеглазый мальчик с громким голосом — сын гуру молам. Та девица, которая что-то сосет да похрустывает — дочка китайца У. Девчонка что надо! Даже со мной драться не боится. Все они уже учатся в старших классах.

Раздался удар в колокол, оповещавший всех, что пора строиться перед флагштоком.

Ребята сбились в шумную ораву. Кун растерянно оглядывался, ища глазами отца. Два учителя вышли из здания школы и спустились к флагштоку. Подошедший отец сказал Куну, что высокий смуглокожий мужчина — это старший учитель Сай, который живет в деревне Дон Вай. Иногда он добирается до школы пешком, а иногда приезжает верхом. У учителя Сая был очень суровый вид, что насторожило мальчика. Еще одного учителя звали Тонг.

Он жил в южной части деревни. На обоих учителях были длинные черные брюки и белые рубашки с короткими рукавами. Их одежда выглядела не новой, но и не совсем заношенной. Старший учитель обулся в черные кожаные туфли на босу ногу, а младший — в черные, из парусины.

— Ученикам старших классов построиться в шеренгу по росту, как обычно! Новички пусть пока ожидают в сторонке вместе с родителями! — распорядился старший учитель.

Дети выстроились в четыре ровные шеренги, и учитель продолжил: — Отдать честь флагу и спеть гимн! Смирно!

Ученики запели: «Страна — наш Сиам, его имя славится, как процветает город золотой…» — Огласим имена новых учеников. Когда я назову ваше имя, сделайте шаг вперед, можно вместе с родителями, — продолжил учитель после окончания гимна.

— У меня в списке четырнадцать новых учеников, куда подевались четверо? — спросил учитель, разглядывая новеньких.

— Двое уехали заготавливать падэк и квашеную рыбу на реку Чи, — ответил какой-то мальчик.

— Так, а еще двое где?

— Не знаю. Может, они из переселенцев?

— Ладно, подождем до завтра… Семьи, покинувшие нашу деревню, вообще-то заранее сообщили о своем отъезде.

Учитель стал рассказывать разные вещи. Кун запомнил лишь, что один из младших учителей, обучавший новичков письму, уехал, а монах Кен согласился его заменить, но плату за работу не брал. А еще мальчик запомнил, что начальная школа состоит из пяти этапов: подготовительный класс, а далее — с первого по четвертый.

— А мы в каком классе, отец? — спросил Тян Ди.

— В подготовительном, разумеется!

— Если будете хорошо учиться, быстро научитесь писать и считать до пятисот. Тогда учитель переведет вас в первый класс, — ответил отец Куна.

— Одеваться можно в форму любого цвета. В школе можно не разуваться. У кого длинные ногти — нужно подстричь. Грифельные карандаши не обкусывать. Если нечаянно сгрызете карандаш и разболится живот, тогда бегите вон туда, — учитель махнул рукой в сторону уборных, — но ни в коем случае не в туалет для монахов. Облегчиться там — грех. Если уж случилась «авария», то следите, чтобы не промазать мимо дырки. И еще кое-что: старшеклассники часто приносят обед с собой. Некоторые ученики без спроса съедают чужие овощи и фрукты. Так делать нельзя! И не помешает хоть иногда мыть руки перед тем, как входите в класс!

IX. Монах Кен негодует

Когда старший учитель Сай закончил, слово взял младший учитель Тонг. Он сказал, что за парты в каждом классе садятся по три человека. Для девочек отведен первый ряд. У ребят по три урока: первый утром и два занятия днем. Утренний урок длится с девяти утра до полудня, второй — с часу дня до трех и с трех с половиной часов до четырех — третий. Между утренним и дневным уроками одна получасовая перемена. В перемену не следует покидать территорию храма.

Ученики должны слушаться учителей и монаха Кена и строго подчиняться колокольному звону, потому что колокол в храме священен. Этот колокол школе любезно предоставили из округа благодаря стараниям монаха Кена. Уходя, положено прощаться с учителем.

Потом третьеклассникам поручили помочь в оборудовании других классов. Новичкам и первоклассникам разрешалось поиграть на нижнем этаже, но после колокольного звона всем следовало вернуться в класс.

Когда речь подошла к концу, ученики старших классов поднялись по ступеням и вошли в здание школы. Тогда же появился монах Кен. Быстрым шагом он подошел к флагштоку и поднял руку, попросив слова.

— Подготовительная группа и первоклашки, рассаживайтесь и слушайте!

Гвалт, царивший на площади, сразу стих.

— Садитесь, кому где удобно. Берите свои дощечки и старайтесь не перепачкаться мелом.

Тян Ди, сидевший рядом с Куном, глубоко вздохнул и проговорил вполголоса: — Сегодня при нем не видно розог — мне аж полегчало.

Монах Кен указал пальцем на одного очень чумазого мальчонку, одетого в неподобающую ученику набедренную повязку: — Это сын Тит Линга, что ли? Встань-ка. В этом году уже в первом классе?

— Ага.

— Надо говорить «Да, учитель»!

— Да!

— Что это у тебя там к поясу подвязано?

— Рис и лап из падэка, — ответил мальчик. И продемонстрировал.

— Хорошо. Твой отец собирается переезжать за Соколиный холм. Тогда тебе придется вставать очень рано, чтобы успеть в школу ко времени.

— Да.

— Выйди-ка вперед. У тебя такое лицо, словно ты три года не мылся… Будто все буквы алфавита по твоей физиономии прошлись.

Монах вызвал еще пятерых учеников, достал из-за пояса влажную красную тряпку, вытер им по очереди замурзанные лица, а затем велел всем сесть.

— Перед тем как идти в школу, посмотритесь в зеркало или что у вас дома вместо него. У кого увижу засохшие сопли на щеках и руках — тому десять ударов розгами. Если из носа течет, не размазывайте по всему лицу, а отойдите в сторонку и высморкайтесь. Понятно?

— Да, — хором ответили дети.

— У нас пока нет в школе жбана с водой. Надо подождать, пока торговцы посудой из другой деревни приедут, — тогда и купим. Пока же можно брать воду с террасы монашеских келий, но не увлекайтесь. Питьевую воду найти сложно, послушникам приходится за ней далеко ходить. Черпак для воды кладите на место, да смотрите не сломайте! Кокосов, чтобы изготовить новый, нынче почти нет!

Когда монах Кен закончил свою вступительную речь, отцы Куна и Тян Ди собрались по своим делам, сказав напоследок, что дети, если проголодаются, могут в перерыв сбегать домой поесть. Тян Ди спросил, нет ли у отца денег на сладкое. Тот ответил, что девочка-вьетнамка, торговавшая вразнос, уехала в округ и пока не вернулась. С тем отцы ушли.

Солнце сияло почти в зените. Раздались удары в колокол. Кун и Тян Ди с волнением вошли в здание школы. Тян Ди заметил, что у школы нет стен; если пойдет дождь и поднимется ветер, то все промокнут до нитки.

— С чего бы дождю пойти? — возразил Кун. На том разговор и закончился.

Поднявшись по лестнице, дети увидели учителя Тонга, ожидавшего их, чтобы проводить до класса. В классе стояло четыре ряда парт, в каждом ряду — по три парты. Учитель посадил за передние парты девочек. Две оставшиеся достались Куну с Тян Ди и двум ребятишкам, что сели справа от них. Еще два мальчика уселись за Куном и Тян Ди. Пустые места, по словам учителя, возможно, займут позже, но пока детям разрешили рассесться посвободнее и не стеснять друг друга.

Когда все разместились, учитель объяснил, как располагаются классы:

— Прямо напротив входа — первый и второй классы, а в левом крыле — третий и четвертый. Классы отделены друг от друга перегородками. В ближайшие дни задача учеников — найти бутылку или бамбуковое колено для питьевой воды и воду для мытья досок. Руками стирать мел не следует. Если у кого линейки, сделанные из красного дерева — это хорошо. Только не бейте ими друг друга по головам: у них плотная древесина, они тяжелые.

Именно такая линейка была у Куна: она досталась ему от отца. Сначала мальчику хотелось желтую пластмассовую линейку из вьетнамского магазина, но отец сказал, что его собственная вполне сгодится для учебы, и Кун больше не просил.

— С сегодняшнего дня у нас начинается ежедневная перекличка. Когда называют, нужно встать и отозваться. Сегодня же мы выберем старосту класса, который станет помощником мне и монаху Кену. Кто хочет быть старостой, пусть встанет.

— Я вот хочу, — шустро поднялся с места Тян Ди.

Учитель поправил ученика, подсказав, как нужно отвечать вежливо, а также спросил, нет ли еще желающих. Никто не встал. Тогда учитель объявил, что теперь Тян Ди — староста, и рассказал, что входит в его задачи. У старосты в подготовительном классе нет каких-либо важных обязанностей, но учитель может в любой день старосту поменять.

— Если хочешь оставаться старостой, нужно хорошо себя вести, — подытожил мужчина.

— Да, учитель, — ответил Тян Ди.

Учитель Тонг достал мел из картонного коробка и сказал, что на первом уроке они рисуют поле. Кто закончил — кладет дощечку учителю на стол и идет на перемену. После полудня ребята вернутся в класс, и учитель назовет оценки. Мужчина нарисовал на классной доске шесть квадратов — три в верхнем ряду и три в нижнем, расстояние между ними означало межи, а сами квадраты — чеки рисового поля. После этого учитель пошел к другим классам.

Дети некоторое время переглядывались, словно искали подсказки в глазах друг друга, а потом склонили головы над табличками и начали чертить. Кун же с мелком в руках все еще озирался по сторонам, как и Тян Ди, который к тому же громко произнес: — Да не хочу я рисовать это чертово поле! Там сроду от засухи ничего не росло!

Одна из сидевших рядом девочек бросила на Тян Ди оценивающий взгляд, после чего отвернулась и продолжила выполнять задание учителя.

Кун приложил линейку к дощечке и, поглядывая на образец, принялся за дело. Он стирал, а потом опять чертил, снова и снова…

Учитель вернулся и сказал, что время подходит к концу. Кун и Тян Ди поспешили переделать все в последний раз. Кун сдал дощечку с точно перерисованным полем. Взглянув на работу Тян Ди, мальчик заметил крупный жирный круг посреди квадратов. Он удивился: — Что это такое?

— Большой муравейник на нашем поле.

— Учитель этого не рисовал на доске.

— А у нас на поле он есть, вот я и нарисовал.

Тян Ди положил свою дощечку на стол и затем громко сказал: — Мальчики и девочки складывают дощечки в разные стопки. Не перепутайте!

Когда прозвучал удар в колокол, друзья вышли во двор. Кун не переставал думать о рисунке Тян Ди. Наверняка он получит за него высокую оценку. Кун теперь тоже думал, что стоило бы нарисовать муравейник, но на их поле муравейника не было.

От радости и новых впечатлений друзья даже забыли сходить домой на обед. Они глазели на старших учеников, которые играли, разбившись на команды: кто-то бежал наперегонки, кто-то играл в ти[51]. Все веселились от души. Отдельно держались дети китайцев и сын гуру молам. Жуя какие-то сладости, они обсуждали новые брюки и ремни. Куну стало любопытно, но он застеснялся приблизиться. А Тян Ди пошел к ним и спросил напрямик: — У вас есть школьные формы и бойскаутские ремни?

— Полно. Продаем, продаем, и все равно не кончаются, — ответил сын китайца У.

— А я вот тоже скоро смогу себе купить, — ответил Тян Ди.

— Некоторые собирают шеллак, продают, а потом покупают себе новые вещи, — подсказал сын гуру молам.

— А куда продавать? — У Тян Ди даже глаза загорелись.

— В магазин У.

— И почем?

— Если свежий шеллак, то три сатанга за банку из-под молока. Сухой шеллак — за сатанг, — ответил сын китайца У.

Тян Ди кивнул и отвел Куна в сторонку поговорить: — Давай с завтрашнего дня пойдем искать шеллак. Соберем, продадим и тогда сможем купить новую одежду. Ты как?

Кун согласился с другом. Уж больно хотелось не отставать от других.

Вновь прозвучал колокол, и дети вернулись в школу. Они уже рассаживались по местам, когда быстро вошел старший монах Кен в сопровождении нескольких послушников. Те удерживали под руки четырех учеников первого и второго классов, которых подвели к монаху. Все вместе они стояли в проходе между первым и вторым классом. Учителя Сай и Тонг сидели на стульях неподалеку и курили. Голос монаха Кена дрожал от негодования: — Говори, прыщ, ты зачем обоссал отмостку храма? — спросил он у одного из мальчиков, который исподлобья смотрел на державшего его послушника.

— Я… мне приспичило, до уборных я бы уже не добежал.

— А вот ты, малявка, уронил и расколол черпак, ведь так? — спросил он следующего.

— Сита выхватывал из рук, хотел первым попить — вот черпак и упал.

— А вот ты?.. Как ты умудрился наложить мимо дырки в уборной?

— Ой, у меня живот болел, я еле добежать успел.

— А что же такое ты ел? — спросил монах, улыбнувшись главному учителю.

— Сом там[52].

— Ну а ты?.. Украл тамаринды у своего товарища Тасина… — обличил он последнего.

— Да. Я есть хотел, — буркнул тот и понурил голову.

Монах Кен стал расхаживать взад-вперед, сложив руки за спиной. Наконец он громко сказал: — Украсть чужое — это грех и позор на голову родителей! Каково это знать, что твой сын или внук — воришка?.. Мочиться на святое место — это тоже грех! Значит, такой ученик не усвоил урок и отстает от одноклассников. Загадить туалет — это тоже плохо, ведь учитель особо предупреждал об этом с утра. Уронивший черпак — бестолковый ученик и растяпа. Вырастет — погрязнет в нищете.

— Кхум, пусть эти четверо собирают сухую листву дерева Бодхи и манго. С каждого по две охапки. И пусть принесут и покажут! — подытожил монах после небольшой паузы.

Послушники вывели провинившихся учеников из школы, а монах Кен неспешно направился в сторону подготовительного класса. Малышня притихла. Монах сел за стол учителя и принялся проверять дощечки с заданиями.

— Нормально… Нормально… — говорил он, просматривая дощечку за дощечкой, но вдруг его рука замерла. — О боги! Что это за поле с непонятной фигурой посередине? Чье это? — воскликнул монах, приподняв одну дощечку.

Кун знал, что это работа Тян Ди, но тот все крутил головой, не решаясь признаться. Монах повторил свой вопрос.

— Чье это? Ну, быстро-быстро…

— Мое! — ответил Тян Ди, встав с места.

— Что здесь за фигура?

— Это — муравейник.

— На доске такое видел? — спросил монах еще громче.

— Нет, но на нашем поле есть!

— Это у нас отпрыск Кема такой умник? Уже все знает лучше учителя? Кто велел так нарисовать?

— Я сам решил — ответил мальчик, потупив взгляд. Монах взял дощечку и пошел к одному из учителей. Через пару минут он вернулся и снова вызвал Тян Ди.

— У всех получилось неплохо. У Тян Ди тоже вышло хорошо, но рисовать муравейник все-таки не следовало, потому что учитель этого не задавал, а значит, это лишнее…

— Да, — четко ответил Тян Ди.

— Ну и славно. Неправ — значит надо признать. Только промах нужно исправить и заново выполнить задание четыре раза. Пока не закончишь, на перемену или домой уходить запрещается, — сказал монах, отдав мальчику дощечку, и перешел к другому классу.

Тян Ди сел переделывать. Он старательно рисовал, поскрипывая мелком. Закончив один рисунок, он переворачивал дощечку и брался за следующий. Со звуком колокола мальчик отнес выполненное задание монаху, который вел урок у четвертого класса.

— Ну, что он сказал? — спросил Кун.

— Старикан сказал, что я рисую лучше всех в классе.

X. Сборы шеллака

Вечером того же дня, вернувшись домой, Кун первым делом похвастался своим рисунком перед отцом. Пока тот хвалил мальчика, Кун сиял. Он рассмешил отца, рассказав историю с рисунком Тян Ди и реакцией монаха Кена. Затем поднялся в дом и показал свой рисунок маме, которая тоже его похвалила. Кроме того, мальчика ждала приятная новость.

— Смотри, Кам Конг принесла нам отрез клетчатой ткани и рыбный соус. У нее доброе сердце.

Кун снял школьную форму, обернул ткань вокруг бедер и побежал в обновке на кухню. Он открыл корзинку с рисом, отщипнул комочек и, обмакнув его в рыбный соус, с удовольствием съел.

Соус по вкусу походил на тот, что его мать уже делала несколько раз. Она брала половник воды, падэк (только немного, чтобы не пересолить), добавляла жареную или сырую рыбу и ставила все на огонь. Мать доводила бульон до кипения и варила рыбу до мягкости.

Пока все кипело, женщина затачивала бамбуковую щепку и накалывала на нее жгучий перец и ломтик лука, чтобы опалить их на огне, а затем толкла специи в ступке. Из вареной рыбы она выбирала все кости и растирала мякоть до однородной массы, после чего перекладывала все в тарелку и, помешивая, нагревала на огне до готовности. Кинза или мята делали соус еще более аппетитным. Когда к ужину ждали родственников, мать делала соус жиже, разбавляя его чуть ли не до прозрачного состояния. Гости макали рисовые шарики в соус, а на дне миски оставалась рыбная гуща. Как-то раз мать угощала родню, а Кун отлучился поиграть во дворе. Когда он вернулся, соус словно испарился — остался только осадок.

Наевшись в этот раз досыта, мальчик побежал вниз к отцу, который плел слоновую траву. Кун снова спросил, почему монах Кен сравнил его с лошадью гуру молам.

— Она выглядит очень грустной, потому что на ней ездят каждый день по разным ученикам. Пощипать травки некогда. Когда детишки подбегают, она уже даже не лягается. Монаху показалось, что ты простоватый мальчуган и не будешь поспевать за своими друзьями в учебе, вот он и решил тебя предостеречь, — объяснил с улыбкой отец. — Хоть ты и прост с виду, но все равно должен держать хвост пистолетом!

— Ага, я еще обгоню Тян Ди, — сказал Кун и отправился к своему приятелю.

Тян Ди увидел друга и вышел ему навстречу: — Не рассказывай моему отцу эту историю с монахом, а то поругаемся! А еще завтра надо взять с собой еды в школу. Если занятия окончатся рано, то пойдем собирать шеллак. Чем скорее пойдем, тем скорее будем в обновках. Главное, не продешевить. И не вздумай рассказывать о нашей задумке отцу.

Кун подумал про себя, что идея друга хороша, — уж больно хотелось новые брюки и ремни, как у школьных «богачей», поэтому он пошел на поводу у Тян Ди. Впервые в жизни Кун утаил что-то от родителей.

Солнце село. Тян Ди предложил пройтись по деревне. Родители ничего не ответили, и мальчики решили, что они не против.

— Давай уточним, за сколько можно продать шеллак, — сказал Тян Ди и, прибавив ходу, направился в сторону магазина У.

То тут, то там светились окна. В каких-то домах ужинали, в каких-то только готовили еду, слышался стук ножа по разделочной доске. Мальчики дошли до магазина китайца У и увидели яркий свет от фонаря. Еще только подходя, друзья слышали, как кто-то из детей громко повторяет наизусть таблицу умножения. Тян Ди сказал, что у китайцев сейчас гости, и они, вероятно, заняты, поэтому лучше зайти завтра. Он взял Куна за руку и на цыпочках подкрался к неосвещенной стороне магазина. Сквозь щели из комнаты сочился слабый свет. Прильнув к ним, мальчики разглядели старые тряпки, беспорядочно свисавшие с мебели в спальне. Кун предложил зайти посмотреть с другой стороны, где стену дома освещал фонарь, подвешенный на заборе. Внутри, возле стены, имелся круглый стол. На нем стояла корзинка с рисом и несколько тарелок, по которым ползали мухи.

— Китайцы с ума сошли, что ли? Поели, а тарелки за собой не вымыли… Смотри, сколько барахла. Все завалено так, что не пройти. У твоих собак в конуре и то порядка больше, — шепнул Тян Ди.

Мальчики посмотрели направо и увидели молодую пару. На кровати, завешенной москитной сеткой, сидели юноша и девушка. Их ноги переплелись. Тян Ди легонько ущипнул приятеля за руку: мол, гляди-гляди! Когда Кун увидел, как юноша в одной лишь набедренной повязке приобнял девушку и склонился к ней, он вдруг дал деру, утаскивая за собой Тян Ди. Тот разозлился и со всей силы ударил приятеля по спине:

— Я смотрел, как зять китайца обнимает жену. Зачем ты сорвался прочь?

— Испугался, что бельмо на глазу вскочит[53]…

— Тут, за магазином, воняет, как в храмовой уборной. Лучше давай сбегаем поглядим, что вьетнамцы поделывают, — предложил Тян Ди.

Перед входом во вьетнамский магазин царила темнота, но из самого магазина сквозь бамбуковые стены пробивался свет. «Странно, почему они так рано закрылись?» — подумали ребята и пошли на цыпочках поглядеть, что хранится на полках магазина. Они увидели возле стола девушку, однажды приходившую к родителям Куна. Она считала товары, произнося цифры по-вьетнамски. Вдруг девушка наклонилась и взяла с полки банку рыбных консервов. В этот момент Кун заглянул в вырез ее просторного платья, слегка отвисшего вниз, и отчетливо рассмотрел ее груди: темные соски и белую кожу. Грудь Кам Конг уступала по своей красоте груди вьетнамки. Вместе с Тян Ди они тихо отступили за дом, чтобы заглянуть с другой стороны.

Вьетнамец сидел на корточках рядом со своей женой и хлебал суп, держа миску в левой руке, а правой споро отправляя палочками рис из супа в рот. Стол терялся в сумраке, но мальчикам показалось, что на нем стоит большое блюдо вроде тех, на которых обычно сушится мелкая рыба. Вьетнамка ела и что-то говорила на своем языке, а Кун смотрел на нее и глотал слюнки. Женщина сняла нагар с горевшего светильника, и в комнате стало светлее. Кун рассмотрел подростка, сидевшего на полу и стругающего дощечки. Тот утер пот с лица и шеи краем накинутого на плечи пха кхау ма, а затем перевернул лежащую рядом корзинку и приладил дощечки у полукруглого днища. Получилась корзина на ножках — крабунг.

Тут Тян Ди вдруг заорал: «А-а-а-афигеть!» Кун не успел опомниться, как приятель схватил его за руку и бросился наутек. Вслед раздался громкий окрик девушки. Кун прибавил ходу. Когда мальчишки добежали до дома, Тян Ди расхохотался. Оказалось, что когда молодая вьетнамка потянулась достать что-то с верхней полки, шаровары соскочили до щиколоток, оголив причинное место, тогда мальчик и вскрикнул.

Груди молодой девушки, похожие на мелкие плоды кокоса, он тоже разглядел.

— Ты все рассмотрел? — спросил Кун.

— Все-все, от пупка до пят, — ответил Тян Ди.

Вернувшись домой, Кун рассказал отцу об их с Тян Ди похождениях. Мужчина слушал и посмеивался. После рассказа он попросил сына походить ему по спине, чтобы размять поясницу. Потом они учили таблицу умножения. Повторяя за отцом, Кун раздумывал о том, не стоит ли все же рассказать о затее со сбором шеллака.

На следующий день друзья запаслись свертками с рисом и пошли в школу. На утренней линейке учитель объявил, что сегодня — последний день недели, поэтому ученики помогают друг другу делать уборку в школе и храме до полуденной перемены, а после полудня проведут короткое собрание, затем всех отпустят домой. Первоклассникам и ребятам из подготовительной группы поручалось собирать сухие банановые листья и носить их к костру у забора. Как только учитель отвернулся, Тян Ди повел приятеля к отхожему месту. Сперва они шли по мосту, а потом Тян Ди предложил спрыгнуть вниз.

Торопливо продираясь сквозь заросли бамбука и китайского финика[54], мальчишки наконец добрались до полянки, откуда направились в сторону Соколиного холма. Тян Ди заметил, что свертки с едой надо бы попрочнее увязать с дощечками для письма, чтобы их ненароком не обронить — путь предстоит неблизкий. Кун послушался приятеля, снял рубашку, сложил в нее сверток с рисом и дощечку для письма, завязал узлом и понес в руках. Мальчишки то шли, то бежали.

Солнце уже высоко поднялось над горизонтом. Чернокрылая йора — маленькая птичка с перышками нежно-желтого цвета размером с лайм — сидела на кустарнике и чирикала «и-тю, и-тю», а потом пролетела у друзей прямо перед носом. Под деревом кхой лежал старый буйвол и что-то вяло пережевывал. Тян Ди подбежал к нему, со всей силы ударил животное по крупу и сказал: — Если тебе нечего жрать, то подыхал бы уже побыстрее! Мы тогда пустим тебя на лап и вкусно поедим!

Буйвол даже не удостоил Тян Ди взглядом, продолжая свое занятие. Ребята миновали Соколиный холм и дошли до поляны, где росло с десяток дождевых деревьев. Тян Ди сказал, что это место лучше обойти стороной, поскольку с этих деревьев шеллак снимает старик Ка, который живет недалеко от храма.

При упоминании этого имени Кун вздрогнул. Отец однажды рассказывал, что дядя Ка ни с кем не водит дружбы, уже десять лет не стриг волосы и сведущ в тайных науках[55]. А еще он храбрый и неуязвимый в сражениях. Ка учился у одного ачарьи[56] в школе Луанг Прабанга[57]. Возвращаясь домой вместе с другими учениками, он с кем-то из них не поладил. Противники обнажили мечи и рубились с полудня до вечера, но ни один даже царапины не получил.

— Ты знаешь, что такое шеллак? — спросил Тян Ди у Куна, подойдя к одному из деревьев.

— Знаю. Видел, отец его как-то толок, чтобы прикрепить ручку к тесаку…

— Вот именно. Шеллак получают из кусочков смолы, она падает с веток дождевых деревьев.

Тян Ди то наклонялся, то задирал голову вверх, удаляясь все дальше от друга. Кун нагнулся поискать смолу поддеревом, но ничего не нашел. Посмотрев наверх, он и там ничего не заметил. Кун вообще ни разу не видел, как смола свисает с веток. Тут Тян Ди подозвал друга к одному из дальних деревьев, беспорядочно облепленному наплывами смолы величиной с большой палец.

— Обычно дядя Ка обрубает ветки, чтобы собрать смолу. Куда же он подевался? — спросил Тян Ди.

Кун никогда не видел разом столько смолы. Он приподнял ветку и показал другу крупное округлое образование бордового цвета размером с кып, которое покрывало ветку словно чехол, вылепленный из пчелиного воска.

— Вот это свежий шеллак, — сказал Тян Ди, заслоняясь рукой от солнца и осматриваясь, нет ли где хозяина деревьев.

С дерева упал комок смолы, и Куну захотелось узнать, что внутри. Подняв его с земли и раздавив в руках, мальчик разглядел копошившихся на сломе темно-красных насекомых, мелких, как куриная вошь. Кун отщипнул маленький кусочек и растер его по ладони, на коже остались красные следы. Стало ясно, что шеллак красный, но отчего, мальчик так и не понял. И тут вдруг послышался окрик: — Стойте-стойте! Это чьи огольцы таскают мою смолу?!

— Это мы с Куном пришли собрать опавший шеллак, дядя! — сказал Тян Ди и виновато захихикал.

Хоть старик и не отличался большим ростом, пусть глаза его и помутнели от прожитых лет, но резкий голос Ка напустил на детей страху. Ноги старика в набедренной повязке, покрытые от колен до бедер татуировками, еще больше напугали мальчиков.

Кун как на духу рассказал, зачем им смола. Ка посмеялся и похвалил ребят: дескать, они молодцы, знают, как заработать деньги на нужные им вещи. Затем старик сказал, что даст каждому по пять половинок кокосового ореха, в которые они могут собрать свежий шеллак. Три бата за половинку — как раз хватит на новые брюки. Однако за это ребята должны помочь Ка собрать с деревьев всю смолу.

— Поешьте сначала, а потом примемся за работу, — сказал старик.

Тян Ди от от радости, что все получается, обхватил себя руками. Мальчики сняли и аккуратно сложили школьные брюки и достали припасенные свертки. Кун с аппетитом накинулся на клейкий рис вприкуску с половинкой вареного яйца и падэком, а Тян Ди ел поджаренную соленую рыбу. Уплетая свой обед, ребята не переставали задавать вопросы.

— А для чего нужна эта смола? Мой отец как-то толок ее в порошок, рукоятку от тесака чинил… — спросил Кун.

— Она клеит, если нагреть. Можно и у ножа, и у тесака рукоять проклеить — что угодно, ведь из смолы делают сургуч. Кстати, он необходим на почте. Когда я жил в Луанг Прабанге, то отправлял матери вискозу. Ее клали в коробку и запечатывали сургучом. А еще шеллаком можно красить хлопок или шелк: сколько хочешь стирай — не полиняет и не выцветет. К нам каждый год за шеллаком приезжают торговцы из Кората.

— А отчего смола такая красная? — спросил Тян Ди.

— Она вбирает в себя соки из коры дерева. Красное дерево и комбретум[58] тоже вырабатывают шеллак, но в нашей деревне выращивают только дождевые деревья.

— А вот эти кусочки?.. — Кун поднял другой отвалившийся потек и показал старику.

— Это останки лаковых червецов, засохших в смоле…

Кун понюхал комочек, подумав про себя, что этот слабый запах похож на запах сырого белка, как у свежих куриных яиц.

— А почему вы не стрижете волосы? Почему отпустили их до самой спины? — спросил Кун.

— Уй! Наш ачарья не разрешал нам стричься.

— А в чем вы мастер?

— Да во всем! Меня ни ножи, ни пистолеты не остановят. Я ничего не боюсь! — со смехом ответил Ка, обнажив свои синюшные десны, точь-в-точь как у монаха Кена.

Закончив обедать, Ка принес мальчикам бамбуковое колено с водой. Он сказал, что воду сейчас найти сложно, поэтому пить ее надо понемногу, стараясь не пролить. Кун осторожно отпил и передал колено приятелю. Старик вынул длинный нож и начал умело отсекать ветки, покрытые смолой.

— Ты собирай ветки и складывай их вот тут, а ты — вон там, — велел Ка ребятам. Те подчинились его указаниям.

— Когда соберем смолу, я отберу самые крупные наросты и крепко перевяжу их соломой в пучки, а потом обработаю. Развешу их на другом дождевом дереве: лаковые червецы расползутся по веткам, а их выделения образуют плотные смолистые щитки. Смоляные пучки сами отвалятся, но старые наросты по весу легче, чем свежие, и по цене они дешевле. Сейчас мы обрубим ветки со смолой и до следующего сезона сборов шеллака придется ждать около года, а обрезанное дерево обрастет новыми ветками, и собрать с него смолу мы сможем не раньше, чем через три года, — продолжал рассказывать Ка.

Ребята старались на славу. Пот по лицам и шеям катился градом, но они лишь смахивали его руками и продолжали сборы. Солнце постепенно клонилось к закату. Работа уже подходила к концу, как вдруг за спинами мальчишек раздался женский голос: — Ну ничего себе! Приходим — а они тут голые, да еще и из школы сбежали, чтобы смолу собирать!

Кун испуганно обернулся и увидел Кам Конг, позади которой шли его отец и Тит Тюн. При виде отца мальчик тут же разревелся.

— Не реви! А ну живо портки надел! — недовольно бросил отец.

Кун тотчас повиновался и бросился собирать свои вещи.

— Он сказал, что сегодня нет занятий, поэтому они и пришли собирать смолу, — сказал Ка.

— Сейчас же домой! Молодец, что стараешься раздобыть денег на штаны, но не надо больше так делать, я сам тебе их куплю.

— Как здорово! Раз так, то и мой отец, может, мне купит штаны? — Тян Ди затряс кулачками от радости.

— Эй, Кун! Если захочешь ремень бойскаута, то приходи еще, — крикнул старик Ка вслед уходящим.

XI. Охота на перепелок

Поздним вечером в дом Куна неожиданно нагрянула Кам Конг. Оказалось, что бабушка уже несколько дней хворает, но сегодня ей сделалось совсем плохо, и отец отправил Кам Конг созвать родственников.

Кун попросил взять его с собой. Отец не возражал. Мальчик впопыхах собрался, и они пошли. По пути Кам Конг рассказала, что три дня назад бабушка собирала бетель неподалеку от курятника, поскользнулась на листве и упала. С тех пор она совсем не ест. Кун спросил о Тит Тюне. Девушка ответила, что он пошел известить о беде других родственников.

Войдя в дом, Кун увидел бабушку, лежащую в углу на циновке. Асинин сняла нагар с факела, и в комнате стало светлее. Рядом с бабушкой сидел ее сын, отец Кам Конг. Тут в дом вошли отец Тит Тюна и отец Тян Ди.

— Куда пошел Тит Тюн? — спросила бабушка.

— За шаманом. Кажется, он еще к тете Плой хотел заглянуть, — ответила Кам Конг.

Эта женщина жила в деревне Донг Банг за Большим болотом и приходилась матери Куна двоюродной сестрой. Ее отец и муж уже давно умерли, и она жила с двумя дочерьми и мужем старшей из них. Кун смутно помнил, что тетя Плой как-то очень давно приходила со своей дочкой Бун Он к ним в гости в канун Нового года. Тогда она принесла Куну и его сестрам кхау лам в качестве гостинца.

— Пойти позвать монаха Кена? — тихонько спросил Яй.

— Не надо его звать. Сейчас шаман придет и прогонит духа Попа. Я просто устала, а так со мной все в порядке, — ответила бабушка.

— Что-то ты слишком устала, даже поесть нет сил, — ответил Яй.

— Сначала посмотрим, что шаман скажет, — посоветовал Кем.

— Как мать скажет — так и сделаем, — подытожил отец Куна.

В дом вошел старик в поношенном саронге. Свернутый пха кхау ма он набросил на плечи. При себе у шамана имелся тяжелый тряпичный мешок, который он сразу поставил на пол.

— Тит Тюн сказал, что бабуля просто поскользнулась на мокрой траве, так?

— Да, но у нее температура и нет аппетита.

Шаман взял бабушку за запястье, а другой рукой прикоснулся к ее лбу.

— Нет ни жара, ни озноба, — сказал он после небольшой паузы. — Она болеет по вине духа Попа и домашних духов, которые разгневались из-за помолвки Кам Конг и Тит Тюна. А сил нет потому, что она ничего не ела.

— Какое же тогда нужно лекарство? — спросил Мек.

— Что-нибудь для поддержания сил, и тогда у бабушки появится аппетит.

Шаман развязал мешок и высыпал на серую тряпку содержимое. Собравшиеся увидели и круглые комочки, и продолговатые брусочки размером с указательный палец… Кун спросил у отца, что это такое. Тот ответил, что это лекарства, сделанные на основе травяных корешков, скорлупок моллюсков, добытых из крупных водоемов, а также из рогов лесных животных, из костей тигра и слона… Старик услышал вопрос и повернулся к Куну: — Лекарство от лени, пострел, тоже есть.

Шаман выбрал какой-то оселок и сушеные корни и отложил их в сторону. Также он взял брикет шириной в четыре пальца и длиной в кып, обмакнул его в воду и стал натирать на каменном бруске. Полученный порошок он развел в воде и протянул позолоченную чашку старшему сыну бабушки.

— Приподнимись-ка, ма, и выпей, назавтра появится аппетит, — сказал тот бабушке.

— Вы кормите бабушку одним падэком. Откуда тут аппетиту взяться? — вставил Кем.

— Что она сегодня ела? — спросил старый Мек.

— Поджарила ей одну соленую рыбку, — ответила Асинин.

— Тогда завтра приглашаю отца Куна поохотиться на перепелок, — сказал Мек.

После того как бабушка что-то тихо сказала старшему сыну, он вынес это на обсуждение всех присутствующих. Из разговора Кун смог уяснить лишь то, что десять лет назад его дед закопал под рисовым амбаром кувшин, в котором что-то гремело. Бабушка предлагала его откопать: в кувшине мог находиться слиток серебра.

— Хорошо бы узнать, серебро там или нет. Если это обычный камень, то мы просто выкинем его у храма, — громко сказал отец Куна, который, как выяснилось, что-то слышал об этом кувшине от отца, но совсем забыл про ту историю.

— Тот камень мы с дедом привезли вместе с прочим добром из города Пхун провинции Сакон Накхон, — сказала бабушка.

Некоторое время спустя отец и Кем втащили в дом достаточно большой кувшин с широким туловом и узким горлышком, как и у кувшинов для падэка. В него легко могли войти четыре ведра воды. Кам Конг с матерью торопливо расстелили на полу возле бабушки широкую сиреневую ткань. Кувшин перевернули. На ткань, громыхая, выкатилось несколько небольших округлых камней. Некоторые имели металлический отлив с красноватым оттенком.

— Мам, кажется, это обычные камни… — сказал Яй.

— Если так, то отнесите в храм монаху Кену, — ответила бабушка.

— Как называется этот камень? — спросил Кун.

— Это обычный булыжник. Таких много в горах и на скалах, — ответил отец.

— Послушайте, что я вам скажу… — заговорил шаман. — Тридцать лет назад один человек прочитал предсказание на байлане[59], что через шесть лет явится некий великий муж[60], дабы произнести заклинание. И этим заклинанием булыжники превратятся в золото и серебро, тыквы — в слонов и лошадей, а буйволы и коровы — в яков[61] и станут пожирать людей. Если у кого водились буйволы и коровы — всех следовало извести… Кто ходил в девках — нужно поспешить найти мужа за полгода до того, как все свершится… — рассказывал старик.

Кун слушал его и думал, что суть истории в том, что грешников съедят яки, а людям без грехов следует запасаться булыжниками.

Шаман продолжил. Из его рассказа следовало, что исанцы поверили в эти слухи и перебили весь скот. Через шесть месяцев явился «великий муж», но собранные камни в золото так и не превратились. Народ задумал покарать мошенника, но у того оказалось много последователей. Приключилась большая резня, вынудившая вмешаться государственных чиновников, которые направили в деревню карательную миссию.

Кун заметил, что бабушка притихла и уснула, а взрослые все еще разговаривали между собой. Асинин зажгла факел. Кун прикорнул было рядом с бабушкой. Позже пришел Тит Тюн, а вместе с ним тетя Плой с дочкой. Их голоса разбудили мальчика.

— Простите, что без гостинцев! — сказала она после того, как осведомилась о здоровье бабушки. — Прилетела как на крыльях.

Женщина рассказала, что ее зять еще в конце прошлого года уехал в провинцию Нонгкхай, где нанялся погонщиком стада коров. Когда народятся телята, ими и оплатят труд. А если пойдут дожди и появится возможность засадить поле, то возвращение зятя с теленком будет как нельзя кстати.

— Ну, так надо еще, чтобы коровы отелились?.. — бросил Мек.

— Угу, — ответила она.

Кем обратил внимание, что ее младшая дочка уже взрослая девушка и ей пора замуж. Тетя Плой перебила его: — Уж не знаю, что и доверить еще одному зятю… Разве что отправим его в поле укачивать кошку да просить о дожде и рисовой бражке, — отшутилась она.

— Один юноша уже предлагал мне провести вместе с ним ночь, — призналась Бун Он.

— Не зная броду, не суйся в воду! Слушай, что мать говорит. Пока крутить ткацкий станок не поспеваешь, плести шелк толком не умеешь, в шелковичном черве не разбираешься — не спеши замуж, — сказал шаман, посмеиваясь.

Кун точно не помнил, но, кажется, как-то раз видел, как бабушка кормила шелковичного червя листьями тутового дерева. Потом она брала куколок, из которых вытягивала нити, и кормила ими внука. Мать говорила, что когда он станет постарше лет на пять, она тоже напрядет шелка и сошьет ему красивые штаны.

Ту ночь Кун спал рядом с бабушкой. Незаметно наступил новый день. Старушке стало немного лучше, и она попросила Кам Конг потолочь ей бетеля, сказав, что перед тем как отправиться в мир иной, она хотела бы видеть своих детей и внуков счастливыми. Она посоветовала Куну не бояться учителей и монаха Кена, потому что они многому могут научить. Если Кун будет хорошо учиться, то не познает тягот и лишений, когда вырастет.

— Ты ведь уже поправилась, — сказал обрадованный Кун, сжимая руку бабушки.

— Силы вернулись, — сказала женщина, погладив внука по голове.

— Лекарство шамана и правда действует! — обрадовалась Кам Конг.

— Погоди еще… Если слабость не пройдет, то пригласим заклинателя молам[62], — добавила мать Кам Конг.

— Должна пройти. Шаман сказал, что нужен целебный отвар из перепелок, — сказал отец Куна. Мальчик немного расстроился, ведь если заклинателя молам не пригласят, то он не увидит, как исполняется ритуальный танец.

Договорились, что отец Куна и Тит Тюн отправятся ловить перепелок, но в разных местах, а к вечеру бабушке приготовят лекарственный отвар. Кун простился с бабушкой, и отец увел его домой.

Мальчик обрадовался, что на следующий день не надо идти в школу, и поэтому его возьмут с собой на охоту. На завтрак семью ждала привычная подлива из падэка. Отец и сын быстро поели и начали собираться. Мужчина снял с полки пять ловушек и поторопил Куна. Путь их лежал через поле. Обычно перепелки выходят на опушку леса в поисках пищи, когда не слишком жарко.

Кун уже не раз видел, как мать плела ловушки для птиц: она отделяла небольшие сухие волокна китайской крапивы, а потом свивала их в длинные прочные нити. С помощью челнока она сплетала сетку на манер авоськи шириной в два кыпа с крупными ячейками, что делало ловушку похожей на рыболовную сеть. Вместо ручки обстругивалась бамбуковая тростинка, на которой с двух сторон делали насечки, к ним подвязывались дополнительные нити, служившие верхней подборкой сетки. Двумя концами гибкую тростинку втыкали в землю в форме полумесяца, что позволяло растянуть сетку по всей ширине.

Опушка Соколиного холма — самое подходящее место для ловли перепелок. Отец Куна расчистил тропинки от сухой листвы и расставил ловушки на небольшом расстоянии друг от друга. Перепелки и так не отличаются хорошим зрением, а белые нити и вовсе делали сетки практически незаметными для них.

— Сейчас мы пустим в ход хитрый прием: полежим и почирикаем, как перепелки, выманим их, — сказал отец, устанавливая последнюю ловушку.

Подготовив все необходимое, он отвел сына в сторону на двадцать ва, там они и притаились. Как только мужчина улегся, он начал ворковать: «У-у-ут-у-ут, у-у-ут-у-у-ут…» — Это так перепелки кричат?

— Угу. Если они слышат этот звук, то думают, что их зовут сородичи, и приходят к ловушкам…

— А если они увидят ловушки, то не сбегут?..

— Ничего они не увидят, они быстро бегают и не смотрят, куда бегут. Попадая в сети, они запутываются в нитях и уже не могут вырваться на свободу — отозвался отец и продолжил заманивать перепелок.

Мужчина ворковал с час, пока у него не сел голос. На смену ему загукал сын. Через какое-то время отец сказал, что слышал поскрипывающий голос бьющейся перепелки, и действительно, прибежав к одной из ловушек, он нашел добычу. Сетчатые нити оплели птицу так, что она не могла пошевелиться. Отец вытащил ловушку из земли вместе с перепелкой и передал добычу сыну, а сам пошел проверить остальные сетки. Набралось не очень много птиц, но мужчина все равно торопился поскорее отнести их шаману.

— Если так нести, то они не вырвутся? — засомневался Кун.

— Вырвутся? Они же крепко запутались в сетях.

Кун шел следом за отцом и рассматривал перепелок. Мальчик обратил внимание на крапчатое оперение коричневатого цвета и очень короткий хвостик, как у курицы или чернокрылой йоры, а также черные глазки, как у птицы-портнихи, но только еще меньше.

— Это вот самка…

— А откуда ты знаешь, пап?..

— У самца горлышко черное, у нее — нет. Она попалась, потому что подумала, что ее зовет самец, — объяснил отец.

Кун кивал и улыбался. Он узнал, чем отличается самка перепелки от самца, а заодно решил, что на тот звук, что они с отцом издавали, вероятно, сбегаются только самки.

XII. Охота на мангуста

В этот раз отец Куна торопился домой еще больше, чем в день, когда они ходили за цикадами. Мальчику пришлось бежать вприпрыжку, чтобы поспеть за ним. Но он не устал, его переполняла гордость оттого, что и он внес свою лепту в охоту на перепелок.

Когда они дошли до окраины деревни, отец решил срезать путь к дому шамана. Его жилище стояло обособленно под покровом манговых деревьев, а на заднем дворе находился павильон для поминовения духов предков. Кун не хотел лишний раз туда заходить. В первом месяце года мать Куна совершала кормление духов, но Кун не ходил с ней. Мать объясняла мальчику, что этот ритуал нужно совершать каждый год, чтобы жить в мире и покое.

Когда Кун с отцом поднялись в дом шамана, старик варил корни каких-то специально отобранных лечебных растений. Выслушав рассказ Куна о том, как он завлек перепелку в сети, шаман усмехнулся: — Вы попроворнее Тит Тюна. Тот еще не вернулся.

Он сказал, что у бабушки боли в груди, но сердце при этом крепкое. Не надо пугаться, просто нужно три дня давать ей отвар из перепелок — тогда все пройдет. Отвар он готовил по тайному рецепту из магической книги, привезенной из города Кхемарат[63]. Затем шаман велел отцу и Куну подождать снаружи, пояснив, что заклинания нужно читать без посторонних. Он сам принесет бабушке отвар после совершения колдовского ритуала.

Тем временем под домом шамана какая-то девушка провеивала рис. Она посетовала на то, что оставшийся в амбаре запас скоро закончится, а поле в этом году, скорее всего, возделать не получится. Придется питаться таро и диким ямсом вместо риса. Отец ответил, что отварные клубни дикого ямса не только съедобные, но еще и вкусные, поэтому от голода они не умрут.

Поговорив с ней немного, отец и сын направились к дому бабушки. Та лежала, оперевшись на подушку, и вела доверительный разговор с золотозубым гуру молам, который заверил, что ей уже лучше и беспокоиться не о чем. Отец Куна пожурил мать за то, что она ничего не сказала о болях в груди. Старушка объяснила, что это отголоски истории давно минувших дней, когда она еще в молодости упала с буйвола и пролежала полдня без сознания. Но сильные боли ее не мучают, не стоит беспокоиться.

Побеседовав с отцом Куна, гуру молам перевел взгляд на мальчика и спросил, ходит ли тот в школу. Кун ответил утвердительно и упомянул, что успел познакомиться с его сыном.

— Да, он уже в четвертом классе. Вырастет — будет мастером молам. А ты?

— И я тоже хочу! — ответил Кун.

— Если хочешь чему-то выучиться, нужно стараться. Перед тем как помру, хочу видеть, как мои дети и внуки встали на ноги, а еще, если жива буду, хочу съездить к ступе Конг Кхау Ной и совершить пожертвование[64], — вставила бабушка.

— Я бы хотел съездить поклониться статуе Пра Банг, — сказал отец Куна.

— А я бы еще хотела хоть разок съездить к статуе Пра Кэу[65], — сказала бабушка.

— Желаю вам долгих лет жизни, я сам готов вас отвезти! — сказал гуру молам.

— Если поедем поклониться Пра Кэу, надо две недели ехать до Кората, а оттуда поездом до Бангкока, — сказал Яй.

Кун начал расспрашивать, где находится ступа Конг Кхау Ной. Гуру молам рассказал, что ступа — это специально возведенное сооружение, в фундаменте которого захоранивают человеческие останки. О возведении ступ ходит много легенд. Если же перед названием ступы встречается слово «пра», то это означает, что в ней находятся кости или иные останки Будды. Ступа Конг Кхау Ной находится в деревне Тат Тхонг округа Ясотон провинции Убон Рачатхани, она построена очень давно, но дата ее возведения не записана ни на одной из стел. Поговаривают, что жила когда-то одна семья — мать да сын (их имена остались неизвестными). Однажды ранним утром сын пошел в одиночку пахать поле. Мать осталась дома готовить ему обед. Сын перепахал огромный участок, проработав до полудня, но мать так и не пришла с обедом. Он снял с буйвола ярмо и сел на землю, прислонившись к стволу дерева, обессилев от голода. Мать подошла, неся в руке маленькую корзиночку с рисом. Сын подумал, что он этим не наестся, и обругал мать. Женщина ответила, что хоть и мала корзиночка, да плотно набита. Мол, огромный горшок сюда уместился: она выложила из него рис на деревянный поднос в восемь кыпов, чтобы остудить и слепить колобки, а уж потом в корзиночку набила. Сама не ела, лишь пальцы облизала. Сыну послышалось, что мать съела восемь подносов риса, да еще и пальцы облизала, поэтому ему досталось так мало. Он пришел в ярость, схватил ярмо и стал бить мать по голове, пока та не повалилась на землю.

— Она умерла? — спросил Кун.

— Умерла. Сын взял корзиночку с рисом и начал есть. Он съел совсем немного и наелся. Он вспомнил слова матери, но та уже была мертва. Юноша залился слезами, катаясь по земле. Когда его горе немного утихло, он постригся в монахи, чтобы поправить карму и передать свои заслуги матери[66], а на месте ее кончины возвел ступу.

— И он захоронил останки матери под ступой? — спросил Кун.

— Да, а после он возвел храм, дав людям возможность совершать пожертвования. И этот храм существует по сей день.

Тут в дом зашли мать и сестры Куна. Женщина поставила корзиночку с рисом и сказала, что есть еще вареное яйцо. Асинин ответила, что у них тоже есть вареные яйца. Бабушка предложила съесть их с солью и захотела попотчевать внука и сына.

Следом в дом вошел шаман, а за ним и Тит Тюн с кастрюлей в руках. Шаман налил отвар в позолоченную чашку и велел бабушке пить его в течение трех дней, тогда боль в груди пройдет. После чего он обещал вернуться и повторить ритуал изгнания злых духов.

— Вчерашнее лекарство тоже помогло… Ну что, хочешь изучать молам? — сказал гуру молам и повернулся к Куну, блеснув золотыми зубами.

— Пусть сначала походит в монахах[67], — ответила за Куна мать.

