Битая карта

«Белый меч» над Петроградом

Юденич стоял у стен города революции. — Кем его считали и кем он был в действительности. — «Правительство», сформированное за сорок пять минут. — Громкий скандал в Стокгольме. — Тайный план главнокомандующего. — Предсказание «Таймс»

События, о которых пойдет наш рассказ, невыдуманные. И участники их, естественно, подлинные, существовавшие в действительности.

Происходили эти события в 1919 году, в позднее осеннее ненастье. В ту тяжелую военную осень, когда над молодой Республикой Советов, как писали газеты тех дней, сгустились «свинцовые тучи международной контрреволюции».

Республика была в огненном кольце.

На Москву, мечтая о малиновом благовесте сорока сороков первопрестольной, лез генерал Деникин. В далекой Сибири, на обширных пространствах за рекой Тоболом, творили суд и расправу вешатели адмирала Колчака. Архангельск и Мурманск все еще находились под властью английских интервентов, во Владивостоке хозяйничали японцы и американцы.

Смертельная угроза нависла и над Красным Петроградом.

К городу-бунтарю, первым поднявшему победное знамя Октября, лавиной катилась армия генерала Юденича. Щедро вооруженная англичанами, вышколенная, нахрапистая, почти наполовину скомплектованная из реакционного офицерства. В голове ее колонн, наводя страх и смятение, двигались английские танки. Обстановка сложилась драматическая.

Пала Гатчина. Спустя три дня белогвардейцы захватили Павловск и Детское Село. По ночам конные разъезды врага проникали в предместья города, доходя чуть ли не до Нарвских ворот. С аэропланов ежедневно сыпались листовки, возвещавшие «близкий конец нового большевистского Вавилона».

В погожий солнечный полдень, какие случаются иногда и в октябре, на передовые позиции изволил прибыть Николай Николаевич Юденич.

До Гатчины главнокомандующий Северо-Западной армии доехал в роскошном императорском салон-вагоне, разысканном для него услужливыми интендантами, а далее кортеж штабных автомобилей двигался под эскортом лихих конвойцев личной сотни Юденича, которые на сытых своих конях умудрялись не отставать от машин.

Как всегда, главнокомандующий был хмур и неразговорчив. Кряжистый, почти квадратный, с замкнутым наглухо лицом солдафона и с крутой бычьей шеей, он и впрямь был похож на крепко обожженный кирпич, подтверждая данное ему острословами прозвище.

Наступление армии развивалось успешно.

Ехавшие вместе с Юденичем его заместитель генерал Родзянко и в особенности Глазенап, только что произведенный в генералы и заблаговременно назначенный на пост петроградского градоначальника, всю дорогу шутили, пытаясь развеселить главнокомандующего, а он лишь топорщил моржовые вислые усы. И, взобравшись на вершину заросшей молодым сосняком горы, где солдаты саперного взвода устроили наблюдательный пункт, не произнес ни слова. Встал чуть впереди многочисленной свиты, по-наполеоновски сложил руки, молча рассматривая открывшуюся с горы панораму.

А внизу, в прозрачной осенней дымке, нависшей над широкой приневской равниной, лежал Петроград. Весь будто на ладошке, такой, казалось бы, близкий и доступный. С закопченными трубами бесчисленных заводов, с жалкими деревянными домишками рабочих окраин, с барственным великолепием дворцов, гранитных набережных и неповторимо прекрасных площадей.

На правом фланге наступающей армии, очевидно у Детского Села, гремела ожесточенная артиллерийская перестрелка. В глуховатые ее голоса изредка врывались отчетливо различимые пулеметные очереди.

— Господа, я вижу купол святого Исаакия! — закричал Глазенап, отрываясь от окуляров полевого бинокля. — Бог ты мой, красотища-то какая! И Адмиралтейскую иглу вижу! И вроде бы Невский проспект! Не угодно ли полюбоваться, ваше превосходительство?

Восторженность будущего петроградского генерал-губернатора была понятна всем окружающим. Даже на мрачном лице Юзефа Булак-Балаховича мелькнуло некое подобие улыбки.

Но главнокомандующий почему-то не ответил Глазенапу и не взял протянутого ему бинокля.

Наступила неловкая затяжная пауза. В свите начали переглядываться, — поведение Кирпича было необъяснимо загадочным.

— А зачем нам, собственно, бинокли? — нашелся Родзянко, решительно прервав затянувшуюся паузу. Племянник бывшего председателя Государственной думы, Александр Павлович Родзянко считал себя искусным политиком и дипломатом, которому волей-неволей приходится выручать этого провинциального бурбона, по ошибке назначенного в главнокомандующие. — Нет уж, увольте, господа, обойдемся без биноклей! Дня через три сами будем гулять по Невскому, успеем еще, налюбуемся… И руками, даст бог, пощупаем, как принято у русских людей…

Родзянко громко захохотал, довольный собственным остроумием. Облегченно заулыбались и в свите. Ревельский корреспондент «Таймс», единственный из журналистов, кого Кирпич пригласил в эту поездку на фронт, что-то записывал, одобрительно посматривая на Родзянко. Тогда и до главнокомандующего дошло, что последнее слово надо бы оставить за собой.

— Относительно гуляний вы рано заговорили, любезный Александр Павлович, — солидно произнес Юденич. — Но Питер мы в этот раз возьмем, тут ваша правда. Всенепременно и всеобязательно возьмем!

И медленно направился к ожидавшим у подножия горы автомобилям, давая понять, что рекогносцировка закончена. Корреспондент «Таймс», чуточку отстав от других, записывал историческую фразу главнокомандующего.

На обратном пути в Гатчину Юденич снова непроницаемо молчал, углубившись в свои размышления. Канонада на правом фланге после полудня заметно усилилась. Время от времени, с равномерной методичностью, грохали особенно тяжелые разрывы, напоминающие чем-то обвалы в горах.

— Главный корабельный калибр! — озабоченно поморщился Родзянко. — Похоже, бьют большевики с «Севастополя»; он у них поставлен в морском порту, в Гутуевском ковше…

Кирпич поднял седеющую, коротко остриженную голову, по-стариковски чутко прислушался. И, опять помедлив, произнес одну из своих странных, ничего не значащих фраз, над которыми так любили потешаться завистники главнокомандующего.

— Обойдется как-нибудь, — важно сказал Кирпич. — Всякому фрукту положен свой сезон…

Родзянко и Глазенап не сговариваясь посмотрели друг на друга, ожидая разъяснений, но главнокомандующий ни слова не прибавил и отмалчивался всю дорогу.

Завистники генерала Юденича — а их в эмигрантских кругах насчитывалось изрядное число — не очень-то хорошо раскусили этого тугодумного и медлительного старика. Принято было считать Николая Николаевича недалеким служакой, с довольно, впрочем, известным в армии именем. Как-никак герой Эрзерума и Сарыкамыша, генерал от инфантерии, георгиевский кавалер. Кого другого мог выбрать адмирал Колчак в военные предводители похода на Петроград? Вот сделает свое солдатское дело, завоюет с божьей помощью столицу государства Российского и пусть убирается в отставку, а дальнейшее устройство страны будут вершить другие люди, более достойные, более искушенные в тонкостях политики.

Кирпич знал об этих настроениях, но беспокойства не обнаруживал. Пусть себе болтают, с избранного пути он все равно не свернет. И посмотрим еще, чей будет верх в итоге, кто кого перепляшет.

Руководила им не столько забота о восстановлении монархии, как думали иные, сколько неутоленная жажда власти и почестей. Правда, осторожности ради он не признавался в том никому, изображая из себя ревностного сторонника восстановления дома Романовых. Собственной жене и той не доверял тщеславных своих замыслов, но жена понимала его без слов. Вот и вчера, провожая на ревельском вокзале, перекрестила на прощание и с дрожью в голосе шепнула на ухо: «В добрый час, Николенька!»

Старуха права, это был добрый для него час. И уж теперь он не промахнется, своего не упустит, как случилось с ним в зимнюю кампанию 1916 года, когда войска его штурмом овладели эрзерумской твердыней турок. Дудки, милостивые государи, дураков нет! Ему и тогда казалось, что наступил наконец долгожданный час триумфа. «Русские чудо-богатыри, слава вам, повторившим и приумножившим подвиг генералиссимуса Суворова!» — написал он в приказе, надеясь, что новым Суворовым нарекут его, Николая Николаевича Юденича. Однако львиную долю пирога отхватил другой Николай Николаевич. Не заурядный пехотный генерал, а великий князь, дядюшка государя императора, числившийся наместником на Кавказе. Истинного триумфатора незаметно оттерли в сторону, наградив Георгием II степени.

Ну что ж, дважды на одной кочке спотыкаться не положено. Именно по этой причине всю подготовку к походу на Петроград он прибрал к своим рукам. Извините, господа, а хозяина столицы российской никому не удастся отпихнуть в сторону, как отпихнули его в свое время ловкие придворные шаркуны. Пока Колчак и Деникин канителятся, пока суд да дело, он, Юденич, молниеносным рывком успеет захватить Петроград, а победитель, как известно, при любых обстоятельствах бывает прав. И с волей его вынуждены будут считаться все. И еще неизвестно, кого назовут люди истинным хозяином земли русской.

Правда, окружение у него не бог весть какое. Лавочка, по совести сказать, жалкие комедианты, а не политические деятели.

Степан Георгиевич Лианозов, премьер-министр, не стесняясь шушукается с явно подозрительными личностями, планирует создание Англо-Русского банка в Петрограде, мечтая о контрольном пакете акций. Будущий генерал-губернатор Глазенап спит и видит себя хозяином города, адъютантов набрал целую свору, парадные мундиры шьет. Министр торговли Маргулиес под стать своим жуликоватым подрядчикам, одного поля ягода. Ведь это черт знает что! Закупил где-то партию тухлой колбасы для петроградского населения, хвастается, что по дешевке, чуть ли не даром, а сам небось заграбастал не одну тысчонку комиссионных?

Да, окружение у него никудышное, паршивое. Взять хоть батьку Булак-Балаховича, этого разбойника с большой дороги, подославшего к нему в соглядатаи своего младшего брата Юзефа. Уж сколько вразумлял подлеца, как пытался ввести в колею: «Потише надо, Станислав Никодимович, не в лесу живем, люди смотрят…»

Куда там, разве этого хунхуза утихомиришь! Снюхался с петербургским адвокатишкой Николаем Никитичем Ивановым, одним из «министров», учредили у себя в Пскове вольную вольницу. Фальшивые ассигнации печатают, законы собственные издают, день и ночь беспробудное пьянство. Плевать, дескать, нам на главнокомандующего, мы сами себе господа…

Пришлось дать задание контрразведчикам — пусть принюхиваются. На адвокатишку, как он и ждал, насобирали такого, что в министрах держать никак невозможно: отъявленный прохвост, переметная сума. Не лучше оказался и батька. И смех и грех, преподнесли ему давеча некий скандальный документик. Все честь честью, с личной подписью Булак-Балаховича и с печатью, а сочинялось не иначе как спьяна. «Дано сие полковнику Стоякину, — говорилось в документике, — что разрешается ему вступить в брак с Меланьей Прохоровой впредь до возвращения ее мужа. Поводом к расторжению данного брака может служить также появление в Пскове жены полковника Стоякина».

Да-с, вот и завоевывай победу с подобной публикой! И виноваты во всем этом бедламе английские друзья! Черт их дернул навязать ему липовое правительство, да еще в принудительном порядке! Насобирали всякой твари по паре — от сторонников «единой и неделимой», которые будто в облаках витают, грешной земли не касаются, и до каких-то там «социалистов-плехановцев». Решили, одним словом, устроить Ноев ковчег. Вызвал всех к себе сэр Джордж Марш, как барин вызывает дворню, продержал часа полтора в приемной, затем вышел и объявил, небрежно глянув на часы: «К семи, господа, извольте сформировать правительство! В противном случае…» Про то, что может случиться в противном случае, договаривать не стал, — это и так было понятно. А до семи часов вечера оставалось всего сорок пять минут, и в списке, который сэр Джордж как бы невзначай забыл на столе, оказались распределенными все основные портфели.

Таким вот способом получил он свое «Северо-Западное правительство». И пост военного министра в придачу. С первого дня он, разумеется, игнорировал всех этих политиканов в масштабе Гдовского уезда, заседаний кабинета не посещал. Черт с ними, пусть пока ловчат и жульничают у него за спиной! В Петрограде он их железной метелкой разгонит. И с батьки этого собственноручно сдерет незаконно надетые генеральские погоны.

Юденича одолевали военные заботы.

С ревнивой стариковской неуступчивостью держал он под личным контролем все подробности оперативного замысла. И в первую голову — все деликатнейшие обстоятельства, так или иначе связанные с операцией «Белый меч». Сам, никому не доверяя, прочитывал шифровки, поступавшие из Петрограда, а потом, запершись в кабинете, часами советовался с начальником своей контрразведки.

«Белый меч» был делом серьезным, многообещающим, не то что нашумевшая на всю Европу «Лига убийц».

Еще в сентябре, перед наступлением на Петроград, словно гром среди ясного неба, разыгралась скандальная история полковника Хаджи Лаше. Сперва шведские, а следом за ними французские и английские газеты начали смаковать подробности зловещих преступлений «Лиги убийц».

Подробности эти были в духе скверных бульварных романов. Таинственная вилла в пригороде Стокгольма, камера пыток, истерзанные трупы в полотняных мешках, выуженные полицией из озера, черные автомобили с зашторенными окнами, а также наемные красотки, служившие приманкой для обреченных на смерть.

Но сенсационнее всего была тайная цель «Лиги убийц». Газеты утверждали, что полковник русской службы Хаджи Лаше разыскивал ни больше ни меньше как сокровища царской семьи, будто бы вывезенные большевиками за границу, — колоссальные суммы в иностранной валюте, алмазы и рубины, золото и платину в слитках. Еще газеты сообщали, что царских сокровищ члены «Лиги убийц» не нашли и промышляли в собственное утешение обыкновенным грабежом, довольствуясь при этом весьма скромными суммами.

Скандал был весьма некстати для белой эмиграции. Главное, никто не знал, что за птица этот полковник Хаджи Лаше Магомет Бек, создавший свою «Военную организацию для восстановления монархии». Кадеты валили вину на оголтелых монархистов: они, дескать, ослеплены неистовой злобой к Советам и не ведают, что творят. Монархисты, в свою очередь, не оставались в долгу, обвиняя во всем злонамеренных либералов, якобы затеявших всю эту уголовщину ради дискредитации защитников престола.

Перепалка сделалась еще крикливее, когда Хаджи Лаше заявил следователю Стокгольмского криминального бюро, что за ним стоят влиятельные лица и что имен он называть до времени не станет, будучи связан военной дисциплиной.

Вот тогда-то и поползли слухи о Юдениче. Говорили, что Кирпич будто бы лично благословил «Лигу убийц». Нашлись даже очевидцы, утверждавшие, что видели полковника Лаше на приеме у главнокомандующего.

Словом, все волновались, все судачили, только Юденич хранил молчание. Не опровергал слухов и не стремился их подтвердить.

Мысли его были заняты другим. Что значит эта ничтожная «Лига убийц» с ее авантюрными методами борьбы! Детская игра в конспирацию, жалкая уголовщина под флагом высоких идей. Досадно, конечно, что навлекли на себя газетную трескотню, — не ко времени вышло, в аккурат перед решающими событиями. Но и страшного ничего нет, зря паникует эмигрантская братия. Газеты пошумят-пошумят и успокоятся.

Операция «Белый меч» — вот что волновало главнокомандующего, вот на что он надеялся. Это была не какая-то там кустарщина с загородными виллами и наемными красотками. «Белый меч» должен обрушиться на головы большевиков внезапно, это оружие тайное, бьющее наповал.

Операция начнется по сигналу, который он даст в надлежащий момент. Начнется — и моментально парализует всю оборону большевиков. Никаких баррикадных боев в черте города не будет — в этом весь смысл «Белого меча».

Падет Смольный институт, ставший оплотом комиссаровластия. Верные люди быстро захватят телеграф, радиостанцию, вокзалы, склады с оружием. И, конечно, здание на Гороховой улице,[1] где разместилась «чрезвычайка». И двенадцатидюймовые орудия «Севастополя» с божьей помощью будут повернуты против красных, дайте только срок. Все произойдет до плану.

У англичан, к сожалению, нервишки не выдержали. Уж на что хваленое учреждение «Интеллидженс сервис», а опытный их агент, говорят, подкачал. Не смог с перепугу закончить всех необходимых приготовлений, струсил перед чекистами.

И все же операция «Белый меч» состоится.

Вовремя дать сигнал — вот что важнее всего прочего. Ни часом раньше, ни часом позже. Эффект «Белого меча» целиком зависит от своевременности удара.

Возвратившись в Гатчину, Юденич беседовал с начальниками дивизий, вызванными с боевых участков.

Обстановка на фронте за истекшие сутки несколько осложнилась, но это не смущало главнокомандующего. Начальника Пятой добровольческой дивизии, светлейшего князя Ливена, встревоженного возросшими потерями и обилием резервов, получаемых противником, Кирпич нашел возможным оборвать со свойственной ему грубоватой бесцеремонностью:

— Попрошу, князь, докладывать без преувеличений… У страха глаза велики, разве вам это не ведомо?

На следующий день в лондонской «Таймс» была опубликована пространная телеграмма ревельского корреспондента. Сообщалось в ней, что доблестная Северо-Западная армия одерживает под Петроградом успех за успехом, что путиловские рабочие уже выслали к Юденичу депутацию с хлебом-солью и что комиссары из Смольного поспешно пакуют чемоданы, собираясь покинуть обреченный город.

Вспоминал корреспондент и историческую фразу, произнесенную главнокомандующим у стен русской столицы. И родзянковскую шутку насчет бесполезности биноклей приписал заодно Юденичу, вызвав тем самым у ревнивого Александра Павловича очередной приступ бешенства.

«Часы Красного Петрограда сочтены», — уверенно и безапелляционно предсказывала «Таймс».

«Английская папка»

Петроград готовит отпор врагу. — Заботы чекистов. — Профессору вручают «Английскую папку». — Первые следы резидента «Интеллидженс сервис». — На границе схвачен курьер с шифровками

Бурный успех Юденича, всего за неделю достигшего предместий Петрограда, создал чрезвычайную обстановку. Потрепанные в неравных боях полки Седьмой армии отступали, связь нарушилась, управление войсками стало крайне затруднительным.

Важной причиной этих неудач была внезапная перемена вражеских военных планов. Ожидалось, что противник предпримет обходное движение на Новгород и Чудово, замыкая город в широкий полукруг. В связи с этим была начата некоторая перегруппировка частей Седьмой армии. Но Юденич в самый последний момент изменил оперативный замысел и ударил по кратчайшей прямой, взломав нашу оборону у Ямбурга.

Немалую роль сыграли и английские танки, присланные на подкрепление белогвардейцам. Их было немного, всего с десяток неуклюжих тихоходных машин, но двигались они впереди боевых порядков вражеской пехоты, и лишь прямое попадание снаряда могло пробить их броню. На некоторых участках фронта танки вклинились в оборону, вызвав замешательство в рядах защитников Петрограда.

«Удержать Петроград во что бы то ни стало», — решил Центральный Комитет по предложению Ленина. Город был объявлен на осадном положении.

Закрылись театры и кинематографы. Телефоны действовали лишь в общественных учреждениях, на фабриках и заводах. С восьми часов вечера становились безлюдными улицы, начинался комендантский час.

Семнадцатого октября в «Петроградской правде» было опубликовано письмо Ленина. «Мне незачем говорить петроградским рабочим и красноармейцам об их долге, — писал Владимир Ильич, выражая уверенность, что защитники колыбели Октября сумеют отбить яростный натиск Юденича. — Бейтесь до последней капли крови, товарищи, держитесь за каждую пядь земли, будьте стойки до конца, победа недалека! Победа будет за нами!»

Ленин всю свою жизнь неколебимо верил в питерских пролетариев и ни разу в них не ошибся. Не ошибся он и в этот грозный момент тяжелых испытаний.

Без паники, с прославленной питерской организованностью, наращивал город свои оборонные усилия. Подрывники минировали мосты через Неву, на улицах устроили баррикады, окна и балконы домов, в особенности на ключевых позициях, превращались в пулеметные гнезда.

Характерная подробность времени. 17 октября белогвардейцы захватили Красное Село и вплотную приблизились к Лигову, намереваясь ворваться в город. 20 октября на рассвете они заняли Детское Село, с ходу принявшись за разграбление дворцовых ценностей. Именно в эти дни опасности, когда смерть глядела прямо в глаза, Красный Питер с энтузиазмом провел очередную «партийную неделю». Ряды партии коммунистов пополнились десятью тысячами рабочих и красноармейцев.

Навстречу врагу уходили добровольческие коммунистические отряды. Доблестно и беззаветно бились с белогвардейцами красные курсанты Петрограда, Москвы и Новгорода, совсем еще молодые люди из рабочих и крестьян, — будущие командные кадры Красной Армии.

Вечной славой овеяли себя в этих жестоких октябрьских сражениях балтийские революционные матросы. Экспедиционные отряды, присланные с кораблей и фортов Балтики, направлялись обычно на самые тяжелые участки обороны. Спешили на помощь Петрограду подкрепления из Вологды, Ярославля, Вятки, Смоленска, кавалерийские полки из Башкирии.

Умельцы Обуховского завода за короткий срок изготовили два танка, отправив их на фронт прямо из мастерской. Вероятно, это были самые первые советские танки. В цехах Путиловского завода, рядом с линией фронта, снаряжали бронепоезда и бронеплощадки. Поврежденный вражескими снарядами бронепоезд «Черноморец» путиловцы сумели восстановить за одну ночь.

Рабочие Шлиссельбургского порохового завода прислали в распоряжение штаба обороны добровольческий отряд из шестисот бойцов. Петроградский комсомол спешно создавал роты самокатчиков. Весь состав губернского комитета комсомола ушел на фронт, объявив себя мобилизованным.

И еще одна красноречивая подробность того времени.

Девятнадцатого октября в Гатчине вышел в свет первый номер белогвардейской газетки «Приневский край». Редактором ее, увы, назвался А. И. Куприн, неожиданно для многих своих друзей объявивший себя «пламенным бардом» армии Юденича.

Просуществовала эта маленькая газетка недолго, была завиральной и достаточно злобствующей, как все издания подобного свойства, однако и в ней, между прочим, легко обнаружить весьма ценное свидетельство очевидца. «Красные курсанты дрались отчаянно, — признавал редактор „Приневского края“ в обзоре военных действий. — Они бросались на танки с голыми руками, вцеплялись в них и гибли тысячами».

Фронт под стенами Петрограда ревел и грохотал подобно ненасытному чудовищу. Это был фронт, видимый каждому, требующий все новых и новых подкреплений. Горячее его дыхание врывалось в дома, заставляя браться за оружие и старых и малых.

Существовал, однако, и другой фронт — в самом Петрограде, в глухом подполье, за непроницаемо зашторенными окнами буржуазных особняков. Фронт незримый и неслышный, фронт ожесточенной тайной войны.

К осени 1919 года напряжение классовой борьбы в стране достигло высочайшего накала. Поджоги, взрывы, убийства из-за угла, саботаж, спекулятивные махинации с продовольствием — все средства использовали враги против Советской власти, ни перед чем не останавливались в тщетных усилиях повернуть вспять ход истории.

Двадцать пятого сентября в Москве, в особняке графини Уваровой, где размещался Московский комитет партии, взорвалась бомба, брошенная анархистами. «Наша задача — стереть с лица земли строй комиссародержавия!» — провозглашали они в своем нелегальном листке «Анархия», открыто объявляя Советской власти «динамитную войну».

Двумя неделями раньше петроградским чекистам с активной помощью железнодорожников удалось предотвратить диверсию на большом железнодорожном мосту через Волхов. Подосланные врагом диверсанты заложили взрывчатку под устои моста, пытаясь затруднить связь Петрограда с базами снабжения.

В Ревеле и в Гельсингфорсе, в ближайшем соседстве с революционным Питером, успели к этому времени образоваться довольно многочисленные и яростно соперничающие друг с другом центры белой эмиграции.

Петроградской чека нужно было с неослабным вниманием наблюдать за всем, что происходит в этих вражеских гнездах.

Чекистам был известен состав «Особого комитета по делам русских в Финляндии», возглавленного князем Массальским, герцогом Лейхтенбергским, бароном Таубе и другими отъявленными контрреволюционерами. «Особый комитет» заседал в Гельсингфорсе, пытаясь распространить свое влияние и на Ревель, а там, в свою очередь, вызревала идея образования собственного комитета с гораздо более широкими полномочиями, чем гельсингфорсский.

Немалый интерес представила полученная чекистами информация о скандальных подробностях создания «Северо-Западного правительства», которое англичане произвели на свет божий с поистине неприличной торопливостью колонизаторов. Стенографическая запись коротенькой вступительной речи бригадного генерала сэра Джорджа Марша не оставляла сомнений в марионеточном характере этого «правительства».

Генерал Марш, как свидетельствовала стенограмма, действовал по-солдатски, отбросив в сторону всякие церемонии. «Союзники считают необходимым создать правительство Северо-Западной области, не выходя из этой комнаты, — заявил он, пригласив будущих „министров“ в английскую военную миссию. — Теперь шесть часов с четвертью, даю вам времени подумать до семи вечера. Вот список лиц, желательных союзникам в качестве членов правительства…»

Своевременно были получены в Петроградской чека образцы денег, напечатанных для Юденича в Стокгольме.

Выпустили их по рисунку художника Шевелева. На фоне огромного двуглавого орла с широко распростертыми крыльями виднелись две неясные фигурки — мужская и женская. По официальной версии, были это Гермес и Гера, древнегреческие боги, но имелось и политическое толкование рисунка. Считали, что художник изобразил на «крылатках» царя Николая и царицу Александру Федоровну.

Впрочем, не это было самым важным. «Крылатки» стремительно подскочили в цене, сделавшись довольно устойчивой валютой. Помогли этому своевременно пущенные слухи о золотом обеспечении новых денег, якобы гарантированном адмиралом Колчаком.

Не стал для Чека неожиданностью и громкий скандал в Стокгольме, разыгравшийся после провала «Лиги убийц». Полковник Хаджи Лаше Магомет Бек давно уже числился в списке разыскиваемых преступников. Автор дешевых бульварных книжонок, был он еще известен как опасный налетчик и обвинялся в вооруженном ограблении банка с убийством трех служащих охраны. Числились за ним и другие преступления, и не зря сбежал он из Петрограда, тайно перейдя финскую границу.

Особое внимание петроградских чекистов по причинам, о которых будет сказано позднее, привлекала деятельность английской секретной службы — «Интеллидженс сервис». И не случайно задолго до осеннего наступления Юденича в Чека начали накапливаться довольно любопытные оперативные материалы, получившие название «Английской папки».

Целый ряд фактов, подчас едва заметных и вроде бы несущественных, подсказывал, что в Петрограде зреет новый контрреволюционный заговор и что возглавляет его некий англичанин.

Располагала Чека и приметами этого агента английской секретной службы, — правда, до крайности противоречивыми, неопределенными. По одним данным выходило, к примеру, что он молодой еще человек, высокого роста, чуть сутуловатый, с худощавым бритым лицом, в красноармейской шинели и в стоптанных русских сапогах. Другие источники утверждали некое сходство агента с Иисусом Христом, каким пишут его на иконах: густая вьющаяся бородка, удлиненные черты лица, грустные глаза. По третьим получалось, что это талантливый пианист, едва ли не виртуоз, и что он хорошо известен в артистическом мире Петрограда.

Контрреволюционным заговорам в ту беспокойную пору никто не удивлялся. Требовалось быстрее их обнаруживать и, главное, еще быстрее обезвреживать.

Тем меньше удивлялись заговорам в Петрограде, справедливо названном десницей и шуйцей революции.

За первые два года после победы Октября Красный Петроград отправил по партийным мобилизациям около трехсот тысяч лучших своих сынов и дочерей. Петроградские коммунары сражались на фронтах гражданской войны, работали в совдепах, чрезвычайных комиссиях, продовольственных и заградительных отрядах. Не было в республике самого захолустного уезда, где бы не действовали закаленные в классовых битвах петроградские пролетарии. Многочисленные мобилизации, естественно, ослабили город и его партийную организацию.

В то же время Петроград, эта недавняя столица Российской Империи, был буквально наводнен «бывшими людьми». Промышленные тузы, купцы, изгнанные с насиженных мест помещики, враждебно настроенное офицерство, родовитая сановная знать — вся эта публика являлась отличной питательной средой для бесконечных интриг и провокаций против власти трудящихся.

Поначалу «Английская папка» не отличалась чрезмерным обилием накопленных в ней материалов. Всего лишь разрозненные факты, смутные догадки, непроверенные гипотезы. Явно не хватало чекистам ниточки, позволяющей приступить к практическим действиям. Пусть тоненькой, пусть еле заметной, это неважно, но все же ниточки, которая рано или поздно выводит на верную дорогу.

Однако логика классовой борьбы была логикой жестокой и неумолимой. Слишком уж заманчиво выглядела возможность подготовить в городе вооруженный мятеж, приурочив его к новому наступлению белогвардейцев. И было бы непростительной глупостью рассчитывать на то, что враги революции не воспользуются этой возможностью, даже если шансы у них будут совсем малы.

Коллегия Петроградской чека поручила «Английскую папку» сотруднику особого отдела Эдуарду Морицевичу Отто.

— Вот что, Профессор, садись-ка и размышляй, — сказал ему Николай Павлович Комаров, начальник особого отдела. — Знаю, что перегружен, что достаточно забот по коллективу, — все знаю… Но придется заняться английскими интригами. Советую взглянуть еще разок на дело Кроми; свяжись с московскими товарищами, а главное — думай, анализируй, ищи… Попробуй себя поставить вместо них, как бы ты сам действовал, с чего начинал… Иногда это бывает полезным…

Профессор смущенно почесал за ухом. Опыта у него, к сожалению, маловато, чекист он еще молодой, и надежнее, пожалуй, доверить «Английскую папку» кому-нибудь из квалифицированных оперативников.

— Ну, дорогой отсекр, не ожидал от тебя, — поморщился Комаров. — Все у нас неопытные, всем надо учиться. Да что ты, сам не знаешь? Давай, давай, впрягайся по-настоящему, а разговорчики эти брось…

— Но я же в интересах дела…

— И я в интересах дела. Нельзя нам проморгать этого заговора, понимаешь. Начинай с сегодняшнего дня, а по партийному коллективу мы тебе подберем замену…

Помимо основных своих обязанностей в особом отделе Эдуард Морицевич Отто был еще секретарем, или, как говорили в ту пору, отсекром, партийного коллектива Чека. И доверие его товарищей, избравших Профессора на этот ответственный пост, было, разумеется, не случайным. Коммунист-подпольщик, бесстрашный партийный боевик, один из самых вдумчивых следователей, начавший работу на Гороховой еще весной 1918 года, — кого же другого могли они выбрать в свои партийные вожаки?

Кстати, и партийная кличка Эдуарда Морицевича относилась к дореволюционному периоду. Профессором его окрестили еще в годы первой русской революции. Заведовал он тогда тайной динамитной лабораторией, снабжал самодельными бомбами вооруженные рабочие дружины, выпускал подпольные листовки, научившись ремеслу наборщика и печатника, а после того как военно-полевой суд вынес ему смертный приговор, умудрился подготовить и благополучно совершить неслыханно смелый побег из одиночной камеры. Партийная кличка с тех пор приклеилась к нему навечно.

Что там ни толкуй, а все рекомендации Николая Павловича были хорошо продуманными. В особенности насчет капитана Кроми. И Профессор внимательнейшим образом заново изучил прошлогоднее дело английской миссии. Но, увы, среди выловленных и успевших исчезнуть агентов «Интеллидженс сервис» человека с внешностью Иисуса Христа не оказалось. Не было среди них и музыкантов, тем более не было виртуозов-пианистов.

Запрос, посланный Профессором в Москву, прибавил немногое. Из Всероссийской чрезвычайной комиссии ответили, что помочь пока бессильны, материалов соответствующих не имеется. Далее следовали обычные советы и пожелания, а их у Профессора хватало. Не было у него ниточки, за которую можно уцепиться.

Но кто ищет, тот непременно находит. И вскоре появилось нечто похожее на ниточку. Подкинула ее начавшаяся в Москве и Петрограде ликвидация «Национального центра» — так называлась крупнейшая антисоветская организация кадетского подполья.

Следствие установило, что помимо связей с разведками Колчака и Деникина «Национальный центр» усиленно налаживал контакты с английской секретной службой. Арестованные лидеры организации признались, что к ним в Москву приезжал из Петрограда полномочный эмиссар Лондона. Приметы его заставили Профессора насторожиться: лет тридцати с небольшим, высокий, тонколицый, в красноармейской шинели, свободно изъясняется по-русски, лишь изредка обнаруживая незначительный акцент.

«Национальный центр» остро нуждался в деньгах, со дня на день ожидая специального курьера от Колчака. Руководители его не подозревали, что курьер этот перехвачен чекистами и миллион рублей золотом, который он вез из Сибири, давно сдан в Госбанк.

Англичанин пообещал, как выяснилось, помочь с финансированием, оговорившись, что предварительно обязан запросить согласие Лондона и что уйдет на это недели две.

Следствие установило также, что вместе с англичанином в Москву приезжала немолодая женщина, назвавшая себя Марьей Ивановной. Вся в черном, сухая, жилистая, некрасивая, глаза злые и властные, нос с заметной горбинкой. Прощаясь, англичанин предупредил, что замещать его будет Марья Ивановна.

Профессор откровенно обрадовался: это уже было кое-что. Нелегко, понятно, найти в Петрограде женщину в черном, со злыми и властными глазами, или высокого англичанина, свободно говорящего по-русски, но ценность этой информации заключалась в том, что она подтверждала материалы «Английской папки». Выходит, заговор действительно готовится и во главе его — агент английской разведки.

Еще очевиднее сделалось это после сенсационной истории с шифровками.

На границе с Финляндией, в сосновом бору близ станции Белоостров, патруль пограничной стражи окликнул неизвестного мужчину. Тот кинулся бежать, пытался переплыть пограничную реку, и красноармейцам не осталось ничего другого, как открыть огонь.

Неизвестный был убит, никаких документов при нем не нашли, а ввинченную в каблук сапога маленькую свинцовую капсулу немедленно доставили в Чека.

В капсулу были вложены два листка тонкой рисовой бумаги, сплошь испещренные ровными столбиками цифр. Шифровальщики Чека принялись их изучать. Довольно легко удалось подобрать ключ к русскому тексту.

Юденичу докладывала какая-то Мисс:

«Последним курьером я имела честь сообщить, что важное лицо из высокопоставленного командного состава Красной Армии, с которым я знакома и чувства которого мне хорошо известны, предлагает помочь в нашем патриотическом предприятии. На ваше усмотрение сообщается следующий план…»

План был коварен.

На заранее согласованном участке фронта изменники должны были затеять волынку. Начаться она должна была с митинга, выдвигающего требования о возвращении по домам, после чего намечалось физическое уничтожение комиссаров и открытый мятеж. Затем ударные отряды белогвардейцев, воспользовавшись беспорядками, должны были опрокинуть нашу оборону и ворваться в тылы, сея панику и смятение. В заключение автор плана просил Юденича заблаговременно указать удобный участок фронта, чтобы успеть сосредоточить на нем силы заговорщиков.

Несколько труднее поддавался расшифровке другой листок, пока не догадались в Чека, что написан он по-английски.

На маленьком клочке рисовой бумаги умещалось шпионское донесение генеральному консулу Великобритании в Гельсингфорсе господину Люме. Всего пять предельно четко сформулированных пунктов. Информация самая разносторонняя — о минных полях на подступах к Кронштадту, о строительстве оборонительных рубежей на Карельском перешейке, о совершенно конфиденциальных решениях, принятых недавно в Смольном.

Последний пункт донесения кратко излагал суть московских переговоров с «Национальным центром» и просьбу заговорщиков о срочном финансировании. Чувствовалось, что автором донесения был весьма опытный профессиональный разведчик.

Профессора удивила несколько странная подпись: «СТ-25». Ничего сходного в «Интеллидженс сервис» как будто бы еще не практиковалось, это был новый код.

— Задачка-то, дорогой товарищ отсекр, похитрее, чем мы с тобой думали, — вздохнул Николай Павлович Комаров, когда они разобрались во всех материалах. — Похоже, переигрывают нас господа англичане… Ну что ж, тем скорее надо найти этого СТ-25… И Мисс нужно обезвредить… Шустрая, видать, дамочка, если переписывается с самим Юденичем…

Чрезвычайная комиссия бьет «Интеллидженс сервис»

Выстрелы террористов. — Обыск в английском посольстве. — Истинное лицо капитана Кроми. — Разгром шпионских гнезд. — Джон Меррет вынужден бежать из Петрограда. — Новый резидент в новом обличье

Поймать СТ-25 оказалось совсем непросто.

Дом складывается по кирпичику, и, когда подведут его под крышу, трудно даже вообразить, как вымахал он на столько этажей. В руках Профессора были поначалу лишь отдельные кирпичики, а то и бесформенные обломки кирпичей. Попробуй восстанови по ним облик всего здания!

Впрочем, рассказывать следует по порядку.

Тридцатого августа 1918 года, в пятницу, в одиннадцать часов утра, на Дворцовой площади в Петрограде был злодейски убит Моисей Урицкий, председатель коллегии Петроградской чека. Стрелял в Урицкого эсер Леонид Канегиссер.

В тот же день, спустя несколько часов, на заводе Михельсона в Москве эсерка Фанни Каплан предательски ранила отравленными пулями Владимира Ильича Ленина.

Скрыться террористке не удалось. Подоспевшие рабочие обезоружили ее и доставили в Чека.

Враги пролетарской революции перешли к открытому террору.

Внутренняя взаимосвязь московских и петроградских выстрелов для всех была очевидна, но далеко не все знали в те дни, что следы преступников ведут в английское посольство, в этот чинный и благопристойный особняк на набережной Невы, глядящий зеркальными окнами на Петропавловскую крепость. Точнее говоря — в бывшее посольство англичан, где размещались остатки прежнего его персонала, именуясь миссией Великобритании.

Утренним субботним поездом в Петроград приехал Феликс Эдмундович Дзержинский.

В распоряжении председателя ВЧК находились неоспоримые доказательства, обличавшие английских дипломатов в преступных замыслах и действиях против Советской власти.

Известно было, что как раз на субботний вечер назначена конспиративная встреча дипломатов с вожаками белогвардейского подполья в Петрограде и что присутствовать на этой встрече будет Сидней Рейли, один из наиболее пронырливых и опасных агентов «Интеллидженс сервис».

Известно было также, что после выстрелов в Урицкого наемный убийца попытался скрыться не где-нибудь, а именно в Английском клубе. У клубного подъезда, дожидаясь Канегиссера, стоял наготове автомобиль. Ждали его и на вокзале, специально задерживая отход санитарного поезда. Арестовать террориста удалось благодаря находчивости чекистов.

Словом, чрезвычайность сложившейся обстановки потребовала от Феликса Эдмундовича чрезвычайных мер. Лишь внезапный обыск в здании английской миссии позволял спутать карты дипломатов-преступников.

Обыск этот начался со стрельбы и кровопролития.

Буржуазные газеты впоследствии извели горы бумаги, всячески извращая инцидент на набережной Невы. Истошными голосами вопили они о произволе дикарей-большевиков, якобы нарушивших международные правовые нормы и злонамеренно умертвивших ни в чем не повинного беднягу Кроми. О преступлениях дипломатов, разумеется, не говорилось ни слова.

У лжи, однако, короткие ноги, и вскоре истина взяла верх. Засвидетельствовал ее, кстати, сам Брюс Локкарт, незадачливый организатор известного «заговора послов». В своей книге «Буря над Россией» он признал, что «Кроми бросился навстречу пришельцам с револьвером в руке и после того, как убил одного из них, был застрелен на площадке лестницы».

А было все это так.

В назначенный Дзержинским час оперативная группа чекистов окружила посольское здание, заблокировав все выходы. В парадный подъезд вошли шестеро комиссаров во главе с Иосифом Стадолиным, старым большевиком-подпольщиком, долгие годы прожившим в эмиграции и отлично знавшим английский язык.

От чинной благопристойности в посольском особняке не оставалось и помину. Где-то в глубине дома громко хлопали двери, кто-то на кого-то истеричным голосом кричал. Видно было, что с лихорадочной поспешностью сжигаются бумаги. На беломраморную лестницу вырывались из комнат хлопья пепла и дыма.

Стадолин и его друзья догадались о причинах этого переполоха. Дипломаты спешили уничтожить доказательства своих преступлений. Но едва комиссары начали подниматься по лестнице, как с верхней площадки хлопнул выстрел.

— Немедленно прекратить стрельбу! — по-английски крикнул Стадолин. — Мы уполномочены произвести…

Договорить он не успел. Пуля сразила его. Стадолин упал на светлую ковровую дорожку лестницы. Следом за ним были тяжело ранены еще двое сотрудников Чека.

Хладнокровным стрелком, на выбор расстреливавшим наших людей, как позднее выяснилось, оказался военно-морской атташе Великобритании Френсис Аллен Кроми. Разумеется, он слышал и прекрасно понял обращенные к нему слова Стадолина. И все же продолжал стрелять, пока и сам не был сбит ответным выстрелом.

Что же произошло в тот дождливый августовский вечер и почему дипломат взялся за пистолет?

Да потому лишь, что капитан Кроми никакого отношения к дипломатии не имел. Паспорт военно-морского атташе служил Кроми прикрытием истинных его занятий в посольстве.

Светские знакомые этого прожигателя жизни, удачливого яхтсмена и ловкого игрока в крокет, ставшего впоследствии командиром подводной лодки, были, вероятно, удивлены несколько странными зигзагами служебной его карьеры. В самом деле, был человек морским офицером, каких в королевском флоте великое множество, и вдруг получил назначение по ведомству Форин-офис, да еще с внеочередным повышением в звании!

Между тем ничего странного в этой метаморфозе не было. В русскую столицу капитан Кроми приехал с особым поручением «Интеллидженс сервис». Иначе говоря, назначили его негласным шефом разведывательной сети англичан в России.

Сеть эта на обширных пространствах Российской Империи создавалась десятилетиями, сделавшись особенно могущественной в годы войны. Это была превосходно законспирированная, четко действовавшая и поразительно разветвленная сеть всеобщего шпионажа, который в наши дни называется тотальным. С ее помощью Лондон узнавал русские государственные и военные тайны значительно раньше русских министров.

В субботний тот вечер начались осложнения.

Капитана Кроми предупредили о намеченном чекистами обыске, имелись у него осведомители, о чем стало известно несколько позднее, но предупредили, что называется, в самую последнюю минуту. Некогда было отменять намеченную встречу с главарями белогвардейского подполья, не оставалось времени надежно припрятать компрометирующие документы. Вот тут-то, потеряв привычное самообладание разведчика, и взялся он за оружие. Пытался хоть как-то отсрочить неминуемый разгром, а главное — предупредить Сиднея Рейли и других гостей, еще не успевших явиться в посольство.

Попутно стоит заметить, что через год после своей смерти капитан Кроми вновь появился на русской земле. На этот раз без охранительного дипломатического паспорта, но зато в неуязвимой танковой броне.

Случилось это воскрешение из мертвых в грозные октябрьские дни, когда армия Юденича приблизилась к воротам Петрограда. Красные курсанты из последних сил сдерживали натиск английских танков. Первым, как бы собираясь взять реванш за прошлогоднюю неудачу, двигался на их окопы «Капитан Кроми».

Реванша не вышло.

Не предотвратили разгрома шпионских гнезд и выстрелы живого капитана Кроми. Разгром начался сокрушительный.

Отборные агенты «Интеллидженс сервис», великолепно замаскированные, многоопытные, в совершенстве знавшие свое ремесло, проваливались один за другим.

Раньше других Чека арестовала фон Мейснера. Поймали его с поличным, как ловят начинающего дилетанта, лишив возможности затягивать следствие хитрыми увертками. И фон Мейснер признал себя побежденным.

Собственно, это был не фон и никакой не Мейснер. Это был сын крупного астраханского рыбопромышленника Николай Николаевич Жижин, бывший ротмистр Таманского гусарского полка, бессовестный авантюрист, шулер и мошенник, изгнанный с военной службы решением офицерского суда чести «за неприличное поведение».

Побывал он, между прочим, и в эсеровской партии, путался одно время с Борисом Савинковым, участвовал в террористической деятельности.

Продажные людишки, подобные этому негодяю, готовы служить кому угодно, лишь бы хорошо платили. Капитан Кроми денег не жалел, оценив услуги Жижина в пятьдесят тысяч рублей ежемесячно, и это стало решающим обстоятельством: в немецкой разведке, где сотрудничал он с лейтенантом Зегерсом, платили значительно скромнее. И уже совсем скупой была царская охранка, где довелось ему одно время подвизаться в платных осведомителях.

