Екатерина Русина

Душа в чемодане. Записки бортпроводницы

Фотограф Дмитрий Бернар

Фотограф Степан Змачинский

Дизайнер обложки Ольга Ольнёва

Корректор Лилия Макарова

© Екатерина Русина, 2018

© Дмитрий Бернар, фотографии, 2018

© Степан Змачинский, фотографии, 2018

© Ольга Ольнёва, дизайн обложки, 2018

ISBN 978-5-4485-2099-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Отправная точка

Ночная смена подходит к концу. Невыносимо хочется спать, а звонки никак не прекращаются. Одни и те же вопросы, одни и те же ответы. Почему им всем не спится? Переход на ночные смены отдалил меня от коллектива: раньше мы много общались, ходили за свежими булочками в обеденное время, гуляли около офиса. А теперь я сижу в полном одиночестве по двенадцать часов, и выйти погулять среди ночи в этом районе будет, пожалуй, не лучшей идеей. Зато есть время о многом подумать, пока снова не зазвонит телефон. Бывает жутко, когда желание спать туманит голову, а вокруг пустые рабочие места, будто все бежали от этой сонной эпидемии. Всё это явно не то, чего я хотела. Раньше я думала, что моя жизнь будет интересной и насыщенной, стоит только повзрослеть. Я повзрослела незаметно и живу вроде как «на черновик» – пока так, потом переделаю. Сижу в душном кабинете, делаю работу, которую не люблю. Из-за перегородок между столами создается ощущение, что я взаперти. Я просто человек из коробки, который отвечает по инструкции на вопросы людей из телефона. Я даже не замечу, как наступит рассвет, потому что в кабинете нет окон. Но, надеюсь, хотя бы часы напомнят мне, что он наступил, и я смогу покинуть это место. За час до конца смены время замедляет свой ход, уже никто не звонит – то ли легли спать, то ли ушли на работу. Закрываю глаза, вспоминаю детство, лето в деревне, ужей на реке, кузнечиков в траве, ромашки у дома, весёлый смех моих сестёр… Куда всё это ушло?

Приходит новая смена, и я отправляюсь домой. Мне даже нечего ответить на вопросы коллег о том, как прошла смена. Прошла и ладно. Голова мутная, тяжёлая, хочется скорее уложить её на мягкую подушку и стереть из памяти голоса людей, которые всю ночь задавали мне надоедливые вопросы. А под ногами заманчиво шуршит выпавший ночью снег, и я думаю, что жизнь должна быть больше, чем дорога из кабинета в кровать.

…вот мне десять лет, и мы с сестрой прокладываем лыжню по нашему огороду в родном селе на севере Башкирии, падая, смеясь, не зная, что это время навсегда останется в памяти как лучшее. Я тогда мечтала стать хирургом, но после операции по удалению аппендикса стала с подозрением относиться к врачам. И перестала лечить мягких игрушек на подоконнике. Куда уходят эти наивные дети, и откуда берутся эти глупые взрослые, которые не умеют жить…

В воздухе пахнет Новым Годом. Осталось больше месяца, но всё вокруг говорит о том, что этот Новый Год точно всё изменит. Теперь наверняка.

И всё же мне нравится это ощущение – приходить домой, когда город только проснулся. Плотно закрываю шторы, спрятав от себя новый день, смотрю какие-то потрёпанные чёрно-белые фотографии, сажусь на край кровати и размышляю: а могло ли сложиться иначе? В какой момент всё пошло не так? И вообще, почему мои подруги выходят замуж, думают, как построить семейный очаг, читают кулинарные рецепты, а меня всё куда-то тянет. Заменить бы поток своих философских мыслей на стандартные женские грёзы о принце на белом коне, или хотя бы о новых туфлях. Как мне однажды сказали: «Мозгов бы тебе поменьше, отличная была бы баба!». Грубо, но есть доля здравого смысла. Я слишком много думаю. И, видимо, не о том.

Отоспавшись после ночной смены, не вылезая из кровати в полутьме зашторенной комнаты, включаю случайно подвернувшийся фильм «Вид сверху лучше». Лёгкая, забавная картина про девушку, которой хотелось выбраться из своего маленького города, чего-то добиться. В чём-то и у меня сейчас так. Меня здесь ничего не держит. А многочисленные переезды в детстве напоминают мне, что есть другие города, другие люди, что всё можно изменить в любой момент. Девушка в фильме в итоге становится стюардессой. Сразу после просмотра решаю: надо что-то менять. Хочу работу, где вообще нет компьютеров – я ведь не мужик, сколько можно с ними возиться. Главная идея, которую я почерпнула из фильма – нельзя тратить жизнь на угнетающую бессмысленность, надо обязательно управлять ей, делать выбор. Спрашивается, зачем тогда всё это было, восемь лет учебы по специальности, от которой теперь хочу сбежать? Какая разница, я просто хочу пожить иначе. Вот, например, можно пойти работать водителем трамвая – уж точно никакого компьютера. Но, кажется, это не совсем то. Надо ещё кардинальнее. Проводницей в поезде! Да почему в поезде? Можно и в самолёте, как та девушка. Почему бы и нет? Авиакомпании ведь не с другой планеты набирают себе сотрудников.

Лениво ищу в интернете авиакомпании, которые обучают бортпроводников. С ходу нахожу две – в Одессе и в Москве. Никогда не хотела жить в Москве, поэтому начинаю пробивать вариант с Одессой, но там всё сложно. Так и быть, звоню в Москву. У меня спрашивают рост, вес, возраст, образование… Приглашают на собеседование в Москву. Как-то всё быстро. Но я соглашаюсь, спрашиваю, куда и во сколько мне прийти. В конце концов, что мне терять?

Я никогда не была в Москве. Я никогда в сознательном возрасте не летала на самолёте. Вроде, только года в три, но почти ничего не помню. Я ничего не знаю о самолётах, кроме того, что они летают. Я ничего не знаю об авиации, кроме того, что это связано с самолётами. Страшно думать обо всём этом, ведь, по сути, мне предстоит перевернуть всё с ног на голову. Мне двадцать два года. Я лежу в своей небольшой комнате, в растерянности, вымотанная ночными сменами на скучной работе. Какое-то время я снимала квартиру, но потом вернулась обратно к родителям, ведь дома я только сплю, а у родителей как раз пустует моя комната. Как говорится, если нет разницы – зачем платить больше. Но что это за жизнь – сплошная работа, от которой остаются силы только, чтобы поспать? Даже глупый фильм говорит мне о том, что так нельзя.

Да, определённо я возьмусь и всё изменю. Ради той девочки, которая любила слушать стрекот кузнечиков в траве и верила, что жизнь интересна. Итак, для начала надо встать.

На работе без лишних объяснений беру два дня за свой счёт и покупаю билет на поезд до Москвы. Мне даже достается удобное нижнее место, дорога ведь долгая, это важный нюанс. К тому же я боюсь ехать на верхней полке – всегда боялась высоты. Надеюсь, это не повлияет на результаты собеседования?

Прямо с работы, после очередной ночной смены, попутка увозит меня из Набережных Челнов в Казань, где ждёт поезд на Москву. Ночь в пути. С четырёх утра сижу у окна и жду, когда всё начнется. Мелькают зелёные заборы, кружится снег, кое-кто уже делает макияж, собирает вещи, складывает постельное бельё. А у меня сердце бьётся, словно мне предстоит выступать на Евровидении. Шесть утра, зима, Москва, Казанский вокзал. Начали.

20 ноября 2007 г.

Шаг первый

На вокзале очень людно, все куда-то тащат сумки, чемоданы, ругаются на разных языках. На секунду останавливаюсь, чтобы спросить себя: «Я точно ради этого вылезла из своего кабинета?». Но это ведь только начало. Надо получать удовольствие от всего происходящего, это же настоящее приключение! Вот, например, вокзальный туалет, где мне предстоит переодеться в костюм… Ладно, пожалуй, радоваться начну чуть позже, пока надо просто подготовиться к собеседованию. Скажем прямо, в кабинке мало места для подобных манипуляций, да и аромат трудно переносимый. Выбегаю, зажав нос, уже в сапогах на шпильках, с лёгким макияжем, в строгом сером костюме. Сдаю сумку в камеру хранения, отправляюсь искать метро. Станция Комсомольская, мудрёные переходы, эскалаторы, указатели, суета, народ, шум…

Поезда со свистом проносятся в обе стороны, а люди как будто не удивлены этому, кажется, я одна стою чуть ли не с открытым ртом и разглядываю равнодушные лица пассажиров. Закладывает уши, мотает из стороны в сторону, а за окнами проносятся целые реки оптоволокна. Люди читают книги, газеты, смотрят в телефоны, спят. А я с интересом их рассматриваю. Они все как будто выполняют установленные правила, о которых я пока ничего не знаю – не улыбаться, не смотреть на других, не разговаривать, делать крайне деловой вид и не выдавать своих эмоций. А вдруг заподозрят, что я чужая? Тут же перед глазами всплывает сцена, как будто все разом поднимают на меня удивлённо-обескураженные глаза, кто-то один с воинственным видом кричит: «Взять её!», – и тут же меня хватают и выводят из вагона. Глупости, наверное, мне просто надо привыкнуть. Или выучить их правила.

Бесконечный эскалатор, как лестница в новый мир, даже виднеется какой-то свет в конце. Семь утра. До собеседования ещё час. На улице мокрый снег, лужи… И я на шпильках, в лёгком пальто, с трясущимися руками, в неудобной узкой юбке, стою на тёмной улице и понятия не имею, переходить ли мне этот широченный проспект или удариться в поиски на этой стороне. Сорок минут блуждаю по обе стороны, ищу офис. Хочется плакать из-за своей неспособности ориентироваться на местности. Кажется, этот магазин я уже проходила. Или нет? Прохожие почему-то откровенно игнорируют мои вопросы. Это Москва такая или со мной что-то не так? На всякий случай оглядываю себя может, я выгляжу как житель Набережных Челнов, и это их пугает? Думают, что я сейчас начну продавать им КАМАЗы и всё такое? Нет, вроде ничем особо не отличаюсь, одета прилично, робы на мне нет, шарахаться от меня не должны. В голове всё ещё стучат колеса поезда, свистят вагоны метро, меня качает в разные стороны. Странный у вас тут ноябрь, у меня даже сапоги вымокли. Я бы поела что-нибудь. И чаю бы горячего. Заглядываю в окно мини-пекарни, там красуются ароматные булочки, хлеб, печенье… Но как только мне удаётся рассмотреть цены, вспоминаю, что мне пора. Дорога странным образом извивается вокруг огромного парка и стройки, снова начинается приступ паники, что я не туда иду. Но вот, наконец, вижу на стене здания табличку с нужным номером, сердце уходит в пятки. Озираюсь по сторонам, поднимаюсь на пятый этаж. Охранник в форме, часы с самолётом, манекены в фуражках – совершенно новая атмосфера.

Совсем недавно я внутренне сокрушалась от мысли, что жизнь проходит зря, но не знала, что предпринять. И вот я сижу в офисе столичной авиакомпании, испуганная, в мокрых сапогах, со стуком колёс поезда в голове, пытаюсь привести себя в порядок, уже без сил и желания объяснять кому-либо, почему я хочу у них работать и откуда меня принесло. Жизнерадостный сотрудник с внешностью актера мыльной оперы задаёт мне каверзные вопросы, как на экзамене. «Почему вы решили связать жизнь с авиацией?». Эм… Хороший вопрос. «Откуда вы? Набережные Челны? Это Башкирия? Татарстан? Вы что, татарка? Непохоже». Железная логика. Зачем-то задаю ему вопрос: «Скажите, а бортпроводники – военнообязанные?». Он продолжает улыбаться, но глаза выдают умиленное удивление: «Нет, а вам хотелось бы?». Тоже начинаю улыбаться от непонятно зачем заданного вопроса и отвечаю: «Да нет, просто я из военной семьи, папе бы это понравилось». Десять волнительных минут, и я свободна. Десять минут, ради которых я проделала путь в тысячу двести километров. Может, папа и так будет мной гордиться?

В коридоре знакомлюсь с Семёном, начинающим бортпроводником, у которого сегодня первый день учёбы. Семён выше меня на две головы, худощавый, с чёрными, аккуратно подстриженными волосами, симпатичным бледным лицом с тонкими чертами. Его внешность вполне можно назвать модельной, если кому-то нравятся мужские показы мод. Мне – нет. В его голосе явно проскальзывает столичный пафос, хотя откуда ему взяться? Он ведь из Калуги. Да и какая разница, для меня Семён всё равно окружён ореолом таинственности и героизма: он ведь уже зашёл так далеко и является для меня явным авторитетом, страшно интересно разузнать у него массу информации, ведь он уже прошел всё, что мне только предстоит. Обмениваемся телефонами, чтобы взаимно отслеживать судьбу двух начинающих сотрудников гражданской авиации, покинувших родные города ради новой жизни. Нас тут таких на удивление много.

Снова я на улицах враждебной, холодной Москвы. Куда идти… До обратного поезда ещё целый день. Конечно, Красная площадь. Оказывается, не такая уж она большая. Метро. Тычу пальцем в схему и еду по станциям. Иногда чтобы просто посмотреть сами станции, такие разные: построенные в середине прошлого века и современные в стиле хай-тек. Вечером встречаюсь со своей знакомой, Дианой, которая переехала в Москву из Набережных Челнов пару лет назад. Мы сидим в невероятно уютном подвальном кафе «Апшу» на Третьяковской. Это первое место, где Москва кажется мне не такой уж жестокой. Полки с книгами, полумрак, мягкие вышитые подушки, вкусная еда, всё чудесно.

Казанский вокзал, поезд. Уезжаю с тяжёлым чувством – вернусь, не вернусь. С одной стороны, мне не хочется жить в Москве, и знакомство с ней получилось сумбурным. Но раз уж вышло так, то сам город не имеет значения, хочется лишь сделать задуманное, дойти до цели. Думаю, вот бы это было в другом городе, в каком-нибудь Волгограде, Самаре… Где угодно. Но мне выпала Москва. Из-за этого ситуация выглядит комично – девочка из глубинки решила покорять столицу. Маленький военный городок Борзя Читинской области, в котором я родилась – это настолько укромный уголок России, что Москва всегда казалась мне вымышленным городом из телевизора. Но и из других городов она не стала мне ближе. А теперь передо мной стоит вопрос о переезде туда.

23 ноября 2007 г.

Шаг второй

Морозное ноябрьское утро. Казань. До дома осталось совсем немного. Автобус до Набережных Челнов уже набит пассажирами. Звонок… Гудки… Голос из трубки мне говорит: «Вы прошли собеседование. Ждём вас на втором этапе». Изумлённо отвечаю: «Спасибо. До свидания».

И тут всё замерло. Сотни мыслей: а что теперь? Как мне отпроситься с работы, чтобы ехать второй раз на собеседование, что им сказать, как я буду проходить это собеседование, и что я буду делать, если пройду второй этап?! Где я буду жить, как я буду переезжать, как, что… Становится по-настоящему страшно от предстоящих свершений. Всю дорогу в голове вертятся путаные мысли, надежды, мечты, отчаяние, сожаление и прочий хлам. И вот я дома, сообщаю родителям, что я прошла. Они явно удивлены. Но в то же время сомневаются – дочь собралась в столицу… Какой избитый номер.

24 ноября 2007 г.

* * *

Несмотря ни на что, через пару дней я снова в поезде на Москву. На работе решила пока особо не распространяться, я ведь сама ещё толком ничего не знаю, просто сказала, что мне снова нужно уехать.

Беспокойно засыпаю с книгой в руках. Мне снится Башкирия, моё секретное место на маленьком островке рядом с домом, где я рыбачила в детстве. Снится, как мы с сёстрами носимся по дому, от нашего топота дрожит посуда в стареньком серванте, от нашего смеха закладывает уши…

Каждое лето родители отвозили меня со старшей сестрой Кариной к бабушке и дедушке в село Байки, в живописную Башкирию, независимо от того, где мы жили на тот момент – через всю Россию на поезде из Забайкалья или из близкой Уфы. Иногда туда приезжали и наши двоюродные сестры, Света и Танюша, и тогда дом превращался в балаган. В дальней комнате мы спали все вчетвером, двое на кроватях, двое на полу. Рано утром тот, кто просыпался раньше всех, начинал игру: «Девочки, я чувствую, что на завтрак блины!». Сонными голосами, принюхиваясь к запахам за дверью, отзывались остальные: «Нет, сегодня яйца всмятку!», «Нет, пирожки с ягодами!». Чаще всего оказывалось, что на завтрак и яйца всмятку («только из-под курицы», как говорит бабушка), и пирожки, и блины, и много чего ещё. После завтрака у нас была масса занятий – сбегать на гору, насобирать цветов, побегать по речке, посмотреть на маленьких рыбок на отмели, поиграть в ресторан во дворе дома, погонять куриц, подразнить петуха, послушать Светины пересказы прочитанных ею книг…

Но Света с Танюшей приезжали ненадолго, а мы с Кариной целых три месяца жили настоящей деревенской жизнью: помогали по хозяйству, собирали ягоды на горах, встречали «табун», как у нас в селе называли стадо коров, коз и овец, которых пастух рано утром вёл в горы и на водопой к реке, а вечером гнал обратно по домам. Карина в детстве была такой взбалмошной, носилась по улицам с мальчишками, просила соседей покатать ее на лошадях, даже иногда пасла с дедом табун. А я любила побыть одна, повозиться в огороде или посидеть дома за шитьём и чтением. Но особенно мне нравилось ходить на рыбалку. Я собирала маленький рюкзак, сшитый собственноручно, брала с собой высушенную дедом рыбу, огурцы, помидоры, хлеб, простенькие рыболовные принадлежности и отправлялась на реку, что прямо за домом. На островке я могла сидеть часами, в огромных резиновых сапогах, трико, майке и кепке. В маленьком ведёрке под конец рыбалки у меня бывали краснопёрки, пескари, бычки и иногда хариусы. Даже не помню, о чем я думала всё то время в ожидании, что на водной глади дёрнется поплавок…

Просыпаюсь от невыносимого холода: оказывается, одеяло сползло. Засыпать снова нет смысла, за окном виднеются зелёные заборчики – подъезжаем к Москве. Снова Казанский вокзал, заснеженная тёмная улица, слякоть, тысяча мыслей в голове, витиеватый путь от метро до офиса. Странное утро, второй раз в Москве – вроде и не первый, и вроде тот же чужой город, и та же улица, и неизвестно, доведется ли мне пройти по ней снова. Возможно, это город, по которому я теперь буду ходить каждый день. А, может быть, вернусь в свои Набережные Челны, в душный кабинет, и долгими ночными сменами буду себя успокаивать тем, что хотя бы попыталась. Это удивительно – идти по незнакомому городу, вырвавшись из своей рутины, усталости, однообразия, в одиночку, со смутной надеждой – вдруг теперь всё будет иначе. Сейчас мне это кажется настолько глупым, что даже смешно, но так хочется верить, что это мой путь. Мне хочется чаще собирать чемоданы, как в детстве. Работа в офисе меня просто съедает.

На этот раз провожу в учебном центре полдня. Тесты по психологии, английскому языку, собеседование с руководством. Одна напротив множества людей, которым предстоит решить мою участь. Видно, их смущает мой рюкзак. Поясняю, что я прямо с поезда. У них много вопросов: почему человек с высшим техническим образованием, опытом работы и перспективами в своей области хочет кардинально изменить жизнь; как я представляю себе жизнь в Москве; есть ли у меня здесь кто-то. Хорошо ли я переношу полеты и стрессовые ситуации; умею ли плавать; работала ли когда-либо в авиации. Кажется, всё это сведет мои шансы на «нет». Я уверена только в том, что умею плавать, а остальное – как я могу быть уверена, что хорошо переношу стрессовые ситуации, если ни разу не эвакуировала пассажиров с горящего самолета?

Воробьевы горы, снег, холод, бессильные слезы от перенапряжения. То самое кафе «Апшу» на Третьяковской, книги, записи в дневнике, мысли. Зачем-то пишу на салфетке: «Сегодня я проходила собеседование на должность бортпроводника. Если я появлюсь в вашем кафе снова – значит, у меня получилось». Оставляю её под счетом.

Казанский вокзал, ожидание. Страшно, взбудоражено бьётся сердце – слишком много всего произошло, чтобы быть сейчас одной. Звоню Семёну. Он приезжает ко мне среди ночи на вокзал, чтобы поддержать. Совсем незнакомый человек. Я ему так благодарна, что не бросил. Долго разговариваем, расхаживая среди поездов, он рассказывает о том, как решился пойти в авиакомпанию, как проходит учёба. О том, что раньше его жизнь тоже не была связана с самолётами, а теперь всё крутится вокруг них. Вроде, он совсем не пафосный, как мне показалось при нашей встрече в учебном центре. А ещё оказалось, что он тоже родился в военной семье, и тоже в городе Борзя! Я думала, таких совпадений не бывает. Земляки!

И вот мой поезд. Снова домой. Холодный вагон, снующие пассажиры, которые то и дело бьют меня по ноге дверью тамбура. Беспокойная ночь в размышлениях о жизни, печаль, одиночество, меняющиеся картинки за окном. Дом. Мама спрашивает: «Что грустная, не прошла?». Не могу объяснить, просто грустно. Опять звонок из Москвы… «Вы приняты. Ждём вас на врачебно-лётную комиссию». Я прошла.

28 ноября 2007 г.

* * *

Невыносимо долгие дни до отъезда. Сбор справок – из ПНД, наркологического диспансера; всевозможные анализы, даже такие, о которых я никогда не слышала. После ночных смен – изнуряющая беготня по городу в поисках учреждения, где можно сделать эти анализы в самые кратчайшие сроки, ведь через два дня отъезд на медицинскую комиссию, времени в обрез. И всё складывается мне на руку, успеваю в последние минуты. От усталости валюсь с ног.

Долгожданный поезд. Снова морозное утро… Казанский вокзал. Толкотня, сотни голосов вокруг, чемоданы, таксисты, бомжи. Метро, впервые я на станции Домодедовская. Огромный торговый центр, рынок, бегущие люди и десятки автобусов. Беспомощно смотрю по сторонам, толком не понимая, куда мне идти. Вот он, мой 308-й автобус. Моя первая поездка в аэропорт Домодедово. Самолёты… Заснеженный аэродром, взлёты и посадки. Как сердце замирает – первый раз стою на мосту около здания аэровокзала, глядя на огромные летающие машины, совсем вблизи. От шума закладывает уши. Вокруг каждого самолёта суетятся люди, что-то загружают, выгружают, выносят большие мешки – видимо, с мусором. Пассажиры организованно заходят в автобусы, которые аккуратно везут их по специальному маршруту к зданию аэропорта. Как в муравейнике, только в очень большом. В моем сознании всё ложится на полочки, когда я вижу чью-то слаженную работу. Это так чудесно.

В капюшон залетает снег, руки дрожат в карманах, начинают замерзать ноги. Так не хочется уходить, отрываться от этой картины. Но мне пора.

Здание офиса выглядит солидно, на входе люди в форме курят, пьют кофе и разговаривают на незнакомом мне языке, что-то вроде: «Я только отметилась в резерв, а меня сразу на старт» или «На прямом у нас фулл, прикинь, и аж три сифуда заказано», «Ну где этот экипажный автобус?». Всё заставлено чемоданами, и я кое-как пробираюсь к лифту. По длинному коридору с бежевыми стенами ходят люди в форме, настоящие бортпроводники и лётчики, с какими-то документами в руках, чемоданами. А мой чемодан снова лежит в камере хранения на вокзале, и я пока совсем не бортпроводник. Стою среди них, как испуганный новобранец, рассматриваю. У всех такой сосредоточенный вид, официальным тоном здороваются, задают друг другу странные вопросы: «Ты в резерв?», «Как эстафета?». Мне, определённо, предстоит выучить этот язык.

Кабинет врача находится у самой лестницы, перед дверью стоят человек восемь в лётной форме. Они что, все заболели перед рейсом? На противоположной стене висят большие доски для объявлений, увешанные протоколами, распоряжениями, графиками. На отдельной доске – масса выговоров за халатную сдачу бытового имущества, несоблюдение форменного стиля, нарушение правил поведения в эстафете. Нешуточные тут меры – лишение надбавок, понижение в должности, отстранение от эстафет. Что же такое эстафета, раз в ней бортпроводники могли нарушить правила поведения их и от этого можно отстранить?

Очередь проходит довольно быстро, и лётный врач, пожилой рыжеволосый мужчина, от которого за версту разит табаком, выдаёт мне направление на медицинскую комиссию. У меня всего два дня, чтобы её пройти, надо торопиться.

Возвращаюсь на станцию метро Домодедовская на большом белом автобусе №308 от аэропорта, ищу место отправления автобуса в Авиагородок. На этот раз еду на дряхлой «газельке», которую подбрасывает на каждой кочке, водитель отчаянно матерится. Сначала мы едем какими-то дворами, а потом возникает ощущение, что едем в сторону аэропорта. Но, учитывая мою природную неспособность ориентироваться на местности, допустим, что это не имеет значения.

Авиагородок. Впервые Авиагородок, ещё такой незнакомый. Как большой зал ожидания под открытым небом. Мне нравится эта атмосфера неопределённости и затаённого волнения. Никто ведь не знает, зачем я тут? Может быть, для того, чтобы в ближайшем будущем спешить по этим улочкам с чемоданом, в лётной форме, как и множество прохожих?

Хотя бы здесь без особого труда нахожу нужное здание, наверное, потому что их в принципе в городке не так много. Маленький тесный коридор, очередь, суровый терапевт. Девушка рядом со мной в короткой шубке и высоких сапогах на шпильках говорит, что сейчас ей должны дать заключение, и она начнёт обучение в авиакомпании «Сибирь». Вид здесь, конечно, у всех измученный, но на каждом лице проскальзывает какая-то наивная радость, ожидание. Не одна я такая авантюристка. Врач задает мне массу вопросов: есть ли у меня хронические заболевания, вредные привычки, бывают ли обмороки, почему я такая бледная… Теперь у меня в руках толстая пачка направлений, куртка, шапка, сумка и весь мир. Я должна это сделать. И снова всё в последний момент, за несколько часов до обратного поезда. Нотации врачей по поводу моих татуировок, бледного лица, низкого давления, маленького веса… Обещаю им, что за полгода наберу нужный вес. Никогда прежде меня не обследовали так тщательно. Наверное, даже у космонавтов попроще.

Врач говорит, что гемоглобин у меня слишком низкий, нужно пересдать анализ. Девочки из очереди советуют мне съесть гранат перед повторным анализом. Потрясающе, где же я возьму сейчас гранат?! В маленьком магазине по соседству его нет, но я принимаю героическое решение – съесть плитку шоколада, вдруг это поможет. Истинно героическое, потому что шоколад я не люблю. Повторный анализ, который выдают мне на руки в лаборатории, по результатам чуть лучше предыдущего. Но врач его не смотрит, ему пора домой. Поэтому он просто подписывает документы.

Долгожданное заключение медицинской комиссии на руках. Я прошла!

Еду на Чистые пруды оформлять медицинскую книжку. «Нет регистрации? Не живете в Москве? А где прописаны? В Татарстане?». Какая им разница?

Снова еду в аэропорт, умираю от голода и усталости, но всё же не могу не постоять десять минут на мосту, с которого так хорошо видно разноцветные самолеты. В здании нашей авиакомпании, которое все называют «служба», словно ничего не менялось: также курят люди в форме, стоят чемоданы, варится кофе в кофейном автомате. К врачу никого. Сдаю все результаты обследований, заключение и еду в Москву, на этот раз быстрее нахожу учебный центр. Заключаю договор… Я принята в авиационный учебный центр. Какой безумный день!

Кафе на Третьяковской – единственное место, где мне хочется сейчас быть. Зарываюсь в расшитых подушках и провожу несколько часов в прострации, размышлениях, анализе всего произошедшего, ожидании поезда. Особенно изумительно здесь готовят картофель в сливочном масле с чесноком и селёдку. За соседним столом сидят пять молодых девушек, пьют домашнее вино и курят кальян. Наверное, они могли бы поговорить со мной, если бы я подошла и рассказала, почему я здесь. Но я не хочу.

Меня обслуживает тот же официант, что и тогда, когда я написала записку. Но он не узнаёт меня.

Возвращаюсь домой, зная, что 22 января мне нужно быть в Москве. С вещами.

* * *

Ночные смены тянутся ещё зануднее, и во всём этом есть только одна радость – каждый вечер, заступая на смену, в кабинете техников меня ждёт записка от друга и коллеги, Сергея Кителя. У нашей фирмы есть свой форум, который я модерирую, а Сергей частенько там бывает под ником Сэр Ёжик. Там мы и начали переписываться, много рассуждая о жизни, о фильмах и книгах, советуя друг другу что посмотреть и почитать. А потом начали обмениваться непосредственно фильмами и книгами в электронном виде, на флэшке. У Сэра Ёжика есть свой ящик в шкафу кабинета техников, там он оставляет флэшку и записку в конце своего рабочего дня, и я их забираю, когда заступаю на смену. А на следующей смене кладу обратно флэшку с новым фильмом и свою записку с рецензией на записанный для меня Сэром Ёжиком фильм. Это гораздо интереснее, чем просто переписка на форуме. Наверное, наше поколение ещё недостаточно влилось в век компьютерных технологий, нам подавай живое общение, бумажные письма, настоящих друзей.

* * *

Несколько дней до Нового Года. Последний корпоративный праздник с коллегами в ресторане «Дольче Вита». Я уже написала заявление на увольнение, пути назад быть не может. Многие смеются, узнав о моей авантюре. Начальница говорит, что когда-то мечтала быть стюардессой, и что я смелая, раз решилась, она вот не смогла. А я ещё не до конца понимаю, что будет дальше. Провожу последние три недели в Набережных Челнах. Нет, совершенно очевидно, что меня тут ничего не держит. Я буду скучать по друзьям и близким, но это меня не останавливает.

* * *

Новогоднюю ночь мы встречаем с форумчанами, в том числе Сэром Ёжиком и Кузьмичом, с которыми я общаюсь больше всего. Мы мало говорим о моём отъезде, главное, что сейчас, в последние три недели это объединило нас ещё больше. Вряд ли мы решили бы собраться в противном случае. Под утро мы гуляем по праздничному городу, кое-где ещё раздаются пьяные крики, звуки открывающегося шампанского, фейерверки. В одном из дворов нас вдруг встречает компания парней. Не знаю, о чем они беседуют с нашими ребятами, но достаётся в итоге Кузьмичу. И вот я держу снег у его разбитого лица. Типичный русский Новый Год.

* * *

Все дела на работе улажены, трудовая книжка завтра будет на руках. Ещё одна ночная смена, после которой я навсегда покину этот кабинет. В последней записке Сэру Ёжику я пишу:

«Сэр Ёжик, привет! Ты сейчас на базе отдыха, отмечаешь получение диплома. Эх! Так рада за тебя. Очень жду твоих рецензий на мои фильмы. Мне нравится, когда ты о них рассказываешь. Страшно подумать, друг, что сейчас я последний раз тебе записываю фильм…

Полтора года. Представляешь, полтора года я работаю здесь. Столько всего произошло, хорошего и плохого… и сейчас я

сижу здесь совсем одна и жду окончания моей последней смены, после чего у меня начнётся кардинально другая жизнь. Ещё чуть-чуть и я буду в совсем другой стихии. Я в какой-то мере жажду того одиночества, которое уже попробовала за время прохождения собеседования и медкомиссии – оно тёплое и родное, такое таинственное, отчуждённое, только моё. Я пока не знаю, что буду делать с ним. И в то же время

перед глазами мелькает всё то, что я пережила здесь. Нет, я не буду жалеть.

Ты не поверишь, хотелось наорать на кого-нибудь напоследок по телефону, на одного из тех, кто мучил меня глупыми вопросами среди ночи, а вместо того мне впервые в жизни позвонили с благодарностью, причём аж три раза подряд! Это заговор.

Знаешь, Сереж, я когда-нибудь напишу книгу. В сознании постепенно зреет мысль. Ничего

не отвечай на это, просто знай, что когда-нибудь я напишу её… и ты её обязательно прочитаешь».

В 07:59, за одну минуту до окончания моей последней смены, на форуме мне приходит сообщение от Сэра Ёжика: «Ну вот и всё, пришла пора достигать новых высот!»

Это утро особенное, по пути домой я блуждаю по сугробам, разглядываю здания, мимо которых я хожу на работу и обратно, и я знаю, что больше не вернусь туда. Сегодня я могу долго спать, до самого отъезда в Москву мне больше не нужно на работу.

15 января 2008 г.

* * *

Настало время прощания. Меня трогательно провожают коллеги по работе, в кафе недалеко от офиса накрыт шикарный стол, все в сборе, даже начальство. Давно мы вот так не собирались вместе, многих коллег я просто перестала видеть из-за ночных смен. У меня абсолютно чемоданное настроение, и такие прощания меня немного напрягают – вдруг что-то не получится? Помню, мы с компанией знакомых как-то провожали одного из наших ребят в армию. Гуляли, как говорится, три дня и три ночи, а в итоге он не прошёл медицинскую комиссию и вернулся домой. Я бы не хотела, чтобы однажды подобное рассказывали про меня.

А потом прощание с моими подругами Рамилёй и Машей. Мы провели десять лет вместе, с самого колледжа. Мы общались почти каждый день, не думая, что однажды это может закончиться. Они обе недавно вышли замуж, впереди новая история. А у меня своя история, и я уверена, что она не обязана быть похожей на остальные.

Первый раз я увидела Рамилю в трамвае, когда ехала в колледж. Мне тогда было тринадцать, это был первый день учебы в Техническом Колледже. Она сидела у окна в красивой розовой кофточке, с завязанными узлом густыми чёрными волосами, у смуглого лица болтались выбившиеся локоны, вздёрнутый носик и большие карие глаза выдавали её тонкую натуру, она держала осанку, словно бравый офицер на плацу. В её взгляде было что-то наивное, романтичное, немного гордое, неприступное и притягательное. Я сразу поняла – я хочу дружить с этой девочкой. Я подсела к ней, мы познакомились, и с тех пор постоянно были вместе. У Рамили всегда всё получалось, за что бы она ни взялась, и мне это нравилось. Но на втором курсе ей пришлось уйти из колледжа, это было для меня огромным стрессом, я долго плакала. Но мы всё равно часто виделись, делились всеми впечатлениями, мыслями, переживаниями. Сначала Рамиля не очень нравилась моей маме из-за слишком смуглого цвета кожи, но потом поняла, что она – настоящая подруга, такая, с какими связывают сердце на всю жизнь. Мама Рамили работала в парке аттракционов и иногда разрешала нам прокатиться на всём, на чём бы нам ни захотелось. Это были дни полные радости, мы катались на «Летучем Голландце», «Сюрпризе», «Весёлых горках», под конец дня нас уже тошнило, но разве можно было остановиться? Я даже лазила с Рамилёй на колесо обозрения, хотя страшно боюсь высоты. Удовольствия мне это не доставило, так как я всё время рассматривала кабинку в страхе, что она упадёт.

Третьего ноября 2007 г. Рамиля вышла замуж за своего бывшего коллегу и хорошего друга Олега. Добивался он её как настоящий рыцарь, преодолевая упорство и капризы прекрасной невесты. Я была свидетельницей и ведущей выкупа на их свадьбе, Рамиля захотела, чтобы на мне было шикарное платье, и я взяла на прокат пышное небесно-голубое платье с золотой вышивкой. За три дня до их свадьбы мне сняли гипс с правой руки, и она ещё плохо действовала после сложного перелома со смещением. Помню, было смешно, когда меня попросили вынести свадебный торт на банкете… Это был чудесный день.

На прощание Рамиля подарила мне дневник, сделанный своими руками из множества обычных школьных тетрадок и твёрдой обложки, аккуратно обшитой плотной тканью цвета античной латуни. На его первой странице были напутственные слова. Теперь мне будет с кем делиться переживаниями в любой точке мира, в любой беде – мой дневник.

С Машей мы тоже вместе учились в колледже, но общались не так близко. Как ни странно, мы особенно подружились уже по окончании колледжа. Маша была самой маленькой по росту девочкой в группе, она и сейчас выглядит как ученица пятого класса. У Маши длинные светло-русые волосы, тонкие пальчики, добрые голубые глаза. Её твердому, решительному, принципиальному характеру может позавидовать любая девушка. Но при этом Маша – просто олицетворение доброй, понимающей, любящей натуры. Я не знаю, как это возможно, такие люди – большая редкость.

Маша преданно ждала своего жениха Лёшу из армии целых три года, сначала он служил по призыву, потом по контракту. Это было нелёгкое время, я видела, как она страдает, ожидая редких встреч. За неделю до свадьбы Рамили мы, наконец, справили их свадьбу в большом ресторане «Венеция» на берегу Камы. Маша и Лёша оба маленького роста, и в свадебных костюмах смотрелись как очаровательные куколки для свадебного торта. На их лицах было столько радости, искренней любви, что многие плакали, глядя на их первый танец. Честное ожидание всегда вознаграждается большим счастьем, они это доказали. В тот день у меня ещё был гипс на руке, что вызывало немало сочувствия и умиления у других гостей.

Теперь, когда обе мои подружки в надёжных руках, я могу уехать. Собственно, этого и ждала. Шучу, конечно.

Осталось только прощание с моим форумом, не знаю, кто вместо меня будет его модерировать. Меня называли «мисс супер-модератор» или «краса администрации», это было так мило. Хотя большинство пользователей форума знали обо мне только то, что я – девушка. Но была у нас и своя особо дружная компания, с которой мы встречались вживую, стараясь общаться не только на технические темы. И вот ребята дарят мне цветы, плюшевые игрушки, открытки на прощание с пожеланиями чистого неба… Меня провожают словно на фронт. На последних страницах дневника, который подарила мне Рамиля, они оставляют свои контакты – адреса, телефоны, ICQ. Все мы надеемся, что мой отъезд не отрежет меня навсегда от старых знакомых.

Шаг третий. Отъезд

Собираю сумку. Снова в последний момент: в бурном потоке прощальных встреч было не до того. Ещё не понимая того, что я не просто еду на пару дней, чтобы в спешке пройти собеседование или обследование, а переезжаю. Переезжаю в Москву. Какой кошмар, куда я?! Надо бросить эту идею, проситься обратно на работу и сокрушаться в своей безрассудности. Нет, ни за что.

У вокзала собираются люди с чемоданами, громко разговаривают, курят. Медленно тянется цепочка вагонов. Холодный, уставший поезд. Папа заносит мою тяжеленную сумку в вагон, сидит со мной пару минут и остаётся по другую сторону окна. Обычно мы его провожали то в командировку, то устраиваться на новое место распределения, то на рыбалку или охоту. Теперь моя очередь. Может, от него во мне это постоянное желание куда-то ехать. Долго сижу, не снимая пуховик, смотрю в окно на исчезающий в снежной дали вокзал. Думаю, стоит ли там ещё мой папа. Вспоминаю, как радостно бежала ему навстречу, когда он возвращался откуда-нибудь домой. Может быть, ему сейчас тоже грустно? В сердце то ли волнение, то ли страх, то ли даже жалость. Как бы я ни была уверена в своём решении, от меня отрывается что-то живое. Уезжая на собеседования, я знала, что скоро вернусь, и дома меня будут ждать. А теперь я наедине с собой, со своим решением, с чужой Москвой, с сумкой, в которую плотно запичкана моя жизнь. Хочется даже заплакать от неуверенности. А я точно этого хочу? У меня ведь совершенно никого нет в этом городе. Может, я себя накрутила и у меня была не такая уж скучная работа? Все так живут. Может, я слишком много хочу? Хотя всё это уже неважно. Вытираю слезы и открываю книгу. Нечего воду разводить, решено – еду. Ещё не хватало, чтобы кто-то из пассажиров спросил, в чём дело. Как говорится, «Москва слезам не верит».

Казанский вокзал. Приходится просить носильщика донести сумку до камеры хранения. Вроде я не много вещей брала… Еду искать гостиницу. О, эта огромная и непонятная Москва. Почти час блуждаю в районе ВДНХ, потом где-то ещё. Раздражённая и замёрзшая возвращаюсь на вокзал, в туалете переодеваюсь в костюм и еду на учёбу. Не имею даже малейшего представления о том, где можно поесть, чтобы не остаться без копейки в кармане. Покупаю в магазине пирожок и минералку, чувствую себя бездомным, брошенным человеком. А мама бы сейчас накормила меня борщом…

21 января 2008 г.

Обучение

Занятия проходят каждый день с восьми утра до пяти вечера с небольшими перерывами между уроками и часовым перерывом на обед. Еду́ приходится брать с собой или покупать что-нибудь в магазине, до ближайшего – минут десять дворами, до кафе ещё дальше, но на него у нас и денег нет. Вообще некоторые студенты, видимо, неплохо обеспечены – ездят на машинах, обедают в ресторанах и автоматически вызывают у нас подозрение. Но большинство учащихся, как и в студенческие годы, постоянно голодные и загруженные, напряжённо смотрят в тетрадки и что-то беззвучно бубнят. Только сейчас всё серьёзнее, чем в институте, там нас довольно долго готовили к будущим перспективам, а здесь надо оперативно думать, запоминать и действовать, ведь на нас рассчитывают, нас ждут первые рейсы уже через два месяца. Никаких неудач, прогулов, пересдач и болтовни на уроках, на это просто нет времени.

В учебном классе вместо стульев и парт установлены пассажирские кресла самолёта с обшивкой из плотной синей ткани, стены имитируют фюзеляж с настоящими иллюминаторами и багажными полками, кругом разложены образцы аварийно-спасательного оборудования, в углу стоит телега с разной бутафорией, манекены в лётной форме. Складывается полное, будоражащее ощущение, будто мы готовимся к полёту. Это потрясающе! Когда преподавателя нет в классе, мы стаскиваем фуражку с манекена и фотографируемся на фоне кресел или с кислородными масками в руках.

В коридоре установлены автоматы по продаже шоколадок, бутербродов и сухарей, а также кофейный автомат. В перерывах мы толпимся вокруг них, потому что взять с собой еду или воду всё равно никто не успевает, а кушать хочется постоянно. Ещё постоянно хочется спать, в общем, всё как в недавнем студенчестве. Помню, после получения диплома я пообещала себе, что никогда больше не пойду учиться, так меня нервировали экзамены, зачёты и особенно – если мне вдруг ставили плохие оценки. Это был регулярный стресс ожидания, а написание диплома – так просто высасывание всех жизненных сил из утомлённого мозга. Но, видимо, плохое быстро забывается, и вот я снова пишу лекции и даже радуюсь этому.

Наша группа состоит в основном из девушек, все примерно одного возраста. Мне нравится думать о том, что все мы недавно закончили эпопею с собеседованиями и медкомиссией, что каждый человек из этого кабинета прошёл то же, что и я. Хотя, конечно, не все приехали издалека и, наверное, не все в полной прострации блуждали по станции Домодедовская, пытаясь найти дорогу в аэропорт. Но бо́льшая часть всё же приехала невесть откуда: Владивосток, Ханты-Мансийск, Киров, Ереван, Армавир, Ташкент, Кустанай… Мы все такие разные, по внешности, диалекту, поведению, мышлению. И все мы уже объединены чем-то сокровенным. У каждого есть секрет – почему он оказался здесь, но у каждого свой уникальный путь, своя история. Этот путь настолько кардинально отличается от работы менеджером или бухгалтером, что каждый чувствует вокруг себя незримый ореол таинственности. Пусть мы ещё только слегка прикоснулись к этому новому миру, но внутри бьется радостное ожидание, томление, даже лёгкое тщеславие, что мы решились на это. Сложно говорить за других, но судя по разговорам, все чувствуют себя немного особенными. Меня же больше всего греет мысль, что я отважно уехала одна в большой город, несмотря на подколы, насмешки и опасения знакомых, да и собственные сомнения. Я пока ещё ничего особо не доказала, и мне всё ещё страшно, во что же я ввязалась, но я начала, рискнула, пока этого достаточно.

Наверное, именно за счёт этой «необычности» профессии мы довольно быстро становимся сплочённым коллективом, активно участвуем в жизни друг друга, помогаем, объясняем материал отстающим, «тащим» друг друга изо всех сил, поддерживаем, если кто-то начинает сомневаться или впадает в хандру. Всё это понятно, многие живут здесь в непривычных условиях, в неудобной жилой обстановке, в чужом городе и с нашей учебной нагрузкой часто сдают нервы. Некоторые хотят уйти, не выдержав объёмов изучаемого материала, кто-то просто не может вникнуть или чувствует, что ошибся в выборе профессии. Да, есть и такие, кто уходит. Но большинство держатся, карабкаются, опираются на общий энтузиазм, даже в чём-то одержимость, горение, пылкое желание добраться до того дня, когда впервые можно будет надеть «птичку» (значок в виде крылышек) на новенькую форму. Я как раз в этой группе, мне тоже тяжело, я устаю и иногда впадаю в отчаяние, согнувшись над лекциями, но получаю очередное «отлично» на уроке и радуюсь, как школьница, снова чувствую уверенность и душевный подъём, продолжаю бороться за уже, казалось бы, должное право летать.

Особенно близко мы общаемся с Нарине и Асей, всегда сидим рядом на лекциях, делимся впечатлениями после занятий и громко обсуждаем непонятные детали за чашкой кофе или какао в коридоре. Обычно я не нуждаюсь в компании, даже несколько сторонюсь этого, и в школе у меня не было подруг вплоть до старших классов, но видимо стресс от новой жизни заставляет меня искать опору. К тому же мне чрезвычайно приятно объяснять им что-то по конструкции самолетов, если они не понимают. Возможно, в этом есть что-то эгоистичное или даже честолюбивое. Я как раз из тех, кто с испуганным лицом ждёт, когда его спросят на уроке, ведь «я плохо подготовилась», а потом выпаливает ответ на любой вопрос и самодовольно садится на место с улыбкой вроде «мне просто повезло». Сложно объяснить, почему так происходит, может быть, мне страшно, что, если я получу плохую оценку – надо мной будут смеяться. Но если заранее сказать, что ты готовился «так себе», то и спрос будет невелик. Банальная трусость…

Нарине тоже приехала из другого города специально для того, чтобы стать стюардессой. Её папа работает лётчиком, правда, на сельскохозяйственных самолётах, так что её относительную заинтересованность авиацией понять можно. Нарине небольшого роста, даже чуть ниже меня, и вес у неё точно меньше моего, странно, как она смогла пройти медкомиссию! Ведь даже с моим ростом это было сложно, врачи в один голос говорили, что мой рост – самая нижняя граница допустимых критериев. Зато на собеседовании от неё, наверное, были в восторге, ведь большое внимание уделяется внешности – у неё точёная фигурка, длинные иссиня-чёрные волосы с ровной чёлкой, большие карие глаза с пышными закрученными ресницами, тонна макияжа на маленьком личике с округлым подбородком, всегда немного надутые пухлые губки, аккуратные тонкие пальчики с идеальным маникюром. Она похожа на куклу, правда, часто то ли обиженную, то ли уставшую. Зато если уж ей весело, то её смех всегда заразителен, и особенно умильно выглядывают слегка неровные передние зубы, словно у ребенка. Может быть, на медкомиссии ей дали положительное заключение просто потому, что не смогли отказать. Видно, что Нарине росла, окружённая вниманием и заботой, и что нынешние условия навевают на нее печаль. И во время этой печали Нарине опускает свои длиннющие ресницы, надувает губки, и я представляю её в шикарном национальном платье, с белоснежной фатой, скромно прячущей взгляд от жениха. Как только случилось, что эта милая красавица вырвалась из родной Армении?

У нас в группе есть ещё одна девушка с необычным именем Рано́, она ростом ещё меньше Нарине и мне тоже абсолютно непонятно, как ей удалось получить положительное заключение медкомиссии. Рано́, как ни странно, старше большинства из нас – ей уже около 30 лет! А на вид можно дать только 12 из-за маленько роста и приятной внешности. Лицо у неё всегда сосредоточенное, умное, с легкой улыбкой, волосы аккуратно собраны, осанка железная, а пальчики маленькие, как у первоклассницы. У неё есть муж и сын, они с семьей снимают квартиру где-то в Подмосковье. Характер Рано настолько славный, что общаться с ней одно удовольствие, по крайней мере, для меня – она тоже в каком-то отношении перфекционист, характерная «отличница», скромная, милая, но при этом решительная и настырная, с глубоким чувством справедливости. Плохие оценки, которые ставят ей очень редко, она переживает всем сердцем, иногда даже со слезами, но не взывает к жалости или состраданию – просто искренне мучается от неоправданных ожиданий и волнения, которое мешает ей показать преподавателям, что она на самом деле выучила всё от корки до корки.

Будущим бортпроводникам из других городов предоставляется проживание в гостинице, в живописном районе недалеко от метро «Домодедовская». Те, кто не нашел себе временного жилища в Москве, обосновались там на время обучения, по два-три человека в номере, что также сближает нашу группу.

Ася тоже родом не из Москвы, но живёт здесь уже около года, в квартире своего молодого человека на окраине города. Рост и вес явно позволили ей пройти медкомиссию без особых проблем, она даже чуть более плотная, чем остальные девушки из группы. Ася очень весёлая, громкая, болтает без умолку, и с ней уж точно никогда не станет скучно, бывает только, что мне хочется сосредоточиться на учёбе, а она меня отвлекает. У неё короткие волосы, по всей видимости, много раз окрашенные, всегда неухоженные и сложенные в крошечный хвостик как попало. В её жизни, судя по всему, тоже всё сложено как попало, она то и дело жалуется на проблемы между своими шутками и рассказами. Нарине́ гораздо проще с ней общаться, она тоже любит поболтать, а я часто хочу помолчать и побыть одной. К тому же во мне мало сострадания к мелким проблемам других людей вроде «мой парень меня не понимает» или «почему волосы секутся». Наверное, поэтому девочки никогда со мной не дружили – мне всегда было всё равно, сколько стоит платье или каким цветом накрасить ногти.

И, конечно, Кристина – высокая стройная блондинка, с длинными вьющимися волосами, мягкими и красивыми как у куклы Барби, которые постоянно выбиваются из причёски и свисают на лицо пушистыми локонами. Её внешность на самом деле кукольная, почти модельная. У неё деланный тонкий голосок с нотками женской беспомощности, невдумчивый поверхностный взгляд, даже несколько надменный, грубо очерченные губы, которыми она при разговоре очень старается шевелить изящно и медленно, всячески привлекая внимание к своему лицу. При этом она вполне способна на грубость, дерзкие замечания или крепкие словца, что никак не вяжется с её внешностью. Кристина живет у подруги в центре Москвы, но, кажется, не очень этим довольна – любые вопросы на эту тему её раздражают.

* * *

На занятиях в наши головы загружают массу неизвестной для нас ранее информации – воздушное право, полётная документация, конвенции… Всё это кажется параллельным миром, который существовал всегда, но мы его почему-то не видели. В моём случае могу сказать, что считала его потусторонним, которого я физически не могу коснуться. Теперь же завеса неизведанного понемногу открывается, и мы чувствуем себя причастными к чему-то великому, важному и грандиозному.