— Лучше становись исполнителем молам — тогда много жен отхватишь, — посоветовал шаман.

— Сказать по-честному, мне много жен не надо, но если у ученицы нет денег, то я согласен и на другую форму оплаты, — сказал гуру молам, посмеиваясь, и лукаво глянул на Бун Он, которая в тот момент как раз зашла в дом с ведром воды. — А ты чего еще не дома? Или тут мужа себе высматриваешь? — спросил он.

Девушка ничего не ответила, только села и склонила голову.

— Если хочешь мужа, то ищи в селенье, где ручья теченье, там акулий сом большой… — добавил гуру молам стихами…

Вечером в дом Куна пришел Тит Тюн и сказал, что бабушка выздоровела, у нее появился аппетит, но с едой в доме беда. Он предложил своему отцу поохотиться на мангуста и звал отца Куна пойти с ними. Мужчина согласился, но сказал, что выходить надо засветло. Кун напросился идти вместе с ними. Его согласились взять при условии, что он выучит наизусть один из столбцов таблицы умножения.

Наконец настал день, которого Кун так ждал… Тит Тюн пришел с утра пораньше и сказал, что в их доме уже несколько дней еды — шаром покати.

— Отец с собаками ждет нас в поле, — сказал Тит Тюн.

— А ваши собаки с нашими не перегрызутся? — спросил отец Куна.

— Не должны. Я немного учил их, они вроде понимают команды, — ответил Тит Тюн.

Отец Куна надел темно-синие хлопковые шорты, подпоясался, взял тесак и спустился вниз. Грязный и Красный почуяли, что предстоит охота, поэтому всячески пытались привлечь внимание и возбужденно взлаивали.

Когда охотники дошли до поляны, где их ждал отец Тит Тюна со своими собаками, псы с лаем бросились друг на друга. Тит Тюн утихомирил своих любимцев, гладя и приговаривая, что у них общее дело — они все вместе идут на мангуста.

— Я видал нору мангуста в редколесье, что граничит с полями Ка, там же я заметил термитник. Надо поспешать, а то мангусты выходят на поиски добычи рано утром, а ближе к полудню их уже не выманить из норы. Действуем так: Кун и Мек идут к норе мангуста и поджидают с собаками там, а мы с Тит Тюном и нашими собаками пойдем со стороны леса. Если выйдем на след мангуста, то мы его выгоним, а схватить зверька у норы — это уже ваша задача, — решил отец.

— А если он в другую сторону побежит? — спросил Кун.

— Где его нора, туда он обычно и бежит, — ответил отец.

В перелеске росли невысокие деревца и кустилась слоновая трава. Отец Куна и Тит Тюн пошли в обход по правой стороне. Мек и Кун добрались до термитника, и там старик показал мальчику, как выглядит нора мангуста. Кун присел и зарыл двумя руками вход в норку.

— Еще один вход в нору на термитнике под листвой. Залезай туда и карауль! — сказал Мек и срубил подобие дубинки, которой мальчик мог бы оглушить мангуста.

— Если мангуст бросится к этому входу, то шмякнешь его по голове, — добавил мужчина, после чего взял тесак и подозвал псов: — Ко мне! Сюда! Будьте тут и караульте мангуста!

Кун ждал с дубинкой в руках, а на душе у него кошки скребли. Откуда-то издалека послышался голос отца; тот предупреждал, что собаки погнали мангуста. Шум нарастал.

— Осторожно, малец! — сказал Мек и замахнулся тесаком.

Когда красновато-коричневый зверек проскочил у него под ногами, старик с размаху рубанул по термитнику, но мангуст оказался шустрее. Одна из собак Мека крепко схватила добычу за хвост, но передними лапками зверек уже успел вцепиться в края норы, которую не углядел старый Мек.

В мгновение ока мангусте громким свистом скрылся в ней. Пес рассвирепел и, заливаясь лаем, стал бешено рыть землю в том месте, где скрылся мангуст. Он принюхивался, двигаясь в сторону хозяина и пытаясь учуять мангуста под землей. Мек размахнулся тесаком и молниеносно рубанул пса по голове. Кун оцепенел от ужаса. Пес упал на спину, задрав лапы, а потом повалился на бок и из его ноздрей потекла кровь. Кун заморгал и отвернулся.

— Чтоб тебя чума сожрала! Упустить мангуста… Подыхай на съеденье грифам! — бросил в гневе старик и отошел в сторону.

Мальчику хотелось провалиться сквозь землю. Отец вместе с Тит Тюном подбежал к термитнику и, увидев убитую собаку, закричал: — Тут собака мертвая! А где же мангуст?

— Мангуст удрал! Пес упустил его, вот я и зарубил чертяку…

Между мужчинами завязался спор. Отец Куна возмущался, говоря, что старик сам как бешеная собака… Скоро на тот свет, а ума так и не нажил, поступил, как глупец…

Тит Тюн сидел в стороне, слегка поглаживая убитую собаку по голове и отирая слезы:

— Я заботился о нем с самого детства, а он погиб от тесака моего отца… — едва вымолвил он. Вскочил и побежал прочь, оставляя за собой полосу смятой травы. Второй пес ринулся за ним.

— Будешь хоронить сам. Мой сын тебе в этом деле не помощник! — сказал отец Куна, а затем открыл табакерку, скрутил самокрутку и задымил.

Старик не ответил. Он поволок собаку за ноги на расчищенное поле, вырубил тесаком небольшую канавку, положил в нее пса и засыпал тело руками. Присыпав могилку землей и поплотнее утрамбовав ногами, поверх земли старик набросал колючих веток китайского финика.

— Пошли домой ужинать падэком, — громко сказал отец Куна.

XIII. Поход за сверчками

— Пап, а смогли бы мы добраться до мангуста, если бы раскопали нору, в которую он юркнул? — спросил Кун по пути домой.

— Если бы мы стали копать, то переполошили бы термитник, и полчище насекомых выползло бы наружу. Можно копать хоть до вечера, но у мангуста множество подземных ходов, и нет гарантии, что мы бы его нашли. Охота не удалась. Пойдем купим чего-нибудь во вьетнамском или в китайском магазине, — ответил отец.

Кун не унимался и спросил, сильно ли отец зол на старика Мека за то, что тот зарубил злосчастного пса.

— Жалко мне его очень… Если достанем еды, то утром и старику что-нибудь отнесем.

Когда они проходили мимо шалаша возле поля, то увидели, как Ка куда-то тянет за рога буйвола.

— Купили новые штаны для школы или пока нет? — еще издали прокричал он.

— Уже купили! Штаны от «Рыа бин»!

Отец пожаловался Ка на их неудачу в охоте на мангуста. На том и разошлись.

Стоило им подняться в дом, как появился Тит Тюн. Он приветливо улыбнулся и протянул матери Куна завернутую в банановый лист квашеную рыбу из вьетнамского магазина[68]. Один сверток он уже отнес бабушке, другой отдал своей матери и еще один принес в подарок семье Куна. Мать развернула сверток с белой тушкой размером в пол-ладони Куна. У мальчика аж слюнки потекли от ее пряного аромата. Мать отправилась на кухню собирать ужин.

Кун пошел следом. Женщина раздула огонь в очаге, взяла сверток с рыбой деревянными прихватками и начала его разогревать. Немного опалив лист, она сняла сверток с огня, развернула и положила рыбу в большую чашку. Из ее мякоти выступило ароматное масло. Мать опустила на пол старый поднос, поставила на него две корзиночки с рисом и попросила сына принести миску с падэком. Отец привел дочерей и усадил к подносу. Кун настолько проголодался, что сразу отщипнул комочек риса, обмакнул в рыбу и отправил в рот.

— Не усердствуй, а то вся рыба к твоему рису прилипнет и другим не достанется, — сказал Тит Тюн.

— И что?

Кун поинтересовался, как долго Тит Тюн будет обижаться на отца за убийство собаки. Тит Тюн ответил, что уже не сердится. Завтра днем шаман собирался прийти к бабушке и провести ритуал изгнания злых духов. Бабушка не хочет, но шаман настаивает.

— Пусть делает как хочет. Он с большим уважением относился к нашему отцу, — сказал отец Куна.

— А как это «изгнать злых духов»?

— Шаман взывает к небесным духам, просит их снизойти и прогнать болезни и горести из человека, — ответил Тит Тюн и засобирался домой.

Родители Куна заговорили о том, что надо бы купить какой-нибудь еды для угощения шамана. Из денег, отложенных на покупку буйвола, осталось всего лишь два тамлынга, их стоит приберечь на случай, если вдруг пойдут дожди. У бабушки и ее старшего сына есть три буйвола, но они сдали их в аренду в соседнюю деревню. Сейчас скот настолько отощал, что если его запрячь на вспашку, он падет на месте.

— Может, нам продать вьетнамцам циновки из слоновой травы, что я наплел для кровли? — предложил отец.

— Не спеши. Вечерами могут идти дожди, — предостерегла мать.

— Какой еще дождь? Жарища адская — ну не иначе как обезьяны пеленки сушат![69]

Отец заметил, что стены и перегородки совсем пересохли, поэтому для плетения новых им потребуются банановые листья. Все нужно сделать до латания крыши. К тому же пора съездить в другую деревню и прикупить бамбука для плетения корзин на продажу. А времени ни на что не хватает. От бамбуковых кустиков, что сажала бабушка, уже ничего не осталось. В прошлом году, когда молодые побеги проросли, их срезали и засолили на еду. И все из-за засухи. В этом году семья не смогла возделать поле, поэтому теперь приходится пахать как про́клятым. Мать добавила, что кроме банановых листьев нужна еще древесина на ярмо и плуг.

— Сначала с домом надо разобраться, а потом уже думать про плуг и ярмо, — ответил отец.

Мужчина отвечал то, что хотела услышать его жена, хотя сам он в душе сильно сомневался, что в этом году им удастся возделать поле. Когда он заводил разговор с Кемом, оба соглашались в том, что прогноз неутешительный: часто звучали раскаты грома, но дожди не шли, а это предвещало, что засуха продлится еще долго. Кун воображал, как он, будучи взрослым, пошел бы в другую деревню и принес бы оттуда вязанку бамбука отцу на корзины. Правда, пока дойдешь и вернешься обратно, потратишь не меньше трех дней.

На следующее утро мать подняла Куна пораньше, чтобы он пошел с ней за полевыми сверчками. Мальчик обрадовался и побежал наспех умыться. Мать повесила ему за спину бамбуковый кузовок, а в руки дала совок, себе подготовила такое же снаряжение. В засушливый сезон сверчков приходилось выкапывать из нор. Собравшись, они направились в сторону дома Тян Ди.

— Кун, чего надел только юбку? Берегись шмелей, а то за соски покусают! — раздался позади окрик отца[70].

Мать повела Куна на холм, где росли сенны. Она говорила, что сейчас сложно найти сверчков. В сезон сбора урожая это гораздо проще, потому что на поле остается жнивье, в котором легко отыскать сверчков. Когда поле высыхает, насекомые перебираются в лес и кучкуются под кустарниками, а если и там не находят влаги, то закапываются в норки. Самец роет норку и потом селится в ней с самкой. Самка откладывает яйца на поверхности под кустарниками. Сверчки вылупляются, вырастают, образуют пары и обустраивают свою жизнь так же, как и родители.

Когда они добрались до холма, мать сорвала тонкую короткую ветку и поворошила ею под кустами: — Делай, как я, и они вылезут.

Кун отошел в сторонку и начал искать под другими кустарниками. Он поймал одного чернокрылого сверчка и оторвал ему головку. Мать подошла и сказала, что им нужны живые сверчки. Мальчик кивнул и положил добычу в свой кузовок. Мать тем временем нашла еще четырех сверчков. Один из них отличался от других: внешне похожий на крупную саранчу, с золотистыми крылышками и усиками, он раздраженно жужжал и вырывался из пальцев.

Тян Ди как-то показывал Куну такого же сверчка. У них на головке были цепкие жвалы в качестве боевого оружия. Детишки любили ради забавы устраивать между ними поединки. Сам Кун был равнодушен к этой забаве: ему больше нравились поединки между буйволами.

Мальчик подобрал ветку и пошел искать дальше, но нашел лишь трех сверчков, а у матери все еще оставалось четыре. Тогда они решили повыкапывать сверчков на опушке леса, ведь эти насекомые любят жить поближе к полю. Когда наступает вечер, они выползают из норок в поисках росы, а самцы заодно начинают стрекотать наперебой, призывая самок. Под небольшим кустарником кратоксилума то тут, то там виднелись кучки рыхлой земли, а значит, где-то здесь располагались норы сверчков.

— То, что надо, — сказала мать.

Кун засунул указательный палец в норку и расковырял ее. Мать пару раз копнула совком, и крупный сверчок с блестящими черными глазками вылез наружу. Женщина поймала его и зажала в руке. Задними лапками он так отчаянно упирался в ладонь, что оторвались передние.

— Если наберем таких штук пятнадцать, то опалим на огне и сделаем подливу, — сказала женщина, отправляя насекомое в кузовок.

Кун отошел подальше и принялся усердно копать. В итоге он поймал еще трех сверчков. Мать подошла, отирая рукой пот с лица, и с улыбкой сказала, что набрала еще семь штук. Пришло время возвращаться, иначе они бы не успели до прихода шамана.

Вернувшись домой, они показали добычу отцу. Тот рассмеялся и похвалил сына за его старания. На кухне мать раздула огонь в очаге и поставила на него небольшую кастрюльку. Она нанизала на деревянную шпажку сухой жгучий перец и подержала его надогнем.

— А что ты готовишь? — спросил мальчик.

— Сделаю большую миску подливы из сверчков, — ответила мать.

Мать оторвала сверчкам головы и бросила их в нагретый на огне горшок. Время от времени она помешивала содержимое, не забыв при этом про соль. По всей кухне разнесся манящий аромат чего-то печеного. Мать достала одного сверчка и дала Куну попробовать.

— Оторви ножки с крылышками и выдави все лишнее, прежде чем съесть.

Кун послушался — насекомое захрустело на зубах.

— Здорово! А эти жирнее, чем цикады.

— Если бы удалось наловить побольше, то хоть вприкуску их с рисом ешь, но нам надо изловчиться и приготовить много еды, чтобы хватило на всех.

Мать поставила на очаг еще один горшок, в которой однажды делала рыбный соус. Она налила половник воды, вытащила из падэка рыбину и опустила ее в воду, затем подбросила дров. Мать попросила Куна караулить сверчков, а сама принялась толочь в ступке жгучий перец с жареным луком. После женщина добавила туда сверчков и продолжила толочь до однородной массы, которую она переложила в большую тарелку. В завершение она сняла с очага кастрюлю с рыбным бульоном и разбавила им пасту из сверчков.

— Ну вот, подлива готова.

— Значит, можем идти к бабушке, а псы пусть караулят дом, — сказал отец, беря на руки младшую дочь.

Мать разложила подливу по двум мискам и поставила на поднос, после чего повесила за спину три корзинки с рисом.

— Я понесу поднос, а ты веди дочерей, — сказала она мужу.

В доме бабушки уже собралось несколько человек: пьяница Тит Хат, развязно разговаривавший с Меком, староста деревни и учитель Тонг. Бабушка сидела внизу возле свай и жевала бетель.

— Сегодня в школе выходной. Почему не позвал Тян Ди пособирать шеллак? — спросил Куна учитель Тонг.

— Уже не нужно. Отец купил мне новые брюки.

— А кто из этих озорников лучше учится? — спросила бабушка.

— Пока сложно сказать… Тян Ди — упрямый ребенок и не слушается никого, — ответил учитель.

— Если бы Кем с сынишкой не пошли в лес, то сейчас присоединились бы к нам, — сказал отец Куна. — А почему шамана еще нет?

— Он уже идет. Я только что видел его жену, она рубила стебель бананового дерева, чтобы сделать кратонг[71].

— Этот шаман хорошо ладит с нашими деревенскими. И деда вашего тоже любил… — сказал староста.

— Что еще есть для угощения? — спросил отец у Асинин.

— Рыбные консервы и маринованный чеснок, — ответила за нее Кау.

— Можно и с падэком поесть. Совсем недолго осталось ждать дождя, и уж тогда мы наедимся лягушками так, что пузо треснет, — сказал Тит Хат.

— Тит Хату падэк не успел надоесть. Он же вкалывает у вьетнамцев за рыбные консервы, — съязвил Мек.

Тит Хат густо сплюнул и ответил: — Мне силы девать некуда. Вот и работаю на вьетнамцев, а за свой труд получаю выпивку.

— Наш камнан[72] вчера уехал на заседание, а я не смог с ним… — сказал староста.

— Почему?

— Ходил на Большое болото и вернулся лишь затемно, — ответил он и засмеялся.

В дом поднялся шаман в старом саронге, белой поблекшей рубашке с круглым вырезом и пха кхау ма, накинутым на плечи. Следом вошел Тит Тюн и поставил возле бабушки кратонг. Кун подвинулся ближе, желая получше разглядеть шаманскую атрибутику. На подносе лежали два вареных яйца, цветы, клейкий рис красного и желтого цветов, свечи и благовония. Вокруг кратонга были расставлены бамбуковые флагштоки длиной с локоть, а сами белые и красные флаги в форме вымпела с тремя зигзагообразными краями чередовались друг с другом[73]. Бабушка открыла бетельницу, достала из нее две купюры достоинством в бат и положила их в кратонг.

— А один бат нельзя положить? — спросил Тит Хат.

— Нельзя. Вознаграждение для гуру — два бата. Как закончим, можно забрать деньги, — ответил шаман[74]. — При проведении подобных ритуалов выплата «подъемных» обязательна.

— А ты смотри как следует и запоминай! Вырастешь — станешь шаманом и сам сможешь проводить подобные ритуалы, — сказал шаман Куну.

— А зачем яйца с рисом положили? — спросил Кун.

— Это угощение для божеств, дабы они снизошли к нам, отобедали и прогнали прочь болезни из бабушки.

— И бабушка больше никогда не заболеет?

— Именно. А вот это семицветный рис с красными и белыми флагами[75].

— А потом это все нужно в храм отнести? — спросил мальчик.

— Нет. Как закончим — пойдете вместе с Тит Тюном в лес и положите в домик для духов предков.

Шаман велел бабушке сесть и сложить руки на груди в молитвенном жесте. В кратонге зажгли свечи и благовония. Все сидели молча и слушали, как шаман бормочет заклинания, сложив руки на груди и закрыв глаза. Он обвязал длинную нить вокруг бабушкиной головы[76], затем прочел заклинание, призывая богов и небесных богинь снизойти и унести с собой болезнь бабушки, а ей даровать долгие годы жизни с детьми и внуками. В конце заклинания шаман снял с головы старушки священную нить и положил ее в кратонг. Бабушка взяла кратонг обеими руками и подняла на уровень глаз.

— Повторяйте за мной… — сказал шаман.

Когда она выполнила все необходимые указания, церемония завершилась, и он принял кратонг у нее из рук.

— Отнесите в лес и оставьте в домике для духов предков, — распорядился шаман.

— Можно сначала пообедать? — спросил отец Куна.

— Ну, давайте. Я тоже проголодался, — согласился шаман.

Сначала к столу подали поднос с двумя корзинками риса, затем Кам Конг и Асинин принесли еще, после чего все расселись на полу вокруг подноса. Мать Куна кормила дочерей рыбой из банки, а Кун сам накладывал себе еду и похрустывал маринованным чесноком. С особым аппетитом он уплетал жирную и сытную приправу из сверчков. За обедом учитель Тонг и староста деревни вели дружескую беседу.

Покончив с едой, Тит Тюн и Кун отправились в лес. Когда они подошли к маленькой, как скворечник, кумирне, Тит Тюн положил кратонг внутрь и уже собрался было уходить, но неожиданно вернулся. Он взял с подношения два яйца и протянул одно мальчику.

— Быстрее чисть скорлупу и ешь, а потом сполосни рот, чтобы никто не догадался, — сказал он.

— Разве не грех нам эти яйца есть? На нас лишай не нападет? — опасливо спросил Кун.

— Ничего страшного. Индра уже отведал, а мы его последователи, еще и заслугу получим, — отговорился Тит Тюн и положил в яйцо в рот[77].

XIV. И крышу перестелить и сладости наварить

Как-то вечером родители Куна сидели вместе и плели кровельные листы из слоновой травы.

— Мам, ты уже приготовила ужин? Решила помочь отцу?

— Уже приготовила. Послезавтра мы стелем новую крышу.

— Именно, — подтвердил отец и улыбнулся.

— Мать говорит, что скоро должны пойти дожди, поэтому я сходил в храм разузнать у монаха Кена…

— Нет. Какой день благоприятнее всего для перестилки. Он сказал, что лучше всего послезавтра.

— А соседи придут помогать?

— Думаю, нам хватит трех или четырех человек, чтобы управиться за день. Я и Тит Тюн залезем наверх, а вы с матерью станете снизу подавать.

Кун очень обрадовался, что все перестелят за один день. Если вечером вдруг пойдет дождь, им не придется искать другое убежище.

Мать спросила, какие сладости ей лучше приготовить, чтобы заодно угостить монаха Кена и послушников. Отец Куна кивнул и поинтересовался, что она собирается готовить.

— Чего бы ты больше хотел? Рисовую сгущенку[78] или «собачьи вонючки»[79]? — уточнила мать.

— Лучше первое, и этого достаточно, на две сладости у нас не хватит кокосов. На пальме всего три плода.

— А кхау лам, отец? — подал голос Кун.

— Да ты поди-ка сыщи нынче подходящий бамбук!

Кун в последний раз ел эти сладости, когда умер их дедушка. Он любил сгущенку больше, чем «собачьи вонючки». Забавное название обуславливалось тем, что сладость готовилась из листьев вонючей лозы, — растения, обладающего отталкивающим запахом. Листья перетирали в ступке, отжимали сок и подмешивали его в муку. В процессе приготовления сладости на пару́ неприятный запах превращался в приятный аромат.

Дед как-то жевал свежий лист паэдерии, сказав, что это помогает при запоре и вздутии живота.

Отец спросил у жены, сколько осталось риса. Та ответила, что несколько мын. И когда рис закончится, неизвестно, где его взять. Падэка тоже мало — не более десяти половинок кокосового ореха. К тому же в кувшине уже появился затхлый запах.

Мужчина нахмурился, потом решительно заявил, что не позволит семье умереть с голоду. Где-то через неделю он отправится за падэком, но пока не решил, куда лучше: на реку Мун или на реку Чи. Для начала нужно посоветоваться со старшим братом.

Кун обрадовался, надеясь, что и его возьмут в поездку. Тогда он увидит край, где земли дают урожай, а рыба размером с хвост крокодила.

— Мын риса — сколько это, мам?

— Мын — это примерно двенадцать килограммов.

— Корзина, которой твоя мама черпает рис в амбаре, тоже называется «мын», — добавил отец.

— В нее как раз двенадцать килограммов помещается, — продолжила женщина.

Ту корзину отец сплел сам. Каждый исанец в деревне может сплести такую. Для плетения берут определенное количество прутьев, поэтому корзину можно использовать как меру веса.

Отец Куна составил план работы на следующий день. До петухов он пойдет в деревню, где живет тетя Плой, чтобы нарубить бамбука и настругать из него прутья для переплетения кровельных листов. Мать останется заниматься хозяйством: она обрушит впрок мын риса, а потом сделает муку для рисовой сгущенки. Только ей понадобится помощь Тит Хата, потому как кроме него никто не сможет слазить за кокосами.

— Говорят, что он уехал со старостой в другой район два дня назад, — сказала мать.

— Завтра наверняка вернется. Послезавтра уж точно, — ответил отец.

— Тит Хат мастер, да? — спросил Кун.

— Да, особенно выпить… Ну и делать он все умеет, — засмеялась мать.

Кун следил, как отец легко, словно играючи, плетет кровельный лист, но мальчику казалось, что это очень сложное и мудреное дело. Для начала в землю заколачивают четыре колышка, между которыми укладывается вязанка слоновой травы. Далее подготавливается основа. Это желоб длиной в один ва из ствола старого крепкого бамбука, расколотого вдоль, обстругивается так, чтобы на концах остались утолщения. Они не дадут стеблям травы соскользнуть с основы. Также готовят очень прочную и длинную лиану парамерию, которую вымачивают в воде. Кун как-то помогал отцу обрывать с нее листья: на месте слома из лианы выступал клейкий млечный сок, он быстро густел на воздухе. Если сок попадал на кожу, то проходило не меньше недели, пока он окончательно смывался.

Теперь начинается главное. Пучок травы смачивают водой, перегибают пополам через основу и крепят на ней пропущенной лианой. Следующий стебель точно так же закрепляют на основе рядом и соединяют с предыдущим. Доходя до конца основы, затягивают тугую петлю и пропускают лиану с задней стороны обратным стежком. В итоге получается драница, внешне походящая на короткую штору или циновку.

Мать сплела столько же кровельных листов, сколько и отец — три штуки.

Кун понаблюдал за работой родителей, а потом спустился под дом, поиграть с сестренками между сваями.

Наконец наступила суббота. Поутру раздались голоса Тит Тюна и Кам Конг, звавших мать Куна. Мальчик проснулся и без промедления вскочил на ноги.

— Вставай! Помоги перенести вещи в другое место. Надо как следует укрыть все рогожкой, а то запачкается! — крикнул ему Тит Тюн.

Через некоторое время Кун, его мать и Кам Конг перенесли кухонную утварь, снедь и спальные принадлежности к рисовому амбару. Грязный и Красный тем временем в возбуждении напрыгивали на ноги мальчика, словно в предвкушении какого-то угощения.

Отец Куна и Тит Тюн разбирали крышу, с шумом сбрасывая старые кровельные листы на землю. Мать Куна и Кам Конг делали муку для рисовой сгущенки. Кам Конг ритмично нажимала на педаль, а мать склонилась возле горловины ступки и с разных сторон подгребала кучки дробленого риса под удары песта.

— Как растолчем в порошок, подбавим воды, чтобы как следует разбухло, а потом отожмем[80]. Добавим сахар, кокосовую мякоть и поставим на огонь.

Позже подошли Тит Хат, Кем и Мек. Тит Хат сразу осведомился, что сегодня на обед. Кун ответил, что приготовили лап из падэка и суп из рыбных консервов.

— Я такое не ем, а то пронесет. Сварите мне супчику из вашей курицы, — сказал он и задрал голову вверх, ища глазами Тит Тюна на крыше дома.

— Всё-то ты обо всем знаешь, дружище, во всё вник, всё разведал, — крикнул сверху Тит Тюн.

— Гы… Женился, чтобы кости всем перемывать? — нашелся Тит Хат.

— Ты недавно ездил в округ. Рассказывай, у какой «мамаши» потерял невинность? — спросил Тит Тюн.

— Ничего подобного! Если я вру, то пусть дух Поп сожрет мою печень с почками! — ответил Тит Хат и смущенно захихикал.

Отец крикнул сверху, чтобы Тит Хат лез за кокосами. Еще он сказал, что пусть Кун с матерью занимаются готовкой, а Кем и Мек помогут, подавая наверх новые кровельные листы. Тит Хат послушался, живо скинул с себя саронг и передал его Куну. На парне осталась только маленькая набедренная повязка.

— Я еще дома подготовился. Если повязка вдруг соскочит, пусть никто не подсматривает — сказал он, сняв с плеча веревку из стебля ареки с заготовленной петлей. Взявшись за два конца, он затянул узел под коленями и быстро вскарабкался на дерево.

— А зачем ты привязал веревку к ногам? — спросил Кун.

— Чтобы ногами в ствол упираться. Не приставай с вопросами!

Шустро забравшись на верхушку дерева, парень на мгновение повис на веревке. Тут же вниз упал полуспелый плод кокоса. Кун поднял его с земли и побежал к женщинам, возившимся с мукой. С обеих градом тек пот.

— Ух ты! Я нашел еду, дружище Тит Тюн! Поймал двух гекконов. Осторожно, Кун, береги от собак! — крикнул он и сбросил гекконов в красно-белую крапинку на землю. Кун подбежал рассмотреть их поближе.

— Иди положи их куда-нибудь, они уже дохлые, я переломил им шеи.

Кун взял ящериц за хвост и понес показать Кам Конг.

— Отлично! Сделаем острый суп, — сказала она, улыбнувшись.

— Не надо, я сам сварю, — прокричал Тит Хат.

— Давай-давай, сделай повкуснее, дружище, — откликнулся с крыши Тит Тюн, пока Тит Хат спускался с кокосового дерева.

— Сделать сделаю, а тебе не дам. Молодоженам такое не положено, — пошутил тот, спрыгнув на землю.

Солнце светило все ярче, играя лучами. Отец Куна и Тит Тюн стелили крышу споро, не тратя времени на перекуры, лишь обмениваясь репликами по делу. Пот, стекавший по плечам и спине отца Куна, размывал грязь по коже, словно сажу по кастрюле. От влаги плечи и ноги мужчины блестели на солнце, а маленькая набедренная повязка насквозь промокла от пота. Казалось, что он работает в ночь полнолуния: мужчина не только не роптал на палящее солнце, но и умудрялся улыбаться Тит Тюну, его лицо излучало неподдельную радость. Кем и Мек без остановки подавали кровельные листы. Кун услышал краем уха, что взрослые завели разговор про мангуста, и подошел послушать. Там оказался и Тян Ди, державший в руках корзинку с рисом.

— Мы с мамой только что из леса пришли. Она дала мне риса и отправила сюда помочь, — сказал Тян Ди, отдавая корзинку матери Куна.

Та вместе с Кам Конг все еще отжимала муку, хотя с обеих уже сошло семь потов. Тит Хат принес чашку с кокосовыми сливками и отдал матери Куна, сказав, что подсаливать необязательно: после отжимания мякоти на его руках оставался солоноватый привкус. Мать ничего не ответила, переложила муку с подноса в глубокую сковородку и поставила на очаг. Кам Конг принесла сахар и дала попробовать Куну и его сестренкам по щепотке. На вкус сахар казался слаще того, что они когда-то покупали в китайском магазине.

— Что это за сахар?

— Тростниковый, — ответила Кам Конг.

Сковорода нагревалась, и мучная масса начала булькать. Женщины взяли деревянные лопатки и стали помешивать готовящееся кушанье. Когда бульканье усилилось, мать посоветовала Кам Конг помешивать активнее.

— И сколько еще нужно мешать? — спросил Кун, изводясь ожиданием.

— Пока не загустеет, а тогда уже переложить на поднос. Лучше остудить, но можно и горячей есть…

— Остудить и дать хорошенько загустеть — так вкуснее! Слышишь, Исун? Смотри и запоминай: готовить эту сладость очень просто, — говорила Кам Конг, но девочка лишь молча и жадно смотрела на кокосовую сгущенку.

— Эй, дружище, чего ты там делаешь? Что притих, как у вьетнамца на похоронах?[81] — окликнул с крыши Тит Тюн.

— Гекконов готовлю, — отозвался Тит Хат.

Кун пошел посмотреть. Недалеко от курятника Тит Хат, постукивая ножом, рубил добычу.

— Надо нарубить помельче, чтобы суп казался гуще.

Солнце палило прямо над головой. Окончив работу, отец и Тит Тюн спрыгнули в дом и отерли руками пот с лиц, а затем переставили лестницу и спустились на землю. Отец взял Куна за руку и они пошли к маме, которая выкладывала готовую сгущенку на поднос.

— Закончили, пап?

— Осталось совсем чуть-чуть. Надо поплотнее забить травой по коньковой балке и сверху бамбуковым желобом заткнуть, а еще закрепить дощечками, чтобы пыль через щели не проникала в дом.

— А что такое коньковая балка?

— Это верхняя перекладина, от которой сбегают два ската крыши, — объяснил отец.

Тем временем женщины уже расставили подносы с едой. Отец позвал всех к столу и сказал, что мыть руки необязательно, — воды все равно нет. Все расселись поближе к подносам.

— Угощайтесь! Только не налегайте, а то суп с гекконом это нынче деликатес! — захихикал Тит Хат.

— Если захочешь выпить, то приходи вечерком, — сказал отец Куна.

— Уй! Я могу и у вьетнамцев угоститься.

Тит Хат обмакнул шарик риса в суп и отправил в рот. Мать указала Исун на тарелки с не очень острой едой. Кам Конг ела то же самое, что и девочки. Кун ел с небывалым аппетитом, потому что лап из падэка и суп из консервированной рыбы ему уже порядком надоели. Мальчик все поглядывал на перестланную крышу и радовался ее виду.

Когда с основными блюдами покончили, перешли к сгущенке. Мать сказала, что если Кун не наелся, он может заглянуть в туесок, что она утром носила монаху Кену: вдруг там что-то осталось? Мальчик перевел разговор на другую тему. Ему не хотелось вспоминать про строгого монаха или носить ему в этот радостный день угощения.

— Я не понесу суп из геккона монаху Кену, у меня слишком много грехов. Да и если ему подобное принести, он все равно выплеснет. Грех монахам мясо есть, им только одним рисом и питаться… — сказал Тит Хат.

Наевшись, мужчины закурили. Табачный дым окутывал собравшихся со всех сторон, стали раздаваться взрывы хохота. Тит Тюн подсел к своему приятелю и принялся расспрашивать: — Ну как ты съездил в округ со старостой? Неужели не ходил к гостиничным бабам?

— Да я ж уже поклялся, чтоб черт меня съел! — громко ответил Тит Хат.

Тит Тюн повалил приятеля на спину и засунул ему в ноздрю указательный палец. Тот зачихал.

— Ты наврал! Дух Поп сожрет тебя! — вскрикнул Тит Тюн, поднимая свой указательный палец со следами сажи и крутя им в разные стороны. Тит Хат побледнел.

— Это следы дыма от керосиновых светильников, что всю ночь горят на тумбочках возле кроватей гостиничных барышень. Я видел такие, когда ходил к ним! Потом в носу копоть остается…

— Хы… Ну ты даешь! — ответил Тит Хате растерянным видом.

XV. Узоры по телу

В день, когда отец Куна вместе с Тит Тюном перестилали крышу, мать Куна все время улыбалась, а его сестренки весело играли с собаками. У Бун Лай под носом и возле рта остались разводы сгущенки. Тит Хат сидел, курил и беседовал с Исун.

— Этой ночью потютюкаешь гекконам?

Исун обрадовалась, что Тит Хат хочет заманить в дом «еду».

Мать и Кам Конг пошли отмывать грязные тарелки. На дне ведер с желто-мутной водой отложилась грязь. Мать сказала, что такую воду пить нельзя, иначе грязь осядет в животе и превратится в камушки, а потом по малой нужде не сходишь. Тян Ди выслушал ее, а затем заявил:

— Когда я ходил на поле, пил там примерно такую же воду, и никаких камней у меня нет.

— Да потому что ты во всем молодец! — похвалила его Кам Конг, отчего Тян Ди так заулыбался, что на щеках показались ямочки.

Друзья отца Куна во главе с Кемом засобирались домой. Отец достал куски кремня и роздал мужчинам по штуке. Тит Хат особенно обрадовался подарку. В китайском и вьетнамском магазинах кремень продавался некачественный — искру не дает, только крошится.

Отец принес кремни из деревни тети Плой, когда ходил туда за бамбуком. Все куски различались по форме, но не превышали размером указательный палец. На сколах виднелись белые, красные и голубые вкрапления.

Кун знал, как высекать искру, он когда-то даже проделывал это сам. В короткое бамбуковое колено набивался растительный пух, используемый как трут. Туда же вставлялся кремень. Кресалом размером с палец пару раз чиркали по кремню, чтобы трут затлел. Если требовалось затушить огонь, колено закрывали небольшой затычкой. В просторечье кремень назывался «пок-пок» из-за звуков, раздающихся при ударе о металл. В качестве кресала годился любой твердый металл. Отец Куна пользовался кресалом из старого напильника, который ему сделал на заказ один мастер, — оно давало щедрый сноп искр.

Когда мужчины уже прощались, подошла вьетнамка с одной из своих дочерей, державшей корзину с товарами.

— Что так быстро вернулась? Или женихи начали приставать к вашей дочурке Ван Дам? — спросил Тит Хат.

— Она некрасивая, никому не нравится, — ответила с акцентом вьетнамка и поставила товары на землю.

— Врет. Та девица — настоящая красавица. Груди словно крышечки для кувшина с падэком, — шепнул Тян Ди на ухо Куну, озорно улыбнувшись.

— Если небеса пошлют зятя, то хотелось бы лаосца, — поделилась вьетнамка[82].

— Не верится что-то. Сколько живу — ни разу не видел лаосца, который бы с вьетнамкой сошелся! — громко заметил Кем.

— Не видели — увидите! Хочу зятя при деньгах. Побогаче, чем китаец У, — добавила она.

— Значит, получите кучу денег и увезете все к себе? — спросил Кем.

— Так ведь второй сын китайца У и ее дочурка Ван Дам — ровесники, — подмигнул Мек.

— Точно! Если их поженить, здорово выйдет! — выпалил Тян Ди, засмеялся и дал деру.

— Пришли бы пораньше, попробовали бы суп из геккона, — сказал Тит Хат.

— Ух ты! Никогда не пробовала… — ответила вьетнамка.

— Ну еще бы… Это не собачатина, — поддел ее Кем.

Вьетнамка расхохоталась. Она указала на корзину с товарами, где лежала квашеная рыба из Рой Эта, иглы для шитья, краситель для одежды, известь и бетель, табак из Нонгкхая[83] и гранулы из лекарственных растений для ослабленных рожениц, которым невмоготу находиться у огня[84].

— Когда моя женушка родила, я ее кормил только рисом с солью. Через пять дней она уже вовсю на бугор ходила… — вставил Кем.

Его жена Буа Си купила табак, а мать Куна ничего не взяла.

В тот вечер Кун, Тян Ди и их родители все вместе пошли на собрание в дом старосты. Мальчиков первый раз взяли на такое мероприятие. Дом старосты с деревянной крышей и четырехугольными сваями значительно превышал размером дома обоих ребят. Перегородка из темной крапчатой древесины разделяла внутреннее помещение на две комнаты. В доме горели три светильника, дым от которых расплывался повсюду черной поволокой. На стенах висели фотографии, а возле двери — ружье. Когда все расселись и старшие заговорили, ребята ощутили запах навоза, проникавший в дом из-под пола.

Этот запах напомнил Куну их буйвола по кличке Плакса. Его так звали, потому что у него постоянно гноились глаза. Когда они раньше работали в поле, отец тянул буйвола, а Кун сидел у животного на спине. В отличие от сородичей, их буйвол обычно не фыркал и не ревел при виде телок. Сейчас о нем остались только воспоминания, отец передал его два года назад тому самому младшему офицеру полиции, перегонявшему скот через Корат.

Разговоры велись об одном и том же: нет дождя, продукты заканчиваются… Кто-то рассказал, что жители, недавно уехавшие из их деревни, хорошо обустроились на новом месте и каждый день вылавливают крупную рыбу.

— Это правильно. У кого уже нет сил терпеть, можно поехать вслед за ними. Иногда у нас даже школа закрывается на несколько месяцев, потому что многие на время уезжают из деревни, — сказал староста.

В доме уже собралось много людей, но народ все подходил. Староста объявил, что каких-то важных новостей нет, так что разговор пойдет о насущном, ведь давно не виделись, не собирались… Висевшую на стене дома бамбуковую колотушку три года почти не использовали[85]. В другой деревне ее бы уже несколько раз сменили. Староста рассказал, что к ним пожаловали представители народа кула[86] — мастера татуировки, как это уже случалось в прежние годы.

— Три человека нашли временное прибежище в храме. Если кто-то хочет сделать татуировку, то может пойти познакомиться. Если не поладим с ними, они переберутся в другое место… А вдруг придут воры грабить наш скот?.. Где найти смельчаков, которые смогут защитить деревню?..

— Это тот ачарья, у которого старик Ка делал татуировку? — спросил кто-то.

— Нет же! Его ачарья далеко, в Луанг Прабанге.

— А это дорого?

— Столько же, сколько и раньше: за ногу — шесть салынгов[87], если обе ноги — три бата.

— Прямо от колена до бедра набивают или как?

— Именно так. Если от талии до груди или прямо до шеи, то три бата, — ответил староста.

— А если делать на спине?..

— Тоже три бата.

— А если только маленькую птичку нарисовать на щеке или букву «кхонг»[88] где-нибудь на голени, то как?..

— Уй! Что вы пристали ко мне со своими вопросами?! Пойдите расспросите их сами, — начал злиться староста.

Кун заметил, что у отца участилось дыхание. Разговор о татуировках напомнил отцу о дедушке… Бедный дедушка… Столько сил он потратил, пока добрался до Бангкока, а в конце пути его ждало такое жестокое разочарование… Кун подвинулся поближе к отцу и спросил, не пора ли им возвращаться домой.

Следующей темой, которую следовало обсудить, был вопрос, что делать с юношей по имени Кхун, одним из тех, кого недавно признали негодным к военной службе. Яй Син, владелец сладкого тамариндового дерева, растущего близ храма, неоднократно просил старосту вмешаться и пресечь приставания парня к его дочери Мэу, когда та ходила за водой. Но вчера, когда Мэу загоняла буйвола в стадо, юнец распустил руки. Это переполнило чашу терпения.

— Здесь этот Кхун? — осведомился староста.

— Нет, вместо него я, его отец, — привлек к себе внимание какой-то мужчина, на вид — ровесник отца Куна. — Ну и что?.. Ну, не глянулся он девушке… Я велю ему, чтобы не лез!

— А чем Кхун плох, объясните? Работать же может… — вдруг встрял шаман.

Тут в разговор вмешался Тит Хат. Кун уяснил для себя из обсуждения только то, что девушки в деревне считают Кхуна дурачком. Бывает, молодежь вечерами стоит и разговаривает, а он швырнет в их сторону кусок навоза и убежит. Иногда караулит по ночам девушек, что выходят по малой нужде, подставляя исподтишка пальмовый лист под струю мочи…

— Вот-вот. Он и дочери моей тоже как-то пальмовый лист пытался подложить, — подхватил отец Мэу…

Отец Кхуна дал слово перевоспитать сына. На том заседание и закончилось.

— Когда вырасту, можно мне сделать себе татуировку? — спросил Кун отца, когда они вернулись домой.

— Делай, если захочешь. Татуировка добавляет храбрости сердцу, с ней не страшен ни зной, ни холод, ни злодей. Ежели, конечно, сам не лезешь на рожон. Я тоже когда-то делал себе татуировку на макушке, только прозрачной краской[89]. Мог бы и цветную сделать, но тогда я приходил с твоей матерью, а после не подвернулось случая.

На следующий день Кун предложил Тян Ди пойти в школу пораньше, до начала занятий, потому что беспокоился, что кула могут уехать из деревни, и они их не застанут. Монахи ушли на сборы подаяния, и мальчики отправились прямиком в кельи, где жили послушники.

Войдя, они встали на носочки, любопытствуя, что происходит внутри. Там они заметили сельского парикмахера Тит Тямпа, бедокура Кхуна, по которому вчера прошлись на собрании, и еще одного человека, который, видимо, ждал своей очереди. Парикмахер спросил, не его ли ребята ищут, но они ответили, что пришли посмотреть на кула.

— Подходите поближе, мы детей не едим, — сказал самый старший из них.

— Мы такие же лао, как и вы, — добавил другой.

Тян Ди потянул приятеля за рукав и сел поближе к парикмахеру.

Мужчины народности кула отличались смуглой кожей с красноватым оттенком, высоким ростом и крупным телосложением: длинные руки и ноги, вытянутые лица, уши, носы. Голую грудь каждого покрывала обильная растительность, у одного из них волосы под мышками выросли аж на два кыпа. А если распустить их прически в форме пучков, собранных на макушках и закрепленных заколками, то волосы наверняка достали бы до плеч. Кула носили одинаковые темные саронги без рисунка. В мочках ушей у двоих зияли дыры, в которые свободно прошла бы пара пальцев. У того, что помоложе, с уха свисала серьга крупнее сатанга.

Кун рассматривал три трезубца, что стояли возле стены. Самый старый из мастеров спросил мальчика:

— Что, никогда не видел кула?

— Ага. А зачем у вас дырки в ушах? — спросил Тян Ди.

— Можно что угодно вставить — и курительную трубку, и деньги… Женщинам это нравится.

— А жены у вас есть? Они такие же высокие, как вы? — выпалил следующий вопрос любопытный Тян Ди.

— Да, но вон тот еще не успел жениться, — ответил мастер, указав на самого молодого из кула.

— А что вы едите, что вы такие большие? — продолжал Тян Ди.

— Свинину, рыбу, а еще лекарства, придающие силу и мощь.

— А как много сил это дает? — спросил мальчик, усевшись в позу лотоса.

— Столько, что можно буйвола с ног сбить. Если вор придет грабить, то возьмем его за ноги и шлепнем оземь, как лягушку.

Тян Ди притих, а отвечавший ему мужчина указал на бутылки черного цвета, рассказав, что в одной из них мазь, которую надо втирать после нанесения татуировки. Еще в одной хранилось лекарство на основе желчи питона, в другой — жир питона, в третьей — сажа, а еще у кула имелись пузырьки с различными лекарственными настоями и эликсирами.

— А можно для татуировки использовать чернила из китайского магазина? — поинтересовался парикмахер.

— Можно, но в них нет таких чудодейственных свойств, как в жире питона. Татуировка, набитая жиром питона, никогда не сойдет, даже если сжечь покойного…

Мастер достал альбом эскизов в мягкой обложке, предложив мужчинам выбрать рисунки. В альбоме насчитывалось около десяти изображений. Мальчики разглядели цветок (как на груди у дяди Ка), обезьян, клыки тигра, змей, якшасов…

Парикмахер сказал, что хочет изображение обезьяны или Ханумана[90]. Мастер пригласил юношу сесть поближе и сложить руки на груди в молитвенном жесте, а сам коснулся его головы чашей со священной водой, после чего забормотал магическое заклинание. Подув на воду, он зачерпнул ее ладонью и окропил голову юноши. Затем велел ему лечь на спину и сложить руки за голову.

— Если будет не очень больно, решусь наколоть еще и тигриный клык. С таким амулетом можно безбоязненно и в другую деревню переезжать, — сказал Тит Тямпа.

— Лучше у нас оставайся, и тут заработать можно, — ответил бедокур Кхун.

— Ага, с одной головы два сатанга — вот и весь заработок. Даже на падэк и квашеную рыбу не хватает.

— Ложись, сейчас и тебе рисунок нанесем… Сделать татуировку может каждый из нас, — сказал мастер Кхуну.

— Пусть сначала Тит Тямпе сделают, а я посмотрю… — ответил тот.

— Боли боишься, трусишка? Потому в нашей деревне девушки парням не улыбаются, — подтрунивал Тит Тямпа.

— Да они все на жареных ящериц похожи, — отшутился Кхун.

Мастер лениво потянулся, подложил под себя круглую подставку из старой древесины и сел в позу лотоса. Он сконцентрировался, как перед медитацией. Прочитав мантру, подул на кончик заостренного лезвия с длинной ручкой и обмакнул его в одну из бутылок. Мастер потер Тит Тямпе ложбинку на груди, после чего взялся левой рукой за инструмент вплотную к лезвию, а правой во время работы удерживая на весу рукоять за середину. Когда острие соприкоснулось с кожей юноши, тот вздрогнул.

— Не больно, лежи спокойно! — проговорил мастер с акцентом и засмеялся.

— Еще чего не хватало! Целых шесть салынгов заплачено! — сказал Кхун.

— Точно. Как сделают — необходимо «вознаграждение для гуру», — ответил молодой мастер.

Кула переместил левую руку на кып от грудины, однако весь упор в начертании рисунка приходился на его большой и указательный пальцы. Инструмент то поднимался, то опускался, а Тит Тямпа испускал сипящие звуки и время от времени кривился от боли. Окружающие приободряли его. Мастер обмакивал лезвие в жидкость из бутылки и продолжал работу.

— Разве мастера не наносят сначала карандашный эскиз? — спросил Кхун.

— Я в этом деле собаку съел, могу рисовать и с закрытыми глазами.

Обезьяна, прорисованная синим и черным цветами, изображалась с открытой пастью и заостренными завитками шерсти. В самый разгар работы в комнату, покашливая, вошел монах Кен. Ребята заволновались и втянули головы в плечи. Тян Ди дрожащим голосом объяснил, что происходит. Монах похвалил их и сказал, что хорошо, что они посмотрели на работу кула и получили новые знания.

— Знание в голове — не бревно на плече, не отяготит!

Тян Ди и Кун с улыбкой переглянулись.

Монах Кен рассказал, что традиция татуирования идет с незапамятных времен, когда его еще и на свете не было. И старикам, и девушкам милее мужчины с татуировками.

— Даже есть одно изречение, дошедшее до наших дней, — сказал монах. Бедокур Кхун попросил его озвучить.

Кен процитировал: «На ноге один мом[91] — наградят пинком. Низ раскрасил, талию оставил — вышло против правил. Малой птички не набьет — мужиком кто назовет?»

Суть заключалась в том, что если уж рисовать на ноге мома, который делает тебя бесстрашным и неуязвимым, то необходимо набить симметричный рисунок и на второй ноге, иначе девушки откажут такому «неполноценному» ухажеру. Также не сочетается и смотрится нелепо, если сделать татуировки на ногах, но не охватить рисунками талию.

Если все рисунки нанесены, то неплохо бы завершить композицию, прорисовав последним штрихом небольшую птичку на щеке для большей убедительности.

Кхун повторил за монахом Кеном, словно уточняя, правильно ли он понял.

— Угу. Запомни! А то только и знаешь, что шляться по ночам с пальмовыми листьями.

XVI. Подготовка к рыбалке

В ту ночь духота ощущалась сильнее, чем в предыдущие ночи. Родители позвали детей спать на террасе, но и там было нечем дышать, а по телу по-прежнему струился пот. Мать дала Куну высушенный лист арековой пальмы в качестве веера и сказала, что это поможет уснуть. Кун обмахивался и поглядывал на кокосовую пальму, с которой прежде по ночам доносился крик геккона. Мальчик вздохнул.

— Мы больше не услышим криков геккона, да? — спросил он.