— Если угодно, я могу быть полезным Чрезвычайной комиссии! — развязно предложил бывший гусар на первом допросе. — Уверяю вас, жалеть не придется. Весь вопрос в том, какой гонорар способны вы гарантировать? И какой паек?

Допрашивал его Профессор. Человек он был находчивый, за словом в карман никогда не лез, а тут лишь брезгливо поморщился, ничего не сказав в ответ.

Чуть позднее чекисты схватили бывшего корреспондента газеты «Утро России» при царской ставке — Александра Николаевича фон Экеспарре, публиковавшего обычно свои статейки под благозвучным псевдонимом Александр Дубовской. Он же был «князем Дмитрием Шаховским», «гатчинским мещанином Никодимом Оргом», «помощником присяжного поверенного Александром Эльцем» и «купцом второй гильдии Елизаром Платоновичем Плотниковым».

Взяли журналиста на Манежной площади, в квартире генеральской вдовы Бурхановской, где снимал он меблированную комнату с отдельным выходом, выдавая себя за последнего отпрыска старинного княжеского рода.

— Ваше сиятельство, да что же это означает! — в ужасе всплеснула руками генеральша, когда чекисты извлекли из тайника набор воровских отмычек, пузырьки с жидкостью для невидимых донесений, целую коллекцию поддельных документов и прочие шпионские принадлежности.

Князь Шаховской галантно поклонился своей квартирной хозяйке:

— Это означает, мадам, что ваш покорный слуга влип… И, кажется, основательно влип…

Журналист оказался крупной птицей, что доказывалось и суммой гонорара: платили ему англичане вдвое больше, чем гусару. И не зря, видно, платили. Однажды, к примеру, он подобрал отмычки и раздобыл на ночь секретнейший план минных заграждений в Финском заливе, хотя сейф, в котором хранился план, считался недосягаемым для злоумышленников. В другой раз с ловкостью циркового манипулятора выкрал чертежи новых морских орудий, еще не сданные Адмиралтейством на военные заводы.

Работа у чекистов сложная, и сталкиваться им доводится с самыми неожиданными историями. Однако и бывалых сотрудников Чека немало поразил этот редкостный прохвост, заявивший вдруг, что намерен писать собственноручные показания, поскольку страшно возмущен черной неблагодарностью бывших своих хозяев.

Но удивляться в подобных обстоятельствах просто нет времени, да и не положено по службе. Журналиста оставили в одиночестве, снабдили бумагой и чернилами, и вскоре появился на свет божий довольно занятный документ.

Вот что написал этот преисполненный благородным негодованием шпион:

«После скандального провала английской миссии работа моя необычайно затруднилась. Я пробовал найти кого-либо из оставшихся на свободе английских деятелей, но это было практически неосуществимо из-за усиленного наблюдения со стороны Чека. Вполне понятно, что я чувствовал озлобление против этих глупцов, допустивших разгром организации. И в то же время не мог не оценить по достоинству государственного ума той власти, которая сумела нанести столь громовой удар.

В конце сентября мне стало известно об освобождении англичан из Петропавловской крепости. С трудом я дозвонился, и к телефону подошел мистер Бойс, ближайший сотрудник покойного Кроми. Между нами состоялся следующий разговор (дословно):

— Кто у аппарата?

— Это я, Никодим Орг. Поздравляю с благополучным окончанием неприятностей. Мне необходимо вас видеть…

— Свидание сейчас невозможно. Позвоните как-нибудь…

— Повторяю, мне очень важно видеть вас без промедлений!

— Нет, нет, это невозможно! Я не могу с вами встретиться. Позвоните на той неделе…

— Когда?

— В понедельник вечером.

Разговор наш происходил в среду… Вновь я позвонил в понедельник на следующей неделе. Мне ответили, что миссия уехала в Англию еще в пятницу. Таким образом, они удрали, не сочтя своим джентльменским долгом облегчить тяжелое положение своего сотрудника и предоставив мне расхлебывать кашу самому. Иначе говоря, эти подлецы спасали свою шкуру и свою подмоченную репутацию, позабыв об элементарной порядочности».

Картина была для богов. Матерый профессиональный разведчик выступал в роли гневного обличителя волчьих нравов английской разведки, — такое увидишь не часто.

Похвалы пойманного шпиона государственному уму Чека были, разумеется, не случайны. Удары чекисты нанесли действительно такие крепкие, каких «Интеллидженс сервис» давненько не получала.

И сделано это было в самый неподходящий, самый невыгодный для Лондона момент — осенью 1918 года. Именно в эту пору спрос на русскую информацию особенно увеличился.

Почти весь север Республики Советов был оккупирован английскими интервентами; в Финском заливе, недвусмысленно угрожая Петрограду, крейсировала внушительная эскадра адмирала Коуэна; хитроумные интриги плели английские дипломаты в Гельсингфорсе и Ревеле, где накапливал силы Юденич. Как никогда прежде, Лондону нужна была шпионская сеть в России, а ее-то, смело скрестив мечи с знаменитой «Интеллидженс сервис», и разгромила молодая советская контрразведка.

После скандального провала капитана Кроми шефом английского шпионажа в России сделался Джон Меррет, скромный и неприметный с виду владелец фирмы «Меррет и Джонс». Вариант этот считался запасным и в случае осложнений вступал в действие автоматически.

Джон Меррет появился в Петрограде года за три до войны. Белокурый плечистый крепыш, каких нередко увидишь среди таежных сибирских охотников, он называл себя по-русски Иваном Ивановичем. Внедрялся весьма усердно, по всем правилам инструкции. Честнейшим и аккуратнейшим образом выполнял заказы, принятые его фирмой, подчеркнуто чуждался политики и лишних знакомств. В общем, как и задумано было в Лондоне, работал под занятого своим бизнесом дельца, вполне лояльного иностранца.

Кто знает, возможно, в другую пору и сошел бы он за преемника капитана Кроми. Восстановил бы потихоньку оборванные связи, уберег бы от провалов уцелевшую агентуру. Однако после нашумевшей истории с Брюсом Локкартом это стало практически неосуществимым.

С Ивана Иваныча не спускали глаз, откровенно контролируя каждый его шаг в Петрограде. Вдобавок нагрянули к нему с обыском, переворошили все конторские бумаги, все контракты и чертежи, и только случай помог Ивану Иванычу уберечь тайник, в котором хранились обличительные документы.

Резидент, угодивший в поле зрения контрразведки, не стоит и ломаного гроша.

В Лондоне это понимали. К тому же наглядным примером служил крах Сиднея Рейли, считавшегося до того баловнем удачи. Ловкий коммерсантик из Одессы, достойный отпрыск папаши Розенблюма, которого завистливые конкуренты прозвали Счастливчиком, Сидней Рейли принял в свое время английское подданство, выгодно женившись на дочери ирландского богатея Рейли Келлигрена. И фамилию позаимствовал у тестя, не только приданое. Отлично знал русский язык, умел нравиться женщинам, ловко вовлекая их в свои комбинации, был достаточно нахален и изобретателен. Но в конце концов зарвался и едва унес ноги из Москвы после раскрытия заговора Локкарта.

Нет, новому резиденту в России требовалось совершенно новое обличье. Не мог он быть дипломатом, как капитан Кроми, или вполне легализованным бизнесменом, как владелец фирмы «Меррет и Джонс». И азартная игра Сиднея Рейли не подходила больше к новым условиям, сложившимся на русской земле.

Тогда-то и появился в Петрограде тайный агент СТ-25, человек-невидимка с бесконечным множеством обличий и имен.

Случилось это в ноябре 1918 года, через два месяца после сокрушительных ударов по шпионской организации англичан.

Начало комбинации

Курьерский поезд следует в Санкт-Петербург. — Инцидент у буфетной стойки. — Сделаться похожим на русского — главная обязанность молодого путешественника

Комбинация с секретным агентом СТ-25 была многоходовой, дальновидно рассчитанной во времени и пространстве.

Будь Профессор хоть семи пядей во лбу, все равно не смог бы разгадать всех ее коварных тонкостей.

Тем более что начало комбинации «Интеллидженс сервис» пришлось на те годы, когда Эдуард Отто под чужим именем отсиживал срок в Иркутском централе, дожидаясь подходящего случая для нового побега. И дождался — снова бежал, всполошив своих тюремщиков.

Не бушевала еще на широких российских просторах кровопролитная гражданская война. Не было ни осеннего наступления Юденича на Петроград, ни тайной операции «Белый меч», главной надежды Кирпича. Ничего еще не было.

Была новогодняя ночь. По-русскому метельная, вьюжистая, с тонкими восковыми свечками на празднично украшенных елках, с ряжеными и нищими, с лихими купеческими тройками и с сентиментальными святочными рассказами в иллюстрированных столичных журналах.

Вступал в свои права 1909 год.

До полуночи оставалось всего час с четвертью. К пограничной станции Вержболово подкатил курьерский поезд.

Таможенные формальности, как ни спешили чиновники, изрядно затянулись. В тесном, жарко натопленном зальце станционного буфета было многолюдно и по-новогоднему оживленно. Пассажиры с нетерпением поглядывали на часы.

— Господа, с Новым вас годом! С новым счастьем! — провозгласил красноносый жандармский офицер, оказавшийся в центре довольно пестрой компании у буфетной стойки.

Мгновенно захлопали пробки шампанского. Из рук в руки передавались бутылки с добротным шустовским коньяком. Незнакомые люди спешили наскоро отметить наступление Нового года, заставшее их в пути.

— А вы чего зеваете, милостивый государь? — весело обратился жандарм к высокому молодому человеку в коротеньком клетчатом пальто, одиноко стоявшему возле столика с закусками. — Прошу к нашему шалашу, присоединяйтесь!

Обращение было ни к чему решительно не обязывающим, а молодой человек вздрогнул, точно стегнули его хлыстом, и это, разумеется, не укрылось от жандарма.

В буфетное зальце вошел станционный служитель в тулупе, дважды тряхнул колокольчиком.

— Второй звонок курьерскому поезду, отправление на Санкт-Петербург! Второй звонок, господа! Второй звонок!

Неловко поклонившись и стараясь не глядеть на жандарма, молодой человек заторопился на перрон.

Странное его поведение, признаться, насторожило представителя власти.

Вполне возможно, что последовал бы он за этим пассажиром и проверил бы его документы с обычной своей подозрительностью, но сосед жандарма у буфетной стойки, солидный толстяк в богатой енотовой шубе, перехватил его взгляд:

— Оставьте, любезнейший, пустое… Это англичанишка один, в гувернеры едет устраиваться… Оставьте…

— Вы с ним знакомы?

— Калякали давеча на остановке, познакомились… Юноша бедный, юноша бледный! — хохотнул толстяк, весело подмигивая жандарму. — Мало ли кормится ихнего брата на вольготных русских хлебах? Англичанишки, французики, немчура пузатая… И все едут, все едут… Пропустим-ка лучше посошок на дорожку, это будет вернее…

Жандарм с удовольствием согласился пропустить посошок. Если уж признаться по совести, вовсе не молодые иностранцы занимали его и не к ним он принюхивался, внимательно листая паспорта пассажиров курьерского поезда. Выискивал зловредных врагов престола, шарил в багаже марксистскую нелегальщину.

А жаль, между прочим…

Догадайся жандарм в ту новогоднюю ночь об истинных намерениях молодого путешественника в коротеньком клетчатом пальто — и запросто могла сорваться сложнейшая комбинация его многоопытных хозяев. Либо, по крайней мере, пришлось бы начинать все сызнова, изобретая новые ходы.

Но у жандарма хватало своих забот, и в положенное расписанием время курьерский поезд медленно вполз под застекленные своды столичного вокзала.

Всю дорогу до Петербурга молодой англичанин не сомкнул глаз, ругательски ругая себя за непростительную слабость. Сидел в вагоне третьего класса, забившись в угол, хмурился, размышлял, беспощадно анализировал свои действия.

На вокзале никто его не встретил. Забрав свой легонький баульчик и отказавшись от услуг носильщика, молодой англичанин вышел к Обводному каналу.

Перед ним был Санкт-Петербург. Город блистательный и неповторимый, «полнощных стран краса и диво».

В этом заснеженном холодном городе начнет он новую свою жизнь. Шаг за шагом, не торопясь и не тратя времени попусту, будет становиться похожим на русского. Это основная его обязанность в ближайшие годы — сделаться похожим на русского. Научиться говорить и думать, как они, изучить их нравы и обычаи, их экономику и искусство.

Конфузная история в станционном буфете пусть послужит предостережением и уроком. С чего было нервничать? В языке он еще не силен и все же мог бы сообразить, что жандарм приглашал его из обычной любезности. Нужно было подойти, учтиво улыбнуться, выпить с ними рюмочку коньяку, а он кинулся наутек, как ошалевший с перепугу карманный воришка. Глупо это и непростительно.

День выдался по-январски морозный.

В розоватой дымке, повисшей над городскими крышами, сдержанно поблескивала тонкая золотая игла. «Адмиралтейство, а левее должен быть золоченый шлем святого Исаакия», — подумал приезжий. К путешествию своему он готовился добросовестно, немало вечеров просидел в библиотеке и теперь с интересом проверял свои познания, отгадывая знакомые по книгам приметы русской столицы.

У портье дешевенькой и достаточно провонявшей кухонным чадом гостиницы «Селект» молодой человек записался Полем Дюксом, уроженцем графства Сомерсет. Других сведений о себе в книге приезжих не оставил.

Минует бурное десятилетие, наполненное грандиозными событиями, наступит осень 1919 года, и английский король Георг V вручит ему в Букингемском дворце орден Британской империи. Сделается он достопочтенным сэром и общепризнанным рыцарем удачи, чьи бойкие статейки о большевистских ужасах будут перепечатываться из «Таймс» множеством буржуазных газет. Посыплются ему приглашения в лучшие дома Лондона, и будет он, скромно потупившись, рассказывать об опасностях, которых счастливо избежал.

Еще через два десятилетия на книжных прилавках появится «Исповедь агента СТ-25», мгновенно сделавшись модным бестселлером и доставив ее автору немалый доход.

Любители детективного чтива найдут в этой книге увлекательные похождения английского шпиона в красной России, состоявшие главным образом из нескончаемой серии великодушных и благородных поступков молодого джентльмена, охотно и бескорыстно помогавшего жертвам большевистского произвола. Лишь немногие будут знать истинную цену этому весьма своеобразному «благородству».

И уж никто не узнает, каким образом автор «Исповеди» с младых когтей заделался агентом секретной службы, — «Интеллидженс сервис» ревниво хранит свои тайны. Даже самые наивные из читателей вряд ли поверят в идиллически простенькие объяснения автора книги, призванные свалить все на случайность: жил, дескать, мечтательный юноша, единственный сынок пастора в Бриджуотере, готовился к духовному званию, почитывал Библию, и вдруг пригласили его в профессиональные шпионы, отправили за здорово живешь в далекую Россию…

Профессора к тому времени в живых не будет, и познакомиться с «Исповедью» ему не доведется. Но если бы и прочел он эту хвастливую книжку своего старого знакомца, то вряд ли захотел бы комментировать. Усмехнулся бы в пожелтевшие от табака усы, пробурчал бы нечто не очень разборчивое и взялся бы за очередные дела, которых всегда ему хватало с избытком.

Юноша бедный, юноша бледный…

Вживание в образ — работа нелегкая. — Павел Павлович становится студентом консерватории. — В лучшем императорском театре столицы. — Наконец-то он понадобился и его вызывают в Лондон. — Филипп Макнейл меняет имя на Иосиф Афиренко. — Материалы «Английской папки» продолжают накапливаться

Еще в Лондоне молодого путешественника предупредили, что первым делом следует обзавестись видом на жительство. Русские полицейские порядки достаточно строги, и нарушать их никому не рекомендуется.

В канцелярии петербургского градоначальника, куда он обратился и где вели учет иностранцев, обошлись с ним приветливо. Наверно, потому, что документы у него были в полном порядке. Родился в Бриджуотере, колледж окончил в Кэтерхеме, сын почтенных и состоятельных родителей. К тому же имеет рекомендательные письма к влиятельным и уважаемым в столице персонам. Словом, вполне благонамеренный молодой человек.

Вскоре он уже служил в доме известного петербургского богача-лесопромышленника. Натаскивал сыновей хозяина в английских артиклях, помогал составлять деловые бумаги, а по вечерам, запершись в своей комнатке на мансарде, ревностно зубрил неподатливую русскую грамматику.

Дом был устроен на английский манер, в те годы это становилось поветрием среди состоятельных петербуржцев. Обедали по-лондонски — в седьмом часу вечера, любили покейфовать возле камина, восхищались палатой общин, Вестминстерским аббатством, рослыми бобби, которые не чета мужланам-городовым, и даже туманной погодой Альбиона, находя петербургские доморощенные туманы недостаточно изысканными. Хвалить что-либо отечественное в этом доме считалось дурным тоном.

Платили ему прилично, обращались с ним подчеркнуто ласково, и все же он был недоволен своей службой. Раздражало чрезмерное англофильство хозяев, — ему требовалось нечто совсем противоположное.

Весной, поблагодарив недоумевающего лесопромышленника, он перебрался на Ильмень-озеро, в усадьбу некоего русопятствующего чудака-помещика, чей адресок вместе с рекомендательным письмом вручили ему еще в Лондоне. Тут все было наоборот, — сплошная древнерусская патриархальщина, с расшитыми полотенцами, деревянной посудой и непременным хлебным квасом к обеду.

Жилось ему в усадьбе вольготно. Два часа занятий с глуповатым внуком старого барина, а все остальное время сам себе господин. Читай Достоевского и Пушкина, записывай лукавые сельские пословицы, подолгу беседуй с прислугой, с окрестными крестьянами, настойчиво избавляясь от акцента.

Русским языком он вскоре овладел вполне прилично, и звали его теперь Пашенькой, а в официальных случаях Павлом Павловичем.

Деревенскому периоду агента СТ-25 в объемистой «Исповеди» отведены всего полторы странички, и это легко объяснимо. О чем, собственно, было писать, если день за днем наполнены будничной черновой работой?

Актеры эту работу называют вживанием в образ. Не скоро еще вызовут тебя на ярко освещенную сцену, не пробил еще твой час, вот и накапливай драгоценные подробности бытия. Они ни с чем не сравнимы, эти достоверные подробности, они надежнее любого документа. Залихватская озорная частушка, какие только на Ильмене и услышишь, хлесткое мужицкое ругательство, непереводимая игра слов, которой так богат русский язык, — все это пригодится, все сослужит службу, когда наступит твой черед.

Между тем годы шли, а черед все не наступал. Из помещичьего новгородского захолустья он перебрался в столицу, жил теперь в лучших домах, обзавелся полезными знакомствами. И новое появилось в его жизни: подолгу и очень охотно музицировал, обнаружив недюжинные способности пианиста.

— Поступайте, милый, в консерваторию, — советовали ему знакомые. — Грешно губить божий дар…

Он отшучивался, называл себя посредственным любителем, смеясь уверял, что никакого божьего дара нет и в помине, а сам начал всерьез задумываться.

Дернула же его нелегкая подписать ту злополучную бумажку, в которой сказано, что никто и никогда не освобождает секретного агента от добровольно принятых обязательств. Теперь бы он, возможно, выбрал карьеру получше. Разве это плохо — учиться в прославленной консерватории, чьи воспитанники и питомцы известны всему миру?

Иногда ему начинало казаться, что достопочтенные джентльмены с Кинг-кросс забыли о нем и, следовательно, он вправе распоряжаться собой по собственному усмотрению. Быть может, они просто пошутили тогда, немножко с ним позабавились?

Тут же он отгонял эту наивную мысль. Джентльмены с Кинг-кросс, конечно, не забыли. Они ничего и никогда не забывают, эти безукоризненно вежливые и сдержанные старые джентльмены. Ручищи у них длинные, глаза всевидящие, и, если ты им понадобишься, они разыщут тебя хоть на краю света.

Нашли его не на краю света. Разыскали в многолюдном вестибюле Нардома на Петербургской стороне, на субботнем шаляпинском концерте по общедоступным ценам. Концерт был, кстати, удачнейший. Могучий бас знаменитого артиста гремел под сводами зала, публика неистовствовала.

В антракте к нему неслышно приблизился серенький невзрачный субъект в старомодном долгополом сюртуке. Вежливо склонил бледную лысину, тихо произнес давным-давно условленный пароль.

— Вам рекомендовано записаться нынче осенью в консерваторию, — сказал субъект и, как бы не заметив его смятения, растворился в толпе.

Это был несомненно приказ. И хотя приказ полностью совпадал с его собственным желанием, он растерялся. Всего он ждал, готовясь к своему часу, ко всему старался себя заранее приучить, а тут вдруг растерялся. Или они и впрямь волшебники, чтобы угадывать на расстоянии чужие мысли? Нет, у них, понятно, свои резоны, благотворительность не в их правилах.

Не дослушав Шаляпина и вернувшись к себе на Кирочную, он принялся взвешивать эти резоны. И понял, что им плевать, будет он пианистом или не будет. Им важно, чтобы корни у него стали еще крепче, чтобы сделался он неуязвимым, а в срок, который они сочтут удобным, вексель будет предъявлен к оплате.

Осенью в столичной консерватории появился новый студент. Учились тут немцы, учились французы, отчего бы не появиться и англичанину.

И снова потекло быстротечное время.

На полях Европы гремели пушки, Россия и Великобритания сделались союзниками по оружию, Санкт-Петербург называли теперь по-русски Петроградом, а немецкие магазины на Васильевском острове зияли вдребезги разбитыми витринами.

К нему все это не имело отношения. Ему приказали учиться, и он учился, поражая своих профессоров усидчивостью. И ждал приказа, не поддаваясь больше наивным иллюзиям.

А приказа все не было. В ожесточенных битвах изнемогали миллионные армии, английский и германский флоты караулили друг друга на морях, избегая решающего сражения, возросло влияние Гришки Распутина при царском дворе, еще более возросла дороговизна, а он, полный сил, двадцатипятилетний, все учился, все сдавал экзамены, стараясь быть на хорошем счету.

Необыкновенные, почти сказочные, перемены внес в его существование приезд в Петроград Альберта Коутса. Было ли это случайным капризом знаменитого дирижера или вполне определенной подсказкой из Лондона, он так и не узнал. Произошло же настоящее чудо: сам Альберт Коутс отличил вдруг ничем не приметного английского студента. И не только отличил, — мало ли чудачеств бывает у артистов, — но и горячо рекомендовал в императорский Мариинский театр.

О подобном успехе он, понятно, и не думал. Немедленно ему поручили сценический оркестр (привилегия, которой добиваются обычно годами), затем стал он концертмейстером, каждое утро встречался со звездами русской оперной сцены.

Сам Федор Иванович Шаляпин здоровался с ним теперь за руку, а однажды до того был милостив, что прихватил с собой в гастрольную поездку. В грозные свои минуты, правда, кричал, обзывая стоеросовой дубиной и по всякому иному, но это были неизбежные издержки славы. Шаляпин, случалось, и на великих князей гневался, да и то молчали, не обижались.

Иначе сказать, все у него шло как нельзя лучше, и джентльмены с Кинг-кросс, казалось, потеряли к нему интерес. Во всяком случае, требований никаких не предъявлялось, точно сценическая его карьера и была их главной заботой.

А время летело вперед, и события все ускоряли свой стремительный, неудержимый бег. Самодержец всероссийский Николай II подписал манифест об отречении от престола, у полицейских участков и жандармского управления полыхали костры из казенных бумаг, на Невском и на Литейном шумели манифестации с красными знаменами. И он вместе с другими студентами счел за благо прицепить к лацкану пальто алый бант, неприлично было отставать от демократических веяний моды. Систематически посещал большевистские митинги и к Финляндскому вокзалу отправился, где встречал Петроград вернувшегося из эмиграции Ленина. В круг его обязанностей это не входило, но зато было полезно для ориентировки.

«Неужто и теперь они будут безмолвствовать?» — думал он с тревогой, когда грянуло Октябрьское вооруженное восстание. Положение в стране становилось слишком серьезным, пора было вступать в игру.

Но ввели его в действие лишь на следующий год. Видимо, удручающе скандальный провал капитана Кроми заставил их пойти с припрятанных козырей. В России образовалась пустота, пришло время использовать свежие силы.

Ему было приказано срочно прибыть в Лондон. Сперва он отказывался верить — настолько рискованным и чрезвычайно сложным выглядело подобное путешествие в 1918 году. Это ведь не благостные довоенные времена, не сядешь в Питере на рейсовый пароход, чтобы благополучно и комфортабельно добраться до Темзы. Попробуй-ка, если и транспорта никакого нет!

Но приказ есть приказ. Разыскал его самоуверенный молодой человек в кожаной комиссарской куртке и с выправкой строевого офицера, отрекомендовался представителем мурманских властей.

— Добирайтесь до Мурмана собственным попечением, а дальше отправим со всеми удобствами, — сказал молодой человек, загадочно улыбнувшись.

— Куда отправите? В штаб Духонина?

— Оставьте глупые разговоры! — рассердился молодой человек. — Вот вам документы, отправим в Лондон…

Поневоле пришлось ему пробираться на далекий Мурман, соскакивать на ходу с теплушек, спасаясь от облав, десятки верст топать пешком, прячась в лесных чащобах, вконец оборваться и зарасти библейской бородищей.

Слава всевышнему, в Мурманске его злоключения окончились. Его определили на постой в Главнамуре, организации, целиком перешедшей на службу оккупационным властям, он отмылся, привел себя в порядок и с первым пароходом отправился в Англию.

На лондонском вокзале его встретили, молча усадили в закрытый автомобиль с глухими черными шторками на окнах и привезли в хорошо знакомый сумрачный дом, где всегда тихо и безлюдно в запутанных лабиринтах коридоров и где лишних слов не тратят.

— Эта растительность вам к лицу, — вместо приветствия сказал его шеф и, секунду помедлив, поднялся ему навстречу. — Надеюсь, добрались благополучно? Если нет возражений, давайте побеседуем…

С этого промозглого лондонского вечера перестал существовать Пашенька, любознательный гувернер и ценитель русской старины. Не стало и Павла Павловича Дюкса, недоучившегося студента консерватории, которому благодаря таинственным прихотям капризной фортуны удалось сделаться своим человеком в лучшем императорском театре русской столицы.

Для начала сделался он Филиппом Макнейлом, молодым коммерсантом из Манчестера, единственным наследником главы фирмы «Макнейл и Стокс». На морях еще было неспокойно, но торпеды немецких подводных лодок не могли остановить этого предприимчивого дельца, и вскоре Филипп Макнейл предпринял путешествие в Стокгольм.

Внимательный наблюдатель заметил бы, пожалуй, что стокгольмские торговые интересы молодого негоцианта ограничились всего лишь коротенькой беседой в кафе с неким пожилым господином в штатском, очень уж смахивающим на переодетого офицера. Заметил бы и, наверно, удивился, не понимая смысла этого опасного путешествия. Но подобные мелочи никого решительно в этом городе не интересовали. Стокгольм был в ту пору крупнейшим центром международного шпионажа, и творились в нем куда более странные дела.

Погостив в шведской столице меньше недели, Филипп Макнейл приобрел билет на пароход, отплывавший в Гельсингфорс. Впрочем, и в столице Финляндии не пожелал он задерживаться, быстренько перебравшись в Выборг, а оттуда — поближе к советской границе, к берегу реки Сестры.

Темной беззвездной ночью, под холодным секущим дождем вперемешку с хлопьями мокрого снега, переправится он через пограничную реку на вертлявом рыбачьем челне и, обходя сторожевые дозоры, зашагает к ближайшей железнодорожной станции. Будут на нем потрепанная фронтовая шинель, какие носят миллионы мужчин в России, старенькие солдатские сапоги, фланелевое солдатское белье с грубыми тесемками. И удостоверение будет у него на имя Иосифа Афиренко, сотрудника Петроградской чека. Достаточно ловко сфабрикованное финской жандармерией, с печатью и с неразборчивой подписью соответствующего начальства.

Позднее, в «Исповеди агента СТ-25», ночной этот эпизод приобретет свойства ужасно героического и ужасно опасного поступка. С таинственными шорохами, с подстерегающими на каждом шагу пулями и прочими живописными подробностями детективного жанра. Автор скромно умолчит о том, что переход его через границу по просьбе из Лондона организовали щедро оплаченные чины финской пограничной стражи и что все опасности, естественно, были сведены к минимуму, которого не избежишь даже за хороший гонорар.

Так или иначе, СТ-25 вступил в игру.

За десять месяцев нелегального пребывания в Петрограде и Москве использует он великое множество поддельных документов, помогающих сбить со следа советскую контрразведку. Будет называться Пантюшкой, будет сербским торговцем Сергеем Иличем, будет, уподобившись мелкому уголовнику, Ходей, будет Михаилом Ивановичем, Карлом Владимировичем, Генри Эрлсом, Александром Банкау, Саввантовым и просто Мишелем, душкой — соблазнителем восторженных девиц.

Несколько тревожных ночей доведется ему провести как безымянному бродяге, нашедшему приют в заброшенном могильном склепе купца первой гильдии Никифора Силантьевича Семашкова, и будет он со страхом прислушиваться к тишине Смоленского кладбища, куда, к сожалению, не догадаются заглянуть поисковые группы чекистов.

Многому найдется место в похождениях этого рыцаря плаща и кинжала. И предательству, и вероломству, и искусно разыгранной страсти к пожилой женщине, и соучастию в отвратительных уголовных преступлениях, когда очередную жертву убивают из-за угла ножевым ударом или отправляют к праотцам при помощи яда.

В «Исповеди агента СТ-25» все это окрасится в мягкие, почти акварельные тона. Предательство приобретет цвет чистого благородства, а измена станет как бы образцом джентльменской верности долгу.

В служебном кабинете Эдуарда Отто будут тем временем накапливаться материалы «Английской папки».

Однажды Профессор получит достоверную информацию о том, что СТ-25, или лицо очень на него похожее, пользуется служебным удостоверением на имя Александра Банкау — сотрудника политотдела одной из дивизий Седьмой армии — и что каким-то образом он умудрился проникнуть даже на заседание Петросовета.

Сигнал этот, сам по себе достаточно тревожный, заставит работников особого отдела провести огромную исследовательскую работу. Однако и самая строгая проверка не поможет установить, кто же снабдил англичанина столь важным документом. И не воспользуется он им больше ни разу, точно издали почует опасность.

Затем из пограничной комендатуры поступят сведения о каком-то долговязом иностранце, обморозившем якобы ноги во время нелегального перехода границы.

Приметы этого иностранца почти полностью совпадут с приметами СТ-25, давно известными Профессору. Но дальше начнутся затруднения, потому что иностранец сумеет каким-то образом скрыться от своих преследователей. Чтобы найти его в Петрограде, потребуется разыскать финского проводника, помогавшего ему добраться до города. Уйдет на это несколько дней, и вот, когда поиски увенчаются успехом, старого контрабандиста обнаружат на глухом пустыре с перерезанным горлом.

И наконец, при непонятных и трудно объяснимых обстоятельствах исчезнет из Петрограда, будто сквозь землю провалившись, Владимир Владимирович Дидерикс, или Студент, сынок известного царского адмирала, с гимназических лет имевший непреодолимую наклонность к авантюрам. Про Студента будет точно известно, что это давний английский шпион, начавший сотрудничать с «Интеллидженс сервис» еще при капитане Кроми. Затем выяснится, что был он активным участником ликвидированной в 1918 году контрреволюционной организации «Братство белого креста», которая существовала на деньги немецкой разведки.

Исчезнет Студент буквально за полчаса до своего ареста, а из найденных при обыске документов станет очевидна его связь с СТ-25.

Охотно подтвердят эту связь и простодушные соседи, чьим телефоном пользовался СТ-25, назначая свидания Студенту. Известна будет условная фраза, означавшая приглашение на очередную встречу с резидентом: «Не продаются ли у вас стеариновые свечи?»

Засада, оставленная на квартире сбежавшего Студента, ничего не даст. Не поможет и круглосуточное наблюдение за телефоном: никто больше не позвонит, никто не спросит, продаются ли стеариновые свечи.

Профессора все эти досадные осечки заставят призадуматься. Слишком уж много накапливалось вопросов, на которые не найти ответа. Кто убил старого контрабандиста, затруднив поиски англичанина? Кем был предупрежден Студент? Почему СТ-25 перестал пользоваться политотдельским удостоверением?

С подозрениями своими Профессор пойдет к Николаю Павловичу Комарову. Нет ли у англичанина облеченных доверием Чека помощников, не происходит ли утечка информации?

Комаров согласится с Профессором. Будут приняты дополнительные меры предосторожности.

В лжекооперативе «Заготовитель»

Следователь Карусь и Граф Клео де Бриссак. — За ширмой кооператива. — Золотая жила подпольного миллионера. — Студент исчезает

На Студента вышел молодой следователь особого отдела Петр Адамович Карусь, человек редкостного, почти фантастического упорства и доходящей до самоистязания щепетильности в делах службы.

Года через три, сам того не подозревая, Петр Карусь сделается вдруг объектом ожесточенных и несправедливых нападок. Сбежит из Петрограда одуревший от ненависти ко всему советскому Александр Амфитеатров, выпустит в эмигрантском издательстве свои «Горестные заметы» — антисоветскую книжонку, в которой обывательские сплетни будут настоены на густом наваре из желчи и бессильного злопыхательства беглеца. И в качестве примера комиссарского произвола в Совдепии изберет не кого-нибудь, а именно Петра Адамовича. Допрашивал, дескать, его некий следователь Карусь, тупица, оловянные глаза, безграмотная скотина, все жилы вымотал дурацкими своими расспросами.

До чего же слепит иногда злоба! Был Амфитеатров человеком не бездарным, выпускал интересные книги с тонкими литераторскими наблюдениями, а тут не сумел ничего разглядеть, ни в чем не разобрался. А освободили его из-под ареста как раз благодаря проницательности следователя Каруся, сумевшего отмести шелуху ложных обвинений. Но это к слову, между прочим.

Конечно, если бы не длительная и утомительная возня с самозванным Графом Клео де Бриссаком, оказавшимся в конце концов Ленькой Карпасом, ловким аферистом из Одессы, возможно, и раньше вышел бы Петр Карусь на следы таинственного Студента, но откладывать начатую работу или, тем более, комкать ее было не в правилах молодого чекиста.

Между тем запутанная история Графа потребовала немалого и весьма настойчивого труда, прежде чем удалось ее распутать.

Ленька Карпас всю жизнь был мошенником, но весьма осторожным, умеренным. Передергивал по маленькой в игорных клубах, исчезал на другой день после свадьбы, слегка обобрав очередную жену, умел чистенько подделать любую подпись. И не решился бы никогда на крупную аферу, да уж больно велик оказался соблазн.

Из достоверных источников Леньке стало известно, что на Съезжинской улице, в нетронутой квартире недавно умершего богача жительствует его безутешная вдова. Сравнительно молодая, при солидных капиталах, которых не коснулась национализация банков, поскольку деньги хранятся дома. Плюс к деньгам роскошная обстановка, картины, хрусталь, столовое серебро.

Еще узнал Ленька, что убитая горем вдова не прочь выйти замуж, но за кого попало не пойдет. Жених должен быть непременно знатного рода, желательно из бывших аристократов.

Соблазн был очень велик. Кипела в стране гражданская война, Петроград голодал и холодал, выстаивая длинные очереди за пайковыми восьмушками, а тут богатая вдова, фамильное серебро, сытость, благополучие.

И Ленька не выдержал — срочно превратился в Графа Клео де Бриссака. Умело подъехал к вдове, произвел впечатление и при первом подходящем случае доверительно раскрыл свою тайну.

Никакой он не Леонид Осипович Карпас — это только внешняя оболочка, — а урожденный граф и последний отпрыск известного аристократического рода Испании. Отец его, увы, был игроком, в пух и в прах промотал свое состояние в Монте-Карло и, не найдя другого выхода, пустил себе пулю в лоб. Красавица жена осталась после него с малюткой сыном на руках и тоже была на грани самоубийства. К счастью, в Монте-Карло оказался господин Карпас, сказочно богатый виноторговец с юга России. Он женился на внезапно овдовевшей красавице и усыновил несчастного малютку, дав своему названному сыну приличное воспитание.

Врал Ленька вдохновенно и неудержимо, вдова слушала с раскрасневшимся лицом, вопросов не задавала, и невозможно было разобрать — верит или не верит.

Дня через три стало ясно, что в основном верит, но несколько сомневается. Скромно потупившись, вдова пожелала увидеть какой-нибудь документ, свидетельствующий о знатном происхождении жениха.

Возникла, казалось бы, непреодолимая преграда. Но не таков был Ленька Карпас, чтобы склонять голову перед пустыми формальностями. Поехал на извозчике в испанское консульство, пошептался с уцелевшими чиновниками и вырвал нужную бумажку. Правда, чиновники подтвердили лишь то, что Клео де Бриссак является испанским подданным, а за подтверждение графского достоинства заломили такую непомерную цену, что Леньке Карпасу пришлось отступить. Тем более что и испанского подданства было вполне достаточно.

Дальше все пошло в ускоренном порядке. Сыграли свадьбу, вдова сделалась «графиней», а деньгами ее по мужнему праву завладел Ленька Карпас, он же Граф Клео де Бриссак.

Месяц спустя в Петроградскую чека примчались встревоженные родственники. Исчез куда-то Граф, исчезла «графиня», а вместе с ними исчезло и столовое серебро, и даже картины итальянских мастеров, висевшие в кабинете покойного богача.

История эта доставила Петру Карусю немало хлопот, хотя мог он передать ее милиции, посчитав обыкновенной уголовщиной.

Начисто обворованная «графиня» вскоре была найдена в психиатрической лечебнице, куда поспешил ее упрятать муженек. Чуть позднее обнаружился и Клео де Бриссак.

Петр Адамович не скрывал радости, разыскав своего Графа среди активных деятелей кооператива «Заготовитель». Как раз этим фиктивным кооперативом и предстояло ему заниматься в ближайшее время. Таким образом, выходило, что оба интересующих его дела как бы сливались в единое целое.

Кооперативы, в особенности продовольственные, росли в ту пору, точно грибы после теплого дождя. И нередко присасывались к ним всяческие ловкачи и комбинаторы, норовя проворачивать свои делишки за кооперативной ширмой.

Товарищество «Заготовитель» на первый взгляд выглядело вполне добропорядочным кооперативом. Зарегистрированный в совнархозе устав, солидная контора на Караванной улице, надлежащее количество пайщиков. И цель вполне достойная, заслуживающая всяческой поддержки Советской власти, — заготовка сельскохозяйственных продуктов и топлива.

Однако Петра Каруся не напрасно считали грозой ворья. В отличие от многих своих товарищей по особому отделу, имел он за плечами долголетний опыт службы в Коммерческом банке, а до того работал письмоводителем (пятнадцать рублей в месяц, спать в канцелярии, харчи свои) у известного петербургского стряпчего, большого знатока купеческих торговых секретов. Легче, чем другим чекистам, удавалось Петру Адамовичу докапываться до всех тонкостей преступных махинаций, как бы благовидно они подчас ни выглядели.

Истинное лицо «Заготовителя» раскрылось благодаря неторопливой и обстоятельной работе молодого следователя.

Прежде всего Петр Карусь установил, что председателем правления «кооператива» состоит вовсе не Антон Иванович Лопатинский, как значилось по документам, а бывший генерал Николай Степанович Аносов, которого разыскивали со времен корниловского мятежа, посчитав в конце концов сбежавшим из Петрограда. Маскировки ради генерал отрастил окладистую бороду, покрасил волосы, переоделся в штатское платье и даже фамилию сменил, сделавшись из Аносова Лопатинским.

В масть председателю были и члены правления — барон Стюарт, крупный домовладелец и лесопромышленник Дверницкий, биржевой маклер Абилевич, помещик Бениславский.

С подпольным миллионером Мечиславом Мечиславовичем Бениславским и с достойной его любовницей Еленой Зоргенфрей, по кличке Темная Кобылка, Петру Адамовичу пришлось повозиться даже больше, чем с Графом Клео де Бриссаком. Пока он докапывался до скрытых пружин их коммерческих сделок, допрашивал потерпевших и разбирался в пачках поддельных документов, пока ловил кинувшегося в бега авантюриста, ушло месяца три напряженной работы. Зато принесли они немало удивительных открытий.

— Интересно, сколько же здесь денег? — спросил Петр Адамович, когда беглого миллионера доставили в Чека, а на письменный стол следователя водрузили объемистый кожаный чемодан, битком набитый крупными купюрами.

— Затрудняюсь сказать, придется вам пересчитывать, — вздохнул Бениславский, тоскливо поглядывая на свой чемодан. — Деньги делают деньги, а для этого им положено находиться в движении…

— Каким же это образом?

— Да вы и сами знаете, — еще горестнее вздохнул Бениславский. — Который уж месяц ведете следствие…

Карусь, конечно, знал. Деньги делали деньги путем взяток и подкупа должностных лиц, закрывавших глаза на самые беззастенчивые аферы.

Была у Бениславского золотая жила, на поверку оказавшаяся небольшим дровяным складом в Новой Деревне. Всего-навсего с тысячу кубометров сырого осинового долготья, сложенного в аккуратные поленницы. Вот ее-то, эту золотоносную жилу, и эксплуатировал предприимчивый жулик, прикрывшись вывеской кооператива «Заготовитель».

Эксплуатировал ловко, смело, с нахальной убежденностью в своей неуязвимости. Сперва продал долготье кооперативу «Оптоснабжение», получив не за тысячу, а за десять тысяч кубометров; после этого, не переводя духа, перепродал Темной Кобылке, а та от своего имени заключила сделку с Трамвайным управлением Петрограда, уплатившим уже за пятнадцать тысяч кубометров. Затем как ни в чем не бывало начался второй круг продаж, затем третий.

Поленницы сиротливо мокли под осенними дождями, нанятый жуликами сторож распахивал складские ворота перед бесчисленными комиссиями и подкупленными «экспертами», а Мечислав Мечиславович и Темная Кобылка загребали шальные миллионы. И делалось это средь бела дня, причем выглядело вполне законным, надлежащим образом оформленным коммерческим предприятием.

«Слаба еще у нас финансовая дисциплина, нет настоящего контроля за расходованием народных средств», — невесело размышлял Петр Адамович, разбираясь в хитросплетениях ловких махинаций.

Аферы, прикрытые вывеской «Заготовитель», казались следователю крупнейшим и опаснейшим воровским делом года.

В Петроградской чека подобные истории расследовались довольно часто, и каждую положено было тщательно довести до конца, с обязательным опубликованием приговора в газетах.

Имелось, правда, у Петра Адамовича и неясное предчувствие, что за всем этим скрывается нечто более серьезное, чем обычная спекуляция.

Еще сильнее сделалось это подсознательное чувство, когда на одном из допросов Граф Клео де Бриссак упомянул вдруг некоего Студента, который пользовался конторой «Заготовитель» на Караванной.

— Для каких целей пользовался?

— Не знаю… Говорили, что свидания назначает… Не по кооперативным, понятно, вопросам…

— А вы сами видели Студента? Каков он из себя?

— Рыжий такой весь… Ходит в морском кителе, зубы спереди золотые…

Могло, конечно, быть и простое совпадение, случаются одинаковые клички, но, скорей всего, это был тот самый Студент, который сумел каким-то образом ускользнуть, когда ликвидировали «Братство белого креста».

Еще сильнее встревожился Петр Адамович, узнав, что Бениславский искал, оказывается, по всему Петрограду возможности переправить свои деньги за границу и что Студент будто бы собирался ему помочь, познакомив с заинтересованными английскими кругами.

Беседа с подпольным миллионером подтвердила опасения Петра Адамовича.

— На каких же условиях собирались вы помещать свои капиталы? — спросил Карусь.

Мечислав Мечиславович долго сопел и собирался с мыслями, прежде чем ответить на этот вопрос. И очень уж нехотя признал, что должен был отдать деньги англичанам под честное слово.

— Это непохоже на вас, Бениславский! Неужто без всяких гарантий, просто под честное слово? Не может быть…

— Видите ли, какая штуковина… Студент обещал познакомить меня с солидными людьми, у него большие связи… Сказал, что возвращать долг будут в устойчивой валюте…

— А когда возвращать? Надо думать, после победы Юденича?

— Нет, этого он не говорил! — испуганно поправился подпольный миллионер. — И вообще, гражданин следователь, я искренне сожалею…

— Сколько же вы дали денег Студенту?

— Полмиллиона рублей…

— В какой валюте?

— Триста тысяч керенками, а остальное франками и фунтами стерлингов…

— Да, плакали ваши денежки, Бениславский, — усмехнулся Карусь.

Дело жуликов и ворюг из «Заготовителя» приобретало, таким образом, совершенно новую окраску. Отложив допрос Мечислава Мечиславовича, Петр Карусь пошел советоваться с Профессором. Чем черт не шутит, быть может, за дровяными этими махинациями разглядишь самого резидента англичан?