На технологии обслуживания нас учат организации работы в буфетно-кухонной стойке, в салонах экономического и бизнес-классов с учётом длительности полета. Я и не думала, что может быть так много нюансов в процессе подачи питания или встречи пассажиров. Пока сложно представить всё это на практике, мы ведь ещё даже не были в самолете. Заучиваем названия оборудования, очередность действий, особенности «приоритетных» рейсов авиакомпании, играем в стюардесс и пассажиров, предлагая игрушечные напитки и дорожные наборы, коверкаем названия продуктов на английском языке. А ещё, оказывается, в самолете НЕТ ПАРАШЮТОВ. Зато есть топор и огнеупорные перчатки.

Наконец, мне известно, что «фулл» (англ. «full» – полный) – термин, услышанный мной в разговоре бортпроводников у здания офиса в мой первый день в аэропорту, означает полную загрузку борта, когда все посадочные места проданы пассажирам. А загадочное слово «сифуд» (англ. «sea food» – морская еда) означает специальное питание, состоящее из морепродуктов, рыбы, овощей и иногда риса. Вообще бывает много видов специального питания, которое пассажир может заказать совершенно бесплатно за сутки до рейса, если, конечно, он знает о такой возможности. Можно заказать даже кошерное питание! Преподаватель говорит, что религиозные евреи часто требуют его на борту, не зная, что надо было заранее его заказать, и по этому поводу бывает немало скандалов. В экономическом и туристическом классах питание грузится всегда из расчёта количества проданных билетов, как правило, два вида блюд поровну, но дополнительно грузится также «baby meal» (англ. «детское питание»), если пассажир при регистрации указал, что полетит с маленьким ребенком. А в бизнес-класс загружается несколько видов блюд, по количеству с запасом, чтобы если все пассажиры захотят есть мясо, им хватило. Также на многих рейсах на борт загружается отдельная телега со спиртными напитками для продажи, и ответственный за торговлю бортпроводник принимает всё по пересчёту и накладной, а в конце рейса сдаёт остатки, вырученные деньги и заполненную накладную.

В рейсе каждый бортпроводник отвечает за определённую дверь и обязанность. Отвечать за дверь – значит, по приходу на борт первым делом досмотреть её на целостность и нахождение селектора в положении «ручное». Это значит, что при открытии двери не надуется аварийный трап, находящийся внутри двери. Перед взлётом все двери переводят в положение «автомат», тогда при открытии двери откроется и надуется спасательный трап или трап-плот (на больших самолётах). Также бортпроводник должен встречать около своей двери пассажиров, если она открыта; перед взлётом переводить ее в положение «автомат», а после посадки в «ручное»; в случае аварийной ситуации эвакуировать пассажиров из зоны своей ответственности через эту дверь. Для каждой двери зона ответственности, как правило, обозначается номером прохода и интервалом рядов. Эту зону бортпроводник обслуживает во время рейса – встреча пассажиров и помощь в размещении, обслуживание, эвакуация из этой зоны в случае аварийной ситуации. Двери может на бортпроводника и не хватить в случае, когда численность экипажа больше, чем количество дверей. А обязанность в рейсе есть всегда у каждого бортпроводника, если только он не летит в качестве стажёра. Обязанности могут быть следующие: бытовое имущество, бортовое питание, аварийно-спасательные средства, коммерческая загрузка, торговля (иногда вместе с какой-либо ещё обязанностью), портативные плееры (если есть, как доп. обязанность).

Ответственный за бытовое имущество принимает контейнеры и коробки с салфетками, туалетной бумагой, подголовниками, стаканами и кружками, мыло, пледы, подушки и т. д. Все это необходимо посчитать, проверить и подписать документы, затем раздать нужные предметы службе экипировки, чтобы они разложили туалетную бумагу, мыло, бумажные полотенца в туалеты и развесили подголовники. Сам бортпроводник размещает пледы и подушки где придётся – на багажных полках, на свободных рядах кресел и т. д. По окончании рейса нужно пересчитать все остатки, заполнить накладную и сдать всё наземной службе по прилету.

Коммерческая загрузка или как это у нас называют «груз-багаж» – это приём всего, что необходимо перевезти на данном рейсе – багаж, груз, почта, дипломатический багаж в сопровождении курьера, оружие, животные и птицы, груз, досылочный багаж (который был забыт с какого-то рейса).

Ответственный за бортовое питание принимает телеги с подносами, лимоны, напитки, молоко, лёд и т. д. Он же обычно является старшим эконом-класса, ему делают доклады все остальные бортпроводники эконом-класса, а старший докладывает шефу, например, о готовности салона к взлёту или посадке, или о завершении обслуживания питанием. Перед рейсом он должен проверить заправку самолёта водой, проверить работоспособность водонагревательных приборов, печей. Как правило, питание в бизнес-классе принимает другой бортпроводник или шеф, также там отдельно нужно посчитать и проверить фарфоровую посуду, стеклянные бокалы и металлические столовые приборы. В эконом-классе вместо металлических приборов выдают «тройки» – это пластиковая ложка, вилка, нож, сахар, соль, перец, зубочистка, влажная салфетка в упаковке, всё это завернуто в фирменную бумажную салфетку.

Ответственный за аварийно-спасательную подготовку проверяет все аварийно-спасательные средства на борту, либо, если это большой самолёт, то у него есть помощники. Проверить нужно расположение на своих штатных местах кислородных баллонов, радиостанции, огнетушителей, фонаря, топора, огнеупорных перчаток и т.д., в том числе в кабине пилотов. Проверяется работоспособность аварийного освещения, лампы-указатели выходов. Также нужно проверить исправность ремней безопасности на пассажирских и экипажных сидениях, наличие дополнительных ремней-удлинителей, детских ремней, аварийно-спасательных жилетов, инструкций к воздушному судну для каждого пассажира, демо-комплекты для каждой зоны, с которыми бортпроводники будут вести демонстрационный показ аварийно-спасательных средств перед взлётом.

* * *

Интересно, что существует такая система «Коспас-Сарсат», которая занимается обнаружением сигналов бедствия, подаваемых пострадавшими посредством радиомаяков или радиостанций. Некоторые из этих средств позволяют системе «Коспас-Сарсат» обнаружить источник сигнала в течение получаса! Но, конечно, чтобы она начала поиски, кто-то из членов экипажа должен выжить и правильно подать сигнал о бедствии. И этому мы здесь тоже учимся!

* * *

Загадочное слово «эстафета», как оказалось, означает командировку – после полёта продолжительностью более шести часов в одну сторону экипажу положен отдых в аэропорту прилёта. Минимальное время отдыха обозначено правилами полёта и отдыха, но чаще всего времени даётся гораздо больше, в зависимости от того, когда по расписанию должен прилететь следующий рейс. Прилетевшая бригада отдыхает в гостинице, а затем её сменяет следующая бригада, прибывшая очередным рейсом. В авиакомпании есть сборник правил поведения в эстафете, причём для каждой страны могут быть свои нюансы – в восточных странах нельзя носить сильно открытую одежду, в Тайланде нельзя плохо отзываться о короле́, а в Индии нельзя соглашаться на предложения местных жителей купить наркотики. Вообще на такие предложения лучше нигде не соглашаться.

В голове всё больше новых понятий вроде «сверхнормативный багаж», «договор воздушной перевозки», «коммерческая загрузка». А также масса команд и необходимых слов на английском, многое надо знать наизусть. Мы читаем вслух информацию о снижении, прибытии, турбулентности и т. д. на русском и английском языках, а нас всё поправляют: «Следите за интонацией! Чётче произносите слова!». Хоть здесь пригодились мои многочисленные олимпиады по английскому в школе и колледже.

Нас заставляют орать команды так громко, чтобы было слышно на первом этаже здания. Наверное, первый этаж нас ненавидит.

Медицинское обслуживание у нас ведёт настоящий профессор, добрый седой дяденька лет шестидесяти с отличным чувством юмора. Теперь мы знаем, как распознать обморок, коллапс, инсульт, инфаркт или напряжённый пневмоторакс. Нам даже рассказывают, как принимать роды. Не хотелось бы мне это практиковать. А ещё есть разные виды гипоксии, высотная болезнь, тахикардия, стенокардия и куча других ужасов. К тому же нам рассказывают о перегрузках, шуме и вибрации во время полёта, не так-то всё просто и безопасно. Даже пассажиры часто устают во время рейса от воздействия всех этих факторов, что говорить о бортпроводниках, которые всё это время проводят стоя, да ещё и на каблуках. Кроме парней, конечно.

* * *

Кстати, о каблуках. На занятия мы должны ходить в классическом чёрном костюме, белой блузке и чёрных туфлях. С костюмом справились все, но перед нашей группой будущих стюардесс встаёт настоящая проблема – найти «форменные» туфли. Подразумеваются чёрные туфли на широком каблуке высотой 4—6 см, без какого-либо оформления брошками, стразами, декоративными швами; с закрытым носом и пяткой, чёткой классической формы. Кто бы мог подумать, что найти такие туфли окажется колоссальным исследовательским трудом. Каждая девушка из нашей группы искала по всем магазинам в районе своего места жительства, но везде оказывались только туфли с какими-либо украшениями, застёжками, цветными нитками по бокам, и всё это по бешеным ценам. Нам, студенткам, предстоит найти самые недорогие туфли самого классического образца. Как выяснилось, простые классические туфли стоят дороже, чем модные, со всякими наворотами. Когда наши поиски зашли в тупик, и мы уже почти отчаялись, получив множественные замечания по неформенной обуви, в учебном центре объявились учащиеся предыдущей группы, которые уже проходили стажёрские полеты. У них мы выяснили множество интересующих нас деталей, в том числе то, что на Кантемировской есть огромный магазин обуви, и там есть такая, как нам нужна.

В тот же день после занятий мы целой группой отправляемся за добычей, на которую, честно сказать, у меня почти нет денег. Торговый центр, и правда, неимоверных размеров, стенды с обувью тянутся в длину футбольного поля. Мы разбредаемся по этому «стадиону» в поисках самой страшной обуви, ведь только на ней нет никаких прибамбасов. Через полчаса некоторые одногруппницы уже радостно машут мне заветными туфлями и бегут на кассу, но моего размера нет, 39-й здесь явно не в ходу. В самом углу магазина я, наконец, нахожу ужасно некрасивые, немодные, «бабушкинские» туфли – чёрные, кожаные, без украшений, на устойчивом каблуке нужной высоты. И они мне как раз! Я уже хочу обрадоваться, но вспоминаю, что цена, которую я сейчас увижу, может всё испортить. Однако цена не только не убивает моей надежды, но удивляет меня невозможностью своего существования в Москве – они стоят 210 рублей! На эти деньги можно три раза съездить на автобусе от метро «Домодедовская» до аэропорта! Это не цена, это практически бесплатная обувь! Через час мы всей группой выходим из магазина с новенькими коробками, гарантирующими нам отсутствие дальнейших замечаний по форменным туфлям.

* * *

Каждый раз после учебы я оказываюсь в той же чужой Москве, и не верится, что учебный класс тоже принадлежит ей. Кажется, что он находится в другом измерении, где я в своей тарелке, наполненной будоражащей новизной авиации. А за стенами учебного центра всё такое враждебное и неизвестное, что на душе сразу становится тоскливо и одиноко. Вот бы уроки не кончались. На душе какая-то студенческая неустроенность, беспокойство, напряжение. Мы все в полной зависимости от результатов экзаменов, нам нужна работа и деньги, в Москве нет ничего бесплатного. Постепенно чувство неизвестности усиливается и давит, заставляя волноваться перед сном, вместо того, чтобы усиленно учить материал. Возникают печальные мысли – а что, если не сдам? Для сдачи повторного экзамена нужно снова пройти обучение, а это ещё два месяца, и жить в гостинице уже никто не оставит. Мой энтузиазм теряет обороты, но я стараюсь не поддаваться унынию и всячески убеждаю себя в успехе.

На занятиях во мне каждый раз просыпается жгучий интерес и даже азарт, но после них – страх и неуверенность. Мы смотрим видеоматериалы о разных видах авиакатастроф, анализируем действия экипажа, обсуждаем. Не должно быть никакой возни и произвола, на всё есть чёткие инструкции. Уф, как много информации. А что если я не смогу? Ну, по крайней мере, эвакуация, надеюсь, будет не каждый день.

По вечерам я записываю в дневник, подаренный Рамилёй, свои переживания и сомнения. Иногда он – это всё, что связывает меня с домом.

* * *

Нам дают первую стипендию! Для Москвы это небольшие деньги, хватило бы только на оплату двух суток номера в гостинице. Но для нас это первый результат, и мы с Нарине идем в армянское кафе недалеко от учебного центра, она уже была там пару раз и неоднократно нахваливала местных поваров. Приходится довериться и попробовать новую для себя пищу. Кафе оказывается на удивление уютным, с каменными столами и деревянными стульями, белыми скатертями, отливающими яркостью красных стен и глиняной посудой. Мне даже кажется, что нам здесь искренне рады, а это в столице бывает нечасто. Нарине чувствует себя как дома, наслаждается армянской музыкой и открыто сожалеет о том, что стипендия не позволяет обедать здесь каждый день.

Мы пробуем традиционный кчуч из баранины и восхитительный хаш. Вообще-то я не люблю баранину, но здесь она приготовлена отменно. Даже цены в этом кафе явно немосковские, может быть, потому что местоположение не очень удобное, далеко от центра и глубоко во дворах. Своё тянется к своему, сама бы я, конечно, никогда не обнаружила это местечко. Пусть это будет нашим первым маленьким путешествием – в гостеприимную Армению, пока мы ждём окончания учёбы и начала первых полётов.

* * *

Чудом мне выпадает счастье познакомиться с супругами Катей и Вовой, и я переезжаю жить к ним на пару недель, так мы договариваемся сначала. У них двухкомнатная квартира на конечной станции одной из веток метро, меня они селят в зале.

Катя младше меня, но этого ни за что не поймёшь с ходу, так как она не по возрасту эрудированная, активная, увлекающаяся и разносторонняя. Я на её фоне выгляжу несмышлёной девчонкой. Сначала мне даже кажется, что ей будет со мной скучно, но она проявляет необычайный интерес ко мне и моей учёбе. У неё длинные русые волосы, обычно она заплетает их в две косы, напоминая мне меня – большую часть жизни я носила длинные волосы и мучилась с уходом за ними. Вообще до знакомства с ребятами у меня было предвзятое отношение к москвичам, что и говорить. На самом деле они такие дружелюбные.

Вова постарше нас обеих, очень добрый и открытый, всегда готовый выслушать. У него тоже длинные волосы, улыбающиеся миндалевидные глаза, и ростом он чуть ниже Кати. Вместе они занимаются организацией рок-концертов.

Впервые Москва предстает передо мной как город, в котором живут люди в обычных домах, квартирах, а не просто как город, в котором есть метро, Красная Площадь, гостиницы и запутанные улицы. В моей комнате есть балкон, и вечерами после занятий я люблю наблюдать, как под окнами собираются мужики с пивом, обсуждают политику и жизненные трудности, кто-то выгуливает собак, кто-то в обнимку петляет под деревьями. Словом, обычная жизнь. Совсем даже не другой мир. Интересно, а эти люди знают, что есть город Набережные Челны и что люди там делают всё то же самое?

В детстве я всегда была аккуратной девочкой, с вечера складывала на стул школьную форму назавтра, чистила туфли, делала досконально каждое домашнее задание. Что же случилось со мной сейчас, непонятно. В квартире Кати и Вовы у меня всё валится из рук, я всё ломаю. Началось с того, что я разбила пару кружек. Потом пыталась посмотреть, кто звонит в дверь, и сломала задвижку на глазке. Катя постоянно шутит надо мной, приходя домой: «Ну, что на этот раз?». Остаётся только посмеяться вместе с ней, потому что нет ни объяснения, ни оправдания моим конфузам.

С каждым днем я всё больше узнаю об авиации, это затягивает с головой, днями и ночами учу конструкцию самолетов, аварийно-спасательную подготовку, технологию обслуживания, авиационную медицину, правила перевозки опасных грузов и прочее. Всё в подробностях рассказываю ребятам, а они, так как тоже никогда не были связаны с авиацией, слушают с нескрываемым интересом и многому удивляются. У них много своих дел и они устают после рабочего дня, но всегда меня слушают и поддерживают. Мне кажется, я не смогла бы вместить столько новых знаний, все они укладываются в моей голове аккуратно и систематизированно только потому, что я каждый день пересказываю их ребятам.

Но я всё ещё чувствую себя чужой в этом огромном городе. В метро я смотрю в тетрадь и повторяю пройденный материал, украдкой поглядывая на строгих пассажиров. Кажется, они всё ещё могут меня рассекретить. Иногда мне хочется каждому из них рассказать, почему на крыле с одной стороны фюзеляжа навигационный огонек зелёного цвета, а с другой – красного. Улыбаюсь, если замечаю, что кто-то из них удивлённо смотрит в мою тетрадь и начинает читать. И расстраиваюсь, когда он отворачивается. Неужели ему не интересно, как работает аварийная радиостанция?! Хочется подсесть к кому-нибудь и рассказать, как я устала от постоянных зачётов, проверок, замечаний, или как на занятиях по сервису мне сказали, что у меня маленькие глаза, и я наношу неподходящий макияж. Как так! Мне всегда говорили, что у меня огромные глаза… И как отчаянно я хочу пройти через всё это, что ни за что не сдамся, что у меня одни пятерки! Рассказать, как я впервые брела к зданию офиса по мокрому снегу на шпильках. Но, наверное, они меня не поймут. Какой нелепый парадокс – я среди сотен людей, и никому не интересно, чем я живу. Хотя надо заметить, что и мне не так интересно, куда они едут.

* * *

Сегодня мне исполняется двадцать три.

Всё ещё живу у ребят, хотя прошло уже почти два месяца. Видимо, от усталости я спала как танк, потому что не слышала, как ночью они украсили мою комнату воздушными шарами. Как здорово – в любом возрасте приятно иметь «свой день» и знать, что есть люди, которым это важно.

Сегодня среда, мне пора на учебу. В метро меня зажимают суровые лица, толкают, ругаются, не хотят читать про способы реанимации в моей тетради. Но сегодня мне всё равно. У меня ведь День Рождения.

Мы сдружились с Катей и Вовой, я делюсь с ними всем, что происходит, они меня очень поддерживают. Но пора мне подумать об отдельном жилье. Надо только начать летать, потому что на стипендию учебного центра это невозможно. А чтобы начать летать, надо собрать все силы и сдать экзамены.

Катя и Вова часто берут меня с собой на рок-концерты, и я могу немного отвлечься от своей безумной учёбы, вспомнить, что и до неё как-то жила. У них дома часто бывают гости, и я люблю слушать их беседы про музыку, рок-группы, концерты, поездки. Вообще я иногда себя чувствую их ребёнком, настолько они более взрослые.

В свободное время я пишу ребятам с форума, рассказываю про жизнь в столице, про новых знакомых, про метро и удивительные станции. Рамиля и Маша переживают за меня, но верят, что всё получится.

Как-то мы с Рамилёй ездили к её деду в деревню. Шагит бабай оказался таким добрым, открытым человеком, что мы проговорили весь вечер. Выяснилось, что он когда-то служил в Борзе – а значит, я нашла ещё одного земляка. Мы с Рамилей ходили в баню, парились берёзовыми вениками, а потом вместе с Шагит бабаем пили «первачок», самогон первой стадии перегонки. Такого мне ещё не доводилось пробовать! Мы пробыли там всего сутки, а воспоминания сохранились на всю жизнь. Рамиля недавно писала, что рассказала Шагит бабаю про мою авантюру с самолётами. Он так обрадовался, просил передать, что гордится мной, и что у меня обязательно всё получится. Я стараюсь чаще вспоминать его слова.

Я обещала врачу набрать вес, но пока ничего не выходит. С таким режимом я вообще забываю поесть. Не хочется отвлекаться ни на что, скоро экзамены, и я должна быть уверена в каждом слове из учебной тетради. А иногда у меня просто нет денег, чтобы нормально поесть.

12 марта 2008 г.

Вода и суша

Спустя три дня у нас «суша», первая практика по отработке навыков эвакуации в поле на списанном самолёте в аэропорту Домодедово. Наша группа радостно носится по изношенному салону, кричит команды, эвакуируется по аварийным трапам, смотрит на взлетающие прямо под носом самолёты. Отрабатываем действия при пожаре в печке, туалете, багажной полке. Всё это как игра, но очень захватывающая – кто знает, может, однажды эти знания надо будет оперативно применить в жизни. Думаю, мало кто об этом мечтает, но мы должны быть всегда готовы. Я стою на крыле самолёта и представляю испуганных пассажиров, которым я объясняю, как надо правильно спускаться с крыла на землю. Наверное, каждый из нас на секунду ощущал себя спасателем. Вряд ли это плохо – этой работой надо гореть, иначе она быстро станет выматывающей рутиной. И я горю, я так хочу знать всё, скорее получить свидетельство бортпроводника гражданской авиации и смотреть в иллюминатор настоящего, рабочего самолета, встречать настоящих пассажиров, чётко отвечать на любые вопросы инструкторов… Мне нравится, что в авиации всё конкретно и ясно, нет ни одного случайного элемента. Как в армии!

На улице середина марта, а солнце светит так ярко, будто самый разгар мая. Оно блестит на фюзеляжах взлетающих самолётов и в наших глазах. Сегодня мы стали ещё на шаг ближе к новому этапу жизни, к мечте. Уже реже меня посещают дурные мысли, и я всё больше позволяю себе радостно предаваться новшествам своей жизни.

15 марта 2008 г.

* * *

Через пару дней мы отправляемся в далёкое Шереметьево на «воду» – отработка навыков эвакуации и выживания в воде. Нужно успеть к восьми утра, мы с группой встречаемся на станции метро «Речной вокзал» в половине седьмого. И, тем не менее, приезжаем в последний момент, так как попадаем в невероятную пробку. Говорят, пробка на пути к Шереметьево – обычное дело, жаль, что мы не знали этого раньше. Дергаемся, выглядываем в окна автобуса, оттирая иней, замерзаем и нервничаем. Наконец, мы на нужной остановке, остается всего десять минут до начала занятий, а нам ещё надо найти здание и переодеться! Здание не так-то просто идентифицировать на местности, и мы нервно кружимся между серых стен. Забегаем в раздевалку в последнюю минуту, не успев отдышаться, начинаем натягивать купальники на замёрзшие тела.

Бассейн просто огромный, я таких ещё никогда не видела. Глубина около десяти метров, длина около пятидесяти – кажется, что мы в открытом море. Стоим в купальниках и шлёпках, по коже бегают мурашки, волосы встают дыбом прямо под плавательной шапочкой. Мы не можем друг друга узнать в этих нарядах, но смеяться не тянет из-за пробирающего насквозь холода. В центре бассейна плавает спасательный плот, на бортиках лежат спасательные жилеты. Для начала мы по команде прыгаем в воду и просто плывем от одного края бассейна до другого. Выясняется, что пара человек вообще не умеет плавать, хотя это обязательное условие при приёме в учебный центр. Как ни странно, наш строгий преподаватель к ним довольно лоялен, разрешает попытаться плавать на небольшой глубине. Потом мы прыгаем по двое и «спасаем» друг друга, неуклюже придушивая своих жертв, то есть спасаемых, которые рады бы спастись сами, чем терпеть эту пытку, но таковы правила. А дальше уже сложнее – надо бросить упакованный спасательный жилет в воду, вперёд от себя, потом прыгнуть вслед за ним, за 60 секунд развернуть его, надеть и надуть. Если бы ноги не коченели от холодной воды, мы бы, наверное, смеялись куда больше, ведь всё это очень весело. Скоро мы становимся похожими на цыплят с синими губами, укутанные в жёлтые жилеты и замёрзшие. Много раз отрабатываем способы погружения в воду, с жилетами и без. Мне хочется нырять и нырять, я так это люблю. Кто-то визжит от страха и отказывается нырять по центру бассейна, где самая большая глубина, и я тут же радостно несусь на замену, скользя шлёпками по мокрой плитке. Под конец мы отрабатываем погрузку пассажиров в спасательный плот, кричим команды, кое-как шевеля замёрзшими губами, запихиваем друг друга и себя под тент плота, прижимаемся друг к другу мокрыми тельцами, замираем, пытаемся согреться до следующего погружения. И вот самое занимательное – выживание на воде. Мы крепко берёмся за руки и организуем живой круг на воде. То замираем, близко прижимаясь, чтобы образовать чёткую фигуру и сохранять тепло, то начинаем кричать и изо всех сил бить ногами по воде, чтобы привлечь внимание якобы пролетающего над нами самолёта. Эта кульминация даёт нам столько адреналина, настоящего, отчаянного желания выжить, что мы на какое-то время забываем о холоде.

Наконец, нас отпускают в душ. Пальцы ног совершенно ничего не ощущают, руки чисто автоматически размазывают шампунь по волосам. Заворачиваюсь в полотенце и присоединяюсь к одногруппникам, жадно пьющим горячий чай и уже пытающимся шутить. Жаль, что нас никто не фотографировал, так хотелось бы посмотреть со стороны на живой круг жёлтых жилетов и на спасательные операции! Несмотря на усталость, мы очень довольны, благодарим нашего преподавателя за эту незабываемую тренировку, а он хвалит нас, что мы не заныли от холода и справились с программой. Я не могу перестать улыбаться, хочется вернуться в бассейн и снова, снова кидаться жилетами, прыгать и кричать команды. Кажется, остальные чувствуют то же самое.

Дома пью горячее молоко с мёдом, чтобы согреться и не заболеть. Долго отмокаю в ванне и ложусь спать, укутавшись в три одеяла. А вечером, захлебываясь в море эмоций, рассказываю Кате про замороженных цыплят в огромном бассейне.

18 марта 2008 г.

Пора сдаваться

Наконец, настаёт время итогового экзамена. Толпимся в узком коридоре учебного центра, донимаем друг друга волнующими вопросами, кто что выучил, кто что не понимает, изображаем работу огнетушителей и кислородных масок. Два месяца напряжённой учёбы позади – нельзя в последний момент всё испортить, мы на финишной прямой. В голове проносятся зачёты и экзамены в институте и колледже, обе защиты дипломов, шпаргалки и бессонные ночи. Не думала, что придётся когда-то это повторить.

Конечно, мне жутко страшно, но всё же греет глупая гордость, что я всё выучила, помешать мне может только каверзный вопрос с подставой или волнение. Но, конечно, я не упускаю возможности поныть перед одногруппниками, что я боюсь и ничего не помню. Иногда мне на самом деле кажется, что я ничего не помню, от переживаний моё сознание даёт сбои, то и дело образуя провалы в памяти. Не завтра, не когда-нибудь, а именно сейчас тот самый момент, когда надо собраться и ничего не упустить. В такие ответственные моменты появляется ощущение нереальности происходящего, будто это репетиция, пробная версия, но никак не ТОТ САМЫЙ момент.

Моё время. Вытягиваю самый большой билет – обычно в длинных вопросах заложена половина ответа. Короткие вопросы почти всегда каверзные и подразумевают ответ на полчаса. Мне везёт – все вопросы мне знакомы и я не чую никакого подвоха. Выдаю информацию со скоростью пулемётной очереди. Хочется взять ещё один билет и снова, снова рассказывать. Вдруг они не поймут, что я всё знаю?! Это уже походит на паранойю, надо заставить себя замолчать и ждать оценки. Вопросов от комиссии почему-то нет. То ли я всё сказала не так, что нет даже смысла вставлять вопросы и комментарии, то ли не к чему придраться. Я настолько испугана, что не помню, что именно отвечала, слова сами по себе выливались из меня. За дверью меня терзают расспросами: «Ну, что тебе попало?!», а я на самом деле не помню.

Итоги нам объявят только в самом конце, когда все пройдут экзамен. Тем временем я пью какао, зачем-то снова просматриваю лекции, звоню маме, слоняюсь по коридору с отчаянным видом. И вот в дверях показывается преподаватель и громко зовёт: «Все заходите!». Измученная ожиданием толпа бежит в кабинет. В нашей группе две «тройки», это очень печально. Но хорошо, что они не мои.

У меня «отлично»! Камень с плеч. Я должна была это сделать, иначе зачем было приезжать. Хотя эти два месяца меня вымотали. Но впереди ещё стажёрские полёты, которые решат, буду ли я бортпроводником этой авиакомпании или же сдуюсь на последнем этапе. Говорят, многие понимали, что эта работа не для них уже непосредственно при практической работе на борту. Я ведь даже не знаю, как я переношу полёты. Я не представляю, что будет там, в небе. Вдруг, у меня будет кровь бить носом или случится приступ высотной болезни? Говорят, всякое бывает. Но мне не страшно, нет. Раньше надо было бояться, когда лежала в тёплой кроватке после ночной смены и шарилась по сайтам авиакомпаний. У меня «отлично», ура!

* * *

Сегодня последний свободный день перед началом стажёрских полётов. В службе мы проходим инструктаж, расписываемся в кипе документов и решаем хоть как-то отметить этот день. Так как идей ни у кого нет, предлагаю посетить кинотеатр на Павелецкой. Вадим, староста нашей группы, поддерживает мою идею, и мы садимся в автобус до станции Домодедовская, а потом спускаемся в метро. По пути мы всей гурьбой фотографируемся у Дома Музыки, смеёмся, бегаем по мосту, как малые дети – это первый раз, когда Москва для нас – место отдыха. Экзамены за плечами, первая волна ужаса уже позади, впереди волнительное ожидание первого рейса. А сегодня можно просто забыть о конструкции, технологии и конвенциях. Кино, попкорн, боевые друзья и целый день свободы.

01 апреля 2008 г.

Стажёрские полёты

Мой первый стажёрский полёт, курс на Одессу. Никогда не была на Украине, так что открытия происходят уже массово. Накануне я была на концерте группы «Аматори» в Лужниках, там меня зажали в толпе и сломали ребро. Сегодня от боли кое-как отскребаю себя от кровати, но это меня не останавливает, заворачиваю всю грудную клетку эластичным бинтом и еду на рейс. Хорошо, что на предполётном медосмотре не делают рентген.

Перед каждым рейсом проводится брифинг с дежурным инструктором, что-то вроде планёрки. Сегодня я впервые присутствую на нём, моя фамилия вписана в полётное задание и всё происходит всерьёз. Больше никаких муляжей, манекенов и пробных эвакуаций. И вот я, обычный человек, вдруг сижу здесь и завороженно слушаю: «Стоянка у нас сегодня седьмая, на борту будет два инфанта». То есть две мамочки с младенцами. За окном светит солнце, люди сейчас едут на какую-нибудь работу, пьют кофе в офисах, а мы собираемся лететь. И это тоже работа.

Вместе с экипажем еду в автобусе по лётному полю к самолёту. Страшно волнуюсь и радуюсь – я среди настоящего экипажа! Напротив меня в автобусе даже сидит настоящий пилот с лётным чемоданчиком, в красивой отглаженной форме с четырьмя лычками на рукавах! Он улыбается, что-то рассказывает бортпроводникам, а я никак не могу поверить, что всё это происходит со мной. Я в обычном стажёрском чёрном костюме и белой рубашке, с гладко причёсанными волосами и строгим макияжем – наверное, стажёры всегда со стороны выглядят курьёзно, как ходячее наглядное пособие.

На время взлёта меня сажают на откидное кресло в кабине пилотов. Боль в ребре, ногах, шум в ушах, стук в сердце и полное непонимание, куда я попала. По моему выражению лица сразу понятно, что я нечастый пассажир. Лётчики смеются – стажёры, это всегда так мило. Напоминают, как пристегнуться на откидном кресле. Сразу после отрыва от земли самолёт высоко задирает нос, и я не вижу ничего, кроме неба. Захватывает дыхание, и я глупо улыбаюсь, не зная, что интереснее – наблюдать за работой пилотов, вспоминать конструкцию самолёта и рассматривать её в живую или смотреть в небесную глубину за окном. Через десять минут после взлёта я должна быть в салоне эконом-класса для начала работы. Но, засмотревшись в окно, я прихожу только через пятнадцать минут. На меня косо смотрят бортпроводники, но по моему виду понятно, что я в шоке. Ах да, тут ведь ещё и пассажиры есть. Надо, кстати, осмотреться на месте, как их эвакуировать, если что.

Они, бортпроводники, всё знают, всё делают быстро и без лишней суеты, как им это удаётся? А я с испуганными глазами думаю: «Что делать?!». Впервые выхожу в салон и с каменным от ужаса лицом спрашиваю: «Что желаете, сок, вода?». По реакции пассажиров понимаю, что, наверное, надо улыбнуться, иначе звучит угрожающе. Натянуто улыбаюсь и вместо пассажиров смотрю в иллюминатор. Мы летим! Потрясающе. Между делом проливаю полстакана сока на колено пассажира и ударяюсь большим пальцем ноги о стопор телеги. Мысленно кричу себе: «Соберись!».

Рейс короткий, всего два часа в одну сторону, и бортпроводникам некогда комментировать для меня свои действия. Я просто смотрю и пытаюсь повторять, как они ловко гоняют телеги по салону, разливают по стаканам сок и воду, раздают подносы с питанием, потом всё это собирают, аккуратно, но быстро запихивают обратно в телеги, утилизируют пустые коробки из-под сока, что-то считают, записывают, завязывают пластиковые пломбы на телегах.

Перед посадкой меня снова отправляют в кабину пилотов. За окном густой туман, вот уж точно – не видно ничего дальше собственного носа. Точнее, носа самолёта. По разговору пилотов понимаю, что мы делаем второй круг над аэропортом, так как из-за тумана не видно ВПП (взлётно-посадочную полосу). Жутковато слышать такое на первом рейсе. У меня даже перестаёт болеть ребро, и я невольно представляю, как меня опознают по описанным в моей лётной медицинской карточке татуировкам на теле. Стараюсь отбросить эти мысли и переключиться на конструкцию самолёта – так, вот та самая панель для связи с наземными службами, вот форточка, вспоминаю, как она открывается, вот огнетушитель, кислородный баллон… Шасси мягко касается земли. Лётчики совершенно спокойны, а у меня глаза по пять копеек, пульс бешено стучит. Мне аккуратно напоминают, что пора идти в салон. Провожаем пассажиров, и я вижу здание аэропорта, маленькое, симпатичное. Хочется визжать на весь самолёт: «Я первый раз в Одессе!», но в салоне творится уборка, перестановка кухонного оборудования, смена подголовников на креслах. Всем не до моих открытий. Думаю, на этом рейсе бортпроводники были не очень мной довольны. Да я и сама думала, что буду организованнее. Ну, что ж, первый блин как говорится… У меня ещё есть обратный рейс, чтобы реабилитироваться. Стоянка всего сорок минут, за это время салон снова чистый, всё готово к встрече пассажиров. Изо всех сил пытаюсь угомонить перебивающие друг друга воспоминания о ходе эвакуации и думать только о том, что надо улыбаться проходящим в салон пассажирам. Обратный рейс идёт чуть спокойнее, я даже никого не обливаю.

Евгения, бывалый бортпроводник, немного рассказывает мне о работе в кухонной стойке, о том, как правильно принимать и сдавать питание, как заполнять накладную. Конечно, я мало что запоминаю, работы там много, а времени совсем мало. Но мне нравится сам принцип работы – всё четко, ясно, логично, для всего есть свои полочки, крепления. В самолёте нет ни одного ненужного элемента, в том числе в кухне – это удивительным образом сочетается с моим внутренним устройством, сознанием, как же хочется постоянно работать в стойке и выполнять этот ряд отработанных действий. Разве это не романтика – знать, что пока сотня людей летит из Одессы в Москву, у тебя в стойке происходит целая логическая цепь действий?! Это поразительно воодушевляет.

После рейса мы снова садимся в автобус и едем к зданию аэропорта, по пути лётчики говорят фактическое время полёта вперёд и назад (прямой и обратный рейс). При выходе из автобуса лётчики всегда выходят первыми и подают руки девушкам, это сначала непривычно, но так трогательно. Я представляю, как улыбаются проходящие мимо люди, наблюдая эту картину. В памяти всплывает момент из фильма «Поймай меня, если сможешь», когда ДиКаприо с толпой стюардесс в красивой голубой форме выходят из машины и радостно идут к зданию аэропорта. Должно быть, со стороны это всегда смотрится очень эффектно.

Дома с нетерпением в подробностях рассказываю Кате и Вове о том, как всё прошло. Если бы не их заинтересованные лица и смех, мне бы показалось, что всего этого на самом деле не было. Катя спрашивает меня: «Ну как, это то, чего ты хотела?». С минуту молчу, обдумываю, анализирую. Наверное, рано говорить об этом. Конечно, мне всё очень понравилось, но я должна стать из хорошего теоретика хорошим практиком, и тогда я точно скажу, моё это или нет. Пока я с напуганными глазами блуждаю по салону и обливаю пассажиров соком, сложно сказать, что я мечтала именно об этом. Да и когда срастется моё ребро, думаю, работа будет доставлять мне больше удовольствия. До следующего рейса есть немного времени, чтобы отлежаться и не шевелить без дела бедные кости.

03 апреля 2008 г.

* * *

Второй стажёрский рейс – Алматы. Он ощутимо дольше, чем Одесса, и это очень здорово, потому что я успеваю более-менее вникнуть в рабочий процесс без лишней паники. Девять часов и пять минут чисто лётного времени от взлёта до посадки прямого и обратного рейсов. Вторая запись в моём лётном блокноте.

Определённо, рано учиться улыбаться во время работы, но самое время, чтобы перестали трястись руки, достаточно и того, что временами трясет самолёт. С интересом наблюдаю, как работают печки для разогрева бортового питания. Мне доверяют разложить лимоны по тарелочкам и налить кипяток в чайники. Это вам не муляжи в учебном классе опрокидывать! На рейсе вместе со мной ещё два стажёра, так что испуганных и заинтересованных глаз гораздо больше. Но от этого даже спокойнее – я не одна такая, можно осмотреться в салоне, пока пассажиры спят, полюбоваться ночным Казахстаном в иллюминатор. Крошечные человечки спят сейчас в этих игрушечных домах и не подозревают, что на них кто-то смотрит. Целый мир там, под моими ногами. Мне уже не так страшно. Кажется, я начинаю любить самолёты по-настоящему.

Встречаю в службе ребят из своей группы, делимся впечатлениями, кто куда летал, на каком самолёте, какие были обязанности в рейсе. У всех лица светятся от радости – мы это сделали, мы летаем! Пусть, пока в обычном костюме, а не в лётной форме. В душе у нас полный переворот. Вид сверху, и правда, лучше!

05 апреля 2008 г.

* * *

С большой радостью узнаю, что мой третий рейс эстафетный, то есть экипаж остаётся в городе прилёта на отдых, а обратный рейс выполняет бригада, которая отдыхала в этом городе до нас. Итак, курс на Южно-Сахалинск! Летим на Боинге 767, в два раза больше самолёт, в два раза больше бригада, в два раза дольше лететь многообещающее начало! На прямом рейсе я впервые работаю в бизнес-классе, особая ответственность. Немного волнительно, никогда не знаешь, кто может оказаться среди пассажиров, надо не ударить в грязь лицом. К тому же фарфоровая посуда, настоящие стеклянные стаканы вместо пластиковых – всё это надо не разбить, даже если самолёт трясет, множество правил обслуживания, приём заказов, как в ресторане – это здорово, но нужна практика. Помнится, я всегда хотела поработать официанткой, для общего развития, но не сложилось. Сейчас бы мне пригодился такой опыт.

Мы встречаем пассажиров, вешаем их одежду в шкаф. Я, само собой, забываю прикреплять к ней посадочные талоны и понятия не имею, где чья. Предлагаем шампанское, апельсиновый сок или воду, чтобы им было не скучно ожидать взлёта. Также нужно приготовить телеги с прессой – несколько пачек газет красиво разложить и потом раздать в салоне пассажирам. Здесь вроде нет особых трудностей, желательно только, чтобы хоть немного газет осталось для экономического класса. Потом меня отправляют в начало салона демонстрировать аварийно-спасательные средства перед взлётом. Обычно в этот момент самолёт уже начинает рулить к взлётно-посадочной полосе, и сохранять ровное вертикальное положение довольно сложно: шатает из стороны в сторону. С непривычки это, конечно, больше напоминает акробатический номер. Жилеты, ремни безопасности, инструкции… Кажется, на меня никто не смотрит. Как минимум, мы обязаны это делать, чтоб потом не говорили, что нас не учили. С нами летит инструктор, а значит, будет много вопросов к стажёрам и выставление оценок в специальный оценочный лист. Наконец, всё, что мы учили и записывали в тетрадки в учебных классах, можно увидеть, потрогать, вспомнить и рассказать, как работает, и это невероятно интересно. С умным видом стою в стойке бизнес-класса и объясняю, в каких частях самолёта расположены огнетушители, как они работают, где находится единственный на всём борту топор, как открыть дверь в «автомате», чтобы надулся трап-плот, как управлять освещением на борту. Мне бы хотелось рассказывать целый рейс, но у нас много и другой работы.

Записываю в блокнотик, что будут есть и пить «мои» пассажиры, не спеша разношу напитки и еду в красивой фирменной посуде, стараясь не пугать людей своим озадаченным видом. Всё происходит так размеренно, вежливо, невозможно не получать удовольствие от такого обслуживания. У меня всего пять «своих» пассажиров, и можно уделить им куда больше внимания, чем до этого пассажирам в экономе. Да уж, определённо, работа здесь сильно отличается от работы в экономе – это как столовая и ресторан. Но всё же не будем забывать, что главная работа не в обслуживании пассажиров питанием. Хотя многие считают нас официантами на борту и это очень печально.

После ужина почти все пассажиры засыпают. Аккуратно закрываю шторки иллюминаторов по своей стороне борта, накрываю пледами сидящих на первых рядах, там особенно дует, так как вентиляция салона начинается с носа воздушного судна, убираю остатки посуды со столов. Мы с коллегами начинаем готовиться к завтраку, распаковываем замороженную еду, перекладываем чистую посуду поближе, раскладываем пирожные, поливаем их ванильным кремом с потрясающим запахом. В кухне много работы, но всё делается спокойно и слаженно. Наш инструктор – очень приятный, интеллигентный человек, при работе с ним не возникает паники, напротив, хочется перенимать его опыт и чётко выполнять задания. Судя по фамилии, он татарин, кто знает, может, тоже из Набережных Челнов? Но спрашивать об этом мне кажется неудобным.

Удивительно красиво начинает светать. Мы пролетели уже около трёх тысяч километров. Инструктор отправляет меня в кабину пилотов спросить, не хотят ли они чего-нибудь поесть или попить. Спрашиваю, возвращаюсь в стойку, отношу им чай и любуюсь шикарным видом из окна. Капитан замечает, что я не могу оторваться, и разрешает мне присесть на несколько минут на откидное кресло. В кабине прохладно, слева ярко светит солнце, и капитан закрывает часть окна газетой. В этой маленькой комнатке так уютно, если говорить о ней как о рабочем кабинете, то лучшее место и представить сложно. Внизу ровно клубятся облака, такое ощущение, что мы плывем. Приборная панель переливается солнечными бликами, лётчики мирно беседуют. Хочется остановить это мгновение – не помню, когда мне последний раз было так. Благодарю капитана за эти незабываемые минуты созерцания и возвращаюсь в стойку.

После завтрака в салоне становится оживлённо, скоро мы прибываем на Сахалин. Мне так знакомо это чувство – когда после долгого пути тебя встречают родные… Когда в детстве мы ехали в Башкирию к бабушке и дедушке, приходилось терпеть мучительные дни в поезде, зато потом была радостная встреча, покрывающая все воспоминания о тяжёлом пути. Сейчас все эти люди тоже ждут встречи, смеются, общаются между собой. Я как будто жду вместе с ними. Но меня никто не ждёт.

По прилёту мы с экипажем приезжаем в изумительную гостиницу за городом. Сложно понять, какое время суток, смена часового пояса даёт о себе знать. Хочется скорее лечь спать, но на улице такой непривычно свежий воздух, что я не могу надышаться. Я на Сахалине! Всего одна ночь на борту, и я здесь. За работой время пролетает незаметно и выходит особенное чувство – прошла всего лишь рабочая смена, а ты вдруг в другой части страны.

Времени на отдых у нас не так много, всего сутки. Мы вместе обедаем в кафе, потом расходимся по номерам, чтобы привести себя в «гражданский вид». Отдельную главу я могла бы посвятить ни с чем несравнимому удовольствию распускания волос после «форменной прически» с множеством шпилек и лака и, конечно, смене форменных туфель на обувь без каблуков.

На первом этаже гостиницы располагается красивый просторный холл, мы собираемся там с бортпроводниками, чтобы поболтать. Для них это всё привычно. Для меня грандиозно.

Перед обратным вылетом мы направляемся в город, заезжаем на рынок купить красной икры и рыбы. Центр города кажется мне довольно серым, но весьма просторным. Заметное здание с крупной надписью: «Сахалинская железная дорога», долго размышляю, куда же там ходят поезда, вспоминаю свою идею стать проводницей в поезде – могла бы сейчас раздавать постельное бельё в вагоне. Мимо нашего автобуса куда-то едут огромные пыльные грузовики. После уютной гостиницы, находящейся далеко от шумной автострады, вокруг всё кажется слишком громким. А на рынке столько красной икры, что мы никак не можем выбрать лучшую, в итоге чуть не опаздываем на рейс.

Предполётный медосмотр, встреча на борту с уставшей бригадой, которую мы должны сменить. Впереди около восьми часов полёта. На сердце радостно от того, что я здесь побывала, и грустно от того, что пора обратно. На рейсе в Москву я работаю в эконом-классе. Разница поразительная, что и говорить. Работы, конечно, хватает везде, но она на самом деле ощущается иначе. Она не хуже и не лучше, просто другая.

Выхожу на середину салона демонстрировать аварийно-спасательные средства перед взлетом. На этот раз на меня смотрит множество глаз. Мне только не нравится, что приходится использовать столик пассажира для размещения всех этих «демо-средств», люди начинают их трогать, перебирать, рассматривать, и к моменту, когда мне нужно показать жилет, его приходится отбирать у кого-то из рук. Просто отлично, когда в нужном ряду нет пассажиров, можно положить комплект на свободное место и не переживать о его сохранности. Пассажиры бизнес-класса явно менее любопытны, там никто не стремится потрогать набор.

Так здорово лететь целых восемь часов, всё время находится какая-то работа, вопросы от инструктора и множество от пассажиров. Рейс дневной, а, значит, постоянно кто-то хочет пить, есть, ходить по салону и в туалет. Бегают дети, разговаривают взрослые, жизнь кипит. Но что примечательно, люди ведут себя очень прилично, никто не ругается, не выясняет отношения, как это часто бывает в местах большого скопления народа. Так легко и радостно – мы летим домой, всё хорошо. Только почему-то после длительного рейса силы совершенно покидают тело. С трудом добираюсь до дома Кати и Вовы, это полтора часа пути с пересадками. Спать. Много, много спать… Нет даже сил рассказывать, насколько удивителен Сахалин и путь к нему.

Спокойной ночи, Сахалин.

09—11 апреля 2008 г.

* * *

Ещё два рейса в качестве стажёра, оба раза ночной Казахстан – Астана и Атырау на Боинге 737 с множеством вопросов от инструкторов. Далее должно решиться, переведут ли меня на должность бортпроводника. Ребята из моей группы также выполнили положенные стажёрские полёты и ждут комиссии. У кого-то за плечами уже несколько «эстафет». И у всех – волнительное ожидание получения первой формы.

Итоговая комиссия проходит на «отлично». Хотя на этот раз я была не так уверена в успехе, ведь на практике многие детали оказались неусвоенными по нехватке времени. Я ожидала большего от себя, думала, что быстрее удастся во всём разобраться. Но полёт не вечный, что успел – то понял. Я даже чувствую лёгкое внутреннее возмущение собой, несмотря на верные ответы и отсутствие серьёзных замечаний за время стажёрских полётов.

«Вам присваивается должность бортпроводника гражданской авиации». Комиссия улыбается, у меня на глазах слёзы. Всё было не зря.

Наконец, форма!

Да, это случилось. На складе форменной одежды очередь – наша группа радостно получает свою первую лётную форму. В коридоре мало места, мы стоим, тесно прижавшись друг к другу, и ждём своей очереди на примерку. Получаем сразу весь набор: юбка, брюки, пиджак, две рубашки, джемпер, плащ, зимнее пальто. Потом поднимаемся в инструкторскую, получаем «птички» и бейджики на форму. А дома меня уже ждёт новенький лётный чемодан. Также дружно толкаемся у диспетчерской, чтобы узнать свой наряд на первый самостоятельный рейс. У кого-то уже есть допуск на несколько типов воздушных судов, у кого-то только один-два. Бортпроводники протискиваются через нашу чёрно-костюмную массу, недовольно бормоча: «Опять эти стажёры». Хочется крикнуть вслед, что мы уже не стажёры – вот, у нас даже форма есть! Да и вообще, все с этого начинали. Скоро мы наденем форму, и никто не догадается, что мы новички.

Не каждая работа вызывает столько восторга и гордости в самом начале. Это не просто работа, это образ жизни. И у всех нас внутри трепещет сладкое чувство – теперь всё будет иначе. Но насколько иначе, это пока только образное представление. Скоро узнаем на деле.

Через пару дней мы всей группой прибываем в службу для прохождения необходимых инструктажей перед отправлением в вольное плавание и для получения свидетельств бортпроводника гражданской авиации. Явиться приказано в форме. По нашим правилам это значит, что весь внешний вид должен быть «форменный»: костюм, пальто, шарф, «птичка», бейджик, макияж, причёска, маникюр, туфли, колготки нужного цвета… И вся эта красота, склеенная воедино впервые, смотрится довольно неуклюже, сразу видно, что мы «зелёные». В общей сложности придраться не к чему, все элементы формы присутствуют, так что прямых замечаний быть не может, но снисходительно-уничижающий взгляд инструкторов говорит о том, что до идеала ещё далеко. Но всё же как радостно, что мы здесь почти полным составом, в нашей долгожданной форме, когда всё самое страшное позади, а впереди – торжественное вручение официального документа, подтверждающего, что у нас всё получилось!

На самом деле вручение оказывается не таким уж торжественным, нас просто собирают в кабинете и раздают свидетельства. Но это ничуть не уменьшает чувства грандиозного восторга.

Конечно, я сразу отправляю первое фото в форме родителям, Рамиле, Маше и Сэру Ёжику. Интересно, верили они, что я справлюсь?

Теперь каждый бортпроводник из нашей группы относится к определённому отделению, и у каждого есть свой инструктор. Всего бортпроводников очень много, и для удобства взаимодействия с ними по административным и прочим вопросам созданы отделения – в каждом примерно по сто человек. Отделения нумеруются, и каждому выдаются кураторы – инструкторы, которые отвечают за «своих» бортпроводников, а именно – следят за заполнением информации в их лётных книжках, за продлением допусков на типы воздушных судов, за своевременным прохождением медосмотров, разбираются в случаях опозданий, отстранений, считают выходные дни, эстафеты и так далее. У каждого инструктора примерно по тридцать бортпроводников. Это что-то вроде классов с классными руководителями. По сути инструкторы – наша связь с жизнью авиакомпании, ведь мы не бываем на совещаниях, не делимся опытом в офисных буднях, и никто кроме них не сможет довести до нас свежую информацию по изменениям в правилах, законах, инструкциях. Мы где-то летаем, а они рассказывают нам, что в это время происходит на земле, среди бумажной волокиты.