— Ну да. Но, если хоть пару раз пройдет дождь, то на пальме, возможно, поселится еще кто-нибудь.

Кун уже начал засыпать, когда послышался голос Кема: — Спите?

— Никак не уснем, — ответил отец и спустил лестницу, позволяя нежданному гостю подняться к ним в дом.

Сосед тоже не мог заснуть из-за духоты, вот и забрел в гости.

— Говорят, что староста собирается сложить полномочия и съехать отсюда. Правда, что ли? — спросил отец Куна.

— Еще не виделся с ним после того собрания. У нас дома риса осталось лишь на пять месяцев, — поделился Кем.

— У нас то же самое, — ответила мать Куна.

— Говорят, что несколько семей собираются поехать на рыбалку в следующем месяце, — сменил тему Кем. — И вам бы неплохо поехать вместе со всеми да разжиться падэком и квашеной рыбой. На обратном пути добычу можно выменять на рис.

— Да уж… Сезон выдался засушливый, и в деревне все равно никакая работа не держит, — согласился отец Куна. — Надо чем-то себя занять, а там, глядишь, и дожди начнутся… Надо бы заранее подыскать в лесу древесину на ярмо с плугом, — помолчав, прибавил он.

— Пап, а мы с собой и маму возьмем с сестрами?

— Всех возьмем, даже собак.

Кун обрадовался и наклонился над спящей сестрой, прикоснувшись носом к ее щечке.

— Если так, то надо уже сейчас начинать сборы, — сказал отец.

Кем сказал, что одолжит повозку у младшего брата. Отец же может взять повозку из дома бабушки, а вола одолжить у тети Плой.

— Надо бы позвать старика Ка поехать с нами. Сейчас все чаще угоняют скот, а он наш главный защитник перед разбойниками, — сказал Кем.

С того дня семья начала потихоньку собираться в путь. Кое-что нуждалось в починке. Например, сети, висящие на балке под потолком. Хорошо, что хоть сачки целые. С тех пор как мать их сплела, ими воспользовались всего лишь один раз, когда ходили за гольяном и головастиками. Последние легко ловились в рисовых чеках, где в сезон дождей задерживалась вода.

Из рыболовецких снастей в доме имелся еще тягловой невод, который мать сама сплела из тонкого, но прочного волокна китайской крапивы. Сегодня она вынесла его во двор — проверить состояние. Женщина растянула невод между кокосовой пальмой и рисовым амбаром и умело заштопала прорехи.

Как-то утром отец разбудил Куна раньше обыкновенного и позвал пойти нарубить коры каяпутового дерева для пропитывания сетей. Дома закончились тонкие нити для их починки[92]. Кун спросил, почему бы им не окрасить сети кровью буйвола, как прежде. Отец ответил, что кровь буйвола нынче — это непозволительная роскошь, тогда как кору каяпутового дерева достать легко, а клейкий млечный сок годится для пропитки.

На холме, где росли сенны, встречались и каяпутовые деревья: колючие, как китайский финик, они по виду больше походят на кустарники. На вкус побеги кислые, немного вяжут, поэтому их можно есть как овощи с приправами и жидкими соусами.

Отец и Кун добрались до холма на рассвете. На листьях деревьев местами еще сохранялась роса. Объяснив, что кору нужно снимать у самого корня и складывать в кучу, отец направился в одну сторону, а Кун пошел в другую. Мальчик углубился в заросли, укрывшие его с головой.

Веточки и соринки застревали в волосах и клеились к лицу, отчего постоянно хотелось чесаться, но Кун усердно орудовал тесаком. Сопли текли из носа, пот выступал на лице — все собиралось в рот, но даже эта слизь казалась мальчику приятной на вкус…

Кун срезал молодые побеги каяпутового дерева, когда подошел отец. В узелке он принес нарубленную кору. Оценив добычу Куна, он сказал, что этого вполне достаточно. Они расстелили на землю пха кхау ма, сложили собранную добычу, соединили углы ткани крест-накрест и с помощью лианы завязали в большой узел. Кун, с тесаком в левой руке и узлом коры на плече, широко улыбнулся отцу.

— Вытри лицо. Пора домой, — сказал мужчина, улыбнувшись в ответ.

Кун утерся рукой и поспешил за отцом.

Дома они переложили кору в кувшины, где оставалось немного воды. Отец сказал, что ее нужно вымачивать неделю, пока не выделится млечный сок, а затем еще на неделю замочить сеть.

Следовало подумать и о тесаках. Отец Куна принес заготовки рукоятей: одна из ярко-красной древесины — короткая, как шея Куна, а другая, из бирманского падука — длинная, как размах его рук. Отец сказал, что возьмет их с собой на рыбалку на случай, если старые рукояти сломаются, а значит, самое время их выскоблить и отшлифовать. Для этого использовались крупные осколки бутылок. Отец принес еще запасной рычаг от арбалета, и на пару с Куном они принялись усердно скоблить неподатливую древесину.

— Древесина бирманского падука прочнее и надежнее, чем у красного или другого дерева. Повозка деда, что стоит под домом бабушки, сделана из падука. У деревенского старосты из нее выстроен дом. Мебель в спальне короля Сиама тоже из бирманского падука, что добывают в наших краях, — поучал отец.

Кун порадовался, что так много вещей в мире, даже королевская мебель, сделаны из исанской древесины. Мальчик склонил голову и продолжил обтачивать рукоятку, да так, что пот катился градом и все тело становилось мокрым.

Отец поднялся в дом и вынес заготовку арбалетного ложа, вырезанную из бирманского падука, размером в размах рук Куна.

— На случай, если старая выйдет из строя, — пояснил мужчина. И принялся ее скоблить.

У второго арбалета тетива была сплетена из волокна джута толщиной с мизинец Куна. При подготовке к стрельбе арбалет втыкали в землю, упираясь в стремя, и тянули тетиву, пока та не зайдет в затвор.

— Я тоже хочу свой арбалет, — сказал Кун.

— Тогда ты должен сам себе его сделать. Еще успеешь навостриться в стрельбе, но сначала до четвертого класса доучись, — ответил отец.

— У дяди Яя есть арбалет?

— Есть, и он сам себе его сделал.

С собой на рыбалку родители Куна решили взять сок анчара, некогда заготовленный дедом. Если смазать этим ядовитым соком наконечник стрелы и выстрелить в зверя или человека, то раненый и десяти шагов не пробежит. Яд вызывал остановку сердца.

Ритмичный звук постукивания пестика о ступку, доносившийся с кухни, стих. Мать позвала своих мужчин завтракать. Кун, не выпуская рукоять, побежал вперед отца. На подносе стояла тарелка лапа из падэка, суп из мелких плодов паслена и горсть побегов каяпутового дерева, что Кун принес из леса.

— Давай завтракай, а то в школу опоздаешь, — сказала мать.

Кун обтер руки о штаны, открыл корзиночку, зачерпнул риса, скатал из него колобок, обмакнул в падэк и принялся с аппетитом есть, закусывая побегами.

XVII. Ковка железа

На следующий день школа не работала, поэтому отец снова поднял Куна до восхода солнца, сказав, что лучше всего ходить спозаранку, когда на улице еще прохладно, а голова свежая. Предки учили, что просыпаться надо с воронами, а засыпать как собака.

— А что это значит?

— Что нужно оттачивать острый слух и зрение. Когда слышишь странный звук, вмиг настораживаться, как собака.

Отец собрался отнести кузнецу длинный нож и лопату — перековать. Нет хуже поломок вдали от дома.

Кузнец, которого Кун никогда ранее не видел, жил в маленькой деревушке, домов в десять, на север от деревни Куна. Звали кузнеца Яй Луй. Он никогда не работал на земле, поскольку унаследовал ремесло отца и посвятил себя ему с самого детства.

Дядя Яй Луй, уже пожилой, но еще весьма крепкий мужчина, жил вместе с двумя внуками. Одному было восемнадцать, другому — девятнадцать лет, и оба помогали ему в кузнице.

— Наверное, у него много денег? — спросил Кун, пока они шли через поле.

— Много, но часть он отложил для внуков, часть пожертвовал неимущим…

Когда Кун и его отец дошли до околицы деревеньки, восходящее солнце еще лишь слабо алело на горизонте. За стадом шли два маленьких голых мальчика. Бубенцы на шеях буйволов побрякивали в такт их движениям.

— Дядя Яй Луй дома?

— Да, работает как раз…

— А почему вы без штанов?

— Так жарко же… — ответил один со смешком, погоняя скотину.

Впереди под сенью мангового дерева виднелся дом кузнеца, с виду мало чем отличавшийся от жилища семьи Куна. Слева от дома находился небольшой рисовый амбар. Неподалеку от свай сидели трое: лысый мужчина — сам кузнец Яй Луй, и у костра парни, один из которых раздувал меха, — внуки кузнеца.

Отец Куна подошел к кузнецу. Тот потянулся всем телом, зевнул, показав пару-тройку оставшихся зубов, и спросил: — Слышал, что ты на рыбалку собираешься?..

— Ага. Вот принес нож с лопатой на перековку. Заплачу сколько скажешь, — сказал отец, протягивая инструменты.

— Оставь. Вернешься с уловом, заквасишь и принесешь мне крупную белую рыбу, — этого вполне хватит.

Он передал инструменты одному из внуков, сказав, чтобы тот сунул их в горн, где уже тлели угли. Второй внук управлялся с мехами. Обе его руки находились на рычагах, которые он поднимал и опускал по очереди. Рычаги соединялись с поршнями, ходящими в воздуходувных цилиндрах. Юноша работал в определенном ритме, который угадывался в энергичных движениях его плеч. Отец Куна попросил парня показать сыну механизм агрегата. Кун узнал, что рычаг поршня длиной в два ва сделан из древесной сердцевины, а рукоять обмотана обычными тряпками.

Два воздуходувных цилиндра, установленных вместе в вертикальном положении, не уступали по толщине стволу крупного бананового дерева, а по высоте доходили Куну до макушки. В одной из стенок горна с глиняным основанием имелся выдвигаемый железный поддон, с помощью которого убирали отработанный уголь.

— Дай жару выйти! — велел Яй Луй внуку на мехах и добавил, обращаясь к Куну: — Сейчас с него ручьи потекут — так старается.

Довольный внук кузнеца засмеялся.

Отец взял в руки инструмент, напоминавший ножницы, и дал Куну как следует его рассмотреть, пояснив, что это — кузнечные клещи. Затем он показал тиски, зубило и железный режущий диск размером с половину ладони мальчика. Еще в арсенале кузнеца имелись молоты разной степени тяжести: от двухфунтового ручника до кувалды в четырнадцать фунтов.

Кун взял посмотреть молот в пять фунтов и ощутил его тяжесть.

— А один фунт — это сколько?

— Примерно полкило.

— А это что? — спросил мальчик, показывая на огромную сужающуюся кверху плоскую металлическую глыбу. В поперечнике глыба напоминала «Т». Плоская верхняя поверхность сужалась в отросток, похожий на голову черепахи.

— Это наковальня, — ответил отец.

Кун захотел приподнять ее, но Яй Луй остерег, добавив, что наковальня сделана из прочного металла и весит под пятьдесят килограммов. Лет через сорок таких днем с огнем не сыщешь. Один килограмм этого металла стоит около тысячи бат.

— А каким молотом лучше ковать наши инструменты? Тем, что весит четырнадцать фунтов, или другим?

— Такой большой не нужен, все можно сделать маленьким молотком.

Один из внуков кузнеца вынул клещами лопату из жаровни и положил на наковальню. Яй Луй взял небольшой молоток и принялся за дело. От ударов во все стороны рассыпались искры, и Кун отошел подальше. Кузнец и его внуки к этому уже привыкли, поэтому не обращали внимания.

— Спросите, не жарко ли мне?.. — сказал Ян Луй. И сам ответил: — А меня мантра против огня защищает! — И засмеялся.

Яй Луй умело работал молотком. После проковки краев один из внуков кузнеца ухватил лопату клещами и вставил в рог наковальни, продолжая ровнять кромку молотком.

— С этой стороны вставим черенок, запоминай! — сказал старый кузнец Куну.

Лезвие лопаты снова отправилось в горн.

— Долго ее будут калить? — спросил удивленный мальчик.

— Пока не станет красной. Потом остудим в воде и заточим с помощью напильника.

— Сейчас покажу, как это делается, — сказал внук кузнеца, отирая пот со лба.

Тем временем пришел черед ножа. Юноша достал его клещами и положил на наковальню. Отец Куна захотел самостоятельно проковать нож от пятки клинка до кончика лезвия. Справлялся он не хуже кузнеца. Искры летели в разные стороны.

— Неужели не обжигает? — спросил Кун.

— Не жарче, чем идти по песку в полдень, — ответил отец с улыбкой.

Старый кузнец рассмеялся, вытащил самокрутку, спрятанную за ухом, и прикурил от печи, пуская кольца дыма. Отец передал молоток Куну и объяснил ему, как нужно бить. Кун крепко сжал рукоятку молотка двумя руками и застучал со всей силы. Отец остановил мальчика и вернул молоток кузнецу.

— Вот и молодец, что попробовал. Раньше твой отец приходил и ковал вместе со мной.

— Правда, пап?

— Ага, в молодости-то чем черт не шутит…

Отец Куна был настоящим молодцом и мастером на все руки, к тому же много знал. Он взял нож и с шипением окунул его в воду, после чего снова сунул лезвие в горн. Через какое-то время он достал раскрасневшийся нож клещами и еще раз окунул его в воду. Вставив нож в рог наковальни острием вверх, он стал затачивать до тех пор, пока лезвие не стало зеркально-гладким. Отец снял нож с наковальни и положил рядом с Куном. Они сели, скрестив ноги, и смотрели, как один из помощников кузнеца продолжал трудиться над лопатой.

Кузнец расспрашивал отца Куна о предстоящей поездке: когда отправляетесь, сколько человек едет? Мужчина перечислил тех, кого знал. И сказал, что самое благополучное для отъезда время монах Кен назовет в ближайшие дни.

— Могу тебе только одно сказать: не сажайте Тит Тюна управлять повозкой ночью, — посоветовал кузнец.

— Почему? — отец нахмурился.

— Забудет про волов и те разбредутся по лесу. Он же недавно женился. Ох!

Во время ужина Кун продолжал расспрашивать отца о тонкостях ковки. Тут прибежал Тян Ди с новостью, что вьетнамцы в лавке поставили граммофон. Правда, за прослушивание песенки берут сатанг. Тян Ди уже выпросил у отца монетку, но хочет послушать еще, потому зашел за Куном.

Куну доводилось слушать граммофон дважды в жизни, но это было уже давно. В храме во время церемонии слушания Вессантара-джатаки[93] и в китайском магазине. Однако оба раза он лишь издали слышал звук и никогда не подходил к граммофону близко. Отец дал Куну сатанг и посоветовал мальчикам заказать песню «Тайская кровь течет спокойно»[94], а если ее закажет кто-нибудь другой, то еще лучше — можно бесплатно прослушать. Тян Ди потянул Куна за собой, и они радостно побежали в лавку, несмотря на поздний час.

В магазине ярко горел керосиновый светильник, в отличие от предыдущих вечеров, когда вьетнамцы просто зажигали фонари в жестяных банках. Молодежь и дети толпились, заполонив небольшое помещение, из-за чего ребята не смогли протиснуться поближе к граммофону, а лишь издалека глазели на пластинки. Рядом с музыкальным аппаратом сидел молодой вьетнамец и улыбался посетителям. Из граммофона звучала песня «Плывем по реке Кхонг»[95], сбоку из инструмента торчала какая-то большая искривленная деталь, по форме напоминающая то ли раскрытый капюшон кобры, то ли огромный цветок вьюнка, то ли раструб громкоговорителя.

— Уй! Это же рупор, он усиливает звуки, — ответил Тян Ди.

Когда песня подошла к концу, вьетнамец перевернул пластинку другой стороной: — Если хотите послушать частушки молам, то платите сатанг, — сказал он.

— А я хочу лирические частушки[96], — выпалил Тян Ди и передал вьетнамцу сатанг.

В предвкушении он обхватил себя за плечи.

— Пластинка фирмы «Кратай» из магазина «Нгек чуан», расположенного в Бангкоке… — голос из музыкального аппарата проговорил рекламу фирмы-производителя. — Ох! Ну как же так?.. Слышишь, милая Кам Пхэнг… — зазвучал мелодичный запев.

Голоса стихли, дыхание затаилось — публика слушала безмолвно. Когда песня закончилась, один парень заказал ее повторно. В тот вечер прозвучало еще много частушек, народных напевов и других песен исанского фольклора. Ребята натанцевались так, что заболели ноги. Они уже собрались уходить, как Кун вспомнил, что еще не потратил свою монетку.

— А можно услышать песню «Тайская кровь течет спокойно»? — крикнул он через зал.

— Нет! Когда это станет песней, тогда и услышишь, — недовольно ответил юноша.

— А что, у вас только вьетнамские завывания?.. — огрызнулся Тян Ди, и они с Куном бросились наутек.

Добежав до дома, Тян Ди рассказал отцу Куна, что они не смогли послушать песню, потому что у вьетнамцев такой нет, и сатанг они не потратили.

— Ничего страшного. Может, в школе услышите, — ответил отец.

В эту ночь, такую же душную, как и предыдущие, отец Куна находился в приподнятом настроении и поэтому спел под аплодисменты мальчишек пару частушек.

— Здорово, если бы вы стали исполнителем молам! — сказал Тян Ди.

— Не подначивай меня. Я не артист! Я бы лучше помог нашим школьным учителям, — ответил отец.

Тян Ди рассмеялся и сказал, что рис скоро закончится и еды не останется, откуда тут взять сил кого-то учить? Ведь не будет сил — не будет и знаний.

— У меня знаний полон живот[97] еще с тех пор, как я на год уходил в монахи… И легенды разные помню, и когда Вьентьян образовался, и когда раскол произошел[98]. Вот поедем на рыбалку — расскажу.

— А наша деревня в чьей стране находится? Во вьетнамской или китайской? — спросил Тян Ди.

— А тебе батя что-нибудь об этом говорил? — ответил отец Куна вопросом на вопрос.

— Что мы называемся Сиамом и деревня наша находится в Убоне.

— Вот именно! Я Куна тому же учил.

Отец рассказал, что их провинция самая крупная по территории в Исане[99], раньше она называлась Дон Мот Дэнг[100]. Основателями Убона был подданный Вьентьяна — Пра Во и его младший брат Пра Та. Когда Пра Во погиб в сражении с ополченцами, к власти пришли другие правители, назначавшиеся Бангкоком.

— Когда повзрослеете, съездим разок, посмотрим…

— Тай-ская кровь те-чет спо-кой-но, о-баг-ря-я на-шу зем-лю, чтоб весь мир был наслышан… — затянул отец, но оборвал себя, услышав смешок жены. — Ну как? Могу я учить детей? — спросил он у Тян Ди.

— Не уверен. Поете вы не очень хорошо, — ответил Тян Ди.

— Это почему же?

— Да у вас голос, как у лягушки, что квакает в кувшине падэка, — отрезал Тян Ди и дал Деру.

XVIII. Отъезд на рыбалку и лап из паука

Наступило долгожданное утро, когда семья уезжала на многодневную рыбалку. Кун так разволновался, что даже заплакал, подумав, что, возможно, они уезжают насовсем…

Тускло-оранжевый солнечный диск только начинал подниматься из-за горизонта, его луч упал на рог запряженного вола. Упряжка отца Куна казалась красивее других, ведь отец так старательно отполировал буйволиные рога напильником и осколком бутылки, что они, казалось, отражали солнечный свет. Бубенчик, свисавший с шеи вола Ка, тоже сиял в лучах солнца. Один из волов тряхнул головой и замычал, другой вторил ему. Цзинь-цзинь — поочередно зазвенели бубенцы. Бубенцы были бамбуковые, но звук от них шел не менее мелодичный, чем от металлических.

Перед домом Куна выстроилась вереница повозок. У первой повозки, принадлежавшей Ка, наверху горделиво красовался небольшой красный флаг. В кузове второй уже стоял Тян Ди, маша рукой школьным товарищам. Заметив дочку вьетнамцев Ван Дам, он окликнул ее: — Эй, сестра! Сейчас мы уезжаем, а когда вернемся, привезем тебе гостинец — крупного змееголова! Ты хоть раз видала такую рыбу?

В третьей повозке, принадлежавшей Тит Тюну, уже сидела Кам Конг с поводьями в руках. Сбоку к телеге приторочили бамбуковое духовое ружье — бить птицу.

— Если настреляешь много птиц, то нажарь и привези мне на закуску к выпивке, — попросил приятеля Тит Хат.

— Ага, привезу пару штук, а то ты, бедняжка, только супом из гекконов и пробавляешься, — ответил Тит Тюн.

Замыкала обоз повозка семьи Куна. Два вола бурой масти, одолженные у Плой, казались сонными, но довольно крепкими. Того, что стоял слева, звали Меченый из-за черных пятен на носу и вокруг глаз, а того, что справа, — Рябой: по его крупу до самого хвоста шла череда темных пятен.

Вместе с учителем Тонгом подошел деревенский староста, чтобы проводить односельчан в путь. Шум голосов смолк. Староста подтвердил, что именно сегодняшний день монах Кен нашел благополучным для отправки в путь. Учитель Тонг в беседе с отцом Куна сказал, что школа временно закроется из-за очень низкой посещаемости: многие ученики не ходят на занятия, а некоторые и вовсе появлялись в школе лишь один раз. Все потому, что из-за тяжелых погодных условий и нехватки еды дети вынуждены вместе с родителями заниматься поисками пропитания.

— Да! У всех с собой совки, лопаты, тесаки, арбалеты, перец, соль, рисовые отруби, кувшины, — всего не перечислишь.

— Говорили, у вас ружье есть? — спросил учитель Тонг.

— Есть в повозке, но и мой меч ни в чем не уступает: он дюжину разбойников одолеет — пусть только приблизятся, и преемник луанг-прабангского ачарьи головы им снесет. — Ка вытащил из ножен меч с острым блестящим клинком и показательно сделал пару выпадов.

Старик Ка принарядился в штаны и рубашку болотного цвета с длинными рукавами, подпоясавшись кожаным ремнем. На голове у него красовалась шляпа с пером.

— Еще бы туфли, и не грех сделать снимок на память фотоаппаратом из китайского магазина! — сказал учитель Тонг, вызвав тем самым смех старика.

— Давайте, народ, залезайте в повозки! Я сейчас выстрелю разок, чтобы проститься с духами предков, — сказал Ка.

— Минутку, сначала сделаем перекличку и посчитаем, сколько человек едет, — сказал староста, подняв руку.

— Всего тринадцать человек. В повозке старика Ка три человека: он сам, его жена и сын Кат. В повозке Кема: он сам, жена и Тян Ди. Кам Конг и Тит Тюн. Семья Куна собралась целиком, не оставив никого караулить дом.

Отец Куна попросил обождать минуту, потому что он что-то забыл в доме. Мужчина в мгновение ока вскарабкался по свае на террасу и вернулся с черным тряпичным мешком, в котором лежало что-то продолговатое. Это был кхэн.

Кун уже совсем позабыл, что отец прекрасно играет на кхэне, ведь он так давно не брал в руки инструмент. Засуха не способствовала желанию музицировать.

Отец заиграл. Плавный звук ритмичной мелодии «дэн донг»[101] усиливался на заключительных нотах. Мальчики стали сопровождать мелодию хлопками в ладоши, а отец двигался вправо-влево в такт музыке. Но вот кхэн смолк. Теперь уже захлопали все.

Ка выстрелил из ружья. Кем и Тит Тюн, державшие поводья, выразили недовольство, потому что их волы дернулись от испуга.

— Выезжаем! Если не спустимся по реке Чи за две декады, то вернемся обратно! — сказал Ка, помахав шляпой старосте и учителю.

Повозки потихоньку двинулись на север. Некоторые шли пешком. Собаки бежали рысцой прямо под кузовами повозок отца Куна и Тит Тюна. Кун с горечью подумал про себя, что, не случись бы того злосчастного происшествия на охоте, второй пес сейчас бежал бы рядом. Исун стояла на подножке кузова, держа на руках кошку. Она улыбнулась брату. Мать, управлявшая повозкой, обернулась и тоже улыбнулась Куну.

Обоз выехал из деревни и пошел по полю. Солнечный свет становился все ярче и ярче. Птичка-портниха радостно чирикала на ветке лианы, овивавшей ствол дерева кхой. Стоило Куну указать на нее пальцем, как птичка моментально вспорхнула и пропала из виду. Деревенские ребятишки гнали навстречу буйволов, поднимая клубы пыли. Кун хотел крикнуть им, что они уезжают в далекий край и увидят широкую реку, но от перевозбуждения он не смог вымолвить ни слова.

Обоз почти добрался до опушки леса. Кем и Тян Ди, посмеиваясь, выбрались из повозок, потому как Ка заворчал, что те, у кого есть силы, могут и пешком идти, чтобы не утомлять волов раньше времени.

На подступах к лесу Кун затаил дыхание, потому что никогда раньше не удалялся так далеко от дома. Высокие деревья с редкой листвой упирались в небосвод.

— Куда дальше? Направо или налево? — спросил Кат, когда их повозка въехала в лес.

— Направо.

По дороге в лесу, где песок был более мелкий, чем в поле, повозки покатились быстрее. Листья огромных деревьев не издавали ни шороху, словно замерли.

— А через сколько дней мы доберемся до реки? — спросил Тян Ди.

— Не знаю. Иногда приходится будто на край земли ехать, — ответил Тит Тюн.

— А край земли далеко?

— Далеко. Надо идти миллионы лет.

— А миллионы — это больше, чем тысячи? — не отставал Тян Ди.

— Да.

— Не учи тому, чего сам не знаешь. Иногда бывает и больше, чем множество миллионов — это бесконечность, — вставил Ка.

— Множество миллионов можно сосчитать, а неисчислимое множество — нельзя, — заспорил Тит Тюн.

— Неисчислимое множество тоже можно сосчитать. Например, один святой мудрец смог сосчитать капли дождя, — ответил Ка.

Когда договориться им не удалось, Ка попросил отца Куна посчитать круглые числа.

— Десять, сто, тысяча… бесконечность. Я знаю только так, — ответил он.

Ка и Тит Тюн продолжали препираться. Тян Ди спросил Куна, кому он верит больше.

— Своему отцу, — ответил тот.

По словам Ка, лес они проедут к закату. В самое пекло они сделают привал и пообедают, после чего Ка немного отдохнет в повозке. А Кун с отцом сменят мать. Сестренки Куна возились с кошкой.

— Пока шли, видали клык тигра? — спросила одна из них[102].

— Не-а, только как дятел долбил дупло в дереве, — ответил Кун.

Мать сняла корзиночку с рисом, висевшую рядом с арбалетом, открыла крышку, смешала рис с тростниковым сахаром и предложила сыну: — На, замори червячка, а уж в полдень все вместе пообедаем.

Когда повозки проезжали по теневой стороне поля, жара казалась не такой уж изнурительной. Сестренки Куна притихли, услышав стрекот цикад. Он отзывался в душе эхом нетронутой природы. Через какое-то время Бун Лай сморило, и она задремала. Мать вчетверо сложила пха кхау ма, а затем подложила ткань к себе на колени под головку девочки вместо подушки.

В повозке, забитой до отказа, было не повернуться: кувшин и деревянный поднос лежали сзади, груда разных вещей доходила до самой парусиновой крыши. Слева лежал тесак и сети.

— Как же мы уляжемся спать? — спросил Кун мать.

— Я — с вами в повозке, а отец с собаками — на улице, чтобы охранять нас от воров.

— Не хочешь поесть? — крикнул отец Куна Тит Тюну.

— Не хочу. Все равно у нас кроме падэка ничего нет, — отозвался юноша.

Когда обоз выехал из чащи и приблизился к редколесью, Ка скомандовал всем остановиться на привал. Волам пора отдохнуть и пощипать травки, а людям — подкрепиться. Отец выпрыгнул из повозки, выпряг животных, отвел их под кроны деревьев и дал заготовленный еще в деревне сноп соломы.

— У кого какие припасы? — спросил Ка, когда народ расселся кругом в тени.

— У меня квашеная рыба из вьетнамского магазина.

— Есть четыре вареных и шесть сырых яиц, — ответила мать Тян Ди.

— У нас жареный полоз. Можно пойти набрать свежих овощей и сварить суп, — отозвалась жена Ка.

Ка сказал, что не стоит зря терять время на готовку, лучше подкрепиться тем, что есть. Нужно еще набрать воды, а заодно и скотину напоить.

— У нас много лапа из падэка. Муж может набрать в лесу каких-нибудь побегов, с ними и поедим, — предложила мать Куна.

— Вы пока отдохните, а чуть погодя пообедаем, — сказал отец Куна, достав из тележки лопату и поспешив в сторону леса.

— Пауков-птицеедов отправился копать, — предположил Кем.

Мальчиков разбирало любопытство, поэтому они побежали следом. Когда догнали отца Куна, тот уже осматривал какую-то нору возле ствола каяпутового дерева.

— Вход в эту норку оголен, там уже нет паука, — объяснил мужчина.

— А как выглядит норка, в которой есть паук? — спросил Кун.

— Вход должна оплетать паутина, как прикрытие жилища.

Оглядев близлежащую территорию, отец обратил внимание на нору, вход в которую выдавала светло-серая паутинка.

— Вот здесь живет паук-птицеед! А паутину он плетет, чтобы разные насекомые не пробирались внутрь.

Недолго думая, отец начал рыть землю. Раскопав норку на локоть вглубь, он вытащил паука размером с коробок спичек.

— Ух ты, какой большой! — вскрикнул Тян Ди, а Кун подумал про себя, что паук как паук, и отличается он от остальных пауков только тем, что целиком черный.

— Обычно у паука-птицееда восемь лапок, а иначе считается, что это ненормальный паук, и тот, кто его съест, тоже станет ненормальным… Из паука-птицееда можно сделать подливу, вроде той, из сверчков, или приготовить полусырой лап, подмешав банановых соцветий[103], — рассказывал отец на обратном пути к обозу.

Вернувшись, они увидели еще одного паука-птицееда, добытого Тит Тюном. Мужчины порадовались удачной находке и решили приготовить лап.

— Отлично! Я такого уже два года не ел, — сказал Ка, покуривая самокрутку.

Кам Конг принесла пест и ступку, Тит Тюн положил в нее еще шевелившихся пауков. Он толок пауков со звуком «пок-пок», но по мере того как из насекомых выделялась жидкость, звук превращался в «хлюп-хлюп».

— Эта жидкость — самое вкусное в пауке, — сказал Тит Тюн.

Юноша продолжил толочь, подбавляя в ступку то горсть приправ, то рассол падэка, то каленую рисовую крошку. Аромат распространялся на всю округу, пробуждая у путешественников недюжинный аппетит. Кун принюхивался и сглатывал слюнки.

— Это лап из паука, запоминайте! — сказал Тит Тюн ребятам.

— И так вкусно, только не макайте рис слишком часто. Хорошей жратвы сейчас с собаками не сыщешь. Надо полегоньку… — учил Тит Тюн, перелив лап в большую миску. Отец и Кем принесли охапку свежей зелени и выложили все на поднос. Люди расселись вокруг угощения, обтерев перед этим руки об одежду.

— Кто чем богат — выкладывайте всё! Поедим, а потом сходим за водой.

Кун зачерпнул риса из корзинки, слепил колобок и легонько обмакнул в лап.

— Ну как, пацан, вкусно? — спросил Ка.

— Вкусно.

— Как оно?

— И жирненько, и ароматно, прямо как закуска из сверчков.

— А вы, молодые, не налегайте! — сказал Ка.

— Почему? — спросила Кам Конг.

— Молодоженам не следует есть такие кушанья, а то у них потом случится сущий праздник с ракетами[104].

Раздался взрыв всеобщего хохота, который затих где-то в кронах деревьев еще на подступах к лесной чаще. Звук чавканья становился все громче, что напомнило Куну день, когда они стелили крышу, а потом сидели под домом и так же дружно обедали.

XIX. Дождь — пора ловить и жарить лягушек

В одну из ночей обоз стоял на лесной опушке. Мать Куна позвала мужа, отдыхающего под телегой, но ненароком разбудила и мальчика. Издалека слышались странные звуки, будто вдали ворочался гром. Кун обрадовался. Он очень соскучился по молнии и грому: жутко хотелось их увидеть и услышать. Но мальчик больше не сетовал на небеса, потому что сразу вспомнил о розгах монаха Кена. Со звуками приближающихся раскатов грома нарастал небесный гул. Кун улыбался самому себе, его переполняла радость оттого, что это происходило наяву.

— Хорошо, что все поднялись. Покараулим повозки с волами, — громко сказал Тит Тюн.

Те, будто дождавшись этих слов, одновременно поднялись на ноги, звякнув бубенцами.

— Сейчас дождь начнется! Где их привязать? — спросил Тит Тюн.

— Вон там, под манговыми деревьями, — ответил Ка.

— Луны на небе не видно за тучами — наверняка польет… — сказала мать Куна и пошла будить дочерей.

Раздался гулкий раскат грома. Молния сверкнула, словно подсветив карту извилистых линий небесных рек. Собаки засуетились вокруг костра.

— Зажгите скорее факелы и привяжите волов! — закричал Ка.

Загоревшиеся факелы закадили густым дымом.

— Ого! И впрямь сейчас польет, — вскрикнул Тян Ди и начал болтать без умолку.

Мать зажгла еще один факел и передала Куну, после чего они выбрались из повозки и пошли искать отца. Тот помогал старику Ка оттащить собранные в круг телеги, чтобы дать волам выход из загона. Кун воткнул факел в землю и поспешил на подмогу. Кое-как они переставили все телеги под манговые деревья и вновь замкнули ими стадо. Раскат грома грянул, как пушечный выстрел. Молнии сверкали яркими стрелами чуть ли не каждую секунду. Начал накрапывать дождь. Отец Куна велел жене вернуться к дочерям в повозку, а сам вместе с сыном примостился внизу, между колесами. Затаив дыхание, Кун ощущал порывы сильного ветра. Молния выхватила поднявшуюся с земли серо-желтую пыль. Отец и Кун, преисполненные чувством радости, гладили по голове собак: — Ну наконец-то мы увидим дождь, — приговаривал отец. — Не замерз?

— Нет. Хочу, чтоб дождь так шел дней десять, — ответил Кун, заставив отца улыбнуться.

Мужчина вытащил самокрутку из-за уха и прикурил от факела. Замерцал красноватый огонек.

— Светло, правда? — спросил Кун.

— Да, прямо как днем.

Ветер и дождь усилились. Тит Тюн громко запел песню о реке Кхонг, а отец Куна и сидевший рядом с ним Тян Ди захлопали в знак поддержки.

— Совсем одурели? Хватит беситься, потушите огонь! — зашикал старик Ка, недовольный поднявшимся балаганом, поскольку считал, что такое поведение до добра не доведет.

Отец Куна послушался и положил рядом с собой арбалет со стрелами. Порывами налетал ветер. Через какое-то время послышалось бряцание бубенцов. Кун потянулся было погладить собаку, но заметил, что пес навострил уши.

— Не дергай собаку, — тихонько проговорил отец.

— А что, воры? — спросил Кун.

— Не уверен, но надо следовать советам дяди Ка.

— Вроде ничего. Собирайтесь, пойдем ловить лягушек! — сказал Ка.

— Уй, а я уж перепугалась, — раздался смех Буа Си.

— А это я вас так испытываю, — отшутился Ка. — Прислушайтесь, лягушки это квакают или нет?

Кун напряг слух и услышал, что с поля действительно доносится лягушачье многоголосье.

— И правда! Пойдемте ловить! — крикнул Тит Тюн.

Люди разговорились, сетуя, что так давно не ловили лягушек и готовы брать всех подряд, сколько поместится в бамбуковом кузовке.

— Кто-то из мужчин должен остаться на карауле. Остается Тит Тюн, — распорядился Ка жестом заставив парня притихнуть. — Возьми у меня ружье!

— Остаться так остаться, только слишком долго не задерживайтесь.

Снова зажгли факелы. Для Куна не имело значения, кто идет, а кто нет: главное, что его брали с собой. Мать забеспокоилась, что нет никакой широкополой шляпы для Куна, ведь мальчик мог промокнуть и простудиться. Отец сказал, что ничего страшного не случится, и передал Куну бамбуковый кузовок, сказав, что его надо как следует привязать к талии. Мальчик успешно с этим справился. Когда все ушли за лягушками, могло показаться, что в обозе не осталось ни души.

— Если кто из воров и ошивался тут, то их уже как ветром сдуло. И нам пора! — сказал отец Куна.

И они пошли, не обращая внимания на постепенно стихающий дождь. Его капли попадали на факелы и заставляли огонь плясать. Отец Куна посоветовал остальным держать факелы пониже, чтобы дождь их не затушил.

Это место Кун уже видел, когда они останавливались здесь первый раз: необъятное поле, которому не видно ни конца, ни края. Отец сказал мальчику, что там, вдали, за полем, есть какая-то деревенька. Кун кивнул.

— Видишь, там впереди огоньки мелькают? Это дядя Ка и Кем лягушек ищут…

Отец и сын пошли вброд через залитое поле. Вода хлюпала под ногами. В некоторых местах грязная жижа достигала коленок мальчика, но он не жаловался, словно прохлада воды питала его хладнокровие. Где-то справа Кун услышал кваканье лягушек и потянул туда отца, но мужчина ответил, что мелочь ему не нужна, он собирает только узкоротов[105]. Мужчина пошел в ту сторону, где раздавалось многоголосье амфибий: они сидели друг у друга на спинках и проплывали по воде, оставляя рябь на ее поверхности.

— Почему ты их не ловишь? — спросил Кун.

— Не надо гоняться за ними. Лучше спокойно сидеть на меже поля, — они сами подплывут.

Отец посветил факелом в сторону ствола дерева кхой, откуда раздавалось громкое кваканье. Он приблизился, схватил крупную особь и положил в кузовок сына.

— Это самец. Отлично голосит.

Кун про себя согласился с отцом, потому что лягушка продолжала квакать даже в кузовке. Мальчик не знал, что отец планирует делать дальше. В итоге они вернулись обратно на межу рисового поля. Мужчина оставил Куна сидеть там, а сам отошел в сторонку.

— Притаись и погаси факел! Через какое-то время к тебе на кваканье самца сами придут самки, а ты хватай их как можно быстрее и кидай в кузовок.

Кун сидел один-одинешенек и терялся в догадках, куда пропал отец… Самец в кузовке расквакался еще громче, а издалека доносился гомон других лягушек. Несколько особей подплыло к мальчику, другие скакали по меже — он лишь успевал хватать их и складывать в кузовок. Редкие вспышки молнии отбрасывали блеск на шкурки земноводных, выдавая их месторасположение. Кун не знал, как долго он их собирал, и вдруг вздрогнул, услышав покашливание отца. Мужчина встряхнул кузовок и засмеялся: — Уже набрали достаточно, пора возвращаться. Теперь ты знаешь, как ловить лягушек и не гоняться при этом за каждой.

— А самки что, не квакают? — спросил Кун.

— Нет, они не умеют. Голос подают только самцы, и это привлекает самок.

Отец — настоящий молодец! Он знает практически все: и как перепелов приманивать, и как лягушек ловить, сидя на месте, а не носясь по полю, как это делали их односельчане. Когда они встретились, Тян Ди приподнял кузовок Куна и удивился: — Ого! У тебя даже больше, чем у нас!

— У нас больше самок, чем самцов.

— Тогда в этом вы нам проигрываете: у нас больше самцов! — засмеялся Тян Ди.

По объему у них набралось меньше половины кузовка лягушек.

— Малец Кун оказался бойче нас, — сказал Кат.

— Это меня папа научил.

— Зато и грехов на себя больше взял, — съязвил Тян Ди. Кун ничего на это не ответил.

Когда они вернулись к обозу, женщины принялись раздувать огонь.

— А где молодожены? — спросил Ка.

— Тут я, за дровами ходил, — отозвался Тит Тюн.

— И я тоже связку принесла, — ответила Кам Конг, бросив дрова на землю.

— Гуляйте где хотите, но сегодня ночью вам нужно пережарить всех лягушек, пока старшие поспят! — распорядился Ка.

— Жарьте на совесть, а утром мы ими позавтракаем! — сказал Кем.

Народ разошелся по своим повозкам. Отец предложил Куну ночевать вместе с сестрами, но тому уже перехотелось спать. Он решил остаться с матерью и ребятами, помочь им пожарить добычу. Мать долго не просидела, сказав, что ее клонит в сон.

— Не засиживайся! Посмотри-поучись, а потом приходи спать к повозке, — сказала она и ушла.

Тит Тюн поставил у костра высокий кувшин и отправил в него лягушек из шести кузовков. Кам Конг пересыпала их двумя горстями соли и закрыла кувшин крышкой. Тит Тюн тем временем настругал тонкие деревянные лучины вместо прихваток.

— Они все передохли, — сказала Кам Конг.

Доставая из кувшина по одной лягушке, девушка укладывала их между лучинами в ряд по несколько штук, приподнимая лапки и прижимая их кверху, чтобы тушки не сползли при запекании. Работа у молодоженов спорилась. Заметив, что Кун устало зевает, глядя на них, Кам Конг попросила мальчика помочь. Когда Кун взял в руки лягушку, он заметил, что с ее тельца полностью сошла слизь.

— Соль разъела всю слизь. Потому они и умерли, — объяснила девушка.

В итоге получилось более двух десятков лучин с лягушками. Подготовив все необходимое, Тит Тюн и Кам Конг соорудили небольшие деревянные опоры вокруг костра, к ним прислонили все заготовки. Некоторые особи еще дергались, но, охваченные жаром, они вытянули лапки и больше не шевелились. Как только запахло жареным, у мальчика потекли слюнки. Тит Тюн достал пару лягушек и дал их Куну: — Только сначала выпотроши, — подсказал он.

Кун живо проколол ногтем брюшки и выскреб потроха, а затем обкусал лягушек с головы до лап. Он даже не заметил, насколько быстро съел обеих.

— Уже поздно, скоро рассветет. Иди спать, а мы посидим покараулим, — сказал Тит Тюн.

Кун с неохотой встал, мешкая с уходом, тогда Кам Конг протянула ему еще одну лягушку. Мальчик развернулся и пошел к маме. Та уже спала, но, проснувшись, в полудреме спросила: — Поел жареных лягушек, сынок?

— Да, очень вкусно! — ответил мальчик и лег спать, отвернувшись в другую сторону.

XX. Путь до реки Чи

Наступило утро четвертого дня похода. Повозки теперь скрипели громче, а бубенцы на шеях волов смолкли: животные сильно устали и избегали лишний раз мотать шеей. Меченый и Рябой брели из последних сил, так низко опустив головы, что едва не касались мордами неровностей почвы. Хвосты висели безжизненными плетьми, и отец Куна вынужден был веткой отгонять назойливых насекомых.

Обоз проезжал незнакомую местность. Она выглядела не так, как предыдущие: поле заросло растением с белоснежными цветами, словно выгоревшими на солнце до седины. Из-за солнечного света казалось, что головки цветов густо покрыты рисовой мукой. Стая ткачиков, задорно чирикая, просвистела мимо и скрылась в неизвестном направлении. Из глубины повозки открывался узкий обзор на окружающую местность. Солнечный диск, что вчера светил в глаза с левой стороны, сегодня проплывал по небу справа. Исун капризничала, говоря, что лучше бы вернуться домой, чем вот так постоянно сидеть в телеге.

Тит Тюн вскочил на подножку и заглянул в повозку: — Слышишь, здесь такое чистое и ясное небо, что ни облачка до самого горизонта!

— Ага. В поднебесье все меняется, пока мы движемся к цели. Вот оно как! — ответил отец.

— А здесь климат более прохладный и влажный, чем у нас в деревне.

— Вот именно. Наги — наши кормильцы-поильцы, а в этом году у нас их семеро, потому они совсем нам не сострадают, — добавила мать Куна[106].

— Не верьте в это! Никакого царя нагов не существует и в помине. Дождь приходит из леса Химапхан[107], — громко откликнулся Кем из своей повозки, после чего у них завязался горячий спор с Тит Тюном.

— Сказки все это, что вода поступает из водоема Анодат[108], что в лесу Химапхан… На самом деле царь нагов живет в море Ситхандон[109], и когда он плещется в воде, она падает на нас с небес, — заключил Тит Тюн.

— Враки! Если бы дождевая вода падала на нас из моря, то она должна была бы быть соленой… — запротестовал Кем.

— Дождевая вода не соленая потому, что проходит через живот самого нага, очищается в нем и становится пресной. Когда «поилец» выплевывает воду, она падает с небес дождем, — пояснил Тит Тюн.

— Оба врете, как сивые мерины! Наш верховный бог Тхэн — вот благодаря чьей милости идет дождь! — воскликнул Ка.

— А ты тоже сочиняешь! У верховного бога есть какие-то основания обделять нас водой? — нашелся Тит Тюн и загоготал.

— Да потому что у нас никаких заслуг, мы ни разу не провели праздника ракет в его честь, — ответил Ка[110].

Кун начал расспрашивать отца о том, что правда, а что ложь. Существуют ли верховный бог Тхэн и царь нагов?

— Это все верования, дошедшие до нас из далекого прошлого. О водоеме Анодат в лесу Химапхан известно из книг сказителей. Вот вырастешь и обязательно прочитаешь. Помнишь, что должен хорошо учиться, даже лучше, чем Тян Ди? — ответил отец.

— Да как же ему хорошо учиться, если у нас нет денег даже на рис? Откуда взять сил на следующий год?.. — иронично заметила мать.

— Я не падаю духом, и наши надежды еще не иссякли! Я все сделаю, чтобы сын выучился и выбился в люди!

Кун заулыбался, думая про себя, что он получит образование и сможет стать таким же успешным, как офицер, о котором рассказывает отец. А если родители не дадут ему возможности выучиться и осуществить мечту, он убежит далеко-далеко, как когда-то убегал дед.

Когда обоз дошел до опушки леса, Ка прокричал, что пора остановиться на привал. Отец Куна соскочил на подножку повозки и распряг Рябого и Меченого. Кун отвел волов на поле пощипать свежей зеленой травки. Покараулив их какое-то время, он вернулся к повозке. У Исун посвежело лицо, и она мелодично щебетала о чем-то с Кам Конг. Грязный и Красный с радостью рванули в лес, оставив за собой лишь шорох задетых сучьев. Через пару минут они вернулись оттуда с горящими глазами. Мать Куна повела младшую дочку прогуляться. Она спросила, скучает ли Кун по учителям и монаху Кену, на что мальчик ответил, что скучает только по одноклассникам.

— Да, сейчас школа закрыта. Одноклассники, наверное, тоже разъехались кто куда, — ответила женщина.

— Жареные лягушки еще есть или уже закончились? — спросил Ка рассевшихся под кроной большого дерева односельчан.

— Ага, закончились. Я всю дорогу их уплетал — и вкусно, и жирно! — ответил Тит Тюн.

— Ну, тогда сегодня нам остается только есть гнилой падэк, что на дне кувшина, — сказал Кем.

— Ничего, завтра уже поедим крупной рыбы! — приободрил всех Ка, закурив самокрутку.

Он же отправил Тит Тюна с детьми и собаками в лес на поиски еды: собрать вешенок или красных муравьев к обеду.

— Если ничего не найдете, придется есть падэк, — добавил он.

— У нас остались жареные лягушки. Правда, всего пара штук, но можно сделать из них приправу, намешав с чем-нибудь, или нарвать каких-нибудь побегов и сварить суп, — сказала мать Куна.

— Да уж ладно! Оставь дочкам — пусть они доедят. Взрослые могут чем угодно пропитаться, — ответил мужчина.

Собаки с готовностью рванули в лес. Тит Тюн предложил Кату разделиться на пары и пойти с Тян Ди в другую сторону на поиски термитника, но вдруг собаки впереди залаяли, сообщая, что что-то нашли. Тит Тюн поспешил вместе с ребятами в ту сторону, но, как назло, духовое ружье зацепилось за лиану. Юноша споткнулся и упал. Набедренная повязка свалилась, оголив зад. Парень поспешно поднялся, кое-как завязал ткань, подхватил ружье и устремился дальше.

Три собаки окружили крупного иссиня-черного скорпиона.

— Это дождевой скорпион, — сказал Кат.

— В нашей деревне его зовут «туманный скорпион»[111], — добавил Тит Тюн.

Скорпион не собирался сдаваться и пытался клешней схватить одну из собак. Тит Тюн шарахнул по нему обрубком дерева, и скорпион, подергавшись, замер. Тит Тюн взял его за хвост и передал Тян Ди.

— И что мы с ним будем делать? — спросил мальчик.

— Кой можно нарубить, лап или приправу — что угодно.

Пройдя немного вперед, Тит Тюн предостерегающе вскрикнул, заметив новую добычу: на индийской сирени сидел крупный хамелеон серо-голубого цвета. Тит Тюн подкрался к нему на цыпочках, насвистывая завлекающий мотив и двигая в такт головой. Ящерица реагировала на звук, приподнимая свою головку.

Тит Тюн осторожно просунул духовое ружье между ветками деревьев, прицелился и резким выдохом отправил дротик в туловище ящерицы, прямо по центру. Хамелеон упал на землю и еще какое-то время дергался в агонии, после чего закрыл глаза и застыл. Из раны на его теле выступила кровь. Мальчишки подбежали поближе.

— Вытащите дротик, — велел Тит Тюн.

— Пойдем еще настреляем таких — авось наберем на кой, — предложил Тян Ди, укладывая добычу в банановый лист к скорпиону.

Такие хамелеоны раньше водились и возле деревни Куна, и местные жители называли их «капон». Но в последнее время сколько бы они ни ходили на холм, где растут сенны, или на Соколиный холм, ни разу их не встречали.

К тому времени, когда Кат предложил вернуться, охотники настреляли ни много ни мало двенадцать ящериц разной величины. Солнце клонилось к закату, и всем очень хотелось есть.