Профессор был в те дни занят. Другие, не менее важные заботы беспокоили его с утра до поздней ночи.

Выслушав Петра Адамовича, Профессор согласился, что ниточка к Студенту заслуживает внимания Чека.

Поздно вечером был подписан ордер на арест Владимира Владимировича Дидерикса, но тот, словно кем-то предупрежденный, успел исчезнуть из Петрограда.

В материалах «Английской папки» появился еще один вопрос, на который не было ответа.

Литературный оборотень

Кто поставляет статейки для англичан. — Профессор и кадетская «Речь». — Газетный пират пойман с поличным. — Результаты очной ставки

Новую загадку, потребовавшую огромного труда и многих бессонных ночей, подкинули Профессору литературные круги Петрограда.

Вернее, не литературные круги, а темные литературные задворки большого города, где шипели и брызгались слюной злобствующие господа вроде небезызвестного Александра Амфитеатрова. Ни один из уважающих себя прозаиков и поэтов, группировавшихся в ту пору вокруг Максима Горького, не имел ни малейшего отношения к загадке, — это было ясно с самого начала. Еще меньше можно было сомневаться в боевых петроградских журналистах, честно выполнявших свой долг на фронте и в тылу. И все же хочешь не хочешь, искать приходилось среди пишущей братии.

СТ-25, как выяснилось, имел некоего сотрудника, регулярно поставлявшего ему клеветнические статьи для английской буржуазной прессы. Не то писателя, не то журналиста, и уж во всяком случае заведомого мерзавца, поскольку статейки эти, смесь полуправды с самыми дикими небылицами, носили безусловно контрреволюционный характер.

Еще было известно, что СТ-25 изредка пользуется квартирой своего литературного сообщника, назначая в ней встречи с нужными людьми. Называлось это «свиданием у тетушки Баси», причем пароль менялся каждый месяц.

Литератор сей, похоже, был связан с английской разведкой с давних времен и достался новому резиденту «Интеллидженс сервис» еще от капитана Кроми. Завербован был, по-видимому, Князем Дмитрием Шаховским, как называл себя разоблаченный чекистами корреспондент «Утра России» Александр фон Экеспарре.

Обращала на себя внимание довольно широкая осведомленность литературного оборотня в городских новостях, во всяческих слухах и сплетнях и, что особенно настораживало, в некоторых подробностях текущей деятельности Петроградской чрезвычайной комиссии.

Способ изготовления статеек был прост. Брался какой-либо фактик из действительно имевших место, причем известных лишь немногим работникам Чека, и к этому фактику, как начинка к пирогу, в изобилии присочинялись самые фантастические и нелепые подробности.

— Случаи, как видишь, давнишние, — сказал Николай Павлович Комаров, когда они вместе рассмотрели все материалы. — Либо прошлогодние, либо шестимесячной давности. Значит, по этому периоду и нужно искать утечку информации…

Совет начальника особого отдела был резонным, хотя и не мог облегчить задачу, внезапно возникшую перед Профессором. А задача эта оказалась чрезвычайно сложной и трудоемкой, требуя длительного поиска. Попробуй-ка найди в Петрограде нужного тебе писаку-анонимщика, если неизвестны ни имя его, ни адрес, ни самые общие приметы! К тому же сей гусь имеет все основания запутывать следы. Оборотни, они тем и опасны, что с дьявольской ловкостью маскируют свою подлинную личину. Считается небось вполне лояльным гражданином, а возможно, и на службишку пристроился, в делопроизводители какие-нибудь, в канцеляристы.

Поразмыслив хорошенько, Профессор отправился в Публичную библиотеку и засел за толстые подшивки «Речи», «Русского слова», «Петроградского курьера» и других буржуазных газет, прикрытых Советской властью. Малоприятное, конечно, занятие, и ощущение все время такое, будто копаешься в нечистотах, но другого выхода у него не было.

Чутье подсказало Профессору заняться в первую очередь годовым комплектом «Речи», центрального органа распущенной кадетской партии.

Впрочем, если уж быть совершенно точным, не только чутье, но и некоторая толика личного пристрастия, неплохо помогающего в работе. Именно на страницах «Речи», успевшей к тому времени переименоваться в «Свободную речь», появилась однажды гнусная заметочка, изображавшая его, Эдуарда Морицевича Отто, профессионального революционера-большевика, в виде некоего бродяги без роду, без племени, чуть ли не разыскиваемого полицией уголовного преступника.

Случилось это ранней весной 1918 года. Вместе с другом своим Виктором Кингисеппом и другими коммунистами боролся он тогда за Советскую власть в родной Эстляндии, готовил вооруженный отпор немецким оккупантам, создавал боевые рабочие дружины. Горячее было время, незабываемое…

Правда, борзописцы из «Речи», чудовищно наглые, осатаневшие от лютой своей ненависти, никого не щадили в тщетных попытках повернуть колесо истории. Что им стоило облить грязью никому не известного функционера большевистской партии, если облаивали они самого Ленина и других вождей революции. Да еще в каких площадных выражениях, с какой яростью!

И вот теперь, спустя полтора года, Профессор сидел за узеньким библиотечным столом и, подобно студенту перед экзаменом, внимательно штудировал сочинения своих классовых врагов. Вероятно, друзья его по особому отделу, расскажи он о своем замысле, нашли бы эту затею бесперспективной. «Все они одинаковы, эти господа! — сказали бы друзья. — И стиль у них известно какой — антисоветский».

Общий тон номеров «Речи» был, разумеется, совершенно одинаковым, в этом он нисколько не сомневался. Искал он другое, терпеливо просматривая страницу за страницей, и в конце концов, кажется, нашел.

Так или иначе, но появилась по крайней мере зацепка, с которой следовало начинать поиск. Кто знает, быть может, и приведет она к цели, обнаружив литературного оборотня, снабжающего англичан своей стряпней. Ну, а если окажется напрасной тратой сил, тогда придется искать дальше.

Профессор запросил информацию о фельетонисте газеты «Речь» В. Бурьянове. Из всего многочисленного аппарата кадетского органа интересовал его лишь этот фельетонист, будто все прочие были невинными голубками. Информация требовалась по возможности подробная.

К исходу следующего дня все необходимые сведения были на столе у Профессора. Под псевдонимом Василий Бурьянов, как выяснилось, подвизался в «Речи» вплоть до ее закрытия некий Соломон Львович Бурсин, недоучившийся студентик из Витебска. Убеждений неколебимо кадетских, развязен, боек, с хлестким и несколько циничным пером профессионального газетного разбойника, за что даже в редакции был прозван Пиратом. Правда, последнее обстоятельство Профессор знал и без справки: недаром он внимательно ознакомился с фельетонами Пирата, обнаружив в них какое-то трудно уловимое сходство с материалами литературного оборотня, работающего на англичан.

В течение последних месяцев, сообщала справка, никакого участия в печати не принимает. Так же, впрочем, как и большинство других буржуазных журналистов. Числится на службе, скорее всего фиктивной, в столовой Дома литератора на улице Некрасова, избран членом правления Петроградского профессионального союза журналистов. Профсоюз этот, как и Дом литератора, достаточно подозрительная организация, объединяющая, главным образом, враждебных Советской власти бывших работников печати.

Многообещающим был конец справки. Оказывается, этот самый Бурсин — Бурьянов до весны 1919 года частенько наведывался к своему земляку или родственнику Семену Геллеру, работавшему в отделе по борьбе со спекуляцией. Являлся почти ежедневно, пока Геллера не выгнали из Чрезвычайной комиссии. И, что особенно занятно, обнаруживал крайнее любопытство, расспрашивая о работе отдела.

Спустя час Профессору сообщили подробности увольнения Геллера. Они тоже были любопытны. Отчислен, как не справлявшийся со своими обязанностями следователя. К тому же нечистоплотен в быту, с барскими замашками. Завел любовницу из киноартисток, небезызвестную в городе Кару Лотти, по прозвищу Рыжая баронесса, устраивал на ее квартире кутежи. Злоупотреблений по службе не обнаружено. В интересах дела было принято решение отстранить от чекистской работы. По партийной линии записан выговор со строгим предупреждением.

В тот же день, дождавшись возвращения Николая Павловича Комарова из Смольного, Профессор явился к своему начальнику. Комаров, как обычно, выслушал его молча, лишь постукивал пальцем по столу.

— Предлагаю обыск на квартире и, если обнаружатся компрометирующие материалы, арестовать сукина сына…

— А если не обнаружатся? — мягко улыбнулся Николай Павлович. — Представляешь, какие вопли поднимут эти господа?

— Уверен, что найду… Обрати внимание на слишком странные совпадения: стиль статеек почти одинаков, шлялся зачем-то к Геллеру, да и Геллер этот, видно, сомнительная личность…

— Ну что ж, действуй! — согласился Николай Павлович. — На квартире оставь засаду… Правда, с доказательствами у тебя не густо, дорогой отсекр, сплошные догадки и предположения, но попробовать надо. В случае чего принеси извинения, в разговоры не вступай… И насчет англичанина, разумеется, ни слова…

Извиняться перед Бурсиным — Бурьяновым не понадобилось.

Профессор сам отправился на Надеждинскую улицу, где квартировал бывший фельетонист «Речи». И с присущим ему терпением выслушал слишком громкие протесты хозяина, вопившего о большевистском произволе и грубейшем нарушении свободы личности, которые он, широко известный русскому обществу журналист, вынужден будет предать гласности.

— Не в английской ли прессе, уважаемый Соломон Львович? — едко спросил Профессор. — Там этот товар ходовой…

На письменном столе хозяина, поспешно прикрытый клеенчатым чехлом, стоял видавший виды «ундервуд»: впопыхах, торопясь, по-видимому, открыть дверь, Бурсин — Бурьянов не успел вытащить из машинки наполовину отпечатанный лист. Это была концовка статьи, оставалось лишь допечатать несколько заключительных фраз.

— Прелюбопытнейшая, однако, статейка, — сказал Профессор, внимательно ознакомившись с уже напечатанными листами. — Разрешите узнать, для какого печатного органа предназначено сие сочинение?

— Я категорически протестую! — еще громче завопил хозяин, хотя и понимал, должно быть, что схвачен с поличным. — Вам придется ответить за свои самоуправные действия! Я буду жаловаться! Мои друзья немедленно телеграфируют в Москву!

— Жаловаться, гражданин Бурсин, никому не запрещено! — спокойно возразил Профессор. — И протест ваш, сами извольте убедиться, записан мною в протокол обыска. А теперь попрошу побыстрей собраться, вы арестованы…

Статья, найденная у Бурсина — Бурьянова, не оставляла ни малейшего сомнения в истинном лице литературного оборотня. Называлась она «Из записной книжки журналиста» и в умышленно издевательских тонах рассказывала историю ареста и последующего освобождения из тюрьмы князя Васильчикова, бывшего министра земледелия, крупного царского сановника.

Варево было густым. Истине соответствовал всего один факт, да и тот умышленно извращенный, вывернутый наизнанку.

В августе 1918 года, после злодейских выстрелов в Ленина и убийства Урицкого, Петроградская чека вынуждена была произвести аресты лиц, принадлежавших к столичной аристократии. Арестовали среди прочих и князя Васильчикова, а спустя несколько месяцев, когда обстановка несколько разрядилась, освободили из заключения.

Вокруг этого факта автор статьи наворотил горы выдумки, лукаво рассчитанной на вкусы редакторов «Таймс» и других лондонских изданий. Будто освобожден был несчастный князь-мученик в результате самоотверженных усилий группы доброхотов, будто исходили указанные доброхоты множество бюрократических инстанций, добиваясь приема у бессердечных руководителей «чрезвычайки», предприняли даже путешествие в Москву, подвергаясь при этом всяческим унижениям и оскорблениям. Попутно, в угоду вкусам заказчиков, воспроизводились вымышленные разговоры с Дзержинским, Ксенофонтовым, Петерсом, Комаровым и другими видными чекистами.

На допросах литературный оборотень крутился подобно карасю на сковородке. Сперва попытался отказываться от показаний, затем признал, что найденную у него статью взялся перепечатать по просьбе некоего коллеги, чье имя назвать не может по причинам нравственного характера, затем, будучи припертым к стенке, нехотя подтвердил свое авторство и тут же, не моргнув глазом, принялся уверять, что писал статейку просто так, ради литературного озорства, не рассчитывая на публикацию.

Крутежка была мелкая, подленько трусоватая, и Профессору стоило немалых усилий оставаться хладнокровным. Откровенно говоря, ждал он известий от засады, оставленной на квартире Пирата. Вдруг пожалует на Надеждинскую сам СТ-25 или кто-нибудь из людишек английского резидента. Тогда и разговор пойдет другой.

Но засада, к сожалению, оказалась безрезультатной. Вдобавок, дня через три посыпались в Чека петиции, организованные единомышленниками Бурсина — Бурьянова. Коллективный протест «против ареста всеми уважаемого талантливого журналиста» прислало правление Дома литератора на улице Некрасова. Следом прибыла бумажка из Петроградского профессионального союза журналистов.

Стало очевидным, что англичанин на Надеждинскую не явится и засаду надо снимать.

Бурсин — Бурьянов усиленно открещивался от каких-либо связей и знакомств с резидентом «Интеллидженс сервис». За свою статью, обнаруженную при обыске, он готов нести ответственность, если только по советским законам карается литературное творчество, а другого ничего за ним нет. И вообще он никогда не был противником Советской власти, это могут засвидетельствовать многие его знакомые.

— Ну, положим, ваши статьи в «Речи» говорят совсем о другом, — усмехнулся Профессор. — Да и про князя Васильчикова наврали вы с вполне определенной целью. Кстати, а откуда вам стало известно об аресте и освобождении князя Васильчикова?

— Слышал от кого-то…

— Точнее, пожалуйста.

— Право, не помню теперь… Вероятно, от кого-нибудь из знакомых…

— А не Геллер вам сообщил?

Услышав о Семене Геллере, литературный оборотень заметно потускнел. И уж вовсе сник, когда дошло дело до очной ставки с бывшим чекистом.

— Чего уж отпираться, Соломон Львович, — сказал на очной ставке Семен Геллер. — Бегали вы ко мне, как я теперь понимаю, за информацией. И про князя Васильчикова, помнится, расспрашивали, ссылаясь на свои журналистские надобности… Мне бы, конечно, следовало поинтересоваться, какие это надобности, а я вам поверил по дружбе…

Волей-неволей пришлось Бурсину — Бурьянову признать: да, информация об аресте князя Васильчикова получена им в Чека, от Семена Геллера, а все остальное он присочинил от себя, просто взбрело в голову пофантазировать.

Не этого признания ждал Профессор. Где СТ-25, как выйти на его след — вот что не давало ни минуты покоя.

Уравнение с неизвестными

Торпедные катера атакуют Кронштадт. — Разговор с лейтенантом Нэпиром. — Варианты правильные и неправильные. — Подозрительное сборище у фабриканта Вахтера. — СТ-25 изображает эпилептика

Заботы, заботы, сколько их было у чекистов в тот грозный час революции и как нагромождались они одна на другую, как увеличивались и усложнялись, нисколько не считаясь с ограниченными человеческими возможностями, не спрашивая, отдохнул ли ты хоть разок за последние недели и способен ли дальше нести свою бессонную вахту!

Партия доверила чекистам охрану завоеваний революции от посягательств врага. Лучших коммунистов отбирала партия на эту ответственнейшую работу, и тут уж нельзя было ссылаться на усталость. Поставили тебя на революционный пост — значит, выкладывайся весь, без остатка.

Много волнений доставила Профессору история с английскими связными катерами.

Еще в середине июля 1919 года береговые посты засекли в Финском заливе загадочное суденышко.

Удивляло это суденышко необыкновенной, почти фантастической скоростью. Приходило со стороны Териок по утрам, перед восходом солнца, и молниеносно исчезало, оставив позади себя огромный пенный бурун.

Штаб обороны города распорядился открывать огонь по подозрительному суденышку. Раз или два его обстреливали береговые батареи, не достигнув, правда, особого успеха. Не удалась и попытка перехватить его в море.

Приглашенные в Петроградскую чека артиллеристы единодушно утверждали, что скорость суденышка превышает сорок миль в час. Ничего подобного на флотах тогда еще не знали, скорость была рекордной.

Профессор, как и некоторые другие товарищи, высказал предположение, что является оно на связь. Никто с ним не спорил, хотя видно было, что многих одолевают сомнения. Если на связь, то к кому именно? Ведь ни одной живой душе не удалось видеть суденышка приставшим к берегу.

Вскоре завеса тайны приоткрылась.

Восемнадцатого августа, в четвертом часу утра, англичане учинили разбойничий налет на кронштадтскую гавань. Налет этот был тщательно подготовлен и имел целью ввести советских моряков в заблуждение. Сперва, явно отвлекая внимание обороны, нагрянули самолеты. Следом за ними в гавань со стороны Петрограда ворвались маленькие скоростные суденышки.

Это были торпедные катера — новинка английской судостроительной промышленности. С четырехсотсильными моторами, с торпедным вооружением и пулеметными установками на борту, а также с предусмотрительно вмонтированными мощными взрывпатронами. Экипажам катеров было приказано в случае неудачи взрываться, чтобы не раскрыть секрета нового оружия.

Адмирал Коуэн надеялся одним ударом вывести из строя линейные корабли «Петропавловск», «Андрей Первозванный», а также подводные лодки Балтфлота, стоявшие у борта плавучей базы «Память Азова». Кроме того, катерники должны были атаковать сухие доки, исключив таким образом возможность быстрого восстановления поврежденных линкоров.

Но адмирал изрядно просчитался.

Наткнувшись на прицельный огонь балтийских комендоров, в особенности меткий с дежурного эсминца «Гавриил», пираты бросились врассыпную. Три катера были потоплены, еще три повреждены. Барахтавшихся в воде катерников выловили и взяли в плен. Никто из них, понятно, не захотел взрываться вместе со своими секретными катерами.

Судовой электрик с «Гавриила» впоследствии довольно язвительно описывал, как все это выглядело в натуре:

«Англичане плавали. В числе пленных оказался и командир катера. Наши моряки взяли его под руку и повели в кают-компанию. Шел он потупив глаза, как пойманный вор. Раненым была оказана медпомощь. Мы переодели их в сухое белье, в форменки. „Совсем стали вроде наших“, — заметил кто-то из моряков. Комиссар наш распорядился подать им чай с сахаром, и от скудного своего пайка мы уделили им немножко хлеба. Хоть и разбойники, а все же жалко, пришлось кормить».

Следствие по необычному этому происшествию начал особый отдел Балтфлота. На другой день Профессора вызвал к себе Николай Павлович.

— Твоя правда, — сказал он, вручая Профессору тоненькую следственную папку. — Потолкуй, пожалуйста, с этим господинчиком. Надо полагать, знает он многое…

Командир английского торпедного катера лейтенант Нэпир дал на следствии весьма важные показания.

— Мне известно, — заявил Нэпир, — что два катера нашего отряда регулярно поддерживали сообщение с Красным Петроградом, перевозя туда и обратно пакеты с корреспонденцией. Ходили катера в устье Невы, где встречались с неизвестным мне лицом. В Териоках они брали курьеров, чтобы доставить их в Петроград. Курьеры сами устанавливали день, когда следует за ними вернуться.

От сознания ли своей вины перед Советской властью или по робости натуры, но лейтенантик изрядно перетрусил. Беседовать с ним пришлось без переводчика и без составления официального протокола, пришлось даже подбадривать. Пусть немножко очухается аника-воин, а то зубами стучит от страха.

Сперва Нэпир не прибавил ничего нового. Отряд у них засекреченный, особого назначения, а в чужие дела он, естественно, не совался. Ходили слухи, что некоторые экипажи возят курьеров, вот и все, что он знает.

Но Профессор умел расспрашивать, и постепенно начали выясняться существенные подробности. Отрядом торпедных катеров командует, оказывается, никому не известный лейтенант Августус Эгар, который к тому же подписывается не фамилией своей, как все нормальные люди, а кодовым знаком — СТ-34. В графстве Эссекс, где они занимались испытанием секретного оружия, Эгара не было и в помине, назначили его перед отъездом в Финляндию. В отряде поговаривают, что это не кадровый морской офицер, а сотрудник специальной службы.

— Какой службы?

— Полагаю, «Интеллидженс сервис»…

— А вы уверены, что подписывается он кодовым знаком?

— Своими глазами видел! — готов был поклясться Нэпир.

Под конец беседы, совсем уж освоившись, Нэпир принялся расхваливать безукоризненное произношение своего следователя. Признаться, у них в Англии бог знает что говорят про кошмары Чека, и поэтому вдвойне приятно встретить здесь столь любезного и хорошо воспитанного человека. Не объяснит ли, кстати, господин Отто, где он выучился английскому языку?

Следовало, наверно, одернуть лейтенантика, чтобы не лез с глупыми вопросами. А впрочем, шут с ним, пусть спрашивает! Не объяснять же, что занимался он в свое время по поручению партии транспортами с нелегальной литературой и до петухов, бывало, просиживал, изучая английский. Лейтенантик небось бегал тогда в коротеньких штанишках…

Окончив разговор с Нэпиром и твердо пообещав лейтенанту, что возвращение на родину гарантируется после окончания гражданской войны, Профессор решил устроить маленький перерыв.

Очень это помогает — пройтись хотя бы четверть часика по Александровскому скверу. Шуршат под ногами сухие осенние листья, в лицо дует порывистый балтийский ветер, и как-то яснее становится голова.

Самодовольство никогда не было свойственно Профессору, и он, разумеется, не мог удовлетвориться достигнутыми результатами. Слишком медленное и незаметное продвижение вперед, слишком много времени уходит на проверку разных вариантов.

Напоминало это уравнение с неизвестными. Берешь один возможный ключ и, убедившись в его непригодности, отбрасываешь в сторону, берешь второй, пятый, десятый, а время движется с неумолимой быстротой, и противник твой все еще имеет фору в этой затянувшейся игре. Серьезный, видно, противник, опытный, искушенный в тонкостях конспиративной техники. Ходит, скорей всего, где-то рядышком с тобой, плетет паутину своих интриг, а ты сиди думай, снова и снова пробуй всяческие ходы.

Сперва Профессор считал, что СТ-25 должен связаться с Борисом Савинковым или с его людьми. Вполне было логично предположить такую связь. На кого же и опереться резиденту англичан, по крайней мере в начале своей деятельности, как не на эсеровское подполье?

Борис Викторович Савинков издавна имел в Петрограде свои конспиративные квартиры и явки. Были у него под рукой ловкие настырные людишки, сохранились кое-какие связи. Вполне мог взять англичанина под свое покровительство, тем более за приличный гонорар, — уж что-что, а деньги Борис Викторович любил.

Но савинковский вариант пришлось сразу исключить. Конспиративная квартира на улице Некрасова, та самая, в которой скрывался Керенский после своего нелегального возвращения в Петроград, давно пустовала. Парикмахерский салон Луи Рейделя на Невском, служивший эсерам пунктом связи, был также закрыт. Да и сам Борис Викторович исчез из Петрограда задолго до СТ-25, подавшись в Ростов-на-Дону, к генералу Каледину, а оттуда после неудачных мятежей в Ярославле и Владимире — в услужение к адмиралу Колчаку.

Не срабатывал, к сожалению, и вариант с Королевой Марго, хотя на первый взгляд казался вполне перспективным. Адресок этот на Моховой улице Профессор взял на заметку, едва только занялся «Английской папкой». И глупо было бы им пренебречь, если точно установлено, что именно на Моховой, и именно у Королевы Марго, скрывался год назад Сидней Рейли, главный организатор провалившегося «заговора послов». Приезжал в Петроград и первым делом шел на Моховую.

Хозяйкой конспиративной квартиры на Моховой улице была Марья Михайловна Керсновская, прозванная Королевой Марго. Красотка, каких поискать, львица петербургского полусвета, не то вдова прибалтийского барона, убитого на войне, не то из разведенных дамочек, существующих за счет женских своих прелестей. Словом, фигура, достойная внимания. Профессору довелось как-то увидеть ее мельком, и он еще подумал, что Сидней Рейли, этот многоопытный обер-шпион, изрядно рисковал, связавшись со столь заметной любовницей.

Тем не менее логично было предположить, что следом за одним англичанином вполне может заявиться на Моховую и другой. Преемственность в разведке довольно частое явление, особенно когда не хватает надежных явок.

Ежедневно Профессору докладывали о всех визитерах Королевы Марго. Как правило, это была явно подозрительная публика, в которой без труда опознаешь переодетое офицерье. И делишки творились у Королевы Марго явно подозрительные: какие-то спекуляции, тайные встречи, нахальные нарушения паспортного режима. Только не показывался на Моховую никто, хоть сколько-нибудь похожий на СТ-25, и Профессор успокаивал своих помощников, приказывая не трогать до поры до времени Королеву Марго.

Короче говоря, варианты возникали один за другим и, не подтвердившись, отбрасывались, уступая место новым рабочим гипотезам. Тратилось на них драгоценное время, тратилась энергия, а результатов не было.

Следствие, похоже, зашло в тупик. Однако Профессор не унывал и не позволял унывать товарищам. «Чем больше трудностей, — говорил он, — тем больше нужно характера. И, само собой разумеется, внимательности. К каждой мелочишке, к каждому пустяку, потому что разгадку в подобных головоломках заранее не предскажешь, искать ее надо без отдыха».

Вот, к примеру, любопытная информация с улицы Халтурина, бывшей Миллионной, — стоит к ней присмотреться. Еще недавно такая информация была попросту немыслима: жили на этой улице главным образом титулованные особы, а пролетарским элементом и не пахло.

Да, факты занятные. Активисты домового комитета бедноты с возмущением сообщали в Чека о безобразиях фабриканта Вахтера, бывшего владельца мануфактурной фирмы «Вахтер и К°». Домовый комитет поприжал этого недорезанного буржуя, отобрав четыре комнаты в пользу нуждающихся, но и в оставленных ему помещениях ведет он разгульную житуху. Недавно, к примеру, закатил вечеринку с гостями, сплошные собрались князья и графья. Румынский оркестр был приглашен, пьянствовали, песни пели под гитару.

И, что самое странное, вспомнили ни с того ни с сего Кронштадт. Войдем, мол, в него с черного хода… А в газетах аккурат пишут про английское разбойничье нападение…

Профессор навел справки.

Фабрикантовы гости оказались личностями довольно приметными. Это уж был не липовый граф Клео де Бриссак, которого вывел на чистую воду Петр Карусь, это была настоящая аристократия. Его сиятельство князь Петр Александрович Оболенский с супругой, известный петербургский англофил, личный друг и собутыльник капитана Кроми граф Мусин-Пушкин, дочь крупного помещика Высокосова, путавшаяся с английским послом сэром Бьюкененом. И остальные все как на подбор сплошь «бывшие». За такой публикой нужен глаз да глаз.

И все же гости фабриканта сами по себе не могли заинтересовать Профессора. Ну, собрались и собрались, никому, в конце концов, это не возбраняется. Непонятно было, с какой стати вздумалось им горланить песни про Кронштадт как раз в канун английского налета. Торпедные катера ворвались в гавань 18 августа на рассвете, а эти весельчаки начали свою гулянку с вечера 17 августа. И песенка была какая-то загадочная:

Ура! Ура! Палят в Кронштадте,

Мы черным ходом к ним войдем…

Легче бы легкого доставить всю компанию в Чека. Извольте, дескать, господа, объясниться: что значит — войдем с черного хода и откуда вам известно про разбойничьи замыслы английского адмирала Коуэна?

Только вряд ли это будет верным ходом. Начнут крутить, от всего отопрутся. Нет, разумнее было понаблюдать за этой публикой, не вспугивая раньше срока. Кто знает, вдруг выведут на след?

В Петроградской чека шла в это время подготовка к новым массовым обыскам в Петрограде. Явственно возросла угроза наступления Юденича, нужно было очищать город от враждебных элементов, укрепить тылы обороны.

Впервые повальные обыски в буржуазных кварталах Чрезвычайная комиссия организовала еще весной 1919 года, в период первого похода белогвардейцев. Участвовало в этих обысках почти двадцать тысяч добровольных помощников Чека, и операция была поистине грандиозной. Коммунисты, балтийские моряки, рабочие и работницы с крупных заводов, они взяли на себя основную работу, а аппарат Чека лишь руководил проческой города. И результаты обысков были отличные. Нашли тайные склады оружия, обезврежено было немало отъявленных врагов Советской власти.

Про себя Профессор надеялся, что в сети новой облавы попадется и тот, кто интересовал его больше всего. Желательно вместе с помощницей, с этой таинственной Мисс, состоящей в переписке с самим Юденичем.

Особых оснований для подобных надежд не было, и все же он надеялся. Сам пошел на инструктаж руководителей поисковых групп, подробно рассказал о приметах высокого англичанина и немолодой женщины с властными, злыми глазами.

Квартиру фабриканта Вахтера Профессор решил не трогать. Было решено не беспокоить и Королеву Марго.

Осенняя проческа города прошла организованно и вполне себя оправдала. Снова были обнаружены целые горы припрятанного оружия, и снова, как и весной, удалось задержать изрядное число ушедших в подполье врагов. Кого только не оказалось среди этой угодливо льстивой и втайне ненавидящей толпы! Бывшие сенаторы и тайные советники с фальшивыми документами, генералы и казачьи атаманы, не успевшие удрать к Деникину, высшие жандармские чины, банкиры, валютчики, словоохотливые содержательницы ночных притонов — все они наперебой доказывали свою приверженность идеям Советской власти, все клялись, божились, беззастенчиво врали и, получив направление на оборонные работы, уходили копать окопы.

СТ-25 в этой толпе не было.

Спустя месяц Профессор с досадой узнал, что английского резидента выручила чрезмерная жалостливость наших людей. В доме на Васильевском острове, в квартире самой Мисс, где он ночевал, происходил обыск. Как на грех, хозяйка постелила ему в кабинете, в угловой комнате с окнами на улицу, и он уже считал себя попавшим в ловушку, не зная, что предпринять. Надумал в самую последнюю минуту — довольно правдоподобно разыграл эпилептический припадок. И сердобольные балтийские моряки, пришедшие с обыском, решили воздержаться от проверки документов «тяжелобольного».

— Мы еще за доктором хотели бежать, да хозяйка вмешалась, — объясняли они позднее Профессору. — С ним, говорит, часто это бывает, а доктор тут ни к чему…. Вот мы и поверили. Кто же знал, товарищ комиссар, что это сукин сын! Пожалели его, думали, и верно припадочный…

Много лет спустя, когда появится в продаже «Исповедь агента СТ-25», ночной этот эпизод на Васильевском острове получит несколько иное объяснение. О добрых чувствах моряков, не пожелавших тревожить больного человека и даже собравшихся бежать за врачом, Поль Дюкс, разумеется, писать не станет. Какие там, к дьяволу, добрые чувства! Просто он, несравненный и хладнокровнейший Поль Дюкс, обнаружил редкостное присутствие духа, мобилизовал свою железную волю супермена и мгновенно вызвал обильное выделение пены изо рта. Вот и все объяснение, а добрые чувства тут ни при чем…

«Тело мое напряглось подобно стальной пружине, кулаки сжались, и из-под ногтей брызнула алая кровь. Лишь бы выступила пена на губах, — думал я, — лишь бы скорей выступила, а эти примитивные существа в полосатых матросских тельняшках должны мне поверить…»

Что ж, пена действительно выступила, господин Дюкс…

В октябре началось осеннее наступление армии Юденича. Как и предвидели чекисты, одновременно оживилась контрреволюционная нечисть в самом Петрограде. В одну ночь вспыхнуло несколько крупных пожаров, вызванных диверсантами, причем особенно ощутимый урон был нанесен нефтебазе. В последнюю минуту удалось предотвратить диверсию на крупнейшей городской электростанции.

Работы в Чека, естественно, прибавилось. Многие сотрудники Чрезвычайной комиссии к тому же были отправлены на фронт, многие ранены в жестоких боях с наступающими белогвардейцами, а многие и головы сложили, геройски отстаивая Красный Петроград.

Профессор по-прежнему занимался своей «Английской папкой». Работал, сутками не выходя из кабинета, сопоставлял и анализировал факты, думал, прикидывал по-всякому, лишь изредка разрешая себе получасовую прогулку на свежем воздухе.

Курьер ошибся адресом

Чека получила сигнал. — Григорьев становится поручиком. — Белогвардейский «штаб» в лесной сторожке. — «Православные мы, истинно православные!»

Автором комбинации в Ораниенбауме следует считать Александра Кузьмича Егорова, начальника особого отдела береговой обороны Петрограда. Как и многие питерские чекисты того времени, был он старым большевиком-подпольщиком, немало помытарился в царских тюрьмах, участвовал в Октябрьском вооруженном восстании, а на работу в Чека попал по партийной мобилизации, отдавшись ей со всей страстью и неподкупной честностью убежденного коммуниста.

В архивах уцелела докладная записка Егорова, сообщающая об итогах комбинации. Документ, естественно, официальный, строгий, без какой-либо эмоциональной или беллетристической окраски:

«Военмор Д. Солоницин сообщил нам, что из Петрограда прибывает некий гражданин к начальнику ораниенбаумского воздушного дивизиона и что он, военмор Солоницин, должен переправить его к белым с какими-то секретными документами. В связи с вышеизложенным мы разработали соответствующий план оперативных мероприятий для скорейшего выяснения истинной обстановки и пресечения вражеских интриг…»

Мероприятия особого отдела оказались в егоровском духе. Таков уж он был, Александр Кузьмич Егоров, во всякое, даже совсем простенькое, дело стремился внести неистребимую свою выдумку и дотошную обстоятельность.

А началась эта история, когда до Октябрьской годовщины оставалось меньше недели. Впрочем, праздника в Ораниенбауме не чувствовалось. Да и какой может быть праздник, если Юденич не отогнан от Питера? Вдобавок еще англичане прислали в помощь белогвардейцам свой монитор «Эребус». Бьют из чудовищных пятнадцатидюймовых орудий — по всему городу сыплются стекла.

— Ох и несладко нашим ребятам на позициях! — сокрушался дежурный по отделу, прислушиваясь к тяжелым стонущим разрывам английских снарядов. — Долбят и долбят, паразиты…

Криночкин рассеянно согласился с дежурным. Какая может быть сладость от пятнадцатидюймовых гостинцев врага! Криночкину дозарезу требовалось зайти к Александру Кузьмичу, и думал он совсем не об английском обстреле. До вечернего поезда в Петроград оставалось с полчаса, а настырный этот морячок все не выходил от Егорова.

— А что, если мне заскочить на минутку?

— Валяй заскакивай, — милостиво разрешил дежурный. — Только шуганет он тебя за здорово живешь…

Василий Криночкин был самым молодым сотрудником особого отдела, — не по возрасту, конечно, а по стажу чекистской работы. Взяли его из коммунистического отряда особого назначения вскоре после ликвидации мятежа в форту Красная Горка и пока что придерживали на второстепенных поручениях — съездить с секретным пакетом в Реввоенсовет флота или навести порядок на пристанционных путях, где с ночи скапливаются неистребимые мешочники. Одним словом, мелочишки. Начальник, правда, сказал ему несколько обнадеживающих слов, но было это уже давно. «Привыкайте, Криночкин, присматривайтесь, — сказал тогда Александр Кузьмич. — И будьте всегда наготове. Чекист, он вроде патрона, загнанного в патронник: если понадобится — обязан выстрелить без осечки».

Но сколько же времени полагается ждать? Другие товарищи — такие же, между прочим, не какие-нибудь особенные — ездят на серьезные операции, отличаются, лежат в госпиталях после ранений, а он, Василий Криночкин, все фильтрует шумливые спекулянтские толпы: у кого законных два пуда, согласно декрету товарища Ленина, тот проезжай без задержки; кто везет для продажи — попрошу пройти в комендатуру. От тихой жизни и патрон имеет свойство ржаветь, разве начальник этого не понимает?..

И все же Криночкин поступил разумно, не сунувшись к Александру Кузьмичу без спросу. До вечернего поезда оставалось всего минут десять, и тут Егоров сам выбежал из кабинета. Чем-то страшно озабоченный, нетерпеливый.

— Григорьева ко мне! Одна нога здесь, другая там! — приказал он дежурному и, — увидев Криночкина, поспешно добавил: — Вы тоже будете нужны, далеко попрошу не отлучаться!

— Мне сегодня ехать в Питер…

— Отменяется! — коротко отрубил начальник, снова скрывшись в своем кабинете.

Далее развернулись события, каких в особом отделе еще не случалось.

Военмора Солоницина — а это он был засидевшимся у начальника посетителем — отвели в нижний этаж, в отдельную комнату с зарешеченным окном. Обращались с ним вежливо, но со строгостью. Накрыли чистой простыней койку, принесли с кухни тарелку овсяной каши и ломоть хлеба. Желаешь — отдыхай, желаешь — садись ужинать, только будь на месте, никуда не ходи без разрешения.

Изрядно задержался у начальника и Федор Васильевич Григорьев, правая его рука. Никто, понятно, не знал, о чем они толковали, закрывшись вдвоем. Вероятно, о чем-то чрезвычайно важном, потому что вид у Федора Васильевича, когда он вышел от Егорова, был задумчивый.

Первым делом Григорьев попросил дежурного раздобыть зеркальце, критически осмотрел свою изрядно заросшую физиономию, нахмурился и велел принести ему бритву поострее.

Когда на улице стемнело, Криночкин решил выйти покурить. Поручений ему опять не дали, поездку в Питер отменили, вот он и надумал побыть на свежем воздухе, беседуя с часовым о всякой всячине. Часовой был его земляком, тоже с Псковщины.

И тут к воротам особого отдела бесшумно подкатил черный, точно вороново крыло, «мерседес-бенц». Это был единственный на весь Ораниенбаум легковой автомобиль, принадлежавший местному совдепу.

Знакомый шофер, разглядев в темноте Криночкина, поинтересовался, скоро ли собирается выйти товарищ Григорьев. Криночкин ответил, что ничего об этом не знает, но может пойти и выяснить. И, придавив каблуком окурок, направился к Григорьеву.

То, что он увидел, войдя к Григорьеву, заставило его вздрогнуть от неожиданности. Перед зеркалом, внимательно себя разглядывая, стоял заместитель начальника. Но какой — вот в чем вопрос. В щегольском френче добротного сукна, на плечах старорежимные погоны, грудь вся в царских орденах, а на голове молодцевато заломленная офицерская фуражка с золоченой кокардой. Ни дать ни взять, белогвардеец с форта Красная Горка, а вовсе не известный всему городу товарищ Григорьев, которого едва не расстреляли заговорщики во время своего мятежа.

— Ну что скажешь — соответствую? — спросил Федор Васильевич, не обращая внимания на удивленный вид Криночкина. — Похож на ваше благородие?

— Автомобиль вам подан, — уклончиво сказал Криночкин.

— Очень хорошо! — воскликнул Федор Васильевич и прищелкнул каблуками, отчего серебряные шпоры тоненько зазвенели. — Иногда неплохо прокатиться на авто!

Накинув на плечи кавказскую бурку, какие любили носить свитские офицеры, Григорьев проследовал мимо остолбеневшего Криночкина. Затем с улицы донесся шум отъезжающего «мерседес-бенца», и все стихло.

К счастью, вслед за тем наступила очередь самого Криночкина, так что долго удивляться ему не пришлось. Его и еще Сашу Васильева вызвал к себе Егоров.

Задание они получили в высшей степени деликатное, требующее немалого актерского таланта. Обоим Егоров приказал переодеться, как и Федору Васильевичу, чтобы в условленном месте встретить курьера белогвардейцев. При этом у курьера не должно было возникнуть ни малейшего подозрения.

— Остальное объяснит Григорьев. Советую поменьше разговаривать с этим сволочугой-курьером, — предупредил Егоров. — «Так точно» и «никак нет» — вот весь ваш разговор, поскольку вы оба в нижних чинах. Пусть он думает, что попал к своим…

— А к чему вся эта мура? — недовольно поинтересовался Васильев. — Забрать бы его, как явится, и доставить сюда…

Егоров осуждающе покачал головой:

— Забрать, тащить, не пущать! Эх, товарищ Васильев, товарищ Васильев! Да разве для той цели существует Чрезвычайная комиссия? Действовать нам положено по-умному, с соображением. Они что, по-твоему, глупей нас с тобой? А где у тебя гарантия, что курьер не отопрется? Вы его схватите, а он скажет: позвольте, дорогие товарищи, с чего вы кидаетесь на честных людей!

Гарантий у Саши Васильева не было, и он ни о чем больше не спрашивал, молча согласившись с начальником. Да и спросил-то, видать, потому только, что до смерти не хотелось ему надевать на себя погоны.

Курьер прибыл в Ораниенбаум утром.

Прибыл он не как-нибудь крадучись, а в легковой машине штаба Петроградского округа, да еще с важным седоусым старикашкой, очень уж смахивавшим на старорежимного генерала. Был курьер совсем еще молодым человеком, худощавым, горбоносым, в серой охотничьей куртке и в высоких сапогах с широкими голенищами-раструбами, какие надевают богатые бездельники, собравшись на осенних уток. Держался самоуверенно, не нервничал.

Информация военмора Солоницина, таким образом, полностью подтверждалась. Автомобиль с гостями из Петрограда остановился у дома, где квартировал командир воздушного дивизиона. Попив чайку с дороги и посекретничав с хозяином, старикашка укатил обратно, а молодой человек остался. Весь день лежал на диване, читал какую-то книжку.

Обо всем этом начальнику особого отдела доложили, не успела еще машина скрыться из виду. Удалось выяснить и фамилию старикашки. Это и впрямь был генерал, числившийся ныне военспецом и ведавший воздушной обороной Петрограда. «Ну погоди, господин военспец, мы тебя на чистую воду выведем», — думал Егоров, разъяренный слишком уж наглыми действиями заговорщиков.

Криночкина и Саши Васильева в то утро уже не было в городе. Ночью они ушли к Федору Васильевичу, обосновавшемуся в заброшенной лесной сторожке верстах в десяти от Ораниенбаума. И хлопот у них хватило на весь день.

Совсем это не легко и не просто — из крохотной избушки соорудить хоть какое-то подобие штаба. Пришлось раздобыть в соседнем имении поясной портрет бывшего государя императора Николая Романова, водрузив его на закопченную стенку. Понавесили погуще разных проводов, на стол поставили полевой телефон. Помимо того, нужно было присматривать за тропкой, ведущей к сторожке, а то еще, не дай бог, увидит кто-нибудь «белогвардейцев», и вся секретность операции моментально раскроется.

Самое трудное началось с наступлением темноты, когда отправились они встречать курьера. Ночь, к счастью, выдалась сухая, без дождя. Изредка из-за туч появлялась луна, скупо освещая мохнатые придорожные ели.

Ждали они недолго. Часов около десяти вечера из темноты показались две неясные фигуры. Впереди — это они сразу определили — шагал военмор Солоницин.

— Стой! — грозно окликнул Саша Васильев и, как наставлял их Федор Васильевич, щелкнул затвором берданки. — Кто идет?

— Православные мы, истинно православные! — тихо произнес в ответ Солоницин.

Это был пароль, все было правильно.

— Аминь! — по-условленному отозвался Саша Васильев.

И тут началась комедия.

— Господи, неужто проклятущая Совдепия позади! — не то всхлипнул, не то рассмеялся курьер, высунувшись из-за спины своего проводника. — Миленькие вы мои, до чего же я счастлив! Дайте хоть обниму вас на радостях, золотые вы мои, ненаглядные!

— Тихо! — цыкнул на него Саша Васильев, и Криночкин с тревогой почувствовал, что товарищ его готов закипеть. — Оружие при себе имеете? Попрошу сдать!

Дальше они тронулись гуськом. Наган, взятый у курьера, Саша Васильев засунул за ремень. Замыкающим шагал Криночкин.

В лесном «штабе» комедия продолжалась полным ходом. От новенького ли мундира Федора Васильевича или от царского портрета, едва различимого при тусклом свете керосиновой лампы, но курьер и вовсе ошалел. Скинул шапку, принялся размашисто креститься, а потом вдруг вытащил из-за пазухи дольчатую английскую гранату с вставленным запалом.

— Вот, господин поручик, до последней минуты берег… Коли что, думал, взорву себя к чертовой бабушке, и большевичков заодно! Теперь-то она мне не потребуется…

— Совершенно верно, — подтвердил Федор Васильевич, забирая у него гранату. — Теперь вам опасаться нечего. Приступим, однако, к делу…

Курьер сразу его понял, уселся на пол и стал стаскивать правый сапог. Федор Васильевич кивнул было Криночкину, чтобы помог, но помощи никакой не потребовалось. Сложенная в маленький квадратный пакетик карта-трехверстка была зашита в голенище сапога, и курьер, достав складной нож, ловко его распорол.