Мне в качестве инструктора достается суровая молчаливая женщина с короткими черными волосами и широкими плечами, как у мужика. Мне всё время как-то неудобно к ней подходить. Но она должна следить за всеми моими перемещениями по миру и быть в курсе всех нюансов.

24 апреля 2008 г.

Лётные будни

Первый блин

Мой первый самостоятельный рейс, и снова Одесса на Боинге 737. Два часа собираюсь, отглаживаю новенькую форму, делаю «форменный макияж» как учили: тушь, помада, румяна. Укладываю волосы в «форменную причёску», выливаю на неё тонну лака. Как говорит наш преподаватель, лака много не бывает, главное – чтобы ни один волосок не торчал. Обязательно накрашенные ногти, это уж совсем непривычно, но так положено. Двадцать раз перевязываю шейный платок – хоть бы инструкцию дали, как с ним управляться! Форменная юбка мне явно велика, так что после нескольких примерок решаю лететь в форменных брюках. Складываю всё необходимое в лётную сумку, сто раз проверяю документы, и, наконец, я вроде готова. Долго смотрю в зеркало – всё ли идеально, «по форме»? Вроде, да. На предполётном брифинге нам объявляют приблизительную длительность полёта, номер стоянки воздушного судна, состав экипажа, распределение обязанностей в рейсе и задают несколько вопросов по аварийно-спасательной подготовке. С этим у меня пока нет проблем – всё зазубрено так, что ломом из головы не выбьешь. На этом рейсе моя дверь – вторая левая. А, значит, я сегодня старший экономического класса, отвечаю за питание и делаю все доклады шефу по салону. Всего два часа полёта, а успеть надо так много: принять и пересчитать всё питание на прямой и обратный рейс, проверить документы, подготовить стойку и проконтролировать своевременность действий остальных бортпроводников эконом-класса. То есть Вадима, моего одногруппника. Надо же было такому случиться! Два бортпроводника в эконом-классе вместо обычных трёх, да ещё и оба новенькие! Первые пять минут мы бестолково шатаемся по самолёту, не можем сосредоточиться и с чего-то начать. Со всех сторон дёргают – подтвердите качество уборки, распишитесь за питание, примите бытовое имущество… Голова идёт кругом, надо взять себя в руки.

«Вадим, где лимоны?!». Кажется, он в ещё большем шоке, чем я. Вадим раньше работал преподавателем английского языка и внешне абсолютно этому соответствует – высокий, статный, с отточенными чертами лица и аккуратной причёской. Даже неудобно, что такой интеллигентный человек должен искать стаканы с нарезанными лимонами. На учёбе Вадим всегда был в рядах отличников, но видно, что и он теряется в «свободном полёте». Определённо, это слишком короткий рейс для первой практики. Хочется всё бросить и помочь ему, но тогда я не успею сделать свою работу.

Тем временем борт заполняют пассажиры, самое время дать себе мысленную пощёчину и прийти в себя. Взлетать всего десять минут, значит, надо быть наготове: обслуживание начинается сразу после отключения табло «пристегните ремни». Застилаю телеги одноразовыми скатертями, делю соки на два пролёта – туда и обратно, распихиваю молоко, лимоны, салфетки в контейнеры и ящики, закрепляю оборудование специальными стопорами. «Экипажу приготовиться к взлёту», – эта команда значит, что бортпроводники должны занять свои места и пристегнуться. Мечусь по стойке, пытаясь ничего не забыть закрепить, иначе у нас с Вадимом отличные шансы получить тяжеленным контейнером в лоб при взлёте.

Надо сказать, я ещё не готова оставаться наедине с этой работой. Но старшему бортпроводнику (шефу), думаю, всё равно, первый у меня самостоятельный рейс или последний, надо, чтобы работа была сделана чётко и вовремя. Мы с коллегой то и дело что-то забываем, то стаканы, то салфетки, то дорожные наборы, то чай вместо кофе. Грязную посуду собираем уже перед самой посадкой. Сказать, что шеф нами недоволен – не сказать ничего. Я мысленно ругаю диспетчеров и планировщиков, которые додумались поставить на один рейс двух вчерашних стажёров. Во время стоянки мы носимся по самолёту как сумасшедшие, меняем подголовники, контролируем службу уборки, которая почему-то всё забывает, и мусор находится снова и снова, я пытаюсь сообразить, всё ли мы выполнили по плану. Где же та самая чёткая отлаженная работа, о которой я так мечтала? У меня всё валится из рук! Оказывается, зазубрить материал ещё полдела, нужно пробовать всё делать своими руками, учиться брать на себя реальную ответственность.

Обратный полёт проходит лучше, пассажиров меньше, можно не бояться, что чего-то не хватит, и смело разливать людям все соки, включая такой популярный томатный. Вадим в одиночку собирает грязную посуду, а я пытаюсь вспомнить процесс сдачи питания, считаю оборудование, пломбирую дверцы телег, заполняю бумаги. Но, конечно, не успеваю до посадки. Пассажиры выходят, а мы с Вадимом в полной прострации сдаём бортовое питание и бытовое имущество. На послеполётном брифинге оба получаем устные замечания – куча нарушений в технологии, опоздания в докладах и сдаче борта. Мы это понимаем и признаём. Мне стыдно, неприятно и хочется ныть. Как раз этим я, пожалуй, и займусь дома. Может, хоть Катя меня пожалеет. Или Рамиля, когда я напишу ей про весь кошмар, что творился со мной сегодня. Главное не нажаловаться родителям, а то ещё скажут: «Ну и кто тебя гнал в эту Москву?!».

Мы с Вадимом уныло бредём к службе, обсуждая наш суетливый первый полёт. Хочется верить, что всё приходит с опытом. На этот раз у нас есть какое-никакое оправдание – мы оба выполняли свой первый самостоятельный рейс. Но на душе от этого не легче. Всего четыре часа полёта, не считая двух часов предполётной явки и сдачи самолёта. А столько ошибок, невероятно. Мне казалось, всё будет проще. С досадой сажусь в автобус до метро Домодедовская. И тут понимаю, что за всё время полета ни разу не посмотрела в иллюминатор! Где же романтика?

27 апреля 2008 г.

* * *

Мой следующий рейс вновь в Южно-Сахалинск, что не может не радовать. Мы вылетаем по расписанию, всё идет спокойно. Вокруг меня опытные бортпроводники, и мне не страшно что-то забыть – они обязательно напомнят. Пассажиры ужинают при неярком свете, некоторые уже спят. В салоне довольно тихо, чётко слышно, как работают двигатели. Замираю в конце салона и наблюдаю за людьми. Должно быть, у них отличная выдержка, если они живут так далеко от своих близких. Я пока не успела понять это на своём опыте, некогда было скучать. Не знаю, каково тем, кто остался, быстро ли для них прошло это время, чувствуют ли они как-то моё отсутствие? Я знаю, что где-то там, далеко, меня помнят. Но плохо помню, что чувствовала, когда решилась уехать. Неужели мне не было страшно? Я смотрю на этих людей, которые летят на Дальний Восток, слушаю ровную работу двигателей, мне так спокойно и уютно от этого тусклого света в салоне и так радостно, что я в пути. Где же смысл? Если бы меня вдруг кто-то спросил об этом, я бы ответила: «Это ведь работа». Но какой смысл в этом всём для меня? Зачем я здесь, зачем мне снова на Сахалин? У меня будто загадочная связь с маленькими точками на карте, которые вдруг превращаются в города, изрисованные улицами, реками, мостами… Маленький кругляшок на карте с названием «Южно-Сахалинск» через несколько часов ещё раз станет для меня живописной горной местностью, разольется Тихим океаном, приютит меня в большом гостиничном номере с зелёным покрывалом. И я буду чувствовать, что беседую с этим островом, что проживаю нашу историю, никак не связанную с другими людьми. Возможно, вы когда-то чувствовали нечто подобное, забравшись на гору в полном одиночестве. Смысл, наверное, в том, чтобы чувствовать жизнь. Она есть, она вокруг и внутри нас, она во многих километрах под нашим фюзеляжем, и она внутри него, в каждом из этих людей. И она в сердце Сахалина, который ждёт с нами встречи. Кто-то создал всё это и, определенно, для того, чтобы мы чувствовали покой от единения друг с другом. Мир такой огромный, и такое счастье – чувствовать, как он живёт, и как ты движешься навстречу разным его уголкам. Разве я могла подумать, что когда-то окажусь за тысячи километров от дома, что моя жизнь будет исчислять свой ход в тысячах километров. Пожалуй, каждый бортпроводник немного потерян в жизни, находится в поиске, иначе зачем превращать свою жизнь в непрекращающееся путешествие?

Под утро в стойке становится очень холодно, и когда появляется свободное время, я устраиваюсь на откидном кресле поближе к иллюминатору, завернувшись в плед. Пассажиры на удивление мирные, спокойные. Улыбаюсь, смотрю на них с умилением. Потом смотрю вниз – какая же красота! Розово-горчичный рассвет, густо застеленные облака, хочется улечься в них, как в горячую ванну с пеной. Как жаль, что почти все спят – они же ничего этого не увидят!

Очень болят ноги, хочется снять туфли, но без них будет совсем холодно. Жаль, что нельзя носить обувь без каблуков, восемь часов в таких туфлях – просто невыносимо для моего плоскостопия. Но даже это не портит общего состояния радости и покоя.

Кормить пассажиров завтраком весьма приятно – они сонные, милые, согласные есть всё, что дадут. Хотя, надо сказать, омлет выглядит омерзительно. Никого не удивляет, что мы долго кружим перед посадкой – жители Сахалина привыкли к затруднённым погодным условиям, задержкам и отменам рейсов. Самолёт сильно сносит ветром, и мы садимся только со второго захода. В автобусе экипаж дружно молчит, в гостинице задумчиво расходится по номерам, а потом собирается за обедом. Через какое-то время после отдыха мы встречаемся в SPA-комплексе, и я сладко засыпаю на горячих камнях. А потом снова пронзительно чистый воздух, вечер, сон, сборы, прическа, макияж, фото на память (на этот раз в лётной форме), экипажный автобус, пыльный город, красная икра на рынке, аэропорт, медосмотр, смена бригады. Вот и всё. Ещё одно маленькое путешествие подходит к концу.

Обратный рейс более оживлённый, снаружи светло, пассажиры не спят, бродят по салону, опираются руками на аварийные выходы, глядя в иллюминаторы, сидят, вытянув ноги, на откидных креслах бортпроводников, не реагируют на наши замечания и постоянно просят что-нибудь попить. В средней стойке проходит бурная дискуссия: пожилой мужчина в тельняшке что-то объясняет, вокруг стоят несколько человек, в том числе наш шеф. И мне даже негде присесть отдохнуть – всё занято пассажирами. Радует, что вообще атмосфера на рейсе дружелюбная, даже почти домашняя люди с Сахалина летят простые, добрые, с ними приятно общаться.

Наконец, раздаются аплодисменты – мы приземляемся в Домодедово. Каждый бортпроводник быстро сдаёт то, за что отвечает, и мы садимся в экипажный автобус. Сдаю переносную бортовую аптечку в службе и иду на остановку. Полтора часа в пути до дома с пересадками – автобус, метро, снова автобус – всё это так сложно после рейса. Человеку в форме не пристало спать в общественном транспорте. Так что держусь из последних сил, читая книгу. Долгожданная мягкая постель и двенадцать часов самого глубокого в мире сна.

Спокойной ночи, Сахалин.

29 апреля 2008 г.

Чукотские каникулы

Как же интересно узнавать – куда дальше? Это постоянные маленькие путешествия, маршрут для которых выбирают за тебя. Всегда наготове чемодан с тёплыми вещами и сумка среднего размера с самым необходимым в зависимости от длительности рейса. Есть ещё такое понятие как резерв: ежедневно десять или более бортпроводников по двенадцать часов находятся «в резерве», с восьми утра до восьми вечера или с восьми вечера до восьми утра, в номерах гостиницы рядом с аэропортом, готовые в любой момент вылететь куда угодно, если срочно понадобится заменить кого-то из коллег в случае опоздания на рейс, проблем с документами, здоровьем и т. д. Поэтому в резерв нужно брать всё, от купальника до тёплого свитера, в зависимости от того, какие рейсы наша компания выполняет в этот период. Так что набор вещей для резерва тоже всегда наготове. Итак, куда дальше?

Звонок от диспетчера раздается рано утром, но я уже не сплю. Волнующая новость – с четвёртого по восьмое мая у меня эстафета в Анадырь. Отлично! Чем дальше, тем интереснее! Почему-то все считают этот рейс ссылкой. Когда говорю коллегам о предстоящей командировке, мне сочувствуют и спрашивают, не провинилась ли я в чём, у начинающих ведь всякое бывает по неопытности. Вряд ли тут виноват мой первый неудачный рейс, просто так выпало. Для меня любая эстафета – большая радость, особенно в город, где я ещё не была. Говорят, экипаж там никто не кормит и еду надо брать с собой на все четверо суток. Интригует! Ещё говорят, что «май месяц» это не про Анадырь, даже если сейчас май месяц. В Москве уже довольно тепло, и, пожалуй, я нелепо смотрюсь в метро с зимним пальто в руках. Чемодан забит тёплыми вещами и едой. Как же любопытно – за что его все так не любят, этот Анадырь?

Ещё до вылета в службе наш экипаж получает множественные соболезнования от инструкторов и врачей медпункта по поводу предстоящей экспедиции на Чукотку. На улице май месяц, а мы все с тёплыми вещами – без лишних объяснений понятно, куда мы держим путь. Даже лётчики как-то без настроения. В Анадыре нам не загружают питание, так что в Домодедово нам грузят в багажный отсек контейнеры с замороженной едой для обратного пролёта, во время полёта там минус пятьдесят, уж точно не испортится. Конечно, довольно муторный процесс, но на Чукотке никто не делает бортпитание, а на обратном пролёте людей тоже приходится кормить.

Рейс очень шумный, хлопотный, полный самолёт народа. Томатный сок заканчивается ещё во время ужина. Почему люди так любят пить его в самолёте?! Это удивительная загадка. Я даже спрашиваю у некоторых пассажиров, пьют ли они томатный сок дома. Все отвечают, что пьют его только в самолёте, и никто не знает, почему. Тайна. Что же делать на завтрак, если они снова будут требовать томатный сок?

Ещё хочется спросить, зачем они все летят на Чукотку, но стесняюсь.

Мы кое-как приземляемся, как мне кажется, прямо в сугроб. В иллюминатор не видно ровным счётом ничего. Белое пространство. Не вижу особой радости на лицах пассажиров, когда они покидают салон. Вместо «всего доброго» хочется пожелать им мужества, выдержки или чего-нибудь в этом роде. Но зачем-то же они сюда прилетели? Если домой – значит, не привыкать, если по делам – страшно интересно, какие тут могут быть дела? Опять же, было бы уместно пожелать мужества в данном случае или хотя бы не простудиться этой суровой чукотской весной.

Знающие бортпроводники привезли с собой немного фруктов, чтобы порадовать работников службы уборки на борту. Видимо, у них с этим делом туго, они и вправду радуются даже самым обычным бананам. Мы с ребятами из последних сил сдаём борт, рейс был изматывающим. Зимнее пальто я надеваю ещё в салоне после открытия дверей, какой уж там май месяц, жаль, что шапку не взяла!

Наконец, мы сдаём всё улетающей бригаде и покидаем самолёт, заходим в аэропорт – гостиница находится в этом же здании. Аэропорт весьма приличный, современный, всё чисто и аккуратно. А вот гостиница явно не пятизвёздочная, самая простая обстановка: две кровати, шкаф, погнутая батарея, немного ржавая сантехника и скатавшиеся выцветшие покрывала когда-то коричневого цвета. В детстве у меня был плюшевый мишка, похоже, из этого же материала. Жить, конечно, можно. Главное, что есть где спать, потому что больше тут, видимо, заняться нечем. Высовываться на этот мороз снова меня совсем не тянет.

Со мной в номер заселяется коллега Вера, мы обе страшно устали и неспешно разбираем чемоданы. За окнами светло, падает обычный майский снег. Мы не спали, кажется, целую вечность, раз уже успели оказаться здесь, в каком-то параллельном измерении. Будильник можно завести на день обратного рейса, за пару часов до вылета, чтобы собраться, а сейчас – смело впасть в спячку. Даже не нужно напрягаться и приводить себя в порядок для традиционного совместного обеда с экипажем после рейса – кушать тут всё равно негде, да и кормить нас никто не намерен. Приходится надеть маску для сна, иначе слепит глаза и не понятно, почему я пытаюсь уснуть днём. Долго не могу сомкнуть глаз, вроде, хочется есть, но так мутит после полёта, что на еду не могу смотреть. Катастрофическая усталость. Не хочется ничего: ни читать, ни разговаривать, ни есть, ни спать. Хочется, чтобы просто всё закончилось, ушло это состояние прострации.

Неожиданно я просыпаюсь в следующем дне. Вроде, на самом деле всё кончилось. Только спина немного болит от восемнадцатичасового сна. Я словно выпала из времени. Что вообще произошло, почему такое ощущение, что я не ела уже неделю, и почему снова настала зима?

Вылезаю из-под некрасивого, но тёплого одеяла, и мы с только что проснувшейся Верой начинаем потрошить продуктовые запасы. Оказывается, я страшно, невозможно хочу есть. Какие вкусные сухари и шпроты! Наевшись, мы с Верой обнаруживаем, что в коридоре гостиницы полная тишина, из других номеров не слышно ни звука, видимо, из спячки никто не собирается вылезать до самого вылета. А раз уж мы вылезли, надо что-то делать. Например, обследовать территорию – говорят, тут рядом есть залив, а прямо из окна видно горы. И вообще, где мы? Не вижу ни одного здания из окна. Где Анадырь?

Укутавшись во все имеющиеся вещи, в страхе обморожения, беру с собой тёплые носки, чтобы в случае крайней необходимости надеть их на руки – я почему-то не догадалась, что в мае мне могут понадобиться варежки. У администратора гостиницы мы выясняем, что находимся рядом с посёлком Угольные Копи, поэтому аэропорт и называется Угольный. Аэродром используется стратегической военной авиацией, наверное, поэтому мы встретили в холле людей в военной форме. Из окна видно большой зелёный вертолет, запорошенный снегом. Мы так крепко спали, что даже не слышали, как он прилетел. Говорят, отсюда летают даже пассажирские самолёты на Аляску. Ещё говорят, что в сам Анадырь мы попасть не сможем, так как в мае транспортировка туда возможна только вертолётом, а сегодня их нет, да и вряд ли мы потянем такие затраты. До Анадыря семнадцать километров и его немного видно вдали – пожалуй, этого достаточно. Поверим на слово, что город со сложным названием Кагыргын («Анадырь» на чукотском), находящийся в зоне вечной мерзлоты, прекрасен. Что там и правда есть шестиметровый мемориал из красного гранита, построенный к 60-летию Победы, что большинство зданий города построено на сваях, что там есть самый большой в мире памятник Николаю Чудотворцу и деревянный собор, один из крупнейших в мире, и прочее, о чем я успела прочитать в интернете перед командировкой. Всё это очень интересно, но в такой холод я бы не рискнула лететь туда на вертолёте с такой же любопытной коллегой, оставив в гостинице экипаж, который за нас отвечает, и вместе с нами уж точно лететь не собирается.

Набравшись смелости, мы всё же выходим наружу. Капюшон тут же срывает ветром, приходится заворачивать голову шарфом, снег залепляет глаза и мне совсем не смешно надевать на руки носки. Лучше позор, чем обморожение. О чём я, перед кем тут позориться? Не вижу ни одного человека в радиусе километра, кроме Веры, которая тоже надевает носки на руки.

Идти до гор мы не решаемся, а вот пройтись до лимана жутко интересно. Кажется, тут совсем недалеко. Этот залив является частью Берингова моря, хочется побывать там, я ведь никогда в жизни не была на море.

Уже через пять минут мы промерзаем насквозь, ветер сбивает с ног, но поворачивать обратно как-то несерьёзно. Собрав все силы, плетёмся дальше. Полчаса пробираемся по сугробам, но лиман не становится ближе. Казалось, он прямо под окнами аэропорта, а теперь ясно, что это оптический обман из-за белоснежного поля. Надо идти, рано или поздно он всё-таки окажется в зоне нашей видимости. Правда, я уже не уверена, что смогу дойти обратно, я почти не чувствую ног, рук, ушей и всех остальных частей тела. Но разве можно вернуться вот так, на полпути?! Вера тоже замёрзла, но пока полна решимости. Ещё пять минут, и я понимаю, что это глупо – мы просто не сможем дойти обратно. Не знаю, говорить ли об этом Вере.

Вдруг нам навстречу едет МАШИНА! Настоящая легковая машина, здесь, посреди глухого поля, едет по остаткам занесённой дороги, ведущей к лиману. Мы застываем в изумлении, машина останавливается рядом с нами, и мужчина в большой меховой шапке спрашивает, что мы тут делаем. Только отвечая на его вопрос, я понимаю всю абсурдность ситуации. Мы обе на грани обморожения, а я рассказываю, что ни разу не видела море, поэтому мы идём к заливу, а вообще мы стюардессы из Москвы. Мужчина без лишних разговоров усаживает нас в машину, и мы двигаемся в сторону аэропорта. Как же радостно снова оказаться в тепле. По пути он спрашивает, откуда мы вообще тут появились и с чего взяли, что до лимана можно дойти пешком в такую погоду. Он несколько удивлён, что мы стюардессы, хоть наши рейсы в Анадырь регулярные, видимо, мало кто чувствует себя здесь туристом и встречается на пути местных жителей. Уже на пороге гостиницы он говорит нам, что до залива около трёх километров, а учитывая, что его основная часть ещё замёрзшая, воды бы мы так и не увидели. А вот шанс остаться где-то в сугробе навсегда у нас, определённо, был. По его словам, дойти обратно мы бы точно не смогли, и большая удача, что он как раз ехал по этой дороге, встретить там машину – большая редкость. Только тут мы начинаем понимать, как рисковали, и, немного придя в себя, благодарим его. В этот момент я вспоминаю, что у меня на руках носки. Но какое это имеет значение, я могла бы примерзнуть в них в сугробе, и никто бы этого не увидел уже никогда. А этот мужчина вряд ли чему-то удивится, подобрав столичных гостей возле замёрзшего залива. Он предлагает нам отведать чукотских деликатесов – мяса лося или оленя. Звучит заманчиво, мы договариваемся о встрече здесь же, вечером. И он на самом деле приезжает в назначенное время и привозит нам по два килограмма мяса, отказавшись брать деньги взамен. Удивительные здесь местные жители! Спасают жизни, дарят мясо.

В гостинице мы с Верой долго отогреваемся у батареи, пьём много чая, едим сладости и недоумеваем, как нам повезло. Второй заход к лиману решено не тестировать. Может, когда-нибудь летом.

Не знаю, можно ли считать, что теперь я побывала на море, я ведь его так и не увидела. Как и не увидела загадочный город Анадырь на краю мира, и грузовые корабли, отправляющиеся куда-нибудь в Канчалан из его морского порта. Не оставляет сомнений хотя бы тот факт, что я побывала на Чукотке. Есть в этом какая-то доля романтики. Две глупые стюардессы на пути к морю. Но разве можно усидеть в гостиничном номере, когда вокруг такая манящая вечная мерзлота?

Ради интереса мы идём обследовать аэропорт, находим там продуктовый магазин. Тут мне становится ясно, почему еду́ в эту командировку надо брать с собой и почему пассажиры пили так много сока. Килограмм груш здесь стоит четыреста двадцать рублей, шоколадные конфеты также, а литр самого дешёвого сока двести рублей. Более того, почти все продукты просроченные. Конечно, может быть, такие цены только в аэропорту, но тем не менее, это ведь безумие!

На следующий день наш «спасатель» вызывается показать нам посёлок Угольные Копи, который находится в паре километров от аэропорта. Это так трогательно, он на самом деле был удивлён, что в их местах гостят московские бортпроводники, и искренне захотел, чтобы мы полюбили его родной край. Наши коллеги так и не дали о себе знать, и мы не стали на них ориентироваться, поехали на экскурсию вдвоём с Верой. Неожиданно в окне автомобиля снежное поле начинает пестрить разноцветными зданиями, жёлто-голубыми пятиэтажками – оказывается, тут ездят настоящие машины и ходят живые люди. Мне так интересно, чем занимаются жители в таком небольшом посёлке. Первые семь лет своей жизни я провела в маленьком военном городке Борзя в Забайкалье. Так как мой отец военный – понятно, чем занимались люди в этом месте. Все они были военными и были направлены туда служить вместе с семьями. А здесь? Наш «гид» рассказывает нам, что в Угольных Копях раньше находились воинские части, а также в течение практически целого века тут ведётся добыча бурого угля для всей Чукотки. В посёлке проживает около трёх с половиной тысяч человек, есть школа-сад, отделение Почты России, поликлиника – жить можно. И правда, выглядят Копи очень мило и уютно, не считая полуразрушенных двухэтажек на въезде. И ведь живут здесь люди, в этой вечной мерзлоте, учатся, выходят замуж, рожают детей и ничего, вроде, не скучно. Наверное, и я могла бы навсегда остаться в Борзе и никогда не узнать о Боингах и о посёлке Угольные Копи.

Наша экскурсия длится недолго, мы снова замерзаем, и мужчина везёт нас обратно в гостиницу. Там мы обнаруживаем, наконец, наших коллег, вяло беседующих в коридоре. Мы начинаем бурно рассказывать про наши подвиги последних двух дней, коллеги явно удивлены – что за безумие, выходить из гостиницы в Анадыре на улицу?! Вера – девушка ещё более эмоциональная, чем я, от её смеха закладывает уши, по всей видимости, не только у меня, потому что через десять минут из соседнего номера выходит высокий солидный мужчина в военной форме и просит нас помолчать, так как ему нужно выспаться перед вылетом. Мы смущённо расходимся, но потом ещё долго тихо хихикаем в номере вместе с Верой.

Под вечер я понимаю, что простыла, на губе вылезла простуда. Видимо, второй день испытаний холодом – это уже слишком. За окном всё также идет снег, но мне почему-то не грустно. Возможно, экипаж посчитал бы меня ненормальной, но мне тут нравится. Может, это место напоминает мне о детстве, о Забайкалье. А может, просто радостно от этого спокойствия, тишины, аномального для нас майского снега, а военные самолёты не только не нарушают идиллии, напротив, возвращают меня в «солдатское» прошлое. Где-то рядом красивый город Анадырь, Анадырский залив и Берингово море, хоть я их и не увидела, но я уверена, что мне бы понравилось.

Вера спрашивала у нашего гида, нельзя ли тут купить красной икры, он сказал, что узнает. И вот вечером он приезжает в гостиницу с трёхлитровой банкой красной икры. Конечно, за неё Вера уже дает деньги, но цена невероятно низкая для такого объёма деликатеса.

Время пролетает так быстро. Вот и звонит будильник – через два часа обратный рейс. Я бы осталась здесь ещё. Вдруг резко наступит весна… Я делаю форменную причёску, крашу ногти, сидя на широком подоконнике, и жду, когда за окнами появится наш самолёт. Буквально за час над аэропортом нависает непроглядный туман, не видно ничего дальше метра от окна. Я слышу, как в коридоре ругаются коллеги – все уверены, что теперь рейс надолго отложится, как это часто бывает на Чукотке. Как выяснилось, это одна из причин, по которой коллеги не любят Анадырь – здесь можно застрять надолго из-за непогоды. Говорят, однажды один из наших экипажей просидел тут месяц…

Время нашего вылета уже прошло, а самолёт так и не появился. Туман становится всё гуще. Я начинаю верить, что мы останемся здесь надолго, только нельзя говорить об этом экипажу, а то меня отправят в «Кащенко» сразу после прилёта. Меня радует возможная перспектива побыть здесь дольше. Хотя у нас почти не осталось еды, и я немного болею, а экипаж практически бьётся в истерике от нежелания оставаться здесь ни одной минутой более. Они просто не увидели, не поняли всей прелести этих мест. Как можно не полюбить Чукотку? Хотя, сидя в гостиничном номере несколько суток, наверное, можно.

Вдруг прямо под нашим окном появляется большой белый нос Боинга 767 – это за нами. Экипаж ликует. Что ж, значит, можно не распускать причёску и тащить чемодан на борт.

Пассажиры ещё более оживлённые, чем на прямом рейсе, они выпивают сок литрами и едят всё, что им дают. Теперь-то я их хорошо понимаю, и мне не жалко наливать сок хоть каждые пять минут. Конечно, пока он не закончится – вот тут могут начаться недовольства. По салону бегают дети, в средней стойке серьёзные мужчины беседуют о политике, кто-то спит, кто-то читает, кто-то разговаривает. А я так устала.

Мы прилетаем в Домодедово поздно вечером восьмого мая. Завтра День Победы и день рождения моей сестры Карины, которую угораздило родиться девятого мая в Германии. Совершенно без сил я добираюсь домой. Мы ещё ни разу так надолго не расставались с ребятами. Катя удивленно смотрит на двухкилограммовый кусок лосятины на столе, а я рассказываю, что мы творили на Чукотке. Ещё недавно я замерзала в снежном поле, а теперь за окном московская весна с цветущими яблонями. Разве всё это не удивительно?

Мне хотелось бы спать двое суток после этих приключений, но какая-то сила заставляет меня встать рано утром и ехать на парад на Площади Победы. В путеводителе по Москве написано, что станция метро Парк Победы – самая глубокая в московском метрополитене, 84 метра. Эскалатор там такой длинный, что по пути можно прочитать половину путеводителя. Мне нравится в свободное время изучать город, станции метро, кормить уток с Малого Москворецкого моста недалеко от станции Новокузнецкая. После рейса, бывает, совсем нет сил, вот как сейчас, но ведь на улице весна и в Парке Победы играет оркестр, а я это очень люблю, разве можно оставаться дома? Толпятся люди, цветут тюльпаны, развеваются флаги. А в Анадыре сейчас идёт снег. Хотелось бы мне, чтобы наш гид из Копей сейчас оказался здесь, погрелся бы на настоящем майском солнце, и я бы провела ему экскурсию по Москве в знак благодарности за его неожиданную помощь. Я долго стою чуть вдали от массы народа и думаю о том, как всё премудро устроено – миллиарды людей живут на этой планете, разбросанные по всему миру, каждый занят своим делом, выполняет какую-то свою роль в этой великой системе под названием «жизнь». Какова вероятность того, что два человека из этой огромной массы окажутся посреди заснеженного поля на Чукотке, а другой человек будет вдруг проезжать мимо? Люди, которые никогда в этой огромной вселенной могли бы не встретиться, сталкиваются в нужное время в нужном месте. Благодаря этому я здесь, смотрю на чудесный парад, вдыхаю аромат белоснежных яблонь. В такие моменты я даже думаю – а может, Бог всё-таки есть, и ничего не происходит зря?

Станция метро Парк Победы оказывается закрытой, и я пару остановок иду пешком, чтобы сесть в автобус. Погода бесподобная, солнце переливается на свежей листве, а у меня нет сил радоваться, мне надо вернуться домой и ещё поспать. Добираюсь до дома, расправляю кровать, звонок от диспетчера: «Екатерина, завтра у вас Хабаровск». Дальний Восток манит меня обратно – я этому рада.

04—09 мая 2008 г.

Неудавшийся Хабаровск

Вылет не такой уж поздний, так что мне надо быть в службе к обеду. Я приезжаю даже слишком рано и успеваю как следует повторить конструкцию Боинга 767, на котором нам предстоит лететь через несколько часов. Постепенно подтягиваются остальные члены экипажа, двое из них заранее писали заявления, чтобы попасть на этот рейс – они родом из Хабаровска, у отца одной из бортпроводниц юбилей, и она летит на празднование.

На предполётном брифинге инструктор спрашивает меня об отличиях Боинга 767—200 от Боинга 767—300; как попасть в кабину пилотов; что делать, если один из них потерял сознание; сколько аварийных выходов конкретно на том самолёте, который ждёт нас для выполнения рейса. Для каждого самолёта есть своя схема расположения аварийно-спасательного оборудования, и все эти схемы надо иметь при себе. Каждый борт имеет регистрационный номер, нанесённый на фюзеляже, он состоит из латинских букв. В авиации эти буквы имеют свои международные расшифровки для удобства обмена информацией. Например, буква «B» читается как «Bravo», «L» – «Lima», «F» – «Foxtrot» и так далее. Последняя буква регистрационного номера обычно становится внутренним «именем» воздушного судна в компании. Наш сегодняшний борт – Боинг 767—200 («двухсотка»), последняя буква номера – Z (Zulu). Со временем начинаешь понимать, о чём идёт речь в службе – «двухсотка Зулу» или «сняли со старта» – это, например, значит, что член экипажа был отстранён от выполнения рейса во время прохождения предполётного медосмотра. Такой большой и далекий мир авиации оказывается совсем рядом, надо только захотеть в него окунуться.

Мы летим всего на сутки, но я надеюсь успеть хоть немного посмотреть город. Учитывая, что двое бортпроводников с нами в гостинице жить не будут, у меня остается мало шансов найти единомышленников. Но, может быть, меня отпустят одну? В этих мечтах я расталкиваю упаковки с пледами по багажным полкам. У нас полный борт пассажиров – опять начнут ругаться, что из-за мешков им некуда положить сумки. Такие странные, ведь это всё для них.

Вскоре салон наполняют люди, я встречаю их в середине самолёта. В иллюминаторы ярко светит весеннее солнце, и я представляю, как гуляю по набережной Амура, ем мороженое и любуюсь бликами на воде. Надо только подождать семь часов. Рейс ночной, пассажиры будут спать большую часть полёта.

После взлёта проходит пятнадцать минут – пора раздавать пледы, которые так мешали людям при рассадке. Но табло «пристегните ремни» не выключается. Может, командир забыл? Однако выходить в салон без этого сигнала мы не имеем права. Зато есть время приготовить всё к ужину. Проходит полчаса, а табло всё не гаснет. Старший нашей стойки звонит шефу по интерфону (внутренняя связь на самолёте), но он говорит, что тоже не в курсе, в чём дело. Вдруг по громкой связи командир объявляет, что по техническим причинам мы вынуждены вернуться в Домодедово. Так как самолёт не оснащён аварийной системой сброса топлива, мы будем примерно четыре часа кружить над Москвой и сжигать его, иначе борт слишком тяжёлый для посадки. Технические неполадки, в общем-то, очевидны, так как мы летим на небольшой высоте, хотя с момента взлёта прошло уже более получаса, по идее мы должны были уже лететь на эшелоне около 9 000 метров. Странно, что никаких подробностей не сообщили экипажу – мы понятия не имеем, насколько всё серьёзно и к чему готовиться. Нас учили совсем по-другому, в такой ситуации командир должен был проинструктировать экипаж, а уже потом сообщать о сложившейся ситуации пассажирам. Но, видимо, мне ещё многое предстоит узнать на практике.

В салоне начинается паника. Нас с коллегами разрывают на части: «Что случилось?! Мы падаем?!». Единственное, что я могу им ответить: «Нет, летим, как видите». Мы сообщаем лётчикам о ситуации в салоне, и им приходится делать дополнительное сообщение: «Всем сохранять спокойствие, ситуация под контролем. Через несколько минут вам предложат ужин».

Ужин! Волшебное слово, после которого люди забывают о возможной аварийной посадке. И мы с натянутыми улыбками катим телеги в салон, кормить пассажиров. Это их хоть как-то отвлечет. Пледы никто не просит, да и кушать многие отказываются. Зато просят выпить чего-нибудь покрепче, но сегодня у нас нет продажи алкоголя на борту. Меня удивляет, что пассажиры, которым не досталось курицы, активно возмущаются – казалось бы, какая разница?! Нам предстоит аварийная посадка, а они в еде копаются. С точки зрения члена экипажа, меня волнует только одно – будет ли эвакуация. И отвечая на неиссякаемые вопросы пассажиров вроде «А что случилось?», «Мы падаем?», «Мы теперь умрем?» чувствую превосходство. Наконец, касалетки (алюминиевый контейнер для горячего питания на борту) могут уйти на второй план и люди узнают, что бортпроводник – это не просто официант.

Конечно, не самое приятное занятие кружить над городом в ожидании аварийной посадки. Если расслабиться и есть свою курицу, то можно, пожалуй, не сильно напрягаться. Но большинство переживает. Временами появляется ощущение, что мы в коробке, из которой невозможно выбраться. Внизу три тысячи километров, и это не трамвай, чтобы сойти на следующей. Интересно, как всё пойдёт, чем закончится. Вспоминаю про себя команды эвакуации, местонахождение страховочной стропы для крепления на крыле, присматриваю быстрый проход до аварийного люка, мысленно расталкиваю обезумевших пассажиров. Моё место сегодня у крыла слева по борту. Значит, если что, эвакуировать пассажиров я буду на трап-рампу, который надувается при открытии аварийного люка, и спадает с крыла на землю. Эх, здорово, буду во всё горло кричать: «Расстегните ремни! Снимите туфли! Оставьте всё! Ко мне!». Сколько власти в этих словах. Вот тут-то можно вдоволь покомандовать, и они не имеют права не слушаться. Ух, я вас всех спасу! А может быть, понадобится и трогательная, в чём-то даже драматичная команда «Следуйте за мной!». Представляю, как они, опешившие, бегут ко мне, и я увожу их за сто метров от пылающего самолёта. Что-то я увлеклась.

Три часа проходят в нервной обстановке и в постоянных расспросах – это начинает раздражать. Мы снижаемся над аэропортом Домодедово, я занимаю своё место в середине салона и в иллюминатор наблюдаю невероятную картину – в сумерках виднеются огни «скорых», полицейских и пожарных машин. Нас с нетерпением встречают эти тревожные огни, готовые разбирать наши останки. А мы живы, сидим смирно в нашей коробочке и любуемся необычным видом. Ну, по крайней мере, я любуюсь. Когда ещё меня будут встречать колонны спасательных машин? Надеюсь, в принципе, что никогда. В салоне тихо, никто больше не бьётся в истерике. Я спокойно повторяю команды и мысленно открываю аварийный люк выхода на крыло. Жутко интересно, не терпится попрактиковать знания. Главное – не растеряться, не запаниковать. Кажется, я даже слышу гул сирен. Как в кино. Чувствую себя героем фильма-катастрофы.

Шасси мягко касается взлётно-посадочной полосы, включается реверс и через несколько минут командир объявляет: «Мы приземлились в аэропорту Домодедово. Всё в порядке».

Всё в порядке. Значит, никакой эвакуации. Ладно хоть я не бросилась открывать люк, уйдя с головой в свои мысли. Пассажиры отчаянно хлопают, радостно кричат, обнимаются. Покидая самолёт, кто-то целует руки командиру. Многие спрашивают, полетим ли мы с ними дальше, когда дадут другой самолёт на этот рейс. Без капли сомнения отвечаем, что да. Наверное, сейчас нас отвезут на другой 767-ой и мы попробуем улететь снова. Салон наполняют разные службы, лётчикам задают массу вопросов. Тем временем старшему бортпроводнику поступает звонок из диспетчерской. Он глухо отвечает: «Да. Хорошо. Понял». Мы вопросительно смотрим на него, в ожидании чего-то неприятного. Он грустнеет и сообщает: «Нас снимают с рейса, всем команда ехать по домам отдыхать».

Это на самом деле грустно. Мы должны были закончить этот рейс сами, с нашими напуганными пассажирами! Да, иногда они раздражают меня своими глупыми вопросами или невежественным отношением. Но потом, когда они покидают борт и снова становятся адекватными, они мне даже нравятся. Может, просто во время полёта я слишком много думаю о технической стороне, а не о людях, и поэтому на дружелюбие остаётся мало сил. Наверное, так нельзя. Они нам верят, они нам иногда даже благодарны.

В салоне повисает тишина. Вот так взять и уйти? Даже командир слегка растерян. Медленно выкатываем чемоданы и спускаемся на землю, не проронив ни слова.

Сажусь в последний автобус до станции метро Домодедовская. За окном темно, слышно только, как гудят двигатели взлетающих самолётов, чётко срабатывают реверсы. Я вдруг начинаю плакать. Бортпроводница, которая не попала на юбилей к отцу, тоже плачет позади меня в автобусе. Её можно понять. А мне жаль, что наш экипаж не полетел вместе с пассажирами вторым заходом, мы ведь им обещали – наверное, они расстроятся, увидев другого командира. Жаль, что я не увидела Хабаровск. И, пожалуй, мне всё же страшно. Всё могло сложиться не так благополучно, меня внезапно захлёстывает реальность, которая чуть не сыграла с нами последнюю шутку. Нет уже ничего забавного в эвакуации, командах, аварийных трапах. В один момент всё это становится не просто игрой в спасателя, а настоящей жизнью, с настоящими людьми, каждый из которых немыслимо важнее, чем мои жалкие попытки «попрактиковать знания». Это жизнь, которую невозможно дать и невозможно вернуть своими силами.

Позже мы узнаем, что наших пассажиров пересадили в другой Боинг 767, но по каким-то причинам он снова вернулся в Домодедово. Возможно ли такое – два раза подряд?! В нашей компании вообще мало случаев, когда самолёту приходилось возвращаться, а тут аж два раза с одним и тем же рейсом. Под утро пассажиров посадили в Ту-214, и… он не взлетел. Он НЕ ВЗЛЕТЕЛ. Ещё на земле у него отказал двигатель, и командир не стал выполнять рейс. Страшно подумать, как чувствовали себя наши пассажиры. Для нас, пожалуй, даже лучше, что мы не полетели с ними на другом самолёте и не стали участниками ещё одной незапланированной посадки, но мне всё же обидно, что мы не были с ними рядом. Что же было не так с этим заколдованным «Хабаровском»?!

Домой я приезжаю около часа ночи, ребята меня, конечно, не ждут. Мы с Катей до трёх ночи пьём чай на кухне и беседуем. Я даже не снимаю форму.

10 мая 2008 г.

Рассвет в Екатеринбурге

Однако немного мне дали времени, чтобы прийти в себя. Уже на следующий день ночной рейс в Екатеринбург. Стараюсь не вспоминать о вчерашнем происшествии, ничего не бояться и не накручивать себя. Да и не в страхе дело, а в каком-то неожиданном разоблачении, изменении восприятия, резком переходе к реальности. Мне не хочется быть занудным, механическим реалистом, мне хочется видеть лучшее, важное.

Больше миллиона человек встречают этот новый день в привычном, родном городе. И, конечно, не знают о том, что я прилетела сюда только для того, чтобы увидеть рассвет из маленького иллюминатора Боинга 737.

Хочется думать, что планировщик рейсов – большой романтик. Он всё рассчитал так, чтобы обычный короткий разворотный рейс стал особенным – три часа стоянки специально для того, чтобы экипаж встретил рассвет на Урале и, вдохновлённый, вернулся в Москву. Чтобы мы проснулись в холодном салоне, укутанные в пледы, и увидели, как ласковыми розовыми лучами солнце просится к нам в самолёт. Сначала даже забываю, что мне сейчас встречать пассажиров, куда-то лететь. Последняя пара минут спокойствия. Конечно, планировщик не такой уж романтик и время вылета подобрано таким образом, чтобы пассажиры прилетели в Екатеринбург ночью и могли отдохнуть в родном (или не родном) городе перед началом рабочего дня, а вылет – чтобы люди успели в самое начало дня кипящей Москвы. Три часа между этими точками во времени я пробуду здесь гостем. Просто сидеть и смотреть в иллюминатор невозможно, тянет спать. Но я засыпаю со сладким чувством, что открою глаза уже не в этой темноте со слабыми огнями аэродрома, а с праздничными лучами солнца чужого города. Он встретит меня с радостью, словно давно ждал. Аэродром почти пустой, вокруг так просторно, светло. Но вот рушится рассветный покой, и в салон медленно входят сонные пассажиры. Я их почти люблю. Как можно не любить людей после вчерашнего? Да и просто глядя на рассвет из иллюминатора закрытого самолета на поле аэропорта Кольцово очевидно – мир прекрасен.

Снова здравствуй, Москва. Знаю, ты не ждала меня. И сотни непроснувшихся лиц в метро тоже не ждали. Наверное, вас ждёт скучный день, раз вы с таким недовольством смотрите в экраны своих телефонов. А я только что с Урала, я встретила там чудесный рассвет. Если бы вы знали, как огромен мир, как величественно глубоко чувство того, что ты живёшь. Не просто существуешь между одинаковыми днями, а живёшь, летишь навстречу новому дню, смотришь, как меняется рисунок в десяти тысячах метрах внизу, дышишь воздухом другого города. Какая-то сила тянет меня в небо, тянет меня в новые города, просторы. Я бы хотела разделить своё счастье хоть с одним из вас, показать, что радость есть – вот она, в моём чемодане, который несколько часов назад был в Екатеринбурге, а завтра будет сопровождать меня куда-то ещё, в моих глазах, в том жгучем чувстве, которое заставляет меня радоваться сегодня, забыв об опасности. Но никто не оборачивается на меня и не отвечает на мою улыбку. Они не знают, какой яркий свет сейчас в моей душе, как ясно для меня одно: жизнь – это великий дар. Вчера в глазах пассажиров я поняла это очень чётко. Они спускались по трапу, сбросив все упреки и недовольства, они радовались, что живы. Стоит только нам понять, что мы не имеем власти над жизнью, как она становится удивительно важной.

11 мая 2008 г.

Домой, в гости

За свою жизнь я моталась по всей России от края до края, но заграницей была только однажды, и то до своего рождения. Мои родители жили в ГДР, в городе Людвигслуст, куда моего отца определили служить в танковом полку начальником склада ГСМ. Там родилась моя старшая сестра Карина и там могла бы родиться я. Но перед моим рождением отца перевели служить в Забайкалье. Вот и весь мой заграничный опыт.

Мне всегда нравилось рассматривать фотографии Нойштрелица, где родилась Карина. На чёрно-белых картинках роддом выглядел как настоящий старинный замок, окружённый неизвестными мне цветами и пышными деревьями. А ещё у неё в фотоальбоме было вклеено немецкое свидетельство о рождении – вот уж на самом деле повод для гордости. Я часто обижалась, что среди массы её фотографий лежала всего одна моя с надписью «Кате один год». А где была Катя до этого? Я даже доставала родителей домыслами, что они меня удочерили. Но здравый смысл говорил мне – зачем им чужой ребенок в этой дыре, где нет то воды, то света? Тем более, что Карина ещё маленькая. И всё же, где мои фотографии? Мама говорила, что в Борзе просто не было столько возможностей для фотографии, как в Германии. А я бы тоже хотела фото, где я лежу, завёрнутая в плотный рогалик из одеяла, перевязанная бантом, или с биркой на крошечной ручке. Но нет – «Кате один год».

Моё детство прошло на суровых степных просторах Забайкалья. Городок был огорожен высоким бетонным забором, и мы с сестрой лазили за него через подкоп, организованный детворой, чтобы собрать ярко-фиолетовые сибирские подснежники маме на восьмое марта. А иногда мы гуляли с родителями в сопках, усыпанных ярко-жёлтыми купальницами и пёстрыми саранками, как в сказке. Никогда и нигде больше я не видела таких пышных цветов.

Потом мы ещё много раз переезжали по стране, а заграницей я так и не побывала. Самое время что-то менять. Мир такой большой, и я ни за что не смирюсь с мыслью, что не увижу его.

Ещё перед отъездом в Москву я сдала документы на оформление загранпаспорта в Набережных Челнах, но получить его пока не было возможности.

В нашей авиакомпании ценятся сотрудники с загранпаспортом, это расширяет возможности планирования. Поэтому меня с лёгкостью отпускают на два дня для поездки в Набережные Челны – получать первый загранпаспорт! Так странно ехать туда «в гости», уже не домой. Или пока что домой? У меня, пожалуй, никогда не было определённого понятия, где именно мой дом, их было так много. Единственная стабильность – это Башкирия, туда я возвращаюсь всегда, из любого места проживания. Если у меня и есть малая родина, то это Байки.

Ощущение, будто едва затянувшаяся рана снова начинает кровоточить. Легко снова поддаться чувству тоски по дому после первичной адаптации на новом месте жительства. Только-только я начала втягиваться в новый ритм, в постоянное чувство одиночества, в самостоятельность без права передумать. И тут я еду туда, где вроде дом, и вроде уже нет, там – место, откуда я уехала, чтобы повзрослеть окончательно. Где-то внутри шевелится жалкий червячок, стонущий: «Вот бы здесь остаться и больше не трястись по этой Москве». Молчи. Надо пережить эту минутную слабость, не показать никому своей усталости и страха. Сколько было знакомых, которые рвались в Москву и потом бежали оттуда, поджав хвост через пару месяцев. А я не рвалась в Москву и не собиралась никому ничего доказывать, значит, и бежать не от чего. Заикнуться о том, что я чем-то недовольна или чего-то боюсь – значит сдаться. Я еду только чтобы получить загранпаспорт и открыть новые возможности, стать более «удобным» для планирования бортпроводником.

Всё происходит быстро – поезд, миграционная служба, долгожданный «загранник», наспех встречи с родственниками, друзьями, которые наперебой звонят мне и хотят увидеться. Последний раз встречаюсь с Сэром Ёжиком перед его уходом в армию, они с Кузьмичом встречают меня в центре, и я рассказываю им про свою новую жизнь. Поздно вечером мы с Рамилёй сидим на кухне их съёмной квартиры в отдалённом районе города и долго беседуем о жизни, она делится открытиями семейной жизни, рассказывает про свою маму и сестру. А Маша с мужем снимают уютную квартирку в 56-м комплексе, они всё также светятся счастьем, как на свадьбе.

И снова поезд. Меня словно достали из одного футляра и поместили в другой, а затем обратно. В голове бродят безумные мысли вроде «а надо ли мне это», «а может остаться». Да, надо. Нет, не остаться. Просто Челны были таким привычным местом, где не надо ломать голову над тем, как жить. А Москва – что там будет дальше? Можно навсегда остаться дома и никогда этого не узнать. Но я рискну. Я ведь давно всё решила. Только не ныть.

Бездушный Казанский вокзал снова тащит меня в свою сумятицу, а я безвольно поддаюсь. Здесь я не могу встретить ни одного знакомого, никто не спросит, почему я плачу. С детства не привыкла плакать на людях. Поэтому беру себя в руки и трясусь в метро, прижимая к груди сумку с заветным загранпаспортом.

Дома я надолго закрываюсь в комнате, пересматриваю свои лекции по конструкции и воздушному праву. Нет, мне не показалось, это на самом деле важно. Останься я там – не было бы мне прощения. Чем бы я оправдалась перед собой?

12 мая 2008 г.

* * *

С гордостью несу в службу загранпаспорт и жду звонка о наряде в первый международный рейс. Почему-то им оказывается Новосибирск. Не совсем то, что я ожидала, но туда я ещё не летала, так что оставим промах незамеченным.