— Обратно так обратно, — сказал Тит Тюн. — Если бы мы походили здесь подольше, то могли бы набить очень много ящериц, а потом засолить или засушить их. Хотя даже корзины хамелеонов недостаточно для обмена на рис.

— Нет уж, нечего тут делать. Скорее бы до реки добраться! Пока сидишь все время в повозке — онеметь можно, — вставил Тян Ди.

— Ну так спой какую-нибудь песенку, — ответил Тит Тюн.

— Кому я буду петь? Мне тебя не одолеть.

— Что это вдруг?

— Да ты ведь такие «серенады» выдаешь Кам Конг, когда с ней наедине…

Тит Тюн огрел пацаненка разок по голове духовым ружьем, после чего у Тян Ди пропало желание разглагольствовать и ерничать.

Развели большой костер. Кат развернул банановый лист и вытряхнул добычу прямиком в огонь, чем порадовал отца.

— Приготовим кой. Я уже страшно проголодался, — сказал Кем.

Сначала ящерицы подрагивали, но потом все передохли, вытянув лапки. Кат доставал их из костра щепкой, а Тит Тюн обдирал шкурки, обнажая белое мясо.

— Помогите выпотрошить, давайте поживее! — сказал Тит Тюн мальчикам.

Кун и Тян Ди взялись за дело и быстренько подготовили ящериц, сложив их на большой лист. Кам Конг передала Тит Тюну небольшую разделочную доску. Тот рубил ящериц на скорую руку, а кусочки, отлетавшие на землю, он подбирал и складывал обратно.

— Подсыпь мне приправ в тарелку, — велел он.

— Вы их в огне не додержали, они еще совсем сырые… — сказала мать Тян Ди.

Приправы для кой по составу почти не отличались от тех, что использовали в приготовлении мясного лапа, но в тот день не нашли ничего, что могло бы подкислить пищу. Если бы ребята пошли искать муравейник, то вернулись бы ближе к вечеру. Когда кой из ящериц довели до готовности, Тит Тюн позвал путешественников снимать пробу.

— Хорошо, но если бы подмешали воды и сделали пожиже, то еды получилось бы больше, — заметил Кем.

— Не надо воды добавлять, просто бери по чуть-чуть, — возразил Ка.

Все расселись и приступили к трапезе. Кун и Тян Ди хотели от души макать рисовые колобки, потому что кой источал аромат, невообразимо схожий с курицей, но они стеснялись съесть лишнее, а после того как Кем сказал: «Не макайте так усердно, а то миска треснет!», они и вовсе осмеливались лишь слегка прикасаться рисом к деликатесу.

— В другой раз наготовлю побольше и по-другому! — сказал Тит Тюн.

— Чего наготовишь?

— Можно приготовить разными способами: разбавить водой — и получится густой соус, можно подсушить ящериц, как мы сделали сейчас… А когда много гостей, но мало продуктов и еды на всех может не хватить, лучше добавить побольше воды и сделать суп, — объяснял отец, а Кун повторял про себя, заучивая наизусть.

— Ты совсем не ешь кой, — сказал Тян Ди сестре Куна.

— Пусть сначала доедят жареных лягушек. Если они будут есть с тобой кой, то останутся голодными, — возразила мать Куна.

Когда все наелись, Тит Тюн позвал собак и, развернув банановый лист, отдал им жареные головы ящериц. Собаки схватили свой обед и скрылись в лесу.

Был на исходе уже пятый день похода. Кун знал это потому, что мать считала дни, загибая пальцы и обозначая их названиями каких-то уездов, что они проезжали. Кун, конечно же, не запоминал их и не знал, где они находятся. Весь их путь сопровождал монотонный и печальный скрип повозок. Красно-коричневое, как спелый бетель, солнце медленно клонилось к закату. Мать сказала, что совсем скоро они доедут до реки. Обрадованный Кун поделился этой новостью с сестрами и подвинулся поближе к отцу. Тот улыбнулся, немного устало. Он практически не спал все эти дни. Просыпаясь по ночам, Кун видел, что отец пасет волов. Однако он никогда не жаловался на усталость.

— А что это за звуки раздаются вон оттуда, сынок? — спросил отец, указывая рукой вперед и улыбаясь.

Кун прислушался к доносившемуся издалека шуму. Отец сказал, что это — шум реки.

— Слышь, Тян Ди, мы почти приехали! — прокричал Кун, опираясь на плечо отца и привстав.

— Точно! Я тоже слышу, как река течет! — отозвался тот.

Дул легкий прохладный ветер. Небо над редколесьем окрасилось в пунцовый свет. Пара рогоклювов резво пролетела над повозкой. Ка прокричал, что осталось пересечь всего одну дорогу, и они доберутся до берега реки.

— Ух ты! Я так устал! Наконец-то высплюсь этой ночью, да еще на берегу реки! — обрадовался Тит Тюн.

Отец Куна лишь посмеивался про себя, решив, что в любом случае они пойдут этой ночью обследовать берег в поисках рыбы и возьмут с собой Тит Тюна. Зря он радуется раньше времени… Мать пожалела бедного юношу, сказав, что он устал больше, чем кто-либо другой, и ему необходимо отдохнуть и набраться сил.

— Добрались! Останавливаемся здесь! А завтра уже пойдем искать место для рыбалки, — скомандовал Ка после того, как они миновали редколесье.

Обоз остановился. Отец распряг волов, а Кун, выпрыгнув из тележки, побежал к Тян Ди. Отец Тян Ди взял Куна за руку и повел мальчиков к реке. Всего через каких-то двадцать шагов ребята застыли, затаив дыхание. Рокот напоминал шум ручья в их деревне, где еще в прошлом году журчала вода. Но река, к которой они приехали, поражала своей необъятностью: посмотришь направо — глаза не находят ее истока, налево — устья. Река словно шипела от садящегося в ее воды закатного солнца, порождавшего игру желто-белых бликов на поверхности воды. Какой-то юноша, сверстник Ката, сладкозвучно напевая песенку, причалил на лодке к берегу. Кун не мог оторвать от него завороженного взгляда.

— Давайте, возвращайтесь уже! Помогите подкатить повозки и набрать дров для костра! — прокричал Ка.

— Ничего себе! Сколько живу — только вот сейчас увидел большую реку! — поделился увиденным Кем, отводя ребят обратно.

— А я вообще, когда вырасту — к морю поеду! — только и ответил Кун со вздохом.

XXI. Ночь, полная волнений

Тем вечером ощущалась прохлада, несравнимая с прошлыми вечерами. От реки ласкающим шлейфом поднимался легкий ветерок. Поющие вдалеке голоса сливались с шумом воды в одну мелодию. Собаки носились взад-вперед по берегу, временами взлаивая. Они тоже впервые в жизни увидели широкую реку и возбудились не меньше ребят.

Волов опять поставили в круг повозок. Ка отправил Тит Тюна и своего сына за водой для скота, а женщин — за хворостом. Кто проголодался — доедал остатки риса с падэком. Ка и отец Куна решили известить старосту деревни о своем появлении, а также расспросить, где можно купить на еду хотя бы одну курицу. Ка стоял, склонившись над ведром воды, и намывал себе спину и шею: — О, хорошо-то как! Этой ночью пойду закадрю какую-нибудь местную вдовушку, пересплю с ней…

— Иди-иди, перо тебе… Неделю почти не мылся. Да какая сучка с тобой уляжется? Разве что собака Тит Тюна или отца Куна, — откликнулась его жена.

Мать Куна и жена Кема притащили на себе бревно и, сбросив его на землю, снова пошли в лес. Кун хотел помочь, но отец отправил его сперва к реке — смыть дорожную грязь. Мальчик с удовольствием облился водой с головы до ног, после чего набрал щепок для Кам Конг, разводившей костер.

Старшие отправились к старосте, взяв с собой Куна и Тян Ди.

— Скоро луна должна взойти, и станет светло: сегодня третья ночь после новолуния, — сказал Ка, несший факел.

— А почему вы не взяли с собой ружье или меч? — спросил Тян Ди.

— Местные жители здесь не носят оружие по ночам, у них так не принято.

— А что это за страна?

— Провинция Рой Эт, разбойник.

— А река Чи откуда начинает течь и куда впадает?

— Она берет свое начало в больших горах, а в низовье впадает в реку Мун.

Деревня, в которую шли рыбаки, называлась Нам Сай[112]. Пока они шли через поле, факел успел обгореть больше, чем на кып. Когда они вошли в деревню, из первого же дома послышался вопрос: «Куда направляетесь?» — Идем в дом старосты, — ответил Ка.

— Идите налево прямо до храма, а там дальше спросите… — ответил человек.

Ка прибавил шагу. Из окон некоторых домов пробивался яркий свет. Где-то слышался звук ударов пестика о ступку и стук ножа о разделочную доску. Когда мальчики почуяли запах каленой рисовой крошки, они стали перешептываться, говоря, что в том доме наверняка готовят лап из сома. Ка слышал краем уха, что в этой деревне жителям вдоволь хватает рыбы. Завтра путешественники тоже наедятся от пуза, думал он про себя.

Дом старосты деревни Нам Сай отдаленно напоминал дом старосты деревни Куна. В свободном пространстве под домом жили буйволы и коровы. Оставалось лишь гадать по перезвону бубенцов, сколько их там находилось.

Поднявшись в дом, рыбаки увидели здешнего старосту — щуплого пожилого человека в набедренной повязке, курившего сигарету. Староста находился в добром расположении духа и посмеивался после каждого своего ответа. Пока старшие разговаривали с ним, мальчики все время поглядывали на кухню, ведь оттуда разносился запах лапа из сома. Жена и дочка старосты вышли поприветствовать гостей. Тян Ди разглядывал дочку старосты, которая внешне чем-то напоминала вьетнамку Ван Дам. Обтягивающий шелковый лиф, поблескивание свисавшей с шеи золотой цепочки в сочетании с такими же сережками — все это делало ее поистине обворожительной.

Староста объяснил, что берег, где остановились рыбаки, зарос бурьяном и там очень сильное течение, поэтому наловить много рыбы не удастся. Им лучше бы перебраться в другое место (вдоль реки, волы за два часа дойдут) — там их ждет хороший улов.

— Если что-то понадобится, то приходите — поможем. Воров у нас тут нет, так что бояться нечего, — сказал староста.

— Да, мы слышали, что в этой деревне живут прекрасные, душевные люди.

— Мальчик, есть хочешь? — спросила девочка у Тян Ди.

— Нет, не хочу, я сытый.

— Этот сорванец, когда вымахает, небось станет тем еще волокитой… Ух, по глазенкам вижу! Если вырастет боксером или пойдет служить в полицию, то тоже преуспеет! — заметила жена старосты, указывая на Тян Ди.

— Вырастешь — приезжай выбирать жену в нашей деревне! — сказал староста.

— Хорошо. В вашей деревне красивые девочки, особенно вот эта, ее и выберу! — ответил Тян Ди, указывая на дочку старосты, заставив того рассмеяться.

Ка взял сверток, куда жена старосты положила жареного сома и ошпаренные цветы куркумы. Старик передал его в руки Тян Ди, и они откланялись.

Как-то, очень давно, Куну уже доводилось пробовать цветы куркумы. Это растение предпочитает влажную почву, а в сезон дождей ее цветы можно собирать в горной местности. Мать однажды собирала и красные, и белые. У этих растений стебель длиной в кып с тонким основанием и крупным пышным бутоном. Куну цветы куркумы не понравились из-за горького и терпкого вкуса.

Выйдя из дома старосты, Ка сказал, что им надо попросить у местных жителей отварного риса. Пусть Тян Ди идет вместе с ним, а Кун — со своим отцом. Кун раньше никогда не просил еду и испытывал неловкость. Хотя в его родных краях подобное не считалось чем-то из ряда вон выходящим. Например, когда односельчане выезжали группой торговать в другие деревни, вечерами они останавливались на околицах, а потом шли по дворам за рисом и другой едой. Мать Куна сама несколько раз делилась рисом с заезжими торговцами. Кун спросил отца, не стыдится ли он идти просить.

— Стыдиться нечего. Это традиция деревенских жителей. Если пойти в храм с утра, то там можно найти много еды, ведь настоятель храма и сами деревенские жители приносят рис и жертвуют нуждающимся.

— Подайте нам риса на ужин, пожалуйста, братья и сестры! — сказал отец, подойдя к лестнице одного из домов.

Женщина вынесла порцию риса размером с два кулака, подала отцу с лестницы и спросила, откуда они пришли и что продают.

— Мы пришли рыбачить. В нашей деревне уже давно нет дождей.

— Наловить рыбы и обменять потом на рис — тоже хорошо.

Потом они пошли просить в другие дома. Набрав около десяти порций риса, они сложили его в пха кхау ма и свернули в узелок, после чего позвали Ка вернуться на привал.

— В этой деревне очень много уродин.

В каком-то доме Тян Ди и Ка увидели девушку с кривым лицом и вялыми отвисшими грудями.

— Они у нее болтались, когда она наклонилась, чтобы отмерить нам риса, — во весь голос поделился с Ка увиденным мальчик.

— Ах ты, паршивец! Это женщина в матери тебе годится! — одернул неучтивца Ка.

Но из деревни после этого пришлось уйти.

Большой костер потрескивал, искры порхали над языками пламени. Тит Тюн наигрывал на кхэне отца Куна мелодичный мотив.

— Все сделали? — спросил Ка.

— Все. Волов напоили, риса наварили. Правда, к рису есть только старый падэк, — ответил Тит Тюн.

— Мы принесли жареного сома и цветы куркумы. Идем ужинать, потом отдохнем, наберемся сил, а завтра поедем рыбачить в другое место, — сказал Ка.

— Дочку мою Исун что-то познабливает. Наверное, простудилась… — проговорила мать Куна, когда они сели ужинать.

Ка взял факел, пошел к их повозке и разбудил спящую девочку.

— Детка, тебе нездоровится? Почему не сказала сразу? — спросил он.

— Она поела немного, а потом сказала, что голова болит. Я отправила ее спать, — ответила мать, держа факел.

— Сильно головка болит? — спросил Ка, посадив Исун на колени.

— Немного, — ответила она.

Ка зашептал какие-то мантры и несколько раз подул девочке на голову.

— Ну как?.. — спросил он.

— Уже хорошо. Прошло, — ответила она.

Ка отправил ее спать дальше, а взрослые вернулись к костру и продолжили ужинать.

— Попозже пойду еще подую. Утром будет скакать, как козочка, — сказал Ка.

— А если не пройдет, что тогда делать? — спросил Тян Ди.

— Если не пройдет, можешь меня поколотить. Я знаю сильные мантры, изучал их в Луанг Прабанге, — ответил Ка.

Кун попросился спать в повозке вместе с матерью, потому что переживал, что сестра серьезно заболела, но не призналась в этом. Его разбудили громкие голоса. Взошла луна, с реки дул свежий ветерок. Кун выпрыгнул из повозки и пошел послушать, о чем говорят взрослые.

Ка предложил пойти посмотреть одну мелкую заводь. Пригорок около нее зарос бурьяном: то тут, то там виднелись пеньки, а в воде играла рыба. Если ловить ее сеткой-черпаком, то пойманная мелочь вполне сгодилась бы для закваски.

Отец Куна принес черпак и бамбуковое ведро из повозки. Кам Конг хотела пойти вместе с ним, но Кем отговорил ее, сказав, что ночью в темной воде не разглядеть пиявок и лучше лишний раз не рисковать. Девушка не стала спорить.

— Пусть Кем с сыном остаются за старших, а мы пойдем порыбачим, — сказал Ка и повел всех за собой.

Кун и Тян Ди увязались вместе с ними. До заводи было рукой подать — не более ста шагов. Лунный свет озарял поверхность воды, которую покрывала едва заметная рябь, — признак того, что заводь изобилует рыбой.

Ка попросил затушить факел.

— Попробую спущусь, — сказал он, сняв с себя набедренную повязку и сложив ее на берегу, после чего взял бамбуковое ведро и осторожно вошел в воду.

— Эй, дядя Ка, смотрите, как бы рыба не тяпнула! — Тян Ди сам засмеялся своей шутке.

— Давайте, спускайтесь поскорее! Гольяна и рачка тут полно! — окликнул Ка через какое-то время.

— А пиявки там есть? — спросил Тит Тюн.

— Нету ничего такого. Давайте, раздевайтесь быстрее!

Тит Тюн отошел подальше от друзей и там быстро разделся. Отец не стал снимать пха кхау ма, только закатал ткань выше колен и вошел в воду.

— Оставайтесь на берегу. Если кто-то от повозок будет звать, крикните нам.

Кун напрягал зрение, пытаясь разглядеть смутную тень отца, склоняющуюся время от времени к воде. Тит Тюн сообщил, что гольяна и рачка действительно много, на что Ка посоветовал не набирать больше половины ведра, а ограничиться на сегодня этим и как следует отдохнуть.

Луна медленно плыла по ночному небу, освещая силуэты отца Куна и Тит Тюна. Отец Куна привязал ведро к талии лианой, и оно плыло следом за ним, пока он обеими руками орудовал сеткой-черпаком.

— Хватит, выходим! Холодрыга! — прокричал Ка.

Добравшись до берега, Тит Тюн зажег факел и осветил ведро, больше чем наполовину заполненное гольяном и рачком. Кун заглянул в ведро отца — то же самое.

— Ух ты, какая вкуснота! — сказал Тян Ди, попробовав живого рачка.

— Не ешь сырого, может живот прихватить! — предостерег Тит Тюн.

— А когда ты сырое мясо ел, то ничего?.. — нашелся Тян Ди, продолжая лакомиться рачками.

Кун, недолго думая, последовал примеру друга, ведь он давно уже не пробовал ничего подобного. Когда они шли к обозу, Кун потихоньку таскал рачков из ведра, пока отец не сделал ему замечание.

Увидев их с полными ведрами, женщины заохали. Кам Конг с матерью Куна принесли глубокий поднос, куда перевалили весь улов. Сначала следовало выбрать мусор, а уж потом распределять добычу по кувшинам.

— Сделайте плабам и поделите на всех поровну! — посоветовал Ка, свернув самокрутку.

— Ну и как мы это поделим поровну? — ответила мать Тян Ди.

Кун никогда не видел, чтобы мать готовила плабам, поэтому они с приятелем решили остаться и помочь выбрать сор. Мать объяснила, что плабам — это такой соленый соус из мелкой рыбы или рачков. В Корате его еще называют «платём».

Выбрав мусор из улова, Кам Конг отмерила соль половинкой кокосового ореха и высыпала в поднос. Мать Тян Ди перемесила живую массу — рачки и гольян перестали шевелиться и подпрыгивать. Кам Конг истолкла в ступке головку сушеного чеснока, положила на доску горсть лемонграсса и начала тонко нарезать его кружками.

— Откуда у тебя лемонграсс? — удивился Тян Ди.

— Из дома захватила.

Девушка нарезала две горсти лемонграсса, ссыпала вместе с толченым чесноком в поднос, а после добавила к рыбе каленую рисовую крошку.

— Принеси корзинку с рисом, — обратилась к Кам Конг жена Ка.

Женщина зачерпнула рукой комок риса и по чуть-чуть стала добавлять в массу, которую после этого еще раз тщательно вымешали руками. Запах чеснока, лемонграсса и рисовой крошки дразнил.

— Теперь разложим по маленьким кувшинам, закрой крышку поплотнее, и через три дня уже можно есть, — сказала жена Ка.

— Это и есть плабам? — спросил Тян Ди.

— Ага. Запоминай, как его делать.

Кун повторял про себя, запоминая все увиденное.

— Мам, а зачем сюда кладут рис?

— Его используют как закваску, это придаст приправе кислый вкус, — ответила мать.

— Дня через три точно уже можно есть? — уточнил Тян Ди.

Тем вечером люди долго не расходились, толкуя у костра о том о сем вплоть до глубокой ночи. Радость переполняла сердце Куна, ведь он никогда раньше не видел такого богатого улова. Мальчик надеялся, что завтра они поймают еще больше.

— Ну, сколько еще галдеть будете? Когда уже спать уляжетесь, полуночники? — спросил Ка.

Каждая из семей взяла себе по кувшину с плабамом, после чего все разошлись по своим повозкам.

XXII. Ловля сома

Утром обоз двинулся на новое место. По дороге встречались заросли низкорослых деревьев, а в поле нежно зеленела свежая молодая трава. Перепархивали с места на место красноклювые зимородки. Полоса светло-серого прибрежного песка, простиравшаяся справа дороги вплоть до самой реки Чи, мягкий свет утреннего солнца — все это наполняло душу Куна невыразимым восторгом.

Сестры Куна резвились вокруг повозки. Отец распряг волов и сказал Исун, что, когда она вырастет, должна будет в знак благодарности совершить омовение дяди Ка.

— Эге! Когда она вырастет, я уже к праотцам отправлюсь. Лучше пойду ополоснусь в реке, а то за два года, что ношу свою набедренную повязку, еще ни разу ее толком не замочил!

Всем был хорош старый Ка. Утром путники позавтракали рисом, что он насобирал вечером по дворам. Остальную еду рассчитывали добыть потом, поскольку накануне староста заверил, что в этом месте водится множество сомов. Ка наказал Тит Тюну и Кам Конг караулить обоз.

— Почему чуть что — так сразу Тит Тюн?! Как помогать обозу миновать бугор — так тоже он… — возмутился Тит Тюн.

— А то! Ты мой «испытанный воин», крепче и сильнее остальных, поэтому и работать должен больше! — ответил Ка. И начал спускаться вниз на песчаный пляж.

Собаки уже давно крутились на берегу. Они раньше всех прибежали осмотреть местность, но, погавкав, вернулись обратно. Исун выбежала на пляж и играла с песком. Девочка зачерпнула его в два кулачка, поцеловала их и развеяла по ветру. Маленькую Бун Лай отец вел за собой за руку. Он улыбался, словно нашел свое счастье, и это зрелище делало Куна таким же счастливым.

Чи встретила гостей довольно мутной водой и не очень сильным течением. Отец сказал, что в засушливый сезон вода прозрачнее, а сейчас на севере, скорее всего, идут дожди, поэтому река несет много ила и мути.

Ка первым забежал в воду и зашел достаточно далеко, успев снять набедренную повязку и повязать ее себе на голову. Ему напомнили, что он собирался постирать ее, но Ка остерегся: ветхая ткань могла расползтись после стирки, и старик решил лишний раз не мочить ее от греха подальше.

Кун по колено зашел в реку и присел на корточки, разглядывая светло-серое песчаное дно. Ему хотелось познакомиться с рекой поближе. Он попробовал воду на вкус — ни вкуса, ни запаха. Увидев это, отец, который как раз привел Исун, остерег сына пить прямо из реки — живот заболит.

Пока детишки весело плескались, с противоположного берега стремительно пролетела стая птиц и опустилась на деревья в пойме реки неподалеку от стоянки.

— Ну и ну! Это же утки! — крикнул Кем, показывая пальцем.

— Точно! Утки прилетели на поиски пропитания. Ребятня, а ну-ка, сбегайте и принесите мне ружье! — велел Ка.

— А где утки? Я что-то не вижу птиц, — сказал Тян Ди.

— Хватит заговаривать зубы, неслух! Старшие говорят — значит, надо выполнять, да поживее! — прикрикнул Ка.

Ребята выскочили из воды и побежали на стоянку, совсем позабыв, что на них нет одежды. Добежав до береговых зарослей, Тян Ди заставил Куна пригнуться и спрятаться в траве.

— Ты чего?

— Хочешь подсмотреть, как Тит Тюн тискает Кам Конг? — шепнул Тян Ди.

Сидя на корточках, Кун чуть не расплакался оттого, что упускают уток. Тян Ди все тянул его за руку. Кун вырвался и замотал головой: — Нам что велели? Принести ружье да побыстрее! Зачем за ними подсматривать?

— Хочу посмотреть, какая у нее грудь! Такая же красивая, как у вьетнамской дочки, или нет?

Кун отвернулся. Тогда Тян Ди отстал от друга и пополз один. Кун, выждав, побежал к дереву и вмиг забрался на самую верхушку, желая понаблюдать тайком от приятеля. Осмотревшись по сторонам, он увидел Тян Ди, по-кошачьи крадущегося к стоянке. Меченый и Рябой мирно пощипывали травку… Кун чуть не свалился с дерева, когда вдруг обнаружил следующую картину: под деревом лежала девушка в старой юбке и пха кхау ма, обернутом вокруг груди, а рядом с ней юноша, — это вне всякого сомнения были Кам Конг и Тит Тюн. Юноша пододвинулся ближе и приобнял Кам Конг за талию, но девушка отвернулась от него. Тогда Тит Тюн положил ногу на ее бедро, обвил руками шею и заключил в крепкие объятия. Их лица соприкоснулись…

Кун сидел, съежившись, не сводя с парочки глаз какое-то время, как вдруг Тян Ди вскрикнул как ужаленный. Кам Конг вскочила, а Кун быстро соскользнул с дерева и побежал к ней. Тит Тюн скорчил недовольную гримасу.

— Зачем тебе ружье? Что удумал? — спросил он отрывисто.

— Дядя Ка послал нас за ним, чтобы пострелять уток!

Тит Тюн повернулся к повозке, доставая ружье. Сзади послышались голоса: взрослые возвращались к обозу. Кун пожалел, что так и не удалось толком поплескаться в реке, а тут еще и Тит Тюн продолжил свой допрос: — Что, в самом деле вас дядя Ка прислал?

Кун понурил голову.

— Правда разрешили детям брать в руки оружие? — крикнул юноша смеющемуся Ка.

— Ну да, только я не знаю, что они так долго копались, — птицы уже улетели.

— Да мы с Куном за перепелками гонялись! — ответил Тян Ди.

Кун воспользовался заминкой и побежал к отцу, дабы избежать расспросов старика. Отец загадочно улыбался. Наверняка он уже догадался, что к чему, и еще вернется к этой истории.

Время близилось к полудню. В заводи, куда они пришли ловить сома, на дне скопилось много коряг и гнилых бревен.

— Целые залежи коряг… Как тут можно кого-то поймать?.. — ворчал Кем.

— Должны наловить, и не одну корзину! Сом обитает в тихих заводях, в корягах и древесных гротах. Ясное дело — староста тут уже бывал, вылавливал крупную рыбу и знает, что говорит. Зачем ему обманывать нас и отсылать в такую даль?.. — ответил Ка.

Отец Куна зашел в реку дальше остальных. Вода доставала Ка до подмышек, а остальным мужчинам едва покрывала пупки. Когда отец Куна мастерски закинул невод, Исун даже захлопала в ладоши от радости.

Каждая из семей привезла из дома свой невод. Сетями окружили выбранный участок. Теперь первым делом следовало расчистить его от коряг и водных растений, чтобы заставить рыбу выбраться из укрытий, а затем окончательно затянуть неводы и выбрать улов.

— Расчистим участок, а уж затем сети раскинем, — пробормотал Ка и опустил голову. Кряхтя, он вытащил большую корягу и отбросил ее в сторону.

— Тут слишком много всего скопилось на дне: и коряги, и бревна, и густые водоросли… — заметил Кем.

— Точно! Мы тут до ночи провозимся! — добавил Тит Тюн.

— Да, так. Но такие места любят крупные сомы, так что придется поработать руками, — гнул свою линию Ка, работая и продвигаясь на глубину.

Отец Куна воткнул тесак в выступавший из воды пенек и погрузился с головой. Вынырнув, он подтвердил, что под зарослями и корягами есть сомы.

— Давайте-давайте… Достаем все эти подводные залежи, да пошустрее! — подбодрял рыбаков Ка, после чего ухватил большого сома и выбросил его на берег.

Кун подбежал поглядеть. Действительно, сом попался немаленький. В родной деревне мальчика таких никогда не видели.

Мать Куна, улучив момент, прижала голову бьющейся рыбы к земле, после чего ловко ухватила его под боковые шипастые плавники и приподняла, показывая сыну: — Вот так его надо брать, иначе поранишься… — сказала она. Кун кивнул.

Рыбаки, почувствовав, что добрались до желанной добычи, немедля начали повторять действия отца. Крупные сомы один за другим шлепались на берег, где подпрыгивали, надеясь спастись. На берегу уже трепыхалось более десяти рыбин.

Вдруг Тит Тюн ойкнул. На берегу все замерли, пытаясь понять, что случилось. Оказалось, что колючий шип сома впился ему в ладонь. Ка посоветовал ему отсосать кровь. Тит Тюн послушался, но боль не утихала.

— Выходим! Довольно наловили, сначала этих надо съесть! — распорядился Ка.

Стоявшие на берегу взялись подсчитывать, кто сколько рыбы наловил. Вышло, что отец Куна поймал пять сомов, Кем — четырех, Ка — трех, Тит Тюн — двух, а третьего упустил.

— Ты чего сотворил этим утром такого, что духов рассердил? — спросил Ка Тит Тюна, сидевшего на берегу и отсасывавшего кровь из ранки. — Тебя рыба потому и уколола.

— Да ничего такого… Разве что вместе с Кам Конг повалялся, — ответил тот, смущенно улыбаясь.

Когда рыбаки вытянули неводы, все ахнули от удивления: в сети попалось не меньше тридцати штук пятнистого индийского читала[113] — рыбы размером с ладонь.

— Сделаем из нее лап на обед! — решил Кем.

— Лучше поджарить ее и съесть, макая в жир рис, — посоветовал Ка, зачесывая волосы. Он подошел к Тит Тюну и присел рядом. Взяв его за запястье, он пошептал какие-то мантры, подул.

— Скоро заживет! Пусть Кам Конг зажарит сомов, а их мозгами разотрет тебе больное место.

Рыбу отсортировали и разложили по бамбуковым кузовкам. Детям поручили нести тесаки, а женщинам — неводы. На обратном пути Ка шел впереди.

— А мы поделим рыбу? — спросил Кун отца.

— Нет, она пойдет на общий обед, там и делить-то нечего. Если что останется, то поджарим или заквасим. Мы только сегодня вместе рыбачили, а потом начнем по отдельности… — ответил отец.

Кун обрадовался, что каждый сможет наловить себе столько рыбы, сколько нужно. Мальчику хотелось поймать как можно больше, завялить или засолить улов, а на деньги, вырученные с продажи, купить туфли и бойскаутский ремень, как у сына китайцев.

Когда добрались до стоянки, Кун уже размечтался, как отведает лап из сома и читала, но Ка распорядился просто пожарить пару штук, чтобы не рассиживаться за обедом, а скорее продолжить рыбалку. В утешение мать пообещала Куну, что в следующий раз она обязательно приготовит ему вкусный лап из такой рыбы. Кун улыбнулся, ведь он верил, что это обязательно случится.

После обеда народ разошелся на отдых. Кун помог отцу сводить волов на водопой, после чего они привязали их пастись неподалеку от стоянки. Тян Ди, высунувшись из-за ствола джамболанового дерева, подозвал Куна.

Ребята побежали к Тит Тюну, мурлыкавшему себе под нос песенку. Мальчики спросили, как он себя чувствует. Зажила ли у него рана? Он ответил, что все уже прошло, ведь он досыта пообедал жареной рыбой. Они лежали и болтали какое-то время о разной ерунде, пока не послышался голосок напевающей девушки, спускавшейся к реке. Тит Тюн аж подскочил и сделал стойку.

— Пойти закадрить, что ли?

— Давай! — поддержал Тян Ди.

— Кам Конг не боишься?

— Боюсь! Но вы поменьше болтайте — и никто не узнает.

Недолго думая, Тит Тюн во всю прыть устремился к берегу.

Три девушки сидели в тени дерева вблизи оттого места, где утром ловили рыбу. На траве стояли три носильных шеста с ведрами. Тит Тюн оставил ребят неподалеку, а сам пошел поболтать. Но о чем шел разговор — Кун с Тян Ди не понимали. Девушки, одетые в уже не новые, но еще и не заношенные одежды, выглядели ровесницами Кам Конг. Первая девушка была круглолицая, как луна; вторая, с удлиненным овалом лица, носила сережки, а третья отличалась крупными чертами, широким лбом и пышными бровями. Девушки собирались перебраться на другой берег реки — поухаживать за рисовыми посевами.

— Все три девицы — ну просто чаровницы!

— С юных лет я не знала плети, что обвила б мне плечи… Будто деревце, к стволу которого травинки не прильнуло, — ответила строчками из частушки широколобая девушка.

— Очей пылающих костер, скажи, а есть ли ухажер? — спросил Тит Тюн у девушки в серьгах.

— Нетронута, как тростниковый ствол, проклюнулась средь молодых кустов… Ни ростка, ни листка, ни цветочка, ни колосочка… Ни друга, ни супруга не видывала я, — ответила она стихами.

— Ох беден, беден я, сестрички… Хотел бы поле я вспахать, да где бы грош на это взять? — продолжил частушечное состязание Тит Тюн.

Девичьи голоса взрывались хохотом, только вот Кун не понимал, что тут смешного. Он повторял про себя куплеты и пытался уловить подтекст игривых фраз. Тян Ди тоже сосредоточенно слушал, он даже попросил широколобую девушку исполнить что-нибудь еще, но в этот момент из кустов выскочила Кам Конг, схватила Тит Тюна за руку и волоком потащила за собой. Ребята вскочили и бросились вслед за молодыми супругами.

XXIII. Как правильно закинуть невод и засолить икру

Днем на стоянке жизнь била ключом. Притащив незадачливого повесу на стоянку, Кам Конг устроила ему образцовую взбучку. Девушка колотила супруга так, что тот повалился на землю, да еще и набедренная повязка с него свалилась. Кам Конг уселась на него верхом и стала душить. В пылу битвы пха кхау ма развязался и слетел, открыв грудь, и на Кам Конг осталась одна юбка. Не подоспей Ка вовремя и не оттащи девушку, она бы точно задушила парня. Ребята смеялись до слез.

Все еще всхлипывая, Кам Конг вновь обмотала пха кхау ма вокруг груди, привела себя в порядок и обиженно сказала: — Если жена тебе не мила, то можем хоть сегодня разбежаться!

Тит Тюн рассмеялся и сказал, что просто хотел показать мальчишкам, как надо к девушкам подкатываться. Он вовсе не собирается разводиться и намерен и дальше жить с ней.

Тян Ди гоготал так, что заболели бока. Он схватил Куна за руку и утащил к своей повозке, чтобы поделиться увиденным: — Слушай, у Кам Конг груди не такие красивые, как у дочки вьетнамцев, но зато они гораздо больше! А заметил, как повязка с Тит… — Тян Ди не успел договорить, как Кун опрометью бросился прочь.

Ка и Кем тем временем дали наставления молодым, после чего жизнь вернулась в свою колею, и каждая семья начала готовиться к предстоящей рыбалке.

Отец Куна рассудил, что ближе к вечеру следует оставить волов возле повозок, чтобы мать могла стеречь их во время рыбалки. Листья же для скотины они наберут загодя.

Отец нес тесак, а Кун — корзины. Они шли посреди поля, и солнце над их головами разбрасывало ослепительные лучи. Правда, земля в этой местности не высохла до трещин, потому что до их приезда дожди все-таки шли пару раз в декаду.

Возле рисового поля рос бирманский падук. Отец сказал, что листьев можно набрать с этого дерева. Он ловко взобрался вверх к кроне. От толстых ветвей отец осторожно продвигался к молодым побегам. Он обрубал их и скидывал на землю, а Кун обдирал листву и складывал в корзины. Нарубив достаточно, отец сполз вниз и помог сыну поплотнее набить листья в корзины. После мужчина срубил сук попрочнее, которому предстояло послужить подобием носильного шеста. Он отдал тесак Куну, взвалил ношу на плечи, и они пошли обратно.

На стоянке отец предложил Куну остаться стеречь волов вместе с матерью, если он устал или его разморило от жары, но мальчик отказался.

Сегодня они собирались ловить неводом и предупредили, что вернутся ближе к ночи.

Мужчина достал из повозки невод и аккуратно расстелил его на земле. Кун спросил, почему они взяли другой невод, а не тот, которым ловили рыбу этим утром.

— У того ячейка мелкая — для мелочи, а этот на крупную рыбу. Возьмем с собой оба.

Отец объяснил, что неводы различаются по размеру ячеек. Если в ячейку входит один палец, то рыбаки называют ее «единичка», если два пальца, то «двойка», если три, то «тройка», а если и большой палец можно просунуть — то «дюймовка».

Кун сбегал и посмотрел, какие неводы у других сельчан. Он отметил, что у снасти Кема ячейки еще крупнее, чем у отцовского невода.

Исун крутилась возле ног отца, тоже просясь на рыбалку. Мужчина погладил девочку по голове и поцеловал в щечки, но с собой не взял, сказав, что сейчас самый солнцепек. Он пообещал взять дочку с собой на рыбалку как-нибудь в лунную ночь.

Отец взвалил на себя снасти, повесил Куну за спину бамбуковые кузовы, и они отправились в путь. Собаки бежали впереди и лаяли. Отец предположил, что они обиделись, что их не повели на охоту за мангустом. По словам старосты, здесь водилось много разной живности. Если бы пошли на охоту, их ждала бы неплохая добыча. Но они приехали сюда ради рыбы.

Тит Тюн пошел на рыбалку один. Кун спросил, почему тот пришел без Кам Конг. Юноша ответил, что и сам может справиться, но если Кун с отцом наполнят кузовы раньше, то он просит помочь ему. Отец Куна промолчал и пошел дальше по берегу до тихой заводи. Там он снял снасти с плеч, выбрал сеть с мелкими ячейками и начал подготавливать ее к забросу: левой рукой он надел шнур петлями на правый локоть, а саму сеть скатал в два равных валика навстречу друг другу. Затем он широко замахнулся и закинул невод. В руках у него остался тяговый шнур, прикрепленный к основанию невода. Отец коротким рывком потянул за шнур, смыкая сеть в мешок.

— Крупной рыбы нет, — тихонько сказал отец.

— А какая попалась?

— Не знаю. Увидим, когда достанем невод.

Они перехватывали шнур, постепенно вытягивая сеть на берег. Уловом стала крупная зубатка с бледно-желтым брюхом и блестящими красными глазами, а также небольшой карп. Зубатка издавала странные сосущие звуки, — мальчик аж выдохнул от удивления.

— Посмотрим, как тут с крупной рыбой… — Отец уложил добычу в корзину и развернул другой невод.

Когда вытянули и его, Кун ахнул еще громче: невод принес не менее шести крупных карпов и зубаток с вспученными брюшками — рыба оказалась с икрой.

Было решено этим вечером наварить целый котелок кислой похлебки. Кун помогал отцу вынимать рыбу из невода и складывать ее в кузов, после чего они забрасывали снасть снова и снова. По ходу дела отец объяснял сыну, как правильно брать рыбу, чтобы та не тяпнула, и не уколоться.

Кун не обращал внимания ни на жару, ни на усталость — ведь с каждым вытянутым неводом их улов все рос. Когда невод начал возвращаться пустым, решили остановиться. Кун окрикнул Тит Тюна, тот ответил, что у него тоже идет крупная рыба. Мальчик повесил за спину свой кузовок и пошел за отцом.

Солнце плавно клонилось к горизонту. Отец сел отдохнуть и размотал с головы пха кхау ма. Достал припрятанную самокрутку и, довольный, закурил.

— Ну что, устал? Жарко? — спросил он сына.

— Мне все нипочем, словно сейчас лунная ночь, — ответил мальчик.

Отец предложил вернуться на стоянку, но Кун не хотел, потому что в его кузовке сиротливо лежало всего несколько рыбин. Отец открыл свой и переложил часть рыбы в кузовок сына, а сам пошел поискать палки покрепче для носильных шестов.

— Сдюжишь, сынок?

— Еще как, пап, — ответил Кун, поднял шест на плечи и зашагал впереди отца.

Увидев их издалека, мать и Исун захлопали в ладоши.

— Ка с сыном наловили крупной рыбы.

— А мы ничуть не хуже: у нас тоже ее полно, — ответил Кун.

Мать выложила рыбу на широкий поднос, принесла из повозки разделочную доску и острый нож, отсекла рыбам головы, сказав, что эту рыбу можно завялить, а икру — засолить. Кун как-то очень давно пробовал икру, но ни разу не видел, как ее готовят.

Отец не стал переодеваться, а сразу взялся помогать жене с разделкой улова. Он чистил рыбу от чешуи, надрезал брюшки, вынимал ястык и выкладывал икру на широкий банановый лист. Отец попросил Куна тоже взять еще один нож и помочь. Грязный и Красный лежали, положив головы на вытянутые лапы, и ждали своей доли.

— Потерпите немного, и покормим вас, — пообещал отец собакам. Те в ответ завиляли хвостами.

Всецело занятый разделкой рыбы Кун ни на что не отвлекался. Мать сказала, что часть улова можно пожарить или отварить на ужин и заготовить на завтра. Отец ответил, что он наварит кислой похлебки, а заодно поджарит несколько рыбин, а мать пусть пока засолит икру и отсортирует мелочь для вяленья.

Мать зачерпнула половинкой кокосового ореха соль и пересыпала ею рыбу, после чего втерла соль в тушки руками и переложила их в кувшин.

— А почему сразу не подвесить вялиться? — спросил Кун.

— Нужно сначала выдержать ночь в рассоле, а уже потом развешивать, иначе она протухнет.

Мать также показала Куну, как солить икру. Оказалось, что это не сложно. Женщина выложила икру в глубокую глиняную пиалу, выстеленную банановым листом, размяла руками комки, добавила каленую рисовую крошку и пару ложек соли, все перемешала. В ступке растолкла сушеный лук и чеснок, добавила к икре кусочки клейкого риса, после чего еще раз все как следует перемешала до однородной массы.

— В самый раз, — сказала мать, попробовав икру.

— В какой раз, мам?

— Посолено в меру, не много и не мало.

— И когда можно есть?

— Где-то через неделю. Так можно засолить не только икру, но и что угодно: мясо, рыбу, хоть буйволятину… Надо только измельчить и растереть с солью как следует, — объясняла мать Куну, который слушал и кивал, пытаясь вспомнить, когда последний раз ел что-то похожее.

Этим вечером наготовили много разносолов, не то что раньше. В воздухе витали незабываемые ароматы, отчего все улыбались и чувствовали себя счастливыми. Кун сидел и перечислял про себя все блюда: жареный карп, истекающий жиром, и зубатка, что приготовила жена Ка; лап из зубатки от Тит Тюна; кислая похлебка из зубатки в кулинарном исполнении отца Куна; уха из требухи и рыбьих голов от матери Тян Ди….

— Поешьте-ка лап из зубатки и после такой вкусноты не смейте больше драться! — сказал Ка молодым.

— Не уверена, что сдержимся… — сказала Кам Конг и заулыбалась.

— А я бы наоборот хотел, чтобы они дрались каждый день, — возгласил Тян Ди.

Впрочем, никто из взрослых не понял его неблагопристойных намеков. Все дружно и с аппетитом уплетали вкусную еду. Собаки лежали поодаль и виляли хвостами, ведь им постоянно подкидывали рыбьи головы. Сестренки Куна за ужин не проронили ни слова, сегодня им выпало счастье полакомиться запеченной рыбьей икрой. Куну хотелось лепить большие колобки риса и от души макать их в миски, ведь сегодняшнее изобилие еды позволяло не беспокоиться о том, что кому-то не хватит. Мать ничего не говорила, но про себя, видимо, думала о том, как славно было бы, если бы муж перевез их в эти благодатные и щедрые края…

— Вечером пусть отец Куна сыграет на кхэне, а Тит Тюн и Кам Конг сразятся в частушечном соревновании! — предложил Ка, вызвав всеобщий одобрительный смех.

— Я бы пошел спать пораньше, надо набраться сил для завтрашней рыбалки… А в день возвращения обязательно сыграю на дорожку.

Вместо игры на кхэне отец решил поведать сыну перед сном какую-то странную историю. Он вспомнил о Вьентьяне, о героях их провинции Убон и начал рассказ:

— Слушай, сынок. У нашей провинции есть свои герои. Двух братьев звали Пра Во и Пра Та. Они сбежали из Вьентьяна в Сиам и основали там город. Правитель Вьентьяна осерчал на них за непослушание и послал карательные войска. Пра Во и Пра Та отразили их нападение. Правитель Вьентьяна не угомонился и обратился за помощью к врагам страны — бирманцам. В неравном сражении с новым войском старший брат Пра Во погиб, а Пра Та сбежал, понимая, что одолеть противника не удастся… Король Таксин, тогдашний король Сиама, счел, что правитель Вьентьяна совсем распоясался, и отправил в лаосскую столицу двух своих генералов. Они взяли Вьентьян и привезли оттуда в Бангкок статую Изумрудного Будды…

— Вот молодцы! — воскликнул Кун.

— Хотелось бы хоть разок съездить поклониться статуе в Бангкок, — сказала мать, лежавшая под повозкой и слушавшая рассказ.

— Вот повезу вас… Сначала бы съездить к ступе Пханом[114] — ведь это главная достопримечательность Исана, — сказал отец, посмеиваясь.

Кун улыбался и мечтал, как он поедет поклониться ступе Пханом, а потом — Изумрудному Будде в Бангкок. А еще он обязательно должен хорошо учиться и много знать, как отец, и уж тогда точно превзойдет Тян Ди — это стремление никогда его не покидало.

XXIV. Приготовление падэка

Вечером другого дня староста явился проведать гостей и осведомиться, как у них идут дела.

— Наловили не очень много. Поймали несколько зубаток и мистуса, засушили их. Сомов, карпов и еще несколько зубаток пожарили. Часть рыбы заквасили, еще засолили каждому по кувшину икры. Можем и с вами поделиться, если хотите, — подытожил Ка.

— Нет, спасибо. Я каждый день это ем. Мне бы супчику из грибов или говядины… Завтра наши идут ловить рыбу на озеро, которое считается жемчужиной нашего края. Так что присоединяйтесь, милости просим!

— А деревенские что на это скажут?

— Да они рады гостям и хорошо относятся к тем, кто приезжает к нам издалека.

— Мы очень рады, что у вас такой душевный и гостеприимный народ. Мы не забудем вашей доброты, — ответил Ка.

Когда староста ушел, рыбаки решили посовещаться: стоит ли им ехать на повозках или оставить женщин караулить обоз. Озеро располагалось довольно близко. Тит Тюн сказал, что лучше ехать на повозках, потому что они могут наловить на засолку и рыбный соус гольяна и рачка, которые местных жителей не интересуют. Если же там водится много рыбы, то на повозках они смогут увезти больше, чем унести на своем горбу. Старик Ка возразил: — Лучше пойти мужчинам и взять с собой по два кузовка — этого достаточно. Если нахватаем без меры, местные могут плохо о нас подумать.

Кем и отец Куна согласились с ним. Решили, что Тит Тюн возьмет с собой Кам Конг, а за волами присмотрят оставшиеся на привале женщины.

— Ну отлично. У всех в подмогу есть дети, а мне с собой жену вести, — сказал Тит Тюн, смеясь.

На следующее утро каждая из семей наспех подкреплялась в своем кругу. Было решено, что, пока мужчины отправятся на озеро, лучше держать волов под приглядом. Поэтому надо было успеть заготовить им корм. Безопаснее кормить волов на привале, нежели отпускать их на выпас.

Ели вяленую жирную рыбу, поджаренную на огне, с рыбным соусом и икрой. Исун обмакнула рисовый шарик в икру, а потом отщипнула кусочек вяленой рыбы и начала обсасывать, причмокивая. Кун сказал, что теперь сестра узнала, что такое вкусная еда. Исун ничего не ответила, а лишь улыбнулась.

— Каждый может есть то, что ему по душе. Правда, переедать не стоит, потому что сытое брюхо к работе глухо.

Но Кун все равно уплетал за обе щеки, потому что не знал, когда еще доведется так вкусно и сытно поесть. Закончив, Кун с отцом сходили за листьями, и, быстро управившись, вернулись к обозу. Саранчовые скворцы кружили над их головами, разлетаясь во все стороны, словно дети Исана по разным провинциям. Крупные горлицы курлыкали между собой на ветвях бирманского падука. Кун замахнулся на птиц тесаком, но они, почувствовав опасность, дружно взлетели с дерева.

— Надо еще сходить с Тит Тюном поохотиться на птиц, а то ведь Тит Хат просил жареной дичи к выпивке, — сказал отец Куна.

Солнце над головой поднималось все выше и выше. Ка распорядился отправляться в путь. Отец Куна перекинул сеть через правое плечо, а плавучий кузовок, по своей форме напоминавший крупную утку, повесил на левое. Если привязать кузовок к талии, то он плавает на поверхности и служит удобной тарой для улова. Мать напомнила, что надо взять с собой пха кхау ма и повязать на голову, если на берегу не окажется деревьев, под которыми можно переждать самый солнцепек. Тян Ди, проходивший мимо, не преминул заявить, что солнце все равно что полная луна, только днем.

Вытянутое озеро в ширину казалось около четырех сен[115]. В мутной воде плавал коровий навоз. По одной стороне берега кое-где виднелись густые кустистые заросли прибрежной травы, а по другой плотно росли невысокие деревья.

— Идите к нам! — позвал кто-то из компании сельских жителей, куривших у реки.

Ка решил подойти познакомиться. Ему навстречу вышел староста деревни. Он сказал, что все собрались и уже готовы приступить к лову. Кто сколько добудет — тот столько и унесет. Если кому не повезет — значит, не судьба.

— Да нам бы пару кузовков наловить — и на том спасибо! Спеть и сплясать вам не сможем, потому как не умеем, а рассказать какую-нибудь интересную историю о Вьентьяне или Луанг Прабанге — не вопрос! — сказал Ка, чем вызвал всеобщее одобрение.

К гостям подходило все больше народа. Мальчишки и девчонки, ровесники Куна и Тян Ди, пытались завести знакомство и звали ребят поиграть, но Тян Ди сказал, что сейчас им недосуг, пусть ребята сами приходят на стоянку.

Началась рыбалка. Сельские жители захватили и неводы, и бамбуковые ловушки[116]. Рыболовы во главе с Ка взяли только сети, и то лишь по одной. Кун злился про себя оттого, что мужчины постеснялись взять больше снастей.

— Расходимся! Днем все собираемся и обедаем вместе! — сказал староста и пошел в обход озера по своим делам.