— Здесь наши друзья изобразили дислокацию красных, самую последнюю, свеженькую… А вообще наиболее конфиденциальное мне поручено доложить устно…

— Устно, значит? — оживился Федор Васильевич. — Это хорошо, давайте докладывайте…

Торопясь, будто кто-то мог ему помешать, курьер начал рассказывать — как готовится, дожидаясь сигнала, вооруженное подполье в Петрограде, какие крупные работники большевистских штабов втайне сочувствуют благородному делу генерала Юденича и как огорчили всех слухи о возникших якобы затруднениях на фронте.

Криночкин и Саша Васильев стояли в сенях за дверью, слушали.

— Сообразил теперь, ради чего Александр Кузьмич замыслил весь этот бал-маскарад? — шепотом спросил Криночкин.

Саша Васильев не ответил. На скулах у него зло поигрывали упругие желваки.

Первые ниточки

Сомнения механика Солоницина. — Развязка в лесном «штабе». — Новоявленный толстовец. — «Я главный агент англичан». — Пантюшка действует

Как ни бесхитростна была придуманная Егоровым ораниенбаумская комбинация, а она помогла Чека ухватиться за ниточку, которой недоставало в «Английской папке». И не за одну даже, сразу за несколько ниточек. Еще не известны были масштаб и размах заговора, еще оставались на свободе главные его заправилы и вожаки, а чекисты уже вышли на верную дорогу, ведущую к неминуемому разоблачению вражеских замыслов.

Механик ораниенбаумского воздушного дивизиона Дмитрий Солоницин явился к Егорову с ценным сообщением.

Не большевик, а пока только сочувствующий, как он себя называл, Дмитрий Солоницин еще с весны начал догадываться, что командир воздушного дивизиона совсем не тот, за кого его принимают. Будто два лица было у Бориса Павлиновича Берга: одно для начальства из Реввоенсовета флота, где ценят его, как энергичного и преданного специалиста, а другое — неведомо для кого, но только не для Советской власти.

Сперва Солоницин собирался пойти со своими подозрениями в особый отдел, но тут же и передумал. А вдруг чекисты ему не поверят? Скажут, что все это пустяки, что брешет он на преданного Советской власти командира. Нет, прежде надо было собрать побольше доказательств, а потом уж и пойти.

Рассудив таким образом, Солоницин решил сблизиться с командиром дивизиона. Высказывал как бы невзначай свое недовольство существующими порядками, критиковал потихоньку комиссара и мало-помалу сделался у Берга своим человеком. Однажды даже выполнил сугубо доверительную просьбу командира дивизиона — сходить в Финляндию с секретным пакетом. Выполнил, правда, переиначив задание по-своему. В Финляндию не пошел, отправился к себе в деревню, погостил там недельку, хорошенько припрятал пакет, а воротясь в Ораниенбаум, насочинял Бергу, как рискованно было на границе и как обстреляли его патрули красных.

Совершенно безвыходное положение создалось, когда командир дивизиона приказал ему сопровождать курьера через линию фронта. Тут уже, поверят или не поверят, надо было подаваться в Чека.

— Эх ты, Шерлок Холмс неумытый! — рассердился Егоров, выслушав чистосердечную исповедь механика. — Он, видите ли, надумал во всем разобраться один! А мы что, по-твоему, лаптем щи хлебаем?

Но сердиться было поздно. И тогда Егоров, стараясь ускорить следствие, придумал свою комбинацию с лесным «штабом».

А развязка там наступила быстро. Курьер сам себя обезоружил, устные свои сведения рассказал Григорьеву, — спектакль стремительно приближался к финалу.

— Сейчас прибудет авто, и вас отвезут для доклада к его высокопревосходительству, — объявил Федор Васильевич.

— Неужели? Это такая высокая честь! — взвился от радости курьер. — Меня представят самому Юденичу? Я это заслужил?

— Заслужили, — сухо подтвердил Федор Васильевич.

Вслед за тем совдеповский «мерседес-бенц» доставил курьера в Ораниенбаум, прямо к воротам особого отдела.

О дальнейшем догадаться нетрудно. В первые мгновения курьер обомлел и лишился дара речи, увидев вместо генерала Юденича довольно сердитого мужчину в кожаной комиссарской куртке, — а перед ним был, конечно, Александр Кузьмич Егоров, с нетерпением поджидавший гостя в своем кабинете. Потом курьер впал в истерику и, взвизгивая, требовал немедленного расстрела, — все равно он ни словечка не скажет, хоть режьте его на куски. Потом, как и следовало ожидать, быстренько обмяк, притих и начал отвечать на все вопросы, интересующие начальника особого отдела.

Сам по себе этот молодой человек ничего не значил и никого не мог заинтересовать. Единственное чадо крупного питерского домовладельца, недоучившийся студент, прапорщик военного времени, от мобилизации в Красную Армию прятался, поочередно ночуя у знакомых. Вдобавок, если верить клятвенным его заверениям, и курьерские обязанности принял на себя с тайной надеждой дезертировать в Америку, — там у него богатая невеста, которая ждет не дождется женишка.

— Умоляю, товарищ начальник, поймите мои поступки правильно! — бормотал он, заламывая руки и страдальчески морщась. — Я решительный противник всякого кровопролития, я с детства исповедую учение графа Толстого…

— Вот-вот, оттого и гранатой запаслись на дорогу, — не удержался Егоров, брезгливо разглядывая этого сморчка.

Гораздо важнее и интереснее были показания курьера о пославших его лицах. Не все, конечно, принял Егоров на веру, мало ли что мог наговорить перетрусивший хлюпик. И все же выходило, что в пользу белых активно действуют довольно авторитетные военспецы Петрограда — командир воздушной бригады особого назначения Сергей Андреевич Лишин, начальник оперативного отдела штаба Балтфлота Василий Евгеньевич Медиокритский и многие другие.

Назван был в числе заговорщиков и Николай Адольфович Эриксон, бывший штурман крейсера «Аврора». Этого офицера Егоров хорошо помнил с того октябрьского вечера, когда грохнул исторический выстрел «Авроры». Эриксон в ту пору числился вроде бы в нейтралах, не помогал и не препятствовал судовому комитету, а позднее был взят на работу в оперативную часть штаба флота. Неужто и нейтрал успел переметнуться в сторонники генерала Юденича?

Распорядившись о немедленном аресте командира воздушного дивизиона Берга, Александр Кузьмич сел в «мерседес-бенц». Требовалось доложить обо всем членам коллегии Чека, кустарничать было опасно.

Профессора к ораниенбаумским событиям подключили после того, как Борис Берг, отказавшись от бесплодного запирательства, написал первое показание.

Показание было сногсшибательным по откровенности.

«Признаю, что я главный агент английской разведки в Петрограде, — утверждал Борис Берг. — Инструкции и задания получал из разведывательной конторы „Интеллидженс сервис“ в Стокгольме. Имею постоянную связь с английским генеральным консулом в Гельсингфорсе господином Люме, отправлял к нему курьеров. Шпионские сведения посылались также с помощью аэропланов дивизиона, для чего были привлечены доверенные летчики».

Признал Борис Берг и существование в Петрограде разветвленной контрреволюционной организации, в которую входили многие военспецы. Фамилии, правда, сообщить не спешил, ссылаясь на свою недостаточную осведомленность: конспирация у участников заговора на высоте, каждый знает в лицо не более трех человек.

Ничто человеческое не было чуждо Профессору, и поначалу он откровенно возликовал. Да и как же было не радоваться, если схвачен наконец этот чертов СТ-25, доставивший ему столько хлопот и беспокойств! Сам во всем сознается, все подтверждает, сообразил, видно, что игра проиграна.

Но радость Профессора была недолгой, быстро уступив место привычному скепсису, заставлявшему проверять и перепроверять каждый факт. Что-то уж очень легко все получалось, если это резидент «Интеллидженс сервис»… Нет, тут что-то было неладно, и на действительного резидента Берг совсем не похож… Не суют ли ему англичане подсадную утку?

— Послушай, Александр Кузьмич, — спросил он у Егорова, — а в Москву ездил твой Берг?

— Когда?

— Ну весной нынче, летом…

— Нет, не ездил, — подумав, сказал Александр Кузьмич. — Некогда было ему раскатывать, дивизион на нем висел… У нас все время околачивался, сучий сын, в Ораниенбауме…

Это заставляло насторожиться. Еще больше увеличились сомнения Профессора, когда он сам увидел Берга. Допрос вел Егоров, с обычной своей дотошностью старался выяснить все подробности шпионской расстановки сил, а он устроился в сторонке, наблюдал молча.

Перед Егоровым, что-то уж слишком нервничая, ерзал на стуле плотный широкоплечий здоровяк. Черноволосый, с профессорскими залысинами на крутом лбу, лицо скуластое, чуть-чуть монгольского типа. В общем, на СТ-25 нисколько не похожий. То вздрагивал, нервно потирая руки, то начинал пыжиться: он, дескать, был главной персоной, ему и нести за все полную ответственность.

— При каких обстоятельствах и где именно познакомились вы с капитаном Кроми? — быстро спросил Профессор по-английски.

Вопроса Берг не понял. Видно было, что лишь фамилия Кроми дошла до его сознания.

— Простите… В Морском корпусе мы скверно занимались языками, и я не совсем улавливаю…

— Иначе говоря, — перешел Профессор на русский, — я хотел бы знать, кто именно и когда велел вам в случае провала принимать все на себя?

— Никто мне не велел…

— Зачем же вы лжете, Берг? Лжете бессмысленно, без всякой надежды на успех. Мы знаем, что завербовал вас капитан Кроми, знаем и то, что чужую роль вы играете отнюдь не по доброй воле. Непонятно только — какой смысл брать на свою голову лишнее? Это что — самопожертвование? Но во имя чего?

— Я говорю правду.

— Подумайте хорошенько, Борис Павлинович. И советую не больно-то рассчитывать на помощь вашего настоящего шефа…

Думал Берг четыре дня, изводя Егорова явной нелепостью наивных своих утверждений.

На пятый день решил говорить правду. Признался, что работать на английскую разведку начал еще с Кроми, что знакомство у них завязалось в военные годы, в ресторане «Донон», а после разгрома английской шпионской сети некоторое время бездействовал, пока не явился к нему новый резидент.

Фамилии, к сожалению, не знает. Это мужчина лет тридцати, высокого роста, худощавый, спортивного вида, до чрезвычайности осторожный и никому обычно не доверяющий. Зовут его по-разному. Иногда Павлом Павловичем, иногда Пантюшкой.

Последняя встреча состоялась в августе, числа двадцатого, вскоре после налета катеров на Кронштадт. Встреча была заранее условленной. В садике у Зимнего дворца.

Пантюшка взял у него флотскую информацию и сказал, что уезжает ненадолго в Гельсингфорс, а возможно, и в Стокгольм. Новой встречи не назначил, заметив, что сам найдет Берга, если потребуется. Прощаясь, попросил в случае каких-либо непредвиденных осложнений взять на себя роль главной персоны. Сказал, что в провал не верит, но, в случае осложнений, Берга немедленно выручат. Гарантировал это честным словом джентльмена, похваставшись, что в Чека у него имеются верные люди, выполняющие любую его просьбу.

Держался, как всегда, самоуверенно, но чувствовалось, что сильно чем-то обеспокоен. Несколько раз повторил, что глупейшая история получилась в Кронштадте и что нужно срочно выяснить, где содержатся пленные с английских торпедных катеров.

— А ведь ты будто в воду глядел! — прибежал к Профессору запыхавшийся Егоров. — Набрехал, сукин сын, никакой он не резидент! Приказано было брать все на себя…

К немалому удивлению Александра Кузьмича, новость эта не вызвала у Профессора особых эмоций. Спокойно он записал несколько фактов к себе в книжицу, затем расспросил насчет информации, переданной англичанину Бергом.

— Продолжайте с ним работать, Александр Кузьмич, — посоветовал Профессор. — Не будем этого мерзавца раздувать, но не будем и преуменьшать его значение. Берг, я убежден, еще кое-что должен открыть. Расспроси его о связях с меньшевистским подпольем… В общем, действуй, желаю тебе удачи! А теперь — извини меня, здорово я занят…

— Ладно, ладно, мешать не буду, — чуточку обиделся Егоров. — Но ты учти, дорогой товарищ, насчет «своих людишек в Чека»… Это тебе не шуточное показание…

— Учтем, товарищ Егоров, — пообещал Профессор, нетерпеливо глянув на часы. — Все будет в порядке, только нервничать не нужно…

Облава на Мальцевском рынке

Победа на фронте и победа в тайной войне. — Два объяснения Жоржетты. — Никифор Петрович спешит помочь следствию. — Счастливая догадка Семена Иванова

Александр Кузьмич не был осведомлен о важных изменениях в обстановке. За пять дней, ушедших у него на возню с бывшим командиром воздушного дивизиона, бурным потоком нахлынули новые события.

Егоров, как и другие, знал, разумеется, что на фронте под Петроградом достигнут важный перелом. Ценой героических усилий Седьмой армии удалось изгнать белогвардейцев из Детского Села и Павловска.

Теперь этот перелом надо было закрепить. Воодушевленные первыми успехами, наши части продолжали победное контрнаступление.

«Пока не будет разгромлена наголову вся армия Юденича, Красный Питер будет под угрозой, — говорилось в воззвании политотдела Седьмой армии. — Красные солдаты! Доведите до победного конца начатое наступление! Ни часу передышки! Без остановок — вперед! Недобитая белая гадина может еще ожить. Надо добить ее насмерть!»

Заметно сбавил голос все еще выходивший в Гатчине «Приневский край», фронтовые дела не веселили.

«Граждане! — обращалась газетенка к гатчинским обывателям. — Вчера вы целовались от радости на улицах, как в первый день пасхи. Сегодня вы ропщете: „Однако наступление что-то затянулось“. А вы думаете, одерживать победу — это семечки грызть?»

Не подозревал Егоров о внушительном успехе, достигнутом в тайной войне. Именно в эти ненастные ноябрьские дни, пока он добивался правды от «главного агента английской разведки», с треском провалилась операция «Белый меч». Только, как и принято в безмолвных схватках разведывательных служб, до поры до времени немногие были посвящены в эту оперативную тайну.

Десятого ноября, в понедельник, на Мальцевском рынке в Петрограде с утра происходила облава. Как обычно, начали ее неожиданно, выходы все перекрыли вооруженными патрулями, и всем, кто занимался в то утро коммерцией, пришлось предъявлять документы. Правда, задерживали лишь крупных тузов черного рынка, а всех прочих отпускали с миром.

Смуглую эту девчонку в невзрачном осеннем пальтишке с повязанным на голове дырявым платком никто бы, разумеется, задерживать не стал. Что в ней было особенного? Притулилась в углу, торгует игральными картами. И колоды все подержанные, засаленные, хоть суп из них вари…

Увидев милиционера, девчонка попыталась выбросить револьвер, — вот что осложнило ситуацию. Револьвер был маленький, изящный, похожий на игрушку — с дорогой перламутровой отделкой на рукоятке. И коробочка патронов была к нему, двадцать штук.

Назвалась девчонка Жоржеттой Кюрц. Лет ей всего шестнадцать, документов никаких, живет с отцом, преподавателем французского языка. Бедствуют они страшно, голодают, оттого и надумали продавать старые вещички. Не обязательно на деньги, лучше всего в обмен на продукты.

Но карты эти милицию не интересовали. Не заинтересовал никого и найденный у девчонки дневник. Маленькая книжечка в кожаном переплете, и записи в ней какие-то пустяковые, девчоночьи. Непонятно было, откуда револьвер. Разве не читала она распоряжений об обязательной сдаче оружия?

Жоржетта плакала и сквозь слезы все твердила, что не виновата. В оправдание свое рассказала весьма наивную романтическую историю. Будто возвращалась однажды из кинематографа, где шел фильм с участием Мозжухина, а возле Владимирского собора догнал ее молодой человек, спросил, как пройти на Боровую улицу. Будто понравились они друг дружке с первого взгляда и стали встречаться ежедневно, пока не уехал ее возлюбленный из Петрограда. Уезжая, оставил на память револьвер, вот этот самый, просил сохранить до возвращения. Она понимает, что нарушила приказ, но очень хотелось выполнить просьбу дорогого ей человека.

— А звать его как?

— Семой…

— Фамилия?

— Фамилии не знаю, — пролепетала Жоржетта.

— А адрес знаешь?

— Нет, и адреса не знаю… Он не сказал, а я не спросила…

— Врешь ты все, мамзелька! — рассердился старший патруля. — Ладно, возиться нам с тобой некогда… Подумай как следует, а в участке советую говорить правду…

Пока Жоржетту вели на Моховую улицу, в шестнадцатый участок милиции, она, видимо, сообразила, что объяснение у нее получилось никудышное. И взамен прежней, горько плача, выложила новую версию.

Правильно, револьвер «бульдог» никто ей на хранение не передавал и никакого Семы она не знает. Испугалась на рынке, вот и насочиняла что пришло в голову. Револьвер она нашла. Гуляла в Летнем саду, любуясь осенними красками, и вдруг нашла. Лежал он под скамейкой, завернутый в тряпочку. Сперва она хотела сдать его в милицию, как положено, а после передумала; испугалась, как бы у папы не вышло из-за этого неприятностей. Кроме того, если уж во всем сознаваться, она решила, что «бульдог» ей самой понадобится…

— Это для чего же? — полюбопытствовал следователь.

Вместо ответа Жоржетта заплакала еще безутешнее. С трудом удалось выяснить, что девчонка, оказывается, успела разочароваться в жизни. Давно собирается покончить с собой, вот только папочку жалко, слишком большое будет для него горе.

— С чего же ты разочаровалась, глупенькая? — сочувственно спросил милиционер, доставивший ее в участок.

Да и сам следователь, пожилой дядька с красным бантом в петлице, какие носили бывшие красногвардейцы, поглядывал на нее с участливым вниманием. Влюбилась, поди, дуреха… У них, у гимназисток, насчет этого остановки не бывает…

Словом, проканителься свидетель еще немного, и отпустили бы Жоржетту к папочке. Выругали бы напоследок, велели бы выбросить из головы дурные мысли. Где это слыхано, чтобы с шестнадцати годочков стрелялись? Ремня надо хорошего за такие фортели…

Свидетелем, по доброй воле примчавшимся в милицейский участок, был старый токарь с «Айваза» Никифор Петрович Уксусов. Это он приметил, как выбросила револьвер Жоржетта. Плохо, что его и самого сцапали по ошибке. Придрались, черти полосатые, что торгует зажигалками. Того не примут во внимание, что надо же как-то семью кормить. Мастерская у них день работает, а неделю на простое, — поневоле начнешь мастачить зажигалки.

Что же касаемо шустрой этой девчонки, то она свидетелю не понравилась сразу. Еще до облавы, пока все было тихо. Судите сами, дорогие товарищи. Стоит как будто бы скромненько, торгует подержанными колодами, а на самом деле сигнализацию кому-то строит, и торговля тут придумана для отвода глаз. Откуда это известно? А вот откуда. Он к ней в аккурат сунулся, хотел было купить картишки для домашних надобностей. Ну, поговорили, поторговались, а в цене не сошлись. Потом он сунулся к ней второй раз, третий, все надеялся, что уступит. И что же вы думаете? Чудеса какие-то, форменный цирк! Вроде бы сам перетасовал картишки, пока торговались, а сверху колоды опять дама треф.

Жоржетта не встретилась с Никифором Петровичем в милиции. Следователя вызвали из комнаты, а она осталась с милиционером, заранее радуясь благополучному исходу своих неприятностей. Рассказывала, до чего скверно живется им с папочкой: ни еды в доме, ни дровишек на зиму, а холода уже начались. Милиционер слушал, понимающе вздыхал: опять, видно, предстоит тяжелая зима.

Минут через двадцать следователь вернулся в комнату, и сразу все неузнаваемо переменилось. Прежнего сочувствия на лице следователя не было.

— Доставишь гражданку в Чека, — приказал он милиционеру и стал укладывать в газету отобранные у нее вещи.

— За что? — крикнула Жоржетта. — Я ни в чем не виновата!

— Там разберутся, — не глядя на нее, сказал следователь и приказал милиционеру не мешкать.

Разбираться в рыночном этом инциденте довелось ближайшему помощнику Профессора Семену Иванову.

В отличие от Эдуарда Отто, был он очень молод, физически очень крепок и, как большинство молодых людей своего времени, чрезвычайно прямолинеен в суждениях. Искренне делил, например, все человечество на таких же, как он сам, братишек, то есть на «своих в доску», и на злонамеренных прихвостней мирового капитала, чьи темные махинации требуют зоркого присмотра со стороны Чека. От души удивлялся и недоумевал, если вдруг выяснялось, что обнаруживаются странные человеческие особи, не соответствующие этим четким философским категориям, а услышав однажды, что исключение лишь подтверждает правило, как-то сразу успокоился.

Биография Семена Ивановича Иванова, или попросту товарища Семена, была похожа на биографии многих молодых чекистов, ставших сотрудниками Чрезвычайной комиссии по партийной мобилизации.

В подпасках был, батрачил с мальчишеских лет, таскал тяжелые кули в лабазе деревенского богатея. Затем была нелегкая флотская служба. На эскадренном миноносце «Константин» довелось товарищу Семену, обыкновенному машинисту, председательствовать в судовом комитете. После этого дрался в рядах красногвардейцев, устанавливал Советскую власть, с экспедиционным отрядом балтийцев побывал под Нарвой, где моряки преградили дорогу наступающим немецким дивизиям, с полгода возглавлял «чрезвычайку» в Шлиссельбургском уезде.

Кстати, в Шлиссельбурге молодой председатель Чека обратил на себя внимание исключительно удачной операцией, приведшей к поимке и разоблачению известного царского палача Леонида Гудимы. Этот Гудима, состоявший в помощниках у начальника шлиссельбургской каторжной тюрьмы, славился своей жестокостью и садизмом, с удовольствием принимал участие в казнях политзаключенных. Товарищ Семен схватил палача, не позволив сбежать в Финляндию.

Из Шлиссельбурга Семена Иванова откомандировали в Чека, назначив в помощники Профессору.

Работы хватало с избытком. Иной, менее устойчивый, давно бы, наверно, свалился, не выдержав чудовищной нагрузки, а товарищ Семен безропотно нес свой крест. Вот только глаза предательски слипались к вечеру от постоянного хронического недосыпания, и частенько надо было бегать к умывальнику, чтобы ополоснуть лицо холодной водицей.

Узнав от коменданта, что привели какую-то барышню, задержанную на рынке с револьвером, товарищ Семен мысленно ругнулся. Бездельники все же засели в милиции! Где бы самим выяснить, что к чему, так нет же, норовят свалить свои обязанности на других!

Беседа с Никифором Петровичем Уксусовым заставила его по-другому взглянуть на это рыночное происшествие. Уединившись в кабинете Профессора, он подробно расспрашивал обо всем старого токаря и даже попросил разложить на столе карты примерно таким же манером, как лежали они у барышни. Дневник ее Семен Иванов перелистал бегло, без особого любопытства. Записи были сугубо домашнего характера. Кто когда пришел, кто когда ушел, — кому это интересно…

Как и Никифору Петровичу, Жоржетта ему не понравилась. Вернее, как-то насторожила. Была в ней, в этой рано повзрослевшей девчонке, некая затаенная двойственность. На первый взгляд — перепуганная, несчастная, а глаза — внимательные, цепкие, все оценивающие. Решает, поди, в уме и никак не решит самую важную для себя задачу: с чего вдруг доставили ее в Чека?

— Давайте знакомиться, — начал товарищ Семен наскоро перечитывая коротенький милицейский протокол. — Значит, вы будете Жоржетта Кюрц? Рождения тысяча девятьсот третьего года? Проживаете на Малой Московской, четыре?

Жоржетта послушно кивала головой.

— Оружие нашли, значит, в Летнем саду под скамейкой? Вот оно что, даже в тряпочку было завернуто… На рынке торговали картами?

И вдруг он вскинулся, посмотрел на нее в упор:

— А с Пантюшкои давно виделись?

Позднее он и сам не мог объяснить товарищам, почему спросил об этом. Вероятно, потому, что не выходила у него из головы «Английская папка» со всеми ее проклятыми загадками, на которые не было ответа. Бывает так — занимаешься будто бы другими делами, обо всем вроде забыл, а в голове заноза…

В общем, спросил он просто так, на всякий, как говорится, пожарный случай, и сам не поверил нежданному эффекту. Губы девчонки дрогнули, что-то смятенное, настигнутое врасплох, мелькнуло на лице.

— Я не понимаю… Наверно, это недоразумение… Я никакого Пантюшки не знаю…

— Ну что ж, недоразумения тоже случаются, — поспешно согласился товарищ Семен, торопясь выиграть время. — Тогда так, гражданочка. Бери вот бумагу, садись и пиши…

— Что писать?

— А все по порядку. Кто такая, на какие шиши проживаешь, откуда раздобыла револьверчик, в кого собиралась стрелять… И предупреждаю: баловаться у нас нельзя! Пиши одну правду, понятно? На исповеди у попа бывала?

— Бывала…

— Вот и валяй, как на исповеди. Без вранья, одну только правду…

Теперь можно было собраться с мыслями. Жоржетта писала за столом, изредка поглядывая на товарища Семена, а он сидел напротив, лихорадочно пытаясь сообразить, что же все это должно означать.

Дам трефовых девчонка не зря клала сверху, это было яснее ясного. Про револьвер врет, это тоже ясно. И теперь вдруг выясняется, что известна ей кличка англичанина. Не смутилась бы иначе, не дрогнула. Но откуда известна — вот в чем вопрос, что у них может быть общего? Неужто этот сверхосторожный тип допустил промах, доверившись этакой пигалице?

А что, если?.. Но это слишком маловероятно! Нет, нет, этого быть не может, иначе давно бы провалился английский агент! Хотя, если глянуть с другой стороны, почему бы и нет? В жизни всякое случается, а барышня молоденькая, привлекательная. Надо еще раз посмотреть на ее дневник, что-то многовато в нем разных фамилий… Приходил такой-то, приходил этакий. Что у них там, собрания устраиваются, на Малой Московской?

Оставив дверь кабинета приоткрытой, Семен Иванов поспешил в комендантскую. Никогда еще не чувствовал он такой нужды в рассудительном совете Профессора. Дежурный комендант глянул в свою шпаргалку и сказал, что вернется товарищ Отто не скоро, выехал на срочную операцию.

Тогда товарищ Семен решился проверить свою догадку. Пришел в кабинет, рассеянно просмотрел исписанные Жоржеттой листочки бумаги и сердито швырнул их в корзинку для мусора.

— За кого нас принимаешь? — спросил он, укоризненно покачав лохматой головой. — Выходит, за дурачков, которые должны верить твоему нахальному вранью? Нет, барышня, не выйдет! Учти, мы полностью в курсе дела, а тебе я советую подумать о своем будущем. Чистосердечное признанье — вот что требуется в настоящий момент.

— Но я написала истинную правду…

— Брехня это, а не правда! И вообще, барышня, неужто ты думаешь, что никто ничего не соображает? Ты вот сидишь с утра на рынке, выложила напоказ своих трефовых дамочек, мерзнешь, на что-то надеешься, а Пантюшка, между прочим, и знать тебя не желает…

Удар пришелся в точку, вновь дрогнули ее губы.

— Соображать бы пора, не маленькая… Пантюшку в данный момент интересует другая женщина…

— Кто? Кто его интересует? — вырвалось вдруг у Жоржетты.

— Сама знаешь кто — Марья Ивановна!

— Но она же в командировке, в Москве!

— И он там с ней прохлаждается, — быстро нашелся Семен Иванов, чувствуя, что обязан использовать удачу до конца. — Обманули тебя, дурочку, облапошили… Мерзни, мол, на рынке, сиди с трефовыми дамочками, а мы поедем в Москву любовь крутить…

— Это неправда, она же старая! — крикнула Жоржетта сквозь слезы. — Безобразная, некрасивая! Она старше его на двадцать лет!

— А это, барышня, никакого значения не имеет! — сказал он безжалостно. — Ты что, не знаешь нашего брата мужика? Мало ли что некрасивая, зато верная помощница…

— Ах, помощница! — в голос заревела Жоржетта. — Сволочь она, интриганка, вот кто! Мерзкая, отвратительная баба! Я бы ее своими руками могла пристрелить…

Вот так у них получилось. По крайней мере, так впоследствии объяснял товарищ Семен своим друзьям, если его расспрашивали об этом необычном допросе. «Вскружил, подлюга, голову барышне», — хмуро говорил он, осуждая резидента английской разведки, точно у того не было на совести ничего другого, кроме этой маленькой провинности.

Рассказ Жоржетты

Пантюшка и Мишель — это Поль Дюкс. — Подлая женщина Марья Ивановна. — Полковника зовут Владимиром Яльмаровичем. — Записи в дневнике

Вволю наплакавшись, Жоржетта принялась рассказывать все по порядку. Всхлипывала от горькой своей обиды, утирала слезы и говорила, говорила, проклиная удачливую соперницу.

Семен Иванов лишь изредка перебивал уточняющими вопросами, но больше слушал, запоминая самое важное.

Да, она признает, что рассчитывала встретиться со своим дорогим Мишелем. Пантюшкой его называют редко, гораздо чаще Михаилом Иванычем или просто Мишелем, а вообще-то он Поль Дюкс, англичанин. Только не хочет, чтобы знали об этом посторонние. И вообще любит называться русским.

Что сказать о нем? Красивый, стройный, высокий, прекрасно играет на рояле. Многие вещи помнит наизусть, особенно Шопена и Чайковского. Да нет у него никаких особых примет! Интересный мужчина — вот и все.

Встретиться с ним она решила, чтобы объясниться наконец и предупредить насчет козней этой подлой старухи. Папа об этом, конечно, не знает, сама решила и пошла на рынок. Как-то Мишель заметил, что, если вдруг понадобится, в особенности если срочно, пусть она пойдет на Мальцевский рынок под видом торговки игральными картами. Сверху, сказал он, обязательно должна лежать дама треф. Ему об этом сообщат, и он сам найдет способ с ней встретиться.

Насчет «бульдога», конечно, она наврала. Это подарок Мишеля. Правильнее сказать, она сама его выпросила. Мишель однажды заметил в шутку, что интересным молодым девушкам опасно появляться на улице без оружия, в Петрограде властвует анархия, — вот она и попросила. С собой револьвер брала исключительно ради самообороны. В последнее время, правда, все чаще думала, что когда-нибудь прикончит свою соперницу.

Марья Ивановна — это ее псевдоним. Еще ее называют Мисс. Вы не находите, что это даже смешно? Старуха противная, кожа да кости остались, и вдруг — Мисс!

Нет, настоящего своего имени она никому не сообщает, особа на редкость скрытная. И никому не удавалось ее проводить, уходит всегда одна.

Живет где-то на Васильевском острове. Мишель, разумеется, знает адрес, он у нее квартировал. Прошлой зимой у него были обморожены ноги, и она делала ему массаж.

Внешность? Ну, высоченная, как каланча, горбоносая, костлявая, носит черный жакет и черную юбку, а глаза сверлящие, ужасно неприятные. В общем, настоящая ведьма.

По профессии она докторша. Муж у нее, как рассказывают, знаменитый профессор, крупный ученый. Из тех чудаков, которые не видят, что у них творится под носом. Если бы видел, разве впустил бы к себе в дом молодого мужчину.

Все ее боятся отчаянно. Всерьез считают, что способна подсыпать яду или прислать наемных убийц. И папа, между прочим, ее боится, хотя человек не трусливый. Один полковник не боится, даже презирает. Ей самой пришлось слышать, как сказал он однажды, что не хочет иметь с Мисс каких-либо отношений. И добавил при этом, что женщине неприлично лезть в военные дела. Мужчины как-нибудь разберутся сами. Всем его резкость пришлась по вкусу, и все рассмеялись, а громче всех хохотал папа.

Какие военные дела — она сказать не в состоянии. Просто не знает. Скорее всего, связанные с наступлением Юденича. Теперь об этом все болтают, в каждом доме.

Папа у нее преподаватель французского языка — это правильно, но интересуется политикой. Слабость у него такая, вообразил себя тонким дипломатом и политиком. Да ему, если на то пошло, даже предлагали пост товарища министра внутренних дел.

Нет, не в царское время, а совсем недавно. Возможно, конечно, и в шутку, она не знает. Вот что папа отказался наотрез — это ей известно. Поблагодарил за доверие, но отказался. Зачем ему быть товарищем министра? Он вообще считает, что делить шкуру неубитого медведя могут только авантюристки вроде Марьи Ивановны.

Фамилия у полковника какая-то нерусская, а зовут Владимиром Яльмаровичем. Похоже, что крупная шишка, служит где-то в штабе. Ездит всегда в автомобиле, с охраной и личным адъютантом. Мужчина рослый, представительный.

С папой у него деловые отношения, и они обычно уходят в папин кабинет. Какие у них дела, она, конечно, не знает, а подслушивать не в ее правилах.

Настроения полковника? Наверно, в пользу белых. Он ведь военспец, так это теперь называется. Советской власти служит за паек, а сочувствует, понятно, Юденичу.

Думайте как угодно, лично она ничего дурного в этом не видит. А чего еще ждать от полковника? Он из дворян, кончал при царе академию Генерального штаба. Почему же ему должны нравиться большевики?

Вот Марья Ивановна — это хамелеон. Настоящий, стопроцентный. Сама же хвастается, что коммунистка, что на хорошем счету в своей партячейке, а более озлобленной ненавистницы Советов нигде не найдешь.

Как-то у папы собралось общество, недели две назад. Говорили о будущем Петрограда. Ну, в том смысле, что белые могут занять город и что тогда делать с комиссарами. Разговор был самого общего характера, и тут вдруг вмешалась Марья Ивановна. Вы бы посмотрели на ее лицо в ту минуту — и все бы сразу поняли. «Будем вешать без разбора! — сказала Марья Ивановна. — Как Булак-Балахович вешал в Пскове — на трамвайных столбах, на деревьях, на балконах, где придется!» И вдобавок набросилась на папу, когда тот заметил, что виселицы не лучшее средство борьбы. «Вы тряпка, а не мужчина! — кричала Марья Ивановна, брызгаясь слюной. — Порядок хотите навести в белоснежных перчатках!»

Хотите верьте, хотите не верьте, но предостеречь Мишеля было ее обязанностью. Женщина эта просто отвратительна, ее нужно остерегаться, как ядовитой змеи. Интриганка, кривляка, вся насквозь пропитана фальшью. Между прочим, старшему ее сыну почти столько же лет, сколько и Мишелю. Представляете?

Да что вы, Мишель вовсе не шпион! Это она может утверждать наверняка, как хорошо знающий человек. Скрывается он из-за того, что к англичанам теперь подозрительно относятся. Ну, после истории с Локкартом, вы же сами знаете…

Мишель любит Россию и все русское, он прожил здесь много времени. И учился, кстати, в Петербурге, кончил здесь консерваторию.

Ночевал у них не часто. Всего пять или шесть раз, не больше.

Правильно, зимой ходил с бородкой. Очень ему, кстати, к лицу, жалко, что сбрил.

Наиболее сильное свойство его натуры — это скрытность. Появляется он и исчезает всегда внезапно, прямо как призрак. И вообще любит всякую таинственность. Если спрашивают, где его найти, вежливо помолчит, улыбнется, но не скажет. Или скажет: я сам вас найду, пожалуйста, не затрудняйтесь.

Последний раз видела его уже давно. В конце августа или в сентябре, в том-то и дело. А эту стерву на прошлой неделе. В четверг, а может и в среду. Заходила она к папе и, прощаясь, заметила, что собирается в Москву, в командировку по службе. О том, что и Мишель с ней едет, конечно, умолчала. Я же вам объясняю, ужасная женщина…

Нет, это не дневник. Просто разные записи для памяти. Папа ее, между прочим, ругал, требовал, чтобы прекратила записывать, но у нее эта привычка с гимназии.

Кто такой Генерал Б.? Это не генерал совсем, а один старый англичанин, большой друг Мишеля. Генералом его называют, наверно, за солидность, а фамилия, кажется, Буклей или что-то в этом духе.

Воейкова — это соседка Марья Александровна. Она служит в военной цензуре. Папа знаком с ней много лет, у них какие-то общие интересы.

Александр Родионов — просто один офицерик. Тип отвратительный, непонятно, зачем его папа приглашает. Страшный хвастун, воображала. Работает где-то в штабе. Не помню точно, кажется, в штабе обороны Петрограда. А может, и врет, может, в другом месте.

Хорошо, раз это необходимо для Чрезвычайной комиссии, она постарается написать про каждого в отдельности. Только, кто где живет, вспомнить невозможно: народу у них бывает слишком много…

Личное дело Китайца

Ночной доклад Комарову. — Фотографии в фас и в профиль. — Чека принимает контрмеры

В первом часу ночи товарищ Семен прервал затянувшуюся беседу с Жоржеттой. Профессора, с которым нужно было ему посоветоваться, все еще не было. И неизвестно было, скоро ли вернется, возможно — только к утру.

Каждая минута промедления казалась Семену Иванову безвозвратной и непростительной потерей. И ждать Профессора он, разумеется, не мог. Его обязанность — немедленно сообщить обо всем, что он выяснил, а начальник особого отдела пусть сам решает, какие срочные меры необходимо предпринять.

Несмотря на поздний час, в приемной у Комарова было полно народу. Николай Павлович только что вернулся с гатчинского участка фронта и, окруженный ждущими его товарищами, снимал задубевшую от мороза шинель.

— Пусти меня первым, — шепнул товарищ Семен секретарю и совсем уже тихо прибавил: — «Английская папка», сам должен понимать…

Принял его Комаров без промедления. И выслушал с обычной своей уважительной и очень серьезной неторопливостью. Вопросами, как иные начальники, не перебивал, не хмурился в нетерпении, на часы не поглядывал, давая понять, что следует докладывать короче. Лишь в самом начале, услыхав про английского резидента, сказал секретарю, чтобы пригласили к нему Ивана Петровича Павлуновского, приехавшего накануне из Москвы как раз по этому делу.

В душе товарищ Семен готов был преклоняться перед своим Профессором, вместе с которым работал уже полгода и у которого набирался ума-разума, откровенно копируя все его манеры, вплоть до привычки задумчиво почесывать за ухом. Революционер-подпольщик, приговоренный царскими сатрапами к смертной казни да еще сумевший сбежать из тюрьмы, был в его глазах достойным примером для подражания.

Куда меньше знал он Николая Павловича.

Слышал, правда, что и начальник у них в отделе из той же когорты профессиональных работников партии, которая выстрадала революцию ценой огромных лишений. Коренной питерский металлист с «Нового Лесснера», член подпольного Петроградского комитета большевиков, прекрасный конспиратор. Долгие годы скитался по тюрьмам и ссылкам, нажил там чахотку, из одиночной камеры в «Крестах» вышел в феврале 1917 года, когда пало самодержавие, а в дни Октября был прикомандирован к Военно-революционному комитету, выполнял ответственные поручения Свердлова и Дзержинского.

Еще он слышал, что у Николая Павловича необыкновенно тренированная и цепкая память старого подпольщика.

Об этом, кстати, в Петроградской чека рассказывали всяческие небылицы, утверждая, что помнит начальник особого отдела решительно все на свете.

Однажды и сам он был попросту ошеломлен. Николай Павлович выступал с докладом на первомайском собрании сотрудников отдела, рассказывал о перспективах мировой революции и вдруг увлекся, начал декламировать стихи Пушкина, да так здорово, с такой страстью и артистической выразительностью, что звучали они как бы специально сочиненными к пролетарскому празднику международной солидарности. Человек, умеющий запросто запомнить уйму стихов, казался Семену Иванову почти необыкновенной личностью.

И слушать умел Комаров как-то по-своему, непохоже на других. Сидит, прикрыв глаза ладонью, постукивает карандашом по столу, будто запятые и точки расставляет. Лишь один раз, когда Семен Иванов принялся объяснять про смутную свою догадку и про то, как разыгрались вдруг ревнивые чувства девчонки, Николай Павлович весело усмехнулся:

— Ты гляди, товарищ Павлуновский, какие великолепные психологи у нас произрастают…

— Молодчина, так и следует работать настоящему чекисту! — серьезно сказал Павлуновский, а Комаров прищурился, задумчиво повторил фамилию отца Жоржетты:

— Кюрц… Кюрц… Слушай, Иван Петрович, ты ведь старый питерец, тебе ни о чем не говорит это имя?

— Что-то не припомню…

— А я, представь, где-то встречал… Вот что, проверим-ка, пожалуй, в делах Военконтроля… Не там ли случайно?

Николай Павлович крутнул ручку настольного телефона, связался с дежурным по отделу, дал задание, а Семен Иванов продолжал свой рассказ о беседе с Жоржеттой.

Из всего, что наболтала влюбленная девчонка, самым существенным считал он упоминание о некоем полковнике. Не худо бы немедленно проверить, что это за фигура и в каком из штабных учреждений сумел окопаться. Зовут полковника Владимиром Яльмаровичем, а фамилию Жоржетта не знает. Явный, судя по всему, изменник.

— Вероятно, это начштаба Седьмой армии, Владимир Яльмарович Люндеквист, — тихо сказал Николай Павлович и сморщился, как от зубной боли. — Точнее, бывший начштаба. По телеграмме Троцкого откомандирован в Астрахань, в Одиннадцатую армию… Если не ошибаюсь, на ту же самую должность… Да, да, кажется так…

— Вот это номер! — вырвалось у товарища Семена. — В Питере нашкодил, а теперь примется за свое в Астрахани?

— К чему же поспешные выводы, товарищ Иванов? — мягко упрекнул его Николай Павлович. — Торопиться с обвинениями никогда не следует. Прежде проверим, такова наша с вами обязанность. Меня, признаться, больше занимает гостеприимный хозяин этого странного дома… Очень уж пестрая публика собирается под его крышей… И потом, что означает распределение правительственных постов?

— Забавлялись, видно, господа, — сказал товарищ Семен. — Известная история — голодной курице просо снится…

— Вы убеждены в этом? А ты как считаешь, Иван Петрович?

Павлуновский не успел ответить. В дверь кабинета постучался дежурный по особому отделу.

— Разыскали! — объявил он, протягивая через стол тонкую синюю папочку личного дела. — Хорош гусь, ничего не скажешь! Понять не могу, как мы его не взяли на заметку…

И вновь дала себя знать цепкая память Николая Павловича. Личное дело Кюрца хранилось, оказывается, в архиве Военконтроля, в делах царской контрразведки. Архив этот давно собирались изучить и обработать по-настоящему, да все не доходили до него руки.

Начинались материалы, как и положено, с двух стандартных фотографий секретного агента. В фас и в профиль. Мужчина лет сорока, с выпученными рачьими глазами и с остроконечными усами-пиками «а-ля Вильгельм». Кличка была несколько странноватой — Китаец, а по паспортным данным — Илья Романович Кюрц, 1873 года рождения, незаконнорожденный сын князя Ромуальда Гедройца. Личное дворянство, русские и иностранные ордена, воспитывался в парижском лицее Генриха Четвертого, куда принимали лишь избранных.

Далее шли сведения сугубо деловые. Числился по ведомству народного просвещения, хотя смолоду был платным агентом в министерстве внутренних дел. Затем служба в контрразведке, поездки с секретными миссиями в Швейцарию, Францию, Грецию, Румынию. Прикрытием обычно являлась корреспондентская карточка, правда, журналист посредственный, звезд с неба не хватает. Налицо, отмечало начальство, очевидная склонность к авантюрам и интриганству. Хвастлив, неискренен, любит деньги и живет, как правило, не по средствам.

Наиболее важное было упрятано в конец, на последних страницах досье. В Бухаресте затеял, оказывается, крупную интригу против русского посланника, самозванно объявив себя тайным эмиссаром великого князя Николая Николаевича. Кроме того, были замечены подозрительные связи с немецкой агентурой. По требованию генерал-квартирмейстера ставки отозван в Россию, восемь месяцев содержался в петроградском доме предварительного заключения.

Двойная игра Китайца осталась недоказанной, но доверия был лишен. Закончилась вся эта история административной высылкой в Рыбинск, под надзор полиции.

— Да, ситуация, видно, серьезнее, чем казалось поначалу. — Николай Павлович отодвинул синюю папку, задумался. — Действительно жаль, что мы так безбожно запаздываем с изучением наследства Военконтроля. Товарищ Иванов, а когда была задержана дочка этого прохвоста?

— В девять часов утра.

— Скверно. Как бы не ускользнул, чутье у них собачье, у этих ловких субъектов… Ну что ж, давайте поспешим, пока еще не поздно. Арестовать придется всех упоминаемых в дневнике этой девицы… Ничего, если не виноваты, извинимся и выпустим с миром… В квартирах оставим засады с летучими ордерами… Особенное внимание квартире этого Китайца: придется задерживать всех, кто к нему пожалует… Товарищ Иванов, свяжитесь сейчас же с особистами Седьмой армии, прикажите срочно разузнать, где Люндеквист… Если выехал в Астрахань, нужно послать шифровку… Англичанина оставим за Профессором, пусть немедленно проверит консерваторские связи… С Феликсом Эдмундовичем я поговорю сам… Сомневаюсь, что разыщут эту дамочку в Москве: тертая, видать, конспираторша… Не из эсерской ли братии, как считаешь, Иван Петрович?