Рейс ночной, спокойный, набитый пассажирами во всю вместимость Боинга 737. Фулл, как говорится! Лететь предстоит четыре часа в одну сторону и чуть больше в обратную – это довольно долго, учитывая время подготовки, стоянки в аэропорту Толмачёво и время сдачи борта по прибытию. В аэропорту я спускаюсь под борт в ярко-жёлтом сигнальном жилете и контролирую разгрузку и загрузку багажа. Погрузка начинается поздно, и я возвращаюсь на борт, когда он уже полон пассажиров. На здании аэропорта на самом деле написано «Новосибирск». Всего сорок минут я в гостях у Сибири.

На обратном рейсе страшно хочется спать, но меня приводит в чувство пассажирка средних лет с оригинальной просьбой – поговорить с её дочерью, которая боится летать. Только так, чтобы она не поняла, что я хочу её успокоить. Задача!

Дочке на вид около двадцати лет, красивая, с длинными русыми волосами. Начинаю как бы невзначай разговаривать с ней о ерунде, спрашивать, что она будет делать в Москве. Оказывается, она спортсменка и летит на сборы. Минут десять болтаю без умолку, смеюсь, шучу, рассказываю про цыплят в бассейне, пока она не начинает улыбаться. Её мама вроде тоже спокойна, и я ухожу в стойку. Улыбаюсь – во все времена, в любых условиях человеку нужен человек.

Я, в свою очередь, разговариваю ни о чём с коллегами в стойке во время заполнения накладных, и мне тоже становится хорошо и спокойно. Наш рейс немного задерживается, и мы сдаём борт из последних сил. В Москве сегодня настоящая весна, отличная погода для прогулок, но я мечтаю только добраться до кровати.

15 мая 2008 г.

Переезд в авиагородок

Пришло время переезжать от ребят, я итак слишком у них загостилась. К тому же теперь мне нужно постоянно ездить в аэропорт, а это очень далеко от их дома. Вполне логично, что мой выбор остановился на Авиагородке – он находится в семи километрах от аэропорта, ближе только в самом аэропорту.

Снимать квартиру в одиночку ни к чему, да и у меня просто не хватит денег. Я постоянно летаю, квартира будет пустовать. Поэтому мы решили скооперироваться с одногруппницей Нарине. Искали мы, само собой, самую дешёвую квартиру, перевалочный пункт не обязательно должен быть «пентхаусом». И она нашлась. Заплатить надо сразу за два месяца, да ещё комиссия агентству. Это колоссальные затраты для тех, кто только начал летать. Но всё же, учитывая довольно лояльную цену для Московской области, мы соглашаемся арендовать эту квартиру и едем заключать договор.

Вечером я сообщаю Кате с Вовой, что переезжаю. Им грустно это слышать, мы ведь привыкли друг к другу. Но всё происходит как должно, я не могу больше оставаться у них, это их дом, их семья, да и мне очень уж утомительно и дорого ездить через всю Москву на рейсы. Ребята помогают мне собраться, отдают свой телевизор, чтобы хоть какая-то техника была в квартире. У меня нет ни компьютера, ни современного телефона, который мог бы его заменить. Мы грузим вещи в машину почти ночью и направляемся в Авиагородок.

Худшие условия существования сложно даже представить. Однокомнатная квартира на первом этаже старой пятиэтажки, запах сырости, грязь, мусор, свет настолько тусклый, что вещи кидаем наугад в полумрак. В углу ютится крошечная кровать, а возле окна развалился большой диван, который, вероятно, гораздо старше меня и уже изрядно перекосился. Я выбираю крошечную кровать в углу, диван достается Нарине. Холодильника нет, стиральной машины тоже. Да и вообще ничего нет – ни чайника, ни посуды, ни столовых приборов, ни тумбочки под телевизор. Но, тем не менее, это квартира и в ней можно жить. И до аэропорта очень близко – если без пробок, то десять минут на автобусе.

Когда ребята видят этот кошмар, они ужасаются и совершенно серьёзно спрашивают: «Ты уверена, что хочешь тут остаться?! Поедем обратно, а?». Но я невероятно счастлива, что я наконец-то буду жить одна. Правда, только первый месяц, пока не переедет Нарине. Зато сейчас у меня есть время освоиться, навести порядок, сделать это место максимально уютным. Ребята долго сидят со мной, не желая оставлять меня в этом жутком месте. А потом становится уже очень поздно, и я всё же остаюсь одна. В квартире страшно холодно, а у меня нет даже одеяла. Начинать уборку на ночь глядя смысла нет. Так что заворачиваюсь в форменное пальто и засыпаю в своем тёмном углу под глухие звуки взлетающих самолётов.

Утром я брезгливо выбираюсь в захламлённое пространство, пробираюсь в ванную и умываюсь, стараясь не задевать лишний раз руками грязную сантехнику. Потом выгребаю мусор изо всех углов этого убогого места. Меня не пугают эти условия, за свою жизнь мне приходилось менять множество нечеловеческих условий существования. Меня не пугают мокрицы, пауки, мыши и подозрительная тишина в тёмной кладовке. Ну, почти не пугают. В кладовке столько хлама, что мне приходится выносить мусор на улицу в контейнер заходов в восемь. Там какие-то вещи, бутылки из-под водки, окурки и прочая мерзость. Кладовка находится рядом с моей кроватью, и там чувствуется вонь из тёмного страшного бардака, так что от него нужно избавляться в срочном порядке.

С чувством героизма любуюсь на чистую кладовку. Невероятно, сколько же лет там не убирались?! Зато теперь там не так страшно, и можно даже сложить какие-то вещи. Далее берусь за отмывание мебели, то есть старого шкафа, трельяжа, маленького кухонного стола и пары табуреток. Несколько часов отчищаю пол и ковер, в котором такое невероятное количество грязи, будто там разводили свиней, потом берусь за сантехнику. Ванна очень большая, добротная, чугунная, и после того как я её отмыла, в неё даже хочется влезть, погрузившись в густую пену.

Наконец, можно разложить вещи. Одну табуретку ставлю посреди комнаты, заворачиваю её пледом, так как она очень страшная, и ставлю на нее телевизор. Вообще я не любитель телевидения, но другого источника звуков в квартире нет, а сидеть постоянно в тишине в этой квартире жутковато. Из-за деревьев за окнами создается ощущение, что я в подвале. Но я всё равно рада, что переехала. Правда.

Стены ужасные, с кусками ободранных обоев, поэтому я не раздумывая заклеиваю их разными билетиками, листовками и распечатками нашей переписки из форума с Сэром Ёжиком.

На кухне есть «холодный шкаф» вместо холодильника, там тоже была куча разной тухлятины, но теперь это вполне пригодный для использования объект. И там на самом деле холодно, так как шкаф расположен под окном, которое стоит тут, кажется, просто для красоты. Вообще холодно по всей квартире, особенно в кухне, так что продукты в любом случае не должны портиться.

На улице май, а в квартире декабрь в самом разгаре, и почему-то не топят батареи. У меня ничего нет своего – ни подушки, ни одеяла. Выхожу на обследование Авиагородка, нахожу торговый центр советского типа «Поляна». Там есть всё необходимое. Покупаю матрац, подушку и плед. Конечно, не в один заход, но Авиагородок маленький, можно полдня ходить туда и обратно. Покупаю минимальный набор продуктов, распихиваю их в холодный кухонный шкаф. Ещё покупаю клеёнку на стол, чтобы не видеть его потёртую поверхность. В общем, тут уже можно жить! Главное, что теперь здесь чисто.

Мне пока не надо никуда лететь, следующий наряд только на восемнадцатое мая. К вечеру я просто без сил, набираю горячую ванну, рядом ставлю табуретку с бокалом вина и свечами. Я заслужила отдых.

Когда приедет Нарине, она просто не узнает эту квартиру! Она более брезгливая, чем я, удивительно, что она вообще согласилась тут жить. Видимо, желание летать сильнее любви к удобствам.

Делаю для себя открытие – оказывается, до Авиагородка легко добираться на автобусе от аэропорта. Жаль, я не знала об этом раньше и тратила кучу денег и времени на дорогу до станции Домодедовская и потом в Авиагородок. А ведь тут всего семь километров, где была моя логика?

16 мая 2008 г.

Первый международный рейс

Ну вот, похоже, про мой загранпаспорт всё же узнали. «Удобный» бортпроводник в сезон курортов чаще всего следует в разворотные чартерные рейсы. Чартер – это рейс, заказанный туристической компанией или кем-то ещё. В моём случае это Ларнака. Заодно мне решают дать допуск на Боинг 747. Обучение на него я уже прошла, но для выполнения самостоятельных полётов я должна слетать один рейс с инструктором – вдруг окажется, что на деле я не знаю, как открыть дверь или отправить лифт с питанием в аппер-дек (верхняя палуба).

Впервые еду на рейс из Авиагородка, что меня сильно радует – не надо спускаться в метро и ждать автобус до аэропорта. Всего десять минут, и я на месте! Конечно, я как знатный перестраховщик, всё равно выхожу за час и ещё сорок минут жду остальную бригаду. Зато неспешно прохожу предполётный медосмотр.

Итак, мой первый зарубежный рейс – Кипр. И не будь он разворотным, я бы увидела церковь Святого Лазаря, пушистые пальмы живописной набережной, знаменитый старый водопровод. Но нет, я увижу только аккуратный аэропорт, покидающих борт пассажиров, а потом новых пассажиров, уже загорелых, довольных и избалованных. С виду они не очень-то радостные, думаю, потому что отпуск закончился, а они не хотят это признавать. Я чувствую влажный тёплый воздух и невыносимое желание сбежать с самолёта. Итак, вторую попытку побывать на море тоже можно официально считать провальной. Пожалуй, в Анадыре я была даже ближе к цели.

Безусловно, Боинг 747 производит на меня ошеломляющее впечатление, подробнее об этом удивительном самолёте я напишу чуть позже.

А пока инструктор засыпает меня вопросами по конструкции, аварийно-спасательному оборудованию и тщательно следит за технологией обслуживания. Борт наглухо забит пассажирами, и работать надо очень оперативно. 47-й (Боинг 747) снижается медленно и степенно, разница с 37-м очень ощутима. За весь рейс я так и не встречаю лётчиков, настолько далеко их кабина от середины салона. Зато бортпроводников на рейсе аж тринадцать! Я даже не могу запомнить их по именам. С именами тут вообще у всех проблема, бывает, пролетишь рейс туда и обратно, а имени коллеги так и не запомнишь – некогда вникать. Хорошо, что есть бейджики.

Итак, все вопросы инструктором заданы, моя работа проконтролирована, и теперь у меня есть допуск на Боинг 747, что делает меня ещё более «удобным» бортпроводником.

Путь домой меня тоже несказанно радует, маршрутка несётся по обочине, объезжая пробку на светофоре, и я в Авиагородке уже через семь минут. Восхитительное облегчение, что дорога теперь занимает в шесть раз меньше времени. Прихожу домой, в комнате как всегда прохладно, наклеиваю на стену новый посадочный талон, забытый пассажиром после рейса, с указанием направления «Ларнака», и, не разбирая лётную сумку, отправляюсь на водные процедуры. Растягиваюсь в огромной ванной и даю ногам прийти в себя после рейса. А мне тут нравится!

18 мая 2008 г.

* * *

Сэр Ёжик уходит в армию. Служить ему предстоит в Казани, совсем недалеко от дома. Насколько известно, его ждёт офисная работа по специальности. Думаю, сослуживцам не придется долго придумывать ему кличку, что может быть круче, чем человек с фамилией Китель в армии? Теперь у меня будет адекватный повод снова писать ему письма – по-моему, вдали от дома нет ничего приятнее, чем получить настоящее бумажное письмо. А мне так нравится писать письма, жаль только, что это уже совсем не модно. И ещё у меня быстро начинает болеть рука, когда пишу – после перелома у неё появился свой характер.

* * *

У меня целых два выходных! Есть время, чтобы освоиться в новом жилище и сориентироваться на местности. Я всё не нарадуюсь своему скромному уголку, всячески пытаюсь его облагородить – отдраила плиту, помыла окна. Жаль, что нет стиральной машины, ведь стирать форму вручную очень неудобно, да и сохнет она долго из-за влажности и холода. За окном кто-то натянул верёвку для сушки белья между двумя ржавыми турниками, так что помимо полного отсутствия солнца в моей квартире, теперь в ней также нет никакого вида из окна, только чей-то выцветший оранжевый плед в катышках. Голубям очень нравится сидеть у меня под окном и о чём-то увлечённо курлыкать, время от времени улетая по делам и оставляя следы этих дел на том самом пледе. По стенам бегают пауки, что начинает меня раздражать. Нужно избавиться от них сегодня же.

Делаю полный пеший круг по Авиагородку, нахожу ещё пару магазинов, санчасть, где я уже была во время прохождения медосмотра, станцию скорой помощи, морг, школу, небольшой продуктовый рынок, маленькую деревянную церковь, отделение почты. Всё это занимает около часа неспешным шагом. Что ж, всё необходимое для жизни тут есть! Хотя, морг, пожалуй, для жизни мало потребен. В торговом центре «Поляна» есть даже небольшой салон красоты с солярием, цивилизация как-никак! Мимо постоянно проходят лётчики и бортпроводники с чемоданами. И, если всмотреться, за рулём проезжающих машин тоже часто сидят люди в форме. Интересно, как сюда попали люди, не связанные с авиацией, ведь и такие тут, наверное, есть?

Над головой постоянно взлетают и снижаются самолёты, можно даже рассмотреть надписи на фюзеляже. Всё это ещё больше погружает меня в лётную атмосферу, ничто не отвлекает от новой жизни. Здесь нет метро, огромных торговых центров с километрами витрин ненужного барахла, необъяснимого чувства страха перед столицей, есть только самолёты и все, кто с ними связан. Даже продавщицы в местном торговом центре, наверное, в этом замешаны – их мужья, скорее всего, лётчики, бортпроводники или механики. Хотя, может, я преувеличиваю, и это обычный маленький городок.

В одном из дворов нахожу свою вечную слабость – качели! Осматриваюсь по сторонам, нет ли рядом бабушек, которые могут меня отругать, что «качели для детей, а не для взрослых». Да ладно вам, сейчас школьники весят больше меня! Полчаса безнаказанно наслаждаюсь качелями, потом из окна высовывается бабушка, и по её лицу я понимаю, что именно она мне кричит. Я её не слышу потому, что в наушниках у меня поет Михаэль Райн. Но она всё испортила. Грустно покидаю качели и иду дальше гулять. Возле небольшого продуктового магазина нахожу магазин «Хозтовары» – невероятно, я таких магазинов не видела с семи лет. Как им удалось остаться в СССР?! В углу этого магазина расположен небольшой цветочный магазин, покупаю там себе белые гвоздики – на что хватило денег. Может, в моём доме станет хоть немного веселее.

А ещё должно стать весело моим паукам, которых я сейчас буду травить вонючим жутким спреем. Кто не спрятался – я не виновата! Брызгаю все углы и потолок отравой, открываю окна и ухожу на улицу с книжкой. Может, хоть тёплый майский воздух прогреет мою холодную комнату. Рядом с домом расположен небольшой дворик с детской площадкой и скамейками в тени высоких тополей. Сажусь там читать, попивая яблочный сок. Через два дома вправо от меня – та самая санчасть и морг. Волнительное соседство. А тем временем в моей квартире массово умирают пауки.

Погода чудесная, людей вокруг нет, и у меня ощущение, что я здесь шпион. В любой момент я могу собрать сумку и уехать куда угодно, и никто не поймет, не заметит, никто не знает меня здесь. А пока я просто читаю в книгу в тихом дворике авиационного городка. Мне пока не одиноко, не грустно, но чувство новизны меня не покидает. Вот сейчас тот самый момент, когда всё свершилось. Я переехала, отучилась, я летаю и живу в отдельной квартире одна. Всё это – то, чего я хотела. Мне даже немного страшно начать анализировать, вдруг развеется радость и очарование от этого момента.

Спустя пару часов выметаю трупы пауков из квартиры и готовлю себе ужин. Нет, не из пауков. Хорошо, что тут хоть плита есть.

19 мая 2008 г.

* * *

Второй выходной день, потрясающе! Такое крайне редко случается. Сплю аж до десяти утра, завернувшись в одеяло и зимнее форменное пальто. В комнате так холодно, что можно вспомнить Анадырь и надеть на руки носки.

Как же здорово – проснуться одной в квартире и делать, что хочется! От этой радости я готова забыть о холоде и о том, что в моей квартире последний раз делали ремонт лет двести назад.

Включаю любимую немецкую музыку в телефоне и радостно готовлю себе яичницу. Открываю окна – на улице явно теплее, чем внутри. За окном пищат воробушки и голуби, пахнет свежей листвой тополей и берёз. Обычно на цветение берёзы у меня дикая аллергия, но с московскими берёзами, видимо, что-то не так – я чувствую себя вполне нормально, даже насморка нет. И это тоже не может не радовать! Бесподобное утро.

На всякий случай наглаживаю форму и готовлю лётную сумку – рано или поздно должен поступить звонок от диспетчера. Теперь со спокойной совестью можно идти гулять. Не хочется никуда выбираться из городка, даже в ближайший город Домодедово, хотя для прогулок там есть парк с озером. Пока нужно досконально обследовать мой городок, да и просто хочется спокойствия, время, чтобы привыкнуть к этому месту.

Обхожу весь городок двумя кругами, останавливаюсь около церкви и долго на нее смотрю. Вспоминаю тот рейс в Хабаровск – мы выжили тогда, хотя могло сложиться по-разному. Может, зайти? И что я там буду делать? Минут десять во мне борются «за» и «против», но страх перед неизвестностью перевешивает. А вдруг я зайду, и мне скажут, что нельзя в джинсах или нельзя заходить в это время? Да нет, вообще я бывала в церкви, я помню, как меня крестили в семь лет в старой церкви Байков, но я ещё не разобралась в своих отношениях с Богом.

Как-то глупо себя чувствую. Впервые за время, что я живу в Авиагородке, мне хочется с кем-то поговорить. Но не с кем. Вокруг ходят какие-то люди, но кто станет со мной разговаривать?

Скорее бы следующий рейс, а то ещё начну себя жалеть. Почему, когда добиваешься, чего хочешь, становится немного грустно? Я рада, всему рада, но мне не с кем этим поделиться, от этого на душе пусто. Я могу позвонить маме или Рамиле, но тогда они по моему печальному голосу подумают, что мне здесь плохо, и будут уговаривать одуматься, вернуться. А я не вернусь, мне тут нравится. У меня всё хорошо.

Если бы не звонок диспетчера, я могла бы далеко зайти в размышлениях. Для меня предаться меланхолии – крайне просто. Завтра у меня рейс в Астану на Боинге 737.

20 мая 2008 г.

* * *

Моя вторая «Астана». Первая была в качестве стажёра, теперь всё по-настоящему. Единственный вариант, при котором я могла бы посмотреть сам город – это поломка самолёта. Нежелательный вариант, так что обойдусь видом из иллюминатора. А, говорят, Астана очень красивый город в степной местности, разделенный рекой Ишим на правый и левый берег – прямо как Ульяновск, где я тоже хочу однажды побывать. Но Ульяновск более достижимая цель, чем города Казахстана, вряд ли я смогу когда-нибудь полететь туда самостоятельно, в качестве туриста.

Пассажиров на рейсе в Астану отличает интеллигентность. Как на подбор! Наверное, в столицу Казахстана в основном летят командировочные с важными культурными или политическими вопросами? В любом случае, очень приятно работать на этом направлении. Не только Астана, а все рейсы в Казахстан отличаются хорошими пассажирами. А за рейс в Алматы есть ещё и специальная доплата экипажу, что также приятно.

Встреча пассажиров проходит очень дружелюбно. Они даже сами пристегивают ремни безопасности после включения табло. Мне остается только раздать им конфеты и между делом подсмотреть, всё ли в порядке. Конфеты – это вообще универсальный прием. Их раздают уже перед взлётом, когда все расселись и растолкали свои сумки. Пока ходишь с подносом по салону, можно проверить, туда ли они растолкали сумки, не загородили ли ими аварийные выходы, все ли пристегнули ремни, опустили подлокотники, вытащили наушники из ушей и прочее. «Пожалуйста, конфеты. Уберите сумку от аварийного люка». Так это и работает. Правда, часто бывает, что обнаруживается проблема и времени на её решение совсем мало, так как самолёт в это время уже рулит к взлётно-посадочной полосе. Например, если пассажир полный и ему не хватает длины ремня – надо оперативно принести ему дополнительный ремень, удлиняющий штатный ремень. И подобных нюансов может быть много, так что при встрече пассажиров лучше сразу обращать внимание на тех, кому может понадобиться что-то особенное. Но в этот раз всё идёт гладко, ни одного замечания, все пассажиры большие молодцы. Летим!

После окончания обслуживания мы убираемся в стойке, и к нам заходит пассажир – мужчина лет пятидесяти, интеллигентный, в приличном костюме, с очень приятным, круглым добрым лицом. Говорит, что давно не был в Казахстане, на своей родине, и сейчас летит туда, чтобы презентовать свой сборник стихов. Как это трогательно! По приветливым глазам этого человека думается, что его стихи должны быть хорошими, возможно, патриотическими, или просто вдохновляющими. Минут десять он рассказывает нам о том, как прекрасен Казахстан, его необычная природа, о том, как надо ценить семью, свои корни, знать историю своего народа. Обычно нас раздражают пассажиры, разговаривающие в нашей стойке и отвлекающие от работы, но сегодня – приятное исключение: нечасто выпадает удача пообщаться с таким интересным человеком. Меня всегда поражают такие открытия – в каждом самолёте, на каждом рейсе рядом со мной сотни невероятных судеб, о которых я чаще всего ничего никогда не узнаю. И этот человек, который из обычного пассажира вдруг превратился в казахского поэта – увижу ли я когда-нибудь его снова? Вряд ли. Но я всегда буду помнить, что он был.

Нам пора готовиться к посадке. В Казахстане нам загружают обратное питание для пассажиров и экипажа, в том числе мюсли с очень вкусным густым йогуртом. Никогда не пробовала более вкусного завтрака. Как же уютно здесь сегодня, в этом закутке, напичканном телегами и контейнерами.

На обратном пролёте мне уже не терпится скорее приехать домой, в свой укромный уголок, где меня никто не знает. Расплываюсь в сладкой улыбке – да, у меня есть местечко, где я могу побыть одна! И этот факт имеет единственный минус – теперь меня будет что-то отвлекать во время полёта, будет тянуть на землю. Не люблю, когда меня что-то отягощает, приземляет, так сказать. Жить налегке куда приятнее.

А тем временем мы пролетаем над Авиагородком, и я высматриваю свою улицу. Наверное, людям, у которых есть своя квартира или дом, особенно тяжело от них оторваться, поэтому они часто оседают там на всю жизнь, никуда не переезжают, не путешествуют и думают о разных осязаемых вещах. Тянутся домой, к своей мебели, одежде, любимым безделушкам. А меня дома не ждет ни дорогая мебель, ни домашний кинотеатр, ни шикарный гардероб с дорогими платьями, ничего! Пустые затёртые стены, незамысловатый набор одежды, обуви, и всё равно меня туда тянет! Странное существо – человек.

21 мая 2008 г.

Малыш Джамбо не чувствует боли

Начинается сезон отпусков, дешёвых курортов, чартерных рейсов, пьяных ещё до вылета пассажиров, забытых вещей, детей, паспортов. Да здравствует Анталия! Это слово с первого раза врезается в моё сознание как нечто мучительное и неприятное, хотя я ни разу не была в Турции. Хотелось бы мне ассоциировать это слово с южным портом Турции, с древней Византией, со Средиземным морем или хотя бы с приятной аналогией – город Анталия также, как и Набережные Челны поделён на старый и новый город. Разве что в Набережные Челны не летают развязные толпы поддатых туристов, уверенных, что купили авиакомпанию и могут творить, что им заблагорассудится.

Ежедневно наша авиакомпания отправляет в Анталию по несколько рейсов туда-обратно, обычно от трёх до шести в сутки. И, как правило, на Боинге 747, двухпалубном гиганте, нашем великолепном «Титанике», нашей «горбатой» маршрутке с мировой известностью. Бестселлер авиации, первый в мире широкофюзеляжный самолёт, получивший прозвище «Джамбо Джет» за свою громоздкость. Наверное, в честь знаменитого циркового слона Джамбо. Изначально он проектировался как грузопассажирский двухпалубник, поэтому кабина пилотов была помещена на верхний этаж, на нижней палубе планировалось сделать аппарель для погрузочных работ. Однако позже лайнер было решено выпустить с уменьшенной верхней палубой, отчего самолёт имеет «горбатую» форму. Персонально для этого красавца был построен завод в городке Эверетт, где сейчас производятся несколько моделей Боингов. Разработка Боинга 747 была настолько масштабной и затратной, что чуть не разорила компанию. Во время топливного кризиса 70-х годов цена билетов на эти самолёты стала слишком высокой из-за большого расхода топлива, поэтому авиакомпании, закупившие Джамбо, вынуждены были совершенствовать его интерьер для привлечения клиентов, и даже переоборудовать гиганты в грузовые суда. Конечно, в будущем он окупился и принёс небывалую известность и прибыль производителю – самолёт «рос» в длину, вмещая всё больше пассажиров, обрёл близнеца-грузоперевозчика, более мощные двигатели, увеличил скорость и продолжительность беспосадочного полёта. Итак, дальность полёта Боинга 747 превышает 12 000 км, крейсерская скорость 893км/час, вес пустого самолёта более 170 тонн, он вмещает более 500 пассажиров! И это чудо техники, способное без посадки долететь из Москвы в Денпасар, скользящее по воздуху, как горячий нож по маслу, парящее, будто в невесомости, устойчивое, невероятное, восхитительное, унижено до выполнения разворотных рейсов в Анталию. Малыш Джамбо мотается туда-обратно ради общего налёта в 5 часов 20 минут, перевозя тонны пьяных туристов, которые норовят поджечь его своими окурками в туалетах, сломать все его составные части, выразить недовольство по всем пунктам конструкции. Люди, как вам не жаль этот прекрасный лайнер, почему вы думаете, что, заплатив 14 000 рублей за путёвку в Турцию, вы можете требовать, чтобы командир лично вас поприветствовал или чтобы бортпроводники нашли вам парикмахера? Почему вы просто не восхищаетесь величием этой машины высотой с пятиэтажку? В наш век избалованного пользователя просто остановитесь, подумайте – сколько сил приложено для воплощения сложного чертежа в этот белоснежный воздушный корабль. Даже президент компании Боинг говорил потом: «Для нас это был слишком масштабный проект». Четыре турбореактивных двигателя размером чуть ли не с диаметр фюзеляжа Боинга 737! Какая разница, гораздо важнее, почему на завтрак не дают курицу…

Каждый раз, приходя на борт, мы проводим досмотр воздушного судна, в том числе проверяем наличие и сроки годности аварийно-спасательного оборудования. И каждый раз для меня это так интересно – ведь кто-то придумал этот трап-плот, аккуратно сложенный до случая, которого, как все надеются, никогда не произойдёт. А кто-то придумал аварийный радиобуй, кислородные маски, огнетушители. А что могла бы я придумать? Или что могли бы придумать для этой грандиозной машины наши пассажиры? Неужели что-то более полезное, чтобы чувствовать себя так вольготно, чтобы ломать эти приспособления? Мне всегда обидно за каждого человека, приложившего руку к созданию самолёта и его интерьера – хорошо, что они не видят, как грузчики швыряют чемоданы в багажные отсеки или как пассажиры тушат окурки об раковину в туалете. Вообще, когда в туалете кто-то курит, моё сознание приходит в полный ступор – почему?! Наверное, экипаж для них как нудная нянька, которая увещевает, сама не знает о чём – вроде так надо, а почему, непонятно, так гласит инструкция. Но самолёт – это место, где ничего не бывает зря, каждый элемент, каждое приспособление, каждая команда продуманы. Уж если сказано не курить на борту – поверьте, к этому стоит прислушаться. Есть множество факторов, осложняющих тушение пожара в самолёте. Но никому это не интересно, кроме экипажа. Ведь если что, нам тушить. Зато если пожар потушить не удастся, и искра проникнет туда, куда ей не стоит проникать, погибнуть может не только экипаж, а все, кто причастен к этому, и кто не причастен. Когда я стою около двери в туалет, учуяв запах дыма, и жду пассажира, который оттуда сейчас выйдет, и которого мне надо будет отчитать, мне всегда грустно. Ведь он не будет меня слушать. Что бы я ни сказала, у него есть путёвка за 14 000 рублей, в которую всё включено, в том числе, видимо, и право рисковать жизнью пятьсот тридцати пассажиров и пятнадцати членов экипажа. Итого жизнь одного человека он оценил в 25 рублей 69 копеек. Свою в том числе. Я уже молчу про самолёт – разве он что-то стоит? Я же заплатил за путёвку! Люди, люди…

А ещё есть такой нонсенс – «моему ребёнку и так хорошо». Это я про мамочек с пухлыми детишками на коленях, которым «так удобно и не надо их пристёгивать». Видимо, человек, который придумал детский ремень безопасности, просто не нашёл себе другого занятия – может, мечтал стать слесарем, но не вышло, вот и решил – ну хоть придумаю какую-нибудь бесполезную штуку для самолёта. О, точно! Ремень для детей. Кому нужно, к примеру, чтобы ребёнок в случае резкого торможения не пролетел полсалона и не свернул себе шею? Никому! Отлично, значит, моё приспособление будет абсолютно никчемным, вот этого-то я и хотел.

И я становлюсь врагом №1 для любой мамы, чей вольготно спящий ребенок не пристёгнут. Приходится рассказывать о возможных последствиях или сообщать, что мы не взлетим, пока ВСЕ пассажиры не будут пристёгнуты. И уже под десятком осуждающих глаз, которые хотят вылететь вовремя, мамаша начинает гневно шевелиться. Как будто не проводились многочисленные опыты, тесты для выявления возможных последствий. Нет, это тоже никому не интересно. А ещё никому не интересно, что бортпроводник – это не официант, как все считают, а в первую очередь человек, способный грамотно и быстро провести эвакуацию. А командир ещё и полётом управляет, а не только рассказывает, какая погода в Анталии. Возможно, пассажиры регулярных рейсов об этом догадываются, но на чартерах у людей загадочным образом происходит массовое изменение сознания.

Примечателен и нагляден случай на сегодняшней Анталии. Шесть утра, просторный «стадион» Боинга 747 встречает сонных, радостных, возмущенных, пьяных и прочих других пассажиров. Ещё слишком рано для скандалов, поэтому все возможные поводы люди аккуратно оставляют при себе до удобного случая в полёте. Мы это знаем и не ждём, что они забудут про них. На чартерных рейсах мы готовы, пожалуй, ко всему. Я стою в конце пятого салона слева по борту – это самый хвост. Почему-то считается, что пятый салон – это самое злачное место во всем самолёте. Будто на регистрации у пассажиров спрашивают: «Простите, вы планируете пить, курить и всячески хулиганить во время полёта? О, отлично, тогда прошу, вот вам посадочный в пятый салон». Ещё ни разу эта теория не провалилась. Также я слышала, некоторые пассажиры считают, что хвост – самое безопасное место в самолёте. Соответственно, туда просятся пассажиры, которые больше всех боятся за свою жизнь. А, значит, будут пить, курить и хулиганить как в последний раз, ведь хоть они и в самом безопасном месте – всё равно должно что-то случиться, это же САМОЛЁТ! Ну а если не случится, то хоть повеселятся. Главное, чтобы это веселье не кончилось депортацией – но это уже их, как правило, не волнует. Зато мне отлично видно их всех из конца пятого салона. Я как страж на посту, я даже не пытаюсь натянуть приветливую улыбку, потому что на меня всё равно никто не смотрит, я холодно оцениваю ситуацию, пытаясь уловить все попытки пассажиров достать бутылки с алкоголем из пакетов «duty-free» и положить их поближе ко рту. Надо успеть отнять, как отбирают соску у подросшего малыша, невзирая на вопли и капризы, иначе во время полёта на моём рабочем фартуке снова может оказаться чья-то блевотина, ведь в воздухе алкоголь переносится совсем иначе.

На рейсе в Анталию нас обычно сопровождают сотрудники авиационной безопасности, их помощь часто бывает нужна в жалких попытках вырвать бутылку из рук возмущённого пассажира. Удивительно, насколько отважен и отчаян русский турист. Опустим напоминание, что в 14 000 рублей всё включено, в том числе право пить на борту и хамить сотруднику безопасности. И не станем говорить о том, что в службе безопасности работают, как правило, бывшие военные, спецназовцы или вышибалы (я бы не решилась им хамить просто из уважения ко всем людям в форме). Так вот, русский турист почему-то непременно хочет напиться еще в самолёте. Никогда не понимала логики.

Сегодня среди наших пассажиров сидит простой русский мужик – скорее всего, не москвич, может быть, работник завода где-нибудь в Миассе, водитель-дальнобойщик из Новосибирска или инспектор по охране труда из Череповца. На нём спортивный костюм «abibas», синие шлёпанцы поверх носков, кепка с погнутым козырьком, тяжеленная серебряная цепь с крестом на груди и лёгкая небритость второго дня. Шесть утра, полчаса до вылета на самый популярный курорт, огромный самолёт, красивые надушенные бортпроводницы с идеальным макияжем, свежий воздух, предвкушение запаха моря – всё чудесно. И ему предстоит чуть больше двух часов полёта – самое время морально подготовиться к отпуску, проверить документы, повторить самые нужные слова по-английски, поспать, чтобы приехать в гостиницу и сразу после заселения пойти на пляж. Но нет! Можно же напиться! Чтобы, как подобает русскому туристу, ввалиться в гостиницу не в состоянии найти паспорт и закрепить стереотип о русских людях у каждого встречного местного жителя. Ну, или огрести проблем ещё на паспортном контроле.

Впереди могла бы быть неделя, а то и больше, незабываемого отдыха с занимательными экскурсиями, тёплым морем, чистеньким песчаным пляжем, посещением археологического музея и мечетей, живописных парков с экзотическими цветами и деревьями, прудами, раскуриванием кальяна в настоящем османском шатре… Хотя, я слышала, многие не уходят дальше бара в гостинице – наверное, это шутка, ведь на 14 000 рублей можно и в России неплохо напиться. Тем не менее, бывают пассажиры, которым воздушные приключения доставляют больше удовольствия, чем изыски туризма. Сначала несколько раз подойдет вежливая стюардесса и скажет, что не стоит пить. Потом подойдет менее вежливый сотрудник безопасности и скажет, что НЕ СТОИТ ПИТЬ. Но пассажир уже не слышит, ему всё смешно, весело и всё равно. Я же говорила – алкоголь в полёте переносится иначе.

Именно так всё происходит сейчас с нашим монтёром из Кирова, или сантехником из Нового Уренгоя в модном спортивном костюме. Жена дёргает его: «Хватит пить, не позорь меня, нам ещё в гостиницу ехать!». Дети бесконтрольно шатаются по салону, а он уже не в состоянии остановиться. И вот в его одурманенную голову приходит блистательная идея – можно же покурить в туалете! Кое-как он выбирается из кресла, придавливая жену своим круглым животом, и плетётся по направлению к туалету с сигаретой в зубах, шаркая шлёпками. Я не имею права запретить ему идти в туалет, всё что мне остается – причитать за его спиной, что нельзя курить на борту. Кажется, мне даже удаётся сделать по-настоящему строгий голос. Но он меня не слышит. И я стою грустная за дверью в ожидании, когда он выйдет. Мне жаль его семью, которая мечтает об отдыхе на море, ведь понятно, что он не даст им спокойно отдохнуть. Но по глазам жены понятно, что ей не привыкать. Я сообщаю шефу о том, что пассажир покурил на борту, проверяю туалет, не осталось ли где не затушенного окурка, тем временем слышу, как мужик матерится на бортпроводников и шефа. Мне больше незачем ввязываться, он сделал всё, чтобы о его поведении узнал командир. Нам остаётся только любыми путями угомонить его перед посадкой, но тут уже нам пытается помочь его жена, которая итак чувствует себя достаточно опозоренной и чуть не плачет.

По прибытии в Анталию нас ожидает неожиданная развязка, наш победитель получает главный приз – депортацию. Жена с ребенком остаются в Турции – жалко терять деньги за путёвку, да и вообще, без пьяного мужа есть шанс провести нормальный отпуск. А гневный муж, щедро осыпая всех окружающих отборным матом, выкрикивая: «Да вы знаете, сколько я за путевку заплатил, у меня всё включено, да кто вы такие, я вас всех уволю!», в окружении сотрудников службы безопасности возвращается вместе с нами в Москву. Больше ему никогда не продадут билет на рейс нашей авиакомпании. И скорее всего ему будет запрещён въезд на территорию Турции в течение трёх лет. Зато было весело и, кажется, он ни о чем не жалеет. По крайней мере, пока не протрезвеет.

Мы летим обратно с новой партией пассажиров, отдохнувших, загоревших, избалованных турецким сервисом. Рядом кто-то требует томатный сок, курицу, ещё воды, «присмотрите за моим ребёнком», «официант, чаю». Мы привыкли, кажется, ко всему. Малыш Джамбо не чувствует боли, он просто тащит свою разносортную ношу по воздуху, надеясь раскрыть всю свою мощь, но его снова сажают на землю через два с небольшим часа. А я грустно наливаю сок, помня – нет, я не просто официант. Наш депортированный пассажир уже не возмущается, кажется, приходит в себя.

Наконец, снижаемся. Пристёгиваюсь на своём откидном кресле, наблюдаю за пассажирами, время от времени громко говорю: «Сядьте, закройте багажную полку, сумку достанете после приземления». Я не улыбаюсь, всё равно никто не смотрит. И не слушает. Да и не люблю притворяться, не умею. А наш герой всё требует воды, видимо, отходит.

Ещё только обед, а я без сил. Ведь для выполнения рейса в шесть тридцать утра мне пришлось проснуться в половине второго ночи: явка на рейс, выполняемый на Боинге 747 – за 2 часа 45 минут. А ещё надо превратиться в стюардессу и добраться до аэропорта. Устало плетусь в службу, чтобы услышать: «Завтра у вас Анталия, вылет в 06:30». Классика жанра, спасибо.

24 мая 2008 г.

* * *

Этот день совпадает с днём рождения нескольких моих знакомых, которые давно уже остались в других городах, в полузабытом прошлом. И ещё как-то в этот день был последний звонок, в школе за моим домом толпились десятки ребят в школьной форме, девочки с огромными бантами, в белых передничках. Я тогда им завидовала, у меня ведь никогда не было последнего звонка – после девятого класса я поступила в колледж, а потом в институт. Сейчас это, конечно, не имеет значения, но много раз было обидно, и преследовало чувство, будто меня чем-то обделили в жизни.

Когда-то мне казалось, что люди не могут оставаться в прошлом, уж если вас что-то связывает – это навсегда. Но со временем и множеством переездов оказалось, что рядом остаются только те, кто на самом деле нужен. Они всегда рядом в мыслях, переживаниях, в ворохе писем, в редких телефонных звонках или долгожданных встречах. Все остальные легко остаются там, на перевернутых страницах жизни. И только в такие дни как сегодня вдруг вспоминаешь про чей-то день рождения, молчишь, улыбаешься и идёшь дальше, как ни в чём ни бывало. Иногда это даже пугает – значит, можно думать, что дружба вечная, делиться мыслями и мечтами, а потом просто уехать с ними в другой город?… Видимо, можно. Но бывает и иначе. В моей жизни было и то, и другое.

Помню, когда мы жили в Уфе, мне было тринадцать, я дружила со своей одноклассницей Машей Нориной, которую я упорно называла Мы́шей, хотя ей это жутко не нравилось. Маша была высокая, в отличие от меня, фигуристая, с необычной внешностью, которая всегда запоминается на фоне основной массы. У неё были короткие светлые волосы цвета липового мёда, яркие голубые глаза с озорной хитринкой, прямой отточенный нос – просто красавица. И тем не менее, она была, как и я, не слишком общительной с другими одноклассниками. Думаю, поэтому мы и подружились. Маша училась в музыкальной школе, играла на домре, а я понятия не имела, что это. Ещё она занималась фехтованием, и у неё была собака Дэта породы миттельшнауцер, которую однажды отравили какие-то негодяи во дворе, и мы обе долго плакали. Маша жила недалеко от нашего общежития, в красивом многоэтажном доме, построенном ещё при Сталине. Её мама была женщина волевая, строгая, раньше она работала стюардессой в Уфимском аэропорту, а когда Маше было три года, перевелась на землю. Маша никогда не общалась со своим отцом, только знала, что его зовут Григорий, и с пяти лет росла с отчимом, который часто пил, и дома постоянно были скандалы. Какое-то время он даже не работал, так как был уволен за пьянство, и маме приходилось кормить всю семью. Но мне всегда казалось, что Маша такая сильная, что ей ни по чем все эти проблемы. Она ведь даже занимается фехтованием! Наверное, Маша и была очень сильной девочкой, иначе всё это могло бы сломать ей психику раз и навсегда.

Домой к Маше я заходила редко, боялась ее суровой мамы и пьяного отчима. Да и Маша бывала у меня не часто – что делать в военной общаге? Поэтому мы много гуляли, прыгали в сугробы со здания обкома, которое находилось ровно посередине между нашими домами, подглядывали за солдатами, которые стройно шли на обед в солдатскую столовую, находившуюся на первом этаже нашего общежития, кидались в них снежками.

Мы дружили по-настоящему, как это только может быть у девочек-подростков. Делились всеми секретами, переписывались маленькими записками, даже придумали свой собственный алфавит из разных закорючек, так что никто не мог понять, что мы пишем. Я и сейчас помню некоторые буквы из него… мы дружили около двух лет, потом мой папа вышел на пенсию, мы переехали в Набережные Челны. Какое-то время мы с Мышей переписывались, кое-как впихивая длиннющие письма в конверты, скучали, и я мечтала вернуться в Уфу, когда вырасту. Иногда мы встречались, если я бывала в Уфе, а потом Маша вдруг переехала. И мы потерялись…

Ещё я дружила с Альбиной, моей соседкой по общежитию. Семья Альбины приехала из Казахстана, её отец был худощавым, небольшого роста мужчиной с впалыми скулами и оттопыренными ушами и отличался крайне добродушным и кротким характером. А вот мама, пышная круглолицая женщина по имени Фарида, заправляла всем домом, и никто не имел права её ослушаться. При этом она была очень гостеприимна и вкусно готовила. Альбина тоже была круглолицей, с тёмно-русыми волосами, восточными глазами, обгрызенными ногтями и жёсткой походкой. Она была настоящей пацанкой, носилась по школе как угорелая, играла в футбол и баскетбол, дралась с мальчишками и постоянно получала замечания насчёт поведения. Зато дома она была очень послушной, ответственной, и обращалась к маме на «Вы».

Часто мы играли на улице втроем – я, Мыша и Альбина. А вечерами, когда Мыше пора было возвращаться домой, в широком коридоре общежития мы с Альбиной секретничали, бегали по чердаку и по гаражам рядом с общагой. С Альбиной мы тоже какое-то время переписывались после моего переезда. Когда я бывала проездом в Уфе, я обязательно заходила в общагу и стучалась в её дверь без всякого предупреждения и, как ни странно, каждый раз она оказывалась дома. Мы проводили несколько часов вместе, болтали, гуляли, а потом я ехала дальше. Но постепенно мы потерялись. Я стала реже бывать в Уфе, уже не считая ее лучшим городом в мире, письма мы перестали писать, так как я считала, что общагу, наконец, снесли, как обещали последние два года, что мы жили там. А куда писать? Да и почему-то писать стало не о чем. Больше мы никогда не виделись.

Ещё раньше, когда мы жили в Затоне, это отдалённый район Уфы, в котором находилась воинская часть, я часто гуляла с девочками из своего класса, Юлей Захаровой и Юлей Низамутдиновой. Юля Захарова была высокая, стояла среди первых в строю на физкультуре, у неё были короткие кудрявые волосы русого цвета, тёмно-карие глаза и красивые ровные зубы. Мы жили в соседних домах, поэтому часто ходили вместе до школы и обратно. Зимой мы ходили по двору на детских пластмассовых лыжах, и я постоянно падала, а Юля надо мной смеялась. На мой день рождения она подарила мне плюшевого клоуна в ярко-красном костюме в белый горошек, колпаке, с дико-рыжими волосами. Этот клоун Клёпа и сейчас лежит где-то дома у моих родителей, но я никогда не писала Юле писем, хотя и знала её адрес.

Юля Низамутдинова была примерной ученицей, круглой отличницей, с длинными русыми волосами, милой улыбкой и всегда хорошим настроением. Не сказать, что мы дружили – я всегда чувствовала, что мы слишком разные, она была как бы выше меня, и я терялась в её тени. Я была обычной девочкой, тихой и незаметной, хотя и тоже с длиннющими волосами и пятерками в дневнике, а Юля была звездой. Писем я ей тоже никогда не писала, но недавно мы нашлись в интернете и перекинулись парой дежурных фраз вроде «кем ты стала». Я стала стюардессой с техническим образованием, а Юля – моделью и певицей в ресторане.

Учитывая множество моих переездов, таких историй много. Историй тех людей, которые остались далеко в прошлом и вряд ли всплывут снова. Некоторых людей мне хотелось бы сохранить, но не удалось. Так что – кто-то остаётся в памяти смутным воспоминанием, а кто-то идёт в ногу, несмотря на расстояние и время.

Например, Мыша снова появилась в моей жизни спустя пять лет, когда мне было восемнадцать. Она нашла меня в «Одноклассниках», мы обменялись адресами электронной почты и стали снова писать друг другу письма, на этот раз электронные. Маша всего на год старше меня, но, как оказалось, уже вышла замуж и родила сына Никиту. Вот это новости! Я была просто ошарашена, а с фотографии на меня смотрели голубые глаза её сына с такими же волосами липового цвета. Мне столько всего надо было ей рассказать! Что я закончила школу, поступила в колледж и успешно закончила его, а теперь учусь на первом курсе института; что у меня появилась подруга Рамиля, с которой мы неразлучны, как раньше с ней…

Долгое время мы не могли нарадоваться, что нашлись снова. Позже Маша стала часто писать, что их отношения с мужем начали портиться, и жизнь со свекровью стала невыносимой. Впервые для меня прозвучало страшное слово «развод». Правда, фактический развод так и не случился, они просто стали жить отдельно. Маша снова доказала мне, что она – сильная и независимая личность, когда сняла дом и начала вести хозяйство вместе с маленьким сыном. Мы с Машей и сейчас крепко дружим, она поражает меня своими мудрыми советами, реализмом, лёгким отношением к жизни. Мы живём в разных городах, но это не мешает нам быть рядом.

Сегодня этот день лёгкой ностальгии для меня совпал лишь с одним важным событием – рейсом в Северную Африку, Тунис, город Монастир. Коллеги говорили мне, что на этот курорт обычно летят люди среднего и преклонного возраста, так как отдых там более размеренный, чем в Анталии. И правда – обстановка во время полёта не идёт ни в какое сравнение. После ужина пассажиры мирно спят, а я задумчиво смотрю в иллюминатор, вспоминая свою жизнь. Мне двадцать три года, кто-то скажет, что я ещё не жила. Но в моей душе столько воспоминаний, что они едва успевают вытеснять друг друга.

25 мая 2008 г.

* * *

Судя по всему, у меня выходной, раз диспетчер так и не позвонил. Хотя в нашей работе никогда нельзя быть до конца уверенным, что у тебя выходной, могут в любой момент позвонить и вызвать на рейс в срочном порядке. Эта относительность вызывает постоянное чувство напряжения, если только в голову приходит мысль покинуть Авиагородок. Отсюда я могу в течение часа собраться на рейс и доехать до аэропорта.

Но сегодня я отваживаюсь поехать в Москву. Честно сказать, я всё ещё не горю желанием покидать своё убежище, но совсем рядом столица, вдруг ей обидно, что я не обращаю на неё внимания? Да и мне хочется сходить в книжный, здесь его нет, а читать на скамейке у дома стало моей привычкой.

Сначала я добираюсь до станции метро Домодедовская на автобусе. До въезда в Москву мы едем по трассе, с обеих сторон спрятанной лесом. Потом на метро до центра. Метро по-прежнему завораживает меня, поглощает, но течение оптоволокна за окнами уже не напоминает о предыдущей работе.

Пока мы учились, всё было так занятно, мы переживали друг за друга, сходили с ума, пытаясь запомнить новые термины, мы не знали, что нас ждёт. Теперь мы почти не видимся, переживаем в одиночку каждую подготовку к полёту, надеваем форму без лишних эмоций. Только если на ней вдруг обнаруживается пятно от томатного сока за час до вылета. Мне немного не хватает того задора, что подстегивал нас в учебных классах, тех зависаний в неопределённости, размышлений о будущем. А, может, мне просто не хватает общения.

Москва стоит на месте, как выяснилось, книжный открыт, люди также ходят по улицам и толкаются в метро. Нет, ничего не изменилось, я ничего не пропустила.

К вечеру заезжаю в гости к Кате и Вове на пару часов, рассказываю о том, что ужасная дыра, в которую они меня привезли, стала квартирой, и Авиагородок нравится мне больше, чем Москва. Конечно, я скучаю по ребятам, но видимо я в чём-то отшельник. Меня тянет обратно, в мою квартирку с видом в никуда.

Нарине

Закончилась моя маленькая власть. Закончилось моё уютное одиночество, к которому я начала привыкать и которым начала весьма дорожить. Ко мне переезжает Нарине. Конечно, я итак довольно пожила одна, она сильно задержалась с переездом – никак не могла собрать вещи и решиться, ведь до этого она жила у каких-то родственников в Москве, и, насколько я понимаю, жила весьма хорошо: о ней там заботились, и условия жизни были достойные, но ездить оттуда в аэропорт очень уж долго. Наша квартирка не идёт ни в какое сравнение с приличным жилищем в Москве, так что понятно, почему она не торопилась, хотя всё уже было оплачено. Итак, в моем скромном обжитом уголке появляется невероятная куча вещей Нарине, все полки и шкафы разом заканчиваются. Даже немного грустно смотреть на то, как мой устоявшийся покой рушится. Нарине грустно от того, что теперь надо жить в таком жутком месте, мне – потому что теперь придётся делить дом с кем-то ещё. Снова. Зато теперь не будет одиноко, рядом будет человек, способный понять моё негодование по поводу томатного сока или ранней Анталии. Как ни крути, вместе веселее!

У меня возникает необоснованное чувство стыда, что ей приходится жить в таких условиях. Будто она приехала ко мне в гости, а я живу в унылой конуре с обшарпанными стенами, и у меня нет даже холодильника. А она такая принцесса, изящная и красивая, привыкшая к полному комфорту, изнеженная и хрупкая, что мне её жаль – как же она будет существовать в этом холоде, спать на этом затхлом скрипучем диване, вешать свои дорогие платья в полуразвалившийся гнилой шкаф? Я вроде не виновата в этом всём, она сама пошла́ на это, и всё же возникает неловкое стеснение, что я могу жить в таких условиях, а ей это в тягость, значит, я… Военный сухарь, а не настоящая девушка?