Они вошли в воду по колено и разошлись в разные стороны. Отец забросил сеть, и она упала на воду широкой дугой. Вытянул невод. В нем обнаружился увесистый змееголов, затем крупный анабас и сом. Кун выражал бурный восторг при виде очередной добычи, а отец улыбался ему каждый раз, когда сеть приносила добычу.

— Как наполнится кузовок, кидай его сюда, пап!

— У моего отца быстрее наполнится, чем у твоего! — крикнул Тян Ди, когда его отец поймал большого анабаса.

— Кто первый, кто второй — какая разница? У всех только по два кузовка, — рассудительно заметила Кам Конг.

Шум голосов усиливался, и на какой-то момент отец Куна и Тит Тюн пропали из виду, затерявшись в толпе рыбаков. Кам Конг повязала на голову пха кхау ма и без конца приподнималась на цыпочках, ища взглядом мужа. Она предположила, что мужчины зашли на глубину. Сама она держалась илистой отмели возле берега, где ловила мелкую рыбешку. Кат тоже бегал по берегу и пытался хватать рыбу с поверхности воды, все время жалуясь на то, что его оставили маяться на берегу, в то время как он хотел зайти в озеро с отцом. Солнце и в самом деле палило нещадно.

— Лучше не ходить в воду, там большие пиявки, чуть ко мне не присосались. Хорошо, что вовремя успела выбежать, — сказала ему Кам Конг и стала прислушиваться к возгласам рыбаков.

К берегу возвращались отцы Куна и Тян Ди с переполненными кузовками. Ребята обрадовались. Отец велел Куну взять второй кузовок и держать, пока он переложит туда часть улова. После того как кузовок мальчика пополнили крупные змееголовы и анабасы, он стал заметно оттягивать руку.

— Идите лучше сядьте под дерево в тень! — посоветовал отец.

— Не пойдем. Отсюда интереснее наблюдать за рыбаками, — ответила Кам Конг.

— Да ничего подобного! Просто отсюда ей лучше видно Тит Тюна, — сказал Тян Ди.

— А чего за мной присматривать? — ответил Тит Тюн, сверкнув глазами.

— Да как же?.. А вдруг ты там втихаря замутишь что-нибудь с местными русалками?.. — сострил Тян Ди, сидя на корточках и усердно перекладывая рыбу из кузовка отца в свой.

Отец Куна снял с головы пха кхау ма и решил сделать перекур. Дым самокрутки смешивался с запахом прилипшей к мужчине озерной слякоти. Куну тоже хотелось бы порыбачить. Запах водоема манил, ему хотелось попробовать ногой его дно.

Отец, не докурив, поспешно сложил невод и снова вошел в воду. Остальные последовали его примеру.

— Еще по одному заходу — и хватит, — сказал Ка.

— Я б еще десяток кузовков набрал, — Тит Тюн улыбнулся молодой жене.

Солнце продолжало плавно плыть в небесах. Через какое-то время рыбаки окончательно выбрались на берег. Ка сказал, что пора возвращаться к обозу, и взвалил на плечи кузовок с уловом.

В этот раз отец Куна набрал лишь полкузовка.

— Почему так мало? Даже меньше, чем у Тит Тюна, — спросил Кун.

— Руку о шип сома поранил.

— Если бы я не подул ему на рану, он наловил бы еще меньше, — со смехом сказал Ка.

Отец выглядел расстроенным, поэтому Кун не стал приставать с расспросами. Он понимал, что отцу сейчас больно, пусть тот и не жалуется.

Рыбаки вернулись на стоянку. Исун запрыгала от радости, увидев, как мать наполняет ведра рыбой до самых краев.

— Ого! Что плотва, что змееголов размером по локоть будут!

— И анабасы тоже крупные. Сделай падэк из всех.

Отец не стал отдыхать, а сразу занялся рыбой, отрубая голову и заправски счищая чешую. Выпотрошив, он клал тушку на банановый лист и нарезал ее на куски, после чего скидывал на поднос. Мать делала то же самое, не уступая отцу в сноровке.

От работы на теле отца выступил пот. Кун вызвался помочь, чем порадовал мать. Женщина взяла на себя потрошение, а сыну показала, как нужно чистить рыбу.

— Иногда в падэке попадается рыба с потрохами.

— Да, возможно. Если рыбешка маленькая, то ее солят целиком, а крупные тушки обязательно надо потрошить, — объяснила мать.

Закончив с разделкой рыбы и сложив ее горкой на подносе, отец поручил матери закончить работу по засолке, а сам ушел на реку отмываться. Собаки побежали за ним.

Мать принесла сплетенную из бамбука емкость с солью и разложила тушки на листьях. Половинкой кокосового ореха она зачерпнула пять мер соли и пересыпала ею рыбу. Затем она втерла соль руками, добавила еще и повторила процедуру.

— Зачем так много соли? — спросил Кун.

— Это не много.

— А что еще нужно?

— Запоминай, как делать… Берешь одну часть соли на две части рыбы. Когда разомнешь как следует, надо немного подождать, после чего добавить рисовых отрубей в соотношении один к пяти, — они предотвращают гниение.

Положив отруби, мать попросила Куна принести ступку с пестом. Толочь следовало куски больших тушек, пока они не станут совсем мягкими. Дома они толкли рыбу в большой педальной ступке для обрушивания риса, но здесь пришлось обходиться маленькой ступкой для пряностей. Женщина толкла и раскладывала куски в кувшины, плотно утрамбовывая их. Напоследок кувшины закрыли пригнанными крышками.

— Если рыбу не просолить как следует, то она протухнет. Если готовишь падэк, чтобы есть его в течение нескольких лет, то соли нужно столько же, сколько и рыбы. Некоторые прогревают неочищенный рис, зерно разрывается, и его добавляют в падэк вместо отрубей. Другие мешают рыбу с солью и оставляют постоять на ночь, и только после этого смешивают с отрубями, разминая массу в ступке и закрывая в кувшины. Тогда кусочки рыбы получатся упругими и вкусными, — объяснила мать.

— Мелкую рыбу тоже толкут?

— Нет, ее просто мешают руками с солью и отрубями, а потом складывают в кувшин.

— И когда все это можно попробовать?

— Через месяц, — ответила мать. Кун кивнул и повторил про себя все этапы приготовления, стараясь запомнить последовательность и пропорции.

XXV. Как рыбу удили и в муай-тай победили

В один из дней стоило Куну подумать, что вот сегодня они хорошенько отдохнут, как вдруг послышался раскат грома и по небу поползли тучи… Кун смотрел вверх, когда старик Ка прокричал в небо, что дождю они всегда рады, но сейчас он им совершенно ни к чему, из-за него поездка может затянуться. Дороги развезет, а рыбу, развешенную на сушку, придется срочно жарить на костре.

— Хоть бы боги смилостивились над нами и повременили с дождем! — взмолился он.

— Все мы во власти богов и не можем им указывать, — заметил Кем.

Ка молча закурил и задумался. Ему в голову пришла идея пойти поудить напоследок на «донку» или на обычную удочку, потому что река Чи уже сильно обмелела, и завтра им предстояло перебираться на другое место для заброса сетей. Все согласились.

Мать Куна сидела под повозкой и делилась с Кам Конг тонкостями приготовления падэка, когда подошел ее муж и сказал, что они с Куном идут копать червей, а ее оставляют приглядывать за волами и детьми.

Достав из повозки лопату и бамбуковое коленце, отец передал их сыну. По дороге к реке мужчина срубил и подготовил еще четыре таких коленца.

— Устал? Скучаешь по кому-нибудь из наших? — спросил он Куна, когда они шли в деревню.

— Нет, не устал. Скучаю по бабушке и по однокласснику по имени Кой. Ему плохо дается учеба. Как-то раз он не смог написать цифры и обратился ко мне за помощью. А потом встрял Тян Ди и начал подсказывать ему каждый раз вместо меня, хотя я знаю, что нравлюсь Кою больше, чем Тян Ди.

Когда они подошли к одному из домов, оттуда вышел старик. Узнав, зачем пришли гости, он вынес им тяпку. Отец сердечно поблагодарил хозяина и направился к банановому дереву, что росло неподалеку. Поковыряв тяпкой землю, они обнаружили извивавшегося червяка длиной с карандаш. Добыча отправилась в бамбуковое колено. Кун тоже заметил выползающего червя, схватил его, но, резко дернув, оторвал лишь кусок: мутная слизь перемешалась с кровью, а «остаток» червя скрылся под землей. «Если разорвать его, то каждая половинка может стать отдельным червем». Кун слушал и думал про себя: «Какой же умный у меня папа, все знает!»

Когда набралось полное колено червей, отец попросил Куна присыпать наживку землей, а сам пошел вернуть тяпку и попрощаться. На обратном пути мужчина рассказал, что как-то ему довелось рыбачить с отцом Тит Тюна на дальнем озере — полдня в один конец. После того как отец Куна расставил свои снасти, пришел черед Мека. Тот разделся и зашел в воду, но вскоре вернулся на берег, убоявшись множества пиявок. Той ночью, пока отец Куна исправно проверял крючки и поправлял снасти, Мек спокойно спал в полевом шалаше, а как рассвело, оба пустились в обратный путь. Отец Куна тогда отдал Меку две рыбины из четырех пойманных. А все потому, что он умеет терпеть. Если его ноги облепляли пиявки, он просто соскребал их лезвием ножа.

Когда Кун и отец вернулись к обозу, мать сказала им, что Ка и остальные как пошли копать червей в лес, так пока и не вернулись. Сестренки Куна попросили показать им наживку. Увидев крупных червей, они громко взвизгнули и убежали. Кун доставал по червяку, а отец нарезал их бамбуковой щепкой на небольшом бревнышке кусочками длиной в сантиметр. Он рассказал сыну, что зубатка обожает червей и хорошо клюет на них. Нарубив половину червей, мужчина переложил наживку в другое колено, сказав, что на первое время этого хватит. Если нарезать всех сразу, то черви засохнут и станут вялыми.

Исун проголодалась и достала корзинку с рисом. Мать начала собирать обед, но прежде принесла с реки ведро воды, чтобы отец и Кун помыли руки.

— Не подождете остальных? — спросила она.

— Нет. Мы звали их с нами, а они пошли не пойми куда. Пока расставим снасти, солнце как раз зайдет.

Мать приготовила на обед сома, запеченного в банановом листе. Для приготовления рыбы мать растолкла в ступке лемонграсс, сушеный лук и соль, затем положила тушку сома в ступку и обваляла в пряностях. Готовые порции она переложила на подготовленные банановые листья и посыпала сушеными цветами сладкого базилика. Банановые листья, сложенные в два слоя, она свернула в конверт, скрепила палочками и положила в горшок готовиться на пару.

Кун плотно поел в полдень и еще не успел проголодаться, поэтому съел немного. Отец пригладил на себе старые брюки, обмотал вокруг головы пха кхау ма, повесил за спину тесак и пошел собирать снасти. Куну поручалось нести два кузовка и четыре факела.

— А вы оставайтесь сторожить. Вдруг воры нагрянут — так вы хоть покусаете их за ноги, — сказал отец собакам.

— Если воры придут, то мама из арбалета их застрелит, — сказала маленькая Исун.

Солнце наливалось цветом спелого бетеля, а уровень воды в реке все падал. Проходя место, где они уже однажды рыбачили, отец сказал, что этот участок лучше оставить Кему и остальным. Определившись с местом будущей рыбалки, мужчина сгрузил с плеч снасти и пошел в лес. Некоторое время слышались удары тесака, шорох листьев и треск сучьев, затем отец вернулся, таща стволы трех деревец, им предстояло послужить в качестве опор. Их следовало вбить в дно на расстоянии сена друг от друга. Между ними прокладывается хребтина перемета, к которой подвязывают лески с наживленными крючками на поводках — чтобы рыба не перекусила.

— А эта хребтина длинная?

— Почти два сена… Вся хитрость насаживания приманки заключается в том, чтобы кончик крючка оставался незаметным, потому что если рыба заглотит его и сразу почует железо, то выплюнет наживку, — объяснял отец, нанизывая червей на крючки.

Кун повторял за отцом все его действия, двигаясь навстречу с другого конца хребтины. Когда они подготовили таким образом две хребтины, мужчина поднял одну и потащил на мелководье. В том месте, где он решил установить первый ярус, вода доходила ему до колен, поэтому требовались определенные усилия, чтобы закрепить конструкцию в речном песке поперек течения. Затем он поочередно установил второй и третий ярусы на расстоянии одного ва друг от друга. Хребтины провисали, уходя под воду.

— А поводцы где сейчас? На дне?

— Да. Мы ведь их ставим на зубатку и сома, а это донные рыбы.

Расставив снасти, отец закурил.

— Ну как, поставили? — крикнул Тит Тюн, пришедший через какое-то время на тот участок, которым отец Куна пренебрег.

— Да, недавно… — ответил отец.

— Пойдем посмотрим, как там рыбка? — предложил Кун.

— Не надо лишний раз дергать — спугнем… Лучше следи за пузырьками. Возможно, рыба как раз сейчас крутится вокруг наживки, оттого и пузыри со дна поднимаются…

Кун видел лишь непроглядную тьму, окутывающую все вокруг, и легкую дымку тумана. Сердце замирало. Поверхность воды мерцала во власти ночи. Тишину разбавлял только легкий шум течения реки. Отец предложил зажечь факел, но вдруг небо словно прорвало и хлынул дождь. Факел вмиг погас.

— Уй, как здорово! — прокричал Тит Тюн издалека.

— Холодно? — спросил отец.

— Нет. Пусть дождь идет всю ночь! — отозвался Кун.

Отец ничего не ответил и, шлепая по воде, спустился в реку.

— Рыба-то клюет, уже пара штук есть! — крикнул он сыну, который топтался на берегу в предвкушении большого улова.

Отец вернулся за своим плавучим кузовком-уткой. Он подвязал его к поясу, а колено с червями повесил на шею. Ливень не стихал, но отец все собирал улов.

— Тут сомы и зубатки! — крикнул он сыну, который слонялся по берегу.

— А карпов нет? — спросил Кун.

— Четыре штуки.

Наконец отец вышел на берег, неся добычу на плечах. Кун подбежал и стал помогать раскладывать рыбу по двум плетенкам. От сосущих звуков, издаваемых пойманными зубатками, мальчика распирала радость. Ему даже захотелось крикнуть Тян Ди, что у них прорва рыбы.

Отец снова вошел в воду. Они рассчитывали заполнить еще два кузовка. Увы, ожидания не оправдались. Вернувшись, отец сказал, что рыба клюет плохо, придется ограничиться тем, что есть. Кун приоткрыл створки кузовка, но тот оказался пуст. Они собрали снасти и, расстроенные, пошли обратно к обозу. Кун держал колено с червями и освещал путь факелом.

— Холодрыга страшная! Лучше вернуться на стоянку! — сказал Ка, стуча зубами, когда Кун с отцом проходили мимо.

— Поймали хоть что? — спросил Кем.

— Вполовину меньше, чем рассчитывали. Толстенькие зубатки и сомы, — ответил Кун.

— У нас то же самое, — вздохнул Ка.

— Правда, у вас рыба крупнее, — вставил Тян Ди.

— Домой так домой. Ночью еще придем проверим, — заключил Кем, поднимаясь с земли.

Всю дорогу до привала моросил дождик. Пофыркивали волы, привязанные под индийскими дубами. Грязный и Красный радостно выскочили встречать хозяев. Вскоре возле каждой повозки зажглись факелы. Сестренки Куна уже спали. Мать приняла кузовок и пошла заниматься рыбой. Мальчик переоделся и собрался помочь матери, но отец отправил его спать. Кун повиновался и на какое-то время уснул, но его разбудил мелодичный, нарастающий звук кхэна. Проснувшись, мальчик увидел, что взрослые сидят возле костра, а отец играет на кхэне и танцует в ритме мелодии. Слушатели подбадривали его дружными хлопками.

— Ух, сейчас спою песню «Вниз по реке Кхонг», — сказал Ка, гася самокрутку.

— Вы только послушайте! Дребезжит, словно гонг в Луанг Прабанге! — подтрунивала жена Ка.

Тян Ди сел поближе к Ка и тоже захлопал в ладоши, вскоре к ним присоединился Кун. Мелодия кхэна никого не могла оставить равнодушным.

Когда отец Куна закончил, откуда-то раздалось зловещее карканье вороны.

— Побесились, и довольно. Уже сулят, что не к добру все это! — сказала Буа Си.

— Что «довольно»? — спросил Тит Тюн.

— Я уже почти оглохла от вас…

Однако отец продолжил играть, только выбрал другой мотив. Затаив дыхание, все слушали мелодию, которая длилась всю ночь вплоть до того, как забрезжил слабый свет восходящего солнца.

Вслед за ночным дождем утро следующего дня принесло прохладу и свежесть. Волы стояли под деревьями, потряхивая головами и побрякивая бубенцами. Стаи птиц наполняли пространство приятным щебетом. Крупная горлица опустилась близ стоянки и заворковала. Тит Тюн тихонько взял духовое ружье и начал подбираться к ней на цыпочках. Но птица разгадала его замысел, взмахнула крыльями и улетела.

Пока рыбаки судили да рядили о насущном, подошел староста деревни с двумя парнями и обиженно посетовал: он, мол, так старался собрать всех вместе порыбачить на озере, а гости пробыли с ними всего полдня и ушли. Ка оправдывался, говоря, что им неловко перед местными жителями. В ответ староста сказал, что стесняться тут нечего — ведь в реке Чи полно рыбы, да и мало кто из местных сейчас рыбачит.

— Можете пойти по реке и наловить еще сколько вам нужно! — подытожил староста.

— Ну хорошо. Раз сам староста разрешает, надеемся, что и местные отнесутся к нам с пониманием, — сказал Кем.

— Договорились… Эй, готовьте снасти! Выловим все до последней рыбешки, — пошутил Ка.

— Завтра у нас в деревне праздник. День поминовения моего отца. Приглашаем всех в храм на поклонение останкам. Приходите все, а то мы очень расстроимся! — добавил староста.

— Придем обязательно! Чего ж задарма-то не поесть? — сказал Тит Тюн и рассмеялся.

В тот день на стоянке караульными оставили ребят: Куна, Тян Ди и Ката за старшего. Сестренок Куна и женщин взяли с собой помогать ловить мелкую рыбу черпаками — лишний кувшин падэка не помешает. Куну наказали стеречь волов, что вызвало у мальчика лишь вздох разочарования.

— Куда бы ни пошел — держи при себе ружье, — наставлял Ката его отец.

— Ага. И натяните нам арбалет на случай чего… — попросил Кат у отца Куна.

— Ну и в кого вы собрались стрелять? Сказал же староста, что воров тут нет… — ответил Кем.

— Так-то оно так, но лучше перестраховаться, — возразил Ка.

Ребята остались втроем. По указанию отца Кун отвел волов на луг, а вернувшись, устроился отдохнуть под повозкой. Кат и Тян Ди привязали своих неподалеку от волов Куна. Пару часов мальчишки сидели на траве и болтали, а потом послышался голосок напевающего деревенского пастушка, за которым медленно тянулось стадо из десятка голов.

— Эй! Держи скотину подальше от наших волов! — крикнул Кат мальчишке.

— Не-а, сами своих держите, — ответил пастушок.

А стадо тем временем подошло к деревьям, где паслись волы Ката. Один ретивый бык из деревенского стада вдруг взъярился на вола Ката и бросился на него. Послышался стук рогов. Дурачок Тян Ди обрадовался, вскочил и захлопал в ладоши: — Бейтесь до смерти! Наши должны победить! — завопил он.

Кат обомлел от неожиданности и страха. Кун вспомнил наставление отца: если вдруг что стрясется, нужно поскорее сообщить взрослым. Если волы поранятся, они не смогут вернуться домой. Кун побежал что есть мочи на озеро, не помня себя и не разбирая дороги. Встречные спрашивали, что случилось, но он ничего не отвечал. Когда Кун добежал до берега, мать орудовала черпаком, склонившись над водой. Отец уже забросил невод, но, увидев сына, сразу потянул его назад. Все побросали сети и ринулись к мальчику. Узнав о случившемся, мужчины оставили снасти на берегу, схватили что попалось под руку и поспешили на привал. Мать Куна поспешала вслед за ними; одной рукой она держала младшую дочь, другой — туесок и ловушки.

— Сколько… рыбы наловили? — обернулся к ней Кун на бегу.

— Немного… Другие так же…

— Почему не дали Кату пальнуть разок в того быка? — строго спросила жена Ка.

Кун не знал ответа на этот вопрос.

Когда они добрались до привала, сельское стадо уже ушло. Злополучный вол Ка бродил, как шальной, вокруг джамболанового дерева. Старику оставалось лишь грязно выругаться: на боку у животного зияла рана.

— А ему больно? — спросил Кун.

— Очень больно! Если не подлечить, то на рану слетятся мухи и отложат яйца, из них выведутся черви… Вол не дойдет до нашей деревни, — объяснил Тит Тюн.

Ка сбегал к повозке и принес оттуда плошку из кокосового ореха. Он легонько постучал вола по голове и провел рукой по спине до самого хвоста. Рану старик смазал какой-то жидкостью темно-синего цвета. Мать потом объяснила, что это индиго, оно используется для окраски одежды. Краситель отпугивает мух. Лучше всего взять смолу, но ее тут трудно найти.

Люди в расстроенных чувствах стояли и беспомощно смотрели на последствия стычки. Подошли какие-то парни и спросили, почему дети допустили стычку. Оказалось, что деревенский бык тоже пострадал. Кат подключился к спору.

— Так ведь ваш бугай первым напал. Мой вол был привязан у дерева. — Казалось, Ка еле сдерживается.

Спор грозил затянуться. Вмешался Кем и посоветовал Ка утихнуть, а местным — признать, что обе скотины пострадали в равной мере.

— А не прострелить ли живот тому мужику? — кинул рассерженный Ка в направлении, куда скрылись деревенские.

— А потом в Лаос бежать? — усмехнулся Тит Тюн.

После этого настроение у всех окончательно испортилось, никто не захотел продолжать рыбалку. Отец Куна сказал, что они тоже не пойдут. Ка огорчен и ему следует для начала успокоиться, а все остальные могут сегодня отдохнуть. Тит Тюн отправился в деревню за смолой. Однако вместо нее парень вернулся с каким-то амулетом.

— А это еще что? — громко спросил Ка.

— Это мне дали в деревне, — ответил Тит Тюн, показывая древесный корешок размером с большой палец.

— А они откуда взяли?

— Вроде что-то древнее, откуда-то издалека…

Кем смастерил бечевку, на которую «волшебный амулет» подвесили волу-бедолаге на шею вместе с бубенцом.

На следующий день настроение у Ка заметно улучшилось и он предложил всем, как обещали накануне, пойти в дом старосты и погулять на празднике. Детей взяли с собой.

— Еще раз недоглядите за скотиной, я вам животы прострелю, — шутливо пригрозил Ка, идущий во главе односельчан.

Когда они подошли к храму, монахи и послушники уже получили подаяние и ушли восвояси. На лужайке плотным кольцом сидели только местные жители. Подойдя поближе, ребята увидели, что там проходит соревнование по муай-тай. Взрослые поднялись в дом старосты, а мальчишки пошли посмотреть состязания. Шли поединки между детьми примерно одного возраста с Куном и Тян Ди и поединки между юношами — ровесниками Ката. Татуировки полностью покрывали грудь судьи, одетого лишь в набедренную повязку. Когда он повернулся, взору ребят предстала сплошь татуированная спина.

— Страшный, да? Когда он умрет, с судьи можно содрать кожу, высушить ее и повесить в доме — дух Поп даже близко не подойдет, — шепнул Кат Куну, протолкавшись через толпу.

— Если так, то подожди еще немного — получишь в наследство кожу отца, — съязвил Тян Ди, за что получил щелбан.

Выступления детей уже закончились, а состязания взрослых подходили к концу. Старшие вышли из дома старосты, когда судья зазывал всех желающих выйти на ринг и сразиться. Среди зрителей оказался и владелец быка-задиры. Он вытащил за руку юношу:

— Кто готов побороться с моим сыном — прошу! Давайте!

Кун вспомнил юношу: это он вчера приходил на стоянку. Долго не раздумывая, Ка пробрался сквозь толпу, схватил за руку Ката и выкрикнул: — Вот мой сын! Они в одной весовой категории… Поборетесь?

Кун пробился через толпу к отцу с Кемом, которые обсуждали предстоящий поединок.

— На кой этого умника понесло ввязываться?.. Говорили же, а он не слушает!.. Вот надо ему на принцип пойти!..

— Оставь его. Старик еще не остыл, да и тот дядька пока не угомонился, — сказал Тит Тюн и повернулся к рингу.

Ка снял с сына рубаху, достал из кармана травяной мешочек и привязал его к предплечью юноши.

— Что еще за травы? — спросил кто-то.

— Из Луанг Прабанга, — уклончиво ответил он.

Противник тоже применял какие-то травяные обереги, подвязав их бечевками к предплечьям. Магическая подоплека действа заставляла сердце Куна биться сильнее. Кат улыбнулся ребятам и показал сжатые кулаки в знак того, что он готов к бою. Мальчики захлопали в ладоши, поддерживая друга. Голоса начали стихать. Судья развел группы поддержки участников боя по разным сторонам, затем взял соперников за руки и вывел на центр площадки. Он разъяснил правила: нельзя кусать за уши, потому что можно повредить слух, и нельзя продолжать наносить удары, когда соперник упал. Страсти накалялись, и Кун затаил дыхание.

— Внимание! Считаю до трех, и начинаем бой! — сказал судья.

На счет «три» Кат встал в базовую стойку, плотно сжал кулаки на уровне груди и начал поединок. Он бился отчаянно, даже не глядя на соперника, заставляя того отступать шаг за шагом.

— Не отступай, вспомни, чему я тебя учил! — вскрикнул владелец быка.

Парень опомнился и резко прыгнул вперед. Оба противника наносили друг другу сокрушительные удары в грудь. У Ката были рассечены обе брови, но он не снижал напор и продолжал атаковать соперника, подобно Грязному или Красному в поединках против змей. Вцепившись друг в друга, они повалились на землю, однако Кат, проявив чудеса проворства, сумел быстро вывернуться и подняться, а затем нанести мощный удар справа.

— Хватит! Брейк! — выскочил судья и поднял руку Ката вверх, что означало, что он одержал победу в первой схватке.

— Если за падение, так он подставил подножку сопернику! — вскрикнул отец побежденного.

Ка вспыхнул от гнева. И над рингом раздался поток брани. В тот момент староста деревни вместе с отцом Куна и Кемом наконец-то протолкались сквозь толпу к противникам. Какое-то время они о чем-то спорили, а потом староста объявил: — Достаточно! Оба хороши! Ничья! Всем спасибо, что почтили вниманием праздник!

Долгое время не смолкали рукоплескания. Староста примирил обе стороны, заставив пожать друг другу руки и обняться не только бойцов, но и их отцов. Ка в молитвенном жесте сложил на груди ладони и поклонился на все стороны света. Взяв сына за руку, он вместе с друзьями поспешил вернуться на стоянку.

— Если бы староста не вмешался и не остановил бой, мы бы их разгромили! — сказал Ка.

— Почему же? — спросил отец Куна.

— Я как раз начитывал мантру на кусочек кожи буйвола, чтобы тому парню скрутило живот, но тут староста и встрял… Очень жаль!

XXVI. Столкновение с бурным потоком

Вечером Ка немного повеселел. Возле раненого вола не кружились насекомые, и он, как обычно, щипал травку. Старик сел возле костра, скрестив ноги, и осведомился у женщин, сколько удалось наловить рыбы. Выяснилось, что каждая семья заготовила сушеную и квашеную рыбу и по четыре кувшина падэка. Ка от радости даже засмеялся.

Ночью зашел разговор о погоде. Последнее время дожди зачастили, шли чуть ли не каждый день, поэтому решено было задержаться здесь еще дня на два, а затем собираться в обратный путь, поход ведь длится уже целую декаду. Возможно, и их деревню дожди не обошли стороной. Если так, то пора было готовиться к севу: подправить межи на чеках, подготовить пахотные орудия и высадить рис.

— Вот бы до возвращения еще разок сразиться с кем-нибудь из местных борцов. Вчера как-то быстро все закончилось, — вздохнул Кат.

— Ты бы лучше с девушками пошел поболтал, чем выделываться. Глядишь, и жену бы себе приглядел.

— Соревнования по муай-тай и в нашей деревне проводятся. Например, в дни проведения церемонии преподнесения монашеского одеяния или в праздник ракет, — заметил отец Куна.

Кат развеселился и начал играючи подпрыгивать и наносить воображаемые удары.

— Хватит уже, иди лучше поспи. Завтра рыбу ловить, — сказала его мать.

Кат все не мог угомониться и позвал ребят пойти попрактиковаться в муай-тай куда-нибудь подальше от стоянки.

Наутро небо затянули тучи. Однако рыбалку отменять не стали. Кем оставил женщин приглядывать за обозом, сказав, что днем они могут поменяться с детьми и пойти на подмогу мужчинам. Рыбаки подготовили снасти и отправились на реку.

Мелкоячеистым неводом, местами уже залатанным, отец порой ловил рыбу и в деревне на ручье. Все же родители Куна сплели сети на рыбу покрупнее, мечтая когда-нибудь порыбачить там, где вода достает хотя бы до груди. Такие сети преграждали течение, после чего рыболовы начинали шлепать палками по воде, гоня рыбу по направлению к сети. Еще отец захватил закидные неводы на случай, если первый способ ловли не увенчается успехом. И напоследок он взял новую табакерку, бережно завязал ее в узелок и закрепил на талии, оберегая от дождя.

Выбрав подходящее для рыбалки место, Тит Тюн зашел в воду и крикнул, что здесь течение не очень быстрое, вода доходит лишь до груди, а значит, можно ставить снасти. Рыбаки сложили вещи на берегу и отправились вырубать шесты. Кун с Тян Ди подбирали их и складывали в кучу. Ка не пошел с рубщиками, сказав, что он лучше будет обтесывать шесты. Острослов Тян Ди пошутил было, что Ка испугался, как бы рыжие муравьи за живот не покусали, но тот лишь грозно сверкнул глазами — и мальчишки след простыл.

Готовые шесты втыкали в дно реки на небольшом расстоянии друг от друга. Небо все больше хмурилось.

— Если хлынет, то мало не покажется! — крикнул старику Тит Тюн.

— Не горячи себя раньше лихорадки! И не гони волну! Никогда не сдавайся! — сурово ответил Ка.

— А мы можем помочь втыкать шесты? — спросил Тян Ди.

— Только вас тут не хватало! Утонуть захотели?! — прикрикнул Ка. Мальчишки вздохнули.

Когда сети развесили на шестах и опустили на дно, настал черед палок. Минут двадцать рыболовы усердно колотили по воде, после чего выбрались на берег — погреться и перекурить. Отец успел выкурить самокрутку до середины, как налетел порывистый ветер, неся с собой капли дождя. Мужчины решили не ждать больше и вытащить сети с уловом. Глубина реки вполне позволяла передвигаться вброд, но отец Куна поплыл, видимо желая показать сыну, что он сильнее и выносливее остальных. Он никогда не жаловался на усталость, невзгоды, никогда не падал духом, что бы ни происходило. Сын с гордостью смотрел на него с берега.

Лило как из ведра, ветер швырял дождь в лицо, но фигуры на реке оставались склоненными над водой: рыбаки упрямо выбирали улов. Сверкнула молния и, казалось, чуть не ударила в рыбину, которую отец Куна только что поднял над головой, показывая сыну. Всполох заставил мальчика вскрикнуть от неожиданности.

— Тут только карпы и индийский читал, слышишь, Кун? — прокричал Тит Тюн.

— Вот здорово! Приготовим на обед лап из читала, — отозвался Тян Ди.

— А я уже пристрастился к карпам! — сообщил Кат.

Небо нахмурилось пуще прежнего, а ливень усилился и обещал затянуться. Ка выбрался из воды и побежал вприпрыжку к дереву, где он оставил свою табакерку. Добежав, он громко выругался: табак совершенно промок. Кун заглянул в кузовок отца, наполовину заполненный крупной, толстой рыбой.

— Замерзли? — спросил Тян Ди у Ка.

— Не замерз, но холодно! — с достоинством ответил тот.

Отец шел впереди, неся на плече кувшин с уловом. Кун поочередно сунулся в кузовки прочих рыбаков: у всех улов примерно одинаковый. Кун был так доволен, что не замечал холода.

Тит Тюн указал пальцем на реку: по воде караваном плыли обломанные сучья и целые стволы. Весь этот бурелом Чи несла вниз по течению.

Прикрываясь рукой от дождя, Ка пояснил, что на реке образовалась паводочная волна, и пора бы им снять сети, иначе их может унести бурное течение. Лучше ограничиться пойманным и не рисковать.

— Как же мы можем так поступить? — возразил отец Куна и полез в воду.

Тит Тюн и все остальные последовали за ним. Ка не рискнул. Вместо этого остался на берегу, ходя взад-вперед и глядя на односельчан, борющихся со вздувшейся рекой.

— Не спускайтесь! Течение будь здоров, да еще и бурелом! — крикнул Тит Тюн.

Кун следил за отцом. Тот ухватился за сеть, но его сбило с ног и немного пронесло по течению. Мальчик в беспокойстве окрикнул отца и кинулся за ним по берегу. Другим рыбакам тоже не удавалось противостоять течению. Чи опрокидывала их в воду и несла барахтающихся, бессильных перед лицом стихии. Мальчики трепетали от страха.

Отец Куна смог выбраться первым. Его сети стояли не так уж далеко от берега — на расстоянии всего лишь в сен, но вытащить их не удалось.

Под проливным дождем рыбаки стали совещаться.

— Пошли попробуем еще раз. Если удастся вытащить хотя бы одну сеть — уже хорошо, — предложил Кат.

Но все сошлись на том, что жизнь дороже сетей и лучше переждать ненастье.

Река тем временем вздувалась все больше, выходя из берегов.

— К повозкам! — скомандовал Ка, и все подчинились.

Добравшись до привала, мужчины составили кузовки вместе, а сами пошли отдохнуть под повозками. Иногда наступают моменты, когда приходится чем-то жертвовать, ведь невозможно повлиять на природу. Мать через силу улыбалась, а Кун рассказывал сестрам, что их отец лучше всех: он преодолел бурный поток и бурелом и первым выбрался на берег.

— Не надо бояться. Папа никогда вас не оставит, мои родные, — говорил дочерям отец, гладя их по головкам.

Дождь прекратился, а небо окрасилось в голубой цвет, местами подчеркнутый серыми облачками. Пришло время заниматься приготовлением обеда. Тит Тюн развел огонь, после чего прилег к курившему под повозкой Ка.

— Давайте помогайте. Пять больших мисок бы наготовили, если бы половина улова по реке не уплыла, — сказал Кем и рассмеялся.

Мать Куна и Кам Конг чистили и разделывали рыбу, Тит Тюн забирал у них тушки и рубил на отдельной доске. Отец Куна принес еще один нож и посоветовал работать двумя ножами одновременно, как это мастерски делал дома китаец У. Жена Ка принесла глиняный горшок, предназначенный для лапа. В другом горшке Буа Си собиралась сварить еще и уху из требухи. Кун и Тян Ди пребывали в предвкушении.

Тит Тюн дорубил тушки и сложил все в кастрюлю, а Буа Си добавила туда чашку воды, взяла деревянную лопатку и начала помешивать.

— Я так готовлю лап из этой рыбы: добавляю падэк и подогреваю, постоянно подливая кипяток и помешивая. Тогда масса разваривается и густеет. Чем больше жидкости, тем больше получится лапа.

— А если так готовить полдня, то наготовится полная кастрюля? — наивно поинтересовался Кун.

— Нет. Прибавится на треть, не более.

Буа Си начала перемешивать рыбную массу, пока она не загустела и не перестала стекать с лопатки. Под конец она добавила каленую рисовую крошку, толченый жгучий перец и дольки сушеного лука, после чего продолжила мешать. В это время подошедшие Ка и Кем запустили пальцы в готовую массу.

— Пресновато, — заключил Ка, слизывая с пальца лап.

Буа Си добавила в кастрюлю еще пару ложек падэка и снова перемешала. Мужчины вновь сняли пробу, и Ка заключил: — Вкусно. Густо. В самый раз!

XXVII. Ловля лягушек и жаб

Днем после обеда небо так и не прояснилось. Никто не жаловался по поводу утраченных снастей и усталости. Дел было невпроворот. Послезавтра предстояло проститься с рекой Чи и вернуться в свою деревню. Теплилась надежда, что в родных краях уже идут дожди и они смогут посеять хоть немного риса.

После общей трапезы решили отправиться на поиски пальмовых ветвей и смастерить над костром навес. Проходя через поле, Кун с отцом встретили несколько местных, усердно подправляющих межу, чтобы перекрыть место утечки воды из чека.

— В этом году дожди идут довольно редко и вода не застаивается. Если ливни зарядят, то еще успеем возделать поле. Дожди, конечно, запоздали в этом году, но лучше так, чем совсем ничего, — сказал один из них.

— Да, мы вот тоже торопимся домой. Правда, если засуха у нас продолжается, то мы, скорее всего, поедем рыбачить на реку Мун, а потом обменяем рыбу на рис и соль, — ответил отец Куна.

— Почему вы не переедете?

— Поборемся с засухой еще пару лет, — ответил отец и пошел дальше.

— Там впереди растет несколько моих пальм, нарубите с них стеблей! — крикнул вслед крестьянин.

Отец Куна, подвязав тесак к поясу, легко забрался по невысокому дереву и, обрубая стебли пальмы, сбрасывал их вниз.

— Короткие стебли оттащи потихоньку матери. Надо чем-то прикрыть жареную рыбу… — сказал он сыну. — Небо опять затянуло, видать, снова польет.

Кун послушно потащил пальмовые стебли к обозу. Когда мальчик возвращался, навстречу ему попался отец, который уже волок за собой новую охапку, перевязав ее лианой. Для сына он оставил на земле еще одну небольшую связку, плотно сплетя несколько пальмовых листьев в удобную для переноски ручку.

За то время, что они на пару таскали стебли, мать успела сплести часть навеса.

— Смотри, сынок. Я расщепила стебли пальмы… — сказала мать, показывая пальцем на длинные узкие щепы, которые отец с помощью пха кхау ма подвязал у себя на поясе прочным узлом.

— Какая ты умница! — сказал Кун матери. Она улыбнулась в ответ.

— Я вообще мастерица на все руки, как и твой отец: и сети плести могу, и бамбуковые ловушки, и корзинки для риса — все что угодно.

Кун смотрел на нее и его переполняла радость. Как славно, что его родители все могут.

Родители Куна сплели навес, после чего отец повел мальчика в лес за дровами. Костер разводили не только для жарки рыбы, но и для обогрева волов по ночам: они не любили дождь и холод поэтому если бы через день обоз не тронулся в путь, пришлось бы сооружать для них дополнительные укрытия. Заметив поваленное дерево, отец достал топор и принялся обрубать сучья.

— Совсем сухое, — сказал он.

У отца имелся еще один острый топор с длинной ручкой, который использовали для рубки толстых стволов на сваи, но он остался в повозке. Кун побежал поискать какую-нибудь прочную лиану для перевязки дров. Мужчина разделил дрова на две связки: одну побольше и другую поменьше. Когда они вернулись, на стоянке под навесом уже развели костер, и клубы дыма валили в небо густым столбом.

— Рыба позавчерашняя! Надо ее заново прожарить, а то из-за сырости может появиться запашок! — подал голос из-под навеса Ка.

— Она уже стухла. Может, лучше часть выбросить? Все наготовили по две здоровые корзины, волы не потянут больше, — сказал Тян Ди, помогавший матери возиться с рыбой.

— Зажрались вы, как я погляжу! Забыли времена, когда ходили на Соколиный холм искать цикад и хамелеонов на ужин? А если не удавалось их раздобыть, приходилось изо дня в день в гнилой падэк рис макать… — сказал Ка.

— Вода в реке прибывает и прибывает. Течение бурное. Не знаю, куда лучше пойти рыбачить этим вечером, — сказал вернувшийся с берега Тит Тюн.

— Лучше пойти к озеру. Того и гляди снова польет. Если порыбачить не удастся, то хотя бы лягушек наловим и пожарим… Чего зря время терять?

Едва Кем успел договорить, как подул резкий ветер и хлынул дождь.

— Наварите риса и наготовьте еды загодя! Рано стемнеет, так хоть все готовое поедим! — распорядился Ка.

Вскоре раздались раскаты грома и засверкали молнии. Из повозки семьи Куна послышался звук кхэна: отец играл, а девочки хлопали в ладоши. Мать Куна заметила, что ее муж никогда не жалуется на усталость, поэтому, когда Кун повзрослеет и начнет работать в полную силу, он должен равняться на отца. Кун слушал и кивал головой, помогая матери переворачивать жареную рыбу на бамбуковой решетке. Женщина взяла бамбуковое колено и раздула им затухавший от ветра и влажности огонь — угольки вмиг заалели.

— Еще два дня, и возвращаемся. Скучаешь по бабушке, сынок? — спросила она, вороша угли кочергой.

— Угу.

— Особо не налегай на соленую икру. Вернемся домой — надо, чтобы и другим досталось, — сказала мать с улыбкой.

— Кто идет на озеро — наловите заодно лягушек. Я этой ночью немного отдохну, вместо меня пойдут жена и сын, — сказал Ка.

— А может, другим тоже холодно?.. — спросил Тит Тюн.

— Ничего подобного. Пожилые устают быстрее, чем молодые. В этом мы вам уступаем, так что ступайте-ка оба на озеро и других с пути не сбивайте!

— Если так, то пусть в меня молния ударит! — пообещал Тит Тюн, после чего старика Ка оставили караулить хозяйство, а все остальные зажгли факелы и отправились в путь.

Куну снова предстояло ловить лягушек на пару с отцом. Тян Ди тоже взяли с собой. Мать передала Куну факел, прикрепила бамбуковый кувшин к поясу, а на голову повязала пха кхау ма.

— Смотри внимательнее! А то ненароком змею схватишь, — наставляла мальчика мать.

— Все нормально. Отец уже говорил мне, что нужно смотреть, прежде чем руки тянуть.

— Всё, пошли! — скомандовал Тит Тюн.

— Если рыба сегодня не клюет, наберите полные кузовки лягушек и возвращайтесь! — крикнул им вслед Ка.

— Смотри за волами! — отозвался Кем. И зашагал в сторону озера, держа горящий факел.

— Если повезет, то наловим и рыбы на парочку кузовков, — сказал отец Куна, проходя через поле.

Огни факелов отражались на поверхности озера желтыми пятнами: все шли друг за другом по берегу. Вода после дождя помутнела, что спутало рыболовам планы.

— И как мы тут разглядим рыбу? — спросил отец Куна.

— Пошли ловить лягушек! — решил Кем.

Отец Куна какое-то время прислушивался, после чего сказал: — На опушке леса явно водятся узкоротые квакши. Сначала наберем их, а потом пойдем ловить жаб.

У опушки все разошлись в разные стороны. Кун заметил, что у одной пары пойманных лягушек красноватая кожица и они странно квакают, поэтому не знал, что с ними делать. Мальчик просто сидел с факелом и разглядывал их.

— Почему не берешь? — спросил подошедший отец.

— Я таких никогда не видал!

Кун взял лягушку в руки, чтобы рассмотреть поближе: у нее на лапках отчетливо вырисовывались полосы. Лягушка как лягушка, разве что маленькая.

Наловив с десяток лягушек, отец повел Куна на поле охотиться на жаб. Они вновь ориентировались по громогласному кваканью. Кун поймал крупную особь. Отец посоветовал переломить ей лапки, чтобы она не выбралась из кузовка, когда добычу начнут перекладывать в ведра. Кун послушался, но, продолжив охоту, с удивлением заметил, что эта жаба продолжает квакать.

— Пусть ей и переломили лапки, но ей не больно. Если ее отпустить, то через неделю они заживут, и она станет прыгать, как и прежде.

Фитиль в факеле прилично прогорел, его оставалось на кып, поэтому, наловив не так уж много лягушек и жаб, отец и сын решили вернуться к повозкам. Мужчина сказал, что ночью земноводных проще поймать, чем вечером: в это время они либо копают норки, либо спариваются в листве, а в лес возвращаются на рассвете.

На обратном пути земноводные наперебой квакали в кузовке, соревнуясь, кто громче. Крупная особь с охристым крапом по всему туловищу, пойманная Куном, в их деревне называлась и-мо, полевой жабой: ее необычное, гнусавое, словно гогот, и прерывистое, словно собачий лай или стрекот цикад, звучание значительно выделялось среди голосов товарок.

Мать Куна сидела возле костра, поддерживая огонь. Собаки с лаем выбежали навстречу хозяевам.

— Ну что, полные кузова рыбы наловили, потому так быстро вернулись? — спросил Ка.

— Вернулись, но попозже сходим еще, — ответил Тит Тюн.

Когда Кун проснулся, его ждало разочарование. Близился рассвет, а значит, он все пропустил. Отец уже перекладывал лягушек и жаб в кувшин. Они еще раз ходили вдвоем с матерью и набрали полные кузовки. Куна же решили не будить посреди ночи.

Кваканье затихло только после того, как мать влила в кувшин несколько чашек кипятка. Тушки выложили на большой поднос.

Мать объяснила, что ошпарила их, чтобы сошла слизь. Теперь лягушек можно смело нанизывать на бамбуковые палочки и обжаривать на огне, а по дороге домой выменять на рис. Оставалось лишь продумать меру обмена.

Отец расщепил бамбуковый стебель на тонкие лучины, а потом заточил их, после чего мать начала ловко нанизывать лягушек. Кун захотел помочь.

— Только не смешивай их: лягушки к лягушкам, а жабы к жабам.

Отец потрошил земноводных. Икру он оставлял в брюшках.

— Так как надо жарить лягушек? Без внутренностей или целиком? — спросил Кун.

— Можно как угодно, но если жарить выпотрошенными, они дольше хранятся, а значит, легче их сменять, — ответил отец.

Взошло солнце, и люди разговорились, наполняя все вокруг радостными голосами. Тит Тюн и Тян Ди предложили Куну лягушек с икрой, думая, что у них добыча больше, но у семьи Куна ждали жарки не менее десяти таких особей, поэтому он ничего не взял.

— Сейчас нажарим лягушек и поедим их с соусом, — сказала мать, а отец понес устанавливать лучины с тушками на бамбуковую решетку над углями.

Чуть позже отец приготовил кой. Он нарубил и истолок в ступке с сухим перцем и рисовой крошкой запеченных до готовности лягушек, добавил нагретый падэк и дольки сухого лука. Мать добыла из листового гнезда парочку рыжих муравьев и добавила их в ступку. Отец какое-то время еще орудовал пестом, после чего переложил массу в большую миску.

— Кой из лягушек готов. Пойду нарву побегов крадона и кратоксилума на закуску, — сказал он Куну.

Мать Куна перемешала рис в котелке и начала делать приправу. В прошлый свой визит староста деревни дал им свежий перец. Женщина выбрала из связки пять стручков, две головки сушеного лука и опалила все это на углях, а затем растолкла в ступке. Напоследок она добавила свежий падэк, перетерла все пестиком и выложила на тарелку. На костре, шипя и шкворча, пеклись лягушки, распространяя аромат жареного мяса. Мать попросила мальчика снять с огня несколько штук и положить их на поднос, а сама пошла будить дочерей. Отец взял на руки младшую и, зачерпывая из ведра воду, умыл ей лицо. Исун обняла брата за плечи. Запах печеных лягушек дразнил аппетит.

— Перед тем как позавтракать, умойтесь и прополощите рты! — велела мать.

Утренний туалет был завершен, кушанья разложены, и вся семья устроилась завтракать под повозкой.

XXVIII. Последний день похода

В предпоследний день похода никто на стоянке не прохлаждался. Хотя, по словам Тит Тюна, уровень воды в озере вновь поднялся, никто не собирался из-за этого сидеть сложа руки. Ка вычислил, что послезавтра наступит благоприятный день для возвращения, поэтому сегодня все старались наловить напоследок как можно больше рыбы, а завтрашний день посвятить отдыху и сборам.

Решено было переместить обоз прямиком к озеру и вечером порыбачить. Когда повозки тронулись, волы бодро зашагали, весело побрякивая бамбуковыми бубенцами, надеясь, что возвращаются в родные края. Собаки путались под ногами и поскуливали. Вероятно, они соскучились по охоте на мангуста. Обоз отправился, когда солнце стояло в зените, а небо застилали пышные облака. Дорогу через поле развезло, поэтому пришлось ехать обходным путем.

Вереница повозок проходила вдоль опушки леса, когда шедшая первой повозка семьи Ка вдруг остановилась. Путь преграждали густые заросли кустарника — ни проехать, ни пройти. Все принялись расчищать дорогу. Кун помогал родителям, оттаскивая ветки с дороги и отбрасывая их в сторону. Когда путь расчистили на десять с небольшим ва, у Ка сломалась рукоятка топора.

— Куда ходил, чего рубил — ума не приложу! — сказал он сыну и с раздражением зашвырнул сломанное топорище в заросли.

Отец Куна предложил ему свой запасной топор, но старик отрицательно мотнул головой, сказав, что ему стыдно одалживаться. Он взял другой топор — лесорубный, на длинном топорище — и продолжил работу. Через какое-то время треснула рукоять у топора Кема, но он тоже постеснялся взять топор у отца Куна. Отец, в свою очередь, предложил ближе к вечеру поменять сломанные топорища, благо он взял с собой два запасных. Кем заметил, что отец Куна очень предусмотрительный.

— Какой молодец! Вот бы он устроился работать учителем в нашу школу! — поделился своими мыслями с Куном Тян Ди.

Обоз остановился возле берега озера. Волов выпрягли и привязали неподалеку от стоянки. Все разобрали снасти и поспешили к озеру. Куна оставили присматривать за скотом и сестрами на пару с Тян Ди. Тому вдруг послышалось, что где-то на опушке леса поют девичьи голоса.

— Пойдем познакомимся? — предложил он.

— Пусть они сначала подойдут поближе… Говорить будешь сам, — ответил Кун.