— Вполне возможно…

— Ну хорошо, давайте действовать!

Настенные часы гулко пробили два раза. За окнами хлестал нескончаемо долгий ночной дождь вперемешку со снежной крупой. На прохудившихся петроградских крышах гремел железными листами порывистый ветер с Балтики.

Нелегко было Николаю Павловичу отдавать подобные распоряжения. Нелегко и совсем не просто. Понимал он, что засады в квартирах подозреваемых лиц отнюдь не лучшее средство, которым должна пользоваться Чрезвычайная комиссия. И летучие ордера, дающие право задерживать всех сомнительных граждан, не служили гарантией от досадных ошибок и неоправданных арестов.

Но что же оставалось делать?

Время было слишком суровым, и опасность была слишком велика.

Неудержимо стремительное наступление Юденича удалось затормозить, на фронте произошел перелом, но белые еще угрожали Петрограду, еще надеялись склонить чашу весов на свою сторону. Яростные их контратаки у Гатчины и у Волосова не прекращались вот уже несколько дней.

Неизвестно было, как поведут себя буржуазные правители Эстонии и Финляндии, какие резервы найдутся у Юденича. Словом, обстановка была достаточно грозной и заставляла действовать энергично, не теряя ни минуты драгоценного времени.

Длинная осенняя ночь

Китаец возмущен несправедливостью. — «Я сам все напишу…» — Допрос изменника. — Почему Юденич перекроил свои планы. — Маленькое предварительное условие

Ночь выдалась бессонная.

В пятом часу утра, задолго до хмурого осеннего рассвета, в Петроградскую чека привезли Илью Романовича Кюрца. Был он почти такой же, как на служебных своих фотографиях, разве что немного состарился и погрузнел. Рыжеватые усы-пики топорщились непримиримо и воинственно, в выпученных рачьих глазках светилась упрямая решительность.

— Это беззаконие, уважаемые товарищи! Это настоящий произвол и превышение власти! — возмущенно тараторил он, не умолкая ни ка секунду. — Среди ночи вытаскивают человека из постели, везут в «чрезвычайку», а за что, спрашивается, за какие провинности? Я всего лишь куратор трудовой школы, преподаю вашим детям французскую грамматику… И я вынужден протестовать. Вы слышите, я заявляю самый категорический протест!

— Успокойтесь, господин Китаец! — тихо сказал Комаров. — Это нам следовало бы возмущаться и даже протестовать, но мы, как видите, молчим. В вашем доме плетутся нити антисоветского заговора, вы почти откровенно занимаетесь шпионажем, и все же мы воздерживаемся от эмоций. Бесполезное это занятие, господин Китаец. И не лучше ли нам, как деловым людям, сразу взяться за главное? Спокойно, без истерики, без трагедий. Согласны? Не будем терять время понапрасну…

— О да, время, конечно, драгоценный продукт… Но позвольте, с какой стати вы именуете меня Китайцем? У меня есть имя, есть фамилия…

— И опять вы отвлекаетесь от делового разговора. Об этом следовало в свое время спрашивать штабс-капитана Тхоржевского из известного вам учреждения Юго-Западного фронта… Помните такого господина?

— Пардон, я что-то не возьму в толк… Все это для меня совершенно непостижимо…

— А что тут непостижимого, Илья Романович? У штабс-капитана была, по-видимому, небогатая фантазия, вот и окрестил вас Китайцем. И давайте не ворошить прошлое. В данный момент нас интересуют совершенно конкретные вопросы сегодняшнего дня. Давно ли вы знакомы с полковником Люндеквистом? Какого характера это знакомство? Что вас связывает?

— Впервые слышу эту фамилию…

— Полноте, Илья Романович! Нельзя же взрослому человеку впадать в детство… Полковник — свой человек в вашем доме, а вы утверждаете, что впервые слышите его фамилию… Этак, чего доброго, вы и с господином Дюксом не знакомы?

— Понятия о нем не имею. Кто это такой?

— Занятно, очень даже занятно. И Мисс, следовательно, не знаете?

— Побойтесь бога, товарищ комиссар! Человек я семейный, у меня взрослые дети…

За окнами хлестала и хлестала снежная буря вперемешку с холодным дождем, злая, нескончаемо долгая, в глазах Китайца светилось бычье, непробиваемое упорство, и видно было, что много понадобится усилий, прежде чем выжмешь из этого типа хоть крупицу правды.

Николай Павлович был нездоров, хотя и не жаловался никогда, и по привычке своей старательно избегал встреч с медиками. Разламывалась чугунно-тяжелая голова, воздуха все время не хватало, на лбу выступал холодный липкий пот. Это у него начиналось каждую весну и каждую осень, мешая жить и работать, и тянулось обычно до тепла либо до первых крепких заморозков, когда сразу становилось легче дышать.

Чертовски хотелось выругаться и свирепо прикрикнуть на этого напыщенного, самодовольного болвана, вздумавшего от всего отпираться, но кричать он себе запретил еще в то весеннее утро, полгода тому назад, когда направили его работать в Чека. Кричать и стучать кулаками по столу любили жандармы, а он не жандарм, он коммунист. Надо, чтобы этот Илья Романович начал беспокоиться за свою шкуру, иначе от него толку не будет.

— Ваше право отрицать все подряд, — сказал Николай Павлович. — В конце концов всякий ведет себя сообразно своим представлениям о здравом смысле. Прошу, однако, учесть, что компаньоны ваши значительно умнее — например, Владимир Яльмарович Люндеквист. В итоге что же может получиться и как это будет выглядеть со стороны? Вы подумайте, Илья Романович, вы же человек неглупый…

Намек, казалось, достиг цели. Китаец заерзал на стуле.

— Не считайте, пожалуйста, Чрезвычайную комиссию совсем уж безответственной организацией. Если мы решили арестовать вас и привезти сюда ночью, то, право же, с вполне достаточными основаниями. Мне вот, грешному, очень хотелось лично познакомиться с будущим товарищем министра внутренних дел…

— Это клевета! — подскочил на стуле Китаец. — Нельзя же из глупой обывательской болтовни делать далеко идущие выводы! Мало ли о чем говорят люди.

— Вот вы и расскажите, о чем они говорят. И какие именно люди…

Китаец ненадолго задумался, потом, словно решившись, перешел на угрожающе трагический шепот:

— Прекрасно! Восхитительно! Вас, как я понял, интересуют обывательские сплетни и пересуды? В таком случае я сам все напишу, собственноручно. Могу я воспользоваться французским языком? По-французски мне легче…

— Переводчики у нас найдутся, только вряд ли есть смысл затягивать дело. Пишите по-русски, мы разберем, что к чему… А сплетен пересказывать необходимости нет. Надо лишь ответить на вопросы, которые я задал…

Уселся Китаец за низенький столик машинистки. Обмакнул перо в чернила, подумал и начал писать.

По-прежнему бушевала снежная буря, барабанила по крыше, по оконным стеклам. Николай Павлович медленно прохаживался из угла в угол кабинета, — так ему было легче.

Писал Китаец размашистой и торопливой скорописью, обильно разбрызгивая чернила. Свел все к невинным застольным беседам карточных партнеров. Собираются, дескать, у него старые друзья и знакомые, главным образом бывшие ученики, от нечего делать играют в преферанс.

Знакомство с полковником признал. Это обычное светское знакомство. Изредка, в свободное от служебных занятий время, полковник заезжал к нему на чашку чая.

Кто именно и когда изволил пошутить, что из него, из Ильи Романовича Кюрца, получился бы неплохой товарищ министра внутренних дел, он решительно припомнить не может. Просто не придал шутке никакого значения.

— Почерк-то у вас анафемский, — покачал головой Комаров, кладя на стол исписанные красными чернилами листки. — Или вы нарочно так, чтобы ничего было не разобрать? Должен, однако, заметить, что все написанное вами — совершенно неудовлетворительно. Опасаюсь, как бы не обскакали вас другие, более сообразительные и быстрые…

Усевшись за столик машинистки во второй раз, Китаец нехотя приписал, что знаком с одним английским журналистом. Фамилия его, кажется, Дюкс или Чукс, в общем, что-то в этом роде. Знакомство у них чисто профессиональное, журналистское, ни к чему решительно не обязывающее. Иногда английский коллега забегал на огонек…

— Вы, стало быть, тоже журналист?

— В настоящее время нет, но был корреспондентом французской прессы в Петербурге…

— Это когда служили у штабс-капитана Тхоржевского?

— Да.

— Совмещали, значит, журналистику и шпионаж? Любопытно. Он что же — нелегал, этот ваш английский коллега?

— Понятия не имею.

— А какой орган прессы представляет в Петрограде?

— Я как-то не интересовался…

— Допустим. Ну а адрес господина Дюкса вам известен? Имейте в виду, Илья Романович, от честного ответа на этот вопрос многое зависит.

— Увы, адреса я не знаю. По некоторым признакам могу судить, что Дюкс на нелегальном положении.

— Ну что ж, поверим вам на слово. А почему вы не написали про Марью Ивановну? Она тоже журналистка?

— Никакой Марьи Ивановны я не знаю…

— Бросьте прикидываться, Илья Романович! Разве вы еще не поняли, что игра начисто проиграна? Ваша дочь Жоржетта и то успела это сообразить…

— О, мое бедное дитя! — запричитал Китаец. — Значит, она в темнице Чека? О, я так и думал, сердце мне подсказывало! Несчастная малютка! Могу я ее видеть?

— Всему свой срок, — отрезал Николай Павлович, начиная против воли сердиться. — Так когда же вы познакомились с Марьей Ивановной и какого характера было ваше знакомство?

И снова уселся Китаец за столик машинистки, снова выдавливал из себя осторожные полупризнания.

За окнами начало светать. Громыхали первые утренние трамваи.

В половине восьмого позвонили из Седьмой армии. Полковник Люндеквист, как удалось выяснить, к месту новой службы еще не выезжал. Находится на излечении в лазарете по поводу простудного заболевания. Болезнь, судя по некоторым признакам, явно дипломатическая.

Следом позвонил Иван Петрович Павлуновский, с ходу включившийся в следственную работу.

Новость была важной. Соседка Китайца Марья Александровна Воейкова, ни минуты не упорствуя, призналась, что выполняла некоторые щекотливые поручения Ильи Романовича. Дала, к примеру, список и адреса лиц, чья корреспонденция на контроле военной цензуры, снимала копии с особо интересных писем фронтовиков. Клянется, что и понятия не имела о шпионаже. Илья Романович заверил ее честным словом дворянина, что все это требуется для его журналистских занятий.

— Спасибо тебе, Иван Петрович, по-моему, это кое-что проясняет, — сказал Комаров в телефонную трубку. — Ты, пожалуйста, успокой гражданку Воейкову. Безвинных мы в тюрьме держать не будем…

Китаец внимательно прислушивался.

— Итак, вам добавить больше нечего? — спросил Николай Павлович. — Тогда прервем наш милый разговор до другого раза. И рекомендую поразмыслить на досуге, да не слишком запаздывать. Хуже нет оказаться последним…

Дождавшись, пока уведут Китайца, Николай Павлович собрался прилечь на узкую солдатскую койку, поставленную за ширмой в углу кабинета, но отдохнуть ему не удалось.

Зашел Профессор. Он приехал поздно ночью и со свойственной ему энергией сразу начал действовать. Консерваторские связи СТ-25 еще уточнялись, а пока что Профессор выяснил некоторые подробности о Генерале Б., фигурирующем в дневнике Жоржетты. Старый этот инженер и коммерсант живет, оказывается, в России свыше четверти века. Был управляющим Невской ниточной мануфактурой, долго работал в «Союзе сибирских кооперативных обществ». Характеризуется положительно, образ жизни уединенный, частенько и подолгу хворает. И в настоящее время будто бы нездоров.

— Что предлагаешь? — спросил Комаров.

— Надо, видимо, допросить старика…

— Подождем. Узнай, действительно ли он болен, а допросить, если понадобится, успеем. Ты уж не сердись на меня, дорогой, но я, пожалуй, на часок прилягу… Что-то муторно мне сегодня, ломит всего…

И опять не дали ему отдохнуть. Позвонили особисты Седьмой армии, конфузясь, начали рассказывать о чрезвычайном происшествии в лазарете на Суворовском проспекте.

— Да что у вас случилось? — крикнул в трубку Николай Павлович. — Говорите прямо!

Люндеквист, как выяснилось, пытался бежать. Едва вошли к нему в палату, не успели еще предъявить ордер на арест, как сиганул в окно со второго этажа. Далеко уйти не успел, был задержан в саду, вывихнул слегка ногу.

— Везите его сюда! — приказал Комаров.

Условились, что допрашивать Люндеквиста будет Профессор, но Николай Павлович все равно не утерпел. Поднялся со своей койки, пришел в кабинет к Профессору и сел сбоку, молча наблюдая, как петушится этот рослый полковник с барственно-надменным холеным лицом.

Впрочем, надменности хватило Люндеквисту ненадолго. Начал с преувеличенно бурного негодования, требовал немедленно связать его по телефону с Москвой, с Реввоенсоветом республики, где, не в пример петроградским властям, умеют ценить военных специалистов, но довольно быстро сдал позиции. Слишком многое было известно чекистам, не имело смысла разыгрывать комедию.

— Я всегда думал, что кончится это расстрелом! — сказал Люндеквист и опустил стриженную под ежик голову. — У меня с самого начала было такое предчувствие…

Дальнейшее пошло обычным своим путем. Профессор деловито уточнял фамилии, адреса, явки, стараясь отделить срочное от второстепенного. Люндеквист отвечал по-военному четко, без излишней патетики.

— Минуточку, Владимир Яльмарович, — вмешался Комаров и подсел поближе к столу. — Какого рода рекомендации давались вами штабу Юденича?

— Прямой связи с Юденичем я не имел.

— Это неважно, какая у вас была связь — прямая или через третьих лиц. Меня интересуют ваши рекомендации чисто военного характера…

— Нынешним летом предлагался один оперативный вариант…

— Организовать мятеж и открыть фронт войскам Юденича? Это нам известно, читали вашу шифровку. Ну, а изменением оперативных планов Юденича во время нынешнего наступления кому мы обязаны?

— Об этом был как-то разговор на квартире у Илья Романовича. Говорили, что выгоднее повести наступление непосредственно на Гатчину…

— Кто говорил? Илья Романович или вы?

— Идея, разумеется, принадлежала мне, как военному специалисту, знакомому с обстановкой на фронте. Илья Романович должен был сообщить наши соображения штабу генерала Юденича. Впрочем, я не убежден, что он успел это сделать…

— Не успел, вы считаете? Ну, а переброска наших частей с ямбургского участка на лужский кем была предложена?

— У штаба армии имелись свои соображения на этот счет. Мы полагали, что необходимо укрепить лужский участок обороны…

— Кто это — мы?

— Я в частности, как начальник штаба.

— Итак, Владимир Яльмарович, вами был предложен Юденичу план наступления на ямбургском участке и вы же, как начальник штаба, отдаете распоряжение об ослаблении этого участка. Как же это следует квалифицировать?

Низко опустив голову, Люндеквист долго молчал.

— Почему же вы молчите? Вы начальник штаба армии и вы же готовите ее поражение? Как это назвать?

— Вероятно, изменой…

Допрос Люндеквиста продолжался. Посидев еще немного, Николай Павлович вышел из комнаты Профессора и медленно побрел к себе на второй этаж.

Не хватало воздуха, разламывалась от боли голова. И не мог он, просто физически не мог, присутствовать при саморазоблачении изменника, которому недавно еще верил, как честному человеку, с которым встречался в Смольном и пожимал руку, как боевому товарищу.

Предательство во всех его видах вызывало в Комарове чувство омерзения. От лжи, притворства, неискренности он замыкался в себе, делался мрачнее тучи.

Не дойдя до своего кабинета, Николай Павлович узнал, что с ним желает увидеться Китаец. Пока в комендатуре оформляли наряд на отправку в тюрьму, пока брали отпечатки пальцев и фотографировали, Илья Романович успел передумать.

— Настойчиво требует, — хмуро доложил комендант. — Собрался будто бы давать ценные сведения… Никому, говорит, доверить их не могу, одному только товарищу Комарову…

— Черт с ним, ведите! — устало сказал Николай Павлович.

Китаец и впрямь был неузнаваем, всем видом доказывая, что за час с небольшим превратился в полную свою противоположность.

— Вы предостерегали меня, и вы были безусловно правы! — затараторил он еще с порога. — Спектакль окончен, занавес опустился, огни рампы погашены, и я готов по мере своих возможностей служить Чрезвычайной комиссии…

— Бросьте паясничать, Кюрц!

— Слушаюсь! Я постараюсь, я буду говорить ответственно… Но у меня, гражданин начальник, покорнейшая просьба к властям… И даже, если хотите, маленькое предварительное условие… Я все сделаю, все расскажу, только сохраните мне жизнь! Мне и моей бедной девочке, моей глупенькой Жоржетте, которая ни в чем не виновата…

— Ваше раскаяние будет учтено трибуналом… Ничего другого обещать не имею права… И нельзя ли поближе к делу?

— О да-да, конечно! Разрешите написать обо всем собственноручно?

Поневоле пришлось разрешить. И вновь, теперь уже в четвертый раз за эту ночь, Китаец уселся за низенький столик машинистки.

«Министры» подают в отставку

Как формировалось «правительство». — Адмирал-архивариус. — Премьер-министр собирается взрывать железнодорожные мосты

Вторые сутки над Петроградом бесновались злые снежные заряды. Ночные холода уступали место утренней оттепели, и снова, как и накануне, вздымался ветер, сыпало колючим снегом.

Артиллерийской канонады в городе больше не слышали. Фронт отдалился на десятки километров. Но еще продолжались яростные контратаки отступающих белогвардейцев, и Петроград по-прежнему выглядел суровым военным лагерем. Все понимали, что победу над Юденичем нужно закрепить.

Допросы арестованных помогли выявить структуру заговора «Белый меч». Заговор был опасным и весьма разветвленным. Если учесть грозную обстановку у стен города революции, — самым, пожалуй, опасным из всех вражеских заговоров, с какими имели дело петроградские чекисты.

Все было заранее рассчитано и по-военному четко спланировано. Замешкайся Чека с ответными контрударами, и Юденич получил бы активную поддержку своих приверженцев, окопавшихся в Петрограде. За спиной защитников города должен был вспыхнуть вооруженный мятеж.

Наиболее серьезную силу операции «Белый меч» составляли вооруженные отряды и группы заговорщиков. Это им, на заранее распределенных объектах, предстояло дезорганизовать и расстроить всю внутреннюю оборону Петрограда, начав, естественно, с захвата решающих ключевых позиций.

Параллельно, как установило следствие, велась также и политическая подготовка мятежа. Еще в сентябре, за две недели до наступления белогвардейской армии, заговорщики получили предписание сформировать в экстренном порядке правительство из «патриотически настроенных элементов».

Специальный курьер привез Мисс шифрованную записку генерала Владимирова — начальника контрразведки Северо-Западной армии.

«Наши либералы никуда не годятся, — писал генерал, подразумевая так называемое „Северо-Западное правительство“, которое было создано в Ревеле под давлением англичан. — Соблаговолите заблаговременно позаботиться о сформировании кабинета, подобрав вполне надежные кандидатуры. Правительство будет утверждено главнокомандующим в день взятия Петрограда».

Если уж правительство из Лианозовых и Маргулиесов не годилось Юденичу, то тем более не устраивало его существовавшее в Париже правительство из тузов российской эмиграции. Входили в него такие фигуры, как Маклаков, Сазонов, первую скрипку играл в нем Борис Викторович Савинков, цареубийца, террорист, и признать власть этой публики означало добровольно согласиться на роль поддужного, которым управляют как захотят.

Что же касаемо «домашних», ревельских министров, то намерения Юденича на сей счет были весьма недвусмысленными. Курьер доверительно сообщил, что всю эту братию, собранную в обозе наступающей армии, его превосходительство перевешает в Петрограде как красных разбойников и смутьянов.

«Глядите, господа, не оплошайте с выбором своих министров, — предупредил курьер, собираясь в обратную дорогу. — Назначить в правительство следует достойнейших…»

Следствие круто набирало темпы.

По-разному вели себя на допросах заговорщики. Одни откровенно тряслись со страха, другие пробовали юлить, третьи становились в позу, стараясь изобразить бескорыстных борцов за «идею».

Владимир Яльмарович Люндеквист с первого дня старательно открещивался от политики. Он, дескать, человек военный и занят был исключительно разработкой оперативных планов, а все прочее к нему не имеет никакого касательства.

«Боевая сторона нашего предприятия выглядела вполне обеспеченной, — признал он на допросе. — Илья Романович заверил меня, что рассчитывать следует примерно на полторы тысячи вооруженных участников дела, и я считал, что для акций чисто партизанского свойства этого количества должно хватить. Помимо того, Илья Романович сказал, что имеет в персональном своем распоряжении специальные группы, назвав их почему-то „мои хулиганы“. На последнем совещании, происходившем у него дома, важное заявление сделал адмирал Бахирев, объявив, что гарантируется участие линкора „Севастополь“. В чьем распоряжении двенадцатидюймовые орудия „Севастополя“, тот и хозяин в Петрограде, сказал адмирал. Несмотря на известную категоричность этого заявления, я с ним согласился: линкор стоит в черте города и действительно способен подвергнуть бомбардировке все жизненно важные объекты. Что же касается политической стороны, то я в нее совершенно не вникал. Предложенное мне сотрудничество с Марьей Ивановной, якобы уполномоченной формировать правительство, я безоговорочно отверг».

Вице-адмирала Михаила Коронатовича Бахирева, бывшего командира крейсера «Рюрик», изгнанного с корабля по требованию судового комитета, разыскали в Военно-морской академии. Михаил Коронатович до поры до времени пристроился на скромную должность архивариуса.

Сперва этот помощник Люндеквиста отрицал все начисто. Затем понял бесполезность запирательства и признал, что захаживал иногда на квартиру к Илье Романовичу, где велись разговоры о возможном участии в мятеже «Севастополя».

— Это все, что мне известно, — заявил Бахирев. — Прошу больше вопросов не задавать!

— Но почему вы отказываетесь от показаний? — искренне удивился Комаров. — Неужели вы, как человек военный, не сообразили до сих пор, что авантюра ваша сорвана?

— Извольте сами докапываться, а я вам помогать не намерен! — зло ощерился контр-адмирал, ставший архивариусом.

— Докопаемся, Михаил Коронатович! — заверил его Комаров. — Можете не сомневаться, узнаем всю правду!

Китаец, хоть и клялся помочь следствию, старательно изображал из себя мелкого платного агентишку, выполнявшего отдельные поручения своих хозяев. Попутно старался представить их в оглупленном виде, особенно Марью Ивановну.

«Мисс слывет за женщину большого государственного ума, но я лично считаю, что это ошибка. Интриговать она умеет, это верно, но ума я не замечал. Тем не менее Михаил Иваныч расценивал ее как важную фигуру русской контрреволюции. Злые языки, между прочим, утверждали, что Мисс его любовница. Не понимаю, что он нашел в этой старухе…»

Самыми любопытными были, пожалуй, подпольные «министры».

В Чека привозили их одного за другим, еще тепленькими, заспанными, не успевшими сообразить, что карта, на которую они поставили, оказалась битой. И каждый допрос непременно заканчивался запоздалым отречением от должности министра.

— Поверьте, я отказывался и многократно выражал сомнение в своей пригодности! — чуть не плача говорил «министр финансов» Сергей Федорович Вебер. — У меня застарелая подагра, прошу убедиться — я не в силах пошевелить пальцами…

— Считайте мое согласие необдуманным, легкомысленным поступком, — просил «министр просвещения» Александр Александрович Воронов.

— Меня обманом вовлекли в эту грязную комбинацию! Вы понимаете, меня подло обманули! — истерически взвизгивал «министр транспорта» Николай Леопольдович Альбрехт.

Профессора Технологического института Александра Николаевича Быкова, видного деятеля кадетской партии, допрашивал сам начальник особого отдела. Быков держался степенно, с достоинством, как и полагается без пяти минут премьер-министру.

— Я еще могу как-то понять ваше согласие на премьерство, хотя и не одобряю методов формирования нелегального правительства, — задумчиво сказал Николай Павлович. — Но объясните мне, пожалуйста, что за возня была у вас с пироксилином?

— Никакой возни не было…

— А о чем же в таком случае говорили вы с Кюрцем? Помните, в тот вечер, когда дали согласие стать премьер-министром?

— Разные обсуждались темы…

— Нет, меня интересует именно разговор о взрывчатых веществах. О чем вас просил Кюрц?

— Ну… чтобы мы изготовили пироксилин в нашей институтской лаборатории…

— Для какой цели?

— Право, не помню…

— Позвольте, Александр Николаевич, ведь это взрывчатое вещество! Не мыло хозяйственное и не порошок против клопов. Разве можно забыть подобный разговор?

— Представьте, запамятовал…

— Ваше, конечно, дело. Однако я вынужден несколько освежить память профессора Быкова…

Китайца за все эти дни так и не успели отправить в тюрьму. Сидел он в комендантской, усердно дополнял свои показания, дожидаясь вызовов на очные ставки.

— Как же, как же, был разговорчик, — подтвердил Китаец не без злорадного удовольствия. — Господин Быков высказались в том смысле, что не худо бы взорвать к чертовой бабушке железнодорожный мост у станции Званка. Мост этот считается стратегическим, и разрушение его привело бы к серьезным затруднениям для Петрограда…

— Стало быть, не вы попросили профессора изготовить пироксилин в институтской лаборатории, а он сам выдвинул идею взрыва стратегического моста?

— Именно, именно так оно и было. Не смотрите на меня сердитыми глазами, ваше степенство… Се ля ви, как говорят французы. Такова жизнь…

— Подлец! — сквозь зубы прошептал профессор Быков.

— От подлеца и слышу! — взвился Илья Романович. — Не желаете ли вы, милейший, чтобы я принимал на себя чужие грехи?

— Разрази меня гром, но я действительно отказываюсь постичь вашу логику, — вздохнул Николай Павлович, когда Китайца увели. — Вот вы соглашаетесь стать главой правительства, следовательно, отдаете себе отчет в том, где, когда, в каких исторических условиях должны работать вместе со своими министрами. В голодном, в холодном, в сыпнотифозном Петрограде, среди чудовищной разрухи, нищеты, среди народных бедствий… И вы же одновременно готовите диверсию на железной дороге, собираетесь прервать сообщение с Москвой… Позвольте вас спросить, как же это совмещается в одном лице?

Быков молчал, лицо его было отчужденным и замкнутым. Да и что, собственно, мог он сказать, если все его «правительство» на поверку оказалось трусливым сбродом случайных людишек? То интриговали, без конца ссорились из-за министерских портфелей, а грянула беда — и затряслись, подобно стаду овец.

— Понимайте, как вам будет угодно, — произнес Быков с холодной непримиримой враждебностью. — Я вижу, что опять мы в проигрыше, и готов нести ответственность за свои поступки…

Николай Павлович не стал допытываться, что означает это горькое — мы. Вероятно, профессор Быков подразумевал свою кадетскую партию, не в первый уж раз оказавшуюся в банкротах.

Вдобавок и готовность профессора нести ответственность за свои действия довольно скоро испарилась. Из тюремной камеры несостоявшийся премьер-министр прислал длиннющее письмо-слезницу на имя председателя коллегии Чека, заверяя в своем раскаянии и обещая впредь честно трудиться «для пользы и благоденствия Советской республики».

Подручные Люндеквиста

Расчистка штабных завалов. — Поручик становится штабс-капитаном. — План изменен. — «„Севастополь“ взять на абордаж!» — Петров или Палей? — История Синего Френча. — Как дезертира сделали шпионом

Тоненькая поначалу «Английская папка», плод раздумий и долгих бессонных бдений Профессора, стала в эти дни многотомным следственным делом, отнимая все силы аппарата Чрезвычайной комиссии.

И все же не хватало опытных следователей. В помощь петроградцам Феликс Эдмундович Дзержинский направил из Москвы группу оперативников, умеющих распутывать самые сложные хитросплетения вражеских интриг.

Прежде всего требовалось выявить и молниеносно обезвредить всех вооруженных участников заговора. Это была первостепенная задача, подсказанная обстановкой на фронте. Полторы их тысячи, как хвастался Китаец, или несколько меньше — значения не имело. Надо было найти каждого, кто ждал сигнала к началу операции «Белый меч» с оружием в руках, и, разумеется, в первую голову всех вожаков мятежа.

— Как и следовало ожидать, сильно засоренным оказался штаб Седьмой армии, оборонявшей Петроград.

Люндеквист был искушенным заговорщиком и, конечно, окружил себя многочисленными помощниками, пристроив их на соответствующие должности в армейском штабе. Расчистка этих завалов досталась сотрудникам особого отдела Седьмой армии.

Рыбак рыбака узнавал издалека. С Петром Петровичем Авенариусом Люндеквист служил в столичной гвардейской дивизии, а до того они вместе кончали Михайловское артиллерийское училище. Естественно, что старому своему приятелю и единомышленнику Люндеквист нашел место в штабе армии, назначив начальником отдела связи.

— Позвольте, Петр Петрович, — удивился следователь. — Как же вы справлялись со своими обязанностями, не будучи специалистом?

— Кое-что понимаю… Правда, должен сознаться, знания мои по связи поверхностны…

— Чем же тогда объяснить ваше назначение?

— Владимир Яльмарович предупредил меня, что потребуется оказать ему некоторые услуги…

— Какие именно?

— Полагаю, что вы и сами догадываетесь… Имелось в виду оставить штаб армии без связи с войсками… В определенный момент и, разумеется, по личному указанию Владимира Яльмаровича…

— И для этого ваших познаний было бы достаточно?

— Нагадить всегда проще, — невесело усмехнулся Авенариус.

Другим активным помощником Люндеквиста в штабе армии был начальник автоотдела Александр Лихтерман, бывший эсер, лишь формально порвавший со своей партией.

С Лихтерманом начальник штаба, понятно, не служил в столичной гвардии и в приятельских отношениях никогда не состоял. Этот сам предложил свои услуги, почувствовав в Люндеквисте единомышленника.

Если Авенариус ждал сигнала, то услуги Лихтермана уже приносили пользу заговорщикам. В частях Седьмой армии ощущался острый недостаток автомобилей, а шестьдесят вполне исправных грузовиков были припрятаны начальником автоотдела, чтобы послужить руководителям мятежа по первому их требованию. С помощью этих грузовиков предполагалось обеспечить достаточную маневренность всех вооруженных групп.

На следствии Лихтерман долго увиливал от честных ответов, но в конце концов был изобличен на очной ставке с самим Люндеквистом.

— Ведите себя как положено мужчине, — не скрывая брезгливости, сказал Люндеквист. — Вы состояли в партии коммунистов, я был беспартийным, но цели наши были общими, и теперь надо держать за это ответ…

К припрятанным до решающего часа козырям принадлежал и начальник оперативного отдела штаба армии бывший полковник Генштаба Владимир Иванович Тарасов, которому Люндеквист категорически запретил раскрывать себя какими-либо опрометчивыми действиями в пользу заговорщиков. В задачу Тарасова входило дезорганизовать войска Седьмой армии путем противоречивых и заведомо путаных приказов в момент начала мятежа.

Аресты изменников, окопавшихся в штабе, нанесли чувствительные удары по военной организации «Белого меча».

Ликвидация вооруженных групп мятежа началась с поимки поручика Петрова.

За Сестрорецком, на границе с Финляндией, пограничная стража задержала неизвестного мужчину в гражданском одеянии, оказавшегося бывшим поручиком Виктором Петровым, который командовал ротой в одном из запасных полков карельского участка фронта. Бросив вверенное ему подразделение, он намеревался перейти границу.

На допросах задержанный старательно изображал дурачка. Возле границы, дескать, очутился совершенно случайно, ни о каком дезертирстве из рядов Красной Армии не помышлял. Просто вздумалось в свободное от службы время пойти за клюквой, да вот заблудился и нажил себе неприятности.

— Ну, а с какой целью приезжали вы в Петроград к Илье Романовичу Кюрцу? — спросил Профессор.

— Это какой Кюрц? Что-то не припомню…

— Бросьте прикидываться, Петров! Тот самый Илья Романович, что живет на Малой Московской…

— Ах вот вы о ком! Так мы давно с ним знакомы, и забегал я без особой надобности…

— Ну и все же — для чего именно?

— На предмет обмена чая на хлеб…

Лицо у Петрова было глуповатое, недоумевающее, вопросы следователя он непременно переспрашивал, подолгу задумываясь над каждым пустяком. Для очной ставки вызвали Китайца, и тот не вытерпел, бешено заорал на Петрова:

— Что вы мелете, Виктор Яковлевич! Какой там чай, какие обмены! Неужели вы не способны сообразить, что все рухнуло и мы с вами разоблачены?

Однако и после очной ставки Петров продолжал волынить, долго и нудно оттягивая признание.

Тем временем в Осиновой Роще, где квартировала петровская рота, чекисты произвели необходимые аресты, и только тогда стала раскрываться картина подготовки и накапливания «моих хулиганов», как с гордостью именовал Китаец своих наиболее доверенных пособников.

Отбирали в эту роту вполне надежные кадры — бывших жандармов, полицейских, уголовную шпану, разбитных гостинодворских приказчиков, составлявших когда-то ударную силу «Союза русского народа» и знавших толк в организации погромов.

Предусмотрено было все. Заранее, опасаясь возбудить подозрения у военкома полка, каждому сочиняли вполне «пролетарскую» биографию. Имелся и свой собственный партийный коллектив с липовыми коммунистами. Ответственным секретарем коллектива назначили некоего Игнатия Подню, в недавнем прошлом тайного агента охранного отделения, специализировавшегося на выслеживании большевистских подпольных организаций. Биографию отсекру придумали самую надежную, внушающую доверие: из крестьян-бедняков прибалтийского края, долгие годы работал токарем на Путиловском заводе.

Режим в бандитской роте был вольный, дисциплиной не стесненный. Занимались спекуляцией, пьянствовали, в ночные часы, переодевшись в штатское, грабили проезжих на шоссейной дороге.

Вся эта тщательно продуманная система позволила сколотить готовую на любые преступления банду отъявленных головорезов. Впрочем, и другие отряды мятежников немногим отставали от роты Петрова.

Постепенно раскрылась картина запланированных заговорщиками военных действий в Петрограде.

Вооруженный мятеж должен был вспыхнуть в ночь на 11 октября. В эту как раз ночь, а вернее, в семь часов утра, опрокинув фронт красных частей у Ямбурга, хлынула на Петроград армия Юденича. Согласованной заранее синхронности ударов придавалось особое значение.

Общим сигналом к захвату намеченных городских объектов являлся колокольный звон с Исаакиевского собора. Вожаки заговора надеялись, что его услышат во всех концах Петрограда. Двенадцать ударов большого колокола должны были означать всеобщее начало военных действий.

Руководители заговора съехались к Китайцу на Малую Московскую улицу задолго до условленного часа. Распределили обязанности, договорились о средствах связи, в последний раз обсудили важнейшие объекты первоочередного захвата, отметив их на карте белыми кружочками, — Смольный, здание Чека, Дворец труда, Центральная телефонная станция, штаб Седьмой армии, вокзалы и мосты через Неву. Был утвержден проект воззвания к петроградскому населению.

Специальная группа выделялась для захвата Синодальной типографии, где предполагалось срочно отпечатать это воззвание.

«Особое ваше внимание, господа, обращаю на Смольный, — говорил Китаец, обнося собравшихся чаем. — Это сердце большевистского Петрограда, удар по нему должен быть сокрушительным, беспощадным».

Люндеквист (а он стал общепризнанным военным руководителем всего дела) распорядился привести в боевую готовность вооруженные группы. Роте поручика Петрова, расположенной за городом, предстояло безотлагательно двинуться на Петроград.

«Разрешите, ваше превосходительство, отправить связного?» — обратился к нему Петров.

«Человек, надеюсь, верный?»

«Так точно, ваше превосходительство!»

«Приказ зашифровали?»

«Связной скажет, что вода в Неве поднимается, — у нас так условлено…»

«Действуйте, штабс-капитан, с богом!» — помолчав, благословил Люндеквист, а Петров, оторопевший от столь нежданного производства в штабс-капитаны, кинулся выполнять приказ.

Связной мотоциклист укатил в Осиновую Рощу. По условному сигналу головорезы Петрова готовы были двинуться к намеченным для них городским объектам.

Отбой был дан в самый последний момент.

Совещание у Ильи Романовича приближалось к концу, обо всем было договорено, все решено, как вдруг появилась на Малой Московской взволнованная Мисс. Опытная конспираторша, она обычно избегала многолюдных сборищ, а тут пренебрегла всеми осторожностями, явилась лично.

«Изменение планов, господа! — объявила Мисс своим хриплым голосом заядлой курильщицы. — Получены новые директивы, надо срочно все перестраивать…»

Как обычно, Мисс не пожелала вдаваться в подробности. Откуда эти запоздалые директивы, каким образом доставлены в Петроград и почему так поздно, об этом можно было не спрашивать, — все равно отмолчится.

«Главнокомандующий признал чересчур опасным одновременное наше выступление с армией… В тыл петроградской обороны мы должны будем ударить позднее, наверняка…»

«Когда?» — раздраженно спросил Люндеквист.

«Сигнал будет дан, как только передовые части Юденича достигнут Обводного канала… Вероятно, это произойдет через неделю, самое позднее — дней через десять…»

Поневоле пришлось играть отбой.

Неприятнее всего получалось с ротой Петрова, поскольку связной мотоциклист уже умчался с приказом. Преждевременный ее марш на Петроград мог вызвать нежелательные последствия.

«Какого черта вы расселись! — заорал на Петрова обычно сдержанный Люндеквист. — Берите мой автомобиль, он стоит у вокзала, и немедленно езжайте в Осиновую Рощу! Любой ценой надо предупредить ваших людей. Обождите, я сам с вами поеду!»

Через три дня после этого переполоха Петров получил новые указания. Его роте было приказано захватить здание Чека. «Ваша задача нанести ошеломляюще внезапный удар; стреляйте по окнам, по входным дверям, а комиссары сами разбегутся», — инструктировал Люндеквист.

— Стало быть, вот этот самый дом вы и собирались захватить? — спросил Николай Павлович и посмотрел на окна, за которыми виднелись голые деревья Александровского сквера. — А нам всем положено было разбегаться?

— Точно так, — простодушно подтвердил Петров.

В роль свою этот поручик вжился довольно прочно. Поначалу начисто все отрицал, увиливая от признаний, старательно разыгрывал ограниченного туповатого служаку, которому никак не сообразить, чего же от него хотят, а когда увидел, что запирательство бесполезно, с готовностью стал давать показания. Попутал, дескать, его лукавый, угораздило ввязаться в нехорошую историю, но, коли заговор раскрыт, он готов помочь следствию.

Правда, не очень-то было понятно, что же могло заставить его ввязаться в преступные действия, да еще возглавить опаснейшую банду головорезов. Из небогатой семьи, если верить биографическим данным, учился в духовной семинарии, офицер военного времени. С чего бы такому становиться главным козырем в руках заговорщиков?

Тайна поручика Петрова разъяснилась самым неожиданным образом. Достаточно было для этого внимательно просмотреть списки гвардейских офицеров.

— Да, нелегкую поставили перед вами задачку, — задумчиво сказал Николай Павлович, мельком глянув на простодушную физиономию сидящего перед ним обер-бандита. — Стрелять по окнам, по дверям Чрезвычайной комиссии, надеяться на панику… Кстати, любезнейший граф, зачем вам понадобилось скрывать свое настоящее имя?

— Я не граф! Я не граф! — испуганно закричал Петров. — Вы меня с кем-то путаете! Моя фамилия Петров!

— Ну полноте, граф Палей, к чему эти глупые мальчишеские увертки? Вот ваши документы, вот фотографии… Да мало ли народу способно опознать вас в Петрограде?

Деваться было некуда, и граф Палей, бывший адъютант Преображенского гвардейского полка, неохотно признал, что в поручика Петрова превратился еще год назад, позаимствовав чужие документы. Признал он и многое другое.

Часть сил своей роты, примерно с полсотни наиболее отчаянных головорезов, Петров — Палей должен был направить на штурм «Севастополя». План этой ночной операции, во всех деталях разработанный контр-адмиралом Бахиревым, был откровенно пиратским. Подойти ночью к линкору, разместившись на маленьком портовом буксирчике, взять корабль на абордаж и водрузить на нем андреевский флаг. Комиссаров и коммунистов — в Неву, в завязанных накрепко брезентовых мешках, и из двенадцатидюймовых орудий «Севастополя» — беглый огонь по Петрограду.

— Цели вам указали? — поинтересовался Николай Павлович.

— Нет, огонь приказано было открывать беспорядочный… Одна башня — по центру, Невский, Литейный, Садовая, другая — по Васильевскому острову и Петроградской стороне… В общем, куда попадет!

— Как же это понимать?

— А очень просто. Должны были, иначе говоря, вызвать в городе смятение…

Адмирала-архивариуса, по распоряжению Комарова, привезли для очной ставки с Петровым — Палеем.

Сообразив, чего от него хотят, Бахирев свирепо глянул на побледневшего графа, собирался, видно, влепить пощечину за предательство, но раздумал. Авторство свое скрепя сердце признал: да, это при его участии подготавливался захват «Севастополя» и все инструкции поручику Петрову даны лично им, контр-адмиралом Бахиревым.

— Следовательно, вы шли на огромные жертвы среди мирного населения Петрограда? Во имя освобождения от большевистской власти собирались уничтожать ни в чем не повинных женщин и детей?

— Лес рубят — щепки летят! — цинично усмехнулся адмирал-архивариус. — Разве вы не знаете, что в борьбе все средства хороши? Тем более другого выбора не было.

Выявление вооруженных участников заговора, к тому же срочное, не терпящее никаких отлагательств, потребовало от работников Чрезвычайной комиссии огромного напряжения. Работать приходилось круглосуточно, без сна и отдыха.

Профессору достался Александр Николаевич Родионов, или Синий Френч, тип весьма любопытный и своеобразный, помимо своего желания ставший мелкой разменной монетой в большой шпионской игре.

Прежде чем пробраться в адъютанты штаба внутренней обороны Петрограда, где он, естественно, оказался сущим кладом для заговорщиков, Синий Френч успел послужить в трех иностранных разведках.

Первыми его приметили и обработали немцы. Случилось это во время войны, в столичном офицерском лазарете, причем с такой молниеносной быстротой, что он и духа не успел перевести.

Так уж это бывает, когда нет у человека характера, нет твердых устоев, а есть одна лишь ненасытная жажда легких удовольствий.

Лежал на лазаретной койке молоденький прапорщик Устюжнинского пехотного полка, любовался своей Анной четвертой степени с красным темляком на шашке, втайне от товарищей ждал внеочередного производства в подпоручики и назначения в столичный гарнизон, где не то что в окопах, а сплошные ежедневные развлечения. И все было хорошо у этого прапорщика, пока не сел играть в двадцать одно. Карта ему не шла, проигрывал он неделю подряд, навыдавал векселей, которых не мог оплатить, а там пришлось подписывать и обязательство, именуясь впредь не Александром Николаевичем Родионовым, а Синим Френчем.

В окопы он больше не вернулся. Новые хозяева позаботились, чтобы Синий Френч проходил дальнейшую службу в столице, иначе какой же от него будет прок. Пусть вращается в петроградском обществе, пусть побольше узнаёт, разнюхивает, сообщает куда положено.

После немцев Александра Родионова подобрали американцы, сделав курьером своего посольства в Петрограде. Правда, курьерские обязанности были лишь прикрытием, и задания ему давались самые неожиданные. Во время немецкого наступления ездил он на станцию Торошино близ Пскова, выяснял, будут ли немцы соблюдать условия мира с большевиками. Ездил также в Москву, в Мурманск, в Вологду, возил тяжелые посольские мешки с пломбами, в которых вместо дипломатической почты переправлялись за границу скупленные за бесценок произведения искусства.

Перед окончательным отъездом из Петрограда советник посольства Имбри передал своего агента англичанам, небрежно предупредив Синего Френча, что к нему, возможно, обратятся и он должен будет оказать некоторые услуги «нашим английским друзьям».

Англичане не заставили себя ждать. Строгий и немногословный мужчина в красноармейской шинели, назвавшийся товарищем Банкау, разыскал вскоре Синего Френча и без всяких церемоний объявил, что отныне Александр Николаевич Родионов поступает в личное его распоряжение. Даже робкую попытку неудовольствия англичанин пресек самым категорическим образом. Слегка улыбнулся, хотя в глазах улыбки не было — глаза оставались холодными, — и заметил, как бы между прочим, что малейшая недисциплинированность заставит вывести Александра Николаевича из игры.