Как-то нашей семье пришлось жить на втором этаже банного корпуса в нашем гарнизоне, в крошечной комнатке, бывшей столярной мастерской. Мы не жаловались, в общем-то, но, когда я шла с ребятами из школы и они говорили: «А давай к тебе в гости зайдём», у меня сердце уходило в пятки, я краснела и всячески отговаривала их от этой затеи. Дети такие злые, они смеялись надо мной потому, что у меня слишком бледная кожа и слишком длинные волосы, или что у меня рюкзак немодный, так что бы они со мной сделали, узнав, где я живу?!

Сейчас, в этой квартирке, во мне роится примерно то же гаденькое чувство. Не потому что мне тут плохо, а потому что мне всё равно где жить, а людям это непонятно.

27 мая 2008 г.

* * *

Как ни странно, снова Монастир. Этот рейс, определённо, лучше Анталии – больше налёт и спокойнее пассажиры. Стоянка в Монастире обычно случается в ночное время, так что я понятия не имею, как он выглядит, и для меня это просто рабочая смена от взлёта до посадки. В густой темноте мелькают смуглые лица сотрудников аэропорта, чувствуется лёгкая приятная прохлада, слышится шелест редких пальм и глухой шум вспомогательной силовой установки. Разбросанные ощущения – усталость после довольно длительного ночного полёта, настойчиво клонит в сон, а в воздухе неприступный запах моря, которое мы не увидим. Всего пять минут на трапе, шейный платок трепещет на ветру, голова тяжёлая от слишком туго стянутых волос, ноги гудят от напряжения. Только пять минут, и мне пора раскладывать пледы по багажным полкам. Мимолётное ощущение, что я на самом деле где-то побывала.

Монастир – это небольшой портовый городок, к нему примыкает район Сканес с массой отелей, растянутых по побережью аж на шесть километров. Арабские древние постройки, мавзолей первого президента Туниса, кафе и ресторанчики. В отелях множество программ по оздоровлению, очевидно, что этот курорт не для буйных дискотек и пьянок. Лично для меня это только плюс, так как пассажиры ведут себя прилично на борту. В салоне почти пятьсот человек, и все они могли бы рассказать мне, как они провели время в этом загадочном уголке, который я никогда не увижу. Но у меня нет привычки заводить беседы с пассажирами, только если они сами на этом сильно настаивают. А настаивают они крайне редко. Так что до свидания, город-невидимка.

29 мая 2008 г.

* * *

Завтра первый день лета и у меня выходной! Можно будет поехать в Москву, погулять в Сокольниках, на Чистых Прудах, побродить по Красной Площади, рассматривая туристов из разных стран, легко соглашаясь на просьбы их сфотографировать. Потом пешком пройтись до метро Третьяковская и посидеть в любимом кафе «Апшу», читая первую попавшуюся книгу с полки, дописать письмо Сэру Ёжику и опустить его в ближайший почтовый ящик. А ещё долго стоять на Чугунном мосту, рассматривая движение воды и солнечные блики. В конце концов, можно просто побыть собой, не бортпроводником, не девушкой в красивой форме, а просто собой, той самой, что иногда чувствует себя страшно одинокой и не хочет улыбаться через силу.

Сегодня рейс в Хорватию, город Пу́ла, последний рейс в этом месяце. Всего четыре часа лёта туда-обратно, за которые можно успеть полюбоваться малахитовым пейзажем под крылом самолёта, вдохнуть свежий воздух Адриатического моря, стоя на трапе в ожидании пассажиров. И, конечно, это не Турция, и это чувствуется по добродушным лицам людей на борту.

31 мая 2008 г.

Детский рейс

Болгарский портовой город Ва́рна на Черноморском побережье пережил за свою многовековую историю и осаду, и оккупацию, и власть Османской империи, но сегодня ему предстоит новое испытание, не уступающее по своей опасности и разрушительности всем перечисленным событиям. На этот раз в эту историю втянута и я. Однако, обо всем по порядку.

Наш уютный Боинг 767 привычно и обыденно готовится к вылету, нагружается телегами с питанием, заливается вода, заполняются топливные баки, служба уборки приводит в порядок салон после выполненного рейса в Красноярск. Наш экипаж привозят на борт слишком рано, и мы толкаемся с лётными сумками, в чистенькой свежей форме среди больших чёрных мешков с мусором, натыкаемся на шланги пылесосов и скользим на мокрых тряпках. Обычно под конец рейса меня не волнует, как выглядит форма, но в начале всё же хочется смотреться опрятно. Некоторое время мы мешаем друг другу готовить борт, но вскоре уборка уходит, и всё становится на свои места. Теперь мы спокойно, без лишней суеты проверяем аварийно-спасательное оборудование, кресла, двери. Шеф беседует с командиром, техники бродят вокруг самолёта, проверяют шасси, двигатели, хвостовое оперение. Ни с чем не сравнимый момент созерцания, тихого единения с атмосферой, с самолётом. Есть я и есть он, и я почти чувствую его дружескую поддержку. Но сегодняшняя тишина перед вылетом не глубоко умиротворяющая, она гнетущая, как затишье перед бурей, нервная, гулкая.

Шеф бодро объявляет по громкой связи о прибытии пассажиров, и мы встречаем их, кто в начале салона, кто в конце, я – в середине. Уже через пару минут испаряется только что витавшая здесь тишина. Так всегда бывает: сначала борт только наш, пока мы готовим его, как дом перед приходом гостей, но всё меняется, когда приходят ОНИ. Как нам говорили на учёбе: «Никогда не забывайте, что вы хозяева на самолёте, а пассажиры – гости, не позволяйте им лишнего». Я часто вспоминаю об этом, чтобы не начать волноваться перед конфликтным пассажиром или чтобы подбодрить себя в борьбе с нарушителями порядка. Бывает, сложно выпроводить из своего дома перебравших гостей, а здесь такого варианта нет вообще, остаётся только ждать конца вечеринки. Но это не рядовой случай, я вдруг начинаю понимать, что здесь происходит нечто труднообъяснимое. Всматриваюсь в толпу пассажиров, непривычно звонкую, возбуждённую, практически гудящую, как рой пчёл. Что же не так? Запах сигарет или алкоголя я бы почувствовала за милю, так что нет, тут другое. Чемоданов вроде тоже никто с собой не тащит, разрушая интерьер самолёта. И, тем не менее… Постойте, а где же… взрослые?! И тут я ошеломлённо понимаю, что за всё время встречи пассажиров мимо меня не прошёл ни один взрослый человек! Панически осматривая борт, нахожу-таки в середине и в конце салона человек пять, которые ростом повыше остальных – надеюсь, что взрослые. Да что тут происходит, как это вообще возможно? Загрузка на сегодняшнем рейсе – 215 пассажиров, если учесть, что максимум пять человек из них взрослые, то у нас на борту 210 детей! От несмолкающего крика, смеха и летающих над головой предметов вроде мягких игрушек или мячей, сердце уходит в пятки. Нам, что, лететь с ними?! Вспоминается роман Уильяма Голдинга «Повелитель мух», где самолёт разбивается, все взрослые погибают, а группа детей выживает и начинает самостоятельную жизнь на необитаемом острове. Ничем хорошим детские игры, конечно, не заканчиваются. Автор явно написал эту книгу после такого рейса.

Дети у нас на борту в среднем от 7 до 12 лет, почти все – мальчики. От их визга и криков у меня закладывает уши, я кое-как могу расслышать слова шефа о подготовке к взлёту. Пора их пристёгивать. Пристёгивать! Как вообще до них донести, что мы сейчас летим, и для этого нужно пристегнуться? Я никогда не имела опыта общения с детьми, и меня пугает безумствующая передо мной перспектива. Конфеты заканчиваются ещё на первом ряду и у меня, и у коллеги в соседнем проходе. Маленькие кулачки агрессивно стаскивают карамельки с моего подноса, опрокидывая по десятку за раз на пол, хватают меня за руки с криками: «Дайте мне, я не дотягиваюсь!». Остальных нужно пристегнуть быстро и сурово, без отвлечения на конфеты и стенания о том, что кому-то их не хватило. Меня никто не слышит, пристёгивать приходится самой, опускать подлокотники, открывать шторки иллюминаторов, вытаскивать из ушей наушники тоже. Безусловно, это занимает массу времени, мы ещё никогда так долго не готовили пассажиров к взлёту, шеф уже нервно ходит по обоим проходам, строго командуя детям пристегнуться, так как сразу после меня они расстёгиваются снова, да ещё дразнятся в спину. Кажется, мы никогда не взлетим! Это начинает пугать и нервировать, если мы задержимся с вылетом, то следующее «окно» нам могут дать и через полчаса, и более. И тогда нам придется сидеть с ними на борту невесть сколько времени! Они съедят нас вместе с конфетами ещё до взлёта. Взрослые ничем не помогают нам угомонить детей, хотя, судя по всему, они должны их контролировать – насколько я поняла, они летят на сборы в спортивном лагере. Но взрослые уже пьют виски из пакетов «duty free» и тоже нас не слышат. Службы безопасности на борту нет, кто бы мог подумать, что она пригодится на таком безобидном рейсе как Варна. Меня всё это просто шокирует, добраться до взрослых невозможно из-за кишащей массы рук и ног в салоне, летающих предметов, а при этом я вижу, что они пьют. И ничего не могу сделать. Блюститель порядка во мне рвёт и мечет. Шефу удаётся немного успокоить толпу, дети вроде перестают расстёгивать ремни. Времени на показ аварийно-спасательного оборудования у нас остаётся крайне мало, самолёт уже рулит на взлётно-посадочную полосу, от пошатывания дети визжат ещё сильнее, как на аттракционе. И показ проходит как попало, так как дети стаскивают у меня ремень безопасности и жилет, и я показываю их с явным опозданием от текста по громкой связи. Звучит команда «Экипажу приготовиться к взлёту», и я бегу в стойку, чтобы успеть пристегнуться. По пути путаюсь в болтающихся повсюду проводах от наушников и лямках рюкзаков. Сразу после щелчка моего замка на ремне безопасности чувствую, как самолёт начинает разгон. В глазах коллег я вижу тот же нескрываемый ужас, который застыл в моём сознании. И это была только подготовка к взлёту. А нам ещё лететь. Нам ещё с ними лететь!…

На наборе высоты мы с коллегами молчим, пытаясь морально подготовиться к предстоящему кошмару. Деваться некуда, мы должны это пережить. Я уже готова к тому, что мы просто не успеем всех накормить, и шеф не будет нас ругать, видя ситуацию в салоне. Закрываю глаза и стараюсь отвлечься от крика двух сотен мальчишеских голосов.

Чтобы начать обслуживание, мне нужно выехать с телегой в начало салона, то есть провезти её сквозь весь проход. Чувствую себя как на финишной прямой, с волнением вглядываясь в предстоящий маршрут. Надо ехать. По пути у меня с телеги выхватывают бутылки с газировкой, соки, стаканы, а я даже не успеваю возвращать их обратно, только беспомощно верчу головой из стороны в сторону с возмущенным лицом и громкими возгласами: «Поставьте на место!», а руками пытаясь удержать хотя бы саму телегу. Мои жалкие манипуляции только разжигают безумие в салоне, и со всех сторон мне в уши летит гаденький смех маленьких хулиганов. К моменту, когда я подхожу к началу салона, мне уже нечего разливать и коллега тащит мне дополнительные бутылки с напитками и соки, отбиваясь от маленьких наглых ручонок. И тут начинается вторая часть аттракциона, дети кричат, визжат: «Мне колу! А мне сок! А мне всё!», среди гула я не слышу, кому что надо и наливаю всё подряд по стаканам, которые они тут же выхватывают у меня из рук. Один мальчик просит налить ему и колу, и фанту и спрайт, что, конечно, уже слишком, ведь остальным не достанется, да и начнут просить все по три стакана, так что в отчаянии наливаю все три напитка вместе в один стакан, мальчик визжит от счастья, и следующие мальчишки просят такую же ужасную смесь. Некоторые просят долить туда ещё и сок, мне ничего не жалко, наливаю всё подряд и вперемежку. Стаканы выхватывают у меня из рук и через телегу, проливая всё на мой фартук. К концу «моих» рядов, которые заканчиваются примерно в середине салона, выжимаю последние капли сока из коробки, пытаюсь вытереть фартук от сумасшедшего разнообразия пролитых на него жидкостей, и качу телегу к концу салона. По пути дети истошно кричат: «Налейте мне ещё!», но у меня ничего не осталось. Крики в салоне не стихают ни на секунду, пятеро взрослых продолжают пить виски, не обращая никакого внимания на детей и их поведение. Повезло им, что они в другом проходе! От досады и нервного напряжения я бы уж точно не сдержалась и высказала им всё, что думаю.

Вдруг мальчик с правого борта кричит: «Смотрите!» и тычет пальцем в иллюминатор. Не знаю, что он там увидел, но меня охватывает ужас от того, что все дети с радостным визгом бросаются на правый борт. Кажется, самолёт просто перевернётся! К счастью, всё обходится, видимо, ничего интересного справа по борту не оказалось, и ребята постепенно расползаются по местам. С питанием дело обстоит чуть проще, так как подносы находятся внутри телеги, и стащить их не так просто. Спрашивать, кто что будет, тоже бессмысленно, меня никто не слышит, так что раздаю всё подряд. Минут на десять в салоне возникает относительная тишина, крики прекращаются, слышно только шуршание и чавканье. Тем временем мы пытаемся отдышаться в дальней кухонной стойке, оттирая залитые и заляпанные фартуки. Никогда ещё они так не отрабатывали своё назначение! В принципе, на форму тоже попало – несколько пятен томатного сока рдеют на моей белой блузке как боевые ранения. После такого рейса надо медали выдавать!

После еды детишки немного успокаиваются, хотя нам уже всё равно, ведь самолёт снижается. Обычно мы провожаем пассажиров в разных частях самолёта, но на этот раз два бортпроводника стоят у открытой двери с трапом, а остальные забиваются в дальней стойке, чтобы их не сбили с ног. Пьяные взрослые выходят последними, кое-как переставляя ноги и лениво волоча за собой сумки. Честно сказать, мне всё равно, зачем они прилетели, и читать им нотации про алкоголь на борту тоже нет никакого желания, разве что, может, шеф им что-то скажет напоследок. Что ожидает Варну по прибытию этого рейса, страшно даже подумать. Хорошо, что мы улетаем обратно и не будем иметь с этим дело. Держись, Болгария!

02 июня 2008 г.

* * *

Не сразу понимаю, куда посылает меня диспетчер словом «Керкира», надо было лучше учить географию в школе. Звоню сестре, прошу поискать в интернете, что же это за страна такая. Оказывается, где-то на Ионических островах Греции есть город Керкира.

У нашей компании это сезонный рейс, но выполняем мы его не на привычном Боинге 747, а на маленьком 737, что в моих глазах переводит этот рейс в разряд приятных и приоритетных. Когда одновременно летят отдыхать пятьсот с лишним человек – это, как правило, превращается в массовое безумие. Когда сто тридцать человек летят по делам или в гости – это обычно. А когда сто тридцать человек летят отдыхать – это приятно. На борту царит лёгкая, воодушевленная атмосфера, все становятся почти друзьями, расспрашивают друг друга о том, в какой гостинице они будут жить, знакомятся целыми семьями и добродушно беседуют о жизни. Проходя по салону, часто услышишь: «Да, у нас сын тоже в пятом классе…», «Ой, надо же, и мы были в Германии в прошлом году», «Замечательная книга, я её дважды перечитывала»… Это классика своего жанра, которая мне очень по душе.

Аэропорт «Иоаннис Каподистрия» острова Корфу потрясающе живописен и принимает нас душевно и оперативно, наземные службы ненавязчиво приветливы и не заставляют никого ждать, что ещё плотнее укрепляет этот рейс в моём сознании как положительный. Город с языческим названием Керкира находится всего в трёх километрах от аэропорта и, кажется, я даже вижу его очертания с трапа самолёта. Удивительное место, насыщенное всеми радостями и прелестями мира – Средиземное море небесно-изумрудного цвета, на воде играют переливы, серебряные блики солнца, а сочная листва деревьев плещется на свежем ветерке, в городе туристов ждет множество древних памятников, прекрасные пляжи, церковь, где хранятся мощи святого Спиридона Тримифунтского, к которым тянутся многочисленные паломники. Да уж, зачем лететь отдыхать куда-то ещё, если есть этот удивительный остров? Через двадцать минут я улечу обратно, в Москву, и Керкира останется только мимолетной радостью, о которой я всегда буду вспоминать с теплом. Ещё один драгоценный кусочек в багаж моей души.

05 июня 2008 г.

Удавшийся Хабаровск

Дубль два, вновь попробуем долететь до Хабаровска! Чуть меньше месяца спустя мне выпадает второй шанс увидеть этот изящный дальневосточный город. Рейс также выполняется на Боинге 767, и из всего экипажа я не знаю ни одного человека. Это меня не расстраивает, ведь почти в каждом рейсе экипаж впервые видит друг друга. Зато как радостно, если встречаются одногруппники или кто-то из знакомых, с кем вместе выполняли рейсы или были в командировках! Как боевые товарищи, чувствуя поддержку, бортпроводники объединяются «фронтовыми» историями, приключениями, путешествиями.

На предполётном брифинге мы свободно рассаживаемся на мягких синих диванах в ожидании заданий на рейс. Ни за какую дверь я в этот раз не отвечаю, но на моей совести не слишком любимое занятие – бытовое имущество. Нужно пересчитать и растолкать по самолёту пледы, бумажные полотенца, салфетки, мыло и прочее. Почему-то я не в восторге от этих манипуляций, наверное, потому что каждый раз целая проблема найти место для всех этих предметов, и в суете забываешь радоваться предстоящему полёту. С питанием тоже много суеты и подсчётов, но эта работа мне очень нравится, я даже считаю высшей степенью доверия, когда шеф ставит меня работать в кухню. Когда я вижу, что в стойке кто-то работает медленно, лениво или неохотно, еле сдерживаюсь, чтобы не вмешаться. Мы все учились, сдавали экзамены и проходили практику, мы должны свободно себя чувствовать при исполнении любых обязанностей на рейсе. Так что независимо от моей любви или нелюбви, нужно чётко делать работу. И, тем не менее, при объявлении обязанностей на брифинге, уныло опускаю голову и записываю в блокнот информацию. Просто мне хотелось бы заниматься питанием, греть касалетки в печах, ловко раскладывать их по подносам, надев рабочие перчатки и фартук, молча улыбаться, затаив неловкую гордость – в стойке я управляюсь ничуть не хуже парней! Хотя, по сути, это не повод для гордости, бортпроводник, как говорят наши инструктора, существо бесполое. А коллегам нравится, когда я в стойке, ведь они уверены, что всё будет сработано чётко и вовремя, и это бесценно в нашей работе. Время рейса чётко ограничено, не будешь ведь кормить пассажиров на земле по прилету.

Тёплый день только начавшегося лета ещё не начал охладевать под тяжестью сумерек, и так радостно стоять на трапе, вдыхая запахи самолётов, слушая их переговоры: один рычит, тяжело взлетая в голубое небо, другой устало гудит после отработавшего реверса. А наш 67-й задумчиво пыхтит под пристальными взглядами техников, совершающих осмотр перед вылетом. Лучше момента не придумаешь – утихающая Москва провожает нас в путешествие длиной в шесть тысяч километров. Последние мгновения до отправления, предвкушение разгона по взлётно-посадочной полосе, отрыва от земли, и там, внизу, город будет становиться всё меньше и меньше, и мы ловим последние десять минут тишины, еле уловимой романтики среди массы людей. Всё же она есть, эта романтика, о которой думает каждый человек при слове «стюардесса». Она определённо есть, стоит только перестать суетиться и напрягаться по мелочам, стоит пережить период вживления в эту сферу, «набить руку» в обслуживании. И проходят стресс и страх, начинается период радости от любимой работы, от каждого мгновения – начиная с томительного ожидания нового направления, со сбора чемодана до сдачи груза и багажа под бортом самолёта где-нибудь в Турции, до того момента, как экипаж покидает борт и расходится по домам, остаётся оторванным от неба. Надо научиться не злиться даже на гневных пассажиров, не обращать внимания на мелкие конфликты и видеть только хорошее. Единственное, что мне так до сих пор и не начало доставлять радости – это бытовое имущество. Но даже это можно пережить, перетерпеть, ведь в конце рейса меня ждет прогулка по улицам другого города – что может быть лучшей наградой?

На этот раз всё проходит гладко, будто не было прежних неудач и разочарований. Командир объявляет: «Мы произвели посадку в аэропорту „Новый“ города Хабаровск. Погода хорошая, плюс пятнадцать». Слабые, уставшие аплодисменты проносятся по салону, пока самолёт медленно рулит на стоянку. Из иллюминатора уже виднеется надпись: «Вас приветствует земля Дальневосточная!», и так радостно становится на сердце – нас ждали! Подгоняют трапы, наземные службы ждут своей очереди, шеф открывает дверь и в салон проникает утренний воздух с тонкими нотками речной свежести. Становится ещё тяжелее ждать, когда же мы пройдемся по набережной, поплещемся в прохладном Амуре. Пассажиры искренне благодарят нас, покидая борт. Рейс и правда был приятный, без проблем и инцидентов. Они скрываются в здании аэропорта, а мы встречаем сменную бригаду, сдаём каждый свою зону ответственности и, наконец, касаемся ногами дальневосточной земли. За спиной остаётся наш самолёт, окружённый наземными службами, которые вьются вокруг него как подружки вокруг невесты на сборах. На сутки мы расстаёмся, отрываемся от неба, переключаемся на земные радости. Экипажный автобус везёт нас по центру города и, несмотря на усталость, я рассматриваю новые улицы, дома, улыбаюсь незнакомым памятникам. Неужели я в Хабаровске!

Наша гостиница находится на улице Шелеста, недалеко от улицы с заманчивым названием Тихоокеанская. Мы оставляем чемоданы около ресепшна и по приглашению вежливого администратора проходим в уютное кафе, где для нас накрыт великолепный завтрак. Шторы плотно закрыты, горит тусклый свет – может быть, они догадались, что мы не спали всю ночь и нам хочется позавтракать в полумраке, который бы нас подготовил к утреннему сну. На узорчатой синей скатерти расставлены белоснежные тарелки с салатами, омлетом, овощами. Кое-как вталкиваю в себя немного еды и мечтаю скорее добраться до кровати. Но тут мне на колени запрыгивает местная кошка, трёхцветная, кусок одного уха у неё оторван, глаза грустные, хотя видно, что кормят её здесь хорошо. Видимо, сражалась с недругами за сохранность своих котят, которые, очевидно, живут у нее внутри. Пока лётчики заканчивают трапезу, я вожусь с ласковой кошкой и узнаю у администратора, что её зовут Муся.

Нас приглашают заселяться в номера, мы покидаем кафе и расходимся по разным этажам и комнатам. Я захожу в просторный номер со светло-коричневыми стенами, мебелью из светлого дерева и мансардой. Первым делом душ и хотя бы пару часов сна. За окном жизнь кипит: по соседству с гостиницей частный дом с большим двором, по которому вольно гуляет корова, петуха не видно, но чётко слышен его утренний зов. И, тем не менее, я быстро засыпаю.

К обеду мы собираемся в кафе, где на этот раз полностью открыты шторы, и весь зал залит солнечным светом. Посередине умывается кошка, а молоденькая официантка проворно расставляет тарелки с супом на большой обеденный стол. Есть до сих пор не хочется, да и в целом состояние ватное, ленивое. Из риса я сваливаю круглешок, приделываю к нему глаза из оливок и рот из полоски красного болгарского перца – теперь это «дальневосточный крабик». Нехорошо играть с едой.

Втроём с другими бортпроводниками мы отправляемся гулять по городу. На улице настоящая летняя жара, я одеваюсь в короткие джинсовые шорты и майку. Никто из нас не знает города, так что решено ехать на набережную, уж про неё-то все наслышаны. Прохожие рассказывают нам, как туда добраться, и мы едем в душном автобусе около двадцати минут. Кругом по городу развешаны плакаты и стенды с надписью: «Хабаровску 150 лет». Оказывается, совсем недавно, 31 мая город был юбиляром! Недалеко от нас вдруг заблестела поверхность Амура, украшенная легкой рябью от ветра, вниз к реке ведёт широкая каменная лестница, сопровождаемая коваными столбами фонарей, а справа высится величественный Успенской собор с блестяще-синими куполами и золотыми крестами, возле которого шествует свадебная процессия. Мне всегда казалось странным, что многие пары приезжают к церквям, делают фотографии на фоне, но так и не заходят внутрь. Зачем тогда им эти фотографии, если они не верующие?

Повсюду расхаживает множество народа, бегают дети со сладкой ватой и газировкой, и мы плавно вливаемся в эту массу, поедая фисташковое мороженое. Несмотря на палящую жару, Амур ещё не прогрелся, но мы бегаем по мели босиком, наслаждаясь свежестью и прохладой воды. Хабаровск определённо мог бы быть моим родным городом, я легко воспринимаю его, даже привыкаю к его размеренному ритму и спокойному изяществу. Я родилась примерно в двух тысячах километрах отсюда, относительно недалеко по сравнению с моими теперешними путешествиями. Может быть, мне просто близок облик Дальнего Востока, я быстро проникаюсь им, и мне хочется остаться, жить где-нибудь вблизи Амура или рядом с местным аэропортом, встречать и провожать те же самые самолёты, но на другом конце страны. По сути, кто меня держит в Москве? Но, конечно, Хабаровск – это уже слишком далеко от родителей, они просто не поймут. Для этого ли они уезжали из Забайкалья, чтобы потом слать письма дочери в том же направлении?

После набережной мы пешком направляемся на площадь Ленина, где нас ждёт большой фонтан, в который мы суём руки и ноги, спасаясь от жары. Вся площадь усыпана курлыкающими голубями, в нескольких местах между ними стоят люди с крупой или семечками и обильно бросают их жадным птицам. Они налетают друг на друга, клюют крупу с крыльев соседей и из-под их когтей. Мне тоже страшно хочется покормить голубей, но чем? Высматриваю какой-нибудь ларёк, чтобы купить хлеба или крупы, и вижу на краю площади женщину, торгующую семечками. Покупаю у неё два пакетика и забираюсь в самый центр площади среди серо-голубой массы птиц, которые тут же окружают меня, трутся об мои ноги своими пёрышками, болтают между собой. Насыпаю в ладошку семечек, и они, словно дрессированные, аккуратно образуют возле неё арку, засунув клювы в горстку. Они смешно щекочут мою ладонь, толкая друг друга мордочками, напоминая поросят у корыта, которые всегда чётко выстраиваются в ряд и лопают с тем же увлечением. Коллегам вроде бы не так интересно возиться с птичками, и как только у меня заканчиваются семечки, мы отправляемся обратно в гостиницу – скоро ужин.

Вечером изо всех сил пытаюсь уснуть, но безрезультатно. Состояние варёное, тело ватное, кровать удобная, а уснуть не выходит. Кручусь в кровати, то заворачиваясь в одеяло, то скидывая его на пол в отчаянии. Как же так, мне скоро лететь, а я трачу время не по назначению, мучаюсь и страдаю вместо того, чтобы отсыпаться перед рейсом. Меня берёт злость, через несколько часов я даже начинаю плакать, но что толку! Моя кровать под мансардой, никто не видит моих стенаний. Все спят, а я нет. Начинает светать, в окно падает первый несмелый луч розово-желтого солнца, и я начинаю плакать ещё сильнее. Скоро прозвенит будильник, и надо будет собираться.

Наступает безжалостное утро, и звенит предательский будильник. Вид у меня совершенно разбитый, не говоря уже о самочувствии. Коллеги начинают неспешно собираться на рейс, и у меня нет иного выхода, как присоединиться к ним. Никого не волнует, готова ли я выполнять рейс, у меня было положенное время отдыха. Какая же досада, как мог организм так меня подвести?! Может быть, смена часового пояса так повлияла, а может климат, неведомо. Макияж и причёска немного оживляют мой уставший, измотанный вид, но настроения у меня категорически нет и сил, чтобы работать, тоже. Не представляю, как выдержу перелёт, я совершенно разбита, вялые руки кое-как удерживают чемодан, а ноги то и дело подворачиваются на каблуках.

На улице нас уже ждёт автобус в аэропорт, и мы с экипажем рассаживаемся завтракать на открытой веранде из светлого дерева. Всегда приятно после командировки видеть экипаж в сборе, в свежей форме, довольных и отдохнувших, что нельзя отнести сегодня ко мне. Лёгкий ветерок колышет салат в моей тарелке с омлетом, а возле ног трётся та самая кошка, мягкая и толстая из-за котят. Жаль, что я их не увижу. Когда в деревне у бабушки с дедушкой кошка приносит очередной приплод, бабушка обязательно оставляет мне одного котёнка, чтобы я могла его тискать. И я ношу его с собой везде, по горам, рекам, рыбалкам… А котята этой кошечки живут внутри, и поиграть с ними не выйдет. Мне нечего ей дать из своего завтрака, вряд ли она будет есть хлеб или омлет, но, кажется, её тут и так неплохо кормят. Ей просто нужна минутка нежности. Она запрыгивает мне на колени и мурлычет, а я лениво копаюсь в тарелке. Готовят здесь отменно, и после завтрака я бы с удовольствием ещё раз попробовала уснуть, но нам пора ехать.

В автобусе меня сладко укачивает, и я моментально засыпаю. Что же было не так ночью? Может, то, что по московскому времени я пыталась уснуть в нелогичное время. Больше всего изводит злость, ведь время идёт, драгоценные часы, когда я могла бы восстанавливать силы, ушли на ничтожные попытки уснуть.

На предполётном медосмотре никто не догадывается о моём жалком состоянии, хотя, казалось бы, всё очевидно. Хорошо хоть не спрашивают, не употребляла ли я алкоголь, ведь по моему виду можно предположить что угодно. Но откуда им знать, как я обычно выгляжу, этот врач видит меня впервые. Пульс нормальный, давление тоже, жалоб нет. Точнее есть, но какой смысл о них говорить, ведь не оставят же меня здесь только чтобы отоспаться.

На обратный рейс нам загружают для пассажиров гречку. Гречку! Никогда не видела её на борту. А ещё несколько коробок с йогуртами и около десятка банок со сгущёнкой! Мы даже не пытаемся скрыть своё недоумение, спрашиваем: «Зачем сгущёнка?!». Нам объясняют – чтобы полить ей блины на завтрак пассажирам. Жаль, никого не волнует, как мы будем её открывать. И поливать каждую порцию блинов вручную?! Двести шестьдесят порций в алюминиевых контейнерах? Да вы шутите?! Это нам надо будет начать на час раньше! Шеф принимает решение не открывать сгущёнку вообще. Во-первых, нечем, во-вторых, это немыслимо затянет обслуживание. И мы отдаём сгущёнку службе уборки. Йогурты приходится раздавать отдельно, на телеге для них места нет, выглядит это так, будто мы раздаем сухой паёк, но их остается ещё очень много, и мы раздаем их службе уборки по прилёту в Домодедово. Щедрый Хабаровск.

В полёте у меня откуда-то берутся силы, и вот уже заканчивается второй рацион – ужин, и скоро мы снижаемся над Москвой. Из иллюминатора виднеется дорога через лес, ведущая из аэропорта в Авиагородок. Вот бы высадиться прямо здесь, у дома, минуя сдачу самолёта и автобус до дома, и сразу оказаться в кровати.

По прилёту тут же поступает звонок от диспетчера – завтра у меня Тель-Авив. Спать осталось не так уж много. Спустя пару часов я дома, в своём холодном углу, пью горячий чай в полной прострации, за секунду до того, как сон меня сломит окончательно. Не знаю, где сейчас Нарине и когда она появится, главное – заснуть в тишине и одиночестве, а потом меня уже мало что может побеспокоить.

Хабаровск снова остается в шести тысячах километров от меня, но я чётко помню его запах, его звуки, блестящую гладь Амура, порхающих голубей. Теперь частичка и этого города будет жить во мне. Хорошо, что в этот раз обошлось без происшествий.

06—08 июня 2008 г.

Тель

Я знаю, что многие бортпроводники не любят этот рейс, делают недовольные лица, увидев себя в списке экипажа, а возвращаясь, жалуются друг другу: «Как же я не люблю этот Тель-Авив». Что не так с этим рейсом, мне предстоит узнать сегодня на собственной шкуре. Помнится, с Анадырем для многих тоже что-то было не так, а мне понравилось.

Самолёт сегодня полный, ни одного свободного места – фулл, как мы говорим, даже откидное кресло в кабине пилотов занято командиром-инструктором. Почему-то пассажиры совсем не улыбаются, даже друг другу. В салоне напряженная обстановка без видимых причин. Во время обслуживания ситуация немного проясняется – ну то есть становится понятно, за что этот рейс так не любят. Причин на самом деле нет, рейс вылетел без задержки, самолёт в хорошем состоянии, но недовольства находятся практически у каждого пассажира. До взлёта они молчали, накапливая негатив, который грозной тучей витал в воздухе и нагнетал зловещую атмосферу, а после взлёта сыплются одно за другим требования и комментарии – почему так душно (холодно, дует), почему нет кошерного питания (которое пассажир сам должен был заказать перед рейсом, но, конечно не заказал, думая, что это само собой разумеющееся условие), почему в детском питании нет молочной каши, почему командир до сих пор подробно не рассказал маршрут, почему мы задёрнули шторку в проходе между бизнес-классом и экономом… И, конечно, сотни замечаний по поводу напитков и еды – всё не так и всё не то. Мне не хочется оправдываться, ведь всё правильно и логично – напитки в своём стандартном ассортименте, даже томатного сока навалом, еда вкусная и горячая, хоть и не кошерная, но тут уж вина самих пассажиров. С моей точки зрения, причин для недовольства нет, поэтому во мне вдруг восстаёт чувство горячего патриотизма, и я начинаю усердно доказывать, что мы предоставили всё, что должны. В один момент мне даже кажется, что всё это – одна большая шутка, заговор, что вот-вот встанет один из них и скажет: «ну всё, ребят, пошутили и хватит», и все пассажиры станут милыми и добрыми. Причём я вижу в их глазах претензию не к авиакомпании, а ко мне лично. Но нет, проблема даже не во мне, позже я замечаю, что они общаются так и с другими бортпроводниками. Более того, в их глазах не просто злость, но даже обида. Может быть, я утрирую, и вся эта обстановка выбивает меня из колеи только потому, что я ещё не встречала такой атмосферы на борту. Может, просто неудачный рейс? Плохое настроение?

После обслуживания питанием остаётся ещё два часа полёта, и это невероятно долгие часы, каждую минуту звучит кнопка вызова бортпроводника из салона. Честно сказать, я уже начинаю злиться, и мне хочется, чтобы этот рейс скорее закончился. В аэропорту нас встречают доброжелательные сотрудники наземных служб, привозят питание, помогают с документами, и я не чувствую никакой враждебности от них. Это озадачивает меня ещё сильнее. Они угощают нас прекрасными фруктами, мороженым, и они по-настоящему дружелюбны. И мне хочется верить, что я всё себе надумала.

На обратном пролёте история практически в точности повторяется, и только один пассажир ничего не требует, не возмущается, не пытается никого унизить или что-то доказать. Когда заканчивается обслуживание, большинство пассажиров засыпает, и в сонном салоне при тусклом дежурном освещении он держит на коленях маленького ребенка. За окнами ночь уносит нас вдаль от Израиля, и только этот молодой мужчина в шляпе с кудряшками не спит и трогательно расчёсывает длинные рыжие волосы своего сына. Он сидит в конце салона, так что мне несложно наблюдать за ним. Я не выдерживаю и с аккуратной улыбкой спрашиваю:

– А почему у вашего сына такие длинные волосы?

На его лице не отражается никаких эмоций, только мелькает что-то вроде подозрения:

– Мы до трёх лет не стрижём волосы детям.

В голосе звучит приятный акцент. Рядом спит его жена и ещё трое малышей. Мне больше нечего у него спросить. Мы словно из разных миров. Любой мой вопрос покажется ему вторжением. Я никогда прежде не чувствовала такой нежности к пассажиру – хочется запомнить этот момент, как он смотрит на ребенка, как уютно спит на его плече жена, как ровно гудит двигатель и как чётко я ощущаю – мы никогда друг друга не поймем. Мне отчаянно хочется узнать, когда люди выстроили эти невидимые стены, разделяющие человечество на классы, группы, национальности. Почему этот огромный мир поддался враждебности, злобе. На ум даже приходит дурацкая фраза кота Леопольда: «Ребята, давайте жить дружно». Обычно пассажиры всячески вторгаются в мое пространство, в мои мысли, в мою работу. И я закрываюсь от них, как могу. А сейчас мне хочется узнать больше о культуре этого народа, об обычаях, традициях. Но никто не пустил бы меня так далеко. Я буду и дальше наливать свой чай, выслушивать претензии, встречать и провожать туристов, собирать и разбирать чемодан, а этот мужчина будет больше всего на свете любить свою семью, своих детей, впервые пострижёт сыну волосы и будет всегда подозрителен к чужакам.

Мы такие разные. Но каждая встреча чему-то нас учит.

09 июня 2008 г.

* * *

Анталия, вылет в 05:30. Малыш Джамбо, двухсотка, фулл. Великолепное начало дня, что и говорить. Я работаю в самом носу нижней палубы, первый салон. Вокруг удивительная тишина, слышится только шуршание сумок и пакетов, редкие звонкие возгласы детей, причитания взрослых. Кажется, все трезвые. И, тем не менее, я тяжело вздыхаю, охватывая взглядом массу людей. Как же это утомляет иногда. Люди, люди, люди. Каждый день передо мной проходит такое количество людей, что я даже не пытаюсь запоминать их лица. Не знаю, почему меня временами раздражает их самоуверенность, как важно они расхаживают по салону и командуют своим детям, что здесь можно делать, а что нельзя. И, как правило, эти команды не имеют ничего общего с тем, что можно и нельзя на самом деле. Во мне просыпается необъяснимая ревность, нечто похожее на негодование хозяина дома при виде того, как гости смело шарятся в его вещах. Нет, мне не хочется снова расстраиваться из-за мелких нелепостей в рейсе. А что, собственно, у меня есть, кроме самолётов? Из-за чего ещё мне так ревностно негодовать?

У меня дома совсем нет еды. До зарплаты ещё четыре дня, да и всё равно надо будет платить за квартиру, сильно не разгуляешься. Пожалуй, возьму с собой недоеденное печенье из своего экипажного обеда…

11 июня 2008 г.

Летний Сахалин

Когда набивается полный самолёт на Сахалин, хочется спросить – они туда на курорт или, наоборот, возвращаются с курорта? Хотя, наверное, местным жителям скучно думать о том, что Сахалин может быть местом отдыха. Это всё равно, что жить в Москве и ходить на Красную Площадь раз в три года, потому что некогда, «что я там не видел» и «тоже мне развлечение, лучше поспать». Да и это ведь Сахалин – люди много работают, когда им расслабляться в уединенной гостинице за городом, идти в горы или к холодному морю? Конечно, и мы кроме гостиницы ничего не увидим. Но если жить там… неужели не будет постоянно тянуть к бархатной кромке Охотского моря, к сочно покрытыми зеленью и размашистыми деревьями горам? А как же изумительный Птичий мыс с его каменными арками, грязевые вулканы туманно-серого цвета? И сказочные леса, в которых скрываются бурые медведи, соболя, бурундуки, олени и лисицы… И в мыслях о лежбищах морских котиков на Тюленьем острове невольно вспоминается «Морской волк» Джека Лондона, отчаянный Волк Ларсен и суровые приключения в бушующей стихии.

Наша страна такая большая и красивая, и так бесподобен Дальний Восток, удивителен, таинственен. И чего мы сидим, привязанные к своим квартиркам? Вокруг ещё столько мест, где мы никогда не были, и разве не самое большое удовольствие – видеть новые местечки этого огромного мира? Любой уголок безмерно до́рог, каждый щедро усыпанный лютиками и пастушьей сумкой склон, каждый изгиб реки, каждое шепчущее на ветру деревце, каждая маленькая деревенька, каждый старенький дом, каждый мост и каждая улица – что может быть интереснее… Сегодня для меня Сахалин – та самая территория открытий, хоть и ограниченная небольшой гостиницей вдалеке от города, но разве можно с чем-то спутать волнительные нотки игривого моря в пронзительном дальневосточном воздухе? Пусть я не увижу всей красоты и прелести этого острова, но никогда я не смогу сказать, что не знаю его.

Спокойной ночи, Сахалин.

13—15 июня 2008 г.

* * *

И всё же когда меня спрашивают знакомые: «Куда летишь сегодня?», приятно ответить: «На Кипр!». Не обязательно ведь уточнять, что меня ждет только сорок минут стоянки в аэропорту Ларнаки, и за это время у меня будет всего три-четыре минуты, чтобы полюбоваться видом с трапа, остальное время я буду готовить борт и встречать пассажиров. И всё же на душе радостно: «Кипр…» – нечто неуловимое, мимолётное, но уж точно реальное.

18 июня 2008 г.

* * *

Вспоминая, как со мной прощались друзья перед отъездом, не верится, что жизнь может продолжаться, словно ничего не произошло. Все живы, всё идет своим чередом, едим, пьём, чистим зубы. Я рада, что мы пока не потерялись с девочками, что мне всё ещё интересно переписываться с Сэром Ёжиком, что мама и папа волнуются обо мне. Только всё это где-то далеко, пока дойдет моё письмо, я уже раза три слетаю куда-нибудь… Близко и реально только соседство с Нарине, мне нравится, что мы можем поговорить на кухне за чаем среди ночи или в полусне днём, когда одна из нас спит после рейса. Иногда, если мы вдруг ложимся спать в одно время, я читаю вслух русско-украинский словарь, но, конечно, мы ничего не можем запомнить и только смеёмся. А на самом деле мне хотелось бы выучить хоть пару слов на случай следующего рейса в Одессу, пообщалась бы с местными наземными службами.

Но часто мне хочется побыть одной, и я допоздна блуждаю по Авиагородку, слушая музыку в наушниках. Проходя третий круг, на меня уже начинает косо поглядывать группа молодёжи, попивающая пиво на скамейке. Разве я виновата, что тут сложно придумать другой маршрут? Нарине всё время удивляется, как мне не страшно бродить ночью по улицам, и почему мне не сидится дома. Да мне бы сиделось… одной.

Из этой темноты домов с потухшими огнями окон так и веет отчуждением. Они словно спрашивают меня: «Ну что ты тут ходишь?». Я скучаю по своему городу, но не настолько, чтобы хотеть вернуться. Население Авиагородка в сорок два раза меньше, чем в Набережных Челнах! И всё же я не хочу вернуться, тут моё укрытие, моя крепость, тут моя жизнь больше и оправданнее.

20 июня 2008 г.

Полчаса в «Никос Казандзакис»

На острове Крит, в пяти километрах от города Ираклион расположен международный аэропорт «Никос Казандзакис», названный в честь греческого писателя. В гражданской авиации сокращенное обозначение этого аэропорта звучит как «HER (Heraklion)», поэтому ответ на вопрос: «Куда ты сегодня летишь?» может вызвать недоумение у незнающего человека. Хотя что тут смешного? Прекрасный греческий город, названный в честь Геракла. Именно туда летим сегодня и мы на Боинге 737—400. Греция сама по себе прекрасна, это очевидно даже для человека, который видел её только с высоты – как я, например. Ираклион, омываемый изумрудно-синим Эгейским морем, усыпанный песками, душистой зеленью, древними постройками уж и вовсе не может не приковать к себе глаза всех пассажиров на борту. И я, совсем как пассажир, тоже с открытым ртом смотрю вниз, пытаясь разглядеть как можно больше красот в крошечный иллюминатор.

Самолёт мягко садится и скользит по полосе вдоль берега моря, можно даже рассмотреть человечков, плескающихся в лазурной воде. Эх, сейчас бы скинуть форму и бегом в море! Нахлебаться соленой воды, поискать самые гладкие камушки на берегу, закрыть глаза и лежать на тёплом песке… «Мы прибыли в аэропорт Ираклиона, просьба оставаться на местах». Как же манит морской воздух, проникая в каждый уголок нашего самолёта, наполняя его греческим летом, радостью, восторгом. Я отвечаю за груз-багаж, и у меня есть целых полчаса на то, чтобы надышаться неизвестным воздухом этой страны, налюбоваться кромкой моря, которое выглядывает из-за взлётно-посадочной полосы, ну и, конечно, посчитать загружаемые сумки пассажиров.

Греция! Волшебное слово, от которого внутри всё сжимается, сводит дыхание в недоумении – неужели это та самая Греция, место подвига 300 спартанцев и первых Олимпийских игр, роскошные древние Афины и античная Македония, родина Сократа, Аристотеля, Платона… и я, обычная девушка из военной семьи, которая родилась в никому неизвестном городе Борзя – здесь, в Греции! Вряд ли местные жители, включая вот этих смуглых грузчиков, задумываются ежедневно о великой, древней, героической истории их родины. И вряд ли они поймут, почему мне так радостно здесь, на стоянке маленького аэропорта, провожая небольшую группу пассажиров с обычного чартерного рейса. Но у меня свершилось очередное открытие, переворот – я была в Греции… целых полчаса.

22 июня 2008 г.

Елизово

Я вдвойне рада улетать в командировки, ведь я теперь не единственная хозяйка дома. Иногда мы с Нарине мешаем друг другу собираться на рейс или отдыхать. Две женщины в доме – это непросто! Мы с Нарине часто устраиваем генеральную уборку, но как бы мы ни старались, в квартире быстро становится грязно и пыльно. Может, от того, что всё старое. Ковёр, кажется, скоро сотрётся до дыр, а шкафы просто рассыплются в прах!

Появилась смутная грусть, которая охватывает меня дома, хочется прежнего покоя, уюта, и чтобы всё было по-моему. Даже в этой страшненькой квартире это возможно, я успела полюбить своё увечное жилище. Но, конечно, теперь всё это стало невозможным, и у меня нет другого выбора. Я не так много получаю, чтобы снимать квартиру в одиночку, это непозволительная и необоснованная роскошь. Наверное, свобода меня слишком быстро избаловала – кто бы отказался жить один? Все бортпроводники снимают квартиры по два, три или больше человек, это нормально при нашей работе. Своеобразная, конечно, жизнь – летать, мотаться по свету и приезжать в «общагу», чтобы отдохнуть и привести в порядок форму. Само собой, никакой личной жизни и пространства. Определённо, я стала слишком избалована, эгоистична, или просто одиночество стало мне самым желанным состоянием. В командировках экипаж тоже живёт по два человека в номере, нет шансов для уединения. Причем жить приходится каждый раз с разными людьми, и хорошо, если в экипаже встретится вдруг кто-то знакомый. Привыкаешь ко всему. Раньше я ни за что не смогла бы уснуть, находясь в одной комнате с чужим человеком. А теперь, когда усталость застилает глаза и ноги не держат после рейса, я могу спать хоть стоя в самолёте. Исключение составляет только Хабаровск, в котором я могу спать только днём.

Нарине устаёт куда больше меня, наверное, потому что она постоянно на диетах, хотя и весит как десятилетняя девочка. У неё такие маленькие плечики, что, кажется, она может сломаться под весом форменного пальто. А если ей нужно сходить в магазин, то она делает причёску, макияж, маникюр, занимая при этом ванную комнату на два часа. Как говорит Нарине: «А вдруг я по пути встречу свою судьбу?». Всё возможно, но я не представляю, что можно делать в ванной два часа. Хорошо, если в этот момент мне не нужно собираться на рейс. Но пока что нам везёт, и вылеты у нас в совершенно разное время. Чаще всего я улетаю, когда она спит, а она собирается, когда меня нет. Более того, хоть мы и учились в одной группе, мы ещё ни разу не попали вместе на один рейс. Зато с другими одногруппниками я вижусь довольно часто – уже несколько раз видела Вадима, Асю, Рано. Ася и Нарине, в свою очередь, часто летают вместе, вопреки теории вероятности.

И всё же приятно, что дома есть живой человек, хоть и спящий или летающий. Мы можем поговорить о работе без лишних пояснений, мы живём и варимся в одной стихии. По всей квартире сохнет наша форма, стоят чемоданы, которые никогда полностью не разбираются, обычно они стоят раскрытыми, и видно, что там лежат тапочки, купальники, свитера и косметички. Иногда Нарине готовит вкусный армянский суп, правда, потом портит его пахучей кинзой, или тратит полдня на долму, предварительно съездив в Москву для поиска виноградных листьев. Иногда она просыпается с по-детски беспомощным видом, закутывается от холода в два свитера, и от умиления хочется её обнять. К такому жизнь её, видимо, не готовила. Мы такие разные.

Самое обидное – если меня отправляют в командировку, и Нарине вдруг тоже улетает на несколько дней. Тогда наша тёмная пустая квартира остаётся совсем одна, хотя я или Нарине могли бы в это время наслаждаться личной свободой.

В этот раз Нарине остаётся дома, а я поспешно собираю чемодан. Нарине устало наблюдает за тем, как я мелькаю по комнате и, кажется, радуется за меня – она знает, что я люблю чужие города и гостиницы, даже будь то дырявая будка на краю света, засыпанная снегом.

Я улетаю в Петропавловск-Камчатский на три дня. У меня почему-то нет настроения. Неожиданно накрывает ностальгия, тоска по дому, по Кате с Вовой, по Рамиле, и вообще хочется плакать. «Давай, радуйся» – твержу я себе, – «это же твой любимый Дальний Восток! Целых три дня!». И я радуюсь, молча, через силу, без улыбки и лишних эмоций.

В автобусе мне становится ещё грустнее – о, как я не люблю это болото, постоянно затягивающее меня в мрачные глубины, и от него не отвертеться, если оно уже успело зацепиться за какую-нибудь слабинку. Тут же начинается: «я самая несчастная и одинокая», «зачем так жить» и «неужели так будет всегда». Ну почему так сложно взять себя в руки? Тоже мне военный сухарь… видел бы меня сейчас папа.

На брифинге меня спрашивают о действиях в случае пожара в багажном отсеке. Для опроса приглашают инструктора, Романа Волынского, он всегда грузит экипаж уточняющими вопросами до момента, пока шеф не скажет: «Простите, нам пора лететь». Он маленького роста, с короткими рыжими кудрями, в узеньких очках, и его взгляд ковыряется где-то глубоко в мозгу каждого, к кому он обращается. Как же хочется выйти и хлопнуть дверью. Слова отлетают у меня от зубов, и сегодня даже это выводит меня из себя – в моей голове теперь нет ничего, кроме самолётов, я даже когда сплю, думаю о них. Так и хочется толкнуть себя локтем в бок и крикнуть: «Эй, учёба уже закончилась, расслабься!». Хорошо хоть Волынский сегодня только на опросе, а не в составе экипажа.

Работать с пассажирами в салоне, когда нет настроения – отвратительно, что для пассажиров, что для самой себя. Ненавижу их за то, что они хотят, чтобы всё было как им надо, и внутренне изнываю от того, что хочу, чтобы всё было как надо мне. И нельзя отпроситься и уйти домой пораньше.

Хорошо хоть нет времени пообщаться с коллегами, а то они подумали бы, что я грубиянка. Когда работаешь в одном коллективе, люди способны иногда мириться со скачками настроения, но, когда каждый рейс ты в новом окружении, не станешь ведь объяснять: «Вообще-то я нормальная, ребят, просто сегодня всех ненавижу». Пассажирам тоже этого не объяснишь, но вот парадокс – обычно никто не чувствует моего плохого настроения, пару раз я даже получала благодарности, непонятно за что.