— Ага, ладно. Я хочу пофлиртовать с какой-нибудь девочкой.

— Не надо никуда ходить, а то мама заругает, — сказала Исун.

— А мы никуда и не пойдем. Мы найдем себе жен и приведем их жить к нам, разве не здорово? — ответил Тян Ди.

— Никого не возьмем. Зачем нам лишний рот? Будет нас объедать… — возразила Исун.

Звук бубенцов все приближался, вскоре показалось и стадо. Буйволы медленно брели, пощипывая травку. За ними шли девочки. Тян Ди вылез из-под повозки, встал во весь рост и улыбнулся во весь рот. Кун оглянулся на сестер, и его сердце учащенно забилось. Милые белолицые девочки не старше десяти лет от роду, одетые в старенькую, поношенную одежду, с туесками на плечах, стояли под кроной дерева и махали ребятам. Тян Ди схватил друга за локоть и потащил к пасту́шкам.

— Какая мелодичная песенка, какой приятный голосок! — сказал Тян Ди, заводя разговор.

— Подрастем — начнем учиться молам, — ответила та, что постарше.

— Посидим, поговорим? — спросил Тян Ди, посмеиваясь.

— Земля сырая. Как тут сидеть? — ответила одна девочка.

— Да, не подумал. Тогда… просто постоим? А что у вас в туесках? — спросил Тян Ди.

— Немного цикад, жаб, а еще у меня в узелке готовый обед: свертки с рисом и жареные лягушки с соусом из падэка. Можем вместе перекусить.

— Мы недавно поели и сыты. Какие у вас тут хорошие люди! — сказал Тян Ди, заставив девочек улыбнуться. — Вы уже ходите в школу?

— Я в третьем классе, а подружки пока в первом, — ответила старшая.

— А мы еще в подготовительной группе. Отец Куна — учитель, а мой — староста деревни, — сказал Тян Ди и заговорщически улыбнулся Куну, но тот лишь отвернулся и вздохнул.

— Вы настоящие молодцы! — сказала одна из девочек, сверкнув черными глазками, словно кошка Исун.

— Еще бы! Мы даже в Луанг Прабанг ездили! — заливал мальчик с серьезным выражением лица.

— И в какой же стороне света находится Луанг Прабанг? — спросила старшая, введя Тян Ди в замешательство.

— Ой, да я уже не помню. Знаю, что вон там, за рекой Кхонг! — нашелся мальчик.

— А сколько всего сторон света? — продолжила допрашивать старшая с усмешкой.

— У нас в деревне всякие есть: и учителя, и сельские шаманы, и послушники, — нес околесицу Тян Ди.

— Не знаешь, а притворяешься… Если говорить о сторонах света, то значит, откуда солнце восходит и куда заходит. Сын старосты деревни, а не знаешь… Всего четыре стороны света: север, восток, запад, юг. Запомни! — сказала третьеклассница.

— Ага, точно. Засмотрелся на красивых девочек и позабыл обо всем, что учитель говорил, — произнес Тян Ди. И зыркнул на Куна, ища поддержки.

— Умеешь петь песни? — спросила Куна черноглазая.

— Не умею, — ответил тот, стесняясь. Тут Тян Ди начал настойчиво щипать его за локоть, подбивая включаться в беседу и быть поразговорчивее.

— А как тебя зовут? — спросил Кун.

— Киеу, — ответила девочка, посмотрев Куну прямо в глаза, на что тот застенчиво отвернулся, пряча взгляд.

— Какие у вас девочки красивые! Да вот мы послезавтра уезжаем домой. Если споете нам еще, то мы вас не забудем. Когда вырастем, может, снова приедем, — сказал Тян Ди.

— Очень хорошо. Мы не знаем нужды: всего вдоволь, и рыба крупная, и лягушки… Ну, не забывай нас, Кун. Вырастешь — чтоб приехал! — сказала Киеу.

— Ага, хорошо, приедем! — ответил Кун, от радости позабыв обо всем на свете.

— Давайте домой! Дядя Ка возвращается! — послышался голос Исун, и мальчишки бросились к повозкам.

— Смотри не обмани, слышишь, Кун? Ты мне очень понравился! — крикнула вслед девочка.

— Эй, там!.. Еще пешком под стол ходите, а уже девок себе выбрали? — окликнул ребят Ка.

— Да мы просто так… Когда вырастем, приедем к ним посватаемся, — ответил Тян Ди, весело скалясь.

— И что, красивые? — осведомился старый Ка.

— Красивые все три, но сиськи у них малюсенькие-малюсенькие…

— Какие же?

— Да как мушки, не то что у вьетнамской дочки.

— А ты откуда знаешь?

— Да и Кун тоже знает, мы оба видели. У нее — что надо… — ответил Тян Ди.

Ка покатился со смеху.

В этот раз каждый наловил анабасов и змееголовов, а женщины набрали много рачка и гольяна.

— Если ночью не пойдет дождь, то рыбачим до рассвета, — постановил Ка, повесил на плечо сети и, громко кашляя, спустился к берегу.

Кун долго смотрел, как отец закидывал сети, а мать ловит рыбу корзинкой сум, потому что в этот раз отец не взял с собой сачки. Мальчик уже позабыл о пасту́шках, потому что в глубине душе он переживал за родителей и жалел их. Младшая сестра дремала в повозке, а проснувшись, стала ползать по ее платформе и искать мать. Кун сказал, что она вместе с отцом ловит рыбу. Девочка с грустью вглядывалась в даль, ища глазами маму. Кун принес корзинку с рисом, жареных лягушек и приправу, полагая, что сестренка проголодалась. Девочка сразу повеселела. Исун тоже присоединилась к обеду. Тян Ди принес свою корзинку риса, крупного жареного сома, и они принялись вместе за еду. В разговоре ребят отражались их переживания: опасения, что придется вернуться из плодородных земель в родные края, куда не доходят дожди и где нет ничего, кроме падэка. Кун отщипнул комочек риса, мякоти сома, ножки лягушки и положил все младшей сестре в крышку от корзинки с рисом. Бун Лай ела неспеша, а кости подкидывала собакам, стоявшим на задних лапах в ожидании угощения.

— Ешь аккуратнее и не роняй куски, — советовала ей старшая сестра, повторяя наставления матери.

Глядя, как жадно они едят, Кун волновался за сестер. Маленькие девочки еще толком не понимали, где находятся и куда им предстоит вернуться.

Жар полуденного солнца спадал. Рыболовы один за другим возвращались на поляну. Мать Куна шла впереди, торопясь к дочерям. Отец прикоснулся к щечке младшей, положил снасти и кувшин, а потом приобнял старшую дочь: — Вы поели? Не устали? Какие вы у меня умницы!

Мать переложила рыбу из плавучих кузовков в пустое ведро. Ее улов составляли лишь рачки, улитки и гольян. Она ловила на мелководье, но складывала добычу в одну тару с отцом. Пришло время разводить костер и готовить ужин. Отдых, как всегда, откладывался на потом. Отец тем временем глушил живую рыбу дубинкой, Кун захотел помочь.

— Всю рыбу, что мы наловили, пустим на приготовление падэка. Там всего с половину кувшина будет. Мелочь заквасим как приправу и можем есть по дороге домой, а то мы уже доели ту, что делали недавно, — решил мужчина.

— Этой ночью снова пойдем рыбачить и тебя возьмем с собой! Поучишься добывать рыбу ловушкой — в будущем станешь хорошим рыбаком. Подрастешь — придешь сюда искать себе жену, никто тобой не побрезгует! — сказал Куну Тит Тюн.

— Да мы и сейчас, хоть ничего еще и не умеем, а девочкам уже интересны! Можно дальше ничему не учиться, — ответил Тян Ди.

— Ах ты засранец! Еще буквы не выучил, а уже по девочкам пошел? — воскликнула жена Ка.

За дневными делами время летело незаметно. Кун помогал отцу потрошить рыбу до тех пор, пока не начало темнеть. Мать приготовила ужин и позвала мужа кормить детей, а сама решила сначала засолить на скорую руку падэк и плабам. Она сказала, что совсем не устала и после ужина снова пойдет на реку. Засаливая рыбу, она болтала с женщинами, занятыми тем же делом. Все шутили и смеялись.

Темнота быстро опустилась на землю и уже заполнила всю округу. Лишь вода в озере сверкала вечерними бликами и полевой ветерок шептал легкими дуновениями, принося с собой свежесть. Ночные птицы с жалобным писком кружили над головами. Где-то заухала сова, отчего особенно мнительных передергивало до мурашек[117].

— Кто идет на рыбалку, давайте прямо сейчас! Я посижу покараулю волов. Ближе к полуночи вернетесь — я вас сменю! — крикнул Ка.

Все начали собираться и готовить снасти. Отец решил взять с собой Куна, а жену оставить на привале, дав ей немного подремать и отдохнуть. Кун прихватил зажженный факел, корзинку и с радостью пошел за отцом. На озере они заметили факелы местных жителей. Двое мужчин спрашивали старика Ка. Их прислал староста деревни. Выяснилось, что в одного местного жителя вселился дух Поп и его никак не могут изгнать. Начиная с вечера, два сельских шамана пытались это сделать, но у них ничего не получилось — дух Поп не сдается.

Дело предстояло ответственное. Ка собрал все необходимое и поспешил на помощь, узнавая между делом подробности.

— Прекрасно. Я его поймаю и заточу в бутылку[118], а потом вернусь и спою рыбакам колыбельную, — решительно сказал он.

Старик сходил за чем-то в повозку и вернулся обратно. Кун и Тян Ди напросились пойти вместе с ним. Кун волновался, потому что раньше никогда не видел подобного ритуала. Тян Ди всю дорогу расспрашивал о том, кто такой дух Поп и как он может вселиться в человека.

— Люди, которые изучают черную магию, но не следуют предписаниям своих наставников, превращаются в духа Попа. Заклинания и заговоры, словно неприкаянные души, бесцельно слоняются по свету, находят своих жертв и пожирают их изнутри, после чего возвращаются обратно к заклинателю. Некоторые люди становятся этим духом, потому что выращивают колдовские травы, но не собирают их вовремя согласно ритуалам. Эти травы превращаются в духа Попа и вселяются в того, кто их выращивал…

— А откуда вы все это знаете? — спросил Тян Ди.

— Ты что, не в курсе, что я обучался у ачарьи из Луанг Прабанга?

В дом, где находился больной, набилось много народу. Подойдя к лестнице, Ка и ребята услышали голос старосты, призывавшего Ка поторопиться: — Этот злыдень — крепкий орешек! Ничем его не возьмешь! Наши шаманы уже разошлись по домам.

Стоя возле лестницы, Ка зашептал мантры, а потом затопал ногами. У Куна екнуло сердце от страха. Ка засучил свой саронг, перевязав его в набедренную повязку, и поднялся на террасу. Тян Ди держал факел, освещая многочисленные татуировки старика. Ка вбежал в дом и подошел к тому месту, где с застывшей на губах улыбкой лежал больной. Ка сел и взял его за запястье. Мужчина стал вскрикивать и метаться, будто его тело пронзала острая боль.

— Кто ты? Откуда пришел? — вопросил Ка.

— Мут. Из деревни Нонг Сала, — ответил дрожащим голосом мужчина.

— Боишься меня? Знаешь, кто я? — грозно спросил Ка, ударив себя в грудь.

— Знаю. Боюсь. Ухожу.

Мужчина вскрикнул и затих. Он лежал, не двигаясь, а в комнате царило гробовое молчание. Ка наклонился и несколько раз подул мужчине на голову.

— Жалко, что позабыл спросить, с кем он сюда пришел и кто его наслал… Теперь уж поминай как звали.

Присутствующие начали что-то шумно обсуждать, а больной с сонным видом привстал с кровати и осмотрелся по сторонам. Кун и Тян Ди недоуменно переглянулись. Оцепенение спало с мальчиков, лишь когда больной слабым голосом сказал: — Меня лихорадило три дня. В полдень попросил жену сходить в храм, принести оттуда кокосовый орех. Как наступил вечер, пробрал озноб. В меня вселился дух Поп…

— Ну что?.. Нам пора возвращаться, а то еще рыбу ловить… Послезавтра мы отбываем домой, — сказал Ка.

— Какой мастер! Достойный ученик ачарьи из Луанг Прабанга! — произнес староста.

— Да вы лучше отдохните! Завтра я вам принесу кувшин падэка, — сказала жена больного.

Ка развязал набедренную повязку, вернув саронгу первоначальный вид, вышел из дома и направился на стоянку.

— Если они и правда принесут в подарок целый кувшин падэка, то вам надо бы и с нами поделиться! — сказал Тян Ди.

— Договорились. Отолью и вам по плошке.

XXIX. Сборы домой

В час, когда они возвращались на привал, небо окутал ночной мрак и луна скрылась в его густоте.

— Почему так быстро вернулись? Обещали, что принесете духа Попа, а заодно и споете, — спросил Кем, забрасывая невод.

— Схватить не смогли. Он лишь назвал имя и сбежал.

— Вас случайно не наградили бутылочкой спиртного? — спросил Тит Тюн.

— Не время распивать хмельное. Завтра сами купим и выпьем, а пока пошли рыбачить. Как-никак последний день похода. А я немного прикорну, наберусь сил… — ответил Ка.

Отец отправил Куна спать в повозку к сестрам, надеясь, что жена чуть позже придет ему помочь. Рыба ловилась неплохо: с каждым забросом сети приносили не меньше пяти сомов и змееголовов. Когда Кун подошел к повозке, мать сидела на подножке.

— Девочки уже уснули. Если Бун Лай проснется и начнет меня искать, то приласкай ее. Я пошла ловить рыбу.

Сойдя с повозки, женщина закатала юбку повыше, подвязала к поясу плавучий кузовок, взяла корзинку и ушла.

— Давай иди уже побыстрей! — торопил Ка сына. — Я покараулю обоз и волов. Если мать устанет, тогда я пойду, а она вернется на отдых.

Когда все голоса затихли, удаляясь, старик остался в одиночестве возле костра. Его самокрутка мерцала красноватым огоньком.

Куну хотелось пойти вместе с отцом, но раз тот отправил его спать, мальчику оставалось лишь с сожалением повиноваться. Он жалел родителей, переживая, что те практически не отдыхают. Отец говорил, что если ему в какой-либо день не удается поработать до седьмого пота, то он чувствует себя не в своей тарелке. Его дед был таким же: жарко или холодно, в молодости или старости, — он не прекращал трудиться. Вставал в пять утра и шел с корзиной в лес. Его добычей становились лягушки и жабы, из которых бабушка потом готовила еду. После обеда он продолжал работать и дальше. Так продолжалось вплоть до того дня, когда он покинул этот мир.

Кун проснулся, когда солнце уже сияло высоко над горизонтом. Односельчане вернулись на привал, наловив по полтора кузовка рыбы. Родители Куна возились с уловом, временами поглядывая на повозку, потому что девочки еще не проснулись.

— Не отдохнешь? — спросил отца Кун.

— Нет, надо сначала засолить рыбу, а уж потом отдыхать. Сегодня на небе ни облачка, есть возможность хорошенько ее прокоптить. А потом уложим ее поплотнее, — ответил отец.

Кун увидел Тян Ди, помогавшего своим родителям глушить рыбу, и тоже решил помочь отцу. Тем временем Ка и Тит Тюн затеяли громкое препирательство. Тит Тюн не верил, что если больного лихорадит, то это означает, что в него вселяется дух Поп.

— Раз не веришь, то хочешь на себе испробовать? Могу устроить, — предложил Ка.

— Пусть он лучше попробует возделать поле и собрать с него сотню повозок риса, — парировала Кам Конг под дружный смех женщин.

На ясном небе ярко светило солнце, как и предсказывал отец Куна. В полдень Тит Тюн коптил рыбу, переворачивая ее на бамбуковых решетках. Всё было в дыму. Вчерашнюю рыбу коптили повторно. Кун помогал матери ее переворачивать. Отец в это время отправился рубить деревья — он собирался смастерить прицеп, поскольку в повозке уже не хватало места для всех корзин с провизией и инструментов, а ведь еще могло понадобиться свободное местечко на случай, если на обратном пути они смогут обменять рыбу на рис.

— А необрушенный рис тоже купим? — спросил Кун.

— Нет, его некуда класть. Надеюсь, мы выручим деньги за рыбу и на них сможем купить необрушенный рис в нашем уезде, — объяснил отец.

Сети просушили на солнце, после чего мать связала их крест-накрест, плотно замотала и завернула каждую в мешок из-под золы, чтобы уберечь от насекомых во время ночных стоянок. Затем женщина вынесла охапку разной одежды: брюки Куна, свою юбку, старый саронг мужа и две маленькие подушечки — и пошла прополоскать все это в озере. Она быстро вернулась и разложила стираные вещи на траве, а подушечки сестер Куна — на крыше повозки. Кун обходился без подушки: он спал, подкладывая под голову кулаки, как и родители, и при этом всегда высыпался.

Солнце поднималось по небосклону. Собранные вещи погрузили в повозки.

— Прочно закрепил кувшины с падэком? — спросил Ка.

— Все перевязано: и корзины, и кувшины. Как поживает вол? Оклемался уже?

— Да, я уже и позабыл об этом. Здоровее прежнего, ест и поправляется. Завтра выступаем засветло, по холодку. Если какой вол послабее, негоже, ежели он в жару отстанет от обоза.

— Сейчас куда пойдем? В деревню или на реку? — спросил Кем.

— Лучше к реке, — ответил Ка.

Кун и Тян Ди запрыгали от радости, ведь это был последний день их пребывания на большой реке. Кун сроду не катался в лодке и в своих мечтах представлял, как отец повезет их куда-нибудь на лодке. Подобная мысль казалась мальчику несбыточной.

По берегу реки им навстречу шли староста деревни, вчерашний больной и еще несколько незнакомых людей.

— Вон он! Из кого я вчера духа Попа изгонял… И вправду несет для меня кувшин! — воскликнул Ка.

— Помните, что делитесь с нами поровну, — сказал Тян Ди.

— Вы не умеете изгонять злых духов. Чем я с вами поделюсь?

— Ха-ха. Кроме этого у нас нет больше ничего хорошего для знахаря! — сказал мужчина, протягивая Ка кувшин.

— А падэк и есть самое лучшее для лаосцев! Мы его обожаем, — ответил Ка.

Кат принял у мужчины кувшин и отнес в повозку. Тян Ди стоял с недовольным выражением лица.

— Жалеешь, что с нами не поделились? — спросил Кун.

— Да я просто пошутил, но если нам дадут, то мы же не откажемся?

Ка рассказывал старосте, что каждый заготовил себе более четырех кувшинов падэка, по три крупные корзины солено-копченой рыбы, а также немного квашеной рыбы, засоленной икры и жареных лягушек. На обратном пути они надеются частично обменять эти припасы на рис или соль.

— Хорошо. Если в вашей деревне продолжится засуха, то приезжайте снова! — ответил староста с улыбкой.

— Спасибо, — ответил Кем.

— А как ваш вол? Не в обиде ли вы на кого из наших?

— Вол здоров, всё в прошлом — так и передайте! — молвил Ка. И рассмеялся.

— Хорошо. Мы, исанцы, привыкли жить в мире и согласии друг с другом. Так что приходите вечером к нам, если не побрезгуете, мы вас рисовым вином угостим, — предложил староста.

— Ого, вот я понимаю! — воскликнул Тит Тюн.

— Если не очень устанем, то несколько человек сможет прийти. Этим вечером мы собирались искупаться в реке, а с утра двинуться в путь, — ответил Ка, бросив на Тит Тюна уничижающий взгляд.

— Мы бы очень хотели видеть вас своими гостями. Но если не сможете, то желаем доброго пути и вернуться к нам снова, — еще раз повторил староста, и они откланялись.

Наступил вечер. Кун с Исун сидели на берегу и любовались рекой. Бурлящий поток мутной воды нагонял на них сильную тоску. Хотелось увидеть на реке гребную лодку, перевозящую детей с берега на берег. С того дня, как они приехали сюда, по реке ни разу не проплыла ни одна лодка. Стая цапель с другого берега пролетела над головами ребят и исчезла из поля зрения, оставив реку одиноко течь в далекие края. Небо на закате постепенно тускнело, словно остывая от полуденного зноя. Мелкие облака, проплывавшие по небу, еще больше украшали пейзаж. Слабый туман надвигался на берег реки. Мимо с чириканьем пролетел красноклювый зимородок. Окутывая небеса темнотой, вечер медленно опускался на землю.

— Ну что, мы идем мыться или нет? — крикнул Тит Тюн.

— Река сильно вздулась. Как тут помоешься?

Собаки Куна бегали вокруг, потом притомились и легли, безразлично глядя вдаль. Они не подозревали, что хозяева на берегу, возможно, последний раз любуются рекой Чи. Ничто не предвещало возвращения. Кем потянул Тян Ди обратно на привал, а отец Куна повел за руку Исун. Девочка без умолку болтала и забрасывала старших вопросами: — А вода глубокая? Рыбалка закончилась? А твои сети куда уплыли?

— Угу. Завтра домой. Возделаем поле — посадим рис, — отвечал отец.

— Ох, река! Я еще вернусь к тебе! Вырасту, и мы с Куном приедем купаться! — воскликнул Тян Ди.

— Может быть, я еще и не приеду с тобой…

— А куда ты денешься?

— Поеду в Бангкок.

— Наймут — так никуда не поедешь. Если хочешь поехать, то надо учиться так же хорошо, как я, — ответил Тян Ди.

На привале Буа Си и другие женщины подстелили листья и сидели на земле вокруг разной провизии. Возле них лежала вяленая рыба, побеги растений, тарелки с приправами и соусом из мелкой рыбы. Ка сел рядом с ними, пригладил пятерней волосы и позвал остальных присоединяться к ужину. Люди ели с аппетитом, а когда ужин подошел к концу, к ним пришел сын деревенского старосты, держа в руках курицу.

— Отец велел мне принести вам птицу, можете съесть ее в дороге.

— Ох, как хорошо. Большое спасибо, сынок! Нам уже малость приелась рыба. На обратном пути поищем другой еды для разнообразия, — ответил Ка.

Когда сын старосты ушел, Ка попросил Тит Тюна забить курицу и повесить ее тушку в повозке. Тит Тюн взял птицу за лапы и ударил ее о колесо телеги — та кудахтнула, трепыхнулась и затихла. Ударив еще раз, парень отошел в кусты, сел на корточки и отряхнулся от перьев. Ка попросил распороть курице брюхо, вынуть кишки, обмотать ими лапы, смазать все желчью, проткнуть деревянными лучинами и зажарить для него на костре.

— Саму тушку повесь в повозке, пусть проветрится. Завтра съедим во время стоянки.

— А если виверра ночью сожрет? — спросил Тит Тюн, посмеиваясь.

— Повесь у меня! А то втихаря ночью зажарите и сами сожрете, — ответил Ка.

Беспросветная мгла заполнила пространство, расползаясь по всем укромным уголкам. Кваканье жаб в лесу становилось все громче. С поля дул прохладный ветерок. Отец затушил костер, сел на подножку повозки и закурил. Через какое-то время зазвучал кхэн. Но в тот вечер никто не хлопал в ладоши, потому что мелодия нагоняла тоску на сердца слушателей, от нее по спине пробегали мурашки. Отец Куна исполнял разные мотивы, а его пальцы скользили по корпусу инструмента, поочередно зажимая отверстия. Щеки и низ живота то втягивались, то надувались в такт мелодии. Кун сидел рядом, прислонившись к отцу. Тит Тюн слушал стоя, облокотившись на повозку и подперев рукой подбородок, а потом затянул песню. Хоть голос у него был не самый приятный, но он расслаблял и усыплял. В его печальных песнях говорилось о том, как тяжела жизнь в сезон засухи, как стопором наперевес приходится скитаться по лесам, наниматься батраком в чужие края и зарабатывать на пропитание, встречая хорошеньких девиц, с которыми не хватает смелости заговорить из-за бедности, что тяготит как сума…

Когда звук кхэна стих и голос Тит Тюна умолк вместе с ним, раздался голос Кема: — Эх, черт! Не хочу, чтоб старость наступала, хоть убейте!

— С чего вдруг?

— Еще бы одну жену, да помоложе!

XXX. На обратном пути

В тот день Кун чувствовал себя подавленным. Ему не хотелось расставаться с рекой, где так отрадно было плескаться и коротать время, сидя на берегу и слушая журчание живого потока. Мальчик с тоской неотрывно смотрел на воду, пока не раздался выстрел из ружья и Ка не произнес слова прощания, адресованные духам-хранителям реки Чи, в которых он пообещал вернуться за рыбой в следующем году. Затем обоз тронулся в обратный путь.

Солнце уже взошло. По небосводу, сияющему утренней свежестью, в сторону реки стремительно пролетел журавль. В необъятном голубом небе там и сям виднелись небольшие облачка, подобные серым кляксам. В зарослях придорожного кустарника щебетали птахи, будто расспрашивая о чем-то задумчивого Куна, идущего вслед за обозом. Никто из шедших рядом с мальчиком и его отцом не произносил ни слова. У каждого душа маялась оттого, что приходится расставаться с этим плодородным краем. Ка, шагающий впереди обоза, обвел рассеянным взглядом поле и околицу деревни, а потом отвернулся и склонил голову. Возможно, вспомнил щедрость деревенского старосты и того благодарного исцеленного, ставшего жертвой духа Попа.

— А сколько дней мы тут пробыли, дружище? — спросил Тян Ди у Тит Тюна.

— Ой, ну откуда мне знать? Наверное, две недели где-то, ведь так?

— Да кто ж тут упомнит?.. Тит Тюн уже скучает по местным девушкам, — ответил Кем под дружный смех друзей.

Место для первого привала выбрали недалеко от реки, шум которой навевал грустные мысли о прощании с этим прекрасным местом. По округе из-под индийского дуба вперемешку с запахом рыбы разносился запах навоза. Собаки вились вокруг. Когда они вернутся в деревню, вряд ли им еще перепадут рыбьи головы.

Широкое поле и верхушки кокосовых пальм за ним остались в прошлом, как и утренняя прохлада. Когда обоз миновал деревню Нам Сай, жара сделалась почти невыносимой. Время от времени раздавался птичий щебет, и отец Куна предложил по дороге настрелять пернатой дичи. Рыбаки взяли с собой духовое ружье, арбалет и обычное ружье — с таким арсеналом они могли привезти в родную деревню еще и целую корзину жареной дичи. За полмесяца пребывания у реки Чи они так наелись рыбы, что она им начала мерещиться вместо лиц людей. Ка вообще стал походить на сома.

— Неплохо бы приготовить суп из курицы, что висит в повозке нашего предводителя, — размышлял вслух Тит Тюн.

— Не болтай там, паршивец! Если не найдем ничего съестного, тогда сварим! — осадил его Ка.

Когда обоз подъехал к лесу, отец отправил Куна в повозку. Мать потянула поводья на себя — волы остановились, пофыркивая: по пути сюда они шли порожняком, но на обратном пути им приходилось несладко, ведь повозки до краев загрузили припасами. Кун залез в телегу, мать встряхнула поводьями, и они, побрякивая бубенцами, поплелись дальше.

Этим утром мать Куна казалась особенно красивой. Хоть ее юбка и блузка уже утратили лоск новизны, она их так отстирала, что на гладкой ткани отчетливо просматривался узор. Женщина вставила за уши несколько нежно благоухавших белых цветов и счастливо улыбалась детям. Сестричкам Куна в волосы вплели красные и розовые бутоны иксоры. Кун потянулся к щечке Бун Лай и прикоснулся к ней кончиком носа: цветы не имели особого аромата, но смотрелись нежно и мило.

— Правда, сегодня наша мама краше, чем тетя Буа Си? — спросила Исун.

— Да чем же тетя Буа Си с женой дяди Ка могут быть красивее мамы?.. Посмотри, на них даже верхней одежды нет. Если оса или шмель приметит черные соски, то точно подлетят и ужалят, — сказал Кун.

— Хватит сплетничать, это нехорошо, — со смехом одернула их мать.

Она перевела разговор на другую тему, сказав, что, когда они вернутся домой, вода в чеках, возможно, уже поднимется, а где стоячая вода — там и лягушки квакают. Если они появятся на полях, можно ловить головастиков и запекать их в банановых листьях. Один лишь аромат чего стоит! А еще женщине вспомнился шелест золотистых рисовых колосьев в сезон жатвы…

Все погрузилось в тишину, пока ее не нарушили голоса Тит Тюна и Ка в хвосте обоза: они о чем-то спорили. Солнце бликами пробивалось сквозь переплетенные ветви деревьев. Где-то вдалеке кричала коэль[119]. Ее пронзительные стоны леденили душу Куна. Дети начали спрашивать мать о птицах и их криках. Мать вспомнила песню о горлице, что однажды исполнял ее муж, и напела несколько строк. Дети захлопали в ладоши.

— Как красиво! Будто лягушка из кузовка зовет, — оценил Тян Ди.

Обоз миновал лесную чащу и выехал на узкую полевую тропу. Кун услышал незнакомые голоса: они проезжали мимо какой-то деревеньки. Мальчик запомнил ее пересохшие поля — за время рыбалки картина не изменилась. Маленькие дети пасли буйволов. Исун привстала и показала на них пальцем, но, увидев двух мужчин, несущих большие кувшины, спряталась обратно. Позади незнакомцев шли трое полицейских в черных штанах и фуражках с кокардами, сверкавшими на солнце. Мужчины остановились и опустили кувшины на землю. Ка поспешил разузнать, что они несут. Оказалось, что в кувшинах рисовое вино. Отец Куна и Кем тоже вышли из повозок и подошли к незнакомцам. Один из мужчин попросил попить. Обоим поднесли бамбуковые колена с водой, и они залпом их осушили, поблагодарили рыбаков и пожелали им всего самого хорошего.

— Вас арестовали из-за вина? — спросил Ка.

— Угу. Офицер задержал нас утром.

— А можно нам немного пригубить? — спросил Ка полицейских.

— Нет, это принадлежит казне, — ответил один и приказал арестантам взвалить кувшины на плечи и поторапливаться.

Ка спросил, куда они направляются, но офицеры оставили вопрос без ответа.

— В округ, — отозвался один из задержанных и прибавил шагу.

— Ну и рожи у полицейских — так бы ракетой и запустил!.. Совсем не жалеют бедолаг! Те вон в три погибели согнулись под кувшинами… — пробурчал Ка.

— А что это у одного из них за нашивки такие на рукавах? По форме — как воловье ярмо? — спросил Тян Ди.

— Это погоны. Соответствуют званию младшего капрала. Двое других, без нашивок, — рядовые.

Кун встречал рядовых в китайском магазине. Правда, те были в одних набедренных повязках, с заткнутым за пояс короткоствольным оружием, а в полной форме он их ни разу не видел. Глядя на них, Кун тоже захотел стать полицейским.

— Почему такие нарядные полицейские никогда не приходили в нашу деревню? — спросил он у матери.

— А они к нам и не пойдут. Откуда у нас возьмется хмельное? Да и люди у нас хорошие, никто не нарушает закон. Они если и заходят, то только куриного супа поесть в китайской лавке, — ответила она.

Началось редколесье. Солнце висело в зените. Ка распорядился остановиться, чтобы поесть.

— Почему бы не остановиться рядом с ручьем? Теперь что, вести отсюда волов на водопой? Ведь ни одного свободного ведра, все заняты квашеной рыбой, — пожаловался Тит Тюн.

— Если лень вести, то выброси рыбу. Ведра освободятся — сходишь наберешь воды, — осек его Ка. И остальным: — В обед каждый питается своим. Можете пойти натрясти рыжих муравьев или поискать побегов бамбука на суп.

Кун с отцом повели волов к ручью. За ними пошли Тит Тюн и Кем. Ручей почти обмелел. Вода была столь прозрачной, что просматривалось песчаное дно. Отец разрешил Куну попить — пресная и прохладная здешняя вода отличалась на вкус от той, что они припасли в бамбуковых коленах. Когда волы напились, отец Куна слегка побрызгал на них из ручья. Волы, в отличие от буйволов, не очень любят купаться, а вот жару переносят лучше. Кун повел их обратно на привал. По дороге он приметил муравьиные гнезда, свисавшие с веток деревьев. Отец окликнул Тит Тюна и предложил набрать яиц, чтобы сварить из них суп. Проблема заключалась в том, что ни у кого не осталось свободного ведра, в котором они могли бы «утопить» муравьиное гнездо. Кем настоял на том, что муравейники нужно достать непременно, ведь они уже очень давно не лакомились муравьиными яйцами. Задумали для начала выкопать неподалеку от деревьев канавку глубиной в кып и шириной в локоть.

— Зачем это? — спросил Кун.

После того как ребята сбегали на ручей и принесли по большому кому глины, канавку обмазали изнутри.

Кем сказал, что нужно взять кусок ткани, намочить его в ручье, а потом выжать из него воду в канавку. И делать так, пока она не заполнится. Кун и Тян Ди принесли штаны, а другие мужчины набирали воду с помощью своих пха кхау ма. Отец Куна, Тит Тюн и Кат в это время поочередно забирались на деревья и рубили ветки с муравьиными гнездами. Отец Куна, залезая на дерево с тесаком в зубах, ойкал и шипел, постоянно отряхивая руки и тело от муравьев, но проявлял при этом немалую сноровку. Кем схватил упавшее гнездо и, покрикивая, побежал к канавке.

— Носите гнезда! На вас нет штанов, муравьи никуда не заползут! — крикнул он ребятам.

Мальчики относили гнезда к канавке, разрывали их и вытряхивали яйца в воду. Помимо яиц в канавку вместе с другими муравьями попадали и муравьиные матки.

— Ого! Глянь, какие крупные яйца! — вскрикнул Тян Ди.

Он взял пальцами матку, закинул ее в рот и захрустел. Кем сверкнул глазами, и они вдвоем побежали забирать следующее гнездо. Отец Куна и Тит Тюн бросили вниз тесаки, слезли на землю и начали отряхиваться от муравьев. Подойдя и увидев результат своих трудов, они довольно заулыбались.

— Поедим муравьиный суп — вкуснота! — сказал Кем, расстилая свой пха кхау ма на земле возле канавки.

Он выбирал из воды муравьиные яйца и складывал на ткань, отбрасывая рыжих муравьев и оставляя только маток, после чего завязал все узелком и сам понес добычу на привал. Тян Ди, предвкушая необычный обед, взял штаны и повел за собой вола.

— Ух ты! Здорово! Наши хозяюшки наварят похлебки, — воскликнул Ка при виде яиц.

Мать Куна принесла целую охапку крупных пальмовых листьев, и женщины начали плести из них корзиночки в форме кратонга.

— Плетите в несколько слоев, чтобы выдержали. Если эти «котелки» прогорят прежде, чем вода успеет закипеть, нам потом по дороге животы скрутит, — наставлял Ка.

— Не учи ученых, сами все знаем, — ответила ему жена.

Женщины сплели из листьев две корзинки, заполнив их до половины муравьиными яйцами и матками. Ка зачиркал кремнем, разводя костер. Кам Конг осторожно налила в корзинки воду, а мать Куна добавила в каждую по щепотке соли. Корзинки поставили на огонь. Через какое-то время вода в них начала закипать. Муравьиные матки, еще шевелившие крылышками, забились, пытаясь выбраться из воды, но через пару минут стихли. Мать Куна добавила в варево падэка и позвала Ка снять пробу, но тот отказался, сказав, что от одного лишь аромата у него слюнки текут. Текли они и у Куна от кисловатого запаха, щекотавшего ноздри. Когда все было готово, мальчик поспешил за корзинкой риса, а заодно позвал к обеду сестер.

Уже никому не мечталось ни о жареной рыбе, ни жареных лягушках. Всем хотелось лишь муравьиного супа.

— Поварешка-то маловата. Ей не зачерпнуть яйца. Как же быть? — спросил Тян Ди, заметив, что основное лакомство лежит на дне корзиночек и не всплывает.

— Похлебай сначала бульон, — сказал Ка.

Зачерпывая бульон своей ложкой из ракушки и макая комочек риса в падэк, Кун мечтал о ложке с длинной ручкой, которую он однажды видел у вьетнамцев. Эта чудесная ложка как раз подходила для того, чтобы зачерпывать и бульон и гущу одновременно. Жидкости становилось все меньше и меньше, и наконец они добрались до самих яиц: их сладковатый маслянистый вкус заставлял мальчика забыть обо всем на свете, пока он наслаждался супом, но вскоре голос матери напомнил ему: — Помни, ты не один. Ешь как положено. Не роняй рис.

Кун сразу почувствовал сытость.

XXXI. Сломалась повозка

Вечером, когда обоз шел через очередное поле, полил сильный косой дождь. Отец Куна вымок до нитки, но, несмотря на это, упрямо продолжал править повозкой. Исун прижалась к брату и переживала за отца: — Осторожнее, пап! Смотри, чтоб молния не попала…

Отец обернулся и, улыбнувшись ей, сказал, что этого не случится, ведь он никогда не обманывал и не давал пустых обещаний.

Когда обоз подъезжал к редколесью, ведущая повозка Ка повернула направо. Он прокричал, что впереди из-за дождя дорогу развезло и повозки увязнут, поэтому лучше объехать этот участок пути через лес. Кун про себя усомнился, что им это удастся, ведь в лесу они снова могут наткнуться на непроходимые заросли. Но его отец верил Ка, как человеку, умудренному жизненным опытом. Каменистая, усыпанная щебнем дорога тянулась через поросшие лесом холмы. Волы шумно мотали головами и разбавляли тишину звуком бубенцов.

Солнце скрылось из виду, а дождь продолжался. Исун спросила мать, когда наступит вечер и время ужина. Мать ответила, что вечер уже наступил, но поужинают они позже. Нужно с детства учиться терпеть, чтобы тяготы и невзгоды взрослой жизни не казались карой небесной. Исун прижалась к младшей сестре, Бун Лай лежала молча и часто моргала. Через мгновение из-под повозки раздался треск, и она накренилась вправо. Отец натянул поводья и, передав их матери, соскочил на землю.

— Сломалась! Наша повозка сломана! — закричал он.

Бун Лай заплакала с испугу, а Исун бросилась к матери и обняла ее. Подбежал встревоженный Кем. Сердце у Куна тревожно стучало. Справа повозку приподняли и вернули в первоначальное положение.

— Найди что-нибудь подпереть, чтобы снять колесо! — крикнул кому-то Ка.

— А что именно сломалось? — спросил Кун у матери.

— Ось… Повозка уже очень старая… — бросила та.

— Выпрягите волов и привяжите их где-нибудь у деревьев, — посоветовал Кем.

Кун с матерью выбрались из повозки и поспешили на помощь отцу. Девочек пока отвели в повозку к Кам Конг. Мужчины тем временем развязали прут из ротанга, играющий роль стопорного шплинта, и сняли колесо. Кун сидел на корточках под дождем и наблюдал за происходящим. Отец посоветовал ему не мокнуть попусту, спрятаться под повозку Тит Тюна и подождать, пока его не позовут на подмогу. Мальчику оставалось лишь со вздохом сожаления повиноваться.

— Чертова деревяшка! Не могла до дома дотерпеть и там сломаться? — рыкнул Ка и наступил на нее ногой.

Старик отправил своего сына и Тит Тюна в лес вырубить заготовку для временной оси.

— Либо кхенг рубите, либо пхаюнг. Найдите дерево покрупнее, да поскорее! — распорядился он.

— Уже вечер. Зажгите факелы и накормите детей, — сказал отец Куна, отирая влагу с лица, после чего взял тесак и пошел следом за Тит Тюном и Катом.

— Как они срубят дерево, если не взяли с собой факелы? Ничего не видно же… — спросила мать Куна.

— Дождь моросит, зальет. Молнии на миг все озаряют, а нашим мужикам не впервой в темноте деревья рубить, — ответил Ка и зачиркал кремнем, высекая искру.

— А что, на колесную ось только дерево кхенг подойдет? — спросил Кун, подбежав к повозке Ка.

— Можно бирманский падук, индийский дуб и шорею[120], но у кхенга самая прочная древесина. Если захочешь вбить в него гвоздь или стамеской паз сделать, то придется прилично попотеть, — объяснил Ка.

— А у него ведь еще плоды съедобные, похожие на синюю сливу, да?

— Точно. Еще его называют бархатным тамариндом.

— А что такое колесная ось?

— Это такая длинная жердь, которая вставляется во втулку колес и держит колесную пару, — доходчиво объяснил Ка. — Когда повзрослеешь, можешь стать мастером и собирать повозки. Много заработаешь!

Кун не помнил, чем и когда они поужинали, потому что все его мысли и переживания вращались вокруг отца: «Найдет ли он нужное дерево? А вдруг он не вернется из леса?» Он ни с кем не заговаривал о своих переживаниях, пока не услышал, как что-то волокут по земле. Мальчик выпрыгнул из повозки и увидел отца и Тит Тюна, тащивших через заросли бревно.

— Уже поел, сын?

— Да.

Обрубок бросили на землю. Зажгли несколько факелов и закрепили их с помощью колышков, чтобы осветить место, отведенное для работы.

— Похоже, не к добру я стрелял, покидая реку Чи… Авось и не стряслось бы беды… — пробурчал Ка.

— Да это оттого, что вы голышом в реке Чи купались — вот и результат, — предположила Кам Конг.

— А ты бы не болтала слишком много! Бери топор и помогай! — огрызнулся Ка.

— Что это за дерево? — спросил Кун.

— Это пхаюнг. Мы нашли его уже срубленным.

Отец взял топор и начал обтесывать бревно с одной стороны, а Тит Тюн — с другой. Ка и Кем сидели на корточках и глазели, как мужчины трудятся.

— Если отец Куна не стал ужинать, то и я не буду. Узнаем, кто круче? — ответил Тит Тюн.

— Мой отец во всем впереди Тит Тюна, — вставил Кун.

— Не встревай в разговор взрослых, сынок, — одернула его мать.

Неподалеку от выпряженных волов развели костер. Вспыхнуло пламя. Все вокруг окутывала сырость, в которой глухо раздавался монотонный перестук топоров. Пролетела сова и, сев на ветку дерева, заухала.

— Надо бы пойти птиц пострелять да сварить из них похлебку, — заметил Тит Тюн и положил топор.

— Хочешь есть — так иди, — ответил отец Куна, усмехнувшись.

— Отец Куна круче, отец Куна оказался круче! — захлопала в ладоши Кам Конг.

— В чем это он круче?

— В том, что ты сдался раньше него.

— Если хочешь есть, то давай побыстрее! — сказал Ка и взял топор Тит Тюна.

— Рыба уже поперек горла. Может, сварить похлебку хоть из половины курицы?

— Можно, но тогда пойди и нарви молодых побегов для супа.

Тит Тюн взял факел и скрылся в темноте леса. Через какое-то время он вернулся с охапкой зелени и пересыпал ее в ладони Кам Конг. Из повозки Ка он достал глиняный горшок и курицу, но только юноша собрался сварить суп, как Ка его остановил: — Хватит-хватит! Иди, работай дальше, а я приготовлю все сам!

Тит Тюн взял в руки топор, а Ка — курицу и вернулся с ней в повозку, где он решил сделать перекур.

— Овощи добавила, вода уже закипела! Быстрее рубите мясо! — заторопила Кам Конг.

— Вот именно! Есть охота! — добавил Тит Тюн.

— Падэк и приправы положила? — спросил Ка, подойдя с куриной тушкой.

— Давно все положила.

Тот ничего не ответил, помакал куриную тушку в кипящий бульон и отнес ее обратно в повозку.

— Ах ты… Да как же так?! — воскликнул Тит Тюн.

— Будет куриный аромат и вкус — этого достаточно. Доделаешь колесную ось — сварим птицу целиком, — отрезал Ка.

— Староста дал ее на всех. Она что, волшебная, что съесть ее можно, только если очень подфартит? — спросил Тит Тюн и вместе с Кам Конг направился к своей повозке.

— Приходите ко мне ужинать, у меня есть жареные лягушки и жабы, это во много раз вкуснее куриного супа! — позвал он отца Куна.

— А ты попробуй похлебку из побегов. Вознесешься до вершин ступы Пханом!

Отец Куна засмеялся и пошел к Тит Тюну. Кем, молча наблюдавший за происходящим, взялся за топор вместо отца Куна.

После ужина снова полил дождь и подул сильный ветер. Пламя костра зашипело и потухло. Вспышки молний пугали волов, и они взбудораженно ходили вокруг деревьев. Факелы, горевшие возле места работы, тоже погасли.

— Заканчивайте на сегодня с этим занятием! А то еще молнией жахнет! — крикнул Кем и ушел в свою повозку.

Шум ветра сливался с дождем в прерывистый гул.

— Холодно, друг? Так мы до дома и школы не скоро доедем, — заметил Тян Ди Куну.

Дождь прекратился, но порывы ветра все не стихали.

— Давайте дальше тесать, — распорядился Ка.

Все вернулись к работе, но ветер тут же задул факелы.

— У кого кремень? Давайте! Веселее! — понукал Ка.

Раздались постукивания, слабые искры то вспыхивали, то гасли.

— Вот собака! Растопка отсырела, — раздраженно сказал Тит Тюн.

— У кого есть спички? Давайте сюда!

— Всего четыре коробка: два моих и два Буа Си. Если огонь не загорится, то придется ждать до рассвета, — сказала мать Куна, отдавая спички.

В итоге извели целый коробок, пока вновь не разожгли огонь. И вновь до первого порыва ветра. Разъяренный Ка швырнул коробки спичек под ноги и растоптал их.

— Хватит! Все отменяется! Ждем рассвета! — рявкнул он и скрылся в повозке.

— Волы тоже без огня остались. Замерзнут же ночью, — бормотал Тит Тюн, направляясь к себе.

— Передохнут — приготовим лап! — послышался голос Ка.

Отец Куна молча шел к сломанной повозке, сын плелся рядом. Куну хотелось плакать, но он глотал слезы. Когда они уже забрались под полог, к ним просунулся Тит Тюн и пожаловался: — Даже прикурить не отчего. Да и волы простудятся — на чем поедем?

Отец Куна подумал, потом сказал: — Сейчас добудем огонь.

Он порылся в повозке и извлек запасное бамбуковое колено.

Чтобы не разбудить шумом дочерей, отец отошел к повозке Тит Тюна. Он взял нож и соскоблил с колена немного тонкой кудрявой стружки, которую скатал в плотный комочек. Далее он расколол колено на два желоба. Взяв один, отец проделал в нем посередине поперечную прорезь.

Несмотря на окутавшую стоянку темноту, работа у мужчины спорилась. Кун и не подозревал, что так можно добывать огонь. Отец объяснил ему, что этим способом пользовались их далекие предки до того, как научились орудовать кремнем и появились спички. Способ назывался — «выскабливание». Стружечный комок нужно заложить в желоб к прорези и закрепить щепкой, чтобы не сдвигался. Теперь вторую половинку нужно упереть в землю и с силой быстро тереть прорезью об ее край. Через какое-то время трение разогреет стружку и она затлеет, после чего останется лишь подуть — и вспыхнет огонь. Дальше наступает черед растопки.

Отец Куна проделал все эти нехитрые действия, после чего взял стружечный комок, разорвал его на две части и подул. Появился слабый дым, вспыхнул язычок пламени. Факелы удалось снова зажечь.

— Ух ты! И вправду получилось! Ну, молодцы! — воскликнул Тян Ди.

— Пошли, разведем костер, ветер вроде стих, — сказал Кем.

— Пап, а ты меня научишь так делать? — спросил Кун.

— Научу, но только не сегодня. Нам еще надо ось закончить, чтобы двигаться дальше! А ты иди спать, а то уже полночь небось! — ответил мужчина.

Кун вернулся в повозку и притулился к спящим сестрам. Мать подтянула покрывало и укрыла его. Мальчик быстро уснул, но сквозь сон все еще слышал потрескивание костра, стук топора и бормотание мужских голосов.

XXXII. И дичь пострелять, и на горшки обменять

Кун проснулся еще до восхода солнца. Его разбудили доносившиеся из леса выстрелы. Мать, сидевшая на подножке повозки, объяснила, что это Ка пошел пострелять джунглевых кур. Родители хотели, чтобы Кун послушал их кашляющее кудахтанье[121], но мальчик проснулся лишь с выстрелами.

— Ой, я только что петуха подстрелил после его «ку-ка-ре-ку»! — похвастался добычей Тит Тюн.

Юноша бросил тушку возле отца Куна и Кема, сидевших у костра, и пошел к своей повозке. Ка появился из чащи следом и приказал: — Приготовьте из птицы что-нибудь, да побыстрее! Уже светает, и нам пора трогаться в путь. — И в спину Тит Тюну: — А ты что, никак собрался еще пощупать ножки своей зазнобы?

— Ничего подобного! Я за табаком… — начал было Тит Тюн.

— Надо бы сладких побегов на суп нарвать. Сбегайте-ка, ребята! — повернулся Ка к Тян Ди и зевавшему Кату.

Кун вылез из повозки и подошел к отцу, тот как раз ощипывал дичь. Мальчик впервые в жизни увидел диких кур вблизи: они были меньше кур домашних пород, с черно-красным оперением и блестящим отливом по горлышку, а на их лапах красовались изогнутые острые шпоры.

— У них хороший слух и обоняние. Джунглевые куры издалека чуют человека и разбегаются, прячась под сухими листьями. Если им угрожает мангуст или тигр, они взлетают на верхушки деревьев… — рассказывал отец.

— Как же тогда дядя Ка подстрелил их? — спросил Кун.

— А я подкрался неслышно, как по ветру, а петух как раз ухаживал за курочкой, — усмехнулся тот.

— Да нет, он нашептал свои заклинания — вот петуху и зашорило глаза! — пояснил окружающим Тит Тюн.

— Не болтай про меня слишком много своим вонючим ртом! Ни разу в жизни не мылся! — разозлился Ка.

— А сами-то?.. Только на реке Чи до воды и дорвались, — обиженно бросил Тит Тюн и ушел к своим волам.