— То есть ликвидировать? — спросил Профессор.

— Разумеется, ликвидировать!

— Быть может, вас запугивали?

— Навряд ли. Достаточно было глянуть на этого типа, чтобы все стало ясно без лишних слов. Такой зарежет за милую душу!

— Ну хорошо. А как выглядел этот Банкау?

— Высокого роста, сухощав, подтянут, всегда гладко выбрит. Руки у него длиннее обычных, а пальцы — как у музыканта — тонкие и очень нервные. Иногда носил пенсне с темными стеклами, вероятно для маскировки. Одевался по-разному: то в тужурку из солдатского сукна, то в русскую рубашку с шелковым пояском… В общем, внешность менял довольно часто…

— Когда вы с ним виделись последний раз?

— Больше месяца назад.

— Кроме информации из штаба обороны, что еще от вас требовали?

— Банкау приказал мне ходить на связь с Марьей Ивановной…

— Опишите ее внешность. Где вы с ней встречались?

— Марья Ивановна носит обычно черную вуаль. Никогда не видел ее лица, представьте… Курить и то умудряется под вуалью. Женщина крайне властная, говорить много не любит и возражений не терпит… Голос у нее хриплый, прокуренный. Встречались мы чаще всего на углу Садовой и Невского, возле Публички. В первое свидание я должен был узнать ее по белой сумочке, из которой торчал уголок красного платка.

— Ну и как — узнали?

— Марья Ивановна сама подошла ко мне. Назвала пароль, выругала за медлительность и, оглянувшись по сторонам, сунула книгу с шифровкой… Ни минуты не задержалась, сразу ушла по своим делам…

— Шифровка была для Банкау?

— Да…

— Расскажите о порядке встреч с этим Банкау?

— Зависело все от него. Куда прикажет явиться — туда и иди. Места были самые разные, причем всегда новые. У Казанского собора, на набережной возле Летнего сада или на Троицком мосту… Приходил он обычно с небольшим опозданием, убедившись, что нет за ним «хвоста». И вообще субъект, как мне кажется, чрезвычайно осторожный, предусмотрительный…

— Кого еще знаете из сотрудничавших с Банкау?

— Увы, гражданин комиссар, никого больше не знаю.

Похоже было, что Синий Френч не лжет и добавить ему действительно нечего. Конечно, лучше бы всего скорейшему выявлению вооруженных участников заговора мог способствовать полковник Люндеквист. Уж кто-кто, а Владимир-то Яльмарович знал свои кадры. Но Люндеквист закатывал у следователей бурные мелодрамы со слезами и стенаниями. Клялся, что рассказал всю правду, что изводит себя запоздалыми угрызениями совести, накатал даже покаянное заявление в Реввоенсовет республики, уверяя, что до роковой своей встречи с Ильей Романовичем «совершенно лояльно работал в рядах Красной Армии».

Синий Френч в сравнении с военным руководителем заговора был мелкой сошкой. Получилось, однако, так, что именно Синий Френч вывел следствие на неизвестную еще группу заговорщиков. Перечислял всех, кто присутствовал на последнем совещании у Ильи Романовича, и вдруг вспомнил, что ждали какого-то Полковника Пьера, но тот почему-то не явился.

— А что собой представляет этот Полковник Пьер? — ухватился за ниточку Профессор.

— Не знаю, никогда его не видел… Говорили, что глава крупной организации, Илья Романович очень нервничал в тот вечер, и все надеялся, все ждал.

Великое все же дело — ниточка, даже если совсем она тоненькая и коротенькая. Были предприняты энергичные меры, и вскоре следствие неопровержимо установило, что Полковником Пьером называют скромного делопроизводителя жилищно-коммунального отдела совнархоза Эмиля Виктуаровича Божо.

История этого заговорщика могла бы, вероятно, послужить неплохим сюжетом для трагикомедии.

Не в пример Китайцу, смолоду привыкшему состоять в чьих-нибудь секретных агентах, Эмиль Виктуар Божо, обрусевший француз и владелец доходных домов в Петрограде, встал на путь шпионажа по принуждению, под страхом смерти.

В конце 1916 года прибыл он к семье на краткосрочную побывку. Воевал в Шампани, в рядах французской армии, а думал беспрерывно о том, что делается в Петрограде, в Демидовом переулке, как там жена, как дети. И сразу же, едва приехав в отпуск, начал хлопотать о продлении этого отпуска. Раз ему продлили на месяц, в другой — на неделю, а дальше он сам себя освободил от возвращения на Западный фронт, рассудив, что достаточно с него и двух лет окопной жизни.

«Перед поспешной эвакуацией французского посольства из Петрограда, дня за три до отъезда, меня вызвал к себе мсье Гибер, ведавший в посольстве канцелярией. „Вы дезертир, господин Божо, и подлежите немедленному расстрелу! — закричал он, вынимая из ящика стола револьвер. — За неимением на русской территории французских военно-полевых судов мне поручено привести приговор в исполнение. Молитесь всевышнему, сейчас вы умрете!“ Позднее я догадался, что это было искусной инсценировкой и мсье Гибер не стал бы меня убивать, но в тот момент страшно был напуган и, опустившись на колени, начал шептать молитву. „Готовы ли вы, несчастный?“ — спросил мсье Гибер, стоя у меня за спиной, и я услышал, как он щелкнул револьвером. Я ждал со страхом конца, но выстрела почему-то не последовало. „Послушайте, Божо, мне совсем не хочется становиться палачом своего соотечественника, — произнес вдруг мсье Гибер. — Быть может, вы еще способны искупить свою вину перед Францией?“ Я был почти в беспамятстве и мог только стучать зубами. „Поднимитесь и слушайте меня внимательно“, — приказал мсье Гибер…»

Так ли происходило все это, как рассказывал на допросе Эмиль Божо, или несколько иначе, проверить было затруднительно.

Во всяком случае, дезертир сделался шпионом. Посольство уехало, а Эмиль Божо остался в Петрограде, именуясь впредь Полковником Пьером. Мсье Гибер снабдил его шифром, подробнейшими инструкциями, выдал денег на организацию курьерской связи. Еще мсье Гибер сказал, что, возможно, его наградят орденом Почетного легиона. Правда, это свое обещание он облек в несколько угрожающую форму.

«Вас или наградят, — сказал мсье Гибер, — или расстреляют. Смотрите же, не вздумайте нас обманывать!»

Дальше начались постылые шпионские будни. Полковнику Пьеру пришлось устраиваться на работу в совнархоз, обзаводиться знакомыми, бывать на собраниях и митингах. Слухи, настроения, всяческие новости — таким было задание мсье Гибера, казавшееся не особенно сложным. Но первый же курьер, которого он отправил в Гельсингфорс, вернулся с новыми, более жесткими инструкциями.

«Помимо моего желания меня втягивали в весьма опасные махинации, и скоро я понял, что не выпутаюсь из этой истории до конца своих дней. Особенно это стало очевидным, когда прибыл в Петроград штабс-капитан Юрий Павлович Шерман. Поверьте, это был страшный человек. Весь дергался, как припадочный, — не мог и двух строчек написать, до того тряслись у него пальцы, но зато с первого выстрела попадал в шляпку гвоздя, охотно демонстрируя это свое искусство. Часто менял внешность, используя грим и парики, весь был напичкан сплошными тайнами. Мне он доверительно сообщил, что является сотрудником контрразведки Юденича и что приехал инспектировать нашу работу. Когда я ответил, что проверять меня нельзя, поскольку я являюсь агентом французского тайного бюро, Юрий Павлович страшно рассердился. „Вы занимаетесь ерундой, от которой ни жарко ни холодно! — закричал он в бешенстве и вытащил револьвер. — Я заставлю вас подчиняться!“ Угрозы были его излюбленным методом, и мне пришлось уступить. „Божо, я вижу вас насквозь, берегитесь!“ — говорил Юрий Павлович, если я пытался возражать. Квартира моя после его приезда стала как бы и не моей квартирой. Каждый день приходили все новые и новые лица, называли пароль, требовали активных действий. Когда я узнал, что имя мое сделали сигналом к началу мятежа в Петрограде, я понял, что окончательно погиб».

Следствие вскоре убедилось, что Эмиль Божо говорит правду. В группу Полковника Пьера входили самые разные люди — от купеческого сына Сереги Маркова, недоучившегося студента-путейца, грабителя и сутенера, откровенно мечтавшего выйти на улицы с винтовкой в руках, и до тишайшего полковника Георгия Ивановича Лебедева, который пристроился на службу в штабе артиллерии Петроградского военного округа и был, естественно, неисчерпаемым источником ценнейших шпионских сведений.

Группа имела припрятанное в разных концах города оружие, свою курьерскую службу, даже свою радиостанцию.

«Господин Люндеквист особенно заинтересовался, когда узнал, что мы располагаем своим человеком на радиостанции „Новая Голландия“. Подробно расспрашивал, сколько раз пользовались его услугами, возможен ли двусторонний обмен радиодепешами и надежен ли наш шифр. Я сказал, что приведу к нему самого начальника радиостанции, поскольку не являюсь специалистом по этому делу».

Своим человеком на радиостанции «Новая Голландия» был мичман Николай Рейтер, которого завербовал и вовлек в группу штабс-капитан Шерман. Пользуясь отсутствием должного контроля руководства радиостанции, мичман Рейтер имел возможность самостоятельно выходить в эфир.

Правда, многого сделать ему не удалось. Шифр, присланный генералом Владимировым из контрразведки Юденича, оказался чересчур сложным и практически неприменимым. Вот тогда-то и было решено, что сигналом к началу мятежа в Петрограде будет служить фраза «Поднимайся, Эмиль», переданная по радио открытым текстом.

Именно эта фраза нагнала панику на Эмиля Божо, шпиона и заговорщика из-под палки. «Теперь-то я окончательно погиб, — решил он, — и никакая сила не спасет меня от последствий хитрой интриги мсье Гибера».

— Вы пришли меня арестовать? — спросил Эмиль Божо, когда оперативная группа явилась к нему на квартиру. — Слава всевышнему за то, что услышал, наконец, мои горячие молитвы! Проходите, пожалуйста, в комнаты, я все вам расскажу без утайки, потому что собирался сам в Чека…

Тайник в книжной лавке

Коллекция автографов. — Грехопадение Генерала Б. — Мистер Гибсон и честное слово английского джентльмена. — Сто четыре донесения Юденичу

Китаец был искушен в конспирации, и самый тщательный обыск на его квартире не дал ничего существенного. Обнаружили, правда, пухлый сафьяновый альбом с автографами знаменитостей, в котором безграмотные каракули Гришки Распутина соседствовали с подлинными письмами Екатерины II. В общем, коллекционером Илья Романович был весьма усердным и насобирал в свой альбом всякой всячины.

— Давно увлекаетесь? — полюбопытствовал следователь.

— Видите ли, у меня это еще с мальчишеских времен, — охотно пустился в объяснения Илья Романович. — Помню, покойный мой отец подарил мне однажды любовную записочку Марии Антуанетты, вот эту самую, и с той поры началось… Не угодно ли взглянуть, это вот настоящий манускрипт государя императора…

Разговорчивость сразу покидала Китайца, когда нужно было давать ответы на более серьезные вопросы. Тотчас начинались нудное увиливание, хитрые недомолвки, обещания подумать и припомнить.

С необыкновенной легкостью Илья Романович сваливал вину на других. На кого вздумается — лишь бы уйти от ответственности. Утверждал, например, что с Джоном Мерретом, английским резидентом в Петрограде, сошелся при настойчивом посредстве Генерала Б. и что старый этот делец втянул его в преступные контакты с «Интеллидженс сервис».

По указанию Николая Павловича Комарова выписали ордер на арест Виктора Буклея. И тут, как нередко случается в следственной практике, открылись вдруг совершенно непредвиденные обстоятельства.

Генерал Б., или Виктор Буклей, доживал последние свои часы на земле. У постели умирающего круглосуточно дежурили врач и сиделка. Окна в комнате были настежь распахнуты, с улицы врывался леденящий ветер, и все равно больному не хватало воздуха, он задыхался.

Профессор, приехавший с ордером на квартиру Буклея, решил оставить его в покое, но старый англичанин заговорил сам, подозвав его к постели:

— Я догадываюсь, вы оттуда, из «чрезвычайки»… Мне, как видите, крышка, медицина бессильна помочь, и я это хорошо понимаю… Нет, нет, не перебивайте! Прошу вас, выслушайте меня, это необходимо… Мне хочется напоследок снять с души тяжкий грех… Да, грех… Я не могу с ним уходить в могилу… Русские не сделали мне ничего дурного, наоборот — только хорошее, а я ужасно виноват перед ними…

Говорить умирающему было нелегко, он широко раскрывал рот, глотая воздух, подолгу молчал, набираясь сил для следующей фразы, а Профессор, уже понимая, о чем пойдет речь, молча слушал его исповедь.

— Честные люди рождаются и уходят в небытие со своим собственным именем… Они отняли у меня мое доброе имя, которое я носил без стыда всю жизнь… Нет, я для них не Виктор Буклей… Они сделали меня Первичеком, как мелкого жулика, который спасается от полиции…

История была достаточно заурядная. Осенью 1918 года, перед тем как скрыться из Петрограда, Виктора Буклея уговорил Джон Меррет. Уговаривал долго и очень настойчиво, пустив в ход всяческие средства давления. Говорил, что жизненные интересы Великобритании поставлены под угрозу властью большевиков, что Буклей, если он любит свое отечество, обязан взять на себя кое-какие весьма несложные обязанности — это его патриотический долг. Надо будет кое с кем встречаться, кое-кому помочь деньгами, которые ему вручат для этой цели. Вот в этом пакете сто тысяч рублей, а позднее он получит еще. Следует также запомнить несколько имен и адресов, непременно запомнить, потому что вести записи в нынешней ситуации опасно. В общем, сущие пустяки, которые не будут для него обременительными, а Великобритания получит от этого пользу.

На поверку, однако, обязанности были совсем не пустяковыми, и очень скоро Виктор Буклей понял, что его сделали руководителем шпионской сети англичан. Вернее, ее остатков, уцелевших после разгрома. Надо было вести двойную жизнь, и это его угнетало. К счастью, вскоре в Петрограде появился новый резидент Лондона, так что продолжалось все недолго.

— Его звали Поль Дюкс?

— Имен и фамилий у него множество, и, право, я затрудняюсь сказать, какое из них настоящее… Вы уже поймали этого субъекта? Он обезврежен?

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Потому что вам следует поторопиться, если вы хотите жить в безопасности… Да, да, непременно поторопиться… Это оборотень, человек без совести и джентльменских понятий о чести… Мы с ним крупно поговорили, я не скрыл своего отношения, высказал ему все в лицо, и он, безусловно, меня ненавидит…

— Когда вы его видели в последний раз?

— Еще до болезни, вероятно, месяца два назад… Встретились мы в Английском благотворительном комитете, где он обделывает свои грязные делишки…

— Какие же именно?

— О, это целая афера, о которой вы даже не подозреваете!

Так возникла ниточка к еще одному ответвлению заговора, позволившая вскрыть довольно любопытные вещи.

Еще в 1918 году, вскоре после отъезда посольства Великобритании, был создан Английский благотворительный комитет. Задача этого учреждения явствовала из самого названия — оказывать всяческую помощь проживающим в России подданным английской короны, заниматься благотворительностью.

Мистера Леонарда Гибсона, почетного секретаря и казначея Английского комитета, допрашивали в присутствии стенографистки. Материалы допроса полагалось немедленно отправить в Москву, — таков был незыблемый порядок, установленный Дзержинским в отношении задержанных Чека иностранцев.

Копня стенограммы этой любопытной беседы сохранилась в архиве.

«Следователь. Чем занимался ваш комитет и был ли он действительно благотворительным?

Гибсон (с гордостью). Мы обслуживали все нужды английских подданных и давали в этом смысле рекомендации представителю посольства Нидерландов, защищавшему интересы Англии. Мы руководствовались исключительно принципами человеколюбия и гуманности…

Следователь. Из каких источников черпались ваши денежные средства?

Гибсон. Мы брали заимообразно у частных граждан.

Следователь. Одалживали вам лица состоятельные?

Гибсон. Не всегда.

Следователь (усмехается). Быть может, вы просили в долг у петроградских пролетариев? Или у наших красноармейцев и матросов?

Гибсон. Вы же сами знаете, что нет…

Следователь. В таком случае, вы брали деньги заимообразно у недобитых нами капиталистов, обещая возвратить их после свержения Советской власти?

(Гибсон долго молчит, переспрашивает переводчика.)

Следователь. Что же вы молчите? Так или не так?

Гибсон. Да, пожалуй, так…

Следователь. Знаете ли вы господина Дюкса?

(Гибсон молчит.)

Следователь. Я повторяю свой вопрос: знакомы ли вы с Полем Дюксом, агентом английской секретной службы?

Гибсон. Мне представили его в голландской миссии как уполномоченного британского Красного Креста… Я, право, не осведомлен о его отношениях с секретной службой…

Следователь. Оказывали вы господину Дюксу материальную помощь? Я имею в виду ваш благотворительный комитет…

Гибсон (долго молчит, дважды переспрашивает переводчика, и тот повторяет вопрос следователя). Видите ли, в чем дело. Однажды господин Дюкс зашел ко мне в контору и сказал, что сильно поиздержался после своей поездки в Москву…

Следователь. Короче, пожалуйста. Просил он денег?

Гибсон. Да, просил…

Следователь. Сколько вы ему дали? Под какое обеспечение?

Гибсон. Не помню точно. В последний раз он взял у меня тысяч сто, а всего около миллиона рублей…

Следователь. Где же его расписки?

Гибсон. Они должны быть в бумагах комитета, конфискованных Чрезвычайной комиссией.

Следователь. Расписок Поля Дюкса в этих бумагах нет.

Гибсон (сконфуженно). Видите ли, Поль Дюкс предпочитал подписываться другим именем…

Следователь. Каким?

Гибсон. Там есть расписки Генри Эрлса, это и есть Поль Дюкс.

Следователь. Странно… Ну хорошо, а какие максимальные суммы обычно выдавались нуждающимся англичанам?

Гибсон. В пределах одной тысячи рублей.

Следователь. Понятно… Значит, нуждающимся по тысяче, а Полю Дюксу, или Генри Эрлсу, миллион? Теперь скажите, знакомы ли вы с некоей Марьей Ивановной?

Гибсон. Если это та дама, которую Дюкс представил мне как свою сотрудницу, то знаком. Дюкс сказал, что она является доверенным лицом английского правительства и выданные ей суммы будут погашены.

Следователь. Сколько она у вас получила?

Гибсон. Около трехсот тысяч рублей.

Следователь. Под расписку?

Гибсон. Нет, оправдательных документов не было…

Следователь. Занятно… Стало быть, вы, деловой человек, раздавали деньги на веру? Теперь объясните, пожалуйста, для каких целей понадобился вашему благотворительному комитету шифр?

Гибсон (смущен, мнется, долго размышляет, прежде чем дать ответ). Видите ли, комитету, собственно, шифр был не нужен… Как бы вам это объяснить? Словом, однажды Дюкс посоветовал сноситься с ним при посредстве шифрованных записок…

Следователь. И вы последовали доброму совету? Ясно… Теперь попрошу вас коротко резюмировать собственные показания. Итак, для чего же был создан ваш так называемый благотворительный комитет? Каково было его истинное назначение?

Гибсон (с горячностью). Уверяю вас, господин следователь, мы не имели никакого отношения к шпионажу… Намерения у нас были благородные и христиански возвышенные… Попрошу верить честному слову английского джентльмена…»

На этом стенограмма обрывается. Нет к ней никаких комментариев, нет и оценки следователя, проводившего допрос. Да и что тут скажешь? Ругаться — бессмысленно, к тому же и строго запрещено «Памяткой чекиста». Тем более бессмысленно напоминать мистеру Гибсону об элементарной человеческой порядочности. Небось хорошо знал, что творил, и честным словом джентльмена жонглирует вполне сознательно.

В том-то и заключалась трудность следствия, что надо было разбираться в колоссальных нагромождениях лжи. Разбираться терпеливо, настойчиво и быстро, чтобы в короткие сроки ликвидировать этот опасный заговор.

Тем радостнее были удачи и открытия, заметно продвигавшие дело вперед. Тот же Китаец извел стопу бумаги, клятвенно заверяя в своем полном разоружении. Пытался даже представить себя в роли беззащитной жертвы злодеев из английской секретной службы.

Ни словом не обмолвился Илья Романович о тайнике, существовавшем в букинистической лавке на Литейном проспекте.

Тайник этот был устроен искусно. На книжных полках поблескивали золотым тиснением переплетов старинные издания, у прилавков с утра толпились книголюбы, а за тяжелым шкафом хранился запрятанный в стену железный ящик. Достаточно было нажать кнопку, и шкаф медленно отодвигался в сторону, открывая доступ к богатствам Китайца.

Хранились в железном ящике не только драгоценности, которые скупал Илья Романович у ювелиров «на черный день».

Извлекли из него и полный набор разведывательных донесений, отправленных Китайцем. Всего их было сто четыре, аккуратно переписанных под копирку, пронумерованных, с почтительной надписью в верхнем углу каждого листка: «В собственные руки его высокопревосходительства»…

Хранились в ящичке и инструкции, полученные заговорщиками из штаба Юденича. Особенно характерна была последняя, датированная сентябрем.

«Вам надлежит завести особые синодики, в которые записывать все звезды большевизма по степени их величины, — наставлял начальник контрразведки генерал Владимиров. — За корифеями большевизма установите персональное наблюдение, чтобы они не сумели ускользнуть, воспользовавшись сумятицей. Это даст вам возможность радикально уничтожить большевизм. Предупреждаю, что в этом деле не должно быть проявлено ни малейшей сентиментальности».

Разведдонесения Китайца были до странности не похожи друг на друга. В одних чувствовалась рука опытного штабника, сообщающего лишь самое важное, имеющее военный характер. В других автор как бы давал волю своей безудержной фантазии, выдавая желаемое за действительность.

Всего за неделю до ареста Китаец отправил генералу Юденичу свое сто четвертое донесение:

«Мои сотрудники и сотрудницы, занимающие места различной важности в большевистских правительственных учреждениях, сообщают следующее: представители высшей власти в Петрограде потеряли голову, думают лишь о бегстве. Население голодает, у армии нет пищи, и она умирает от холода, не имея зимней одежды. Результаты боев за последние дни разочаровали самых фанатичных комиссаров. Дисциплина в партии покачнулась, высшие начальники теряют авторитет. Сообщают также, что коммунистки, записавшиеся в Красный Крест, получили ядовитые вещества, чтобы отравлять безнадежно раненных».

Илья Романович не подозревал, что тайник его обнаружен чекистами, что каждое из ста четырех донесений тщательно исследуется в кабинете начальника особого отдела.

— Странные все же люди эти заговорщики, — усмехнулся Комаров, отодвигая от себя кипу донесений Китайца. — Ты не находишь, Эдуард Морицевич?

— Почему странные? — сказал Профессор, думавший о чем-то своем. — Они не странные, они чрезвычайно опасные…

— Это само собой, конечно… И опасные, и ловить их нужно побыстрей… Но ты обрати внимание вот на эти донесения, чисто военного содержания. Информация в них стопроцентно точная, источник, видно, надежный…

— Люндеквист давал информацию.

— Ну тем более, сам начальник штаба. Выходит, они знали про нас все или почти все. Сколько имеем дивизий и полков, сколько оружия, продовольствия, транспорта. И в то же время умудрились не знать самого важного…

— О чем ты, Николай Павлович? — спросил Профессор.

— Да о том, что против них весь народ! Ведь это и есть самое важное и решающее обстоятельство! Неужели трудно было догадаться?

— Догадываются они, Николай Павлович. По крайней мере, наиболее умные в их лагере. Ну, а те, что поглупей, сочиняют небылицы насчет потерявшей голову власти и умирающей от холода армии…

Новый допрос Китайца начался с последнего его донесения.

— Про нехватку зимней одежды вы, пожалуй, правильно сообщили Юденичу, — сказал Комаров. — И голодновато у нас в Петрограде, тоже правильно. Но откуда вам известно, будто результаты последних боев «разочаровали самых фанатичных комиссаров»?

Илья Романович не успел сообразить, что к чему, и лишь переминался с ноги на ногу.

— Хорошо, дадим вам время познакомиться с вашей же информацией. Освежить, так сказать, память. Вот, пожалуйста, это вы отправляли совсем недавно…

Китаец взял протянутое ему донесение, тупо в него уставился. Отпираться было глупым мальчишеством. Но что сказать, как все это объяснить?

— Познакомились? Вот и отлично. Теперь сообщите, кто вас информировал о пошатнувшейся дисциплине в партии.

— Собственно, я не получал этой информации… Слухи ходили в городе…

— И остальное — слухи?

— В основном — да.

— Допустим. В конце концов, не наше дело оценивать правдивость вашей информации. Пусть об этом заботится его высокопревосходительство генерал Юденич. Потрудитесь, однако, назвать имена своих сотрудников и сотрудниц из правительственных учреждений…

Как обычно, Илья Романович начал сдавать позиции. Признал со вздохом, что о сотрудниках из правительственных учреждений оставалось лишь мечтать, что многое он высасывал из пальца, потому что и профессиональный разведчик порой испытывает затруднения. Что же касается коммунисток, якобы снабженных ядом, то эти сведения получены от Марьи Ивановны.

— Сами подумайте, не мог же я ставить ее информацию под сомнение? Она, между прочим, состоит в санитарном отряде…

— В каком?

— Вот этого, к сожалению, не знаю… Но она хвасталась, что состоит. Будто бы лично организовала отряд…

— Послушайте, Илья Романович, вы действительно не знаете, где сейчас Марья Ивановна?

— Ей-богу, гражданин комиссар, чего не знаю — того не знаю… Это такая хитрющая баба, что не вдруг-то догадаешься…

Похоже было, что на этот раз Китаец клянется искренне. Уж кого-кого, а ненавистную ему Мисс выдал бы с потрохами.

Подставная Марья Ивановна

«Строители» с пулеметами. — Как создавалось «Продовольственное совещание». — Марья Ивановна отказывается отвечать. — Неожиданная встреча в Чека

Следствие продолжалось.

Всего неделю назад, когда в лесной сторожке под Ораниенбаумом возник наскоро сооруженный белогвардейский «штаб», следствие можно было сравнить с тоненьким лучом света, робко прорезавшим ночную кромешную тьму. Теперь их, этих лучей правды, было множество.

Быстро и бесшумно удалось ликвидировать группу вооруженных заговорщиков в Руктире-семь, — так называлась военно-строительная организация при штабе Седьмой армии.

Возглавлял руктировскую группу эсер Акимов-Перетц. На оборонные работы обычно посылались непригодные к строевой службе, никакого оружия бойцам Руктира не давали. Акимов-Перетц не только сколотил отряд заговорщиков, подобрав в него озлобленных против революции людишек, но и сумел при помощи Люндеквиста обзавестись пулеметами. Подобно бандитской роте Петрова — Палея, руктировский отряд ждал сигнала к началу операции «Белый меч».

Арестовано было и в полном составе доставлено в Чека так называемое «Продовольственное совещание» заговорщиков. Входили в него ответственные сотрудники комиссариата снабжения Петрокоммуны, а председателем был назначен некий Павел Оцуп, в недавнем прошлом видный анархист, обманным путем влезший в ряды партии.

При аресте у участников этого «совещания» нашли своеобразные охранные грамоты за подписью Китайца. Предъявлять их следовало властям Юденича, когда белые займут Петроград. «Податель сего, — говорилось в охранной грамоте, — весьма полезно содействовал возрождению России».

«Полезность» изменников из «Продовольственного совещания» была для белогвардейцев бесспорной. Находясь на службе у Советской власти, эти оборотни заранее обдумывали порядок продовольственного снабжения жителей города после победы Юденича. Брали на учет продовольственные склады, искусственно и изощренно подстраивали затруднения с выдачей скудных петроградских пайков. Была даже составлена верноподданническая записка на имя будущего генерал-губернатора Глазенапа, в которой сообщалось, сколько потребуется продовольствия «на предмет выдачи истинно русским патриотам достаточных количеств пропитания».

Сенсационные результаты принесла поездка Профессора на Смоленское кладбище. В фамильном склепа купца первой гильдии Семашкова, под тяжелой гранитной плитой, скрывался еще один тайник.

На этот раз тайник принадлежал самому СТ-25. Извлекли из него увесистые пачки с фальшивыми керенками сорокарублевого достоинства — довольно грубо и безграмотно сработанными, на скверной дешевой бумаге. Еще в тайнике был найден револьвер, маска из черного бархата, набор париков и пузырек с бесцветной жидкостью. Эксперты установили, что это сильно действующий яд, предназначенный для массовых пищевых отравлений.

Следствие шло вперед. Прибавлялись все новые и новые материалы, становились известными многие подробности. Но еще скрывался где-то сверхосторожный английский резидент, еще не схвачена была его помощница Мисс.

И тут сработала засада чекистов, оставленная на Малой Московской улице, в квартире Ильи Романовича Кюрца.

Ранним утром в дверь этой квартиры постучалась неизвестная женщина. Точнее, не постучалась, как принято у добрых людей, а стукнула трижды, с весьма длинными паузами, и, увидев в квартире посторонних, кинулась бежать, но была задержана.

— Срочно везите ее сюда! — распорядился Николай Павлович, которому по телефону сообщили об этом происшествии.

Спустя полчаса в Петроградской чека разыгралась сцена, почти в точности повторившая недавнее самозванство Бориса Берга, этого «главного агента английской разведки».

— Я Марья Ивановна, которую вы разыскиваете по всему Петрограду! — сказала женщина. — Ни о чей больше не спрашивайте, заранее отказываюсь отвечать на ваши вопросы…

И действительно, сколько с ней ни бились, она молчала. Тонкие бескровные губы были сердито поджаты, в глазах сверкала фанатическая решимость упорствовать до конца. Одета была эта женщина во все черное, ростом невысока, круглолица, светловолоса, и вообще больше смахивала на одержимую религиозную кликушу, чем на властную руководительницу заговора, перед которой трепетали даже мужчины.

Неизвестно, чем бы все это кончилось. Николай Павлович был твердо убежден, что перед ним вовсе не Мисс, и, скорей всего, отправил бы ее в тюрьму, до выяснения всех обстоятельств, но тут к нему в кабинет заглянул Профессор.

— Батюшки светы, да никак госпожа Орлова! — удивленно воскликнул Профессор, увидев женщину в черном. — Вот уж не думал, что встретимся в Чека!

Бывают же в людских судьбах столь редкостные, столь удивительные совпадения!

За много лег до этого хмурого ноябрьского утра в камере смертников ревельской тюрьмы происходило весьма необычное и довольно тягостное для его участников свидание.

К Эдуарду Отто, опасному государственному преступнику, с минуты на минуту ожидающему казни, нежданно пожаловала молодая, элегантно одетая дама. Смущаясь и краснея, назвала себя Анастасией Петровной, женой прокурора Орлова, который вел процесс Отто и настойчиво добивался смертного приговора. Еще более смутившись, начала объяснять, что явилась просить осужденного примириться с всевышним и не отказаться от облегчающего душу святого причастия. Муж ее тоже обещал помолиться за преступника, хотя по служебному своему положению должен карать врагов престола и отечества. И его она умоляет о смирении, это ее христианский долг, потому и пришла…

Тяжкий был разговор, утомительный и бесплодный. Оттого, видимо, и запомнился Профессору на долгие годы. Дама рыдала, становилась перед ним на колени, совала в руку какую-то жестяную ладанку, а он изо всех сил сдерживал себя, не мог дождаться, когда же наконец она оставит его в покое. Как раз в ту ночь должен был он бежать и, естественно, дорожил каждой минутой…

И вот новая встреча в Петрограде. Изрядно потускнела и изменилась госпожа Орлова за эти годы, а глаза такие же, как тогда, в камере смертников, и светится в них что-то одержимое, безумно фанатичное.

— Я не знаю вас, — сказала она, мельком посмотрев на Профессора. Сказала и сразу отвернулась.

— Помилуйте, Анастасия Петровна, как же не знаете! А ревельскую тюрьму забыли? Ведь это мою душу собирались вы спасти от геенны огненной, я-то вас прекрасно помню…

— Вы!? — отшатнулась она в страхе и смятении. — Вы живы?! Вы здесь, в этом храме сатаны? Господи, неужели и ты за большевиков?

— О позиции господа бога мы не будем говорить, — без улыбки сказал Профессор. — Думаю, что должен он стоять за народ, если существует. А вы, Анастасия Петровна, против народа, заодно с его смертельными врагами… Иначе зачем бы вам понадобился этот дешевый фарс с переменой имени?

— О господи, спаси и помилуй! — шептала она, закрыв лицо руками.

— Но вы заблуждаетесь, Анастасия Петровна, если думаете, что уловками своими можете помешать нам! Жестоко заблуждаетесь! Марья Ивановна стояла во главе заговора против Советской власти, на ее совести немало преступлений, и мы ее непременно найдем… Вот вернется в Петроград из своей командировки, и пригласим сюда для объяснений. Даже если зовут ее совсем не Марьей Ивановной…

Госпожа Орлова долго молчала, низко опустив голову. Ни Профессор, ни Комаров не считали возможным торопить ее, понимая, какая сложная и мучительная борьба происходит в душе этой женщины.

— Видно, вы правы, — сказала Анастасия Петровна, тяжело вздохнув. — От судьбы не скроешься никуда… Приезжает Марья Ивановна завтра, так было у нас условлено, когда она уезжала в Москву… А зовут ее…

Мисс в Чека

Игра проиграна. — Жизнь, похожая на спираль. — Крушение любви. — Встреча с молодым пациентом. — Черное не сделаешь белым. — Два исключения из правила

Звали ее Надеждой Владимировной.

Илья Романович Кюрц заблуждался, принимая ее за неумную женщину, способную лишь на мелкое интриганство. Ревновал, вероятно, не мог никак простить руководящую роль в заговоре, на которую сам тщеславно претендовал.

Этим, кстати, и объяснила Надежда Владимировна нелестные его отзывы о своей персоне. «Напыщенный самодовольный индюк», — презрительно фыркнула она, едва зашел разговор о показаниях Китайца.

И других своих сообщников не пощадила, наделяя уничтожающе едкими характеристиками. Владимира Яльмаровича Люндеквиста, военного руководителя организации, назвала тупым солдафоном, Жоржетту Кюрц, свою соперницу, — влюбчивой идиоткой, бегающей за мужчинами, Бориса Павлиновича Берга — крошечным Наполеончиком из ораниенбаумского захолустья, а мистера Гибсона, щедро и безотказно снабжавшего ее деньгами, — лондонской разновидностью Плюшкина. Уж на что предана была ей Анастасия Петровна Орлова, а и ту, саркастически улыбнувшись, произвела в престарелые орлеанские девы.

Надежда Владимировна была достаточно умна и смекалиста, чтобы мгновенно оценить обстановку. Раз уж добрались чекисты до нее — стало быть, дело швах и запирательство становится по меньшей мере наивным занятием.

Не стала упорствовать, не изображала из себя невинной жертвы, ошибочно угодившей в Чека. Едва ее арестовали и привезли в кабинет Комарова, тотчас во всем призналась.

Да, это ее конспиративная кличка — Марья Ивановна. Еще со времен эсеровского подполья. И шифрованное донесение генералу Юденичу отправила она, подписавшись Мисс. Сокращенное от Марьи Ивановны Смирновой, подпольного ее псевдонима. Шифр у нее довольно простой, собственного изобретения. Все построено на комбинациях двух цифр до сотни. Единица не в счет, единица ставится между словами, а две единицы означают точку. Кроме алфавита есть еще двадцать три заранее обусловленные комбинации на отдельные слова или понятия — Москва, Петроград, советский фронт, белогвардейцы и так далее.

Помимо того, перехваченного Чека, донесения Юденичу посылались, разумеется, и другие. Сколько всего — она затрудняется припомнить. Вероятно, штук шесть или семь.

Курьерская связь через финскую границу оказалась довольно затрудненной. Дело в том, что финские власти не особенно благоволят к англичанам, а некоторые должностные лица в Финляндии откровенно пронемецких взглядов. Бывали случаи перехвата курьеров, приходилось поэтому дублировать донесения.

К военным проблемам заговора она прямого касательства не имела, а формирование правительства было поручено ей, это соответствует истине. Завершить всю работу не удалось, но основные портфели распределены.

И вообще, она готова отвечать на любые вопросы Чека. Коли нет возражений, она предпочла бы делать это в письменном виде — за столом ей легче сосредоточиться и все припомнить.

Следствие не выясняло, была ли Надежда Владимировна Вольфсон лично знакома с эсеркой Фанни Каплан, стрелявшей отравленными пулями во Владимира Ильича Ленина. Возможно, и не знали они друг друга, долгие годы подвизаясь в рядах одной партии, хотя схожего в биографиях этих бывших «революционерок», ставших оголтелыми врагами революции, было очень много.

Схожего и вместе с тем явно несхожего. Так или иначе, Надежда Владимировна шла гораздо дальше Каплан. От террора не отказывалась, но считала его устаревшим оружием. Главную ставку делала на более острые и действенные средства борьбы. Что террор с комариными его укусами! Ей нужно было организовать вооруженное выступление против большевиков, свалить их любой ценой, в сговоре с любыми союзниками, хоть с самим чертом, — о меньшем она и думать не хотела.

Жизненная тропка этой некрасивой, рано поблекшей женщины с крупными, несколько мужеподобными чертами лица, представляла собой как бы круто выгнутую спираль, на одном конце которой едва ли не святая простота и наивность, а на другом — черная пропасть измены, предательства, изощренного и подлого двурушничества.

Юной курсисткой вообразила она себя участницей революционного движения. Подруги ее бегали на свидания, влюблялись, получали записочки, а она прятала в отцовских книжных шкафах нелегальные брошюрки, благо родитель ее, преуспевающий петербургский адвокат, считался господином вполне благонамеренным и на примете у охранки не состоял. Чего уж таить греха, конечно, и она бы предпочла коллекционировать любовные записки, соперничая с удачливыми подругами, но, увы, чего не было, того не было.

Были встречи на конспиративных квартирах, были явки, пароли, тайные поручения. И в «невестах» она числилась одно время, гордясь этим партийным заданием и одновременно побаиваясь, — так называли хождение в тюрьму к ждавшим суда политическим заключенным. «Невесте» разрешались свидания с «женихом» и, главное, передачи.

Однажды — это случилось за Невской заставой — ее чуть было не выследили шпики. В другой раз она была арестована на студенческой демонстрации и отсидела четыре дня в полицейском участке, освободившись под отцовское поручительство.

Напоминало все это увлекательную, волнующую и не очень-то опасную игру в революцию. И, как всякая игра, быстро кончилось.

Отрезвела она после баррикадных сражений и виселиц 1905 года. На смену былой восторженности пришел отчаянный страх за свою судьбу.

Характеры людские, говорят, полностью раскрываются в трудные времена испытаний. Комаров, сейчас лично ее допрашивавший, заработал тогда ссылку в Сибирь, Профессор дожидался казни в одиночке смертника, а она как раз в ту пору с головой погрузилась в личное, в неизъяснимо сладостное и лишь ей одной принадлежащее.

Началось-то все это еще раньше, задолго до грозных сполохов революционной бури. Нагрянула вдруг любовь. Никто до этого и смотреть не хотел в ее сторону, считали дурнушкой, и вдруг — любовь. Роковая, как принято было выражаться, неотвратимая. С мимолетными встречами на сырых от весенних дождей каменноостровских аллеях, с выматывающими сценами ревности, примирения и новых ссор. «Пропади все пропадом, не хочу никого видеть и знать, лишь бы он был вечно моим», — шептала она, словно молитву, торопясь на очередное свидание.

Но возлюбленный бросил ее, вернувшись к законной жене. Бросил жестоко и вероломно, без предупреждения.

На самоубийство у нее не хватило духу. Пришлось возвращаться в отчий дом.

«Я не сомневался, что ты сделаешь меня посмешищем!»— кричал адвокат, искоса посматривая на кривые рахитичные ножки незаконнорожденного внука. Впрочем, кричал недолго, скоро успокоился, приказав ей выбросить из башки всю дурь: «Доучивайся, сударыня, выращивай сына, коли уж родила, а в политику больше не лезь!»

И она последовала отцовскому совету. Благополучно окончила курс в медицинском институте, служила затем в приюте для неимущих женщин, а спустя три года, несказанно удивив всех знакомых, выскочила замуж. Удивляться и впрямь было чему: этакая страхолюдина, один нос торчит на лице, да еще с «приданым», нагулянным бог знает в каких подворотнях, а сделалась вдруг супругой подающего надежды молодого ученого.

Все вроде бы стало на свои места. Имела она семью, родила еще сына и дочку, врачебной практики хватало с избытком. Иногда к ней захаживали старые партийные друзья — попить чайку, поболтать, обогреться в уютной гостиной. Помаленьку втягивали в эсеровские дела, ограничиваясь, впрочем, довольно мелкими заданиями.

Жить бы да жить, как говорится, в свое удовольствие. Но жить было мучительно, потому что днем и ночью сжигал ее медленный огонь неутоленных страстей. Ей все думалось, что смолоду допущена роковая, непоправимая ошибка, что предназначена она для великих свершений на общественной арене, а тихое семейное счастье — лишь временное пристанище, где положено отсиживаться до своего часа.

Час этот пробил, когда осенью 1918 года явился к ней на прием некий молодой, франтоватый с виду пациент. Пожаловался для приличия на головные боли, передал как бы между прочим привет из Архангельска, от ее племянника, неизвестно каким образом очутившегося у англичан. Прощаясь, сказал, что рассчитывает не только на врачебную помощь, но и на сотрудничество, со значением подчеркнув это слово.

Вот эта самая встреча, а также все, что за ней последовало, и интересовала Чека. В особенности, конечно, интересовала она Профессора, лучше других знавшего, кем был этот молодой франтоватый пациент.

— Итак, к вам явился Поль Дюкс?

— Сперва он отрекомендовался как Павел Саввантев, а несколько позднее сказал, что является английским социалистом и корреспондентом «Таймс»… Человек он весьма осторожный и сразу всех карт никогда не выложит…

— Но все-таки выложил? Когда же это случилось и почему именно от вас требовалось сотрудничество?

— Вероятно, он был осведомлен о моих настроениях…

— Кем осведомлен?

— Этого я не знаю…

— Ну что ж, будем считать, что действительно не знаете. А какая помощь нужна была Полю Дюксу? С чего у вас началось сотрудничество?

— Не спешите, я все вам расскажу по порядку, — сказала Надежда Владимировна. — Верьте в мое безоговорочное раскаяние… Вы, по-видимому, даже не представляете, как я жажду помочь Чрезвычайной комиссии распутать весь этот грязный клубок…

И действительно, рассказала она о многом, изо всех сил стараясь завоевать доверие Профессора. Собственноручные ее показания, обдуманные, хладнокровные, написанные без помарок, ровным, уверенным почерком, составили целый том следственного дела.

По этим показаниям можно представить, как возник и формировался крупнейший заговор петроградского контрреволюционного подполья и как были расставлены силы заговорщиков в ожидании сигнала к началу операции «Белый меч».

Подробнейшим образом описывала Надежда Владимировна маршруты курьеров, технику шифровки, запасные, ни разу еще не испробованные, каналы связи, — к примеру, через Ладожское озеро, на рыбачьих баркасах, где заранее был оборудован тайник у бухты Морье. Организацией этого канала связи занимался по ее поручению Синий Френч; на озере у него есть помощники.

Никого она не щадила, безжалостно припирая к стенке.

— Вы лжете! — жестко обрывала Надежда Владимировна своих недавних друзей, когда ее приглашали на очные ставки. — Вы до сих пор не разоружились перед Советской властью!

Изворотливого Китайца без труда поймала на вранье, заставив сообщить еще неизвестные имена его осведомителей, работавших в Петроградском Совете. Люндеквист после недолгого запирательства вынужден был сознаться, каким затруднительным оказалось назначение его в Астрахань и как решил он лечь в госпиталь, срочно придумав себе болезнь.

Никого не щадила, никого… За исключением тех особых случаев, когда откровенность внезапно ей изменяла и когда принималась она петлять, старательно уходя от правды.

Первым таким исключением был СТ-25.

Надежда Владимировна не отрицала, разумеется, своего знакомства и тесного сотрудничества с англичанином. Наивно было бы отрицать, ведь Профессор и без ее показаний слишком многое знал.

Ограничивалась по возможности общими местами, с подробностями не спешила. Верно, он явился к ней на дом вскоре после своего приезда в Петроград — надо полагать, нелегального, точно она не знает. Почему именно к ней — объяснить затруднительно. Скорей всего, по рекомендации ее племянника, довольно легкомысленного молодого человека, с которым Поль Дюкс подружился в Архангельске.