К концу рейса меня «отпускает». Обычно это происходит также неожиданно, как и начинается. Внезапная радость от розово-молочных призрачных облаков за окном – и вдруг всё заканчивается, проходит чуждая скованность злостью, я снова люблю мир, небо, самолёты и даже людей. Какие они беззащитные, уставшие, вот уже восемь часов сидящие в одном положении. Чаю им что ли предложить.

А тем временем самолёт начинает снижаться. Голос у командира бодрый, несмотря на долгий перелёт: «Мы прибыли в аэропорт Елизово. Погода в Петропавловске-Камчатском хорошая, плюс двадцать два». Какой крошечный аэропорт! Кажется, даже меньше, чем в Одессе. Симпатичное серое здание со стеклянной будкой сверху – наверное, диспетчерская; пара тополей у входа; за лётным полем виднеются исполненные величия горы, испещрённые кривыми дорожками снега, словно кто-то пытался нарисовать на них стволы деревьев, а прямо за нашим самолётом начинается зелёная полоса высокой травы и кустарников, заливающая подступ к горе. И как я могла лететь сюда в плохом настроении?

За перегородкой у здания аэропорта активно толпятся встречающие, всё забито машинами. Думаю, в такую даль часто в гости не налетаешься, потому и встречают с таким нетерпением. Сменная бригада нас уже ждёт у аэровокзала, их яркую форму видно прямо с самолёта, настолько тут всё рядом. Как хочется спать. Воздух здесь необычный, не пойму в чем дело.

По пути в гостиницу начинает болеть голова и слегка мутит. За окнами мелькают частные дома, пустыри, деревья. Местами облака скрывают верхушки гор, и снег словно свисает с неба тонкими струйками. Проезжаем реку Авача, рельефные холмы, густо покрытые зеленью, словно маслом на холсте.

Наша гостиница с виду обычный двухэтажный дом, серый и неприглядный. Но вокруг так красиво, что можно жить и в палатке – размашистые ели во дворе, подвесной мост, ведущий к настоящему термальному источнику, который остаётся горячим даже зимой, и целое море незабудок. Просто фантастика, неужели я на Камчатке! И это я не про заднюю парту на лекциях.

Мне достаётся кровать в двухместном номере, со мной заселяется Ольга, весёлая коренастая девушка с мужским характером. По традиции, спустя полчаса мы все собираемся в столовой, где для нас накрыт настоящий русский стол с домашними котлетами, голубцами, пельменями, отварной картошкой и, конечно, красной икрой. За обедом командир говорит, что недавно Карымский вулкан выбросил пепел, поэтому в воздухе такой кисловатый запах, болит голова и тошнит. Так вот в чём дело!

Кстати говоря, вид на вулкан из нашей гостиницы просто великолепный. Как старый седой индеец, он таинственно смотрит на нас, покуривая свою трубку и выпуская белый призрачный дым. Его лицо покрыто глубокими морщинами снега, и всё вокруг повинуется его голосу.

Ольга поёт нам песни под гитару, оказывается, у неё приятный низкий голос. Лётчики у нас в этот раз просто чудесные, компанейские, Фёдор Валентинович всё время что-то рассказывает, он летает уже больше двадцати лет и лётных историй у него неиссякаемый источник. Да и на Камчатке он, судя по всему, не впервые, знает многих местных рыбаков и охотников, так что впереди серия историй про медведей и лосось. Редко удается пообщаться с пилотами, обычно они держатся в стороне и общаются с нами только по делу. Так что сегодня у нас обед смахивает на семейные посиделки, душевно и уютно.

До вечера мы расползаемся по номерам и сладко спим, а потом самое интересное – купание в термальном источнике! Фёдор Валентинович говорит, что температура воды здесь около 30°С, она насыщена кремниевой кислотой, и как бы сильно нам тут не понравилось, дольше получаса лучше в воде не сидеть. Уж не знаю, чем насыщена эта вода, но после нескольких заходов меня дико тянет спать, и мы снова расходимся по номерам, на этот раз сплю почти десять часов.

Голова так и не перестаёт болеть, Ольга говорит, что у неё тоже. Но всё же мы едем вместе с командиром в город, чтобы посмотреть чучела медведей, поделки из кости, а также встретиться с другом Фёдора Валентиновича, местным рыбаком, и закупить у него несколько килограмм красной икры. Колоритный мужик этот рыбак, что и говорить: высокий, широкий, как советский шифоньер, с длинными седыми усами, в болотных сапогах, панаме, а в багажнике его машины столько банок икры, что можно накормить все Набережные Челны.

К вечеру начинается сильный дождь, и мы проводим время в маленьком холле, собравшись в кружок вокруг Фёдора Валентиновича и второго пилота, и слушаем потрясающие истории про рыбака дядю Лёню, его встречу с бурым медведем на берегу реки, про штормовое предупреждение и посадку с третьего захода в Южно-Сахалинске, про то как он чуть не опоздал на рейс с Кубы в Москву, уговаривая местного продавца сигарами сделать ему скидку… Последний раз мне было так интересно, когда бабушка рассказывала нам с сестрой про приключения геологов из книги «Тайна реки злых духов».

Я думала, что барский стол нас ждал только в честь прибытия, но нет – в столовой нас кормят как на убой три раза в день: первое, второе, третье и компот. Вот это работа! Ешь, спи, купайся в термальных источниках, слушай невероятные истории двух бывалых лётчиков и романсы под гитару… Если бы не постоянная головная боль и тошнота, всё было бы даже слишком идеально.

Обратно мы летим уже как большая дружная семья, хотя перед вылетом из Домодедово все были не знакомы, а я ещё и ненавидела всё на свете.

На втором рационе, к моменту, когда мы уже заканчиваем разливать соки пассажирам, старший эконома вдруг делает большие глаза и объявляет нам: «У меня сгорели касалетки во второй печи». Обалдеть, их же там порядка сорока штук, чем теперь людей кормить?! Благо, Лёша не из числа закомплексованных социофобов, он тут же взваливает на себя бремя ответственности за содеянное и выходит в салон.

– Уважаемые наши товарищи! – в голосе Лёши на самом деле слышится уважение, и даже просьба о понимании. – У меня на кухне случилась беда. – Пассажиры смотрят на Лёшу с тревогой. – Я готовил вам незабываемый ароматный кофе, и совершенно забыл про картофель с куриной грудкой, который грелся в печи. Сорок порций сгорело. Да, согласен, это полностью моя вина. Я, разумеется, отдам свою порцию любому из вас, но этого не хватит, чтобы все были сыты. Я прошу вас войти в моё отвратное положение и помочь накормить женщин и детей. Кто согласен отдать свою порцию – пожалуйста, сообщите бортпроводнику вашего ряда, и он передаст её тому, кто больше голоден. Дорогие мои, мне так жаль!

Как он это делает! У многих чуть слёзы не навернулись! В салоне начинается оживлённое обсуждение, и ведь никто, НИКТО не имеет ничего против! Никто не обвиняет Лёшу в халатности. Да, такое бывает, с каждым могло случиться. Но что тут начинается – люди передают свою еду по рядам, словно от этого зависит чья-то жизнь. Как трогательно! Даже шеф, узнав о сложившейся ситуации, передаёт оставшиеся в бизнес-классе порции, в итоге на всём борту не остаётся ни одного голодного пассажира, они либо делят порции, либо отдают горячее другим, а взамен получают салат или хлеб с маслом. Также мы раздаём оставшиеся в бизнесе булочки с джемом.

Вот это да, не ожидала от людей такой отзывчивости. Сегодня я вдруг поверила, что человечество вовсе не потеряно.

Скоро начнётся снижение. Атмосфера на борту непринужденная, спокойная. «Оленька, чайку сделай» – ласково говорит Фёдор Валентинович по интерфону, и Оленька с доброй улыбкой, как для родного отца, делает ему зелёный чай с лимоном, тихо напевая «А напоследок я скажу…».

24—28 июня 2008 г.

* * *

Нарине куда-то улетела, я не видела её со дня вылета на Камчатку. Сегодня у меня последний рейс в этом месяце, Ларнака. Мой организм всё ещё в шоке от перемены часового пояса, какой-то сумбур в голове, во время взлёта засыпаю на откидном кресле, и мне снится лосось. Дядя Лёня изо всех сил тащит его за хвост в старую деревянную лодку, но хитрый лосось выскальзывает и шустро скрывается в бурной реке, а потом героически умирает в лапах огромного лохматого медведя с мыслью: «Может, дядя Лёня хотел просто поговорить».

Со мной на рейсе Ася, но нам так и не удается поговорить, она работает через два салона от меня. Хорошо, что сегодня я отвечаю за груз-багаж: не надо бегать по салону, пересчитывая пледы и проверяя бумажные полотенца в туалетах, нужно просто считать паллеты, которые загружаются в багажный отсек. Пассажиры заходят в автобусы, а недалеко от самолёта море загадочно переливается разными цветами: от персидского зелёного до искрящегося аквамарина. В такую погоду просто преступление заниматься чем-то, кроме отдыха на пляже. Полный самолёт туда и обратно, сотни голосов и глаз. Какой-то скандал около автобуса – ох и любят это дело туристы после отдыха. Докладываю командиру об окончании загрузки, пристёгиваюсь на своём кресле и снова засыпаю на время взлёта.

Как хорошо, что Авиагородок рядом, к тому же сегодня меня подвозит коллега на машине. Итак, мой налёт за июнь составил сто часов ровно. Пойду посплю.

29 июня 2008 г.

* * *

Опять Анталия, ну конечно. Лучшее начало месяца.

Ещё пятьсот двенадцать претендентов на главный приз. Но всё же, надеюсь, обойдется без депортации.

01 июля 2008 г.

Солнечная Бухара, или фото с собачкой

Впервые мой путь лежит в Узбекистан. Удивительно, но на рейсе нет ни одного русского человека! И ни одного туриста. Хотя Бухара ведь очень красивый древний город – почему бы нет? Он основан в VI веке до нашей эры! Его основатели и подумать не могли, что спустя две с половиной тысячи лет люди будут прибывать в их город на огромных летающих посудинах.

Пассажиры плохо меня понимают и плохо ориентируются в самолётных премудростях. Дорожные наборы, которые мы им раздаем, включают в себя носки, маску для сна и беруши. Многие начинают всячески вертеть безразмерные носки и в итоге надевают их на руки. Не могу скрыть смеха, вспоминая, как делала то же самое в Анадыре. Они не обижаются на мой смех, наоборот, искренне улыбаются, думая, что я исключительно приветливый и добродушный бортпроводник. Гораздо хуже обстоит дело с теми, кто не догадывается надеть носки на руки, и надевает их на ноги вместо своих. К такому решению приходит преимущественно вторая часть салона, и теперь там невозможно дышать от развешенных на подлокотниках носков очень давней свежести. Нет, я не хочу знать, что они придумают сделать с маской для сна. И ведь какие спокойные у них лица, будто им ничего не портит воздух!

По прилёту в Бухару пассажиры покидают борт, торопливо ступая ногами на родную землю, а нам хочется провести небольшую дезинфекцию салона или хотя бы полное проветривание с открытием всех дверей, но к нашему удивлению на борт поднимаются трое таможенников с собакой для досмотра салона. Такого с нами ещё нигде не случалось, максимум могли проверить загранпаспорта, но никак не полный досмотр воздушного судна. В общем-то, я лично не против, пусть досматривают, а я пока поиграю с очаровательной служебной овчаркой, они ведь для этого сюда её привели – чтоб мне не было скучно, пока они работают? Какая же она огромная, пушистая, с лоснящейся шерстью, высунутым языком, блестящими глазами, и чего шеф на неё так испуганно уставился? Я сижу рядом с ней на коленках, забыв про грязный пол и чистую форму, крепко обнимая, как старого друга после десятилетней разлуки, как вдруг ловлю на себе опешивший взгляд таможенников. Зато овчарка явно обрадована нежданной нежностью в её суровых служебных буднях. Наверное, узбекский должен быть хоть сколько-то похож на татарский, и я с широченной улыбкой задаю вопрос, составленный из остатков воспоминаний уроков в челнинской гимназии: «Сезнен этне сыйпарга момкинме?». Возможно, они поняли, что я хочу, потому что, переглянувшись и переведя взгляд на собаку, один из них строго отвечает: «Момкин».

Таможенники уже начинают досмотр борта без собаки, поняв, что высвободить её из моих объятий им просто не удастся. Но и это ещё не всё, предел человеческой наглости и непосредственности поражает их, когда я жестами прошу сфотографировать меня и собачку, которая к этому моменту уже ласково пыхтит, растянувшись на полу. Как тут откажешь? У меня так светятся от счастья глаза, что один из таможенников невольно улыбается, словно только что купил дочке новую куклу, и берет в руки мой телефон, чтобы сделать фото. Так овчарка прогуляла рабочую смену. Мужчины с собакой выходят на трап, а я, вспомнив нужное слово, выкрикиваю: «Рахмат!», они снова улыбаются.

Шеф, наконец, опоминается:

– Что это ты им сказала там, с овчаркой?

Смеюсь и отвечаю:

– Это на татарском «Можно погладить вашу собаку?».

– И давно это «Екатерина» стало татарским именем?

– Да нет, я русская, просто жила в Татарстане.

– Ясно. Ладно, иди открывай задние двери, пусть хоть немного вонь от носков выветрится.

Уже через десять минут всё готово к встрече пассажиров, но времени ещё достаточно, и мы с лётчиками спускаемся на лётное поле, где делаем ещё пару фотографий на фоне здания аэропорта, самолётов авиакомпании «Узбекистан», раскрашенных под флаг страны, снующих пассажиров и невысоких хвойных деревьев. На фюзеляжах радостно пляшет солнце, и зелень отливает золотом. Исключительно чудный день, самый разгар лета, невероятное оранжевое солнце Узбекистана, сливочные облака и густой пышущий воздух. И я гладила собаку прямо в самолёте!

Да, кстати, лётные фото – особая ценность. Так редко удается их сделать, всё время нет подходящего момента или фотографировать строго запрещено. Мой лётный альбом так медленно пополняется, но я стараюсь урвать каждую маленькую возможность отложить в свою копилку воспоминаний подтверждения – да, я была в Узбекистане. Иначе как в старости внукам доказывать, что их бабушка была стюардессой?

03 июля 2008 г.

Щорный вода

Помнится, когда мы с одногруппниками делились впечатлениями от первого наряда на стажёрский рейс, я гордо говорила: «У меня Одесса! Я там ещё ни разу не была, вот здорово!». А Кристина, нежная и эмоциональная натура, мечтательно делилась: «Что может быть прекраснее загадочного, утончённого Ташкента?». Вот уж точно, про Ташкент бы я ни за что не подумала. Нам подавай Мальдивы, Гоа, Маврикий. А ведь Ташкент – это живая история, которая берёт своё начало во втором веке до нашей эры, чуть позже Бухары. Вот бы прогуляться по необъятной Площади Независимости, поглазеть на древние постройки Шейхантаура, а ещё там есть грандиозный Ботанический сад, основанный во время Второй мировой! Говорят, только в Узбекистане можно было вырастить столько видов деревьев, больше нигде нет такого универсального климата. Что-то я размечталась, это ведь ночной рейс со стоянкой всего пятьдесят минут. Надеюсь, меня второй день подряд отправляют в Узбекистан не потому, что решили, будто я понимаю речь местных жителей?

А какое красивое название – Ташкент, звучит волшебно. Сегодня мы выполняем рейс, соединяющий две столицы, а ведь раньше мы были частичками одной большой страны. Рано́ говорит, что сейчас ей даже самой сложно попасть на родину из-за сложностей бумажной волокиты. Она с такой горечью говорит про Узбекистан, ну разве это не обидно, что между русскими и узбеками возникла такая бюрократическая пропасть? И нужно ли было её создавать, учитывая, что наши самолёты каждый день возят туда-обратно узбеков, пытающихся заработать в России?

Кто-то летит в Москву совсем потерянный, видимо, впервые, а кто-то летит из Москвы в Ташкент с уже явным отпечатком русской столицы на лице – усталость, холод, обречённость. Это не смышленая девочка Рано́, которая смогла найти хорошую работу, это потоки простых рабочих, которые едва могут связать два слова по-русски, живут по пятнадцать человек в однокомнатной квартире без ремонта и видят своих родных раз в три месяца. Но они улыбаются в ответ, они благодарны, когда раздаёшь им подносы с едой, они смущённо говорят «рахмат», когда убираешь грязную посуду с их столиков. А ещё они говорят «щорный вода», и я никак не могу понять, что они хотят, пока один из них не показывает пальцем на бутылку с колой…

04 июля 2008 г.

Вдыхая греческий покой

Хочется верить, что на любой работе есть хорошие дни. Что даже у брутального токаря иногда светятся счастьем глаза, когда он держит в руках идеально выполненную деталь. Или что медсестра скорой помощи, уставшая от однообразных вызовов к пьяным бомжам, вдруг помогает спасти чью-то жизнь. Конечно, если они любят свою работу. Без любви всё теряет смысл.

Для меня хороший день – это если рейс выдался спокойным, без скандальных пассажиров, с адекватным экипажем, исправным самолётом и любимой работой в стойке. Сегодня именно такой день. Мы летим на маленьком Боинге 737—500, всего наполовину заполненном пассажирами, в греческий город Араксос. Шеф – молодая девушка с совсем детским личиком, усыпанным веснушками, наверное, она даже младше меня. С ней легко работать, команды от неё поступают чётко и вовремя, при этом спокойно и уверенно, а главное без пафоса. Пафос – это чуть южнее, чем Араксос. Никакой паники и суеты, будто мы сами летим отдыхать в солнечную Грецию вместе с пассажирами. И я ей молча благодарна за доверие, за то, что она назначает меня старшей эконом-класса и ответственной за питание. Девочки обычно не любят тяжёлой работы в стойке, но, по-моему, это самое интересное. К тому же время ограничено, и надо чётко всё рассчитать, чтобы бортпроводники не стояли у меня над душой с претензиями вроде: «Ну, скоро там чай будет готов?», и чтобы пассажиры не сидели голодными дольше, чем положено. Ещё нужно проверить, чтобы касалетки были достаточно горячими, ведь еда в них сильно заморожена – нужно, чтобы всё было разогрето до оптимальной температуры. И кипяток нужно заранее разлить по чайникам, чтобы чай успел завариться. И ещё красиво разложить лимоны, чтобы коллегам было удобно брать их с тарелки специальными щипцами. Поэтому обычно я мало разговариваю в стойке, молча и сосредоточенно делаю своё дело, в душе радуясь ровному ходу процесса. Мои ребята размеренно наливают соки пассажирам в салоне, а я разогреваю касалетки, ловко раскладываю их по подносам в телеге, и мне так хорошо, словно я создаю космический корабль, открываю лекарство от рака или делаю что-то ещё более значимое для мира.

Мы прилетаем в Араксос в самое пекло, обед. Аэропорт такой маленький, что его лётное поле можно обойти за пять минут. Никакой охраны, наземных служб, автобусов. Пассажиры просто идут пешком до здания аэропорта, и после уборки в салоне мы с лётчиками тоже выходим на улицу погреться. Солнце печёт с невероятной силой, туфли приклеиваются к асфальту. Мы доходим до конца лётного поля, где растут шикарные размашистые кедры, и прячемся в их тени, вдыхая покой хвойного тепла. Это место даже не похоже на аэропорт, скорее на небольшую курортную гостиницу с площадкой для спортивных игр. На соседней с нами стоянке стоит маленький самолёт, по всей видимости, бизнес авиация, очень ухоженный, блестящий, идеально чистый. Наш маленький Боинг 737—500 по сравнению с этим крохой кажется большим и сильным. Вокруг ни одного работника аэропорта, никто не мешает мне сделать фото на память возле этого симпатяги. Возле него же я нахожу большую одеревеневшую семенную чешуйку от кедровой шишки, уже довольно старую, засохшую на палящем солнце. Это будет мой небольшой сувенир из Греции, и это гораздо лучше магнитика или расписной тарелки, ведь это – настоящий кусочек природы, настоящее напоминание о хвойном запахе, смешанном с солёным привкусом моря. И это единственное, к чему я прикоснусь здесь, а так хотелось бы побродить по тёплым улочкам, по берегу Патрасского залива. Всегда немного жаль этих упущенных возможностей познакомиться с новыми местами, городами, улицами. Но как радостно, что я вижу эти едва уловимые очертания, чувствую легкий запах моря, вижу местных жителей – нельзя сказать, что меня здесь вовсе не было. Маленькое путешествие по лётному полю чужой страны – разве не романтика?

06 июля 2008 г.

* * *

Москва мерцает внизу тысячами огней, зовёт в ночные клубы, шумные бары с пьяным смехом, прогулки по городу, пестрит дорогими автомобилями и экстравагантными нарядами. И кто-то определённо соглашается, идёт за ней, принимает все её условия. Как огромный живой механизм, Москва кипит, завораживает, кишит людьми, варит их в своём соку. Кого-то мы вырвали из этой каши, забрали к себе на борт и несём сейчас на высоте десять тысяч метров в затаившийся на рассвете Хабаровск. Непостижимый Дальний Восток кажется чем-то магически умиротворяющим после жа́ра столицы, к которому иногда почти привыкаешь, втягиваешься, становишься одним из рычагов этого механизма, а если не вписываешься, то становишься просто люфтом между другими частями, либо вообще попадаешь на склад или в корзину бракованных деталей.

Ровно гудит двигатель в густой темноте, испещрённой тусклым светом звёзд, в салоне царит спокойствие, пассажиры спят, оторванные от суетного безумия столицы. Скоро их встретит величественная гладь Амура, по которой когда-то в советские времена проплывали статные круизные теплоходы. Влажный воздух набережной, большой круглый фонтан на площади Ленина и дети, которые кормят голубей, Успенский собор на Комсомольской площади. Кому-то всё это родное, по этому они скучали там, в Москве, среди двенадцати миллионов человек, в громыхающем метро, аэропорту. Шесть тысяч километров проносятся под нами незаметно, словно мы плывем в тихую гавань, убежище от всего напускного – Хабаровск.

А я пробуду здесь всего один день. На этот раз в моём номере есть чудесный и неожиданный атрибут – кресло-качалка. Что может быть прекраснее после длительного рейса, чем принять душ, сменить форму на свободную мягкую одежду, вкусно позавтракать на свежем воздухе веранды и растянуться в кресле-качалке с чашкой душистого чая с чабрецом… Ещё только пару минут я буду владеть собой, потом моё сознание погрузится в долгожданный сон. А потом моё очередное путешествие будет неудержимо близиться к концу.

В коротких джинсовых шортах, голубой майке и смешных зелёных кедах я буду вместе с детьми кормить голубей на площади Ленина. Буду гулять по набережной, опрокинув на себя мороженое, любоваться ярким строгим собором и думать, к чему же я приду в своих поисках истины, гладить в парке полицейскую овчарку, играть с маленькими котятами Муси в нашей гостинице, которых не рассчитывала увидеть, стрелять мимо мишеней с коллегами в тире. Вечером я буду идти по солнечной улице Шелеста и, морщась, пробовать местное пиво. Останется только бессонная ночь в большой комнате с мансардой, пять таблеток бесполезного снотворного и измученное утро, когда вновь придёт пора паковать чемодан.

А наши пассажиры, интересно, надолго ли сюда? Пусть хоть они вдоволь поедят вместо меня красной рыбы и икры, подышат тёплым воздухом у воды, напомнят этому городу, что его любят. И пусть не жалеют о Москве, которая вырвала их из этого уютного дальневосточного уголка – наверняка, она уже променяла их на сотню новых гостей или забылась в очередном бурном веселье ночных огней.

08 июля 2008 г.

Малыш Джамбо налегке

Сегодня международный день бортпроводника гражданской авиации! Нашей профессии уже более восьмидесяти лет. До появления первого стюарда на борту обслуживанием во время полета занимался второй пилот. Само собой, это отвлекало его от основной работы и угрожало безопасности полёта. Так впервые на борт поднялся стюард. Первое время стюардами были только мужчины, в основном бывшие официанты элитных ресторанов. Чуть позже появились и девушки, как украшение рейса, да и весили они меньше, что было в то время немаловажно. Первый экипаж бортпроводников был подобран из медсестёр весом не более 52 кг. В наше время главная задача бортпроводника – это обеспечение безопасности полёта. Многогранная профессия, которая требует знаний в конструкции самолёта, аварийно-спасательной подготовке, навыков медицинской помощи и так далее. Профессия развивается!

И в этот праздничный день нам достаётся настоящий подарок, нежданный и необычный! Мы собираемся перед рейсом в брифинговой комнате, шеф объявляет, что летим в Хорватию, город Пу́ла, на Боинге 747, сообщает о полной загрузке вперёд, насчёт обратной информации нет. Я сразу пишу в блокноте полную загрузку – чего ещё ждать от сезонного рейса.

Из гардеробной выбегают девочки в форме с чемоданами. Мне так и не досталось шкафчика там, хотя спорное удовольствие оставлять там вещи, ведь после каждого рейса форму надо стирать.

Прямой рейс забит до отказа, но пассажиры довольно спокойные. Хорватия сверху чудесно зелёная, маленькие пушистые островки среди моря цвета полуночного неба окаймлены жемчужно-белой кромкой песка, на воде пестрят белоснежные узоры от проезжающих катеров, дружно ютятся оранжевые и коричневые крыши домов. Вдоль берега тянется цепочка гостиниц, сквозь лазурную воду просвечивают большие камни, постепенно уходя в бездонную васильковую глубину; как десятки зубочисток тычутся в воздух своими мачтами маленькие яхты, дружно пристроенные в небольшом заливе. Виднеется даже церковь, окружённая кипарисами и соснами среди двухэтажных зданий у самого моря. Хорошо, что мы летим на 47-м, он снижается медленно и степенно, можно успеть вдоволь полюбоваться видом.

После прощания с пассажирами выхожу на трап и с закрытыми глазами вдыхаю ласковый нагретый воздух. Рядом стоит Боинг 767 нашей авиакомпании, видимо, уже собирается улетать. Экипаж машет нам руками – приятно встретить коллег в чужом аэропорту.

Уборка закончена, чистые подголовники развешаны, готовы подносы с конфетами. А питания почему-то нет. Шеф приносит нам в среднюю стойку три подноса с пассажирской едой. Это уже не смешно, я даже начинаю возмущаться – неужели остальное питание загрузили в нос самолёта?! Это ведь страшно неудобно, везти оттуда телеги! Да и как они их там разместили? Внутренне злюсь, предвкушая предстоящие неудобства, но стараюсь не показывать вида, иду встречать пассажиров, а их нет. Шеф уже объявляет по громкой связи: «Пассажиры!», а их всё нет. Ну вот, ещё и задержка рейса будет из-за них. Невероятно, как можно не заметить Боинг 747 с огромным названием авиакомпании – куда они все пропали?

Шеф звонит по интерфону и даёт команду закрывать дверь. Тут я совсем захожу в тупик, но иду закрывать свою дверь. Дверь на 47-м огромная, и закрывать её всегда страшно, можно нырнуть в проём и разбиться об асфальт. На этот раз обходится. Растерянно иду в стойку за демо-комплектом. И тут вижу во втором салоне троих пассажиров. Троих! Из них один – ребёнок, мальчик лет десяти. Тут шеф снова звонит по интерфону и смеётся: «Неплохой подарочек на день бортпроводника? Давайте, развлекайте вашу толпу пассажиров». Мы не можем поверить в это. Джамбо, рассчитанный на 530 пассажиров, летит почти пустой!

Мы с коллегами смеёмся, выглядывая в пустой салон из средней стойки. Выходим в салон по очереди, один показывает аварийно-спасательное оборудование, другой (я) выносит целый поднос конфет, пассажиры смеются. Питание выносят аж три бортпроводника, каждый для своего пассажира. Такого сервиса они явно не ожидали, первый класс отдыхает!

Вообще бывает так, что пассажиры, осознав, что летят на полупустом самолёте, впадают в панику и снимаются с рейса – им кажется, что с самолётом что-то не в порядке, и все остальные пассажиры знают об этом и потому отказались лететь. Ну как тут объяснишь, что нам в любом случае нужно вернуть воздушное судно на базу? Как правило, никакие доводы не помогают. В данном случае нам повезло – наши трое пассажиров просто счастливы. Да и мы тоже.

12 июля 2008 г.

* * *

Ранним утром, едва придя в себя от короткого беспокойного сна после предыдущего рейса, я уже снова стою на лётном поле. На пустой стоянке. Почему, собственно, она пустая? Никак не пойму. Обычно нас привозят на борт, когда на самолёте уже началась уборка. Экипаж, сонный и бездумный, катает чемоданы на маленьких колесиках туда-сюда, чтобы не уснуть стоя. Может, стоянку перепутали? Шеф звонит в диспетчерскую, и в конце нам слышно только: «Понял. Ждём». И мы ждём. Видимо, самолёт ещё просто не прилетел. День только начинается, но уже чувствуется, что солнце намерено испепелить столицу.

Вдали виднеется огромный призрак Джамбо, который медленно и уверенно направляется к нам. Не могу удержаться и не начать ныть – ведь сейчас пройдет целая вечность, пока выйдут пассажиры, пока разгрузят багажные отсеки, сделают уборку… Как же хочется спать, а не стоять здесь под рёв двигателей со всех сторон. Зачем нас так рано привезли на стоянку? И вообще, Джамбо, малыш, почему ты так долго?

Рейс ещё не начался, а у меня уже устают ноги от долгого стояния на каблуках. Гигантский нос самолёта стоит прямо перед нашими чемоданами, вокруг шумит наземная техника, бегает уборка с огромными мешками мусора, из больших синих окон аэропорта выглядывают любопытные пассажиры. Неужели у меня правда хватит сил отработать этот рейс.

Итак, курс на Монастир. Туда обратно и домой, спать. Держись, боец, завтра выходной!

13 июля 2008 г.

* * *

Нечто странное творится с рейсами – их нет. Видимо, мой налёт на этот месяц начал зашкаливать, и оставшиеся часы решили растянуть на конец месяца. Хорошо бы взяли и сказали – у вас не будет рейсов несколько дней. Такая жизнь на иголках выматывает, а ведь подумать только, я могла слетать домой на пару дней! Распирает тихая злость, но я должна быть всегда готова надеть форму и лететь куда угодно.

От досады мне даже не хочется ехать в Москву. Мало того, что мне итак могут позвонить в любой момент, так ещё не хватало, чтобы меня застали в Москве. Тогда придется нервничать, сетовать, негодовать и торопиться.

В Авиагородке дни тянутся одинаково. Ровно, спокойно, как будто всё здесь обеспечивают надежный тыл аэропорту. Хорошо, что рядом лес – часто я провожу там по несколько часов. У небольшого озера в лесу всё время много народа, днём загорают, вечером пьют. А я брожу там, среди высоких берёз, слушая в наушниках что-нибудь вроде «Jetzt noch nicht» или «Tag für Sieger» группы «Unheilig». Или читаю Александра Житинского, представляя, куда бы хотела перенестись, имея волшебные часы для перемещения во времени, как у героя книги «Часы с вариантами».

Я люблю этот кусочек природы, разделяющий Авиагородок и взлётно-посадочную полосу. Здесь пахнет совсем по-другому, уже не асфальтом и машинами, а пряной зеленью, иван-чаем, одуванчиками, крапивой, сладкими берёзовыми листочками. От городка до озера проходят две довольно широкие асфальтовые дорожки, по ним всегда прогуливаются женщины с колясками. Около дорожек много цветов – ромашки, тысячелистник, дикая гвоздика. У озера стоят одинокие скамейки и железные зонтики, под которыми земля усыпана пустыми бутылками. Кто-то здесь даже рыбачит. А за озером лес разделяется на две части и открывает большое поле почти круглой формы, которое упирается в забор, загораживающий взлётно-посадочную полосу. Через поле идут несколько тропинок к стареньким дачным домам, стоящим прямо около забора. Мне нравится гулять здесь перед рейсом, вдыхать запах душистой таволги, мышиного горошка, слушать, как звенят аметистовые колокольчики на ветру, вздрагивают нежные цветочки лесной герани, колышутся заросли молодого кипрея… люблю набрать здесь пахучий букет из этих драгоценностей и поставить на кухне, чтобы после рейса прийти в квартиру и вдохнуть частичку жаркой июльской природы, а не подвальной сырости.

А ведь самолёты летают. Из леса прекрасно видно только что оторвавшиеся от взлётно-посадочной полосы брюшки фюзеляжей. Летают, а я нет.

17 июля 2008 г.

Малыш Джамбо и три хургады

Хургада №1

В нагретом до предела воздухе всё плывет, здание аэропорта растекается в размазанном песочно-жёлтом мареве. На улице +42°С. Туфли плавятся от обжигающего асфальта, чувствую едкий запах горелой подошвы. Переступаю с ноги на ногу и перехожу с места на место, но асфальт одинаково раскаленный на всей стоянке, даже в огромной тени моего широкоплечего друга Джамбо. Где же грузчики?! Под форменными брюками кожа варится заживо, истекая кипящим по́том. От шейного платка из плотного шёлка спекается затылок, и по спине струйками катится липкий пот. У меня нет даже соломенной шляпы и шезлонга, а ведь где-то рядом плещется море. Ещё немного и моя аристократично-белая кожа будет напоминать пурпурные клешни варёного рака, и, может быть, я даже получу солнечный удар. И всё же я не могу покинуть свой пост, пока багажные отсеки не будут закрыты. А пассажиры сейчас уже едут в автобусах к своим гостиницам…

20 июля 2008 г.

Хургада №2

Около второй правой двери нас собралось около восьми человек – остаётся полтора часа до снижения в Домодедово, и мы можем спокойно поесть. В стойке прохладно, за окнами едва светает, а египетские булочки с кунжутом такие свежие, мягкие и вкусные, что мы съедаем по три штуки каждый. Как после тяжёлого боя, мы можем, наконец, отдышаться и насладиться видом из окна, уплетая пряный рис и белую рыбу, приготовленные в Хургаде. Нет более прекрасного момента во всём рейсе, чем отработанные рационы и сладкие минуты покоя до снижения. Вообще-то не всегда они бывают, чаще удаётся отдышаться уже в автобусе по пути домой. Сегодня в экипаже со мной Ольга, с которой мы были на Камчатке, от этого так уютно.

Рано утром я буду дома.

26 июля 2008 г.

Хургада №3

С трапа хорошо видно, как на соседнюю стоянку заруливает второй Джамбо, вылетевший из Домодедово на полчаса позже нас. Два брата-близнеца в аэропорту Хургады. Нас уже почти укомплектовали для обратного рейса, под бортом загружают груз и багаж. Мне нужно ещё проверить качество уборки, чтобы потом не переделывать всё самой, выслушав претензии от шефа или пассажиров. Через пятнадцать минут возвращаюсь на трап – с соседнего Джамбо выходят последние пассажиры, и в дверях стоит Семён! Вот это да, в Москве у нас всё нет времени встретиться, и рейсы у нас никогда не совпадают, зато здесь, на египетской земле, мы радостно машем друг другу руками с соседних самолётов. Вот она, лётная жизнь в чистом виде. Нам нельзя подойти друг к другу, нельзя пересечь границы стоянок. Но от его улыбки в пятидесяти метрах мне становится тепло. Среди сотен незнакомых лиц, среди незнакомой речи местных жителей, которые убирают наш борт, вдруг всплывает тёплое воспоминание о Казанском вокзале, мой отъезд в Набережные Челны после собеседования, и Семён, рассказывающий мне об учёбе, своей жизни и Москве. Словно это было сотню лет назад. А это было всего лишь тридцать шесть рейсов назад…

28 июля 2008 г.

Кошерный рейс

Напоследок, в завершение лётного месяца, меня отправляют в ночной резерв. Налёт у меня уже чуть больше месячной нормы, так что я почти уверена, что меня никуда не отправят. И моя уверенность растет с каждой минутой, которая приближает меня к восьми утра. Три минуты. Я готова идти домой, измотанная бессонной ночью – в этой гостинице почему-то всегда плохо спится. А ещё неважно кормят, всю ночь болел живот. Домой, скорее домой, в моё жалкое убежище.

Только не это. На экране телефона высвечивается номер диспетчерской. «Екатерина, у вас Тель-Авив, ждем вас на прохождение предполётного медосмотра. Срочно». Срочно. Тель-Авив. Ну как так?! Кое-как сдерживаюсь, чтобы не наорать на диспетчера. Конечно, они не отправят никого из только что пришедшего состава дневного резерва – кто знает, что может случиться, всегда нужен запас свежих сил. А раз есть ещё три минуты до восьми – я должна лететь.

Прямой рейс выдерживаю кое-как, без настроения и сил.

На обратном рейсе просыпается второе дыхание, хочется даже улыбаться пассажирам. Видимо, это эйфория от того, что скоро я, наконец, окажусь дома. Или от вкусного израильского мороженого во время стоянки. Или от прекрасной утки, жареной на гриле с розмарином. А, может, я просто люблю свою работу? Я на ней вот уже сутки. Половина суток в гостинице, половина в самолёте. Тель-Авив. Потрясающе.

Зато сегодня мне достается кошерное питание – кто-то из пассажиров, заказавших его, не захотел есть, и я беру его себе на обед. Мне всегда нравилось, как оно тщательно упаковано – поднос полностью покрыт полиэтиленовой пленкой, и каждая ёмкость на нём также отдельно упакована. На учёбе рассказывали, что наша авиакомпания заказывает кошерную еду на специализированной фабрике бортового питания в Москве. Они готовят его для разных классов обслуживания – и для эконом-класса, и для бизнеса. Все блюда изготавливаются строго согласно кашруту, древнему еврейскому закону. Нам рассказывали его основы, ведь евреи любят, чтобы их традиции уважали, а Тель-Авив – очень важный рейс для нашей компании. Главное отличие при производстве кошерной еды – присутствие специального сотрудника – машгиаха на всех этапах приготовления, он контролирует соблюдение правил и отвечает за пригодность продуктов. А именно – могут быть использованы только туши здоровых животных, и то не всех, а только тех, что являются одновременно жвачными и парнокопытными. Животные зарезаются специальным способом – «шхита», по требованиям кашрута. Есть также список птиц, которые считаются трефными, то есть не пригодными для приготовления кошерной пищи. Например, нельзя есть орла или сову. Яйца также нельзя есть, так как в них есть сгустки крови.

Весь процесс настолько строго контролируется, что любая ошибка в обработке или приготовлении может сделать пищу некошерной. Мясо тщательно обрабатывают, чтобы в нём не осталось крови. А рыбу можно использовать, только если у неё есть плавники и чешуя. Например, угорь не имеет чешуи, а значит, согласно кашруту, использоваться не может.

Так как употребление в пищу насекомых также запрещено, все овощи и фрукты тщательно отбираются и обрабатываются. Машгиах строго следит за качеством, чтобы не было ни одной личинки или следов плесени.

Артишоки и брокколи также не используются потому, что сложно определить их «чистоту». Даже мука тщательно просеивается. А при выпечке есть свой ритуал погружения первого куска теста в печь. Есть также нюансы с одновременным употреблением некоторых продуктов, и за этим также следит машгиах.

Когда пища готова, её раскладывают в небольшие пластиковые контейнеры по порциям, заклеивают крышкой, затем оборачивают полиэтиленовой пленкой, и все контейнеры ставятся на поднос: салат, булка, горячее, морс, хумус и т. д. Затем поднос оборачивается плёнкой и на него клеится сертификат кошерности.

При обслуживании питанием мы греем касалетки с горячим отдельно, и затем кладём их на поднос. Нас учили, что с кошерным питанием так поступать нельзя. Во-первых, нужно отнести пассажиру поднос с кошерным питанием в таком виде, как его привезли с фабрики – упакованный и с приклеенным сертификатом. Если упаковка будет повреждена или оторван сертификат – пассажир, скорее всего, откажется есть. Пассажир должен сам вскрыть упаковку, достать касалетку с горячим питанием и отдать в руки бортпроводнику. Открывать нам её нельзя. Мы должны разогреть её в печи и принести обратно. Всё это делается до начала обслуживания питанием остальных пассажиров. Списки людей, заказавших кошерное питание, выдаются на брифинге бортпроводнику, ответственному за питание с указанием посадочных мест. Так что найти их не сложно.

Как можно не впечатлиться и не начать уважать таких замороченных людей?

Лично у меня такой процесс приготовления пищи вызывает восторг, хотя я не готова питаться так постоянно. А если захочется есть в поезде или на мосту через Енисей – что делать? Где брать кошерное? Но всё же это очень интересно, и уж конечно гигиенично и проверено. К тому же кошерное питание всегда кладется с горкой, аж крышка касалетки выпирает.

И вот сегодня я лично вскрываю поднос с кошерным питанием и грею касалетку, как мне вздумается, а не как требует кашрут. Надеюсь, меня никто не сдаст. И да – это очень вкусно! Мне нравится даже хумус – нутовое пюре с лимоном и оливковым маслом. Возможно, стоило ради этого сорваться из резерва в последние три минуты.

Итак, мой налёт за июль составил почти 94 часа. До августа меня уж точно никуда не отправят. Вот только август уже через три часа…

31 июля 2008 г.

* * *

Бывает, за день я вижу их по тысяче человек. Людей, в смысле. Моё дело – накормить, напоить, укрыть, спасти при необходимости. Всё происходит так быстро. Наливаю чай, не глядя в глаза.

– Вам с лимоном?

– Девушка, ну разумеется с лимоном!

Оторопело выпадаю из чёткости процесса и смотрю в лицо пассажира – а он и правда возмущён. Неужели можно пить чай без лимона, как я могла такое спросить?

Быстро раздаю горячее:

– Извините, курица закончилась. Сегодня на ужин пангасиус с рисом в соусе карри.

– Но у меня аллергия на рыбу!

Почему аллергия на рыбу у всех пассажиров, на которых закончилась курица?

А за окном такие нежные облака, пышные, как свежий бисквит, дымчато-белые с розовым отливом. На двигателе играет солнечный зайчик, на крыле воздушный поток треплет интерцепторы. Люди меняются, а небо остается тем же.

«Мы прибыли в аэропорт Толмачёво. Погода хорошая, плюс двадцать три». Командир сегодня строгий, сказал, что лично спустится во время стоянки для отдачи распоряжений о центровке груза.

Я спускаюсь под борт первой, сегодня я «вторая правая дверь, груз-багаж». Какой здесь солидный аэропорт! Чем-то похож на Домодедово. Это базовый аэропорт компании «S7 Airlines», их яркие зелёные самолёты занимают большинство стоянок. Пока я наблюдаю за подъезжающими грузчиками, командир с восхищением оглядывает здание аэровокзала и рассказывает, что аэропорт Толмачёво за прошлый год обработал груза и почты общим весом 18 667 тонн. И вообще, ему здесь нравится. Мне тоже нравится. Мне вообще всё нравится, кроме того, что томатного сока не хватает.

02 августа 2008 г.

* * *

Наконец, я шагаю в 21-й век – в моём доме теперь есть ноутбук! Пришлось взять его в кредит, на полную стоимость я ещё не заработала. Интернета у меня, правда, пока нет, зато можно смотреть фильмы и слушать музыку, которые я скопировала у Кати. Иногда покупаю диски с фильмами в нашем торговом центре и смотрю их, закрывшись в ванной при свечах, когда Нарине нет дома. Это единственное место в квартире, где всегда тепло. Несколько дисков я привезла с собой из Челнов, как частичку воспоминаний о доме, в том числе видео со свадьбы Рамили. Какая же она там красивая – каштановые кудри, искрящиеся глаза, тоненькая талия в пышном платье с блестящими серебряными узорами. И рядом я в платье небесного цвета и ожерельем из янтарных цветов, улыбаюсь, помогая ей надеть изящные туфельки. Я вообще всегда была рядом последние восемь лет, а теперь нас соединяют только sms-сообщения и редкие звонки. Но я уверена, что мы не потеряем друг друга.

Прошло уже больше полугода с моего переезда из Набережных Челнов. Близится мой первый отпуск, скоро я смогу увидеть родных и друзей. Думаю, я успею много чего ещё, ведь отпуск длится почти месяц, и таких будет аж два в год!

03 августа 2008 г.

* * *

После очередной «Анталии» у меня просто не находится моральных сил быть дома в одиночестве. Ну то есть как в одиночестве: Нарине спит после рейса, а я так устала, что не могу даже спать. Немыслимо выматывает окружение сотен человек, с которыми меня ничего не связывает, кроме касалеток и чая. Всё время слышу только «я», «дайте», «хочу», «имею право». Такое ощущение, что я живу среди младенцев, которым всё время что-то нужно. Несмотря на усталость, после рейса направляюсь в гости к Кате и Вове. Хочется почувствовать себя дома – знаю, что здесь меня всегда ждут. Да и Нарине сможет нормально выспаться, если я не буду греметь посудой или шуметь водой в ванной.

Сама дорога к дому Кати и Вовы меня уже успокаивает. Что-то остается неизменным – станция метро с запутанными выходами, автобусная остановка, мимо которой я пройду, снова решив не ждать автобус, мост, через который страшно идти из-за несущихся мимо машин, и тот самый дом, где меня ждут. В принципе, иногда меня и не ждут, бывает, что они уезжают погостить в Лондон, встретить Новый Год в Финляндии или погулять по Праге. Но у меня есть ключ от их квартиры, и они отвечают мне по телефону: «Конечно, заезжай, Катюх! Правда, мы сейчас в Кёнигсберге». И тогда я еду туда просто, чтобы побыть в привычной, почти домашней атмосфере. Безусловно, в пустом доме волна печали и одиночества захлестывает с ещё большей силой, но ведь дома и стены лечат.

Сегодня они дома. Уже на половине пути от метро до их дома у меня полностью промокает обувь, юбка пачкается от брызг грязных луж, но какой красивый вид с моста – там, внизу, железнодорожная станция и десятки людей в ожидании электрички. И вдали расстилается необъятная Москва. Ребята не понимают моё желание ходить пешком – это ведь полчаса ходьбы, времени жалко! Да нет, не жалко. Проходя этот отрезок пешком, я настраиваюсь на смену декораций – в моём сознании фюзеляж самолёта и сотни недоверчивых, чужих глаз заменяются добрыми, тёплыми глазами моих друзей. Я привыкаю к мысли, что сейчас меня будут любить, кормить и слушать.

За окном хлещет дождь. Катя кормит нас с Вовой своим фирменным сырным пирогом. Как она говорит, это единственное блюдо, которое она умеет готовить. И пирог на самом деле прекрасный – из твёрдого сорта сыра, свежего чеснока и сметаны.

После нескольких часов разговоров стою одна на балконе и думаю. Сколько всего было в моей жизни… как много я хотела бы вернуть или изменить, о чём-то я начинаю жалеть, о чём-то забывать. Безысходность часто овладевает мной, словно весь мир отрезан от меня. Всё идёт своим ходом, но внутри почему-то чёрная дыра, которую нечем заполнить. Всё моё существо мечется в этих безрезультатных поисках. Что мне сделать, чтобы меня больше радовала моя жизнь? Ведь разве в ней что-то не так?

Меня уже ждёт спальный мешок на полу, в котором мне предстоит провести эту ночь. Диван ребята кому-то подарили по доброте душевной. Но это всё ещё та самая комната, в которой они меня приютили полгода назад.

Утром я, как обычно, встаю раньше всех. Ребята сонно спрашивают, куда я иду, просят позавтракать с ними. Но меня тянет обратно, в мой самолётный мир. Я не могу этого объяснить. Я даже не хочу есть, мне пора ехать. Шесть утра. Моя любимая дорога от их дома до метро. Из тёплого домашнего уюта мне снова пора в небо.

04 августа 2008 г.

Хабаровск

Мне нравится новая тенденция службы планирования – отправлять меня в Хабаровск в начале каждого месяца. Многие бортпроводники жалуются, что у них за всё лето не было ни одной эстафеты, только разворотные Анталии и Шармы (Шарм-Эль-Шейх). Но есть и такие, кого почему-то чартеры обходят стороной, всё лето наблюдаешь их в службе с чемоданами, ровным загаром и довольной улыбкой. Меня пока никто не балует Мальдивами или Кубой, но спасибо за Хабаровск.

И почему я всегда приезжаю на час раньше? Около службы курят и пьют кофе бортпроводники, совсем как тогда, в мой первый день здесь. Только теперь они здороваются со мной, спрашивают: «Куда летишь?», улыбаются. Я таки втесалась в их ряды.

В коридоре встречаю Нарине, она только прилетела из Анталии, выглядит такой уставшей, и голос тихий, будто уже спит. Говорю ей, что улетаю в Хабаровск, вернусь послезавтра, на что она без лишних эмоций отвечает: «Ну тогда ко мне заедет один знакомый». Знакомый? Нарине – девушка жёстких принципов, не похоже, что к ней можно так просто «заехать в гости». Интригует! Расспрошу её об этом, когда вернусь.

Нет, только не Волынский! Изо всех сил принимаю приветливый вид, натягиваю сдержанную рабочую улыбку и чётко, чуть ли не по буквам, произношу:

– Добрый день, Роман Денисович.

– Добрый день, Вы в Хабаровск?

– Да, но кроме меня, кажется, ещё никто не приехал.

– Почему же? Я здесь. Заходите в брифинговую.

– Роман Денисович, а поставьте меня старшей эконома!

Что?! Зачем я это сказала?

– У нас вообще-то три мальчика сегодня в экипаже. Ну ладно, если хотите, давайте. Только учтите, никаких скидок на то, что вы девушка.

– Спасибо! Конечно.

Я никогда и не просила о скидках! А три мальчика пусть кофе наливают пассажирам. Вот дела, Волынский с нами на рейсе. Но он, конечно, будет работать в бизнес-классе, инструкторы чаще всего заправляют стойкой бизнеса и держат связь с лётчиками по всем вопросам. Так что я отчасти спасена.

Экипаж постепенно собирается в комнате брифинга – у нас сегодня и правда три мальчика. Но двое из них не то что бы совсем мальчики, скорее элегантные девочки с ухоженным маникюром, только в мужской форме. О, этим уже никого не удивишь. Интересно, а им есть какие-то скидки?

Роман Денисович на самом деле просит шефа поставить меня старшей эконома, ответственной за питание. Ура! И что меня дёрнуло спросить, надо же, откуда был этот приступ смелости? Но я рада, иначе бы в стойку точно поставили кого-то из этих «сладких мальчиков», а я бы считала бытовое.

На борту Боинга 767 прекрасная буфетно-кухонная стойка в самом хвосте, такая удобная и просторная. Чудесно, что инструктор дал добро, и я сейчас здесь, среди завала контейнеров, телег и пакетов сверяю данные по накладным. В стойке время пролетает незаметно, но при этом с большим удовольствием. Я докладываю шефу о том, что питание принято, и принимаюсь за подготовку. Первым делом раздаю коллегам подносы с конфетами, чтобы они их предложили во время проверки готовности салона к взлёту. Потом готовлю демонстрационные комплекты, чтобы бортпроводники не доставали их в последний момент. Ну и, конечно, раскладываю касалетки в печи, чтобы начать греть сразу после набора высоты. В голове автоматически помечаются галочками пункты: лимоны разложены, полутелеги для аперитива готовы, подстаканники вложены внутрь, телеги с подносами застелены… У меня даже сердце чаще бьётся, по мышцам рук разливается излишнее напряжение, а в глазах светится восторженное: «Всё по плану».