Отец Куна частично ощипал кур, но местами мягкое перо не поддавалось ощипу. Пришлось опалить огнем. На обожженных участках выделился подкожный жир, появился специфический запах. Буа Си и жена Ка принялись мастерить корзинки из пальмовых листьев. Мать Куна порубила сухой лемонграсс и бросила его в ступку. Добавив соли и горсть стручков сухого жгучего перца, Кам Конг начала толочь приправы крупным пестом. К тому моменту вернулись из леса Тян Ди и Кат с охапкой молодых побегов.

— Ого! Уже вовсю едой тянет! Наконец-то поем куриного супа! А курицу, что висит в повозке нашего «старейшины», тоже в дело пустят? — спросил Тян Ди.

Отец Куна разделал тушки кур на мелкие кусочки, а потом переложил мясо на кратонги:

— Завтра будем проезжать одну деревеньку, где продают посуду. Авось выменяем соленую рыбу на какой-нибудь суповой котелок.

— Похлебка в самодельном горшке получается ароматнее, — заметила мать.

Отец Куна промолчал в ответ, только отер руки о листья и пошел к повозке.

— Ось уже готова или нет? — спросил Кун, следуя за ним.

— Мы ее сделали и установили к рассвету. Теперь должна прослужить до самого Кората! — ответил отец, скручивая банановые листья.

— Ночью я не смог рассмотреть, как ты добывал огонь. Хочу еще раз глянуть, — сказал Кун.

Отец ответил, что это не такое уж сложное дело, и еще раз рассказал про все этапы. По его словам, самое главное тут — терпение. Но, чтобы ускорить процесс, лучше тереть желобки вдвоем и в два раза сильнее.

Суп сварился, и каждый нес к завтраку свою корзинку с рисом. Земля еще не просохла и не прогрелась после ночного дождя, поэтому мать Куна не стала сажать дочерей за трапезу вместе со всеми, а дала им жареную печень с куриными почками и отвела обратно в повозку. Кун спросил, пробовал ли дядя Ка куриную печень, на что тот ответил, что сам он не ел, но «накормил» жареной требухой свое ружье, обмазав его до блеска.

— А не боитесь, что муравьи заползут в повозку на запах съестного и покусают ночью? — вставил Тит Тюн.

— Смотри как бы тебя какая-нибудь вошка не покусала. Кам Конг ни разу, поди, не стирала свою юбку и саронг, — ответил Ка и принялся жевать кусок курицы.

Кун и Тян Ди скатывали комочки клейкого риса и макали их в суп, с удовольствием поедая куриное мясо. После завтрака возле стоянки прошли местные жители с топорами и тесаками, они направлялись в лес за древесиной для камнана. Перебросившись парой слов с заезжими гостями, они подарили Ка несколько кусков кремня.

— Дай вам Бог долголетия, и пусть каждый из вас станет камнаном! — поблагодарил он.

— В этой жизни навряд ли! У нашего камнана и сын есть, и зять — свято место пусто не бывает! — ответил лысый высокий мужчина и пошел в лес.

Обоз снова тронулся в путь. Ка, как и ранее, ехал первым, а за ним все остальные. Кун хотел выйти из повозки и пойти вместе с отцом пешком, но мать уговорила его остаться с сестрами. Те щебетали обо всем, что приходило в голову. Вереница повозок, словно изолированная от окружающего мира, медленно тянулась по пустынному полю. Мимо пролетело несколько шпорцевых кукушек с красными глазами, порой откуда-то издалека доносилось их кукование.

— Почему кукушка смолкла? — спросила Исун.

— Она долго куковала. Надо же ей передохнуть? — ответил Кун.

— Она тоже должна искать себе пропитание. Если только куковать целыми днями, то умрешь с голоду, — пояснила мать.

— Конечно. Так же, как и мы, — ответила мать и подхлестнула волов, сгорбившихся под тяжестью груженой телеги.

Крупный овод сел на ухо Меченого, и он тряхнул головой, нарушив окружавшую обоз тишину звоном бубенца.

Для следующего привала выбрали место на опушке леса. Солнце поднялось уже высоко, но земля все еще оставалась сырой, как и на месте прошлой стоянки. Из села неподалеку раздавался дружный лай местных собак. Собаки Куна и Тит Тюна поочередно им отвечали, а один из псов и вовсе забрался на термитник и завыл, будто хотел доказать, что в соревновании с местными ему нет равных. Слева от опушки раскинулось озеро. Сквозь ветви деревьев виднелась серебряная гладь воды, отбрасывающая мерцающие блики.

— Сводите волов на водопой, а после отправимся за птицами. В лесу их полно, а Тит Тюн в охоте на них рукастее остальных, — сказал Ка.

— И не говори! Тит Хат заказал мне привести ему дичь к выпивке.

— Охота так охота. На все про все час времени — и назад!

— Пойдем? — спросил Кун отца.

— Да. У нас есть все необходимое, настреляем вдоволь, — ответил тот.

— Хочешь — пойдем. Только давай пошустрее, без проволочек… — сказал мужчина.

Волов привязали и вооружились для птичьей охоты. Арбалет натерли до блеска, а колено со стрелами отец Куна повесил за спину, отчего стал похож на матерого охотника.

— Ну что, постреляем сегодня? — с улыбкой спросил Тит Тюн.

— У тебя длинное духовое ружье? — спросил Кун.

— Примерно восемь твоих ва с локтем. Если настреляем много, то согнетесь, пока дичь до обоза дотащите! — ответил Тит Тюн.

— Не пойдете с нами? — спросил Тян Ди у Ка.

— Я потом подоспею, лень тащить на себе птиц, — ответил старик.

Тит Тюн и Тян Ди пошли в одну сторону, а Кун с отцом — в другую. Здешний лес представлял собой настоящие джунгли: густая растительность и обилие деревьев, по которым свободно перемещались хамелеоны. На индийском дубе курлыкала крупная горлица. Отец Куна пригнулся и затаился. Подобравшись к корням дерева, он натянул тетиву и установил стрелу в желоб, но откуда ни возьмись прибежали Грязный и Красный и лаем спугнули птицу. Мужчина ничего не сказал, вздохнул и разрядил арбалет.

— Так мы никого не настреляем. Может, привязать собак, пап? — предложил Кун.

— Ничего страшного. Они давно не бегали по лесу…

На верхушке каучукового дерева щебетала пара крупных саранчовых скворцов. Отец Куна посмотрел вверх, вновь взвел и вскинул арбалет. Хотя птицы сидели очень высоко и мужчина рисковал истратить стрелы впустую, он все же решил попытать счастья и тщательно прицелился. Раздался звук выпущенной стрелы и крик упавшей на землю птицы. Кун подбежал взглянуть: стрела поразила ее в самый зоб. Птица что-то пропищала, откинула головку и больше не двигалась. Отец велел вынуть стрелу, но у мальчика никак не получалось. Острие глубоко вошло в тельце и застряло. Выдернув стрелу сильным рывком, отец велел Куну нести птицу, держа за лапы, чтобы не перепачкаться кровью, а сам сорвал с дерева пару листьев и отер стрелу. Где-то над их головами с криком пролетел аист и опустился на одно из деревьев. Отец сказал, что из него можно сварить суп. Они задрали головы, пытаясь высмотреть птицу. Сквозь зелень листвы проглядывал лишь кончик хвоста. Аист сидел довольно высоко, и только невероятно меткий человек смог бы его подстрелить. Отец Куна натянул тетиву и так долго прицеливался, что у стоявшего с задранной головой Куна заболела шея. Снова раздался свист выпущенной стрелы и вскрик. Аист забился между ветками и затих.

— Где-то между ветками застрял, — сказал отец.

Кун поднял голову и, присмотревшись, убедился, что так оно и есть. Мужчина вновь зарядил арбалет, надеясь сбить добычу на землю. Птицу пронзила новая стрела — тушка вздрогнула, но не упала. Отец тяжело вздохнул.

— А может, заберешься на дерево? — спросил Кун.

— Мог бы, но это отнимет много времени, лучше пойти пострелять других.

Вдруг откуда-то появился Ка с ружьем на плече, а за ним подоспели Тит Тюн и Тян Ди.

— Смотри, у нас дрозд, скворец, иволга и цапля, — похвастался добычей Тян Ди.

Ка присмотрелся и решил выстрелить в нее в надежде, что это поможет сбить застрявшую птицу.

— Пальни разок, может, хоть так получится достать ее! Уж очень супчика хочется отведать — сказал Тит Тюн.

Ка прицелился. Раздался выстрел. Под треск сучьев добыча упала на землю. Отец Куна вытащил из нее свои стрелы, отметив, что грудь птицы изрешечена дробью.

— Ого! Какая крупная! — воскликнул Тит Тюн.

— Кто хочет — тот пусть ест, но мне мой ачарья запретил есть аистов, — сказал Ка и предложил возвращаться.

— Почему так рано? Совсем мало настреляли!.. — вскричал Тян Ди.

— Уже больше часа прошло. Хотите остаться в этом лесу? Догоняйте! — бросил Ка и, не оглядываясь, пошел к стоянке.

Когда они вернулись на привал, мать Куна что-то толкла в ступке. Кам Конг отщипывала мякоть отварного кхануна[122] и складывала в свою ступку. Она собиралась готовить из него суп.

— Отлично! Я сто лет такого не едал, — одобрил Тит Тюн.

— Сходила в деревню, попросила два крупных плода, а потом припустила с падэком.

— Что-то ее на странную еду тянет. Это подозрительно. Жди прибавления… — сказал Ка, что вызвало смех девушки.

— А с кем ходила? — спросил Тит Тюн, ощипывая птиц.

— С Катом, — ответила мать Куна.

Кун очень давно не ел суп из кхануна, но как-то раз на его памяти мать его все-таки готовила. Сначала нужно сделать заправку: в падэке до готовности прогреваются лягушки или жабы, добавляются опаленные стручки жгучего перца, мякоть отварного кхануна, и все это толчется и перемешивается в ступке. Полученную массу разбавляют кипятком и в конце подсыпают каленую рисовую крошку. Все перемешивается до однородной консистенции. В этот раз суп сделали без жаб и лягушек. Кун сомневался, что получится вкусно, но мать ответила, что одного падэка вполне достаточно. Девушка взяла корзинку, сплетенную из банановых листьев, и налила кипятка в ступку, после чего вымешала все пестом. Она перелила готовый суп в другую самодельную корзинку и крикнула возившемуся с птицами Тит Тюну: — Готово, давайте скорее обедать!

— Я пока занят с птицами, хочу приготовить из них вкусную похлебку!

— Надо прямо сейчас обедать и отправляться в путь! Возьми птиц, опали на огне, освежуй и развесь в повозке, — распорядился Ка.

Тит Тюн состроил кислую мину, взял тушку аиста и пошел вместе с Тян Ди раскладывать птиц на банановых листьях. Вернулся, сел, обтер руки о штаны, схватил комок риса и зачавкал, хлебая суп. Кун последовал его примеру. Тян Ди хотел что-то сказать, но, заметив старика Ка, несущего корзинку риса, передумал.

— Ешьте быстрее и едем дальше, — сказал тот, присев на корточки.

— А когда мы будем есть суп из птиц? — спросил Тян Ди.

— Сложно сказать, посмотрим… — ответил тот, пробуя суп с безразличным выражением лица.

После обеда друзья заметили трех девушек, одетых в одинаковые юбки и блузки с длинными рукавами. Девушки шли к ним. В руках они держали глиняные горшки.

— Ничего себе! И куда это мы понесли горшки? — спросил Тит Тюн.

— Идем в деревню Пхун, хотим обменять их на соль, — ответила одна из девушек, поставив груз на землю.

— Пришли бы пораньше, отведали бы супчика из кхануна, — сказал Тит Тюн, на что девушки рассмеялись, обнажив белые зубы.

Кам Конг кашлянула, Тит Тюн опомнился и умолк. Ка отвел девушек в сторонку, а Кун и Тян Ди перешептывались, выясняя, кто из девушек краше. Кун выделил белолицую девушку с изящной шеей. Тян Ди согласился: — Я тоже так думаю. Глянь, какая у нее корма… Если отправиться в лес по грибы, то можно прям сесть и поехать, — сказал он и, схватив Куна за руку, бросился наутек, потому что та девушка как раз подняла два горшка и передала их Ка, получив взамен связку птиц.

Девушка повесила связку на носильный шест, расправила плечи и пошла дальше, унося с собой их недавнюю добычу. Другие девушки шли следом, пересмеиваясь.

— Выменял на них горшки. Теперь не надо каждый раз листья сплетать перед тем, как варить обед, — ответил Ка.

Все собрались и вновь тронулись в путь. А лес шелестел им вслед листвой…

XXXIII. Обмен рыбы на рис

Днем путники остановились неподалеку от одной деревеньки. Ребята пошли позвать местных в надежде выменять на рыбу что-нибудь полезное. Местечко казалось малонаселенным, и, судя по всему, его жители страдали от засухи так же, как и в деревне Куна. Тощая сука лежала на земле, пока щенки сосали молоко из обвисших сосков. Увидев чужаков, она вскочила и предупреждающе гавкнула пару раз. Она голодала так же, как и собаки Куна.

Пройдя дальше, договорились разделиться на группы, чтобы созвать к месту стоянки как можно больше местных. Кун и Тян Ди двинулись в своем направлении. Друзья решили, что зазывать народ будет Тян Ди, потому что Кун стеснялся громко кричать.

— Эй, народ! Братья-сестры! Мы привезли падэк и соленую рыбу! Продаем-меняемся — готовьте добришко-золотишко! — хрипло загнусавил Тян Ди.

— С кем приехали, ребятня? — спросил один старичок. Он сидел внизу, между сваями, и обстругивал бамбуковые палочки.

— Вот, вдвоем!

— А чего привезли? Повторите-ка еще…

— Много чего. Квашеная рыба, жареные жабы и лягушки, вяленая и соленая рыба. Если хотите купить — торопитесь. Пусть дети-внуки побыстрее несут рис на обмен, а то сейчас все подчистую раскупят и вам не останется! — оттарабанил Тян Ди и двинулся к следующему дому.

Когда Тян Ди утомился, он попросил Куна покричать вместо него. Кун попытался, но его тихий голос никто бы не расслышал.

— Да кого ты стесняешься? Кричи громче! Когда вьетнамцы у нас в деревне торгуют, они голосят на всю округу! — сказал Тян Ди.

Кун начал кричать громче, чем привлек внимание ребят, игравших поддеревом тамаринда.

— Квашеной рыбы хотите, пацаны? Почему бы не вытереть сопли и не пойти к повозкам? — подбоченившись, спросил у них Тян Ди.

— А вы откуда? — спросил самый старший.

— Из Убона.

— Подраться хотите?

Тян Ди взял Куна за руку и утащил прочь, говоря, что двум собакам стаю не одолеть.

Кун немного осмелел и стал зазывать на торг еще громче. Так они дошли до храма, где увидели Ката, разговаривающего со старшим монахом. По возрасту он казался ровесником монаха Кена, но его монашеское платье выглядело поновее. Старший монах похвалил ребят, заметив, что, когда они вырастут, смогут сами зарабатывать себе на жизнь торговлей и не зависеть от погоды.

— Если в вашей деревне голодно и засушливо, то почему не переезжаете на другое место? — спросил Тян Ди.

— А вы-то сами с родителями чего не переезжаете? — ответил монах вопросом на вопрос, и на этом тема себя исчерпала.

Вернувшись на привал, ребята увидели несколько местных женщин, беседующих с их матерями. Местные держали в руках миски с обрушенным рисом и солью. Одна из женщин разговаривала с матерью Куна, но со спины не было видно, что она принесла на обмен. Подойдя поближе, мальчики увидели большой узел с рисом. Ка крикнул из своей повозки, чтобы не забывали предлагать гостям пробовать товар. Матери Куна и Тян Ди поспешили достать из повозок кувшины.

— А у нас еще есть жареные лягушки и жабы. Возьмете? — спросила мать Куна.

— Нет. Нужен только падэк, а то наш уже давно закончился, — ответила женщина и запустила руку в кувшин, доставая оттуда рыбу.

— Еще пока не просолилась как следует, можно довести до готовности на огне, — говорила мать, но та уже вовсю ела и облизывала пальцы.

— Хоть пока и не падэк, но все равно вкусно.

— А как много у вас риса? — спросила мать.

Женщина сняла с плеч узел, развязала его и высыпала рис на поднос. Мать достала половинку кокосового ореха и набрала четыре меры:

— Нет, добавь мне еще две рыбки. В падэке нет рассола. С рассолом сошли бы и четыре штуки, — ответила женщина.

Мать Куна улыбнулась и завернула в банановые листья шесть рыбин. Покупательница взяла сверток и поспешила домой, доедая по пути рыбину, что взяла на пробу.

Жители деревни потихоньку подходили к повозкам. Отец Куна нарубил тростника и листьев и бросил их охапкой возле повозки, попросив сына помочь матери заворачивать в них продукты.

— Если кончатся, то прибегай — нарублю еще, — ответил он и пошел в лес за дровами для костра.

— Можно ли поменять солонину на квашеную рыбу? — спросила одна пожилая женщина.

Мать Куна развернула сверток из банановых листьев, протянутый покупательницей, и понюхала мясо. Им нечасто доводилось есть подобные блюда. Его готовили из говядины или буйволятины. Мясо нарезали кусками и солили в насыщенном рассоле, отчего оно долго не портилось и могло храниться не один месяц.

— На три крупных рыбы поменяете? — спросила мать Куна.

— Да.

Женщина завернула рыбу, а сыну поручила отнести солонину в повозку и получше ее припрятать от собак. На самом деле собаки никогда тайком не объедали их, а вот кошка Исун могла при случае стянуть рыбу или лягушку, но Исун не позволяла ее наказывать. В противном случае она обижалась и объявляла голодовку.

Позже пришло еще несколько женщин, для обмена они приготовили рис. Кун исправно помогал матери заворачивать для покупателей рыбу. К ним, прихрамывая, подошла одна старушка, похожая на бабушку Куна. Она принесла охапку побегов тамлынга[123]. Как-то раз отец приносил такие из леса, а мать ошпаривала их и подавала к приправе. Еще они использовались в приготовлении сытной похлебки с яйцом. Старушка сказала, что у нее очень мало риса, поэтому ей больше нечего предложить взамен.

— Где же ваши дети-внуки? — спросила мать Куна.

— Одна только внучка осталась. Внук удрал в Бангкок несколько дней назад. Подался в бега…

— Как же он мог так поступить?

— Да вот, занял пять тамлынгов у старосты деревни, поехал покупать поросят… Хотел вырастить их и продать, а они по приезде издохли. Внук испугался, что староста разгневается, вот и сбежал.

Мать приняла побеги, связала их пучком и передала сыну, а взамен протянула старушке четыре рыбины, завернутые в листья.

— Желаю вашим деткам жить счастливо и не знать бед! — поблагодарила та.

— Вашими бы устами да мед пить, матушка! — ответила мать Куна.

— А ты, сорванец, слишком самоуверенный, но вырастешь — будешь хорошо зарабатывать, — ответила старушка.

Тян Ди обрадовался и затряс кулачками.

XXXIV. Возвращение домой

Той ночью Кун проснулся еще до восхода солнца. Мать разбудила его, сказав, что к рассвету они доедут до родной деревни. Кун очень обрадовался. Сестры еще спали: старшая прижалась правой ногой к младшей и приобняла ее рукой, а младшая спала на спине и похрапывала.

— Мам, может, Бун Лай неудобно так дышать? — спросил Кун.

— Ничего страшного, им обеим удобно. Исун любит Бун Лай не меньше своей кошки, — ответила она, понукая волов.

Обоз полз краем поля, когда послышался крик вороны, пролетавшей над лесом. Женщина предположила, что ворона прилетела откуда-то издалека, потому что раньше в их деревне ворон не слышали. Кун сел поближе к матери, протер глаза и увидел вокруг себя просторы родного поля. Он окрикнул Тян Ди, но тот уже давно проснулся и шел позади обоза. Кун тоже выпрыгнул из повозки. Впереди с ружьем на плече шел Ка.

— Когда мы доберемся до нашей деревни, то он, как положено, выстрелит, и мы разъедемся по домам, — сказал отец Куну.

— А почему бы сначала всем вместе не поехать к храму? Омоемся святой водой у монаха Кена, — спросил Тян Ди.

— Оставим это на потом, когда начнется утренняя трапеза. Тогда заодно угостим их привезенными разносолами, — ответил Ка.

С полудня прошлого дня все повозки едва тащились, а их обитатели притихли. Прошел сильный ливень, словно небо прорвало. Все промокли насквозь. Колеса увязали в грязи.

— Ведь почти доехали уже… Почему первая повозка еле ползла? Отчего жена дяди Ка не торопила волов? — спросил Кун.

— Так ведь распутица! Такие ливни прошли, что все развезло. И как тут, по-твоему, волы могут бежать, оболтус?! — обругал его Ка.

— Раз такое дело, выходит, что мы можем успеть возделать поле и посадить рис? — спросил Тян Ди.

— Точно. Пусть и девятая луна уже, лишь бы вода в чеках задержалась… Пойдешь учиться или будешь помогать отцу в поле? — спросил Ка у Куна.

— Учиться.

— А первым делом чем займешься, когда мы вернемся?

— Проведаю нашу несушку в курятнике, а потом схожу к бабушке, — ответил Кун.

— А я для начала пойду проведаю вьетнамскую дочку, — встрял Тян Ди.

— Это еще что за новости? Зачем она тебе? — удивился Ка.

— Надо посмотреть, вдруг у нее сиськи выросли? Если да, то насколько? — объяснил Тян Ди.

— А ну-ка, перестань сейчас же! — одернул его отец.

Тян Ди поспешил вперед, а когда собаки залаяли и побежали в поле, он устремился вслед за ними.

— Выстрел из ружья может напугать наших сельских. Пускай малец сбегает предупредит их. А пока лучше не стрелять… — предложил Ка.

— Как же так? Надо стрельнуть и поприветствовать духов предков! — сказал Тит Тюн.

Ка снял ружье, направил дуло в небо и выстрелил. Волы вздрогнули, бубенцы громко зазвенели.

— Ну, осталось только, чтобы насмерть перепугались для полного счастья! — ворчливо заметила жена Ка.

Кун шел и месил грязь, но светился от счастья. Багровое солнце медленно выплывало из-за горизонта, скользя по полю первыми теплыми лучами. По межам местами зеленела редкая травка, а на ней блестели капли росы. В некоторых чеках застоялось немного воды, но даже такая малость не могла не радовать уставший от засухи взор. Несколько мелких жаб копошилось в чеках, прыгая в разные стороны. В деревне Куна этот вид жаб назывался тяна: их шкурки усеивали бородавки и внешне они походили на узкоротов. Кун ел их с год назад. Тогда мать запекла жаб в корзиночках из бананового листа с побегами бамбука, а еще она сварила из них вкусную похлебку с бамбуком.

Когда обоз доехал до околицы, Тян Ди уже махал из-за нее друзьям. Рядом стояли Яй и старик Мек, дымя самокрутками. Отец отправил Куна поклониться старшим в ноги. Кун послушался и опустился на колени, не боясь перепачкаться влажной землей. Он трижды поклонился в ноги каждому.

— Ох, ну и вырос ты во время поездки. Уже знаешь, как нужно кланяться старшим, — сказал Мек.

— Бабушка здорова? — спросил Кун у своего дяди.

— Здорова, не жалуется.

— А птенцы вылупились?

— Четыре штуки, но их опять сожрал сокол, — ответил Яй. Кун вздохнул.

— Стойте и слушайте сюда! Сейчас разъезжаемся по дворам, а когда монахи выйдут собирать подаяние, снова соберемся и поделимся с ними нашими разносолами, — крикнул Ка и выстрелил еще раз.

На этом и расстались. Пока семья Куна проезжала по деревне, по дороге им встречались односельчане, они здоровались и расспрашивали о поездке. Мать с отцом улыбались и отвечали на вопросы. Ребята с кузовками и тяпками наперебой интересовались у Куна благодатными краями и плодородными землями. Он отвечал и приглашал их в гости, если они согласны поменять рис на рыбу.

— Что еще за обмены такие? Да вон пойти накопать скарабеев и нажарить с солью — тоже вкусно! — сказала одна девчонка.

Кун рассердился было, но когда один из мальчишек сообщил, что через пару дней откроется школа, сменил гнев на милость.

Повозка подъехала к дому. Отец с матерью распрягли волов и привязали их к сваям. Отец Куна взобрался наверх и спустил лестницу. Сестры Куна поднялись в дом и запрыгали от радости. В этот момент подошла поздороваться соседка Кам Па.

— В вашем доме, поди, все мокрое, — сказала она.

— Это почему же? — спросил Кун.

— Да у вас стены из банановых листьев. Они пересыхают и трескаются, поэтому в дождь вода затекает…

— Ничего страшного! Главное, что не пожар! Завтра схожу за свежими листьями и наплету новые стены, — ответил отец Куна.

— А у вас и птенчики вылупились. Я каждый день присматривала… Как-то раз пошла в лес, а вернулась — их уже и нет. Ох как я себя ругала, что недосмотрела…

— Что поделать. Этому соколу тоже надо чем-то питаться… — отозвался отец и попросил соседку помочь выгрузить вещи из повозки.

Пока Кам Па помогала матери Куна с вещами, отец велел сыну отвести волов на выпас куда-нибудь, где уже проросла зеленая травка. Вернувшись домой, Кун увидел нескольких пожилых женщин с бледной кожей, черными зубами, редкими волосами и белыми нитями, повязанными на запястьях. Они сидели на скамейке под домом и болтали с матерью. Одну из них звали Кэ, двое других мальчику были незнакомы, но он слышал, что они жили в северной части деревни.

— Что, на свадьбе гуляли?[124] — спросил Тян Ди, откусывая от рисового колобка и заедая все жареной лягушкой.

— О! Отпрыск Кема, что ли?.. — удивилась та, что с проплешиной на лбу. — Я уже старая. Где мне мужа взять? Жевать-то толком нечем, к тому же спина и поясница болят…

— Вот! Нечего есть только рис с падэком! Приносите денежки и покупайте у нас рыбу — тогда поправитесь! — важно проговорил Тян Ди.

— А ты не лезь в дела взрослых! — осадил мальчика отец Куна.

Тян Ди подошел к другу и плюхнулся рядом с ним на скамейку.

— Слушай, у этих теток, поди, дистрофия? — спросил он.

— А что это?

— Это когда страдают от недоедания, и от этого много червей в животе разводится.

Односельчане с корзинками риса, совершавшие утреннее подаяние, проходя мимо дома семейства Куна, неизменно расспрашивали о поездке. Мать говорила каждому, что засолила несколько кувшинов рыбы. На обратном пути некоторые согласились обменять рис на рыбу.

Не забыла мать и соседей. Открыв крышку кувшина, она достала пару рыбин и разделила их, угощая всех собравшихся. Один мужчина попробовал, облизал пальцы и поспешил домой за деньгами.

Потом подошли учитель Тонг и гуру молам. Последний заулыбался, сверкая золотыми зубами, учитель же ограничился сдержанной улыбкой. Тян Ди потянул Куна за руку, и они встали поприветствовать учителя. Судя по выражению лица, тот находился не в самом лучшем расположении духа, но все же расспросил ребят об их впечатлениях от поездки.

— Все отлично! Мы навеселились и накупались в большой реке, — ответил Тян Ди.

— А когда школа откроется? — спросил Кун.

— Через несколько дней. Приходите до открытия помочь убрать листву на лужайке, да и в самой школе прибраться не помешает, — ответил учитель.

— Хорошо, — дружно сказали ребята.

Около дома Куна показался и сын гуру молам, он подошел к отцу и запустил руку в его кошелек. Кун смотрел на него и испытывал чувство зависти: мальчик носил черные с отливом брюки и шлепанцы с деревянной платформой.

— Мой отец когда-то носил такие же. Я его попрошу — он мне их когда угодно сделает, — шепнул Тян Ди Куну.

— Да? И брюки с отливом он тебе тоже сошьет? — подколол приятеля Кун.

— Ничего, сейчас продадим рыбу, и я попрошу его купить.

Кун подумал, что и ему теперь смогут купить брюки. Мать велела ему принести банановых листьев. Кун и Тян Ди быстро сбегали за ними. Та завернула для каждого гостя по три рыбины. Учитель поблагодарил за угощение и откланялся. Исполнитель молам засучил саронг выше колен, зашуршал зелеными купюрами, отсчитывая три бата, расплатился и ушел.

— Почему вы не взяли с него побольше? — спросил Тян Ди.

— Да с него и пару тамлынгов содрать — не обеднеет! У него и денег полно, и жен тоже… — сказала плешивая старуха.

Мать молча улыбалась и продолжала доставать рыбу из кувшинов. Подошел Тит Хат, держа в руках жареных птиц.

— Сколько Тит Тюн по лесам таскался, а привез мне всего две штуки! А ты привез мне чего-нибудь? — осведомился он у отца Куна.

— Не судьба. Мы только лягушек и жаб нажарили и икры чуток засолили — вот и все, — ответил мужчина и, сбегав домой, вынес Тит Хату две палочки с лягушками.

— И на том спасибо! — рассмеявшись, ответил Тит Хат и начал обкусывать лягушек.

— Посадил немного риса? — спросил отец Куна.

— Посадил небольшой чек, но сомневаюсь, что еще прольют дожди… Посохнет же…

— Где сажал?

— Неподалеку от холма, где сенны растут. Сегодня утром ходил смотреть и услышал ваш выстрел, — сказал он и смачно харкнул на землю.

Засучив саронг, парень заправил его на правую сторону и сложил туда гостинцы, после чего направился к дому Тян Ди.

— Если он женится, мы ему на застолье все корзины с лягушками отдадим, — сказала со смехом отцу мать Куна.

— Еще чего! В нашей деревне все невесты тощие, как сушеные хамелеоны!.. Пойду навещу других, — бросил Тит Хат на ходу.

Куна сморила усталость, накопившаяся за несколько дней сидения в повозке, поэтому он заснул посреди белого дня, а проснулся уже ближе к вечеру. Свежий ветерок задувал через щели в стенах, отчего хотелось поспать подольше. Сестры Куна мирно посапывали во сне.

Со двора Тян Ди звал друга спускаться вниз — смотреть, как ругаются китаянка с вьетнамкой. Кун поспешил к лестнице.

Китаянка стояла подбоченясь, время от времени тыкала пальцем в лицо оппонентке и тараторила без остановки.

— Живете в одной деревне, хватит уже ругаться, в самом деле! У всех после смерти один путь — сожгут на кладбище, станете духами, — попытался примирить женщин Кем.

— Вот я родилась тут — тут и помру. А эта пускай едет к себе во Вьетнам умирать! — расходилась жена китайца У.

— И китайцы, и вьетнамцы — все мы люди, и у всех конец один. И чего она на меня набросилась? — вьетнамка, обнажив черные зубы, на которых виднелась красная от бетеля слюна, повернулась к Кему.

— Да я ведь раньше тебя пришла соленой икры купить! — крикнула китаянка.

— А я просто спросила… Что тут такого?

— Ну, давайте, что ли, драться? Кто первая? — не утерпел Тян Ди.

Губы Кема сжались в линию. Проказник опрометью бросился за курятник.

Женщины еще долго и самозабвенно препирались, пока не вернулась мать Куна. Она разъяснила мужу, что китаянка пришла первая и купила квашеной рыбы и жареных лягушек. После подошла вьетнамка и спросила про икру. Жена У обвиняет ее в том, что она влезла без очереди, а она, жена китайца У, сама собиралась икры купить.

— Икры мы привезли совсем немного. Угостим ею только бабушку и монаха Кена. Хоть за сотню купюр не продали бы, так что идите домой! — смеясь, ответил мужчина.

— Жаль, что твой отец подошел. Глядишь, и до драки бы дошло, — с сожалением сказал Тян Ди после того, как спорщицы разошлись по домам.

Кун взял друга за руку, и они с Тян Ди направились в сторону бабушкиного дома, а потом побежали по деревне расспросить сверстников о новостях. Вдогонку отец крикнул, чтобы Кун сходил поклониться монаху Кену.

— Хорошо, сходим, только сначала пошли к дому вьетнамцев, — сказал Тян Ди.

— Зачем?

— Пойдем глянем, Ван Дам похорошела?

Мальчик кивнул, а про себя подумал, что ему и вправду интересно, стала ли она краше. Еще неизвестно, когда снова выпадет случай полюбоваться ее прелестями.

XXXV. Храмовый праздник

Как-то вечером Кун пошел с отцом в дом деревенского старосты. Там узнали радостную новость — монах Кен отлил новый колокол, и по этому случаю решено устроить храмовый праздник. В их деревне из-за засухи и бедности уже очень давно не было больших общих праздников. Вот староста и решил, что следует вернуть традицию отмечать храмовые праздники, которые обычно длятся целые сутки. Каждой семье предлагается приготовить сладости и принести угощения по средствам и возможностям. Никто не требует свинину или курятину. В крайнем случае можно купить в округе рыбы или наготовить лягушек и жаб. Один мужчина предположил, что, если к празднику съедутся монахи из других храмов, а также родственники местных жителей из других деревень, бедное угощение может опозорить их деревню. Староста ответил, что слава деревни не в дорогих яствах, а в душевности местных жителей.

Доброе сердце, как учил Куна отец, славит человека. Человек с широкой и чистой душой умеет сопереживать и помогать тем, кто оказался в беде, если не вещами, то делом и словом, независимо оттого, где этот человек живет.

— Я согласен. Для приема гостей деликатесы необязательны. Можно и лягушек наловить, суп сварить, приготовить рисовую сгущенку, китайскую лапшу — тоже неплохо. Жители других деревень такие же лаосцы, как и мы. Надо где-то еще сыскать исполнителя молам на всю ночь, — сказал староста.

— Да, нужен опытный артист молам для исполнения ламтёт с раннего вечера до самого утра, — сказал кто-то.

— Да, это там, где поют и говорят, как у Ну и Плой, помнишь?.. Мы смотрели год назад.

— Лучше всего найти мужчину и женщину, — заметил старик Ка.

— Чем же лучше?

— Тем, что они танцуют и кадрят друг друга, а мужчина пытается потискать девушку под конец куплета. Он должен схватить женщину за юбку, а ей нужно проворно уворачиваться, — объяснил Ка.

Все согласились с Ка в том, что необходимо пригласить исполнителей молам для песенного соревнования. С мужчиной определились быстро. Его звали Ну и он жил в деревне Куна. Этот Ну славился своим голосом и умением сочинять на ходу — в этом ему не было равных. В качестве исполнительницы решили пригласить Ампхон из округа Селапхум провинции Рой Эт. Кун уже слышал про эту сладкоголосую и красивую девушку. Тит Хат и Тит Тюн утверждали, что если она согласится приехать к ним, то они готовы встать на карачки и на спине вынести ее на сцену.

Вернувшись домой, Кун с отцом решили посоветоваться с матерью по поводу организации праздника. В деревне давно уже не случалось ничего подобного, так что хотелось бы провести все как полагается. Для начала решили наловить лягушек и жаб, а еще раздобыть хотя бы пару килограммов говядины на лап и наготовить много сладостей.

— Если так, то надо позвать Плой и Тэнг Он из деревни Кхок Яу. Пусть помогут мне приготовить сладости и китайскую лапшу, — сказала мать.

— А кхау лам приготовим? — спросила Исун.

— Нет. Лучше купим в храме, там наверняка будут продавать разные сладости, — ответил отец. — К нам приедет красивая певица исполнять молам. Когда вырастешь, хочешь стать певицей молам?

— Хочу.

— Тогда уже сейчас нужно разучивать танец, — сказала мать, встала и подала мужу кхэн.

Она стала хлопать в такт мелодии кхэна, а Исун подняла руки и попыталась танцевать, но вышло неуклюже. Мать взяла ее за руки и стала направлять, подсказывая, как следует двигаться в такт мелодии: — Не задирай руки слишком высоко, держи на уровне…

Бун Лай сидела на коленках у отца и хлопала в ладоши. Тело мужчины двигалось вслед за мелодией. Кун тоже не смог усидеть на месте и присоединился к Исун. Кхэн смолк. Отец рассмеялся и сказал, что у сына нет гибкости в руках. Во время представления молам в храме ему стоит понаблюдать за движениями исполнителей. Исун танцевала грациознее брата, поэтому отец предположил, что у нее бо́льшие способности к молам, чем у Куна. Мать предложила исполнить песню горлицы и станцевать под нее. Мужчина усмехнулся и сказал, что сегодня надо пораньше лечь, чтобы завтра встать засветло и пойти в лес. Он убрал инструмент в мешок и повесил его на стенку. Исун затопала ногами, убежала в свой закуток и в тот вечер больше ни с кем не разговаривала.

Долгожданный день — праздник чествования нового колокола — наступил. Тян Ди уже вовсю крутился на кухне в доме Куна и не умолкал ни на минуту. Тетя Плой и ее дочь Тэнг Он помогали делать сладости.

— Барабанный бой в храме все громче! Это сигнал! Нас созывают в храм с подношениями монахам.

В тот день Кун впервые надел новый костюм. Зашел отец Тян Ди и сказал, что пора собираться. Мальчики поспешили за ним.

Здание школы в храме пестрело красными и белыми флажками. Учитель Тонг и детишки натягивали трос с гирляндой вымпелов самых причудливых форм. На дальней стене в помещении школы, отражая яркий свет, висел новый колокол. Кун бы и дальше любовался им, но учитель Тонг позвал ребят во двор помочь, а потом подмести полы в комнатах. Старшеклассники пошли убрать классную доску и составить стулья в угол. Лица у всех были радостные. Над школой красиво трепетал стройный ряд флагов.

Наведя полный порядок, учитель отпустил всех домой, дав ребятам возможность принарядиться перед гуляньем. Когда Кун и Тян Ди проходили мимо храма, они заметили много незнакомых послушников и решили расспросить о них старушку, которая несла в кельи корзинку с рисом.

— Так ведь это монахи из других деревень! А у вас есть чем их угостить? — спросила она.

— Да, все есть: лап из говядины, из курицы, суп из лягушек с маринованными ростками бамбука, — ответил Тян Ди, и мальчики побежали домой.

По дороге Кун и Тян Ди видели множество новых людей: почти в каждом дворе виднелись незнакомые лица. Кое-где парни играли для девушек на кхэне, присматривая себе пару. Девушки приоделись и выглядели сегодня особенно привлекательными: легкие одежды без рукавов облегали груди, вырисовывавшиеся под тканью острыми чашечками. За ушами у девушек красовались различные цветы, что делало каждую похожей на небесную богиню. Кун не мог отвести глаз.

Когда они дошли до его дома, ребята увидели Тэнг Он в окружении множества парней из соседних деревень. Юбка с узором и блузка в мелкий цветочек делали ее куда наряднее, чем обычно. Она сидела и щебетала с одним из парней. Кун прошел на кухню, где мать черпала сырой лап из говядины и варила требуху.

— Когда наступают праздники или народные гулянья, то у нас вот так живут, сынок… Всех гостей надо напоить, накормить, угостить сладостями.

Плой подхватила пальцами китайскую лапшу и опустила в чашку с супом, расставив порции на подносе, а по краям разложила не менее двадцати сверточков со сладостями.

— А почему Тэнг Он не помогает вам готовить? — спросил Кун.

— Зачем?.. Она с парнем болтает… — отозвалась тетя Плой.

— Сегодня же молодежные гулянья, самый подходящий день для выбора жениха. Судя по всему, Плой наконец-то найдет зятя! — сказала мать с улыбкой.

Женщины, одна за другой, понесли во двор подносы с кушаньями. Дети пошли следом с корзинками риса. Молодежь расселась в круг.

— Иди сюда, пацан, поешь с нами! — позвал Куна парень в накинутом на шею коротком шарфе.

— Обедайте лучше с сестрой! — ответил Кун и вернулся обратно на кухню.

Багряное солнце постепенно скрывалось за кронами деревьев. Мелодичный звук кхэна становился все сильнее и громче. Мать стала собирать дочерей, а Куну велела не дожидаться их. Кун надел новые черные брюки, рубашку и застегнул бойскаутский ремень. С его лица не сходила улыбка. Отец дал ему два сатанга на сладости. Кун положил их в карман новых брюк, а потом подошел к зеркалу полюбоваться собой. Исун тоже радовалась за брата.

— Давай быстрее! Артистка молам уже приехала! — крикнул снизу зашедший за приятелем Тян Ди.

— Ну и как, красивая она?

— Еще как! В сто раз краше, чем вьетнамская дочка!

— А где она остановилась?

— В доме старосты. Я недавно туда заглядывал и видел, как она ела кой из говядины. Ее губы окрашивала кровь, но от этого она казалась еще более привлекательной.

Ка и Кем надели саронги и набросили на шеи длинные шарфы, оставив концы свободно свисать по сторонам. В новом, переливавшемся на свету шелковом саронге Ка выглядел заправским модником. Правда, он надел ту же безразмерную рубашку, в которой ездил на рыбалку. Старик сидел в своей излюбленной позе, скрестив ноги, и курил какие-то ароматные сигареты.

— Иностранные, — похвастался он.

— А можно попробовать? Много их у вас? — спросил Тян Ди.

— Детям нельзя! А то будете плохо учиться…

Кем пришел в своем повседневном саронге. Ка угостил его сигаретой. Тит Тюн и Тит Хат тоже взяли по штуке.

Кун и Тян Ди с завистью смотрели на яркую пачку.

— Идете — так идите куда шли! — посоветовал детям Ка.

Мальчики вышли из дома и побежали на праздник. Тян Ди сокрушался, что ему не досталось даже окурка. Лужайку на территории храма заполнили люди — началась ярмарка. Молодежь громко переговаривалась. Из кельи монаха Кена лился яркий свет, но в помещении никого не было. Освещена была и школа: светильники висели близ статуи Будды, а неподалеку от нее сидело множество пожилых людей.

— Как ярко! А где светильники взяли? — осведомился Тян Ди у прогуливающегося с сигареткой Ката.

— Один староста дал, другой — от главного учителя, какие-то из округа привезли… — отозвался тот и пошел себе дальше.

Под кроной дерева Бодхи возвышалась освещенная сцена для представления молам. По бокам стояли два табурета.

— Когда уже начнется представление? — спросил Кун.

— Там читают джатаку, но они скоро закончат, — ответил Кат и повел ребят погулять по территории храма[125].

Возле ограды теснились стайками хорошенькие девушки.

— Хикама[126], арахис и многое другое!.. — крикнула одна торговка при виде них. — Эй Тян Ди, подходи смелее, сорванец!

— Давай сюда, братец Кат, купи чего-нибудь! — позвала другая.

— Ближе к ночи, может, и раскошелюсь на пару сатангов, — отозвался тот, не прерывая неспешной прогулки.

Мальчики свернули направо и увидели тетку Кам Па, сидевшую с другими торговками. Друзья узнали одну из них — Мэу, ту самую девушку, которой докучал деревенский бедокур Кхун. На праздник Мэу облачилась в пха кхау ма, обернув им грудь и оставив открытыми белоснежные плечи и шею. На подносе перед ней лежали корневища хикамы и бруски сахарного тростника.

Неподалеку от Кам Па торговала дочка китайца У. Ее высокий стол, ломившийся от сладостей, многие из которых были Куну незнакомы, освещался отдельным светильником.

— Подходи, покупай! — зазывала она.

— Еще чего! Всего одна монетка — и тратить ее на ерунду? Вон, пускай Кат пойдет в зятья к китайцу У — то-то веселуха будет, — громко сказал Тян Ди и потащил Куна прочь — на всякий случай. Он предложил пойти туда, где собирается молодежь.

Ван Дам расстелила на земле широкую циновку, возле которой чадил факел. Она позвала к себе ребят и предложила им сесть. Тян Ди разговаривал с ней за себя и за Куна. Ван Дам не стала наряжаться, а надела все те же черные штаны и серую кофту с вырезом. Кун с мечтательным вздохом ловил каждую ее белоснежную улыбку, а Тян Ди все время вытягивал шею, пытаясь заглянуть в вырез, особенно когда девушка наклонялась за сладостями. К ним подошел сельский парикмахер Тит Тямпа и сел рядом на циновку.

Кун намеком дал понять другу, что им пора. Месяц назад отец отправил Куна постричься, а расплатиться договорился позже. Сделал ли это отец, неизвестно. Если нет, а парикмахер вдруг вспомнил бы об этом, то Куну пришлось бы расстаться с монетой, чего мальчику очень хотелось избежать. Тян Ди он не стал ничего объяснять.

Громкий голос объявил, что прибыла исполнительница молам. Кун поспешил к сцене. Ампхон оказалась женщиной среднего роста с гладкой бархатистой кожей, чарующе отражавшей падающий на нее свет. Округлое лицо, аккуратные губки… Когда она поднялась на сцену, шум усилился.

— Эй, красотуля! Приходи завтра удобрить мне поле! — раздался выкрик из толпы.

— Это еще зачем? — недоуменно спросил Кун у Тян Ди.

— Да такая краля даже если на поле кучу наложит, все равно что украсит!

Шею исполнителя по имени Ну покрывал легкий шарф в красно-голубых тонах, развевавшийся от легких дуновений ветра. Сам мужчина имел выбритые виски, зачесанные назад волосы и короткие бакенбарды. Он раскланивался и всем улыбался. Под шум голосов и аплодисментов Ну уселся на табурет, а девушка лет двадцати пяти взяла кхэн и опустилась рядом с ним на циновку. Шелковый саронг Ну искрился в потоке света, а белая рубашка с длинными рукавами поблескивала крупными коричневыми пуговицами. Улыбка являла всем золотые зубы.

— Невелика беда ее одолеть! Не посрамлю свою деревню! — бросил вызов Ну.

— Ампхон, спойте нам «дэн донг» для начала! — выкрикнул кто-то из зрителей.

Женщина встала, за ней поднялась музыкантша. Звуки кхэна, переплетающиеся с голосом Ампхон, становились все громче, а гул собравшихся стих. Закончив куплет, певица медленным пластичным движением подняла руки, что указывало на начало изящного танца.

В действо вступил Ну. Под общее улюлюканье он изобразил попытку ухватить подол Ампхон, но та, взвизгнув, увернулась.

Кун смеялся и никак не мог остановиться.

— А ты не мацай мою даму, слышь, Ну! — выкрикнул из толпы Тит Хат, развеселив собравшихся еще больше.

Гости переговаривались, обсуждая мелодичный голос и красоту исполнительницы, вполне соответствовавшие молве.

Ка вышел на сцену и, выбросив сигарету, поднял правую руку: — Слушайте сюда! Староста послал меня обратиться к вам и довести до вашего сведения: когда артисты поют, им можно подпевать и подыгрывать своими куплетами, но когда они читают стихи и рассказывают истории, извольте не болтать слишком громко, иначе монахи в здании школы ничего не расслышат!

— Выступления продлятся до рассвета? — спросил Тит Хат.

— До самого рассвета. Молодежь! Эй, вон там… Потише!.. Хочется веселиться — веселитесь, но не забывайте лишний раз поклониться родителями! И не бегите из родных краев!

Когда Ка закончил, раздались шумные аплодисменты.

Кун не мог вымолвить и слова. Он сидел под деревом Бодхи и, потеряв счет минутам, завороженно смотрел представление. Некоторые песни брали за душу, от них наворачивались слезы на глаза. Ему вспоминалась засуха и многодневная поездка на рыбалку… Сейчас казалось, что все это осталось далеко позади.

Крыша дома была перекрыта. Лица односельчан светились благостными улыбками. К людям вернулись веселье и беззаботность.

Храмовый праздник, можно сказать, — воплощение их счастья, и в будущем он обязательно должен повториться.

XXXVI. День счастья

В ту ночь полная луна светила тускло из-за застилавших ее облаков. Кун и отец спали на террасе, когда к ним в дом вбежал Тит Тюн и крикнул, что у Кам Конг схватки и она рожает с вечера, но пока еще не разрешилась. Местная повитуха и ее мать массируют ей живот.

Яркая вспышка света промчалась с неба на землю в северной части деревни.

— Ой! Что это? — вырвалось у Куна.

— Это метеорит! — ответил отец.

Тотчас за Тит Тюном прибежал пьяница Тит Хат и обрадовал всех известием, что Кам Конг наконец родила и надо торопиться домой. Того тотчас как ветром сдуло. Тит Хат поспешил вместе с ним.

— Как она сама?.. Ничего толком не сказали!.. — бросила мать и, накинув на плечи шарф, спустилась вниз.

— Тит Тюн небось так рад, что совсем растерялся! — крикнул ей вслед отец, но ответа не последовало.

— Пап, а тот длинный луч света, что спустился вниз, — это небесный дух пришел есть людей?

— Да нет же! Это каменная глыба, которая летит из далекой галактики, а когда попадает в атмосферу и сталкивается с воздухом, она возгорается. Когда вырастешь, все узнаешь. Древние поговаривали, что родившийся во время падения метеорита станет обладателем необыкновенных способностей, а значит, малыша Кам Конг ждет подарок судьбы. Нам хоть и не посчастливилось родиться в беззаботные времена, но мы все равно молодцы и не должны лениться. Нужно уметь правильно рассудить, что хорошо, а что плохо.

Кун лежал и с улыбкой на лице слушал отца. Он заранее радовался, что ребенку Кам Конг повезет в жизни. Родители этого малыша — бедняки, такие же, как сам Кун, но когда ребенок вырастет, Кам Конг не должна страдать от бедности.

Кун хотел было тотчас пойти и проведать их, но отец сказал, что лучше отложить визит до утра.

— Ей придется, как и маме, лежать у огня несколько дней? — спросил Кун.

— Да. Хорошо, что она родила в январе, в период сбора риса. Прохладный сезон приносит хоть какой-то ветерок, — ответил отец.

— А сколько она вынашивала ребенка?

— Девять месяцев.

Тем утром небо казалось особенно чистым, хотя иногда по нему проплывали сероватые облака. Дул прохладный ветерок. Саранчовые скворцы и вороны гоняли друг друга на верхушке кокосовой пальмы. Банановые деревья, росшие во дворе каждого дома, немного ожили и приподняли стебли. На бугре паслись буйволы. Их глаза влажно блестели. Волы, запряженные в повозки, мерно вышагивали по дороге, иногда поднимая хвосты и оставляя за собой кучи навоза. Позвякивали бубенцы, а возница дымил большой самокруткой.