Правильно, отлеживался у нее на квартире, и она его лечила. Подробности ей неизвестны. Что-то вышло у него за городом, переходил на лыжах какую-то речку, провалился под лед. Обморожение ног было довольно серьезным. Насчет убитого проводника-финна слышит впервые. Не случайное ли совпадение обстоятельств?

Общий язык они искали довольно долго. Сперва Поль Дюкс просил помочь в сборе информации для своих статей. Лишь спустя месяц признался, что имеет кое-какие задания секретной службы. Нет, не шпионского характера, главным образом информационные. На шпиона он вообще не похож.

Следствие может, понятно, не верить и пренебречь ее мнением, но она считает, что Поль Дюкс глубоко порядочный и безусловно честный человек. На уголовные преступления, тем более на убийство, не способен. Это истинный английский джентльмен с весьма прогрессивными социалистическими взглядами. Очень близко принимает к сердцу страдания русского народа, всегда готов помочь нуждающимся…

Профессор был терпелив от природы, слушать любил не перебивая, но тут почувствовал, что сдерживаться ему невозможно. На столе у него лежала папка с материалами о всех преступлениях Поля Дюкса.

— Прекрасно, Надежда Владимировна. — Профессор задумчиво почесал за ухом. — Данная вами характеристика английского разведчика крайне любопытна. Расскажите уж заодно, как этот безукоризненно честный джентльмен распространял в Петрограде фальшивые деньги?

— Я вас не понимаю. О каких деньгах идет речь?

— О тех самых, которые прислали из Лондона… Да вы же их собственноручно изволили пересчитывать… Поддельные керенки сорокарублевого достоинства, на полмиллиона рублей. На них еще допущена довольно забавная опечатка…

— Ах вот вы о чем! — нисколько не смущаясь, «припомнила» Надежда Владимировна. — Так ведь их реализовать не удалось…

— Совершенно правильно. А почему не удалось?

— Не помню уж… Возникли какие-то трудности…

Трудности эти доставили немало волнений англичанину, и уж кто-кто, а Надежда Владимировна знала их досконально. То ли по небрежности, то ли в спешке, но лондонские фальшивомонетчики допустили промахи, сделавшие невозможным реализацию керенок. Напечатали их на скверной бумаге, цвет не выдержали и вдобавок твердый знак заменили почему-то буквой «б», что уж и вовсе не лезло ни в какие ворота.

Китаец рассказал эту историю во всех подробностях. Как примчался к нему Поль Дюкс, как уговаривал сбыть фальшивки хотя бы за полцены, а после, очевидно посоветовавшись с Мисс, сбавлял цену до двадцати процентов номинала, и как он, Илья Романович Кюрц, наотрез отказался лезть в авантюру.

— Ну что ж, раз не помните, давайте поговорим о другом… Не расскажете ли, кстати, за что решено было ликвидировать господина Покровского и какова в этом деле роль Поля Дюкса?

Самообладание, надо отдать ей должное, у Надежды Владимировны было превосходное. И глазом не моргнула, не то чтобы растеряться. Впервые, дескать, слышу о господине Покровском и не пойму, о какой ликвидации разговор.

Волей-неволей пришлось вызывать Китайца. Тот с готовностью подтвердил: действительно, по настоянию англичанина и самой Мисс полковника Покровского, входившего в организацию, решено было уничтожить. Имелись якобы неоспоримые доказательства его связей с Чека. Приговор должен был выполнить он, Илья Романович Кюрц, хотя ему не хотелось этого делать.

— Вы лжете! — крикнула Надежда Владимировна, решив отпираться до конца. — Не было этого! Не было!

— Полноте, Марья Ивановна, напрасно изволите гневаться, — вздохнул Китаец и покосился на Профессора. — Они же здесь не простаки, обмануть их трудно… Яд, который вы мне вручили, найден при обыске…

— Вот он, ваш пузыречек, — усмехнулся Профессор. — Вам его передал Поль Дюкс, а вы передали Илье Романовичу. Узнаёте?

Надежда Владимировна предпочла не отвечать. Опустила голову, дрожащими руками достала из портсигара папиросу.

Другим исключением из правила был старший сын Надежды Владимировны. Тот самый, которого принесла она в отцовский дом после крушения своего любовного романа.

Немало воды утекло с того памятного дня. Сын вырос, окончил гимназию, сдал экзамены в университет. Учиться, правда, не стал, с головой влез в водоворот революционных событий, записавшись в коммунисты. Взяли его на работу в политотдел Седьмой армии, доверили довольно ответственный пост. Настоящая его фамилия Ерофеев, но переименовал себя на французский лад, зовется Вилем де Валли. Решил, видно, что звучит это солиднее, чем Ерофеев.

Однако биографические эти подробности не очень интересовали Профессора. Гораздо больше занимала его отгадка одной из тайн английского резидента. Сделалось наконец понятным, каким образом обзавелся СТ-25 политотдельским удостоверением на имя Александра Банкау. К тому же и в шпионских донесениях Китайца содержалось немало точных сведений о состоянии Седьмой армии, — снабжать ими мог лишь хорошо осведомленный человек.

Виля де Валли арестовали следом за матерью.

— Заклинаю вас всем, что для меня свято, он не виноват! — пылко воскликнула Надежда Владимировна. — О моей работе в организации сын не подозревал. Если уж хотите, я могу признаться. Несмотря на свое положение, мой сын все еще порядочный шалопай. Такова, к сожалению, правда. Любитель поухаживать за девицами, любитель выпить с друзьями. Домой всегда возвращался поздно, и из-за этого у нас происходили неприятные стычки.

— Но позвольте, Надежда Владимировна, ведь сын жил вместе с вами, в одной квартире! Как же мог он не заметить, что у вас днюет и ночует Поль Дюкс?

Вопрос Профессора был резонным, и Надежда Владимировна сообразила, что трудно выдать политотдельца за беззаботного шалопая. Нужно было как-то выкручиваться.

— Хорошо, я скажу вам все! — согласилась она, немного поразмыслив. — Только умоляю, отложим этот разговор на завтра… Боже мой, вы, наверно, и вообразить не можете, что творится сейчас в бедном материнском сердце!

Профессор согласился подождать.

На следующий день Надежда Владимировна сыграла в его кабинете одну из лучших своих сцен, эффектно изобразив непримиримый конфликт между матерью и сыном. И Профессору, сказать по совести, понадобилась вся его выдержка, чтобы не рассмеяться и не возмутиться раньше срока.

Усердствовала Надежда Владимировна впустую. Карты ее были раскрыты, хотя она и не подозревала об этом.

Рано утром Профессору позвонили из тюрьмы, где содержались заключенные. Перехвачена была записка Виля де Валли, которую тот пытался передать матери.

«Когда ты вступила в организацию, я не знаю, — писал сын, подсказывая матери, что и как нужно говорить следователю. — Зимой я заметил, что несколько раз приходил к нам какой-то таинственный незнакомец. Сначала ты мне объяснила, что это больной, потом — что это английский корреспондент, собирающий материалы для книги о России. Лишь спустя некоторое время ты призналась, что это разведчик. Я протестовал, но ты сказала, что покончишь самоубийством, если я его выдам. По этому поводу у нас были частые ссоры, и я стал избегать дома. Сам я никакого участия в организации не принимал».

Такой была эта записка, не оставлявшая сомнения в причастности Виля де Валли к заговору. Профессор велел снять с нее копию, а оригинал передать по назначению.

И вот Надежда Владимировна, ни о чем не подозревая, изображает перед ним убитую горем мать. Обдуманы каждый жест и каждое слово, по щекам текут неподдельные слезы.

— Вряд ли вы поверите, но нынешней ночью я и глаз не сомкнула. Ведь положение мое было поистине ужасным. Насколько мой муж ничего не видел и не замечал, всецело поглощенный своими научными занятиями, настолько у старшего сына оказался какой-то обостренный нюх… Он очень честен, мой мальчик. И кончилось это тем, что однажды он в категорической форме потребовал, чтобы я объяснила, кто же к нам ходит. Поколебавшись, я сказала, что это английский журналист, вынужденный по воле обстоятельств скрываться от Чрезвычайной комиссии. Сын был, конечно, возмущен. Кричал на всю квартиру, что не потерпит эту сволочь, что я обязана немедленно с ним порвать и не впускать его в дом… Потом сын уехал в Новгород, где размещался тогда штаб армии, а из Новгорода в Царское Село. Когда он вернулся, разговор неизбежно возник снова. Поверьте, я была в отчаянии, понимая, что, как идейный коммунист, сын непременно решится на крайнее средство… Я металась по квартире, не зная, что предпринять.

— Почему же вы не знали, Надежда Владимировна? — впервые подал голос Профессор, глянув ей прямо в глаза. — А угроза самоубийством? Какой же сын из любви к матери не согласится молчать? Действуйте по шпаргалке!

— По какой шпаргалке? — обомлела Надежда Владимировна. — Я вас не понимаю.

— По шпаргалке вашего сына. Этого идейного, как вы утверждаете, коммуниста, который, кстати, снабжал английского шпиона политотдельскими документами… Хотите, напомню? — Профессор выдвинул ящик стола, достал записку. — Да у вас и у самой неплохая память…

Впервые за все эти дни Надежда Владимировна потеряла самообладание. Искаженное лютой ненавистью, бледное, с потухшими глазами, лицо ее было поистине страшно.

Из всех живущих на земле людей лишь двое оказались по-настоящему дорогими этой женщине, лишь за них она отчаянно боролась — за сына своего и за любовника.

— Комедия, как видите, приближается к финалу, — сказал Профессор, — и я хочу спросить в последний раз: намерены вы говорить правду или нет? Следствие прежде всего интересует, где сейчас скрывается господин Поль Дюкс.

Что-то в ней надломилось, в этой властолюбивой и беспощадной Мисс, считавшейся у заговорщиков образцом хладнокровного самообладания.

— Не ищите, не теряйте даром времени, — тихо произнесла она, глядя на Профессора и не видя его. — Дюкса в Петрограде нет… Нет его и в России… Он уехал… Он бросил меня… Он… постыдно удрал, оставив нас расхлебывать всю эту кашу…

И впервые Надежда Владимировна дала волю душившим ее слезам.

Почему сбежал СТ-25

Сомнения Профессора. — Лаура Кейд вносит некоторую ясность. — Гортензия в окошке. — Запоздалый курьер белогвардейцев. — Кое-что из нравов заговорщиков

Первое, что пришло в голову Профессору: Надежда Владимировна пытается его обмануть. Все в этой женщине насквозь лживо — и клятвы ее, и слезы, и даже материнская любовь. Просто хочет хоть как-то помочь своему любовнику, сознательно сбивает чекистов со следа.

И действительно, с какой бы стати англичанину удирать? Не завершив начатой работы, не дождавшись результата? Нет, в его бегстве не было ни малейшего резона. К тому же еще месяц назад, когда заговорщики чувствовали себя в полнейшей безопасности. Ерунда это, нелепость. И ни в коем случае нельзя успокаиваться, поверив лживым уверениям Мисс. Англичанина следует искать с удвоенной энергией. Никуда он не уезжал, а залез, скорей всего, в какую-нибудь подпольную нору, отсиживается до более благоприятных времен.

Профессор многое знал о петроградском резиденте «Интеллидженс сервис». Долгие месяцы углубленной работы над «Английской папкой» были, в сущности, месяцами настойчивого изучения СТ-25, его характера, привычек, связей, агентуры, потому что все нити в конце концов вели к резиденту, к Полю Дюксу. Знал он всю историю его вживания в русскую действительность, начиная с первых дней гувернерства в доме богатого лесопромышленника-англофила и кончая учением в Петербургской консерватории, — десятки свидетелей, внимательно опрошенных, помогли ему проследить путь тайного агента английской разведки.

Уж очень невероятно было допускать возможность столь поспешного и постыдного бегства. Профессиональный шпион, человек безусловно ловкий, находчивый и достаточно хладнокровный, мастер искусной конспирации, и вдруг срывается в бега, будто смертельно перепуганный мальчишка, бросив дело на полдороге, покинув на произвол судьбы своих сообщников!

Невольно Профессор ставил себя на место Поля Дюкса. Неужто и он мог бы поступить подобным образом? Годами сидеть в резерве, терпеливо дожидаться своего часа, а когда час этот наступил, струсить и убежать? Нет, такое просто невозможно.

Между тем целый ряд очевидных и косвенных доказательств свидетельствовал о том, что Надежда Владимировна не напрасно льет слезы по своему возлюбленному. Похоже было, что СТ-25 действительно сбежал из Петрограда.

Помогла, причем самым неожиданным способом, зацепочка, предусмотрительно оставленная Профессором на улице Халтурина.

Бывший фабрикант Вахтер заметно притих, не закатывал больше званых вечеров с титулованными гостями и румынскими оркестрантами. Активисты домового комитета обратили внимание на другое. К Вахтеру повадилась ходить некая мисс Кейд, учительница английского языка и бывшая управительница бюро английских гувернеров в Петербурге. Раз пришла, другой, третий, шушукаются о чем-то взаперти, секретничают, а что к чему — неизвестно.

Профессор вызвал Лауру Кейд к себе. Это была маленькая румяная старушка, чрезвычайно склонная к болтливости. С первых же слов Лаура Кейд внесла полную ясность в интересовавший Профессора вопрос.

— К господину Вахтеру просил меня наведываться Поль Дюкс…

— Зачем?

— Пообещал перед своим отъездом из Петрограда, что напишет по его адресу, но почему-то не выполнил своего обещания…

— А когда уехал Поль Дюкс?

— С месяц прошло, наверно… Позвольте, сейчас я припомню точно. Да, уж месяца полтора, как он покинул Петроград…

— Вы давно знакомы с Дюксом?

— О, это мой старинный знакомый! Еще с той далекой поры, когда работал гувернером… Очень милый юноша, правда, со странностями. Подумайте сами, заходил ко мне, иногда даже ночевать оставался, потому что с пропусками теперь большие строгости, но всегда с какими-то загадочными предосторожностями… В окошке, выходящем на улицу, я должна была выставлять вазу с гортензиями… Романтично, не правда ли? Это означало, что посторонних у меня нет… Скажу вам откровенно, я никогда не убирала эту вазу, и он страшно сердился, обвиняя меня в женском легкомыслии…

— Когда он посетил вас в последний раз?

— О, уже давно! В начале октября… Прибежал страшно возбужденный, чем-то расстроенный и объявил, что уезжает из Петрограда.

— Почему?

— Я и сама этого не поняла. Сказал, что ему грозит опасность и нужно временно исчезнуть.

— Какая опасность, вы не спросили?

— Нет, разумеется! Да ведь он и не скажет ни за что! Поверьте, это человек с многими странностями… Мне иногда казалось, что он играет в тайны, как это случается с некоторыми мальчиками…

Отпустив словоохотливую старушку с миром, Профессор задумался. Лаура Кейд, конечно, говорила правду, и СТ-25 действительно исчез в начале октября. Не было еще ораниенбаумской комбинации Александра Кузьмича Егорова, давшей чекистам первые ниточки к раскрытию заговора, еще собирались у Китайца Люндеквист и другие руководители операции «Белый меч», и Жоржетту еще не задерживали на Мальцевском рынке, а он уже бросился наутек, причем с лихорадочной поспешностью, явно паникуя со страха.

Что же спугнуло англичанина? Ответ был только один. Начавшееся в Москве разоблачение главарей «Национального центра». Именно в это время были произведены первые аресты, и СТ-25, конечно, имел об этом соответствующую информацию.

Еще одно подтверждение торопливого отъезда СТ-25 было получено, когда засада, оставленная на квартире Надежды Владимировны, схватила курьера заговорщиков.

Курьер был свеженький, прямо с дороги. Явился он к Мисс, ни о чем не подозревая, с зашитыми в подкладку пиджака секретными инструкциями. Даже удостоверение, выданное ему белой контрразведкой, не успел или посчитал излишним хорошо припрятать. Из удостоверения явствовало, что предъявитель его «барон Константин Модестович Розеншильд-Паулин есть действительно агент тайной разведки, которого просят пропустить через район расположения Талабского полка».

— Ну-с, дорогой барон, давайте знакомиться, — сказал Профессор, не без любопытства разглядывая бумажку из вражеского лагеря; круглая войсковая печать с двуглавым царским орлом, размашистые подписи начальства — все честь честью, точно в командировку отправляли своего барона. — Талабцы, надеюсь, вас не обидели? Что же вы молчите, Константин Модестович? Выкладывайте, с чем пожаловали в Петроград?

— В бумагах все сказано…

— А устные инструкции привезли?

— Просили передать привет от Мишеля…

— Вот как? От Мишеля? Иначе говоря, от господина Дюкса? А вы давно с ним виделись?

— Недели две будет.

— Где?

— В ревельской гостинице «Золотой лев». Господин Дюкс собирался уезжать в Англию…

Рассказ курьера помог выяснить занятные подробности бегства СТ-25. Удрал он, оказывается, из Петрограда вместе с Розеншильдом-Паулином, причем решение было принято буквально в последнюю минуту. Барон не спеша собирался в дорогу, должен был еще встретить Китайца, забрать пакет с корреспонденцией, как вдруг прибежал к нему Поль Дюкс. Смертельно напуганный, на самого себя не похожий.

— Зачем же он прибежал?

— Еще с порога объявил, что едет со мной. Немедленно, не дожидаясь никаких встреч, потому что промедление чревато опасными последствиями. Я, понятно, попросил объяснений, все-таки не годится пренебрегать конспирацией, а он рассердился… И страшно нервничал на вокзале, пока мы устраивались в теплушку… Перед линией фронта, которую переходить пришлось ночью, дрожал весь, до того разыгрались нервы…

— Что же его так взвинтило?

— Не могу знать, чужая душа потемки… В нормальных-то условиях он весьма уравновешенный субъект и не зря славится своей выдержкой, а тут малость психанул. Должно быть, в Чека опасался угодить, да и купанье взвинтило нервы…

— Какое купанье?

— Это, знаете ли, целая история, — усмехнулся барон. — На манер авантюрных романов, которыми зачитываются барышни. Словом, едва не утоп господин Дюкс, чудом выкарабкался…

История и впрямь была с приключениями.

Во второй половине августа, сразу после скандального налета англичан на Кронштадт, для связи с резидентом был, оказывается, прислан из Терпок торпедный катер.

Связником, как выяснилось, приезжал в Петроград некий мичман Гефтер, он же Александр Александрович Шмидт, длительное время совмещавший службу на крейсере «Память Азова» со шпионскими услугами английской разведке.

Профессор, конечно, знал этого типа, завербованного еще капитаном Кроми. В дни разгрома английской шпионской сети Гефтеру — Шмидту посчастливилось избежать ареста, из Гельсингфорса он направил стопы в Мурманск, где ревностно прислуживал интервентам, и Профессор, сказать по совести, думал, что вряд ли он рискнет снова сунуться в Петроград.

Однако Гефтер — Шмидт вынужден был идти на риск — приказы хозяев шпионами не обсуждаются. Неподалеку от Лахты его высадили с торпедного катера на маленький «тузик». Разумеется, с подложными документами, в одежде красноармейца. «Тузик» следовало понадежнее укрыть в прибрежных камышах, а самому двигаться на встречу с Полем Дюксом.

В Петрограде связник пробыл неделю. Обратно ему предстояло захватить и Поля Дюкса, с точностью до минуты рассчитав условленную встречу в Финском заливе, где их должен был ждать торпедный катер. И тут-то нежданно-негаданно вышла трагикомическая осечка, обернувшаяся вынужденным купаньем.

О том, как это случилось, Профессор разузнал, поближе познакомившись с Викентием Осиповичем Скадиным, бывшим содержателем трактира на станции Раздельная, отнюдь не по своей воле ставшим скромным железнодорожным стрелочником. Именно трактирщик и достойная его супруга Фелиция Викентьевна состояли в подручных у резидента, всячески способствуя налаживанию тайной курьерской связи с Гельсингфорсом.

На первом допросе Викентий Осипович отрицал все напропалую. Человечек он, дескать, маленький, знать ничего не знает — ни Поля Дюкса, ни связников, прибывающих на торпедных катерах, потому как круглые сутки занят своими служебными обязанностями.

Очная ставка с бароном Розеншильдом-Паулином вынудила трактирщика отказаться от этой тактики.

— Оставьте, любезнейший, напрасные увертки, — сказал пойманный курьер. — Рекомендую вам подумать и просить снисхождения у Советской власти…

— Гнида ты, а еще ваше благородие! — разозлился трактирщик, но тем не менее рассказал все без утайки. И как был завербован старым своим знакомцем Ильей Романовичем Кюрцем, и как давал приют курьерам английского резидента, ждавшим в его доме рассвета, чтобы отправиться в Петроград.

Поля Дюкса трактирщик видел лишь однажды. Вернее, два раза в одну ночь. Сперва англичанин был самоуверенным, как и положено настоящему джентльмену, а когда приключилась у них заковыка с дырявой лодкой, выглядел вроде мокрой курицы. Испуганно вздрагивал от каждого шороха, чуть не плакал и в довершение всего закатил скандал своему спутнику, обвинив его в неудаче. В общем, перепуган был изрядно.

Яхтенный «тузик», на котором доплыл до берега Гефтер — Шмидт, оказывается, пропал. Искали его в прибрежных камышах, да так и не нашли. Видно, кто-то воспользовался добычей, хорошенько ее перепрятал. Взамен была куплена плоскодонная рыбачья лодка. С виду вполне добротная, платили за нее большие деньги.

Вот на этой лодке англичанин и отправился вместе с сопровождающим. Дождались они у трактирщика десяти часов вечера, а свидание с торпедным катером было назначено на полночь, в полутора милях южнее Елагинского маяка. Запас времени имели надежный.

Возвращаться им пришлось вплавь. Ветер в ту ночь заметно посвежел, лодку захлестывало волнами, и вдобавок в ней открылась течь. Уже барахтаясь в воде, оба незадачливых путешественника слышали мощное гудение искавшего их катера.

Ничего другого трактирщик сообщить не мог. И все же Профессор остался неудовлетворенным его объяснениями. Непонятно было, что же случилось с лодкой и почему она затонула, если казалась исправной.

Новый допрос Розеншильда-Паулина внес ясность в этот вопрос, приоткрыв заодно и кое-какие подробности взаимоотношений, существовавших у заговорщиков.

Покупка лодки, как выяснилось, была поручена Китайцем барону. Он же, кстати, разыскивал в камышах и пропавший «тузик».

— Послушайте, Константин Модестович, неужели вы не видели, что лодка дырявая? — спросил Профессор.

— За две тысячи новой нигде не купишь…

— Как две тысячи? А сколько вы получили за лодку с Ильи Романовича?

Барон несколько смутился и даже слегка покраснел.

— Видите ли, гражданин следователь… Финансовые расчеты иногда бывают крайне щепетильными, а господин Кюрц, надобно заметить, весьма прижимист…

— Щепетильности ваши меня не интересуют. Итак, сколько вы содрали с Кюрца за купленную вами лодку?

— Двенадцать тысяч рублей…

— Понятно, Константин Модестович. Скажите уж откровенно: может, вы и «тузик» нашли?

— Нашел, — нехотя признался барон.

— И тоже загнали?

— Был такой грех, гражданин следователь. Загнал за десять тысяч рублей…

Королева Марго и Князь Сарматский

Следователь Карусь выходит на Королеву Марго. — От чего помогает порошок «Цитрима»? — Корнет Елизарнов и царь Николай. — Бегство в Гельсингфорс. — Генеральный консул жульничает. — Пощечина на Конюшенной

Петр Адамович Карусь решительно ничего не знал о строгом запрете, наложенном Профессором на адресок Марии Михайловны Керсновской по прозвищу Королева Марго.

Не знал он об этом, да и не собирался узнавать, будучи по горло занят своим делом. А дело это, хлопотливое, до крайности трудоемкое, заключалось в том, чтобы раскрутить до конца все хитросплетения подпольного миллионера Бениславского и его многочисленных сообщников из лжекооператива «Заготовитель».

Не интересовала Петра Адамовича Королева Марго, точно так же, как не представлял для него никакого интереса и корнет Елизарнов, очередной ее любовник. Просто ему нужно было разыскать некоего ловкого мошенника с витиеватой неразборчивой подписью, который служил у Бениславского в подставных лицах и помогал получать в банках деньги по дровяным аферам. Только этого типа и недоставало Петру Адамовичу в собранной им обширной коллекции жулья.

Поиск привел на Моховую улицу, в квартиру Марьи Михайловны Керсновской, и тут неожиданно выяснилось, что без согласования с Профессором трогать эту квартиру воспрещено.

— А что тебя интересует у Керсновской? — хмуро спросил Профессор, когда Петр Адамович явился к нему за разрешением на снятие вето. Был Профессор явно переутомлен бессонными ночами, да к тому же еще простужен, чувствовалось, что держится из последних сил.

Карусь, стараясь быть предельно кратким, рассказал. У Королевы Марго, оказывается, налажено на квартире нелегальное производство порошка «Цитрима» — универсального средства от многих болезней. Порошок этот совершенно безвреден и бесполезен — типичное надувательство трудящихся. Изготовляет его Королева Марго на пару со своим сожителем, бывшим корнетом Сумского гусарского полка Андреем Николаевичем Елизарновым. Сами изготовляют, сами же и продают на толкучке, не прибегая к помощи посредников. Предприятие в общем-то ерундовское, заработки от него грошовые, и суть не в этом.

— А в чем же? — нетерпеливо спросил Профессор. — Ты уж давай не тяни!

— А в том, товарищ Отто, что этот самый корнет Елизарнов был помощником у Бениславского и загребал шальные деньги. Для чего же ему «Цитрима», спрашивается? Тут, я думаю, какая-то игра…

— Что предлагаешь конкретно?

— Думаю, надо допросить обоих.

Англичанин удрал из Петрограда, нужды в наблюдении за квартирой Королевы Марго больше не было, и Профессор согласился с Петром Адамовичем. Попросил только выяснить у Керсновской, знакома ли она с Полем Дюксом.

Дальше начались неожиданности.

Скромно потупившись, Королева Марго охотно признала, что старый ее приятель Сидней Рейли, уезжая в последний раз из Петрограда, сказал, как бы между прочим, что к ней, возможно, пожалует с визитом один английский журналист, которого надо приютить и приласкать. Вскоре этот журналист действительно зашел на Моховую, а после этого бывал неоднократно, оказывая хозяйке дома всяческие знаки внимания. Кстати, именно из-за этого вышли у него недоразумения с Андреем Николаевичем Елизарновым.

— Какие недоразумения?

— Андрюша очень ревнив и подумал бог знает что… В результате они поссорились…

Первый же допрос Елизарнова убедил Петра Адамовича, что перед ним совсем не заурядный мошенник из коллекции, собранной в лжекооперативе «Заготовитель», и что для пользы дела надо скорей звать Профессора.

Банковские аферы, как выяснилось, были всего лишь мелким эпизодом в бурной жизни Андрея Николаевича Елизарнова, известного больше под кличкой Князь Сарматский. И занимался он этими аферами между прочим, презирая и подпольного миллионера с неизменным его кожаным чемоданом, битком набитым деньгами, и самого себя, не сумевшего устоять перед соблазном легкой наживы. Тем большим пустяком было изготовление и продажа «Цитримы».

Изящный этот офицерик, ладно скроенный, щеголеватый и чистенький, состоял, казалось, из сплошных противоречий, как противоречива была и мелкопоместная дворянская среда, из которой он вышел.

В 1917 году, после высылки Николая Романова со всем царским семейством, корнет Елизарнов сделался активным участником тайного общества монархистов, ставившего своей целью освобождение государя императора.

Замыслы у общества были отчаянные, авантюристические: поднять мятеж в Тобольске, выкрасть Николая, объявить недействительным царский манифест об отречении от престола. Полностью соответствовали замыслам и внутренние правила общества. Клятву верности давали, расписываясь собственной кровью, причем барон Унгерн, глава общества, присваивал наиболее достойным княжеские титулы. Ездили в Тобольск и Екатеринбург на разведку, запасались оружием, подкупали нужных людей.

К лету 1918 года все было продумано и подготовлено, и все неожиданно сорвалось. По постановлению Уральского совдепа бывшего самодержца всероссийского расстреляли.

Спустя месяц корнет Елизарнов, теперь уж Князь Сарматский, сделался платным шпионом англичан. Увы, из песни слова не выкинешь, так оно и было. Считал себя ревностным приверженцем царского престола и бескорыстным русским патриотом, внутренне любовался своей готовностью на смерть ради спасения возлюбленного монарха, а стал вдруг наемным агентом иностранной разведки.

Завербовал его старый петербургский приятель Володька Дидерикс, известный больше под кличкой Студент. Затащил однажды на Караванную улицу, в контору кооператива «Заготовитель», долго и путано разглагольствовал о необходимости сотрудничества с англичанами, которые, дескать, только и способны еще сокрушить большевиков, а в ответ на возражения Елизарнова, что негоже, дескать, русским офицерам состоять в шпионах у чужеземцев, горячо заверил, что копии всех разведдонесений из Петрограда пересылаются генералу Юденичу и что, следовательно, дело это не постыдное, а крайне необходимое для освобождения России.

Но «сотрудничество» оказалось обыкновенным шпионажем, как на него ни гляди. Студент, используя свои старые знакомства в военно-морских кругах, специализировался по Кронштадту и Балтийскому флоту, а на долю Князя Сарматского выпали мелкие поручения, вплоть до сбора городских сплетен и слухов.

На внимательном изучении слухов особенно настаивал новый шеф, прибывший в Петроград нелегально. Убедительно доказывал, что генералу Юденичу, готовящему новый поход, крайне важно и полезно знать о настроении людей, от этого, мол, во многом зависит военный успех.

Новым шефом был Поль Дюкс.

— Я видел негодяев, сам сделался изрядным негодяем и привык ничему не удивляться, — заявил на следствии Князь Сарматский. — Относительно Дюкса могу сказать, что это совершенно законченный экземпляр негодяя. Человек этот лжец, провокатор, соблазнитель старух и вдобавок еще подлый трус…

— Ну, ну, Андрей Николаевич, не слишком ли много эпитетов! — возразил Профессор, делая вид, что сомневается. — Не сгущаете ли вы краски и нет ли у вас для этого причин личного характера?

— Вы имеете в виду наглые его ухаживания за Марьей Михайловной? Впрочем, это и ухаживаньем не назовешь, обыкновенное скотство… Явился в дом, приволок харчей и ждет, чтобы рассчитались с ним натурой…

— Не будем об этом, Андрей Николаевич… Все же, как мне думается, англичанин не из трусливого десятка…

— А я утверждаю, что он трус! И притом подлейший, мизерный, чистейшее ничтожество… Из тех жалких эгоистов, что готовы перетопить все человечество ради спасения собственной шкуры…

История, рассказанная Профессору Андреем Елизарновым, не просто подтверждала оценку человеческих качеств сбежавшего резидента англичан. В какой-то мере приоткрывала она и завесу над подлинными отношениями, которые сложились в лагере контрреволюции.

В феврале 1919 года Студент и Князь Сарматский вынуждены были поспешно скрыться из Петрограда. Скрыться, собственно, должен был Студент, поскольку в Чека подписали ордер на его арест, а Князь Сарматский отправился вместе с ним для прикрытия.

С приключениями добравшись до Гельсингфорса, беглецы пришли на Елизаветинскую улицу, в английское консульство. Рассчитывали, понятно, на радушный прием, но господин Люме, генеральный консул Великобритании, встретил их весьма сухо. Они наперебой рассказывали о своих злоключениях на границе и об опасности, грозящей в Питере Полю Дюксу, поскольку петроградским чекистам удалось выйти на след Студента, а маленький этот старичок слушал их с каменным, непроницаемым лицом, всячески давая понять, что эта история нисколько его не касается.

Тогда, почувствовав себя оскорбленным, Князь Сарматский попросил генерального консула устроить им встречу с генералом Юденичем. В конце концов, оба они офицеры русской службы и работают, подвергаясь смертельной опасности, не столько для англичан, сколько во имя своих патриотических целей.

Дальше произошло нечто такое, от чего Елизарнов совершенно растерялся. Господин Люме со скучающим видом вызвал своего секретаря и распорядился срочно пригласить в консульство генерала Юденича. Не веря самому себе, Елизарнов спросил, не ослышался ли он и верно ли, что его высокопревосходительство вызывают как какого-то мелкого чиновника. В ответ господин Люме, холодно усмехнувшись, заметил, что он человек деловой и тонкости русского чинопочитания его совершенно не интересуют. Елизарнов отказался от встречи, сказал, что не смеет беспокоить генерала. «Как вам угодно», — сказал господин Люме и, вновь пригласив секретаря, отменил свое распоряжение.

Таким было начало. И все дальнейшее оказалось не лучше.

Поместили их обоих в плохонькой третьеразрядной гостинице неподалеку от русской церкви, велели ждать и без надобности не отлучаться из номера. Через несколько дней Люме позвал их к себе в консульство. Начальственным тоном он велел Студенту оставаться в Гельсингфорсе, не лезть в лапы чекистов, а Князю Сарматскому — немедленно ехать обратно и приступать к работе.

— Позвольте, да за кого вы меня принимаете? — воскликнул Князь Сарматский, не скрывая своего возмущения этой бесцеремонностью генерального консула.

— Как за кого? — удивился Люме. — За своего агента.

Яснее сказать было невозможно. И все же Елизарнов не успокоился, пока не устроил себе встречи с Юденичем и не сообщил генералу о всех своих сомнениях насчет «сотрудничества» с англичанами. Заодно насплетничал и про то, как господин Люме распоряжался вызвать главнокомандующего в консульство.

Юденич сидел перед ним с хмурым, недовольным лицом. Бурчал что-то неопределенное в вислые прокуренные усы, нетерпеливо покашливал. От прямых ответов уклонялся, но видно было, что в суждениях своих не свободен, особенно насчет англичан.

— Терпи, гусар, — посоветовал Юденич на прощание. — За Россией служба не пропадет.

Условились они, что Князю Сарматскому нужно вернуться в Петроград. Английские интриги решили пресечь хитростью: отныне все разведывательные материалы должны были направляться по двум адресам и, если возможно, разными курьерами.

Перед отъездом Князя Сарматского неожиданно возник и третий адрес. Пронырливый Студент свел его с капитаном второго ранга Вилькиным, представителем Колчака в Гельсингфорсе. В отличие от Юденича колчаковский представитель был богат и сразу выдал тридцать тысяч, сказав, что это первый аванс за будущую информацию.

Характерный случай произошел напоследок. Елизарнов попросил генерального консула обменять русские рубли на финские марки, — обращаться в банк ему не хотелось. «Извольте, я заплачу вам по сегодняшнему биржевому курсу», — сказал господин Люме и отсчитал по пятьдесят пять пенни за рубль. Велико же было негодование Князя Сарматского, когда, добравшись до Выборга, он узнал, что платят здесь по семьдесят пенни.

— Представьте этого скота, не смог ведь удержаться, — рассказывал Профессору Андрей Елизарнов. — Лишь бы погреть руки, а на чем — ему плевать!

— Все это очень интересно. — Профессор встал из-за стола, медленно прошелся по комнате. — И в некотором роде даже поучительно. Тем более для обманутых наивными иллюзиями. Только я что-то не возьму в толк, при чем здесь господин Дюкс?

— А при том, что господин Люме в сравнении с ним сущий младенец! Генеральный консул по крайней мере не врал, не старался напустить туману…

Вернувшись в Петроград, Князь Сарматский первым делом нашел английского резидента и потребовал объяснений. Между ними разыгралась бурная сцена, закончившаяся вызовом на дуэль. «Вы грязный негодяй и обманщик!» — крикнул Князь Сарматский в бешенстве и закатил Полю Дюксу пощечину. Сказано было все в глаза и о двуличности англичанина, и о постыдной его интрижке с Мисс, и о том, что делает он свою карьеру на костях обманутых им людей.

От дуэли англичанин уклонился. И вообще начал избегать Князя Сарматского, хотя совсем еще недавно считал его своим незаменимым помощником.

— Давно вы с ним виделись?

— Накануне его отъезда… Вернее, перед тем как посчитал он за благо скрыться.

— А что случилось? Почему он решил бежать?

— Думаю, что причин было несколько. Посыпались одна за другой неудачи, и он, конечно, нервничал, с минуты на минуту ожидая провала… В Москве разворошили «Национальный центр», начались аресты в Петрограде, ясно, что могли докопаться и до него. В Кронштадте получился скандал с катерами, взяли пленных… Едва унес он ноги и во время последних облав; целую неделю, говорят, отсиживался где-то на кладбище… Но главной причиной был ваш покорный слуга…

— Непонятно, Елизарнов. Потрудитесь объясняться без загадок…

— Видите ли, после возвращения из Гельсингфорса что-то во мне надломилось. Дело хозяйское, можете, конечно, считать за вранье, но разуверился я во всем. И в союзниках наших доблестных, и в Юдениче, который на поводке у них, как комнатная собачонка. Врут все, ловчат, словами красивыми жонглируют, противно глядеть. Но особенная злоба накопилась во мне на чистенького этого Мишеля, на Михаила Иваныча… Вы сами посудите, кругом такие страсти бушуют, брат на брата поднялся, сын на отца, а он занят своими делишками, ловит рыбку в мутной воде. И еще джентльмена из себя корчит, благородного молодого человека. Какой же, думаю, ты джентльмен, если по морде схлопотал, утерся и даже глазом не моргнул? Короче говоря, надумал я встретиться с ним. Долго искал удобной оказии и все-таки подкараулил… Лицом к лицу столкнулись, на Конюшенной было дело. Вот тут-то я и высказал этому гаду все, что задумал.

— Что же именно?

— Повторяться, говорю, не хочу, негодяем называть не стану, но если еще раз увижу в Петрограде, пеняй на себя! Побледнел он страшно от моих слов, весь затрясся, а уйти, вижу, боится. Бормотать стал насчет Чека, будто собираюсь выдать его на Гороховой… Нет, говорю, в Чека мне дорога заказана, но если не уберешься к чертовой матери, пристрелю как бешеного пса! Слово, говорю, гусара, можешь не сомневаться… И пошел своей дорогой, а на следующий день он смотал удочки. Видно, дошло до него, что зря говорить не буду… Уезжал в спешке, попросту сказать — убежал…

О том, как уезжал СТ-25, Профессору было известно из многих источников. Князь Сарматский ничего нового добавить не мог.

Спустя месяц до Профессора дошли лондонские газеты. Под крикливыми заголовками «Таймс» печатала записки Поля Дюкса, «человека, который вырвался из кровавых объятий Чека».

Эдуард Морицевич принялся было их читать, забрал даже газеты к себе домой, рассчитывая выкроить свободный час, да так и не дочитал до конца. Помешали ему, как всегда, куда более важные и срочные дела.

Несколько событий в финале

Агония белой армии. — Батька Булак-Балахович сводит счеты с Юденичем. — Итоги ликвидации заговора. — Кто был «своим человеком» в аппарате Чека? — Судьба маленькой Нелли. — Как Полю Дюксу удалось заделаться «специалистом» по русским делам

Такова краткая хроника этого крупнейшего заговора против Советской власти.

Грозная опасность, совсем еще недавно висевшая над Красным Питером, была ликвидирована Красной Армией. 21 октября 1919 года, в шесть часов утра, упредив противника, наши части перешли в решительное контрнаступление, выбили белогвардейцев из Павловска, затем из Детского Села и с того морозного утра не выпускали больше инициативу из своих рук.

Юденич отчаянно пытался спасти положение. Мертвой хваткой цеплялся за гатчинский узел сопротивления, подтягивал резервы, лез в ожесточенные контратаки, добиваясь даже временного успеха, и все же не смог удержать Гатчину.

Во второй половине ноября, после падения Ямбурга, катастрофа Северо-Западной армии сделалась очевидным фактом: дальше начиналась территория Эстонии, отступать было некуда.

5 декабря, воздавая должное мужеству героев, Седьмой Всероссийский съезд Советов наградил Петроград орденом Красного Знамени.

«Произошло нечто фатальное: само провидение, кажется, было за большевиков», — записал в дневнике министр Северо-Западного правительства Маргулиес, тот самый министр, что собирался осчастливить петроградское население партией купленной по дешевке тухлой колбасы.

Более точен был, пожалуй, французский премьер-министр Ж. Клемансо, прозванный Клемансо-тигром. «Случилось нечто такое, чего решительно никто не мог предвидеть, — признавал этот политик, набивший руку на империалистическом разбое, — Россия, доведенная до крайних пределов разрухи, вся изголодавшаяся; теснимая со всех сторон изнутри и извне, эта Россия вдруг точно прикоснулась к какому-то источнику живой воды и ощутила в себе такую мощь, что отразила и последний удар Юденича и Родзянко — удар, как всем казалось, смертельный».

Захват Петрограда не состоялся, началась агония Северо-Западной армии. Длилась она еще несколько месяцев в болотах Эстонии, пока в январе 1920 года не был издан официальный манускрипт Юденича о ликвидации его воинства. Не обошлось, как всегда в подобных обстоятельствах, без трагикомических ситуаций.

Обманутые солдаты и унтер-офицеры Юденича, проклиная свою судьбу, умирали от сыпного тифа в дощатых лесных бараках, отведенных для них эстонскими властями, а свежеиспеченные генералы затеяли тем временем междоусобную драчку за присланное из колчаковских фондов золото.

«Крылатки», всего полгода назад казавшиеся наиболее устойчивой и надежной валютой, мгновенно пали в цене, превратившись в ничего не стоящие бумажки. Поползли слухи, что золотой запас раскраден, что остатки его главнокомандующий намерен увезти за границу.

Залихватский фортель выкинул батька Булак-Балахович. Ворвался со своими подручными в Ревель, проник в гостиницу «Золотой лев», где квартировал Юденич, и, предъявив поддельный ордер на арест, среди бела дня похитил главнокомандующего.

Личная охрана была найдена в темной кладовке связанной по рукам и ногам, с кляпами во рту, супруга Кирпича колотилась в истерике, и никто не знал, куда увезли главнокомандующего, жив ли он, где его искать.

Скандал разросся еще и оттого, что мстительный батька объявил Юденича изменником, рассчитавшись таким образом за прежние свои обиды. Говорили, что публично грозился вздернуть старика на виселицу, что намерен сорвать за него какой-то фантастический выкуп. Еще говорили, что главнокомандующий плакал и на коленях просил прощения у Станислава Никодимовича, а тот будто бы куражился и велел позвать фотографа, чтобы запечатлеть для истории эту сцену.

Лишь энергичное вмешательство английской военной миссии и телеграмма самого Черчилля помогли вызволить главнокомандующего из-под стражи.

Вскоре после этого инцидента Юденич покинул разгромленную армию и отправился в Стокгольм, чтобы доживать свои дни на эмигрантских хлебах. Напоследок не удержался, больно лягнул Родзянку. Преемником своим и продолжателем назначил не блистательного Александра Павловича, втайне об этом мечтавшего, а «петроградского генерал-губернатора» Глазенапа, да еще произвел того в генерал-лейтенанты, уравняв в чине с Родзянкой.

В эмиграции Кирпич прожил до глубокой старости. Избегал встреч с корреспондентами и упорно отказывался от сочинения мемуаров. На досуге у него, надо полагать, хватало времени, чтобы поразмыслить о причинах краха своей авантюры и о бесславном конце операции «Белый меч».

Зато сподвижники его понаписали гору книжек, на всяческие лады объясняя неудачу. Доставалось при этом и Кирпичу.

«Огромная ответственность за гибель армии лежит на самом генерале Юдениче, человеке безвольном и упрямом, — утверждал один из них, сам претендовавший на роль главнокомандующего. — Этот дряхлый старик не имел права брать на себя столь ответственный пост».

Другой, несколько более объективный, высказался иначе:

«Не в стратегической бездарности Юденича секрет разгрома Северо-Западной армии под Гатчиной и Царским (Детским. — Ред.) Селом. Бывший герой Эрзерума мог бы оказаться с успехом и героем Петрограда, но для этого нужно было, чтобы он не был генералом Юденичем, т. е. чтобы он и его ближайшие сотрудники не были выразителями идей отжившего мира».

Двадцать третьего ноября «Петроградская правда» опубликовала сообщение Комитета обороны Петрограда о раскрытом чекистами белогвардейском заговоре.

«В дни юденического наступления, — писала газета в передовой статье „Непобедимое“, — мировая буржуазия ставила свою решительную ставку. Заговор ее был блестяще подготовлен. И все же контрреволюция потерпела позорнейшее поражение, ибо тщетны все попытки победить непобедимое».

Бессонная работа Профессора и других сотрудников Петроградской чека принесла свои добрые плоды.

Удалось выявить и обезвредить все разветвления этого большого заговора, а истинных его заправил тщательно отделить от второстепенных участников, не успевших принести серьезного вреда. Кстати, подавляющее большинство заговорщиков было приговорено к высылке в трудовой лагерь до конца гражданской войны — наиболее часто применяемой в ту пору мере наказания.