Но вдруг Лёня, бортпроводник, ответственный сегодня за вторую правую дверь, вбегает в стойку и, запыхавшись, бросает мне, не глядя в глаза: «Звони шефу, у нас женщине плохо», потом хватает кислородный баллон и бежит обратно в салон. Нет, не срывайте мой Хабаровск! У меня ведь уже касалетки в печах ждут разогрева! Звоню шефу по интерфону, сообщаю о ситуации и тоже иду в салон, посмотреть лично, в чём же дело. Лёня держит кислородную маску у лица женщины средних лет, облаченной в бесформенное бледно-жёлтое платье. Лицо у неё примерно такого же цвета, руки безвольно болтаются на подлокотниках.

– Лёнь, ну что с ней?

– Обморок, надеюсь, сейчас придет в себя.

Обморок! Потрясающе, мы ведь уже начали рулить к взлётно-посадочной полосе. Да что со мной не так, это ведь женщина, живой человек, и ей плохо. Давай, сочувствуй, бревно! Ну ладно, ладно, мне её жаль, но не могла бы она подумать над своим самочувствием до входа в самолёт? Это же не игрушки, в самом деле. Теперь рейс придётся задержать, чтобы врач смог её осмотреть, и командир должен будет принять решение, снимать её с рейса вместе с багажом (о нет, багаж! Сколько же его будут искать среди двухсот с лишним сумок?) или же лететь с ней.

Мы снова заруливаем на стоянку. Безусловно, многие обеспокоены, впрочем, на лицах большинства читается недовольство. Да бросьте, представьте, если бы ей стало плохо в воздухе? Делать незапланированную посадку куда менее приятно, чем просто не вылететь по плану.

Уже через семь минут на борт поднимается врач и два медбрата. Из-за столпившихся людей мне не видно, что происходит. А через пять минут женщину выносят на носилках. Ясно, значит, всё не так просто. Женщина, вы, конечно, сделали нам проблем, но всё же поправляйтесь…

Лёня, ответственный сегодня за вторую правую и груз-багаж, спускается под борт для снятия её чемодана. Проходит пятнадцать минут. Из иллюминатора мне видно, как он переминается с ноги на ногу, что-то машет грузчикам и поглядывает на часы. Сигнальный жилет сильно велик Лёне, в общем-то, как большинству бортпроводников. Кажется, их шили на Мохаммеда Али. А Лёня, наверное, даже сдачи не давал, когда его в школе били мальчишки на перемене, да и ростом до Али он не дотянул сантиметров двадцать пять. Но зато как он оперативно всё провернул с кислородным баллоном! Шеф наверняка отметит это на послеполётном брифинге.

И не так уж всё оказалось страшно, ещё пять минут и нам снова дают окно на вылет. Благодаря этой заминке, у меня в стойке всё готово аж на два рациона, даже накручен весь чай – хватит и сменной бригаде на обратный пролёт. Пакетированный чай нам загружается в коробках, фасованный по сто штук. Их надо распаковать, разобрать пучками по пять пакетиков, скрутить верёвочки жгутом и завязать каждый пучок в узелок, чтобы удобно было потом вешать на ручку чайника и погружать внутрь для заваривания. Обычно для первого рациона их накручивает старший эконома, а на второй – все вместе, в перерыве между обслуживанием питанием. А после второго рациона вместе накручиваем пакетики для сменной бригады, чтобы они не тратили на это время. Вообще мы должны сделать всё для сменной бригады – принять и подготовить питание, разложить лимоны, отсчитать нужное количество коробок с соком и сложить их в полутелеги, укомплектовать туалеты бумагой и бумажными полотенцами, сменить подголовники и прочее. Всё, чтобы сменная бригада ни о чём не беспокоилась. И когда мы будем лететь обратно – нам тоже всё подготовят коллеги с прямого рейса.

По громкой связи звучит серьезный голос командира: «Уважаемые пассажиры, приносим извинения за задержку вылета. Через несколько минут мы будем готовы к взлёту». За окном снова мелькают огни аэропорта, постепенно удаляясь и превращаясь в сплошное размытое пятно. А потом и вся Москва становится огромным светящимся полем.

Весь рейс я кручусь в стойке, раскладывая горячие касалетки по подносам, два раза обжигаю руку, раздаю указания коллегам, выношу им в салон дополнительный чай, кофе, лимоны, салфетки. А когда становится совсем темно, пассажиры мирно спят, у меня всё готово ко второму рациону, я включаю в наушниках умиротворяющую меня группу «Nachtgeschrei».

Волынский не делает мне ни одного замечания. Может, у них там и без меня работы хватает? В иллюминаторе уже просыпается розовый рассвет, облака покачиваются в невесомости. Какое блаженство просто сидеть здесь, смотреть на спящих пассажиров, вытянув ноги, и наблюдать, как мы совершаем путешествие во времени – сквозь семь часовых поясов.

Мы задерживаемся с прибытием всего на двадцать минут. Бледно-лиловые облака отливают сажей, образуя плотный ковёр над аэропортом. А прямо над нашим самолётом образовалась прореха в небесном полотне, и из маленького круглого отверстия на фюзеляж падают туманно-сизые лучи спрятанного солнца, озаряя крылатую машину, как кучный оркестр на сцене концертного зала Чайковского. Перед глазами всё плывет от усталости, но я бы ни на что не променяла этот вид.

Котёнок у Муси остался всего один, пёстро-зелёный, уже озорной подросток, носится по коридорам и хватает за ноги проходящих мимо, забегает в номера и шарит по чемоданам. Сейчас он носится по моей кровати. Кое-как отстирываю томатный сок от форменной юбки, замочив её в раковине. Сегодня у меня снова кровать под мансардой, рядом стоит маленькая серая тумбочка, в которую я сбрасываю кучу принадлежностей из прически – шпильки, невидимки, лента. Даже руки немного трясутся от усталости и желания спать, ползу в кафе на завтрак практически на автопилоте. Лётчики оживлённо беседуют о недавнем рейсе на Кубу, командир смеётся так заразительно и раскатисто, что его большой живот ходит ходуном. Поразительная стойкость, я сейчас не в состоянии даже вспомнить, как выглядит моя квартира в Авиагородке.

Как здорово поспать днём, особенно если потом никуда не нужно идти. Можно, но не нужно. Моя соседка по номеру уже куда-то ушла, и в коридоре не слышно голосов экипажа. Выходит, я осталась одна? Полчаса играю с котёнком на веранде, потом гуляю вокруг гостиницы. Погода чудесно солнечная, пахнет циниями и дельфиниумами. Улица пустая, только редкие велосипедисты рассекают тишину. Мне не хочется сегодня кормить голубей или бродить по набережной. Самое главное – побыть здесь, в спокойствии Тихоокеанской улочки. В ближайшем отделении почты отправляю открытки родителям, Сэру Ёжику и подружкам. А самое интересное – себе, когда я получу его, на нём будет заветный штамп «Хабаровск 07.08.2008».

Ночью я, конечно, снова лежу без сна. Звезды сегодня необыкновенно огромные, словно висят над крышей. Разве должен быть какой-то смысл в путешествиях? Мне думается, что сам путь – вот смысл. Именно в дороге чувствуешь трепет, необъятную полноту мира, счастье. Я всегда буду помнить этот день. Принимаю две таблетки «Мелаксена» и через полчаса постепенно проваливаюсь в сон.

06—08 августа 2008 г.

* * *

Интересно допытаться, что за знакомый появился у Нарине. Сначала она стесняется, уклоняется от разговора, а потом рассказывает: «Мы с ним знакомы уже полгода, но общаемся редко. Его зовут Тахир, он сам из Дагестана, но живёт в Москве уже пару лет, у него тут брат… в тюрьме сидит. У нас ничего такого не было, не подумай, просто приезжал в гости. Я вас познакомлю как-нибудь». Дагестанец, у которого брат сидит в тюрьме – отличный парень, наверное!

Где-то в салоне происходит полная Анталия, а я всё размышляю, что же теперь будет? Скорее всего, если он дагестанец, а она армянка, то жить вместе до свадьбы они не будут. А если скоро будет свадьба – то Нарине переедет жить к нему, а я останусь одна. В каком-то плане мне этого, конечно, хочется, но платить за квартиру одной очень накладно. Так что же теперь будет?

09 августа 2008 г.

* * *

Во время обучения нам много рассказывали о центровке – что груз, багаж и почта должны быть равномерно распределены в багажных отсеках, чтобы самолёт ровно и устойчиво держался в воздухе. Тут всё идет в расчет – и количество пассажиров с их средним весом, и их распределение по салонам, и даже вес телег с питанием. Сегодня я отвечаю за груз-багаж, а значит, мне предстоит рассказывать командиру о том, сколько нам привезли груза, багажа, почты, животных, оружия и передавать грузчикам все его указания по поводу расположения этого добра в багажных отсеках. Анталия – довольно стандартный рейс в плане загрузки, кроме багажа обычно ничего нет. Но сегодня у нас неожиданный гость – овчарка на борту. «Товарищ командир, у нас собака, не забудьте, пожалуйста, включить отопление». Командир серьёзно отвечает: «Принято». Специально для овчарки будет включено отопление в одном из багажных отсеков.

Спускаюсь обратно под борт, передаю грузчикам все требования по центровке, и пока они производят погрузку, пытаюсь рассмотреть собаку через маленькое отверстие в клетке. Вид у неё испуганный. Хорошо хоть лететь чуть больше двух часов, а не на Сахалин.

Докладываю командиру об успешном окончании коммерческой загрузки, о том, что все багажные отсеки закрыты, что животное успешно загружено. В салоне тут же находится хозяйка собаки, видимо, шеф сказал ей, к кому обратиться. Полная женщина лет сорока в цветастом платье тут же обращает на меня утомлённый страданием взор и спрашивает: «Ну как там мой Лопушок?». Ну прямо сцена из советского кино. «Нормально ваш Лопушок, загружен в соответствии с указаниями командира. Ему там тепло, уютно и хорошо». Шеф заставляет женщину занять своё место, нам пора рулить на ВПП. Хорошо, что я работаю не в том салоне, где сидит эта женщина, а то в полёте она меня заставит проникнуть в багажный отсек и проведать Лопушка.

Под конец рейса я собираюсь спускаться под борт, стою у второй правой двери, женщина в цветастой ткани снова находит меня: «Девушка, посмотрите сразу, как там моя радость, вы знаете, у нас дом в Турции, мы раз в три месяца сюда летаем, и я каждый раз так переживаю за Лопушка». А, ну тогда ясно, зачем тащить с собой собаку на курорт. Только вот что с того, что я сейчас проверю, как он там? Всё равно я больше никогда не увижу эту женщину. Когда я вернусь на борт, она уже будет в аэропорту.

«Багажные отсеки пусты, товарищ командир». «Принято. Ожидайте новой загрузки».

10 августа 2008 г.

* * *

Сегодня у меня ночует Ася, должна приехать ночью на такси после Анталии. Я жду ее на улице, брожу по тёмному городку, слушая музыку в наушниках. Непонятно, кому этот визит нужен больше. Она хочет поговорить – пожаловаться на своего друга, судя по всему, который второй год живет с ней, но никак не догадается жениться. А мне не то чтобы одиноко ночевать без Нарине, но разве что немного. Хотя я сомневаюсь, вполне возможно, что уже через пару часов мне надоест её компания, и я захочу остаться одна, но это будет уже невозможно.

Ася, наконец, приезжает, такси одиноко рулит по тёмному двору. Обычно она не стесняется в выражениях после Анталии, и первым делом мне приходится выслушать массу ненормативной лексики о пассажирах. Не могу сказать, что я сама такого уж хорошего о них мнения порой, но я стараюсь не думать о них после рейса.

Вечер проходит в бурной беседе за десятком кружек чая. Ася засыпает на кровати Нарине, а я сижу одна на кухне и смотрю в темноту за окном. Август в разгаре. Новые и новые «Анталии» ждут нас…

11 августа 2008 г.

* * *

Есть нечто противоестественное в таком образе жизни. Сегодня один знакомый сказал: «Есть фильм, там всё как про тебя. По-моему, называется „Вид сверху лучше“». И тут дрогнуло. Всё так и выходит. Фильм. Посмотрела фильм, сделала как там, и вот оно – моя жизнь стала глупым фильмом. Только без начала и конца.

В лесу за Авиагородком вдруг расцвели пионы, ярко-розовые, пышные. Вроде не сезон уже, да и как они вообще сюда попали? Воздух становится гуще от растений позднего лета. И по вечерам уже прохладно около пруда в лесу. Но самолёты стабильно поднимаются в небо, несмотря на погоду. Травы по пояс, штаны в репейнике, в наушниках поёт Кипелов, и я точно знаю, что только что взлетел «Тель-Авив». Тоскливо на душе. Или это осень приближается. Чего-то не хватает.

Нарине и правда знакомит меня с Тахиром. Если бы я встретила его на улице, я бы точно поняла, что он дагестанец, ну или как минимум не русский. У него густые чёрные волосы, немного вьющиеся, чёрные глаза, усы, борода… Правда, ростом он ниже меня и очень худой, но рядом с миниатюрной Нарине это не так заметно. Голос у Тахира тихий, и разговаривает он не очень охотно. Может, просто со мной ему не сильно хочется общаться. Зато Нарине с ним, кажется, веселее, и это хорошо.

12 августа 2008 г.

* * *

Когда вылет такой ранний, что ещё не ходят автобусы, есть два варианта – с вечера заселиться в дальнюю экипажную гостиницу или ехать на такси к рейсу. Я люблю гостиницы, но мне кажется дикостью ночевать в семи километрах от дома, когда я могу спокойно собраться в своей квартире и не тащить с собой лак для волос и прочие принадлежности для подготовки к рейсу. Конечно, если нет лишних 150 рублей на такси, лучше ехать в гостиницу. Правда, что дома, что в гостинице мне вряд ли удастся собраться в одиночестве – в экипажную гостиницу се́лят по двое в номер, и только иногда, если число заселяющихся бортпроводников нечётное, может оказаться, что кто-то один будет занимать целый номер. А дома Нарине, тоже приходится считаться. Случается, что её нет, но сегодня она дома и сможет ночью спокойно поспать, если я уеду в гостиницу. Так странно собираться на рейс среди ночи, гладить форму на кухонном столе в полумраке, когда в двух метрах от меня спит другой человек. Не мой родственник даже. У меня никогда не было много друзей, и ночевать по гостям тоже приходилось не часто. Как получилось, что я стала жить так? Я привыкла к Нарине, я стараюсь мириться с её привычками и характером, но всё же необычно вот так жить с кем-то. Я еду в гостиницу, пусть хоть одна из нас нормально поспит дома.

13 августа 2008 г.

* * *

Вроде как выходной. Но даже отдыхать нет никаких сил, прилетела из Пулы измождённая и злая. В сущности, неплохой был рейс, команда нормальная, шеф адекватный. Одно плохо – я все больше понимаю, как устала от пассажиров. Не людей, а пассажиров. Устала от мелочности, придирок, капризов. Целыми днями одно и то же: «Я хотел место у окна, а мне сказали, что свободных нет, скажите тому мужчине, чтобы поменялся со мной», «Что значит томатный сок закончился?! Я всегда в самолёте пью только его!», «Я не буду есть рыбу, найдите мне курицу!», «Я хочу в туалет сейчас, а не после набора высоты», «Я имею право!», «Вы должны!», «Еще воды!»… Даже во время эвакуации они, наверное, будут требовать личного массажиста и молотого перца к томатному соку.

Не вставая с кровати, смотрю «Зелёную милю», можно вдоволь наплакаться, пока Нарине нет дома. На улице дождь, пасмурно, промокшие голуби вжались в окна и их жалобы слышно на всю кухню. Взять бы банку мороженого и есть его до тошноты, но в такую погоду даже выходить за ним не хочется. Чем-то мне всё это напоминает предыдущую работу, тот день, когда я после ночной смены смотрела фильм и решила поехать в Москву.

Завтра Анталия, нет смысла приниматься за работу по дому, всё равно не успею – скоро вставать. Причём вставать в гостинице, а туда ещё надо доехать и заселиться. Можно было остаться дома, раз Нарине улетела, но у меня нет денег на такси, зарплата будет только завтра.

На днях всем должны прийти открытки из Хабаровска. Разные, яркие, с амурскими тиграми и набережной. Мне должна прийти с тигром.

14 августа 2008 г.

Малыш Джамбо и бесконечная Турция

Да здравствует Анталия с вылетом в 06:30! И почему всегда именно этот рейс? Анталия ведь летает несколько раз в день, но моя стабильно в 06:30. Хотя, возможно, это всё же лучше, чем Анталия в 05:30. Как бы то ни было, в Анталию всегда летит малыш Джамбо, набитый под завязку.

Явка в службу в 03:45, а значит нужно выехать из дома на такси в 03:15, на всякий случай с небольшим запасом времени – мало ли что может случиться даже за эти семь километров, а опоздать на рейс никак нельзя, непозволительно дёргать человека из резерва по собственной легкомысленности. А такси так вообще лучше заказать с вечера, ночью машин может не быть. Да и к тому же надо успеть отметиться на рейс у диспетчера, пройти предполётный медосмотр, зайти в уборную – сделать контрольную проверку макияжа и причёски, выяснить, в какой брифинговой мы собираемся с экипажем. А иногда шеф просит помочь заполнить полётные документы в комнате лётчиков, надо всё записать и осмотреться, послушать, как лётчики переговариваются перед рейсом, обсуждают погодные условия или проблемы с давлением. В эту комнату так просто не проникнешь, только если шеф проведёт с собой, мне пока удавалось попасть туда всего два раза. Потом начинается непосредственно брифинг, получение бортовых аптечек, накладной на питание и отъезд на лётное поле в экипажном автобусе. Раньше мне было непонятно – зачем ехать в экипажном автобусе эти 200 метров? Но теперь привыкла и уже не представляю, как бы весь экипаж с чемоданами тащился пешком сквозь стоянку. Около часа мы проводим на самолёте в подготовке к рейсу, каждый в своей зоне ответственности – принимаем бортовое питание, бытовое имущество, проверяем аварийно-спасательное оборудование, готовим стойки, проверяем уборку салона, экипировку туалетных комнат, готовим подносы с конфетами для раздачи перед взлётом, распихиваем пледы на багажные полки и так далее.

Ну, а чтобы выехать в 03:15, нужно встать в 01:45, чтобы успеть сделать макияж, причёску, проверить все документы, «рыбку» самолёта (индивидуальная схема расположения АСС и аварийных выходов для конкретного самолёта), сменную обувь, фартук для обслуживания питанием, тетрадь с информацией для чтения в салоне по громкой связи, запасные капроновые колготки – 99%, что они понадобятся; лак для ногтей – вдруг в течение рейса придётся поправить маникюр, если лак оцарапается об телегу или чайник. А ещё лак для волос, чтобы поправить причёску во время стоянки в Анталии, губку для обуви, чтобы привести в порядок туфли после прямого рейса, они ведь всё время пачкаются об стопоры телег, и аптечка на все случаи жизни – проверить наличие и сроки годности всех препаратов, бинты, пластырь, противоаллергическое средство, капли в глаза и прочее. В полёте приходится быть готовой ко всему, ведь в аптеку с самолёта сбегать не удастся, а в бортовой аптечке есть только самое необходимое. И да, кстати, в службе ещё надо успеть взять на рейс бортовые аптечки под роспись.

А чтобы встать в 01:45, нужно лечь спать хотя бы не в тот же день, когда надо вставать, и поспать минимум шесть часов. Уснуть в 20:00 не так уж просто, приходится пить валерьянку или глицин. Или выпить горячего чая с молоком и медом. Но чаще всего выходит уснуть не раньше 22:00. А если в этот день был прилёт с другой ранней Анталии, то дома я бываю около 15:00. Принимаю ванну, стираю форму, потом сплю пару часов. А значит, у меня остается от трех до пяти часов, чтобы сделать все свои дела и снова лечь спать. За это время иногда даже форма не успевает высохнуть, у меня ведь нет стиральной машинки, и отжать её до полусухого состояния вручную не выходит. А надо успеть её ещё и погладить. Иногда утюгом и сушу…

В три часа ночи на улице свежо, приятно. День ещё только начался. У кого-то вообще ещё не начался, а я уже стою перед зданием службы с чемоданом при полном параде. Бортпроводников тоже пока мало, всего три человека курят у входа. Я как всегда слишком рано. В наушниках играет спокойная, чуть печальная музыка, и я думаю, что сегодня будет делать Рамиля, куда она будет идти в тот момент, когда я поднимусь на борт. И ещё я часто представляю, что наш самолёт разбился, об этом говорят в новостях, и Рамиля с тревогой думает: «А это был не Катин рейс?». Дурацкие мысли. Это же Анталия. Худшее, что на ней может случиться – это белая горячка у кого-нибудь из пассажиров…

Анталия. Я лечу туда уже в седьмой раз и испытываю к ней стойкую неприязнь, несмотря на то, что никогда не была в городе. Мне кажется, что все улицы там заполнены пьяными русскими туристами и кругом валяются бутылки от водки. А ведь при всем этом, Анталия – это древний город, основанный еще до нашей эры! Она была подвластна лидийцам, персам, Риму, Византии, пережила множественные смены властей и религий… Чтобы теперь стать дешёвым местом примитивного отдыха. Обидно.

15 августа 2008 г.

* * *

Сегодня тот самый случай, когда после одной Анталии есть максимум пять часов свободного времени до следующей. Состояние разбитое. Форменный пиджак не стала стирать, он вроде не сильно испачкался. А юбку пришлось отстирывать от жирных пятен после упавшей на неё касалетки с курицей. Надеюсь, успеет высохнуть. Что вообще можно успеть за пять часов? Один час уйдет на подготовку к рейсу и ко сну – собрать лётную сумку, проверить, не очень ли грязный фартук, начистить обувь, положить новые запасные колготки. А если их нет, то ещё надо успеть сходить в магазин и купить. И если закончился лак для волос – тоже надо сходить и купить. Остаётся четыре часа. И, конечно, это не лучшие четыре часа в моей жизни, потому что не спать ночью, трястись над землёй две тысячи сто километров и обратно, бегая по салону, потом спать днём и снова готовиться к рейсу – всё это приводит в состояние, приближенное к коме. Сделать что-то по дому за это время и в таком состоянии практически невозможно, поэтому лучшее, что я могу предпринять – это пойти гулять в лес. Взять с собой пару пирожков с клубникой из ближайшего магазина, апельсиновый сок и плед. И лечь где-нибудь среди шуршащих на ветру берез, пахучей полыни, под жужжание шмелей над зарослями татарника. И слушать музыку в наушниках, что-нибудь спокойное, сонное. И смотреть в небо, где то и дело появляются крылья улетающих самолётов. Среди всего этого безумия надо ещё позвонить маме и отметиться, что я вернулась из Анталии и собираюсь лететь туда снова. Что я жива, здорова, и у меня всё хорошо. Да что там хорошо, просто прекрасно.

Я снова на борту, рейс Москва-Анталия. В иллюминатор густо светит солнце, заливает салон и разморенных пассажиров, падает на блестящие крылья и отливает на фюзеляже. Мы плавно заруливаем на стоянку, и становится непривычно тихо, когда замолкают двигатели. Из окна хорошо видно, как самолёт обрастает снаружи разной техникой – трапы, машина с питанием, цистерна с водой, машина для откачки рейсовых отходов из самолёта, паллеты с контейнерами, доверху набитые багажом пассажиров, которых мы через полтора часа повезем в Москву из Анталии. Я спускаюсь под борт первая – сдавать и принимать груз-багаж. Меня уже ждёт маленькая машинка представителя авиакомпании, большого солидного мужчины с круглым лицом. Интересно, он запоминает экипажи? Я вижу его каждый раз в Анталии, здороваюсь, и он отвечает так дружелюбно, будто помнит меня. Либо у него феноменальная память, либо я слишком часто бываю в Анталии.

Вокруг самолёта ходят механики, производя «визуальный осмотр», разглядывают каждый сантиметр фюзеляжа в поисках повреждений, которые мог получить самолёт в полёте или при посадке. Детально изучают все четыре гондолы двигателей, перебирая руками лопасти вентиляторов. Стойки шасси также подвергаются придирчивому осмотру – при взлёте или посадке случайно попавшие камни могли пробить покрышки. Под стойками шасси образуются лужицы – во время полёта самолёт замерзает, и теперь под жарким турецким солнцем конденсат стекает на землю.

Перед вылетом должно быть закрыто всё, что в принципе закрывается. Моя задача – отследить это снизу, под бортом. А потом проследить за дверью бортпроводника напротив моей двери и закрыть собственную дверь. Это называется «кросс чек» – бывает, от усталости или по невнимательности забываешь перевести дверь в «автомат». Коллега всегда подскажет: «Эй, ты чего! Дверь переведи быстро!». Такое случается редко, но, если случается – у коллеги напротив глаза становятся очень круглыми. А у шефа ещё круглее. А потом откуда ни возьмись появляется выговор. Так что лучше не отвлекаться и переводить дверь в «автомат» по круглым глазам коллеги, а не шефа.

«Четвёртый салон экономического класса к взлёту готов». «Спасибо, занимайте свои места». Полетели…

17 августа 2008 г.

* * *

Нарине с Тахиром ещё долго сидят на кухне, а мне пора спать, несмотря на то, что время только 20:10. Спать мне осталось около четырёх часов, потом снова Анталия. Чувствую себя как гость, оставшийся ночевать после свадьбы в комнате новобрачных.

Днём пришлось идти покупать новые часы, мои сломались. У бортпроводника всегда должны быть часы на руке. Рабочие часы! Мало ли что, вдруг придется засекать время от команды об аварийной посадке или ещё что. Если на брифинге обнаружится, что часов нет – можно ехать домой с замечанием в лётной книжке.

Перед взлётом производится проверка аварийного освещения, за это отвечает один из бортпроводников, он громко командует по интерфону: «Проверка аварийного освещения!» и через пару секунд по всему салону светятся лампочки и дорожки. И все бортпроводники слаженно бросаются проверять каждый свою зону ответственности, ведь освещение включается всего на одну минуту, надо успеть запомнить, где что не работает. Если есть проблемы – тут же приходит служба интерьера и ремонтирует, с нерабочим аварийным освещением лететь нельзя. К чему это я? Ах да, часы…

Анталия проходит как всегда, даже говорить о ней не хочу.

Когда я возвращаюсь домой, Нарине с Тахиром все ещё на кухне – они вообще выходили оттуда? Кормит его обедом, вежливо приглашает меня присоединиться. Сажусь рядом с ними, Нарине всё же чудесно готовит. При мне они смущенно молчат, загадочно переглядываются, долго курят. После его ухода она оправдывается, что ему далеко ехать домой – не приезжать же в гости на пару часов, проделывая такой путь. Я всё понимаю, но, честно говоря, мне больше нравилось жить с ней вдвоём, без посетителей.

18 августа 2008 г.

* * *

На касалетки обычно клеятся небольшие наклейки круглой или квадратной формы. По цвету наклейки можно определить, что находится внутри – рыба, говядина, свинина или курица. Желтый – курица, синий – рыба или морепродукты. Иногда даже нарисована или видна на оттиске картинка – маленькая курочка или коровья морда с рогами.

И сейчас, разбирая касалетки с синими наклейками, я уже представляю, как вдруг у половины салона начнется неожиданная аллергия на рыбу, все срочно захотят курицу. Это Анталия, конечно. Потом я думала, мне показалось, но нет – самолёт на самом деле забыли заправить водой. Срочно докладываю шефу. Такого со мной ещё не случалось. А если бы не заметила?!

Что вообще я должна сделать, чтобы полететь не в Анталию? Внезапно стать дочерью генерального директора или выйти замуж за командира-инструктора? Ведь кто-то летает в другие рейсы, их никто не отменял. Может, потому что я ещё мало летаю? Но нет – ведь почти все мои одногруппники уже были на Гоа. Не то чтобы я сильно хочу на Гоа (конечно, хочу!), просто интересно, почему АНТАЛИЯ?

20 августа 2008 г.

* * *

Через неделю у меня первый отпуск, самое время начать к нему готовиться, продумать план, составить список необходимых вещей с собой и список того, что нужно привезти из поездок в подарок родным и друзьям. Пожалуй, займусь этим в автобусе – сегодня мы вместе с Нарине едем в узбекское кафе «Халва», там прекрасно готовят и в подарок всегда подают фрукты и настоящую халву. К тому же с собой можно принести шампанское и открыто пить его, официант даже подаст бокалы.

В этот раз нам в подарок приносят ещё и чак-чак, потрясающе мягкий, медовый. Я думала, это татарское блюдо? И официанты здесь всегда улыбаются. Научиться бы и мне с такой же радостью подавать чай людям.

23 августа 2008 г.

* * *

Мой последний рейс перед отпуском – само собой, Анталия, 06:30. Ах да, не последний. Крайний.

На «сорок седьмом» в средних стойках никак не спрячешься, с обеих сторон через шторку проход. И за шторку без конца заглядывают пассажиры с разнообразными просьбами: дать попить, цитрамон, попросить «того мужика» не храпеть, присмотреть за ребёнком. Вообще ничего, что у меня всего пять минут свободного времени во время рейса?! И за эти пять минут я пытаюсь успеть распаковать поднос с экипажным питанием. Иногда даже хлебушек завернут в полиэтиленовую пленку, а копаться с ней некогда. Даже в армии, наверное, едят более размеренно. Ну или, по крайней мере, сидя. Стоит только положить в рот кусочек курицы – тут же из-за шторки появляется любопытно-заинтригованное лицо, на котором читается: «Вот же, вы едите курицу! А говорили, что она закончилась!» – не стану же я ему объяснять, что экипажное питание приносят из телеги бизнес-класса под конец рейса, и всё это время мы понятия не имеем, что в нём окажется. И вообще, хватит смотреть мне в рот!

26 августа 2008 г.

Где-то между Ленинградом и Москвой

Свой отпуск я хочу провести как можно более насыщенно. А то ведь у меня такая скучная жизнь, прямо-таки нигде не бываю. Правда – не знаю, почему мне не хочется лежать на диване, отдыхать от чемоданной жизни, ну или хотя бы как все нормальные люди полететь в Анталию и целую неделю пить коктейли в баре у бассейна. Хочу, наконец, побывать в Питере. Но просто поехать в Питер – это банально. Потому набиваю рюкзак самым необходимым, закрываю свою убогую квартирку и отправляюсь в долгое путешествие, начиная с Твери. Некоторые люди ездят на работу каждый день из Твери в Москву на электричке, но я люблю поезда, поэтому беру билет в плацкарт, хотя ехать всего два часа. Поезд отправляется поздно ночью, и, кажется, в Тверь нужно только мне потому, что на этой станции пассажиры мирно спят, не шелохнувшись на сообщение о прибытии. А я не поленилась заправить себе ложе постельным бельём ради двух часов и примерно сдать его обратно перед выходом. Три часа ночи, незнакомый город, дождь, промозгло, и в моём рюкзаке есть всё, кроме зонта. На вокзале газетный киоск ещё не работает, так что не представляю, как мне снять жильё, объявлений нигде нет. Что ж, до утра не так долго. Самое время познакомиться с городом! Удивительно чистые пустые улицы, блестящие от дождя под тусклым светом фонарей, старинные здания, изящные скамейки – всё так отличается от Москвы. И вокруг ни души. Выхожу на высокий каменный мост над Волгой, воды почти не видно, но слышно, как шуршат капли дождя по её поверхности. Всегда любила мосты, в Набережных Челнах недалеко от моего дома есть небольшой мост над дорогой, по которой в любое время суток проносятся машины. Люблю стоять там в одиночестве и думать о своём. А на этом мосту можно думать даже о вечном.

И ведь как на зло – ни одного объявления о посуточной аренде квартир, нигде! Обычно ими обклеена каждая остановка любого города, но, видимо, Тверь необычный город. Мне совершенно негде переночевать. Точнее, дотянуть несколько часов до рассвета. Редкие прохожие пугают меня нетрезвыми выкриками, которые тонут в мокром туманном воздухе. Нелепо чувствую себя на этих сырых улицах, среди нескончаемых библиотек и домов постройки советских времен. Один из них так и смотрит на меня своими массивными потёртыми колоннами. Я бы подумала, что это музей, но в нескольких окнах горит свет, явно показывая своими домашними шторками и горшками с геранью, что это жилой дом. Кто-то не спит сейчас – почему? Пригласили бы меня на чашечку горячего чая…

Наконец, начинает светать. Никогда ещё я не ждала рассвета с таким нетерпением. Вся одежда у меня вымокла, ноги заледенели в мокрых кроссовках, а спина отнимается от тяжести рюкзака. Медленно бреду обратно, в сторону железнодорожного вокзала, в надежде найти хоть один открытый газетный киоск. А за моей спиной над Волгой загадочно тает туман.

Оказывается, я прошла довольно много, а возвращаться почти нет сил. Мимолетная печаль маячит в моем сердце, снова щемит в груди необъяснимое чувство одиночества. Беспомощность. И почему я везде чужая?

Вдали показался долгожданный вокзал, и я ускоряю шаг. К счастью, полная добродушная женщина уже начала раскладывать газеты на своём столике в здании вокзала. Покупаю у неё несколько местных газет и ищу в них объявления об аренде квартир. Зал ожидания заставлен высоченными пальмами, фикусами и другими растениями. Прямо зелёный зал! На деревянных скамейках с закруглёнными спинками спят несколько пассажиров, обняв свои сумки. И чего мне тут не спалось? Трясущимися от холода и нетерпения руками листаю газеты. Не найдя ни одного нужного в первой, выбрасываю её в урну и принимаюсь за вторую. Тоже ничего. В третьей всего два объявления – и то не квартиры, а частные дома. Может, я не те газеты взяла? У меня просто нет сил искать что-то ещё, и я звоню по первому номеру. Понятия не имею, где находится дом, адрес которого мне продиктовали, но тут же беру такси и отправляюсь туда. Такси несёт меня через весь город, и вот он уже заканчивается… Я выхожу на небольшой улочке из частных домов. Меня встречает хозяйка одного из них возле серых деревянных ворот. Двор довольно большой, с искусственным прудиком, выложенным из камня, высокими голубыми елями, пихтами и зарослями папоротника. Маленький домик, выкрашенный в коричневый цвет, выглядит как жилище гномов в лесу. Снаружи всё так мило, а внутри удивительно грязно и холодно. Всего одна комната, соединённая с кухней. Ну, то есть как с кухней – в углу стоит стол с миниатюрной электрической плитой и чайник. В маленькой душевой живут целых три паука. Несмотря на многообещающий внешний вид, жить в этом доме невозможно. Но я не в состоянии искать другое жильё. Расплачиваюсь с хозяйкой и остаюсь одна в этом холодном помещении. Сил у меня хватает только на то чтобы попить горячий чай и устроиться на кровати. Ни в какой другой ситуации я бы не легла спать на такое замусоленное ложе, но сейчас не до капризов. Поэтому застилаю всё покрывалом, ложусь прямо в одежде и сладко сплю целых пять часов.

Выхожу во двор, попивая чай из местной кружки, которую я минут десять оттирала влажными салфетками, и устраиваюсь на старенькой скамейке среди кустов малины, где красуются садовые лютики. И тем не менее мне непонятно – зачем нужен такой дом? Жить здесь невозможно, огорода нет. Уж если у вас такой приятный двор, можно и дом привести в порядок – и цены этому месту не будет. Оставаться здесь на ночь у меня уж точно нет желания, хоть я и сняла этот домик на сутки. Звоню хозяйке и прошу заехать за ключами. Пока она едет, наслаждаюсь тишиной и еловым запахом. Зато куртка и обувь успели высохнуть.

Хозяйка не интересуется причинами моего отъезда раньше времени, тут всё очевидно. Надеваю рюкзак и отправляюсь пешком в центр города. Идти сначала приходится по грязной неприглядной местности, которая сменяется солидным частным сектором, а ближе к черте города появляются многоэтажки, магазины и библиотеки.

Я понятия не имею, в какой части города нахожусь сейчас. Проспект Ленина выводит меня к городскому саду и Волге. Долго стою на мосту, наслаждаясь новым для меня городом. Он определённо мне нравится. Он так близко к Москве, но живёт абсолютно полноценной, отдельной от неё жизнью. Под массивным каменным мостом прогуливаются парочки, мамы с колясками и одинокие пенсионеры. А Волга поёт им всем свою успокаивающую песню. Съедаю три мороженых, глядя на высыхающие лужи и посвежевшие клумбы.

Куда ехать дальше? Рядом с вокзалом захожу в кафе и уже через десять минут с удивлением понимаю, что никогда в жизни ещё не ела такого вкусного сэндвича с курицей. Возможно, стоит есть раз в сутки, чтобы еда казалась такой дико вкусной.

Стою перед двумя вокзалами, как на распутье дорог. Поезд или автобус? Пожалуй, на этот раз автобус. Следующая остановка – город Осташков.

28 августа 2008 г.

Селигер

Величественное озеро Селигер раскинулось на двести с лишним квадратных километров, вбирая в себя множество составляющих озёр, плёсов и островов. На берегах этого озера стоит город Осташков, в который я прибываю в потрёпанной «газельке», от которой меня выворачивает наизнанку. Обстановка меня встречает довольно унылая: потёртое, некогда весьма привлекательное здание вокзала с облупленной краской, высокими окнами в пол, размашистые ветви деревьев, укрывающие привокзальную площадь, продолговатые лужи вдоль дороги и множество отечественных автомобилей, едущих из последних сил. Всё это напоминает мне город детства, Борзю.

На вокзале не продают газет, но продавщица в киоске говорит, что сдаёт дом у озера всего за пятьсот рублей в сутки. Какое везение! Она тут же дает мне ключи и объясняет, как туда добраться. Я записываю адрес и отдаю ей тысячу рублей за двое суток. И ей даже не интересно, откуда я приехала, просто нужно вернуть ей ключи сюда же в киоск. Наверное, дом так себе. Но какая разница?

Такси до нужного места стоит всего пятьдесят рублей. Я не знаю, где это, но все же цена смешная. Меня везёт пожилой водитель в кепке, на белой ржавой «Волге». Хоть бы она доехала. Сначала виднеются старые пятиэтажки со сломанными качелями во дворах, потом город больше напоминает деревню – старые деревянные домики, облупившиеся заборы. Водитель останавливается у большого двухэтажного деревянного дома рядом со старинной церковью в стиле барокко. Огромные старые деревья повсюду разбрасывают тени и напоминают о значимости этих мест, невзирая на удручающий внешний вид.

Оказывается, сдаётся не весь дом, а квартира в двухэтажном доме, но мне этого вполне достаточно. Горячей воды внутри нет, отопления тоже, только русская печь. В единственной комнате стоят две высокие кровати, аккуратно застеленные лоскутными одеялами ручной работы, сверху уголком стоят подушки, накрытые ажурными салфетками, связанными крючком. На подоконнике цветёт красная фиалка, на столе, также застеленном вязаными салфетками, лежит записка с указаниями – как включать воду, газ, и где туалет. На продолговатой кухне очень уютно, два стула с цветными вязаными подстилками, деревянный стол советских времен, куча посуды расставлена на печи, в тазу на полу лежат яблоки. Как в гостях у бабушки.

Я устала с дороги, хочется кушать. Последний раз я ела в кафе у вокзала в Твери. Ближайший магазин сразу за углом, в подвале. Покупаю лапшу быстрого приготовления, кусок колбасы и хлеб. На обратном пути замираю на берегу – как здесь красиво… как тихо. Покачиваются у берега дырявые лодки, шелестит пена на волнах. И совершенно пустая улица. В доме завариваю себе лапшу, закутываюсь в хозяйскую безразмерную телогрейку и выхожу на берег вместе со всей едой. У озера холодно, даже телогрейку продувает насквозь. На берегу стоят пеньки – видимо, специально для таких как я, любителей поесть у воды. Народу нигде нет, полная тишина. Ветер раздувает мне волосы, и они лезут в лапшу. Нет ничего вкуснее лапши с колбасой и хлебом на берегу Селигера.

Остаток вечера я провожу на скамейке рядом с домом, глядя на водную рябь и читая «Империю ангелов» Вербера. Давно мне не было так спокойно, никуда не надо торопиться.

Потом готовлю себе простенький суп, ужинаю, глядя в окно на закат, отражающийся в неровной воде, и размышляю о том, как изменилась моя жизнь.

Приятно засыпать на трёх матрасах и свежей простыне, особенно приятно после домика в Твери. Слышится приглушённый стрекот сверчка, чьи-то голоса на улице. Нет ничего лучше этого умиротворения.

Утром завтракаю оставшимся хлебом с колбасой и отправляюсь на обследование местности. Улицы совершенно пустые, дует холодный ветер и моросит дождь. Селигер сегодня не в духе. Огибаю церковь, рядом с ней продуктовый магазин. Покупаю там сок, шоколадку и булочку, вдруг буду долго гулять.

Судя по купленной вчера на вокзале карте, я нахожусь почти на краю города, откуда можно попасть на остров Кличен. В конце улицы Урицкого полуостров переходит в узкую полосу дороги, ведущую на Кличен. С обеих сторон дороги плещется озеро, унося рыбацкие лодки и балуясь поплавками на поверхности. По кустам виднеются удочки и чьи-то большие резиновые сапоги. Воздух свежий, как на море, а с острова доносится пронзительный хвойный запах. Всего несколько минут по дороге, и я на острове, где меня ждет указатель «Тропа здоровья». Что ж, проверим, сколько здоровья надо оставить, чтобы пройти на другой конец острова! Начинается густой сосновый бор, по которому проходит пешая тропинка. Она то извивается, то поднимается и опускается по холмам, то приводит к неожиданному турнику посреди леса. Земля, окутанная мхом, усыпанная шишками и иголками, пахнет приятной прелостью. Я иду уже больше часа, не спеша, вдыхая уже забытый в самолётных салонах запах свежести, росы, травы. Время как будто остановилось, больше нет явок и предполётных брифингов, нигде и никуда сейчас не летят самолёты, никто не сходит и не поднимается по трапу, есть только этот покой, лес и тишина.

Тропинка мягкая, кеды слегка утопают в рыхлой земле, на голову падают иголки и шишки, а в вышине серьёзно шелестят верхушки сосен. И ни одного человека рядом, нет даже свежих следов. Только маленькая лягушка вдруг выпрыгивает перед моими ногами, я без труда ловлю её и беру на руки. Она серенькая, липкая, смотрит своими глазками-бусинками и никуда не торопится уходить. Вместе с ней мы проходим ещё метров сто. Слышится шум воды, сквозь деревья я вижу берег, об него бьются резкие волны, ударяя и рассыпаясь серой пеной. Это конец острова! Вот и вся тропа здоровья, снова Селигер встречает меня своей непоколебимой волей к жизни. Волны хлещут, словно на море, ветер гонит их на железную пристань среди камышей и осоки, песок под ногами темнеет от сырости. Я улыбаюсь, смеюсь и бегу навстречу ему, этому холодному и неприступному озеру, к которому я обязательно приеду ещё раз, это я решила точно. Долго стою на пристани, вглядываясь в пушистые зелёные берега и слушая шум волн. Потом расстилаю несколько газет под сосной у берега, раскладываю скромные продовольственные запасы и усаживаюсь, глядя на хмурое небо и серую воду. Ветер такой холодный, что я завязываю шарф на голове и застегиваю куртку до самого подбородка. Жаль, кипятка здесь нет. Я, конечно, дилетант в походах, всё у меня как-то несерьёзно от легкомысленной обуви до отсутствия термоса, но я и не претендую на звание опытного туриста, мне просто нравится сидеть у воды, представляя, что я здесь первый человек за долгое время. Всё-таки от людей сильно устаешь.

Проходит, наверное, два часа, я устало собираю свой незамысловатый багаж и направляюсь обратно, напоследок закрыв глаза на берегу и вспоминая свое обещание сюда вернуться. Интересно, будет ли здесь всегда так спокойно или и сюда может добраться суета, давно поглотившая Москву?

Обратный путь почему-то намного короче, хотя меня ведёт та же тропинка по мху и заброшенным турникам, а рыбаки всё также заговорчески прячутся в осоке. Мне вдруг становится грустно. Я не могу остаться здесь и не могу взять эту тишину с собой. Рано или поздно все кончится, и я вернусь в свой грохочущий мир взлетающих самолётов, определённо, я буду любить его, но как бы сохранить хоть крошечное воспоминание об этих днях, чтобы вернуться в него, закрыв глаза на взлёте, пока пассажиры завороженно смотрят в иллюминаторы?…

Остаток дня я провожу с книгой на берегу озера около своего дома.

Ночь проходит мирно, без всяких надуманных шорохов на кухне. Мой второй рассвет на Селигере. Пора сдавать ключи от домика. За два дня хозяйка даже не позвонила и не пришла проверить, что я тут творю – вдруг я уже измазала стены пеплом от скуки? Завтракаю на берегу, сидя на полусгнившем пне, завернувшись от ветра в хозяйский тулуп. Пересиливаю желание заплакать, не знаю, откуда оно. Возвращаюсь в дом, выстраиваю подушки в том же порядке, что они меня ждали, накрываю ажурными салфетками, собираю рюкзак и отправляюсь пешком в центр. На пристани «Осташков» страшный ветер, а на мне только лёгкая ветровка. Отсюда идёт теплоход до Нилово-Столобенской Пустыни, которую непременно стараются посетить все гости города. Но то ли от холода, ветра и плохой погоды, то ли от щемящего чувства одиночества мне хочется бежать отсюда. Слишком много тишины наедине с собой.

В 14:30 отходит единственный поезд в сторону города Бологое, который, как известно, где-то между Ленинградом и Москвой. Сдаю ключи хозяйке и сажусь в поезд. Ну вот и всё, прощай, Осташков. Надеюсь, ещё увидимся.

30 августа 2008 г.

Бологое

Прибываю в Бологое в 17:15. Поспать в пути мне так и не удалось, слишком много мыслей в голове. И ещё постоянно крутится эта песня: «Бологое, Бологое, Бологое, это где-то между Ленинграаааадом и Москвой». Посмотрим, что это за Бологое такое.

Длинное трёхэтажное здание вокзала, как корабль, розовеет среди многочисленных железнодорожных путей, снуют люди с чемоданами, пытаясь понять, как им попасть в тот самый поезд, что через три платформы от здания вокзала. Да, определённо, здесь непросто: пять платформ, провожающих нескончаемые пассажирские и грузовые поезда. Стоянка длится всего минуту, а пробежать иногда надо очень много, да ещё по мосту или по подземному переходу. Остановитесь, люди, вы напоминаете мне московское метро!

Спешно выхожу в город, пока меня не вывело из себя это мельтешение. Что ж, Бологое – это самый обычный город. Вероятно, человек, написавший о нём песню, имел с ним что-то личное, иначе не объяснить. Двухэтажный красно-белый узорчатый дом с башенкой (кажется, я видела такой же в Твери), закрытые магазины и даже киоск, в котором я успеваю купить себе воды, закрывается сразу за мной. Широкие улицы, заросший парк, нерабочий фонтан, разваленные доски от былых домов и потешная надпись на аптечном окне «От пипетки до таблетки». Ещё я нахожу целую одну гостиницу, закрытую на ремонт, целых ни одного объявления об аренде жилья и единственное кафе «Встреча» недалеко от вокзала с заманчивым щитом на входе «Пиво для взрослых, мороженое для детей». То есть покушать у меня шансов нет? Однако, выясняется, что здесь неплохо готовят свинину, но пьяная компания в углу не дает мне покоя. Надо бы уходить отсюда подобру-поздорову. Допиваю вторую чашку чая и решительно выхожу на улицу под пристальные взгляды из темноты с последних столиков. Сумерки окончательно убеждают меня в решении покинуть этот город как можно скорее. Захожу на вокзал и беру билет на ближайший поезд в Великий Новгород. Сидячее место. Отходит в два часа ночи. Блуждаю ещё четыре часа по зданию вокзала в попытках не уснуть и не остаться без последних джинсов. С привокзального кафе я сбегаю от вони и пьяной ругани бездомных. Держусь ближе к кассам, там хоть кассиры не замешаны во всем этом безобразии. Время будто остановилось. Как же мне отсюда уехать?!

31 августа 2008 г.

Великий Новгород

Едва сев в свой поезд, крепко засыпаю у окна и просыпаюсь спустя четыре часа от объявления: «Станция Новгород-На-Волхове». Даже не успеваю понять, спала я вообще или нет, такое ощущение, что просто закрыла глаза на мгновение. Время 06:05. Кое-как беру себя в руки и спускаюсь на платформу. Как здесь холодно! Глаза слипаются, но – о чудо! Здесь есть привокзальная гостиница. Денег у меня немного, но я готова отдать всё, лишь бы поспать ещё пару суток. С третьего захода нахожу вход в гостиницу, которая, к слову, тоже в процессе ремонта, и приятно удивляюсь ценам. Мне достаётся маленький трёхместный номер с мансардой и душем. Раскладываю вещи, расправляю кровать и не могу уснуть потому, что хочу пить. Время 07:35, на улице страшный холод и со всех сторон куда-то идут нарядные дети с цветами и унылыми физиономиями. Ах да, сегодня же первое сентября! О, эти ужасно торчащие пиджаки из-под курток, как давно это было.

Покупаю сок в магазине через дорогу, выпиваю полпачки и на этот раз выключаюсь в великом блаженстве, закутавшись в три одеяла со всех кроватей, спрятавшись под мансардой от блеклого бессмысленного солнца.

Просыпаюсь в районе обеда. Кажется, наконец-то выспалась. Ноги гудят, в голове шум. Обедаю соком и отправляюсь на осмотр города, купив на вокзале карту. На улице стало теплее, даже не верится, что утром здесь ходили закутанные в ватные куртки дети.

Первым делом, конечно же, Кремль! Красно-кирпичные башни видно издали, серебристые и золотые купола сверкают на осеннем солнце, с озера Ильмень доносится прохладная свежесть. Захожу в Кремлёвский парк, обхожу полукругом Софийский Кафедральный Собор, рассматриваю огромные колокола с непонятными надписями и отправляюсь на Софийскую набережную. Как приятно здесь гулять – чистые дорожки, аккуратно подстриженные газоны, туристы и фотографы. Никаких вам бологовских развалин. Прогуливаюсь по Кремлёвскому мосту и захожу в блинную. Еда, горячая еда, ура!

Почему-то вспоминаю Рамилю в розовой кофточке, в том трамвае, где я увидела её впервые. Как она сейчас? И существует ли дружба из разных городов? Скоро мы это узнаем, как только я вернусь из Питера.

01 сентября 2008 г.

Питер

Отправление в 06:20, снова сидячее место. Три с половиной часа до конечного пункта моего путешествия – Санкт-Петербург.

Небо унылое, всё вокруг серое и печальное. Хоть садись прямо на вокзале и пиши маслом от скуки. Иду через величественные мосты и улицы, мимо изящных фонарных столбов и строгих старых зданий, в сердце щемит что-то незнакомое, что-то горькое между одиночеством и жалостью к себе. Тут так красиво, что быть здесь одной просто невыносимо.