Кто-то громко пел, должно быть отдавая дань утру, природе, птицам и деревьям. По дороге к дому Кам Конг Куна и его отца осаждали вопросами. Кун разделял чувства всех этих людей с ясными лицами, наполненными искренним счастьем. Ему хотелось, чтобы так длилось всегда, а прошлогодняя засуха канула в небытие.

В дом Кам Конг людей набилось — не протолкнуться. Громче всех слышны были голоса Ка и Тит Хата. Поднявшись в дом, Кун буквально запрыгал от радости, когда бабушка сказала, что у Кам Конг двойня.

— Это называется «близнецы».

— Девочки или мальчики?

— Один мальчик, другая — девочка.

Кам Конг лежала на бамбуковой циновке, под головой — деревянный обрубок длиной в кып. Она счастливо улыбалась. На горевшем возле нее очаге стоял крупный котел. Пар от кипящей воды заполнял комнату туманом. Рядом с матерью на бамбуковом подносе шевелились новорожденные. Кун подошел поближе, желая получше их разглядеть.

— Сходил бы за парой бутылок, чтобы обмыть детям ножки, — сказал Ка.

— Я не захватил с собой денег, — ответил он. И отошел к матери, сидевшей возле Кам Конг.

— У этого сорванца родинка на груди. Вырастет — станет хорошим охотником на мангуста, — сказал Тит Хат, указывая на новорожденного, чем вызвал всеобщий смех.

Кун подошел на цыпочках к девушке и потряс ее за руку, спрашивая о самочувствии. Она ответила, что все хорошо. Кун предложил сделать ей массаж или походить по ней, если она устанет лежать в одном положении и ноги отекут. Мальчик не совсем понимал, как женщины рожают и что они чувствуют после окончания родов, поэтому его предложение вызвало очередной взрыв смеха. Кун разглядывал малышей, которые уже вовсю проявляли активность. Тут мальчик разглядел на юбке Кам Конг красные пятна крови.

Сквозь толпу людей пробирался местный шаман, а вслед за ним школьные учителя.

— Сегодня мы собираемся отметить счастливое событие! Тит Тюн хоть раз в жизни оторвется по-настоящему! — сказал Ка.

— Пока ждем выпивку, закусим последом Кам Конг, — пошутил сельский шаман.

— И не надейтесь. Все равно на всех не хватит! Я вчера мотался в округ и нашел лишь две штуки такого добра, — под всеобщий хохот нашелся Тит Хат.

Приступили к ритуалу обвязывания. Пожилые люди стали обвязывать запястья Кам Конг белыми нитями с пожеланиями всего самого хорошего ей и малышам. Нити эти с радостным лицом раздавала гостям мать Кам Конг. Малышам тоже обвязали запястья. Последним, как самый старший, это сделал Ка.

— Растите, детки, умницами, будьте умнее и способнее вашего папаши… такими, например, как я… Мальчишке желаю жену красивую, как ваша мать, но вот только… — прервался он, затягиваясь самокруткой.

— Только что?.. — уточнил отец Тит Тюна. — Договаривай.

— …если надумаешь жениться, то для начала неплохо было бы накопить хотя бы десяток тамлынгов, а не жертвовать единственную несушку из дома, как твой отец, — договорил Ка под дружный хохот собравшихся.

Тит Хат принес целую охапку бутылей с алкоголем. Он сказал, что угощают китайцы и вьетнамцы. В деревне никогда раньше не рождались близнецы, поэтому они очень удивлены. Отец Кам Конг послал Куна принести позолоченные чашки из комнаты. Гвалт голосов становился все громче, собравшиеся еле могли слышать друг друга. Тем временем Тит Тюн и Тян Ди ощипывали под домом кур, да так усердно, что пот лился ручьем.

— Сколько кур заготовили? — спросил Кун.

— Всем хватит до самого вечера, пока гости не наедятся, не напьются и домой не разойдутся. Мне по такому случаю ничего не жалко!

— Да пусть хоть искупается в нем! Помоги нам ощипать кур! — позвал Тит Тюн Куна.

Голосов становилось все больше и больше, а количество гостей не поддавалось подсчету: черные затылки сидящих сливались в одно пятно. Односельчане, которые подошли позже и не смогли разместиться внутри, сидели на скамейках под домом со своими детьми. С утра и до самого разгара дня им подавали вареных кур и алкоголь. Ка взял Куна и Тян Ди под руки и повел за собой: он хотел дать им пригубить алкоголя за здоровье новорожденных. Кун попытался увильнуть.

— Если заупрямишься, то я сейчас наговорю на буйволиную кожу и скрутит живот! — пригрозил старик.

Кун закрыл глаза и проглотил спиртное залпом.

— Молоток! Давай теперь песни петь! — крикнул Ка.

— Давайте сначала я спою! Спорим, что я лучше?.. — сказал Тян Ди.

— Давай!

Тян Ди запустил руки в карманы штанов и загорланил: — Два-дцать чет-вер-тое ию-ня! Пусть да-здравст-вует, про-цве-тает! День, когда на свет по-яви-лась Консти-туция Таи-ланда![127] — Громкие аплодисменты сопровождали его пение до самого конца.

Ка дернул Куна за рукав. Он встал, вздохнул и с охотой исполнил куплет, заученный во время школьных занятий:

Наука что товар.

Надобна в краю далеком.

Много сложностей, невзгод преодолеешь,

пока сей товар не заполучишь.

Выстраивай, оттачивай,

как парусник прекрасный…

После того как Кун умолк, ему захлопали.

— Здорово! — крикнула со своей лежанки Кам Конг.

— Ну и кто из них лучше? — спросил Тит Хат.

— Ничья! — постановил Ка.

Кун сидел рядом с отцом и матерью, не помня себя, по его щекам текли слезы.

— Это ты от счастья плачешь, сынок? — спросил отец.

Кун покачал головой и улыбнулся сквозь слезы.

— Ты что, язык проглотил, что ли? — спросил Тян Ди.

Кун не мог объяснить свои чувства словами. Ему мерещилось эхо колокольного звона из школы, а в ушах стоял голос монаха Кена, который повторял, что небо ни перед кем не виновато. Его не до́лжно винить в бедах людей. Ощущения того памятного дня вновь накатили на Куна. И мальчику еще не раз придется переживать это снова и снова. Ведь он — сын Исана. Его дед, с ног до головы покрытый татуировками старик, никогда не винил небо. Он учил своего сына, отца Куна, следовать этому мудрому завету. А Кун, в свою очередь, следовал отцовским наставлениям, которые отпечатывались в его памяти и навсегда оставались в его сердце.

Историческая справка

История Таиланда, в соответствии со стандартами преподавания истории в общеобразовательных заведениях, делится на четыре части (вехи): история Сукхотая (1238–1438), история Аютии (1350–1767), история Тхонбури (1767–1782), история Бангкока (1782 — наст. вр.). Исанские земли после миграции тайских народов на территорию Сиама (ок. XIII в. н. э.) частично были поделены между лаосскими княжествами, а частично оставались в составе кхмерского государства (Южный Исаи). Если заглядывать глубже в анналы истории, когда тайцы и лао еще проживали на юге Китая, то сиамские земли (Исаи, центральная и западная части современного Таиланда) входили в Кхмерскую империю. Последнее подтверждают многочисленные исторические памятники (стелы, прасады[128] кхмерского типа, приюты для больных и обездоленных, построенные в период правления кхмерского короля Джайявармана VII, и др.). Существует гипотеза о том, что солончаковые почвы в глубокой древности были дном пересохшего ныне моря, что и обусловило неплодородность земель Исана.

Тайский письменный источник («Сказания о королевских мыангах»), затрагивающий тот период, когда лаосское княжество Тямпасак уже стало данником Сиама, гласит, что провинция Убон Ратчатхани (буквально: «Лотосовая столица») в древности называлась уездом Хуай Тьэламэ. Тямпасакский правитель по имени Чайя Куман отправил туда добровольческий оборонительный корпус во главе с Пра Патхум Сураратом. Корпус обосновался в Хуай Тэламэ в 1786 году. В 1869 году указом Рамы III уезд был переименован в провинцию Убон Ратчатхани в честь Пра Патхум[129] Сурарата, ставшего местным правителем (тяу мыанг). Соответственно, тому месту, где размещались его войска (уезд Тьэламэ), был придан статус провинции, но для масштабного градостроительства маленький уезд, который сейчас не найти ни на одной карте, не соответствовал, поэтому тяу мыанг переехал в другое место, где и возвели Убон Ратчатхани.

По другим сведениям, этимология названия провинции связана с двумя лаосскими подданными Пра Во и Пра Та, которые ранее правили мыангом на территории провинции Нонг Буа Лампху (север Исана). Иммигрировав на юг, они дали уезду название Хуай Тьэламэ, передающее идею королевского лотоса. Нонг Буа Лампху — это южный мыанг по кольцу ближней мандалы[130] княжества Вьентьян, где правили Пра Во и Пра Та, упоминаемые в тексте произведения. Они помогли сыну Тяу Пхие Сэн Мыанг захватить вьентьянский престол, после чего новый правитель получил королевское имя — Сирибунсан. Однако Пра Во и Пра Та не дождались наград и никак не были отмечены правителем за неоценимую помощь в получении престола. В результате они попросили позволения отправиться обратно в Нонг Буа Лампху, но у правителя созрел план поставить их своими доверенными лицами в другой мыанг по кольцу ближней мандалы. Они согласились, но в душе правителя все равно оставалось беспокойство. Он опасался, что однажды его доверенные лица, помогшие ему заполучить престол, могут вступить в заговор против него же, поэтому он пожелал взять в наложницы дочь Пра Та и пожаловать ей государственную должность, желая таким образом подстраховаться. Пра Во и Пра Та заблаговременно узнали об этом и поспешили вернуться в Нонг Буа Лампху, взяв с собой подкрепление, чтобы в случае наступления королевских войск на обратном пути они могли дать отпор. Избежать столкновения не удалось. Добравшись до Нонг Буа Лампху, они отреклись от партнерства с Вьентьяном, провозгласив свою свободу и независимость и распорядившись разбить укрепленные лагеря в ряде северных городов по границе с Вьентьяном.

Король Сирибунсан обратился к Бирме с просьбой выслать карательную миссию. Отражение атаки бирманцев стало слишком сложным испытанием для лаосских подданных: Пра Та погиб на поле боя, а Пра Во бежал просить защиты у правителя Тямпасака. Правитель позволил ему обосноваться в одном из своих мыангов, но спустя какое-то время Пра Во настигло войско, отправленное королем Сирибунсаном.

Приближенные и родственники Пра Во (одним из которых был Тхау[131] Кхам Пхонг, он же в дальнейшем Пра Патхум Сурарат — основатель первой королевской династии) бежали в Убон Ратчатхани, где как раз находились войска сиамского короля Тхонбури Таксина, и попросили политического убежища.

Беглецам подсказали составить обращение к королю, в котором сообщалось о нападении лаосцев на подданных Тямпасака, что расценивалось как акт агрессии со стороны Лаоса на жителей владения, находящегося под патронатом сиамской короны. В результате Таксин повелел захватить три лаосских княжества и вывезти из Лансанга две буддийские святыни. Одна из них — статуя Изумрудного Будды — на сегодняшний день хранится в храме Пра Кэу в Бангкоке. На этом историческом этапе произошел серьезный раскол в отношениях двух близкородственных народов, ставших заклятыми врагами. Лаос на долгие годы потерял независимость и ее частичному возвращению обязан французским колонизаторам, точнее говоря, последствиям их протектората, разделившим земли Сиама и Лаоса по течению реки Меконг[132].

Период, в который происходят события романа, затрагивает, пожалуй, одну из самых сложных и нестабильных как в политическом, так и в экономическом плане вех в истории страны — эпохи правления короля Рамы VII (Прачатипок) и короля Рамы VIII (Ананда Махидон).

Среди основных причин этих резких перемен не только мировой экономический кризис тридцатых годов прошлого века, но и идеи европейского Просвещения о демократии и борьбе за свободу, с которыми тайцы познакомились после вмешательства во внутреннюю политику страны колониальных империй (Англии и Франции). Безусловно, проект переустройства абсолютной монархии в конституционную осуществлялся не без помощи английских и французских советников, поскольку идея централизации королевской власти не сочеталась с демократическими идеалами колонизаторов. Первые предложения о переустройстве абсолютной монархии в конституционную поступали еще во времена правления Рамы V, но дальше светских разговоров дело не пошло.

Сиам был с незапамятных времен тесно вовлечен в международную торговую конъюнктуру. Королевство и по сей держит курс на торговые отношения с Западом: иностранные капиталы составляют крупный финансовый сектор экономики.

Мировой кризис сильно ударил по казне, которая к тому времени уже истратила все денежные средства резервных фондов, накопленные в период правления Рамы V. В казне не было денег на финансирование чиновничьего аппарата, поэтому его номенклатуру упразднили, зарплаты чиновникам снизили вдвое, а сбор подоходных налогов увеличили. К тому же пришлось сократить существенную часть затрат, которые шли на организацию королевских ритуалов. Для дворянской прослойки наступали тяжелые времена.

Получение европейского образования в период правления Рамы V было привилегией королевских отпрысков, но позже стало доступно детям уважаемых чиновников и военных. Вдохновившись идеями народно-демократической революции, часть студентов под руководством военной власти образовала народную партию «Кханарат», которая впоследствии и совершила государственный переворот. Король принял ультиматум и подписал временную Конституцию.

Читатель, вероятно, подумает, что в этом нет ничего сверхъестественного и это вполне предсказуемый исход «морально устаревшей формы правления», но… В мифологическом мышлении тайцев король — это олицетворение плодородия, а в религиозном аспекте он реинкарнация Будды на земле. Это общекультурные ценности, стоящие превыше любых идеологий. Поэтому кощунственное истребление королевской династии пусть и при полном обнищании народа даже гипотетически было бы невозможно вообразить в тайском обществе. В восточной деспотии монарх, как правило, уходит с политической арены в сферу сакральную, частью которой он уже является.

Переворот состоялся. Временную Конституцию подписали, сформировали первый парламент и первое правительство. Один из первых идеологов группы «Кханарат» Приди Пханомйонг подготовил план экономического преобразования общества с краткосрочной перспективой выхода из кризиса. Во основе плана была полная национализация экономики: сельское хозяйство (крестьянские земли и продукт труда), промышленность и торговля должны были перейти под власть государства. Тайцам предложили больше работать и меньше времени проводить в праздности, то есть пожертвовать своей свободой, землями и урожаем ради наивной веры во «всеобщее счастье» и других идей утопического социализма. Полурабский труд, раскулачивание частных капиталов и идеологический диктат военной элиты, чья олигархия будет высасывать деньги народа вместо королевского дома, легитимная власть которого, напротив, никогда не ставилась под сомнение, — подобный уклад вряд ли когда-нибудь смог бы найти поддержку в обществе.

Более того, никакой идеи народовластия у тайцев никогда не возникало. Крестьянское население было необразованным, граждански пассивным и полностью лишенным революционного духа борьбы с «невидимыми призраками» ценой воинствующего безбожия и варварства. Какая идея «всеобщего счастья» могла мотивировать и без того счастливое и свободное население? Тайскому обществу нужна была именно дуалистическая инертная модель развития — гармония королевского института и буддийского духовенства как его опоры. Возможно, именно преданность многовековым культурным ценностям и уберегла страну от гражданской войны, как в случае с Кореей, и культурной революции, как в случае с Камбоджей, которая после событий полувековой давности до сих пор не может выйти из беспросветного экономического кризиса.

Коммунистический проект, как и ожидалось, с треском провалился. В правительстве между различными группами регулярно возникали неразрешимые конфликты, приводившие в итоге к его расформированию и переизбранию депутатов. Министры на своих постах менялись как перчатки, не находя согласия с фракциями правительства, а Конституция, составленная советниками Ф. Боус Сэйром и Р. Стифеном, как навязанная абстрактная субстанция, с трудом адаптировалась к общественно-политической среде. Вспыхивали антиправительственные мятежи под предводительством генералов с привлечением исанских и аютийских солдат, однако они подавлялись, и зачинщики бежали в соседние страны.

Ожесточенные прения между «левыми» с их прокоммунистическими идеями, нерелевантными для тайского общества, и «правыми», желающими сохранить многовековые традиции монархической державы, в результате встретили сопротивление населения, закончившееся забастовками. Недоверие между королевской знатью и правительством все больше возрастало, после чего король Рама VII, разочарованный «демократией» в лице военной диктатуры, под предлогом лечения отправился в Англию.

Второго февраля 1934 года он отрекся от престола и отказался возвращаться в Таиланд. К сожалению, король не оставил после себя наследника, и после его отречения трон оказался пуст — беспрецедентная ситуация в истории Таиланда. Пустой трон — это обесточение королевства, разрушение его онтологического фундамента. На престол чисто номинально возвели внука короля Рамы V — Ананду Махидона (Раму VIII), которому на тот момент было всего десять лет и он, как и его брат Рама IX, учился в Швейцарии. Функции короля исполнял Регентский совет, а трон пустовал в течение десяти лет: фактическое правление короля Рамы VIII продолжалось чуть больше года, до жуткой трагедии — вероломного убийства правителя, которое и по сей день остается тайной за семью печатями.

В преддверии Второй мировой войны пост премьер-министра занял полковник Пхибун Сонгкрам. Его курс был рассчитан на экономический подъем страны, развитие национального самосознания и сбережение общественно-культурных ценностей. Стратегическая программа Сонгкрама предполагала рост государственного экономического сектора и сдерживание позиций иностранных капиталов, а вместе с тем освобождение страны от экономической зависимости от западных торговых компаний. Особое внимание политик уделил сдерживанию потока китайских мигрантов путем повышения стоимости разрешений на въезде страну. Противодействие китайской экспансии, которая могла бы в течение нескольких лет ассимилировать Таиланд, заняв все рабочие должности, позволило не только сдержать отток национального капитала в Китай и рост частных капиталов китайских торговцев, ведущих бизнес в Таиланде, но и опосредованное влияние на страну «социалистических идеалов» и внесение смуты и в без того нестабильное общество. Возможно, именно благодаря политике Пхибуна Сонгкрама Таиланд оказался спасен от «проказы» культурной революции.

24 июня 1939 года стало Днем нации и, начиная с 1939 года, празднуется вместо Дня Отца нации (Дня рождения короля). Создается морально-этический кодекс для граждан: женщинам запрещается коротко стричь волосы и жевать бетель, обязательно ношение головного убора и обуви. Организуется культурный совет по охране, контролю и поддержке культурных ценностей. Каждое утро исполняется гимн, который каждому жителю страны надлежит слушать в неподвижности. Эта традиция и по сей день неизменна.

Во внешней политике Таиланд укрепляет отношения с Японией, несмотря на их позиции во Второй мировой войне. Правительству приходится проявлять чудеса дипломатии в искусном маневрировании между Англией, Францией, США и Японией, так как в случае начала военного противостояния со всеми вышеперечисленными странами Таиланд не смог бы оказать достойного сопротивления ни одной из них. Союз с Японией обернулся оккупацией и объявлением войны США и Англии от лица правительства Пхибуна Сонгкрама, которое население Таиланда и тайцы, проживающие в западных державах, резко осудило. После этого отчаянного шага Таиланду пришлось спешно просить помощи у американского правительства через представителей и посредников, что помогло избежать послевоенных репарации, когда японские захватчики покинули страну и признали свое поражение во Второй мировой войне.

Таким было состояние страны в те времена, когда происходит действие «Детей Исана».

Персонажи произведения «Дети Исана» помнят своих героев, свои корни и в вопросе национальной идентификации однозначно причисляют себя к лаосцам. Но не к тем лаосцам, что остались на левобережье Меконга, а к тем, что пришли под покровительство тайского короля и стали лаосцами в составе Сиама — исанцами, подданными короля, в прямом и переносном смысле олицетворяющего культ плодородия.

Лаосцы — это этническая группа, входящая в тай-кадайскую языковую семью наряду со многими другими: гэлао, ли, чжуаны, сэк, пхутхай и т. д. Важно, что лаосцы — единственный этнос — носитель тай-кадайских языков, который наравне с тайцами прошел длинный путь становления и образования независимых государств: королевства Лансанг и Ланна, княжества Луанг Прабанг, Вьентьян, Тямпасак и, наконец, — Лаосской Народно-Демократической Республики. Однако лаосцам, с их специфической культурной палитрой и богатым историческим наследием, волей судьбы оказавшимся на тайских землях и частично ассимилированным тайцами, уготован далеко не самый высокий статус в тайском обществе, если не считать единственного статуса, которым можно гордиться, — «дети» тайского короля.

Может показаться, что герои произведения — это национальное меньшинство Таиланда, что в корне неверно, потому что из 68 млн населения (данные за 2016 г.) 22 млн — это исанцы, а еще 6 млн — это жители северного Таиланда (Ланна), которые также являются этническими лао.

Исанцев отличает стойкость, терпеливость, простота в общении, открытость и прямолинейность. Они не брезгуют рабочими профессиями, сдерживая таким образом наплыв наемных рабочих из соседних стран (Бирмы, Лаоса, Камбоджи) и отток денежных средств в эти страны, а соответственно и обескровливание тайской экономики. Ограниченные возможности и бремя бедности не позволяют им получать хорошее образование и сохранять свою культуру, передавая знания и традиции из поколения в поколение, несмотря на то, что их культуру не без основания можно считать костяком древней культуры тайских народов. Со временем это может привести к негативным последствиям, таким как полное растворение древнетайской культуры в конвейере временных новомодных течений, поскольку тайская культура хаотично впитывает в себя бесконечно подключающиеся зарубежные веяния и тенденции, подмешивая их как дополнительный ингредиент в общую массу накопленного веками культурного бэкграунда.

Через подробно описанный быт исанцев читатель имеет возможность познакомиться не только с их кулинарными пристрастиями, но и со строением жилища, техникой добычи пищи, огня и создания предметов повседневного обихода, особенностями ритуалов и этикетом. Примечательно, что среди героев мы не встретим отрицательных персонажей.

Ю. А. Боев

Примечания

1

Древнеиндийские притчи о земных перевоплощениях Будды.

2

Кхау лам — каша из клейкого риса с добавлением кокосового молока, которую плотно набивают в полые бамбуковые колена и запекают на огне.

3

Центр провинции Након Ратчасима.

4

После пострижения монахи существуют главным образом на подаяния от мирян, которые они собирают до полудня.

5

Имеются в виду сутры на пали и буддийский канон «Трипитака», который каждый монах должен знать наизусть.

6

Исанская кухня включает в себя блюда из сырого мяса и крови.

7

По анимистическим поверьям, дух Поп питается внутренностями людей, в особенности печенью и почками.

8

Тамлынг — устаревшая денежная единица, равная четырем батам.

9

Падэк, он же плара — соус из перебродившей мелкой рыбы со специфическим запахом, один из основных ингредиентов приготовления блюд исанской кухни.

10

По народным поверьям, кошка — это посредник между крестьянами и небесными божествами. Кошек выносили на поле на руках и укачивали, устраивали церемониальные процессии, обливали водой. Полагали, что, если их голоса донесутся до небесных божеств, могут пойти обильные дожди.

11

По брахманским верованиям, выбор имени определяет судьбу. Если человек считает, что у него не складывается жизнь, то он может поменять имя, предоставив выбор и расчет благополучного расклада букв в имени брахману.

12

Рачапхрык (название, знакомое каждому тайцу), или кассия трубчатая (лат. Cassia fistula), — национальное дерево Таиланда, по исанским поверьям, символизирует процветание.

13

Способ ловли цикад в Исане: бамбуковые колена вставляют друг в друга на уменьшение, образуя длинный шест, в последнее колено вставляют тростинку, смазанную смолой. Шест поднимается к веткам дерева, где обитают цикады, тростинкой осторожно прикасаются к насекомому, и оно прилипает к смоле.

14

Ботаническое название — стреблюс шершавый. Из этого растения в древности делали бумагу.

15

Баррингтония гранистая, или индийский дуб.

16

Отряд ночных древесных плацентарных млекопитающих, распространены в Юго-Восточной Азии. Благодаря шерстистой перепонке, идущей от шеи через конечности к хвосту, способен совершать планирующие прыжки более чем на сотню метров.

17

Крысиная змея, крупный представитель семейства ужеобразных. Распространена в Юго-Восточной Азии.

18

Лап — блюдо исанской кухни. Представляет собой тушеное мелко порубленное мясо или рыбу с добавлением свежих пряных трав, лука, рисовой крошки и жгучего перца.

19

Саронг — термин индонезийского происхождения, у народов Юго-Восточной Азии обозначает полотно несшитой цветной ткани (чаще в клетку), которое оборачивается вокруг бедер. Затем концы ткани пропускают между ног и закрепляют сзади на пояснице.

20

Пха кхау ма (полотно) — многофункциональный отрез ткани, который можно оборачивать вокруг бедер в качестве набедренной повязки или вокруг груди по типу индийского сари; также используется в качестве головного убора, пояса или шарфа или служит как полотенце либо узелок для переноски вещей.

21

Мелия индийская, или азадирахта индийская.

22

Теу — общее название жидких острых приправ (сродни аджике), в которые макают комочки клейкого риса. Теу можно готовить из разных ингредиентов: перебродившей рыбы (падэк), овощей, пряных трав, свежей зелени; все это толкут в ступке вместе со жгучим перцем, чесноком, лимонным соком, рыбным соусом и т. д.

23

Кой — блюдо из мелко нарубленного сырого мяса или дичи, приправленное пряными травами и жгучим перцем.

24

Прета (санскр.) — голодный дух, который, согласно индуистской мифологии, в прошлом воплощении не смог преодолеть свои порочные желания.

25

Тхэн — антропоморфный верховный бог, божество дождя, грома и справедливости по тайским и лаосским поверьям.

26

Короткая стрижка типа «боб» с симметрично удлиненными прядями по бокам.

27

Панунг — отрез ткани, не скрепляется и не сшивается. Нет определенного типа фиксации. Ткань оборачивается вокруг бедер (от пояса до колен), затем концы пропускаются между ног навстречу друг другу и выводятся под ткань, опускаясь затем почти до нижнего края полотна, и затыкаются вовнутрь. Может фиксироваться поясным шарфом. В зависимости от способа завязывания панунга, получится либо женская распашная юбка, либо свободные штаны.

28

В прежние времена ни женщины, ни мужчины в тех регионах не носили верхнюю одежду. Традиция пошла от коренных автохтонов, насельников сиамских земель — монов.

29

Кхан — духовой инструмент из связанных бамбуковых трубок с металлическими язычками. Национальный музыкальный инструмент Лаоса, а соответственно, и исанцев.

30

Ва — условная мера длины, равная расстоянию между раскинутыми на ширину плеч руками; различается в зависимости от возраста и комплекции человека, но в среднем равняется двум метрам.

31

Движение бойскаутов появилось в Таиланде в начале XX века при короле Монгкуте (Рама VI) благодаря представителям Британской империи, хозяйничавшим в стране в ту пору и реформировавшим все сферы жизни, включая образование. Лозунг бойскаутов: «Пожертвуй жизнью, но не пренебрегай правдой!».

32

Под свайным домом часто обустраивают хозяйственный блок, где держат сельскохозяйственные инструменты, а также домашний скот.

33

В соответствии с тайским и лаосским этикетом, молодые люди в присутствии старших должны ходить, слегка согнувшись, выказывая тем самым свое уважение.

34

По обычаям тайских народов, свадебный ритуал включает выкуп за невесту в виде приношения на подносах различных ценностей: серебра, золота, алкоголя, риса, иных продуктов, опиума, а также дарения определенного количества голов домашнего скота.

35

Согласно буддийскому верованию тайцев и лаосцев, периодические денежные пожертвования храмам и утренние подаяния монахам рисом — это благочестивые поступки, отражающие человеческую добродетель и подчеркивающие пользу человека в глазах общества. Благие поступки накапливаются, обеспечивая удачный переход в последующие жизни (пунья).

36

Кормление домашних духов и духов предков с целью их задобрить и избежать жизненных проблем — это исконный обычай тайских народов, отражающий добуддийские верования, которые остаются актуальными и по сей день. В данном случае кормление происходит как из-за ночевки юноши в спальне девушки, что оскорбительно для духов, так и по причине помолвки молодых.

37

Водораздельная кромка, удерживающая воду на посевном участке (чеке) рисового поля.

38

Молам — народное вокально-инструментальное творчество северо-восточного Таиланда с танцами и костюмированным шоу. Гуру молам — наставник и руководитель коллектива исполнителей.

39

Сонгкран — Новый год по буддийскому календарю — длится с 13 по 15 апреля, отмечается во многих странах Юго-Восточной Азии.

40

В тайский Новый год принято всех без исключения обливать водой. Эта веселая процедура всеобщего обливания популяризировалась из индуистского ритуала омовения, который начинается в Новый год с омовения головы родителей и старших в роду, а продолжается омовениями буддийских статуй в храмах.

41

Увеселительная новогодняя игра. Участники разбиваются на две команды по пять — семь человек. Каждой команде полагается по десять крупных бобов в качестве метательных ядрышек, а еще по пять бобов выстраивают в ряд в качестве мишеней. Игроки отходят друг от друга на десять-пятнадцать метров. Победа достается той команде, которая сбила все мишени команды соперника. По проигравшим с разумного расстояния бросают бобы, целясь в коленки.

42

По лунно-солнечному календарю Малой Эры Тюла, принятой в 638 году н. э., отсчет первого месяца нового года начинается с декабря, поэтому май называется шестым месяцем.

43

Разменная монета, 100 сатангов равны одному бату.

44

Крап — глубокий поклон с касанием ладонями и лбом пола. Совершается перед уважаемыми персонами королевской семьи или буддийскими монахами высокого ранга.

45

Оборачивание деревьев тканью, как и одевание буддийских статуй, — один из видов пуджи, тайского религиозного комплекса, в котором индуистские ритуалы наслаиваются на анимистические верования.

46

Верующие совершают омовения монахов на религиозные праздники, тем самым получая религиозную заслугу (пунью).

47

Обычно при буддийских храмах живут дети, родители которых отдали их туда на воспитание или бросили, будучи не в состоянии прокормить.

48

Змееподобные мифические создания в индуизме и буддизме.

49

Кып — мера длины, равная расстоянию от кончика большого до кончика указательного пальца растопыренной ладони.

50

Альбиция саман — крупное и раскидистое дерево, распространенное в Юго-Восточной Азии.

51

Командная игра. Между двумя группами проводят черту, разделяющую две территории. Выбирают засланца, который пересекает границу противника и, издавая непрерывный звук «ти-и-и-и», пытается дотронуться до кого-нибудь из команды соперников, а затем вернуться на свою территорию. Если же засланец не смог ни до кого дотронуться, то он возвращается обратно, и его команда принимает засланца команды противника. Если засланец смог дотронуться до противника, то те игроки, к которым он прикоснулся, становятся пленниками его команды. Если команда схватила засланца и не дала ему вернуться, а звук «ти-и-и-и» прервался, то засланец становится пленником. Команда, потерявшая игрока, направляет следующего засланца, он должен помочь другу бежать из плена. Играют до тех пор, пока одна из команд не потеряет всех игроков.

52

Салат из незрелой папайи. Папайя толчется в ступке с добавлением других овощей, чеснока, жгучего перца, рыбного соуса и падэка.

53

По исанским поверьям, от подглядывания за соитием людей или спариванием собак на глазу может появиться бельмо.

54

Зизифус, невысокое кустистое дерево (до 10 м высотой) с колючими ветвями и мелкими съедобными плодами.

55

Имеется в виду человек, знающий толк в магических и колдовских искусствах.

56

Гуру, духовный наставник, знаток священных текстов в буддизме и индуизме.

57

Прежняя столица Лаоса.

58

Род вечнозеленых и листопадных растений, распространенный в тропиках.

59

Байлан — переплетенные древесные дощечки, изготовленные по специальной технологии высушивания, перетирания и прессования пальмовых листьев. В древности использовались для написания священных текстов.

60

Под «великим мужем» в данном случае подразумевается пхумибун — народный предводитель с магическими способностями, обладающий добродетелью (пуньей) и совершивший множество благодеяний, что проявляется в его внешнем облике наличием лакшан (вытянутые мочки ушей, гладкая кожа, удлиненные пальцы и т. д.). Призван своим вероучением спасти народ от конца света. Личности, выдававшие себя за «пхумибунов», часто использовали своих последователей (в частности, жителей Исана) для противостояния государственной власти в периоды политической нестабильности, что провоцировало, в свою очередь, карательные миссии со стороны центра.

61

Яки (санскр. якшасы) — людоеды-великаны из индуистской мифологии.

62

Шаман-заклинатель высших небесных духов, приходящий, когда духи местности не принимают извинений и не отступают от больного человека. Заклинания читаются нараспев, что в какой-то степени роднит шамана с исполнителем молам. Тем самым можно предположить, что искусство молам уходит своими корнями в древний шаманизм.

63

Округ в провинции Убон Рачатхани.

64

Бун (санскр. пунья) — пожертвование, благодетельный поступок, приносящий заслугу в карму по буддийским верованиям.

65

По убеждениям тайцев, государственность определяется наличием короля и буддийской святыни. Такой святыней для государства Лансанг являлась Пра Банг, находившаяся в городе Луанг Прабанг, а для государства Ланна — Пра Кэу в Чиангмае. Позже статуя Пра Кэу была перевезена в Лансанг: сначала — в Луанг Прабанг, а затем — во Вьентьян. В период правления короля Таксина (1767–1782) обе статуи были похищены и перевезены в сиамскую столицу Тхонбури (правый берег реки Тяу Прайя) в 1778 году в знак лишения Луанг Прабанга и Вьентьяна государственной независимости. Однако впоследствии на тайцев обрушились несчастья: голод, эпидемии, засухи и т. п. Это было истолковано как нежелательность пребывания обеих святынь в тайской столице. Поэтому одна из них — Пра Банг — была возвращена лаосцам и теперь находится в музее Луанг Прабанга. Пра Кэу осталась в Бангкоке и установлена в одноименном храме. Тем не менее лаосцы и исанцы по-прежнему идентифицируют эти статуи со своим государством и своей культурой.

66

Согласно предписаниям буддизма тхеравады (Малой Колесницы), человек может поделиться накопленными религиозными заслугами с теми, кому он больше всего обязан, чтобы обеспечить тем самым их успешное перерождение в мире людей.

67

Уход в монахи на непродолжительное время — это важнейшее таинство, через которое проходит каждый тайский буддист в различные периоды жизни: отрочество, юношество, отправка в армию, женитьба, рождение ребенка, смерть родителей и т. д.

68

Банановый лист используется в качестве конверта при варке на пару или запекании различных блюд.

69

Желтый цвет солнечных лучей, по исанским поверьям, объясняется тем, что обезьяны сушат пеленки на солнце, отчего и пошло это выражение. Вероятно, в мифологии древних тайцев и лао обезьяна была солярным божеством.

70

Тайские дети могут носить любую одежду, без акцента на половую принадлежность.

71

Кратонг — корзиночка, сделанная из листьев и стеблей бананового дерева. Украшается цветами, свечами и благовониями. Является ритуальным элементом пуджи, одна из проекций на священную гору Меру в индуизме.

72

Камнан — глава местной администрации. В иерархии управления на местах эта должность на ступень выше, чем у старосты деревни.

73

Флаги, расставленные вокруг кратонга, служат обозначением границ искусственно созданного сакрального пространства горы Меру, роль которой в ритуале выполняет кратонг. Согласно индийской космографии, сакральное пространство, как пространство богов, должно отделяться от мирского, как континенты отделяются друг от друга концентрическими кольцами океанов. В данном случае: белый цвет символизирует буддизм, красный — народ.

74

Гуру (в данном случае) — это невидимый дух покровителя театрального или магического действа. Невидимый гуру служит посредником между людьми и духами и способствует приглашению божеств. Вознаграждение, которое, по словам шамана, по окончании церемонии можно вернуть заказчику — это деньги (четное число), не подлежащие дальнейшему использованию; их сохраняют как символический талисман на удачу.

75

По правилам проведения этой церемонии, пуджа рисом должна включать рис семи цветов, но здесь из-за отсутствия всех видов используют только два.

76

Священный шнур, который используют в брахманистских ритуалах.

77

Съесть или выпить ритуальное подношение, предназначенное для духов предков, — это оскорбление и серьезный грех, за что у тайских народов полагается физическое наказание и штраф.

78

Кхау пад — сладость, готовящаяся из рисовой или кукурузной муки с добавлением кокосовой стружки, сахара и кокосовых сливок. Если хозяйка хочет сделать сладость зеленого цвета, то добавляется сок листа панданового дерева.

79

Тот ма — буквально: «собачьи газы».

80

При измельчении риса в порошок к муке добавляют воды, чтобы она стала влажной и комкообразной, по консистенции напоминающей крахмал. Лишнюю влагу отжимают вручную.

81

У вьетнамцев на похоронах не принято плакать, присутствующие соблюдают тишину, отсюда и произошел фразеологизм.

82

Жители северного и северо-восточного региона идентифицируют себя как лао, разграничивая тем самым лаосский народ с жителями центрального и южного регионов страны — тайцами. Изначально территории северного Таиланда входили в лаосское княжество Ланна. Большая часть провинций Исана также принадлежала Лаосу.

83

Рой Эт и Нонгкхай — провинции северо-восточного региона Таиланда.

84

Ритуальное лежание у огня после родов — это древнейший обычай, корни которого неизвестны. С незапамятных времен у народов Юго-Восточной Азии считалось, что данная традиция направлена не только на ритуальное очищение через огонь, но и на восстановление функциональности женского организма. Согласно поверью, поддержание высокой температуры в женском теле в течение недели благотворно влияет на ее здоровье и последующую родовую деятельность, позволяя избежать послеродовых осложнений. Огонь поддерживается не только возле ложа, но и под самим спальным местом. Позднее к этому ритуалу добавились элементы брахманизма: визит брахмана, чтение мантр, создание кратонга и др.

85

Колотушка используется как инструмент для созыва деревенского собрания, а также для подачи сигнала в случае каких-либо происшествий или опасностей.

86

Кула (тонг су) — предположительно народность тай-кадайской ветви тайских племен, мигрировавших с юга Китая. Согласно одной из гипотез, кула рассматривается как народ тибето-бирманской группы, попавший под культурное влияние шанов (тайский народ), который в результате длительных и тесных взаимосвязей с шанами стал считаться тайским. Несмотря на свое «гибридное» происхождение, кула считают себя тайцами. В Бирме кула жили в низине реки Салавин в штате Чан. Во второй половине XX века они мигрировали на север Таиланда — в Чианграй. Их язык и национальный костюм соединяет в себе тайскую и бирманскую культуры. Мужчины этой народности покрывают шею и ноги татуировками, занимаются торговлей вразнос (продают бусы, нефрит, барабаны) и нанесением татуировок. Имеют свои поселения в провинции Убон Рачатхани (деревня Нон Яй).

87

Салынг — четверть бата (в настоящее время 25 сатангов).

88

Это буква кхмерского алфавита, по древним поверьям кхмеров, такая татуировка на ногах защищала от укусов собак и змей.

89

Традиция татуирования — это не только обряд инициации (перехода в следующую стадию жизни), но и ритуал создания магической защиты благодаря нанесению сакрального изображения. Нанесение рисунка прозрачными чернилами, незаметными на коже даже очень внимательному наблюдателю, защищает от проклятий и приворотов и сопровождается магическими заклинаниями.

90

Хануман — обезьяноподобное божество, герой «Рамаяны», преданный последователь Рамы и Ситы.

91

Мом — сказочное животное с двойственной сущностью. Представляет собой сочетание нескольких существ. У мома голова и плечи льва (или бегемота) и ноги с хвостом рептилии (ящера или дракона). В северной и северо-восточной лао-тайской культуре изображается припавшим на передние лапы с высоко поднятой задней частью туловища. Его морда всегда искажена устрашающей гримасой. Татуировка с его изображением, по верованиям исанцев, приносит удачу.

92

Пропитка млечным соком каяпутового дерева придает сетям прочность.

93

Многочасовое слушание в храме последней джатаки о принце Вессантаре, ежегодно проходящее в четвертом месяце по тайскому календарю, является добродетельным поступком, приумножающим религиозные заслуги.

94

Патриотическая песня, направленная на сплочение народа для сохранения национального единства по кровному принципу. Призывает сохранять хладнокровие в эпоху политических перемен и отображает неподвластность всеобщего настроения внутриполитическим провокациям. Написана дипломатом и государственным деятелем Вититом Ватхаканом в 1938 году, после превращения Сиама из абсолютной монархии в конституционную.

95

Лаосская народная песня.

96

В данном случае это лирические перепевки, в которых девушки и парни заигрывают друг с другом.

97

В отличие от русского представления о том, что ум человека находится в голове, тайцы и лао считают вместилищем ума живот. По их представлениям, содержимое живота более наглядно и доступно пониманию в отличие от содержимого мозга. Тайцы и лао в своем большинстве мыслят весьма поверхностно: они прямо связывают продуктивность мыслительного процесса и общий уровень мыслительной деятельности с потребляемой пищей и ее количеством.

98

Вьентьян стал столицей лаосского королевства Лансанг в 1560 году. После падения Лансанга Вьентьян стал самостоятельным лаосским королевством (1707). Раскол в данном случае — это крах дружеских (партнерских) отношений между лаосскими королевствами и Сиамом. В конце XVIII века в период правления тайского короля Таксина лаосские королевства становятся данниками Сиама и теряют суверенитет вместе с важнейшими сакральными символами государственности — буддийскими статуями Пра Кэу и Пра Банг (упомянутыми ранее). В 1827 году лаосский король Тяу Анулутхалат (Анувонг) поднял восстание против систематического угона лаосского населения, которое использовалось как бесплатная рабочая сила для строительства новой тайской столицы — Бангкока, а также хотел вернуть статую Пра Кэу во Вьентьян, но его миссия закончилась плачевно: король, которого лаосцы считают культовой личностью и героем, был казнен, а Вьентьян сожжен дотла.

99

На сегодняшний день Убон Ратчатхани (15,7 тыс. кв. км) уступает первое место по своей территории в северо-восточном регионе страны провинции Накхон Ратчасима (20,4 кв. км), поскольку провинции Ясотхон (4,1 кв. км) и Амнат Тярэн (3,1 кв. км), входившие в Убон Ратчатхани на момент написания произведения, отделились и стали самостоятельными провинциями в 1972 и 1993 годах соответственно.

100

Буквально: «Остров красных муравьев» — небольшой уезд, окруженный рекой Мун с южной стороны и ручьем Тьэламэ — с северной, из-за чего местность часто страдала от наводнений. Провинция служила военно-туристической базой, однако помимо частых наводнений существовала и проблема большого количества красных муравьев.

101

Один из многочисленных мотивов народного фольклора молам, буквально: «прогулка по лесу».

102

По тайским верованиям, лес — это обитель опасного для человека духа тигра (пхи сыа).

103

По исанским поверьям, употребление в пищу любой дичи, в том числе и пауков, продлевает жизнь, укрепляет здоровье и развивает физические силы. Если же съесть паука с физическими дефектами, это может негативно сказаться на здоровье того, кто его съел.

104

Поедание сырой дичи, по представлениям исанцев, стимулирует сексуальную энергию. В высказывании героя содержится намек на тему плодородия, а соответственно и половой активности через пример одного из обычаев сельскохозяйственного цикла в северо-восточном регионе Таиланда — «бун бангфай» — народные гулянья с запусками ракет в шестом календарном месяце с целью вымолить у древнетайского верховного божества Тхэна дожди, необходимые для начала полевых работ.

105

Отец Куна отлавливает только определенный вид лягушек — узкоротых квакш. Они крупнее сородичей, встречаются лишь в определенный сезон и вкуснее прочих видов, но в данном переводе они называются собирательным словом — «лягушки».

106

Если говорят, что нагов семеро — это аллегория, обозначающая засуху и неурожайный год. Дождей нет, потому что наги не могут поделить между собой воду, соревнуясь, кто ее больше проглотит. Если говорят об одном наге-поильце, это означает гармонию в природе и плодородие земли.

107

Сказочный лес из трактата «Трайпхум» (Троемирие), расположенный, в соответствии с индийской космологией, на вершине горы Сумеру.

108

Название одного из семи водоемов в лесу Химапхан.

109

Название семи морей, которые разделяют семь горных цепей, идущих от священной горы Меру.

110

Легенда возникновения древнетайского обычая запуска ракет «Бун банг фай» такова: в какой-то из неблагополучных годов жители Исана столкнулись с голодом и засухой. Их правитель по имени Кханг Кхок тогда объявил войну верховному богу Тхэну за то, что тот обделил их землю водой. В случае победы Тхэн должен был ниспослать людям дожди. Правитель Кханг Кхок выиграл сражение, но верховный бог Тхэн поставил условие: если народ хочет воды, то каждый год должен напоминать ему об этом запуском ракет. Запуск ракет стал предвестием начала сезона полевых работ, а также способом чествования верховного божества древнетайского пантеона. После подключения в этот анимистический комплекс буддийской составляющей процедура проведения праздника и все затраты должны были обеспечить участникам религиозную заслугу — пунью.

111

Гетерометрус, род крупных скорпионов, распространенных в Юго-Восточной Азии.

112

Буквально: «Прозрачная вода».

113

Пятнистый индийский читал (лат. Notopterus chitala ornata) — пресноводная рыба, распространенная в Юго-Восточной Азии. Ее тело формой напоминает индийский нож читала и имеет цепочку пятен по бокам.

114

Тхат Пханом — королевская ступа первого ранга в провинции Накхон Пханом.

115

Мера длины, равная 40 м.

116

Ловушки (сум) предназначены для ловли рыбы на мелководье. Сум представляет собой усеченный конус, плетеный из бамбука, его быстро опускают широким основанием на дно, после чего через отверстие сверху вытаскивают попавшуюся рыбу.

117

Крик совы (или вороны), по исанским поверьям, — предвестник несчастий или смерти.

118

Полноценный ритуал изгнания духа Попа подразумевает поимку духа и заточение его в бутылке при чтении заклинаний (мантр). Бутылку подвешивают над водоемом или топят в реке.

119

Крупная длиннохвостая птица семейства кукушковых, распространена в Юго-Восточной Азии. Название повторяет крик, издаваемый самцами: «кооэ́ль… кооэ́ль».

120

Перечисляются деревья, отличающиеся особо прочной древесиной.

121

Крик джунглевых кур напоминает детский кашель.

122

Джекфрут, индийское хлебное дерево.

123

Кокциния индийская — лиана из семейства тыквенных. Плоды и листья съедобны.

124

Слушание буддийского текста (джатаки) — это обязательная церемония храмового праздника, которая иногда может затянуться на целую ночь, но несет в себе этическую цель и дает слушателям религиозную заслугу.

125

Хикама (пахиризус вырезной) — лиана из семейства бобовых со съедобными корневищами, по вкусу напоминающими сладкий картофель.

126

Церемония повязывания белых нитей на запястья (баси су кхван) — брахманский ритуал, заимствованный тайцами у кхмеров, который может быть приурочен к важным жизненным событиям: Новый год, свадьба, рождение ребенка, выздоровление, пострижение в монахи, возвращение домой.

127

Имеется в виду день принятия Конституции, когда абсолютная монархия Королевства Сиам превратилась в конституционную монархию Таиланд (1932). Под влиянием английских и французских колонизаторов, которые вмешивались во внутреннюю политику страны, король Рама VII пошел на это мирное соглашение, допустив «бескровный переворот». Однако Таиланд был далек от демократических идеалов, и переворот привел к продолжению той же самой военной диктатуры, ориентированной на коммунистический курс. Гимн написан в 1940 году чиновником по имени Трамот.

128

Прасат — специфический для кхмерской архитектуры тип сооружения: наземное святилище для поклонных образов в форме храма-горы.

129

Патхум — буквально: «королевский лотос».

130

Мандала — магическая диаграмма, графическое изображение космоса и божества. Структура администрирования во внутренней политике тайских княжеств базировалась на космографических и топографических принципах системы священной в индуизме горы Меру и окружающих ее земель и океанов. В центре государства находился королевский домен. Вокруг него были расположены внутренние провинции по четырем сторонам света (кольцо внутренней мандалы). За ними начиналась полоса внешних провинций (кольцо внешней мандалы). На периферии государства находились мыанги и княжества, прочность их партнерских отношений с центром постоянно менялась в зависимости от различных причин.

131

Тхау — титул королевской знати и аристократии лаосского происхождения.

132

По материалам источника на тайском языке «История 77 провинций Таиланда», 2012. С. 379–383.

Content

Кхампхун Бунтхави
Дети Исана

Краткая справка об авторе

Предисловие

ДЕТИ ИСАНА

I. Деревня пустеет

II. Как добыть еду в сезон засухи

III. Лап из падэка

IV. Вьетнамцы пробивают «китайскую стену» на исанской земле

V. Молодежь флиртует

VI. Помолвка

VII. Празднование Нового года

VIII. Первый день в школе

IX. Монах Кен негодует

X. Сборы шеллака

XI. Охота на перепелок

XII. Охота на мангуста

XIII. Поход за сверчками

XIV. И крышу перестелить и сладости наварить

XV. Узоры по телу

XVI. Подготовка к рыбалке

XVII. Ковка железа

XVIII. Отъезд на рыбалку и лап из паука

XIX. Дождь — пора ловить и жарить лягушек

XX. Путь до реки Чи

XXI. Ночь, полная волнений

XXII. Ловля сома

XXIII. Как правильно закинуть невод и засолить икру

XXIV. Приготовление падэка

XXV. Как рыбу удили и в муай-тай победили

XXVI. Столкновение с бурным потоком

XXVII. Ловля лягушек и жаб

XXVIII. Последний день похода

XXIX. Сборы домой

XXX. На обратном пути

XXXI. Сломалась повозка

XXXII. И дичь пострелять, и на горшки обменять

XXXIII. Обмен рыбы на рис

XXXIV. Возвращение домой

XXXV. Храмовый праздник

XXXVI. День счастья

Историческая справка

Примечания