Огромных усилий стоило выявление агента английской разведки, проникшего в аппарат Чрезвычайной комиссии.

Подлым предателем, как удалось неопровержимо доказать, был некий Александр Гаврющенко, в недавнем прошлом чиновник военно-морской разведки царского правительства. Обманным путем проникнув в Чека, выдавая себя за старого коммуниста, он верой и правдой служил Полю Дюксу. Это Гаврющенко в последнюю минуту успел предупредить Студента, дав ему возможность убежать в Финляндию. Это с его помощью укрылся английский резидент в фамильном склепе купца Семашкова на Смоленском кладбище и отсиживался в этой норе до конца массовых обысков в Петрограде, когда все его конспиративные квартиры оказались под ударом.

Самому Гаврющенко скрыться не удалось, хотя все было подготовлено для его бегства. В случае угрозы разоблачения ему надлежало явиться на заранее условленную явку, назвать пароль и, изменив внешность, пробираться в Финляндию.

По приговору коллегии Чека предателя расстреляли.

Понадобилось привлечь к суровой ответственности и бывшего чекиста Семена Геллера, снабжавшего информацией литературного оборотня Бурсина — Бурьянова. Служба фельетониста «Речи» в английской разведке была доказана фактами, точно так же, как и пересылка клеветнических статеек в лондонские газеты. Многочисленные ходатаи, вопившие в связи с арестом Пирата о чекистском произволе и нарушении свободы слова, оказались посрамленными. Кстати, и Дом литератора на улице Некрасова пришлось закрыть, как гнездо враждебных Советской власти элементов. Решение об этом вынесла состоявшаяся в Петрограде первая конференция пролетарских писателей.

Грозная «чрезвычайка», карающий меч пролетарской революции, нагоняла страх на врагов новой жизни. Это было вынужденной необходимостью, продиктованной условиями классовой борьбы в стране, — надо было удержать и прочно закрепить завоевания Октября.

Но было бы противно самому духу Чрезвычайной комиссии и нравственным законам, утвердившимся в ней с твердой руки Феликса Дзержинского, если бы карающий этот меч обрушивался на голову безвинных, на слабых и немощных.

У Китайца, одного из центральных персонажей заговора, кроме Жоржетты имелась еще и десятилетняя дочка Нелли. Самого Илью Романовича коллегия Чека приговорила к расстрелу, заменив позднее смертную казнь десятью годами тюрьмы. В трудовой лагерь была отправлена и его дочь Жоржетта, активно помогавшая отцу в преступных действиях.

В опустевшей квартире на Малой Московской, где всего месяц назад разрабатывались планы вооруженного мятежа, осталась маленькая Нелли. Судьба этой девочки не могла не тревожить чекистов.

Трудно читать без волнения один сугубо официальный документ, сохранившийся в многотомном деле о заговоре. Его не сразу можно обнаружить среди бесчисленных протоколов, стенограмм, справок, ордеров на аресты и запоздалых покаянных писем заговорщиков, но он существует, красноречиво рассказывая о времени и о людях.

Документ этот посвящен будущему Нелли Кюрц, дочери крупного контрреволюционера, и представляет собой просьбу Петроградской чека, направленную в губернский отдел социального обеспечения. В нем излагается суть вопроса, после чего сказано, что «Петрочека настоятельно просит определить Нелли Кюрц в один из благоустроенных интернатов для детей и предоставить ей возможность учиться, к чему обнаружатся способности».

Поскольку уж зашла речь о нравственных правилах, которыми руководствовались чекисты, нельзя не сказать и о Поле Дюксе, этом «непревзойденно благородном» джентльмене из «Интеллидженс сервис».

Впрочем, лучше предоставить слово самому джентльмену, — пусть немного покрасуется перед читателями:

«Итак, моя миссия в России была закончена. Я ходил по знакомым лондонским улицам, встречался с друзьями, посещал театры и концертные залы, всем сердцем своим оставаясь на берегах Невы, в голодном, страдающем Петрограде.

По ночам мне снились петроградские сны. Нельзя было быстро заснуть после них, и я подолгу лежал с открытыми глазами, вспоминая пережитые опасности. Странные, почти призрачные картины мелькали перед моим взором, смешивая, казалось бы, несовместимые понятия — надежду и отчаяние, смех и слезы, горе и радость, коварные происки Чека и бесстрашие моих помощников.

По утрам, выйдя из дому, я по привычке оглядывался, убеждаясь, что нет за мной слежки. Надо было снова привыкать к чувству безопасности. Миссия моя удалась. Это я понял в первый же день, когда меня привели к шефу и когда он, приветливо улыбаясь, сказал:

— Вас хочет видеть король!»

Вот так он повествует в своей «Исповеди агента СТ-25» — скромненько, почти в элегических тонах, незаметно обходя острые углы.

И поспешное бегство из Петрограда изображено в этой книге в виде акта самоотверженности. Его, то есть Поля Дюкса, мучают, оказывается, воспоминания об оставшихся верных друзьях, уезжать из Петрограда он не собирался, но предусмотрительный шеф, беспокоясь о безопасности своего сотрудника, приказал возвращаться в Лондон, и тут уж немыслимо было что-нибудь изменить, пришлось все бросить и, очутившись на английской земле, видеть мучительные петроградские сны.

Касательно оплеухи, заработанной от Князя Сарматского, автор, понятное дело, умалчивает. Не раскрывает он и своих истинных отношений с Мисс, а чтобы окончательно все подзапутать и не казаться соблазнителем старух, переименовывает Надежду Владимировну в Клячонку. Была, дескать, у него старательная помощница, немолодая и весьма безобразная, так он ее ради конспирации называл Клячонкой. Ну, а трагикомическое купанье в Финском заливе, естественно, изображено почти как героический подвиг, требующий железных нервов. Кстати, и мичман Гефтер, издавший свои воспоминания в Берлине, тоже не поскупился на краски, расписывая, как они спасались с дырявой лодки, — так что синхронность получилась отменная, врали в два голоса.

Шпионы редко доживают до пенсии. Поль Дюкс, представьте, благополучно дожил и даже удостоился ордена Британской империи, хотя заслуживал, как это принято по неписаным законам «Интеллидженс сервис», расстрела за самовольное бегство из Петрограда.

Выручила политическая конъюнктура, сложившаяся к тому времени в Англии. Чем расстреливать труса, гораздо выгоднее было иметь под рукой бойкого и словоохотливого «очевидца», умеющего без удержу рассказывать о Совдепии, как именовали тогда первое в мире государство рабочих и крестьян, о большевистских «ужасах». Тем паче, что сочинять эти самые «ужасы» Поль Дюкс оказался великим докой.

Невозможно отказать себе в удовольствии процитировать хотя бы один образчик этих сочинений. Не из «Исповеди», разумеется вышедшей позднее, когда подобная «клюква» стала совершенно несъедобной, а из подлинных документов СТ-25.

Итак, вот оно, абсолютно достоверное свидетельство «очевидца», бежавшего из Петрограда осенью 1919 года:

«В июле, вследствие попытки к забастовке рабочих Путиловского, Ижорского и других заводов, несколько сотен рабочих было арестовано Чека, а шестьдесят человек расстреляно.

Вдова одного из расстрелянных обошла все тюрьмы, чтобы найти своего мужа. В Василеостровской тюрьме ей удалось набрести на его след через несколько часов после казни. Она обратилась к комиссару тюрьмы с просьбой отдать ей тело мужа, чтобы похоронить его, на что комиссар, предварительно справившись в своем блокноте, ответил, что она опоздала и что труп ее мужа в Зоологическом саду. Вдова поспешила в Зоологический сад в сопровождении своей подруги, но в показанных там трупах мужа своего не опознала. Тогда ее подвели к клеткам с львами, которым только что принесли два трупа на съедение. В одном из них она узнала своего мужа. Труп был наполовину растерзан. Вдова не вынесла этого кошмарного зрелища и сошла с ума. После нее осталось пятеро детей».

Не правда ли, загнуто достаточно лихо? С живописными подробностями, в достоверной манере. Просто невозможно было не наградить такого вот прыткого сочинителя орденом Британской империи.

Правда, обстановка в Англии, как и в других капиталистических странах Европы, менялась очень быстро. Твердолобые консерваторы, скрипя зубами в бессильной ярости, вынуждены были подсчитывать убытки от бесславно провалившейся интервенции в России, а возмущенное общественное мнение все с меньшей охотой мирилось, если ему совали очередную порцию большевистских «ужасов». Подоспело время перестраиваться.

Поль Дюкс, недаром он был оборотистым малым, и тут оказался на уровне. Очередные его статейки в «Таймс» заметно сбавили тон, обходясь без террора Чека и растерзанных львами трупов расстрелянных. Очевидец, бежавший из Петрограда, начал разыгрывать роль этакого чрезмерно доверчивого западного социалиста, который, мол, отправился в Россию, всецело сочувствуя идеям Ленина, но в конце концов разочаровался в русском социализме, так же как разочаровалось в нем и огромное большинство питерских рабочих, чьи настроения, дескать, автору статьи хорошо известны.

Отдел печати Народного комиссариата иностранных дел опубликовал в «Известиях ВЦИК» специальное сообщение, разоблачающее новые уловки Поля Дюкса.

«Ловкий антантовский агент сумел на страницах „Таймс“ прикинуться простачком, между тем как имеющиеся в наших руках материалы сорвали с него маску, — говорилось в этом документе. — Перед нами один из самых активных и злостных руководителей подпольных заговоров и контрреволюционных наступлений на Советскую Россию. Надо надеяться, что этот поучительный случай поможет западному читателю меньше верить тем якобы рабочим и якобы тред-юнионистам, которых мировая реакция выдвигает вперед в своей кампании лжи и клеветы».

«Сообщение отдела печати Народного комиссариата иностранных дел об английском шпионе Дюксе» не было напечатано ни в одной из буржуазных газет. Для него, естественно, не нашлось места. Между тем ловко скроенные статейки Поля Дюкса регулярно публиковались в «Таймс» и во многих других изданиях.

Вот так и получилось, что матерый шпион дожил до пенсии, прослыв в конце концов незаменимым и многознающим специалистом по русским делам.

Спустя пять, спустя десять и спустя двадцать пять лет

Голкипер из «Унитаса» и его история. — Поль Дюкс пытается вернуться в Россию. — Конец Юнги. — Программа и судьба «первого фашиста». — Чекистская вахта продолжается

Рассказ наш подошел к концу.

Тревожная осень 1919 года с ее неслыханным ожесточением классовых битв завершилась военными успехами молодой Советской республики.

Наголову был разбит генерал Деникин, мечтавший въехать в ворота Кремля на белом коне под малиновый благовест сорока сороков. Бесславно окончил свою карьеру адмирал Колчак. Северные районы нашей страны очистились от английских интервентов.

В Прибалтике долго еще были слышны тихие отголоски недавно отгрохотавшей бури. Битые вояки Юденича сутяжничали, писали друг на друга доносы, толклись у дверей ликвидационной комиссии, норовя урвать хоть малую толику.

В ревельских газетах печатали довольно курьезные объявления. Извещалось, допустим, что на улице Розенкранца, в деревянном флигеле, вход со двора, спрашивать господина Старосельского, по схожей цене продается выездная коляска императора Александра II. И никто особенно не удивлялся. Понимали, что господин Старосельский — из разбитого воинства Северо-Западной армии, что императорская коляска украдена где-нибудь в Царском Селе или в Гатчине и что по случаю бедственных обстоятельств ее владельца цена будет действительно без запроса.

Провалившуюся операцию «Белый меч» вспоминали все реже и все неохотнее. Канул в безвестность незадачливый ее автор, поймали и осудили главных действующих лиц, — о чем тут было вспоминать?

Уроки грозного 1919 года многому научили работников Петроградской чека. И ко многому обязывали. Ведь успешная ликвидация вражеского заговора, даже очень крупного и разветвленного, не давала никаких гарантий против новых авантюр многочисленных недругов Советской власти.

Республика находилась в капиталистическом окружении. Неугомонный враг засылал к нам своих лазутчиков. В тиши кабинетов «Интеллидженс сервис» и других разведок плелись хитроумные петли новых агентурных комбинаций. Готовились новые заговоры, мятежи, диверсии, тайные убийства из-за угла.

И солдатам Дзержинского нужно было помнить об этом каждую минуту. Уходили одни чекисты, на смену им становились другие, еще не обстрелянные, зеленые новички, а помнить об этом нужно было всегда. И всегда быть начеку, всегда с честью нести бессонную чекистскую вахту.

Начальник особого отдела Николай Павлович Комаров вскоре был поставлен во главе Петроградской чека. Не раз еще и не два руководил он крупнейшими операциями, нанося сокрушительные удары по замыслам контрреволюции. Затем в судьбе Николая Павловича произошел крутой поворот. По решению партии был он переброшен на работу в Петроградский Совет, сделавшись красным мэром города, который когда-то защищал от врагов.

Петра Адамовича Каруся, прозванного грозой жулья, откомандировали к берегам Черного моря. Приближалась развязка кровавой врангелевской драмы, нужны были в Крыму опытные оперативники, способные быстро обезвредить агентуру черного барона.

После солнечного Севастополя Петра Адамовича направили с важным поручением на Алдан, на золотые прииски, где действовала тщательно законспирированная группа врагов, а оттуда — снова в Петроград. И немало еще времени прошло, прежде чем добился он исполнения заветной своей мечты, получив долгожданное направление на учебу.

Примерно схожей оказалась жизненная история Семена Ивановича Иванова, бывшего председателя судового комитета на эсминце «Константин», чекиста яркой и своеобразной индивидуальности.

После разгрома Юденича работал он в Ямбурге, председательствовал в уездной чрезвычайной комиссии. Славился по-прежнему завидной неутомимостью, умел многие сутки обходиться без сна и отдыха, лишь ополаскивая лицо холодной водой, чтобы не очень слипались глаза, но в конце концов не выдержал, тяжело и опасно заболел.

Товарищу Семену был предоставлен двухмесячный отпуск. Врачи настоятельно рекомендовали ему пожить на юге, близ моря, желательно в санаторных условиях. В адрес Одесской губчека была послана телеграмма с просьбой оказать содействие больному товарищу.

Двухмесячный этот отпуск затянулся, однако, на два с лишним года. О том, как это случилось и почему вернулся «отпускник» с орденом Красного Знамени на груди, рассказывать можно долго. Вкратце же — суть событий свелась к тому, что товарища Семена попросили временно прервать курс лечения, назначив начальником секретно-оперативной части Екатеринославской губчека и сказав, что главное сейчас — поскорее разделаться с бандитизмом на Украине, а после того наступит черед для поправки здоровья.

Недели через две товарищ Семен был уже в Гуляй-Поле, в пьяном и крикливом логове самого Нестора Махно, вдохновенно сыграв роль вожака петроградских анархистов. Работал находчиво и умело, счастливо избежал многих смертельных опасностей и сумел подготовить блистательную операцию по ликвидации махновщины. Живьем удалось взять несколько видных бандитов из окружения кровавого батьки, в том числе и жестокого убийцу Фисая Каретника, исполнявшего обязанности палача, а Нестору Махно лишь случай помог бежать за границу.

Так сложилась поездка товарища Семена на лечение. Вернувшись в Петроград, он продолжал работу в Чека, все порывался «малость подучиться», поскольку четырех классов церковноприходской школы явно недоставало, и начал свое учение с рабфака, как многие тогда начинали.

Василий Криночкин, самый молодой по стажу сотрудник особого отдела, недолго прослужил в Ораниенбауме. Вскоре выдвинули его на серьезную самостоятельную работу, отправив в Сибирь, затем перебросили в Фергану, и многократно еще попадал он в крутые передряги, занимаясь ликвидацией басмаческих банд.

Не миновали должностные перемещения и Профессора. Ровно через год после описанных событий отсекра коллектива коммунистов Петроградской чека отозвали в Москву, в аппарат Всероссийской чрезвычайной комиссии, что было, разумеется, признанием его выдающихся заслуг. Но в Москве Эдуард Морицевич задержался недолго, вернувшись опять в Петроград, чтобы продолжать работу над своей «Английской папкой». С операцией «Белый меч» было покончено, но это совсем не означало, что не последует ее неизбежного продолжения, что не будут делаться попытки взять реванш за битую карту. И жизнь подтвердила это самым убедительным образом, и еще долгие годы пришлось заниматься всем тем, что было как бы продолжением «Английской папки».

Однажды, случилось это в нэповские годы, товарищи изрядно разыграли Профессора, обвинив его ни больше ни меньше, как в попустительстве приближенным дома Романовых. Розыгрыш был добродушный, но изрядно затянулся, и тогда, потеряв терпение, Профессор потребовал объяснений. Вместо ответа ему дали почитать вышедший за границей «Дневник Анны Вырубовой», бывшей фрейлины и приятельницы императрицы.

В отличие от литератора Амфитеатрова, ослепленного злобой и ни с того ни с сего оболгавшего следователя Каруся, Анна Вырубова отдавала должное допрашивавшим ее чекистам, и в особенности следователю Отто. «Видя слезы на моих глазах, — писала она в своем дневнике, — Отто сказал, что, наверно, все это недоразумение, и еще больше меня удивил, когда протянул мне кусочек хлеба, заметив, что я голодна».

К концу двадцатых годов железное здоровье Профессора пошатнулось, и он, умевший трудиться по двадцать четыре часа в сутки, поневоле стал постоянным пациентом медицинских клиник. Диагнозы врачей были устрашающе грозными: туберкулез легких, нервное истощение, сердечная недостаточность. И все же Эдуард Морицевич не сдавался, упорно сопротивляясь наступлению многочисленных болезней. Работал из последних сил, брал на себя все новые и новые нагрузки, пока не свалился окончательно.

Жизнь между тем продолжалась.

Самовольный побег СТ-25 из Петрограда, хоть и был этот агент обласкан королевскими милостями, сделавшись лондонской знаменитостью, создал для «Интеллидженс сервис» изрядные затруднения. Сколько ни изображай героем провалившегося шпиона, а операция-то была сорвана, и все надо было начинать заново.

Не случайно поэтому в Гельсингфорсе появился вскоре некий капитан Эрнест Бойс, мужчина властный, весьма самонадеянный и наделенный к тому же чрезвычайными полномочиями своих хозяев. Тот самый Бойс, ближайший сотрудник покойного Кроми, на которого разобиделся в свое время английский шпион Князь Шаховской и который счел за благо исчезнуть из Петрограда, оставив своего агента в беде.

Приехал Эрнест Бойс с решительными намерениями. И тотчас началась перетасовка козырей, имевшая целью всерьез укрепить разведывательную службу англичан в Прибалтике.

Не удержался на насиженном местечке господин Люме, генеральный консул в Гельсингфорсе. Как несоответствующего новым условиям, старика сместили с должности, запихав в Мемель, в глухую провинциальную дыру. В Гельсингфорсе нужны были люди другого толка. Более оборотистые и ловкие, умеющие лучше использовать все преимущества, которые сулила заманчивая близость советской границы.

Вот тут-то и взошла шпионская звезда Петра Петровича Фальконена-Соколова, одного из непойманных курьеров Поля Дюкса.

До 1939 года, до суровой военной зимы, когда наши войска взламывали «линию Маннергейма», просидит он в Териоках, в пятидесяти километрах от Ленинграда. И не одному Профессору — многим чекистам придется заниматься распутыванием лисьих его ходов.

Смолоду Соколов считался вполне порядочным юнцом, и никто бы в ту пору не взялся предсказать, что будет он закоренелым врагом своей родины. Окончил гимназию в Петрограде, даже с отличием. В первые дни войны был принят в школу прапорщиков, да так и застрял в ней, тем самым избавившись от посылки на фронт. Страстно увлекался футболом, только что входившим в моду.

С футбола, собственно, и началось. Играл он за клуб «Унитас», сильнейший в Петрограде, вместе с знаменитыми впоследствии братьями Бутусовыми, с непревзойденным правым крайним Григорьевым, которого называли «молнией», — такой он был быстроногий. Играл в общем-то неплохо, хотя особыми талантами не отличался.

Существовал «Унитас» на английские деньги. Меценатами и фактическими хозяевами клуба числились богатые промышленники из Великобритании, постоянные обитатели русской столицы. Частенько захаживал на тренировки футболистов Джон Меррет, владелец фирмы «Меррет и Джонс». Появлялся на играх «Унитаса» и капитан Кроми, отдавая все же предпочтение яхт-клубу.

Можно лишь догадываться о причинах, заставивших вербовщиков остановить свой выбор на прапорщике Соколове. Вероятно, был он податливее своих товарищей по клубу, с большей готовностью клевал на мелкие подачки, которыми заманивают новичков. Во всяком случае, спортивные пристрастия этой несостоявшейся звезды «Унитаса» отодвинулись вскоре на задний план, уступив место занятиям отнюдь не футбольным.

Профессор, разумеется, понимал, что Надежда Владимировна далеко не все рассказала на допросах. «Роль свою играет великолепно, и ложь ее не имеет границ», — написал он, характеризуя обвиняемых.

Особенно туманной и непроясненной выглядела первая встреча Надежды Владимировны с прибывшим из Лондона резидентом. Получалось, если ей верить, нечто сугубо мелодраматическое: явился, дескать, к ней, разочарованной стареющей женщине, молодой красивый пациент, она в него без памяти влюбилась, потеряла над собой контроль, а в таких случаях люди, как известно, готовы на все, в том числе и на сотрудничество с иностранной разведкой.

Лишь пять лет спустя стали известны подробности.

Эсерка Вольфсон была достойной представительницей своей партии, и Профессор нисколько не ошибся в оценке искренности ее показаний. Связи Надежды Владимировны с «Интеллидженс сервис», как выяснилось, возникли совсем не под влиянием любовных чар Поля Дюкса. Еще в августе 1918 года, задолго до появления СТ-25, отправила она в Архангельск специального курьера.

Курьером этим был прапорщик Соколов, получивший кличку Голкипер. В штаб английских оккупационных войск вез он зашифрованную шпионскую информацию о военной обстановке в Петрограде. Кроме того, должен был сообщить, что дела довольно плохи, почти вся агентура переловлена чекистами и новому резиденту, если его намерены прислать, нужно идти прямо к Мисс. Занимается она врачебной практикой на дому, так что сказаться надо больным. Пароль запомнить несложно: «Привет вам от племянника из Архангельска».

Голкипер выполнил это поручение, облегчив тем самым задачу Поля Дюкса. Англичане в благодарность устроили его на пароход, отходивший в Стокгольм, а оттуда перевезли в Гельсингфорс, к генеральному консулу Люме. К зиме он добрался до Петрограда, сразу поступив в распоряжение СТ-25.

Не раз выполнял он и другие поручения своих хозяев. Совершил, в частности, три курьерских рейса на торпедном катере между Териоками и Петроградом. Флакончики с быстродействующим ядом и фальшивые керенки, найденные в тайнике на Смоленском кладбище, были доставлены в Петроград Голкипером.

Последний рейс оказался неудачным и едва не стоил ему жизни. Артиллеристы Кронштадта явно поскромничали, доложив штабу обороны города, что обстрелы таинственного суденышка безрезультатны. На самом деле их огонь достиг цели. Катер был накрыт снарядами и затонул вместе с командиром экипажа. Только Голкиперу удалось доплыть до берега.

Числилась в послужном его списке и смерть старого контрабандиста, обнаруженного на глухом пустыре с перерезанным горлом. Поль Дюкс в ту пору отлеживался на квартире у Мисс, лечил обмороженные ноги. Узнав, что чекисты вышли на след его проводника, он страшно забеспокоился. Долго думали, как быть, и, не придумав ничего другого, решили уничтожить старика. Убийство было поручено Голкиперу.

— Вы же видите, в каком я плачевном состоянии, — сказал Поль Дюкс своему курьеру. — Очень прошу, окажите мне эту маленькую услугу…

Так он и выразился тогда: окажите, мол, маленькую услугу. Он вообще был тонкой и изысканной натурой, этот благовоспитанный джентльмен из Лондона. Боже упаси, разве стал бы он пачкать руки каким-то вульгарным убийством на пустыре! Тем более что находились готовые на все исполнители его решений.

Сбежав из Петрограда и неожиданно прославившись у себя на родине, Поль Дюкс не мог никак забыть России, мечтал вновь очутиться на берегах Невы. Даже как-то похвастался в одной из своих статеек, что сумеет проникнуть в Петроград с легкостью ножа, разрезающего масло. Но хвастаться было, конечно, проще, чем осуществить задуманное. Гражданская война в России подходила к концу, границы Советской республики закрывались на крепкий замок, и было бы глупым легкомыслием нарываться на верный провал.

Помог Полю Дюксу случай. На территории панской Польши шла в это время усиленная возня вокруг остатков разбитой армии Юденича. Борис Савинков и деятели созданного им контрреволюционного «Народного союза защиты родины и свободы» формировали свои вооруженные отряды, батька Булак-Балахович — свои, генерал Родзянко — свои, причем каждый старался изобразить себя единственным «спасителем» России, всячески обругивая конкурентов.

Первым сформировал «армию» Булак-Балахович. И осенью 1920 года, предательски нарушив перемирие, двинулся в поход на Республику Советов.

Вот к этому-то кровавому походу и решил примкнуть Поль Дюкс, благо ничем не рисковал. Сперва бандитам сопутствовал успех, и, вторгшись в белорусские земли, они чинили ужасающие по своей жестокости расправы, оставляя позади себя трупы и пепелища, но затем, как и следовало ожидать, были разгромлены Красной Армией.

Джентльмен из «Интеллидженс сервис» исправно строчил корреспонденции в «Таймс». Видел он и виселицы, и дикие еврейские погромы, однако ни слова осуждения не нашел, изображая бандитов в виде борцов за свободу и демократию.

Любопытно, что даже белый полковник Лихачев, участвовавший в этом походе, опубликовал впоследствии свое «Открытое письмо Булак-Балаховичу».

«Я был с вами десять дней, и за это время вы совершили столько преступлений, что я оставил вас, убедившись, что вы подлый преступник, которому давно место на виселице», — писал Лихачев.

Даже Борис Савинков, также примкнувший к походу, счел нужным впоследствии рассказать о бессмысленных зверствах в своей повести «Конь вороной». Лишь утонченный и благовоспитанный Поль Дюкс полностью все принял, полностью все одобрил, а когда остатки банды были выброшены с Советской земли, спокойненько отправился к себе в Лондон.

Спустя два года съездил он в Румынию, затем снова посетил Польшу, побывал в Эстонии и в Латвии. Все кружил и кружил около советских границ, поджидал удобного случая. Заявился и в Гельсингфорс, навестил Голкипера. Вместе они проехали к пограничной реке Сестре, вместе вынюхивали, выглядывали, искали подходящую лазейку.

— Опасно это, — хмурился изрядно постаревший Голкипер. — Контрразведка у них дай боже, не схватили бы…

Хмурился и Поль Дюкс, обдумывал. Ужасно ему хотелось рискнуть и, пренебрегая опасностью, снова появиться в Ленинграде, в том самом городе, который помнил он еще блистательным императорским Санкт-Петербургом, а после голодающим и холодающим Петроградом. Независимо от ценности практических результатов, подобный вояж прибавил бы ему веса в глазах шефов «Интеллидженс сервис». К тому же и написать бы можно парочку сенсационных статей для «Таймс». Недурный заголовочек — «СТ-25 вернулся в красную Россию». Нарасхват бы газету покупали.

Очень ему хотелось, и все же останавливал страх. Живым предостережением топтался рядом с ним Голкипер. Не отговаривал, но и правды не считал нужным скрывать. Опасно это, чертовски опасно, запросто могут схватить. Уж кто-кто, а Голкипер-то знал обстановку. Который уж год сидел на этой границе и который уж раз сообщал начальству об очередных неудачах.

Не решившись на риск, Поль Дюкс укатил обратно в Лондон. Снова пописывал антисоветские статейки, хотя спрос на них заметно упал, затем отправился в большое лекционное турне по Америке и Канаде.

Осенью 1929 года он вновь появился в Румынии. Нежданно возникла благоприятная возможность. Бухарестские музыканты формировали оркестр для гастрольной поездки по СССР, а он, как-никак, считался небесталанным пианистом. Можно было проехаться с оркестром, посмотреть, быть может, восстановить кое-какие связи. Игра стоила свеч.

Но в последнюю минуту пришлось отменить и этот вояж. Оркестр, конечно, уехал, а он, сославшись на слабое здоровье, отказался от поездки.

— Вы меня зарезали без ножа, — укорял его на вокзале маленький толстенький импресарио. — Мы теперь вынуждены ехать с неполным составом…

— Сожалею, весьма сожалею, — извинялся он и простуженно кашлял.

Не объяснять же ему было настоящую причину! Ведь ехать при сложившихся обстоятельствах значило нарваться на верный провал. Уж если добрались чекисты до Юнги — стало быть, ситуация действительно неблагоприятная.

Юнга был старым знакомцем Поля Дюкса. Еще по Гельсингфорсу, еще по встречам у генерального консула Люме, когда Юнга всякий раз осведомлялся у него с понимающей усмешкой бывалого человека: «Ну как, не угодили в Чека?»

Десять лет — срок изрядный, и за это время Юнга, казалось бы, прочно устроил свои дела. Пустил корни, вошел в доверие начальства, даже продвигался по служебной лестнице. И Поль Дюкс рассчитывал на его помощь, готовясь в свой рискованный вояж с румынским оркестром.

До Юнги чекисты добирались постепенно.

В сентябре 1929 года, в туманное промозглое утро, на одной из пограничных застав было зарегистрировано нарушение Государственной границы. Это было несколько странное нарушение границы. Не объявлялось, как всегда, боевой тревоги, и вообще не было никакого шума. Никем не задержанный нарушитель спокойно забрался в глухую лесную чащобу, снял с себя серый маскировочный халат, закопал его в землю, переоделся в темную куртку из чертовой кожи, какие носили лесорубы, и на пригородном поезде уехал в Ленинград.

С этого утра каждый его шаг находился под неусыпным контролем чекистов. Профессор приходил на работу и первым делом внимательно читал сводку за минувшие сутки. Нередко ему звонили по ночам, докладывали о встречах и поездках незнакомца.

Скоро удалось установить его настоящее имя. Командировочное удостоверение, довольно равнодушно предъявленное во время внезапной проверки документов в пивной у Пяти углов, было, разумеется, подделкой. Весьма искусной, сработанной со знанием ремесла, но все же подделкой.

Звали нарушителя границы Георгием Павловичем Хлопушиным, или попросту Хлопушей, и пришел он в Ленинград с важным заданием своих работодателей.

Как и приславший его Голкипер, Хлопуша смолоду увлекался футболом. Только играл не за «Унитас», а за конкурирующий с ним клуб «Келломяки», а после гражданской войны несколько лет промышлял контрабандой, пока не нависла над ним угроза разоблачения и не удрал он в Финляндию, пристроившись там у Голкипера, бывшего своего соперника.

Хлопуша уже неделю бродил по городу, ночуя у проституток и лишь изредка встречаясь с нужными людьми. Собрано было немало изобличающего материала, раскрылись многие шпионские связи, а Профессор все еще медлил, дожидаясь самого главного.

И дождался. С большими предосторожностями, через подставных лиц, Хлопуша приобрел билет на Одессу. Разумеется, в бесплацкартном вагоне, — выделяться ему было ни к чему. И очень уж нервничал, прежде чем сесть в поезд, все озирался по сторонам, проверял, не тянет ли за собой «хвоста». На Профессора, ехавшего в том же вагоне, внимания не обратил. Пожилой дядька, спит себе и спит на третьей полке, чего его опасаться.

Дальше все происходило, как в детективном фильме про шпионов. В Одессе Хлопуша целый день толкался без дела, заночевал на пляже, а на следующий день в десять часов утра пошагал к памятнику на набережной, к знаменитому одесскому Дюку, где назначают обычно свидания влюбленные.

День был воскресный. Не в пример Ленинграду ласково пригревало южное солнце, и спелые каштаны со стуком падали под ноги гуляющих по бульвару.

В десять часов тридцать минут к сидящему на скамейке Хлопуше, ничем в общем не примечательному мужчине лет тридцати пяти, к тому же и одетому кое-как — в стареньком прорезиненном макинтоше, в мятой кепочке с пуговкой, в дешевых парусиновых туфлях, важно приблизился совершенно ослепительный капитан дальнего плавания. Седой, краснолицый, с пенковой трубкой в зубах и в форменном кителе с золотыми пуговицами, — таких капитанов любят рисовать на рекламных плакатах туристских агентств.

Это и был Юнга, которого не хватало Профессору и за которым приехал он в Одессу.

Взяли их с поличным: Юнга осторожно присел рядышком с Хлопушей, достал из кармана маленький плоский пакетик, незаметно положил на скамейку рядом с собой, а Хлопуша, не глядя на своего ослепительного соседа, протянул за тем пакетиком руку. В этот как раз момент их схватили.

— Гадалка когда-то предсказала моей покойной матушке, что стану я или президентом, или отъявленным авантюристом, — усмехнулся Юнга на первом допросе. — Президента, как видите, из меня не вышло… Не вышло, к сожалению, даже пароходовладельца.

В приключенческих романах не часто встретишь героя со столь пестрой биографией, какая была у Альберта Гойера, этого козырного туза английской секретной службы.

Шестнадцатилетним подростком сбежал он из родительского дома и за тридцать пять лет, минувших с того времени, успел многое перепробовать. Скитался в ночлежках Нью-Йорка, плавал на парусных бригантинах контрабандистов, терпел кораблекрушения, дожидался помощи на необитаемом острове, полгода прожил у племени людоедов, был повстанцем, ковбоем, мойщиком посуды в ресторане, вышибалой в публичном доме, искателем пиратских сокровищ.

Начало первой мировой войны застало его в русском Доброфлоте на регулярной дальневосточной линии Владивосток — Иокогама. И тут он, неожиданно для себя, сделался сотрудником царской контрразведки, получил командировку в Копенгаген, в распоряжение военно-морского атташе посольства.

— А на англичан с каких пор работаете?

— Уже лет десять. Сперва мне было предложено вакантное место в генеральном консульстве, у господина Люме, а потом, когда приехал в Гельсингфорс капитан Бойс, решено было отправить меня в Петроград. Между прочим, я долго колебался, но капитан Бойс ловко соблазнил меня высокими гонорарами…

— Сколько же вам платили?

— Всего двадцать фунтов в месяц, — вздохнул Юнга. — В три раза меньше обещанного. И ждать оставалось порядочно…

Была у этого бродяги голубая мечта — хотел он сделаться владельцем парохода. Своего собственного, новейшей конструкции. На ней-то, на этой мечте, и сыграл Бойс, заслав его в Россию под видом блудного сына, вернувшегося на родину. Кораблевождение Юнга знал прилично, капитанов у Совторгфлота не хватало, так что устроиться на работу оказалось делом нехитрым. Сложнее было с заданиями Бойса. Совторгфлот его не интересовал, англичане требовали сведений о военном судостроении, а добывать их было нелегко. И уж совсем осложнилось все, когда Юнгу перевели вдруг в Одессу, решив повысить в должности. Этим, собственно, и объяснялась поездка Хлопуши к Черному морю и неудавшееся свидание у памятника маркизу Ришелье.

Шли годы.

Советский народ превращал свою страну в могучую индустриально-колхозную державу, перевыполнялись смелые планы пятилеток, удивляли мир невиданными рекордами ударники социалистического труда.

И не стихала ни на один час ожесточенная тайная война империалистических разведок против первого в мире государства рабочих и крестьян. Менялись ее формы, изощреннее становились ее методы, но война эта бушевала непрерывно, требуя от чекистов неусыпной бдительности.

Сэра Поля Дюкса, как испытанного антисоветчика, потянуло, естественно, к Берлину, к родственным душам немецких фашистов. Был он президентом «Бритиш Континент-Пресс», занимался газетным бизнесом и не вытерпел — поехал налаживать личные контакты с гестапо. Приняли его в Берлине, как и следовало ожидать, с распростертыми объятиями. Еще бы! Свой человек, яростный ненавистник всего советского.

После нападения фашистов на Советский Союз сэр Поль Дюкс, понятно, возликовал. Немедленно отправился в турне по Англии, читал соотечественникам лекции, предвещая неминуемый крах большевиков.

Окончилось это конфузом. На чрезмерно усердного «лектора» резко прикрикнули, запретив ему впредь публичные выступления. Неловко как-то получалось: СССР — союзник Великобритании, народные симпатии целиком на стороне героической Красной Армии, а тут объявился новоявленный предсказатель…

Говорят, что боги наказывают, отнимая разум. Возможно, и на сэра Поля Дюкса нашло помутнение, заставившее его столь жестоко просчитаться. Всю жизнь прожил человек, мечтая о близком конце Советской власти, а тут вдруг триумфальные успехи немецкой армии… Вот и поспешил со своими лекциями.

Между прочим, не один Поль Дюкс оскандалился в ту пору. Еще более сокрушительное фиаско потерпел другой, менее приметный персонаж нашего рассказа.

Речь пойдет о бывшем «министре» марионеточного Северо-Западного правительства, о том самом жуликоватом петроградском адвокате Николае Никитиче Иванове, который бесчинствовал вместе с батькой Булак-Балаховичем в Пскове и которого даже Кирпич велел в свое время прогнать из «правительства».

Минуло с тех дней без малого четверть века, помер в безвестности Юденич, пристрелили пьяные собутыльники разбойного батьку, а юркий этот адвокатишка все сидел в эмигрантском логове, все копил лютую злобу.

И, подобно сэру Полю Дюксу, надеялся только на гитлеровцев. Кто же другой мог опрокинуть ненавистную ему Советскую власть? Только они, голубчики, только их непревзойденная военная мощь. В открытую сотрудничал с немецким посольством в Париже, строчил доносы на антифашистов, на свою же белоэмигрантскую братию. Словом, не стесняясь записался в наемные немецкие агенты, а когда началась война, угодил за это в концлагерь Вернет. Падение Парижа вызволило его из концлагеря. Приехал за ним представитель гестапо, увез на легковой машине. Но оставаться во Франции все же было рискованно. Запросто могли ухлопать, как прислужника оккупантов, и он счел благоразумным поселиться в оккупированном немцами Брюсселе.

Двадцать второе июня 1941 года стало для Николая Никитича вроде светлого христова воскресения. Прослушав торжествующие вопли берлинского радио, господин Иванов с утра засел за работу. Где-то лилась кровь его бывших соотечественников, танковые немецкие дивизии, скрежеща гусеницами, двигались по земле его бывшей родины, пикирующие бомбардировщики сыпали смертоносный груз на города, которые он знал с детства, в которых жил, учился, ел и пил. Впрочем, все это нисколько не интересовало господина Иванова. Он работал не разгибая спины. Он с лихорадочной поспешностью сочинял свою программу. На труд сей понадобилась целая неделя. Лишь 30 июня 1941 года удалось отправить письмо в ставку Адольфа Гитлера.

Сухая канцелярская справочка, подготовленная корпусом адъютантов при фюрере, следующим образом характеризует личность автора этого послания:

«Николас Иванов родился в 1886 году в Петербурге, бывший министр антибольшевистской армии, приговаривался (по его словам) к смертной казни большевиками, без подданства, русский эмигрант, проживает в Брюсселе. Хотел бы заниматься…»

Все, чем господин Иванов хотел заниматься, было подробно изложено в письме. Программа, составленная им для немцев, начиналась с главного, так сказать основополагающего, пункта:

«Необходимо провозгласить фюрера Адольфа Гитлера великим освободителем России, которому русский народ должен быть вечно благодарен, а Германию — великодушным другом русского народа».

Прочие пункты программы, общим числом пятнадцать штук, были в соответствии с первым:

«Все коммунисты-мужчины и активные женщины коммунистки должны быть арестованы», «активная коммунистическая молодежь подлежит заключению в концентрационные лагеря», «имущество коммунистов и враждебно настроенных лиц должно быть конфисковано в пользу оккупационных властей», «еврейский вопрос следует разрешить по национал-социалистскому образцу» и т. д.

Неплохая вышла программочка, тщательно обдуманная, солидная и, что важней всего, открывающая ему, Иванову, прямую дорогу к вершинам власти и славы.

Лишь одно было скверно — немцы не спешили с ответом. Черт их знает почему, но ставка Гитлера безмолвствовала, будто и не получала его программы.

Тогда он решил отправить второе послание, затем третье, затем четвертое. Откровенно говоря, он опасался, что ему перебегут дорогу более удачливые и молодые претенденты на устройство запутанных российских дел.

В четвертом послании в ставку Гитлера, от 11 июля 1941 года, господин Иванов решил двинуть с главных козырей, казавшихся ему особенно убедительными:

«Я прошу это мое заявление рассматривать обособленно от всех остальных возможных просьб и предложений со стороны русских… Мой огромный опыт, приобретенный в гражданскую войну, дает мне право быть выслушанным первоочередно… В сущности, моя деятельность была истинно фашистской уже в 1919 году, когда еще не было понятия „фашист“, и поэтому я с гордостью называю себя первым фашистом».

Бедный, бедный господин Иванов, до чего же он просчитался, как жестоко был наказан за свою провинциальную самонадеянность! Что-то вдруг стронулось. То высокие немецкие инстанции молчали, будто воды в рот набрав, то начали проявлять повышенное внимание к персоне «первого фашиста». Что это за птица объявилась в Брюсселе? Не слишком ли много о себе воображает, не следует ли к ней приглядеться?

Из канцелярии рейхсминистра по оккупированным восточным областям последовал спешный запрос в иностранный отдел абвера: немедленно представить исчерпывающую справку о подателе писем — кто таков, чем дышит, что у него в прошлом.

Господин Иванов еще надеялся, еще бомбардировал Берлин своими посланиями из Брюсселя. Писать, правда, стал несколько короче, сбавил заметно и тон: «Имею честь просить дать какое-нибудь движение моим настоятельным прошениям». Дали движение, дали! Ответ абвера оказался четким и совершенно недвусмысленным. Неблагонадежен на все сто процентов, в юности вращался в кругах террористического направления, считает себя личным другом Керенского. Резюме: об использовании на Востоке не может быть и речи.

Докладывать этот ответ господину рейхсминистру сочли нецелесообразным, бесполезно утруждать высокое начальство. Просто советник министра господин Петцольд наложил на абверовской бумажке коротенькую, но энергичную резолюцию: «Впредь содержать в концентрационном лагере». И погорел «первый фашист», только и видели господина Иванова…

Зато сэр Поль Дюкс оказался куда как удачливее и предусмотрительнее. Тихонько досидел до конца войны и разгрома фашизма, не торопясь сочинял новое, расширенное издание своей шпионской «Исповеди», особенно нажимая на антисоветчину, а дождавшись первых дуновений ветров холодной войны, начавшихся с фултонской речи Черчилля, опять сделался незаменимым специалистом по «русскому вопросу». Выступал с лекциями, вновь стал разъезжать по белу свету, предпринял вояж в Америку, где встретили его более чем гостеприимно. Правда, был он уже не единственным и не самым бойким «специалистом», в изобилии появились конкуренты, именовавшие себя «советологами» и «кремлеведами», так что приходилось стараться, чтобы не отстать от них.

Впрочем, это тема для другого рассказа, который также будет с немалым количеством приключений.

Таковы некоторые события, происшедшие спустя пять, спустя десять и спустя двадцать пять лет после бесславной авантюры с операцией «Белый меч».

Что же касается солдат Дзержинского, людей революционного долга, то они во все времена продолжали и продолжают свою неусыпную чекистскую вахту.

На смену одним приходят другие бойцы, эстафета передается из рук в руки, и всегда бодрствует, всегда начеку эта бессонная вахта.

Солдаты Дзержинского

Союз берегут.

Notes

1

В 1918 году Гороховая улица была переименована в Комиссаровскую, а с января 1927 года носит современное название — улица Дзержинского. На доме № 2 по этой улице установлена мемориальная доска с надписью: «В этом доме с 7 (20) декабря 1917 года по 10 (23) марта 1928 года находилась Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем, которую возглавлял выдающийся деятель Коммунистической партии и Советского государства ближайший соратник В. И. Ленина — Феликс Эдмундович Дзержинский».

Content

Битая карта

«Белый меч» над Петроградом

«Английская папка»

Чрезвычайная комиссия бьет «Интеллидженс сервис»

Начало комбинации

Юноша бедный, юноша бледный…

В лжекооперативе «Заготовитель»

Литературный оборотень

Уравнение с неизвестными

Курьер ошибся адресом

Первые ниточки

Облава на Мальцевском рынке

Рассказ Жоржетты

Личное дело Китайца

Длинная осенняя ночь

«Министры» подают в отставку

Подручные Люндеквиста

Тайник в книжной лавке

Подставная Марья Ивановна

Мисс в Чека

Почему сбежал СТ-25

Королева Марго и Князь Сарматский

Несколько событий в финале

Спустя пять, спустя десять и спустя двадцать пять лет

Notes