Меняю свой билет на более раннее время и уезжаю в Москву на верхней боковой полке переполненного поезда, подложив под голову рюкзак.

На Ленинградском вокзале некая сила ведёт меня к кассе, и я покупаю билет в Казань на сегодня, через пять часов. Успею заехать домой за вещами. Просто не хочу оставаться в Москве.

Бегу в метро, потом нервно жду автобус до Авиагородка. Даже когда в запасе пять часов, мне кажется, что я непременно могу опоздать! Иногда это меня просто выводит. Дома тихо. Кажется, я не была здесь так давно. Вытряхиваю вещи из рюкзака, загружаю чистые, беру деньги, переобуваюсь и бегу обратно на автобус. Пью чай на вокзале, дома не хотелось оставаться даже ради этого. До поезда ещё час, меня снова ждёт верхняя боковая полка, с которой я всё время боюсь упасть и сломать ребра. Я никому не сообщаю, что еду в Челны, будет сюрприз. Радостно продолжать путешествие, всего лишь на полчаса заглянув домой, не успев вспомнить свою обычную жизнь, не успев перестроиться. В кои-то веки еду домой дневным поездом, смотрю в окно лёжа на верхней полке, улыбаюсь мелькающим деревьям и деревенькам, открываю книгу и кладу её обратно, не прочитав ни страницы. Хочу просто смотреть и думать о бескрайности нашей Родины, о её лесах, полях, сотнях крошечных поселений и спокойной жизни в них, представлять, как моя бабушка в одном из них ждёт корову домой вечером, вспоминать, как на моей любимой горе стрекочут кузнечики…

Может, реально прожить всю жизнь вот так, налегке, с рюкзаком за спиной? Бежать с ним по Казанскому вокзалу от радости, что через двести километров я буду дома, и мама будет поить меня чаем, растерявшись от неожиданности. Я ещё ни разу не приезжала в Казань в два часа ночи. По утрам здесь всегда стоят автобусы до Челнов, а ночью пусто. И как мне попасть домой? Обхожу площадь вокзала и нахожу водителей, собирающих пассажиров в машины до Челнов. Немного страшно ехать на попутке, но у меня нет выбора. Не ночевать же на вокзале! Конечно, можно побродить по ночной Казани и поехать утром на автобусе, но мне не терпится домой.

Всю дорогу я сплю под пошловатый шансон и сигаретную вонь и во сне улыбаюсь от ни с чем не сравнимой радости возвращения домой.

02 сентября 2008 г.

Челны

Раннее утро, вокзал Набережных Челнов. Еду в автобусе домой через весь город, внимательно рассматривая новые здания, магазины и клумбы. Как всё изменилось! Воздух такой свежий, как новый. Забытая татарская речь в общественном транспорте, широкий проспект с деревьями и цветами между полос, редко проскальзывающие воспоминания о неизмеримо далёкой прошлой жизни здесь. Мелькает секундная мысль о том, что я хотела бы остаться здесь, вернуться и никуда больше не спешить. Ерунда.

Мама кормит меня домашней лапшой, и это определённо то, по чему я скучала на самом деле – по её супам, по аккуратно расставленным тарелочкам с огурцами и помидорами, по чаю, который она мне подаст сама, не спрашивая, наливать ли мне молоко, уж она точно знает, что наливать. Дом – место, где тебя знают по-настоящему.

Много гуляю одна по улицам полузабытого города, который прекрасно меня помнит и на каждом углу заставляет что-то шевелить в памяти. Я встречаюсь по очереди со всеми – сёстрами, Рамилёй, Машей, Сэром Ёжиком… Мы с Рамилёй сидим при свечах на кухне и всю ночь болтаем о своём, женском. Очевидно, что расстояние ничуть не отдалило нас.

Интересно, что их жизни не стоят на месте, несмотря на то, что они остаются в одном и том же городе каждый день. Как бы и мне этому научиться? Я смеюсь с ними, радуюсь и с удовольствием делюсь новыми историями, а потом остаюсь одна и смотрю в потолок, пытаясь понять, почему моя жизнь не может быть такой же.

04 сентября 2008 г.

* * *

Почти месяц не летаю. Где я успела побывать – Тверь, Осташков, Бологое, Великий Новгород, Санкт-Петербург, Москва, Казань, Челны. В Челнах я пробыла дольше всего, почти три недели. Успела втянуться в ритм своего города, в жизнь своей семьи и друзей. Уезжать тяжело. Я скучаю по работе, но такое сумасбродство, что ради неё я должна отречься от всего остального.

И, тем не менее, я возвращаюсь в Москву, выхода нет. Всю дорогу читаю Житинского, стараясь не думать о том, как я могла всё бросить и уехать в другой город; о том, как бессмысленно проходит моя жизнь, и о том, как бы нам с Нарине снять другую квартиру, где соседство с Тахиром меня бы не так стесняло.

Москва неминуемо приближается, оповещая об этом зелёными заборчиками, которые предательски мелькают в свете фонарей. Как тогда, в первый раз. И снова всё замирает от волнения, от ожидания и неизвестности. Что теперь будет? Уже ничего нового, вроде, но почему-то на глаза наворачиваются слезы. Что я тут делаю?

Сыро, промозгло, 6 утра, Казанский вокзал. Захожу в метро вместе с толпой, хорошо, что у меня остался проездной, а то пришлось бы со всей этой толпой стоять в очереди к кассам. Выхожу на Домодедовской. Дорога свободная, блестит от ночного дождя. Маршрутка до Авиагородка. Всё такое знакомое, но такое далёкое, такое чужое! Моя квартира. Захожу и начинаю плакать. Мне предстоит заново погрузиться в эту жизнь.

Нужно срочно чем-то заняться, чтобы не впасть в тоску и не начать искать смысл жизни. Начинаю с генеральной уборки, выбрасываю три мешка мусора и ненужных вещей – и откуда всё это взялось? Стираю форму, вешаю её на шкаф сушиться и забиваюсь в угол своего узкого приземистого дивана, глядя на неё. Вспоминаю тот день на складе, когда мы получали первую форму.

Да, я скоро снова втянусь в ритм Москвы, в ритм полётов, формы и одиночества. Скоро всё встанет на свои места.

22 сентября 2008 г.

* * *

Следующие два дня провожу у Кати с Вовой. Не хочу оставаться одна, не могу. А куда улетела Нарине и когда она вернётся, я не знаю.

Мы с Катей много говорим о книгах, музыке, поездках и провинциальных городах России. Спать холодно, осень уже витает в воздухе, и от этого ещё более уныло на душе. Рано утром я встаю и тихо собираюсь, пока все спят. Иду пешком, как раньше, от их дома до метро, смотрю с моста на электрички и людей, спешащих на работу.

Захожу в торговый центр на Домодедовской, покупаю атлас мира, чтобы заклеить им ужасную стену в нашей квартире. Приезжаю домой и сижу в тишине около десяти минут. Нет, атласом делу не поможешь, нужно срочно выйти отсюда. В магазине у дома покупаю, наконец, себе модем для ноутбука, потом выбираю открытку маме, скоро у неё день рождения. Гуляю по городку, слушая музыку в наушниках, брожу по лесу, наблюдаю за самолётами. Постепенно всё внутри успокаивается. Становится грустно, одиноко, но спокойно. А разве не может быть хорошо, когда грустно? Конечно, когда это затягивается, начинаешь терять нить. Это глупо, как и всё, что затягивается. Когда-нибудь я буду вспоминать эти вечера на маленькой кухне при свечах, прогулки по городку перед сном, кружку с тёплым вином, и тогда не смогу себе этого позволить. Я стараюсь воспринимать то, что имею – одиночество, тишину, грусть, как нечто, данное свыше. Не знаю, что будет в моей жизни потом, но знаю, что каждая женщина мечтает хоть недельку пожить моей жизнью.

Восемь месяцев и два дня прошло с моего переезда в Москву. Это целая жизнь. Это удивительно, временами это невыносимо, и это лучшее, что могло со мной произойти.

24 сентября 2008 г.

* * *

Иногда кажется, что эта работа не может быть просто работой. Это постоянные проверки, медосмотры, разборы полётов, придирки инструкторов, выговоры. Вот и сегодня у меня квалификационная проверка на Боинге 737. Нужно всё время быть в тонусе, никогда не расслабляться и помнить каждую деталь. Забыл – открой и повтори. А после отпуска, как ни крути, кое-что забывается.

Вообще первые две недели отпуска постоянно дёргаешься и смотришь на телефон – не проспала ли звонок диспетчера? Но на третьей неделе, когда диспетчер всё ещё не звонит, смиряешься и понимаешь, что есть другая жизнь, надо переключиться. И под конец четвёртой недели находишь определённое обаяние в спокойствии и размеренности жизни. Никуда не надо спешить. А потом отпуск заканчивается, в самый разгар процесса привыкания к нормальной жизни. Снова медосмотр, допуск к полётам, инструктаж, звонок диспетчера – «Екатерина, у вас Франкфурт-на-Майне». Как, не Анталия?!

Франкфурт просто не может быть плохим рейсом. Во-первых, это Германия, во-вторых, адекватные пассажиры, в-третьих, Боинг 737, уютный и немноголюдный. Я отвечаю за питание, вторая левая дверь. О да, питание – это лучший способ проверить мою квалификацию. Инструктор минут пять наблюдает за моей работой в стойке, ухмыляется, наблюдая мой собственный быстрый способ закладывания горячих касалеток в подносы телеги, потом время от времени заглядывает в салон эконом-класса из передней стойки бизнеса – всё ли происходит вовремя. Голова может что-то и забыла за время отпуска, а руки помнят! Вопросов у инструктора ко мне нет. Спросил бы, сколько раз я перекрашивала лак на ногтях, прежде чем он ровно лёг.

25 сентября 2008 г.

* * *

Похоже, за время моего отпуска Нарине вполне привыкла к тому, что Тахир живёт у нас. В квартире уже лежат кое-какие его вещи, в ванной появилась мужская бритва, на кухне новая кружка. Меня это несколько раздражает. В принципе, почему бы и нет – меня не было в городе, какая разница, пусть живут. Но я рассчитывала, что мы будем жить тут вдвоем, а не втроём.

Сегодня я обязательно скажу Нарине, чтобы она не приводила его при мне. Вот слетаю сейчас в Анталию и скажу.

26 сентября 2008 г.

* * *

Выходной день чувствуется, как зияющая дыра в обшивке самолёта. Сколько же времени займет повторная адаптация к этой жизни, к Авиагородку, к тому, что я не могу просто пойти к Рамиле и поговорить? И к тому, что Тахир гостит у нас безвылазно, несмотря на недовольства, высказанные мной Нарине. Пока я сплю после рейса, он приезжает, а когда просыпаюсь – вижу, что они спят в одной кровати. И это всего в трёх метрах от моего дивана. В комнате темно, сыро, а теперь ещё и угнетающе. Но что я могу сделать? Разве что уехать к Кате до завтрашнего рейса.

27 сентября 2008 г.

* * *

С Катей мы даже толком не поговорили, я рано уснула. Вова пришёл поздно, я его вообще не видела. Зато я спокойно поспала в пустой комнате. Я уезжаю как всегда раньше всех, когда стены ещё сонные. Мне сегодня лететь в Монастир. Стараюсь как можно дольше растянуть любимое время – путь до метро через мост. Чувство опустошения захватывает меня всё крепче. Я не могу понять, что не так. Мне нравится летать, я всё ещё жду каждого рейса, и даже Анталия – моя работа. Нарине? Ну да, раздражает немного история с Тахиром. Но здесь пока сложно что-то изменить, снять себе отдельную квартиру я не могу, это мне не по карману. Сказать, чтобы Нарине сама ездила к нему? Это невозможно, он живёт очень далеко, она просто не будет успевать между рейсами. Я понимаю, что ей приятнее от его присутствия, ей радостнее возвращаться, зная, что он ждёт её. Но как же я? Куда бы я не сунулась, жизнь вносит свои коррективы. Я совсем не так хотела! Помню, в поезде в Москву, когда я переезжала, я представляла себе маленькую комнатку в общежитии или гостинице, где только я. Пусть там было бы тесно и неудобно, но я бы организовала там собственный уют. Недавно в метро я проезжала гостиницу-общежитие, где собиралась жить первое время после переезда в Москву. С ней тогда ничего не сложилось – цены, указанные в интернете, на деле оказались в пять раз выше. Приходится жить так, как живётся.

28 сентября 2008 г.

Сказочный остров Бали

Спустя пять месяцев и двадцать семь дней с моего первого полёта я впервые лечу в настоящую заграничную эстафету! И не какое-то там Гоа, которым хвастают все мои одногруппники, а самый что ни на есть Денпасар! Да ещё и с промежуточной посадкой в Сингапуре. Я впервые буду заграницей, не просто на трапе самолёта, а в самом городе! А главное – я наконец-то увижу океан… Океан! Я никогда прежде не видела даже море!

Рейс длинный – одиннадцать часов до Сингапура, там стоянка примерно час и ещё два часа лёта до Денпасара. Ещё никогда мне не приходилось пересекать экватор! И никогда не приходилось проводить столько времени в Джамбо – это больше, чем пять рейсов до Анталии. Вылет чуть позже одиннадцати вечера, значит, хорошо бы поспать днём. Но некогда, надо ведь собирать чемодан.

Понятия не имею, чем нас будут кормить в Индонезии, я вообще плохо представляю, как там живут люди. Поэтому на всякий случай беру с собой любимые ржаные лепёшки из соседнего магазина, овсяную кашу в пакетиках, конфеты «птичье молоко» и какао.

Лётчики на Боинге 747 совсем другие, это уже не милые ребята после училища. Конечно, они страшно крутые в своей просторной кабине на верхней палубе, но неужели обычный бортпроводник вроде меня недостоин подать им свежую прессу? Видите ли, я не старший бортпроводник, чтобы их обслуживать. Обычно лётчики для меня являют собой неоспоримый авторитет, но здесь во мне что-то оборвалось.

Сегодня я работаю во второй стойке первой палубы. Под утро здесь становится прохладно и очень свежо. Мы с Кристиной сидим на контейнерах за шторками, отдыхаем перед следующим обслуживанием пассажиров – кормить их на этом рейсе приходится аж два с половиной раза. С половиной потому что один раз без горячего. Кристина накидывает лёгкую трикотажную кофту на пуговицах, её светлые волнистые волосы уже местами выбились из форменной причёски, и лицо у неё такое устало-нежное, без оттенка жёсткости, который она обычно пытается изобразить. Настоящая тургеневская барышня, изящная, утонченная. Как ей это удается? Напротив сижу я с железно уложенной косой чёлкой и гладко зачёсанными волосами, со строгим макияжем – мне бы хотелось выглядеть мягче, но я не знаю, как она это делает.

Ход моих мыслей прерывает Вова, старший бортпроводник, он влетает в стойку, отдёрнув плотные шторки, и обливает нас с Кристиной холодной водой! Мы визжим, смеёмся, а он кричит: «Браво, девчонки, вы сейчас впервые пересекаете экватор!». И правда – вот сейчас, именно в этот момент происходит нечто невероятное, о чём я и мечтать не могла! Рубашка у меня мокрая, чёлка прилипла ко лбу, но чем передать это чувство – я не просто девочка-неудачница из глубинки, смотрите, я пересекаю экватор! И меня обливает водой старший бортпроводник по старой авиационной традиции, так обливали всех, кто впервые летел через экватор! Этот пункт из моей биографии уже никуда не денется, это было, по-настоящему было!

Кристине уже не смешно, от воды стало просвечивать бельё через белую рубашку, а скоро выходить в салон. Хорошо, что я догадалась надеть форменный джемпер, через который ничего не видно, даже если он промокнет насквозь. Кристина непредсказуемая, никогда не знаешь, что её повеселит, а что заставить рассвирепеть. Тем не менее, мы договариваемся, что будем жить в одном номере – надеюсь, она не задушит меня ночью. А вообще по утрам я бываю очень мрачной, пока не пое́м, так что неизвестно, кому не повезло больше.

Открываются две двери Джамбо, в салон густо течёт местный воздух, пахнущий мышами, рисом и солёной водой. Становится настолько душно, что сложно представить, как люди вообще здесь дышат. В Москве сейчас классическая осень, моросит дождь, промозгло, и от форменного плаща столько толку, сколько от бумаги. А здесь эти маленькие люди со смуглой кожей и одинаково чёрными волосами понятия не имеют, что происходит в нашей столице. Они вообще знают, что есть такой город – Москва? Я бы на их месте не озадачивалась, учитывая райские условия, в которых они живут. А мышиный запах в воздухе – в московском метро или на Казанском вокзале пахнет ничем не лучше.

Мне с трудом удаётся заставить себя следить за уборкой, ведь там, метрах в ста от самолёта виднеется настоящий океан! Не представляю, как можно думать о чём-то ещё, какая там экипировка салона, накладные и касалетки! Ах да, мне же надо сдавать телеги службе питания. Принимаю четыреста восемьдесят три касалетки и подносы на обратный пролёт, пересчитываю тарелки с лимонами – постойте! Да это лайм вместо лимона! Какой же я дикарь, даже лайм никогда не пробовала…

Неохотно тянется на борт сменная бригада – загоревшие, свеженькие, с набитыми чемоданами. Всё же как правильно у нас заведено, что прилетевшая бригада полностью готовит борт для улетающей бригады. Разве хочется после отдыха на Бали копаться с салфетками и подголовниками на борту? А нам уже всё равно, плюс минус полчаса работы. Шеф радостно приветствует нового шефа, видимо, они старые знакомые. Остальной экипаж чинно приветствует нас, принимает информацию по своим зонам ответственности – я передаю данные по загрузке питанием, показываю, где лежит молоко, кофе, чай, лайм (!). А ноги уже не держат, глаза закрываются. По московскому времени сейчас около двух часов дня – и это при том, что ночью мы не спали. Такого рекорда у меня ещё не было, даже когда мы с подружками ходили на дискотеки, к пяти утра я уж точно была дома. Но чтобы бодрствовать до двух дня – ух! Итого я на ногах уже больше тридцати часов.

Наконец, шеф командует по громкой связи: «Прилетевшей бригаде покинуть борт. Улетающей бригаде хорошего рейса и мягкой посадки!». И мы кое-как плетемся за ним по телетрапу в здание аэропорта, волоча за собой чемоданы, набитые осенними пальто и сапогами. Удивительно – зайти в самолёт в пальто, а выйти в блузке и юбке. В окнах телетрапа мелькают куски океана, серой ВПП с чёрными полосками. Даже не знаю, чего мне хочется больше, спать или плавать. Мы проходим по стеклянному коридору, который отделяет нас от зала ожидания, где толпятся наши пассажиры в очереди на таможенный контроль. Ещё никогда меня не разглядывали внимательнее. То ли они не ожидали, что экипаж тоже остаётся на Бали, то ли у меня что-то прилипло к блузке. У нас всех.

Потом мы долго, невыносимо долго идём по другому длинному коридору, и я из последних сил фотографирую на телефон, как стройно идёт наш взвод стюардесс в одинаковой форме – красиво! Главное – не фотографировать слишком близко, после рейса форма измазана едой и соком, да и макияж уже не фонтан.

Таможенный контроль мы проходим быстро, без очереди, под возмущённый рев толпы – ну а как вы хотели? Вы хотя бы спали весь рейс, а мы вас кормили и развлекали. У меня от каблуков уже онемели пятки. У главного входа нас ждёт большой гостиничный автобус, кондиционер в нём такой суровый, что сдувает причёску уже у двери. На перроне пол разрисован цветными бабочками, большими и нелепыми, будто их рисовали дети. В автобусе уже давно сидят наши лётчики – им ведь не надо сдавать питание и сверять номера пломб на каждой телеге. Грузчики складывают наши чемоданы в багажник, и мы откидываемся на удобных креслах. Лётчики сообщают, что ехать нам совсем недолго. Кондиционер перебивает мышиный запах в воздухе, но всё равно дышится здесь иначе, грудь сдавливает от духоты, непривычной насыщенности. Ехать и правда оказывается минут десять, за окнами мелькают фигурные постройки из красно-коричневого кирпича, башенки и завитушки, подле которых лежат маленькие тарелочки с цветами и благовониями. В наушниках играет «…the wings of heaven are descending…» – моё классическое музыкальное сопровождение до и после рейса. Туфли валяются под соседним креслом, ну и ладно, всё равно нас в пять раз меньше, чем мест в автобусе.

Автобус делает широкий круг по необъятному гостиничному двору мимо каменных статуй местных богов с отвратительными физиономиями. Видимо, архитектор этой гостиницы не задумывался, что для людей после рейса будет непосильной задачей подняться по лестнице длиной в пятиэтажку. Хорошо хоть чемоданы здесь таскают носильщики. Я готова подниматься босиком, но для члена экипажа это неприлично.

На ресепшне проходит более получаса, пока нас регистрируют в номера. Зато нас удобно рассаживают на маленькие уютные диванчики и дают восхитительный сок манго со льдом. Лётчиков заселяют в первую очередь, и они важно проходят мимо нас, измождённых и злых. Надеюсь, администратор гостиницы понимает, что я не всегда ношу юбку с пятном томатного сока. И всё же её сладкая фраза ввергает меня в краску: «Вы можете оставить свою форму в корзине под порогом номера, и мы бесплатно отдадим её в химчистку». О нет, она заметила это пятно. Постойте, что? Бесплатная химчистка? А мне тут нравится.

Кристина бессильным голосом зовёт меня в номер – нам наконец-то дали ключи. О чём вообще думал архитектор этого здания? Мы блуждаем по бескрайним коридорам уже минут двадцать, но нет даже намёка на верность пути. Мне хочется плакать от бессилия, я никогда ещё не была в такой огромной гостинице. На каждом этаже коридоры закручены вкруговую несколькими витками, и в каждый можно попасть только с определённой стороны. Я уже забыла, в какой стороне ресепшн. Не будь я в форме, я бы накричала на кого-нибудь. Но тут кричит Кристина: «Я нашла, нашла! Катюнь, давай сюда!».

За неприглядной коричневой дверью нам открывается просторный, идеально прибранный номер с распахнутым балконом и видом на бассейн. В номере две широченные кровати с белоснежным бельём и фигурно перекинутым коричневым пледом, на столике горшок с розовой орхидеей, двери на балкон деревянные с небольшими горизонтальными отверстиями. Я бросаю сумку на чемодан, который уже доставлен в наш номер (ну да, служащие, наверное, лучше ориентируются в этих лабиринтах), и бегу на балкон – какой прекрасный вид, это что-то нереальное! Массивные пальмы с листьями размером с гамак, пахучий эвкалипт, ряды бамбука, размашистый подокарпус, но самые неотразимые – магнолии, целые заросли великолепных магнолий, белых, розовых, розово-оранжевых, малиновых, земля усыпана цветками, и даже у нас на балконе лежат эти цветочки, свежие и изящные, и мы тут же вставляем их себе в волосы. Начинает капать мелкий дождь и уже через минуту превращается в настоящий тропический ливень, стучит по козырькам балконов, по листьям деревьев, заливает пол балкона, а мы визжим от радости – какой тёплый! Заканчивается он также внезапно, как начался, снова светит мягкое солнце, за мгновение высушивая остатки воды на дорожках сада.

Я быстро раскладываю вещи в большой стенной шкаф из тёмного дерева, скидываю форму в корзину для стирки, надеваю любимую коричневую юбку с голубой полосой внизу и стучу в ванну: «Кристинка, давай скорее, без нас всё съедят!». Кристина выходит уже в длинном цветастом платье, с распущенными волосами, они падают ей на плечи белыми локонами. Мы бежим в ресторан, огибая сотню поворотов и теряясь в каждом коридоре, спустя полчаса выясняем, что около нашего номера есть лестница вниз, к саду, через который дорожка ведёт к нижнему этажу ресторана. Там уже собрался весь наш экипаж, который крайне сложно опознать без формы. Лётчики уже поужинали и направляются к бассейну.

Сколько здесь еды! Рис с овощами и морепродуктами, рыба всех видов, курица, какие-то непонятные блюда, булочки, пирожные, фрукты, соки… Глаза разбегаются, и мы набираем полные тарелки всякой всячины, мы ведь не ели целую вечность. Народу в ресторане много, в основном китайцы и европейцы, большинство уже с коричневой от загара кожей. Шеф командует: «Ужинаем, потом свободное время до 22:00 по местному времени и по номерам спать! Буду делать обзвон номеров, если кого не окажется – напишу замечание». Мы виновато смотрим в пол, будто уже получили каждый по замечанию, и расходимся по столикам кушать. Рыба здесь просто замечательная, а креветки – слов нет!

После ужина мы с Кристиной выходим через первый этаж ресторана в сад, на выходе два небольших бассейна с оранжевыми карпами, мы кормим их специально поставленными рядом в коробках хлебными крошками. Рыбы жадно заглатывают хлеб вместе с водой, а мы фотографируемся на фоне бассейна. Немолодая пара проходит мимо и с приятной улыбкой говорит: «Russians». Неужели так заметно?

Сквозь сад идёт длинная дорожка из крупных камней вплоть до самого бассейна. Ровно постриженный газон усыпан магнолиями, огромные пальмы растут вперемежку с маленькими пушистыми кустарниками, посреди клумб с экзотическими цветами лежат большие бежевые камни. Мы просим местных жителей нас сфотографировать, они такие маленькие ростом, что даже мне еле достают до плеча.

Мы медленно бредём к бассейну, посреди которого расположена сцена, к ней ведет узкий мостик. Во втором небольшом бассейне находится бар, люди сидят по пояс в воде на стульчиках, которые стоят на дне, и попивают коктейли. Мы проходим ряды лежаков, огибаем круглый бассейн и видим впереди сквозь пальмы – да это же океан! К нему есть выход прямо из гостиничного сада! Мы кричим от радости и бежим к берегу, сняв шлёпанцы. Я с разбега погружаю ноги в воду, закрываю лицо руками и, резко отдёрнув их вниз, кричу: «Я в Индийском океане!», и вдруг начинаю плакать. Мне двадцать три года, и я никогда не видела море. А тут – целый океан! Кристина подбегает ко мне и показывает фотоаппарат: «Смотри какая прикольная фотка!». На фото я стою к ней спиной и закрываю лицо руками.

С берега видно вдалеке аэропорт и ВПП, по ней рулит наш самолёт, собирается взлетать. Мы уже успели заселиться в номера и поужинать, а наш борт со сменной бригадой только улетает в Москву, у них вся работа ещё впереди. Плата за отдых в райском месте – пятнадцать часов с пятью сотнями пассажиров на борту.

Фюзеляж блестит на солнце, и шасси отрывается от земли. Мы с Кристиной машем руками, будто нас увидят. Джамбо постепенно превращается в маленькую точку на лиловом горизонте. И вдруг становится темно. Никаких сумерек и степенно-романтичного заката. Просто вдруг стемнело, и мы понимаем, что не помним, откуда пришли. Точнее, прибежали. У нас начинается паника, вдоль берега тянется бесчисленный ряд гостиниц – которая наша?! Мы суёмся в несколько садов подряд, пытаясь опознать свой. С третьей попытки мы узнаём бассейн и облегчённо бредём к лестнице в номер. Вот теперь мы точно вымотаны полностью. Сколько же мы не спали?!

В номере свежо, прохладно от кондиционера. Пахнет магнолиями и свежим бельём. Мы по очереди идём в душ, и уже в сорочках садимся на крыльце балкона. Там стоит маленький столик – на нём я раскладываю ржаные лепёшки, конфеты, и завариваю овсяную кашу в кружках. Хорошо, что я их прихватила! Вечером здесь уже негде поесть. Кристина смеется, глядя на мои запасы, но с удовольствием присоединяется. Мы постоянно улыбаемся и делимся впечатлениями от океана.

В 22:01 звонит шеф, когда мы уже лежим в кроватях, погрузившись в толстый мягкий матрас. Потом звонит администратор и говорит что-то на непонятном языке. Я кладу трубку и, наконец, засыпаю. В Москве сейчас 17:01.

Я думала, мы проспим как минимум пару суток, но в шесть утра по местному времени мы уже бежим к бассейну в купальниках и лёгких парео. Вода прохладная, нырять в неё с мостика одно удовольствие. До завтрака ещё час, мы успеваем принять душ, собрать сумки и переодеться.

На завтрак в ресторане приготовлено десять видов омлета, разные булочки, овощи, фрукты, соки, йогурты. Мы наедаемся очень быстро, напоследок взяв по огромной тарелке с кусочками дыни. Из экипажа никого не видно.

Мы впервые выходим из гостиницы через парадные двери, к которым нас вчера привезли на автобусе. От входа до ворот тоже тянется большой сад с пальмами, финиковыми деревьями, магнолиями и клумбами. Но здесь понаставлены серые и коричневые статуи местных духов, вселяющие в меня ужас.

За воротами тянется улочка с маленькими магазинчиками и домами. Справа – отделение банка, где мы меняем рубли на местные деньги, индонезийские рупии. Теперь у нас по три сотни тысяч рупий в кармане, ну и курс здесь!

Минут десять мы идём по узкой улочке, обходя туристов с фотоаппаратами и местных жителей, которые из-за низкого роста не попадают на уровень глаз Кристины. Перед нами возникает открытый рынок, у каждой палатки лежит тарелочка с цветами и благовониями, как мы уже видели вчера. Пахнет мышами и чем-то сладким. Тут Кристина кричит: «Смотри, смотри! Крыса!». Около тарелочки с цветами и правда сидит крыса. Большая серая крыса прямо под очередной статуей существа с отвратительным лицом. И никто не обращает внимания на эту крысу. Да и крысе, кажется, привычно сидеть тут.

Кристина в шоке плетётся за мной по рынку, разглядывая побрякушки, сумочки и платья. Я покупаю себе цветастое зелёное платье с открытыми плечами, пляжную сумку и хлопковый палантин. Кристина не может ничего выбрать, и мы проходим сквозь рынок к океану. Берег усыпан ракушками, водорослями, камешками. На утренних волнах катаются сёрферы, местные жители продают фрукты, магниты и открытки. Становится нестерпимо жарко, мы возвращаемся в гостиницу, я переодеваюсь в новое платье, и мы идём к бассейну, где уже загорает весь наш экипаж.

Лётчики подходят к шефу, и он кивает им в ответ. После этого они подходят к нам и спрашивают, не хотим ли мы поехать с ними на пляж Нуса Дуа. Мы соглашаемся, потому что наш пляж Кута не очень чистый и здесь мало кто купается. Говорят, здесь большой прилив, поэтому чистить пляж никто не успевает.

Мы берём с собой сумки из номера, спускаемся к выходу, где нас ждут лётчики и ещё трое бортпроводников. Мы рассаживаемся в такси и едем мимо маленьких местных домиков, деревьев. Скоро перед нашими глазами вырастает монументальный вход в гостиницу, всё здесь выложено тёмным мрамором, кругом растут ухоженные броские гибискусы, абрикосовые стрелиции, похожие на хохлатых птичек и, конечно, магнолии. Мы заходим в массивный лифт и долго спускаемся вниз, не понимая толком, в каком подземелье должны оказаться.

Лифт останавливается, мы выходим в большой открытый холл. Лётчики командуют: «Держитесь правее, сейчас по лестнице вниз». Мы с Кристиной идём вперед и скоро застываем в изумлении – оказывается, здесь, внизу выход к океану. До него ещё этажей десять, и вид открывается нереальный: широченные пальмы, кустарники, яркие альпинии и стрелиции, огромная каменная лестница с балконом, а на горизонте бескрайний, небесно-голубой океан! От неожиданности я даже цепляюсь за руку Кристины. Мы визжим от радости, а лётчики ухмыляются и командуют: «Спускаемся, девочки, спускаемся».

Мы спускаемся к трём круглым бассейнам, в одном из них спиральная водная горка. Василий Александрович, наш второй пилот, по-мальчишески бежит к бассейну и кричит нам: «Кто со мной на горку?», но нет, я боюсь высоты. Мы бежим к пляжу, ноги утопают в белоснежном песке, кидаем сумки, шляпы и бросаемся в волны. Вода прозрачно-голубая, кисло-солёная на вкус, солнце сильно печёт голову и плечи, а мы резвимся, подпрыгиваем на волнах, падаем и царапаем локти о песочное дно. Лётчики кричат нам: «Девчонки, пойдём на массаж». Мы вылезаем из воды, сгребаем вещи и плетёмся за ними. Нас учили, что мы во всём должны слушаться командира во время полёта и командировки. Что ж, массаж так массаж.

Вдоль берега тянутся лежаки, зонтики и верблюды. Три верблюда смотрят на нас в упор и что-то жуют. Мы смеёмся и проходим на свободные дальние лежаки, лётчики договариваются насчёт массажисток. Через пару минут к нам подходят маленькие местные женщины с корзинками, в которых лежат баночки с маслами. Я неохотно растягиваюсь на лежаке – я вообще не очень-то люблю массаж: неприятно, когда меня трогают незнакомые люди. Вкусно пахнет хвойным маслом, и я почти расслабляюсь, но слышу голос командира: «Я бы провёл с тобой время наедине». Что?! Это он мне?! Резко поворачиваюсь и по его наглой ухмылке понимаю, что мне. Я в состоянии аффекта сматываюсь куда подальше, чуть не сшибая по пути верблюда. Кристина бежит за мной, на ходу заворачиваясь в парео: «Кать, ты чего?». Сурово отвечаю: «Ничего. Тоже мне элита авиации». Вытираю слёзы с обиженного лица и принимаю беззаботный вид. Вот ещё, портить себе настроение в таком прекрасном месте. Да он, наверное, старше моего папы!

Через пять минут мы уже пьём сок манго и стараемся не вспоминать про командира. Другие бортпроводники тоже сидят с нами, пьют колу со льдом и мажутся кремом для загара. Я рассматриваю маленьких крабиков, которые копаются в песке недалеко от нас.

До самого обеда мы купаемся в океане, пьём сок, загораем и болтаем о работе. Двое бортпроводников летают уже два года и бывали на Бали раза по четыре, третий здесь впервые, как и мы с Кристиной. Мы обсуждаем рейс, забавные случаи с пассажирами. Как хорошо здесь!

Мы возвращаемся в свою гостиницу, лётчики усаживают нас всех в такси. У меня сгорели плечи и лицо, Кристина вообще вся красная. Мы хихикаем, смотрим фотографии в фотоаппарате Кристины, радуемся отличному началу командировки.

На обед в соседнем кафе мы заказываем несколько видов мяса, рыбы, картофель, рис с овощами, разные супы из непонятных компонентов. Мы жадно едим по две тарелки всякой всячины, и идём в номер отдыхать. Спим до самого ужина.

Разве я могла себе когда-то представить, что окажусь в столь необыкновенном месте? Я и не знала, что бывает такая красота, что люди живут в экзотике, которая для них совсем не экзотика. Определённо, это стоило всех Анталий, которые я пережила.

После ужина мы идём к бассейну, к Кристине подходят два молодых человека, пытаются на английском языке выяснить, откуда мы прилетели. На вид они непонятной национальности: смуглые, с чёрными волнистыми волосами, с узкими глазами. Но всё же я рискую обратиться к ним на русском: «Ребят, а вы по-русски говорите?». Они смеются в ответ и тот, что выше ростом, говорит: «Да, говорим. Так вы из России?». Они оба начинают заваливать вопросами Кристину, а она игриво и неспешно им отвечает. Нет, я так не умею. Пойду лучше поплаваю. Слово за слово, ребята уговаривают Кристину пойти на пляжную дискотеку, к моменту моего выхода из бассейна они уже ждут, когда мы пойдем переодеваться.

Игорь, тот, что постарше, сажает меня на мопед сзади, а Саша сажает Кристину к себе, и мы едем по тесным улочкам к пляжу Кута. Около пляжа Игорь резко тормозит, мопед падает влево, Игорь успевает спрыгнуть, а мою ногу зажимает под колесом. Я кричу, и ребята вместе убирают с меня мопед – над щиколоткой красуется жёлто-кровавое пятно диаметром сантиметров десять, кожу жжёт, я плачу. Игорь вьётся вокруг меня, но что тут сделаешь? Медпункта рядом нет. Мне содрало кожу ноги и сверху, видимо, прижгло выхлопной трубой. Получилась весьма неприятная картина.

Мы уехали недалеко от гостиницы, и я решительно иду обратно пешком. Ребята просят меня остаться или проводить, но я резко отвечаю: «Развлекайтесь, с меня на сегодня хватит». Кристине явно хочется на дискотеку, но она идёт за мной. Парни остаются на пляже.

По пути у меня сами собой текут слёзы – очень больно. Кристина берёт меня под руку, и я не сопротивляюсь. Мы ещё успеем в номер до 22:00.

Хорошо, что в моей личной аптечке есть всё. Обрабатываю рану хлоргексидином и заматываю бинтом. Ну и как теперь плавать в океане?!

Утром нога разболелась ещё сильнее, за ночь я испачкала кровью простынь – как неудобно. Зато на завтрак всё тот же прекрасный омлет, тигровые креветки и сок манго.

Весь день мы гуляем по улочкам, по рынку, по берегу океана, Кристина пару раз заходит в воду окунуться. Вечером мы идём в кафе через дорогу от нашей гостиницы – цены тут просто смешные, а еда непревзойдённая. С нами вместе идут ещё четверо бортпроводников. Мы заказываем огромную порцию тигровых креветок с разными соусами, банановый коктейль, кислый коктейль «маргарита», рыбу и много устриц. Порции необъятные! Стол круглый и крутящийся, можно держать бокал в руках, а остальное выбирать на тарелках, пока крутится стол. Мы отлично проводим время за тёплой беседой, делимся своими историями, кто как пришёл в авиацию. Пусть мы почти незнакомы, нас объединяет эта странная кочевая жизнь. Ни у кого из нас нет семей – ни мужа, ни детей… хотя некоторым уже за тридцать. Такая работа, как правило, либо причина, либо следствие одиночества.

После кафе мы всей толпой идём в массажный салон на массаж ног. Нас укладывают в плетёные раскладушки с высокими спинками на свежие накрахмаленные простыни и долго массируют каждый пальчик с разными маслами, потом полностью стопы, икры. А это весьма приятно! И очень облегчает чувство усталости в ногах. Моя массажистка явно не говорит ни по-русски, ни по-английски, но по её взгляду можно уловить сочувствие по поводу моей раны, которую она ни разу не задела. В гостинице на сцене в центре бассейна проходит представление – национальные танцы в великолепных костюмах.

В номере нас ждёт идеально чистая, отглаженная и благоухающая форма на деревянных вешалках. Оказывается, для членов экипажа нашей авиакомпании здесь всегда бесплатно чистят форменную одежду в химчистке – очень приятный момент.

Мы молча пьём чай на балконе, любуясь широкими листьями пальм и подбирая с пола душистые магнолии. Кристина стала более открытой со мной, меньше строит из себя королеву, видимо, привыкла, или ей просто жалко меня из-за ноги. За окнами темно, тихо, только иногда протяжно кричат птицы. Завтра последний день перед обратным вылетом.

Утром мы с Кристиной идём в бассейн, я много раз ныряю с мостика, потом плещемся напоследок в океане, хоть здесь и не лучший пляж. Потом сразу бежим на завтрак, кормим карпов, гуляем по саду, бродим по улицам, скупаем сувениры родным и друзьям. Из торгового центра тяжело уйти – столько интересных вещей по неприлично низким ценам. Но у нас уже почти нет денег, так что пора. Мы идём на обед, а в номере выясняется, что моя рана после купания всё же загноилась. Я промываю её хлоргексидином, а Кристина делает такое лицо, будто я при ней расчленяю кошку. Мне больно, но я стараюсь не сильно корчиться, чтобы Кристину не стошнило.

И вот мы снова стоим на ресепшне, в форме, с чемоданами, с уложенными волосами и накрашенными ногтями. Всё закончилось. Сменный экипаж уже, наверное, принимает телеги с питанием и ждёт встречи с Индийским океаном. Хорошо, что на мне форменные брюки, а не юбка, иначе было бы видно мою забинтованную ногу.

К Кристине подходит ошарашенный Саша и спрашивает: «Так ты стюардесса?! Слушай, дай мне свой номер телефона, я позвоню, как вернусь в Москву!». Кристина надевает свою фирменную надменную маску, чуть приопускает ресницы и тихо отвечает: «Я никогда не дам свой номер человеку, который бросил девушку в беде». Это она про мою ногу. Так-то, парни, знай наших!

30 сентября – 4 октября 2008 г.

* * *

Как вообще можно возвращаться в Москву после Бали? Это бесчеловечно. Грязная поликлиника, ворчащие пенсионеры, хамоватые врачи. Мне всего лишь нужно показать ногу хирургу, за рейс она сильно отекла и всё ещё гноится. «Где вы получили травму?» – безразлично спрашивает пожилой врач в очках. «В Индонезии» – честно отвечаю я, хотя можно было и соврать, чтобы не отвечать на массу вопросов, которые могут посыпаться теперь. Но я плохо умею врать. Хотя, конечно, умею, поэтому не говорю всех подробностей.

Больничный я решаю не брать, ещё ведь только начало месяца, мне нужен налёт. Рану мне обрабатывают, но она неприятно болит, кожу стягивает едва наметившаяся короста. Хоть что-то у меня осталось на память от Бали…

08 октября 2008 г.

Стюардесса без места

Когда рейс длится больше шести часов, экипажу полагается отдых. Однако отдых не всегда подразумевает размещение в гостинице. А если учесть, что не у всех бортпроводников есть Шенгенская виза, то Тенерифе становится объектом для поиска решений. Рейс длинный, а выпустить экипаж в город для отдыха нельзя, так как нет визы. В данном случае авиакомпания решила дело так – на рейс отправляется две бригады, одна работает на прямом пролёте, другая на обратном. И пока одна работает, другая отдыхает на пассажирских местах в салоне, само собой, в гражданской одежде. Люди, сидящие рядом, и подумать не могут, что среди них бортпроводники.

Надо сказать, такой «отдых» выматывает невероятно: лететь около семи часов в пассажирском кресле, а потом ещё переодеваться в форму и работать в салоне. Мне повезло, я работаю на прямом пролёте, а на обратном отдыхаю. Лучше уж отработать, пока есть силы, а потом спокойно спать по пути домой.

Однако всё не ладится с самого начала. Шеф загоняет нас в брифинговую боевым кличем на весь коридор службы, и мы тут же осознаем, что рейс предстоит нескучный. И вот мы сидим, двадцать человек экипажа – кто рабочей бригадой, кто сменной, кто вообще летит, чтобы поменять экипаж, находящийся сейчас на Тенерифе в эстафете! Невероятно, как служба планирования смогла намутить такие цепочки. Шеф сурово оглядывает всех нас, едва умещающихся на диванчиках, как воробышки. Заходит дежурный инструктор с папкой нововведений, и мы все хором гремим: «Здравствуйте, Роман Денисович». У нас вообще есть другие инструктора в службе? Роман Денисович тихо здоровается, удивлённо и исподлобья оглядывая непривычно большую компанию людей в форме, садится и говорит: «Неплохо вы, видимо, отдохнуть собрались. Итак, пара новостей. Теперь на коротких рейсах при обслуживании в экономическом классе сепаратор с напитками можно вешать сбоку телеги. На определённых рейсах горячее можно ставить сверху застеленной телеги, список я вам озвучу». И ещё несколько грандиозных событий. Тут нашу массовку дополняет лётный экипаж, такое на брифинге случается не каждый раз. Когда в брифинговую заходит командир, все должны замолчать и слушать, что он скажет. Собственно, на борту должно быть также. Командир, высокий мужчина лет пятидесяти с солидным животиком, в чуть мятой лётной форме и начищенных до тошноты ботинках становится перед нами, спиной к Роману Денисовичу, который сидит напротив всех нас за столом, и торжественно объявляет: «Всем добрый день, я смотрю, вас тут на два Джамбо собралось» – тут, видимо, мы должны были засмеяться, но командир говорит это несколько надменно, что мы молча смотрим на него и слушаем дальше. «Я командир воздушного судна, меня зовут Леонид Сорокин. С нами также летят: второй пилот Олег Мошкин, командир-инструктор Григорий Коптелов. Для выполнения обратного рейса с нами следуют: командир-инструктор Михаил Мищенко, второй пилот Игорь Матвеев». Мы записываем в блокноты всё, что нам может пригодиться на рейсе. Лётный экипаж пафосно удаляется, потом брифинговую покидает Роман Денисович, и шеф наконец может распределить обязанности. Времени на эти обязанности у нас все меньше, ребята начинают нервничать, да и сидеть на подлокотниках надоело. Я сегодня отвечаю за бытовое, фу. Мы отправляемся на борт и попадаем на него в самый неподходящий момент, когда уборка в полном разгаре. О, эти недовольные фигуры с пылесосами и тряпками.

На встрече пассажиров выясняется, что при регистрации был указан другой борт, большей вместимости, в салоне начинается путаница, и мы ждем представителя авиакомпании для решения вопроса. Пассажиры явно ожидали, что смогут попасть на борт по телетрапу, судя по их коротеньким шортам и шлёпкам. Октябрь месяц, Россия, господа, думайте головой. Не могу сдержать злорадной ухмылки, глядя, как они бегут в шлёпках от автобуса до самолёта.

Мало того, что некуда сажать пассажиров, так у нас ещё целая бригада бортпроводников-пассажиров на борту! Рейс задерживается на час. Не знаю, чем заканчивается вся эта канитель, так как меня отправляют успокаивать людей в конце салона.

Наконец, мы летим. После включения системы кондиционирования недовольных в салоне становится ещё больше – напоминаю, они в шлёпках и шортах, а на борту плюс 16. Семь часов скандалов, угроз, закончившихся томатных соков и куриц. Радует только то, что на обратном рейсе я смогу отдохнуть.

Пассажиры покидают борт, ругаясь и шаркая шлёпками. Приятного отдыха!

Вслед за ними по трапу спускается часть бригады, которая остаётся на Тенерифе. А я переодеваюсь в гражданскую одежду и превращаюсь в пассажира, попадая под командование нового лётного экипажа и шефа. К слову, новая шеф сходу недовольна. Конечно, все эти заморочки с бригадами не очень приятны, но обычно к бортпроводникам, летящим в качестве пассажиров, экипаж весьма благосклонен, ясно ведь, что мы устали ещё на прямом пролёте. В Москве сейчас 02:30, меня тянет спать, но выясняется, что здесь тоже ждали другой борт и мест для нашего экипажа, летящего пассажирами, нет! Салон заполнен, все расселись, а мы стоим в стойке без дела и без мест. Шеф поглядывает на нас с нескрываемой ненавистью, причины которой мне уже не просто неясны, но и не интересны.

В итоге меня сажают в бизнес-класс, на первый ряд справа – один пассажир не успел на регистрацию. Остальных рассаживают на запасные места бортпроводников и в комнату отдыха лётного экипажа. На первом ряду всегда холодно, так как вентиляция салона начинается с носа самолёта. А на мне только джинсы, футболка и трикотажная кофта, жутко холодно. От досады начинаю плакать – я ведь член экипажа! Чего на нас взъелись? Я так устала, что не могу даже спать. Во время обслуживания питанием бортпроводница не смотрит в мою сторону, хотя могла бы просто принести мне экипажный поднос. Теперь моя соседка будет думать, что наша авиакомпания игнорирует пассажиров. Конечно, я могла бы попросить принести мой поднос, но во мне уже кипит злость, и я не хочу с ней разговаривать. Да и кушать уже не хочется. Хочется просто перетерпеть этот жуткий рейс и оказаться дома. Плед мне тоже не предлагают. Но я знаю, где они лежат, и могу взять себе хоть два, пусть попробуют возмутиться. Каким длинным кажется рейс, когда не надо работать. За окном мелькают города, блестят в лунном свете реки и озера, и жизнь кажется такой длинной, такой, что хочется лететь вот так всегда, просыпаясь каждый день в новом городе.

Под утро в салоне становится чуть теплее, и настроение у меня сменяется с ненависти на апатию. Как обидна эта потеря времени, хорошо хоть она оплачивается в размере 50% от рабочего рейса. Соседке становится скучно, и она пытается меня разговорить, но я ухожу от беседы, чтобы не пришлось объяснять ей, кто я – тогда она будет зла на авиакомпанию, которая так грубо обращается со своими работниками. Нет уж, бригады бывают разные, зачем из-за одного случая подставлять авиакомпанию.

Дома я выпиваю пол-литровую кружку чая с молоком и ложусь спать, не разбирая сумки.

10 октября 2008 г.

* * *

Немного начинаю втягиваться в эту жизнь со всеми её плюсами и минусами. Чудесный Франкфурт и ужасный рейс на Тенерифе. Просыпаюсь после него поздно вечером и иду гулять по городку. Все магазины уже закрыты, а дома нет продуктов. Да и денег почти нет, после отпуска – обычное дело. На последние деньги отправила вчера родителям и друзьям посылки с подарками из Денпасара. В такие моменты выручают командировочные, которые всегда перечисляются через месяц-другой после эстафеты. Надеюсь, что-нибудь неожиданно перечислят.

11 октября 2008 г.

* * *

Первый раз после отпуска мы оказываемся дома вдвоём с Нарине. Хотелось бы подольше поболтать после долгой разлуки, но мне ночью лететь на Кипр. Я вкратце рассказываю ей про свои поездки, про дом, она кивает, улыбается. Я знаю, что она никогда не понимала моего стремления посетить новый маленький город нашей страны, ей подавай дорогие курорты, шикарные машины и рестораны. Она из тех, кто два часа делает прическу, чтобы сходить за хлебом, а я из тех, кто может покушать в «Ак Батыре» сосиску в тесте за 15 рублей и радоваться, что их качество не становится хуже со времён моего студенчества. Нарине тоже немного рассказывает о том, как она жила здесь этот месяц, куда летала, как ей понравилось на Камчатке и что сегодня к ней в гости приедет Тахир, так что я вовремя улетаю. Но этого она уже не говорит.

Возвращаюсь домой утром, с синяками под глазами и бледным лицом. Дома пусто, только всюду вещи Нарине – значит, она собиралась на рейс. Как бы мне хотелось уехать к Кате хотя бы на день, но у меня всё ещё нет денег даже на то, чтобы добраться до Москвы. Хорошо хоть автобус до аэропорта стоит всего 15 рублей.

12 октября 2008 г.

Вторая «вода»

Прошёл почти год с момента зачисления в учебный центр, а значит самое время освежить знания! Сегодня у меня начинаются курсы повышения квалификации, а именно – практические занятия в бассейне, а завтра проверка на лётном поле. Как никогда кстати, ночью мне приходит долгожданная sms о зачислении командировочных, теперь у меня есть деньги, чтобы добраться до Шереметьево, где будут проходить занятия.

Мы с одногруппниками встречаемся в центре станции метро Речной вокзал в 7 утра. Не скажу, что мне привыкать вставать в 4, но всё-таки это бесчеловечно. На улице промозгло, мы переминаемся с ноги на ногу в ожидании автобуса. По пути мы рассказываем друг другу, кто на какие самолёты теперь имеет допуск, кто куда летал и где сколько был в эстафете.

На занятия собираются ребята из нашей группы и десяток бортпроводников других групп, у которых эта проверка далеко не первая. Каково моё удивление, когда выясняется, что некоторые бортпроводники всё ещё не умеют плавать. Интересно, что их вообще допустили к полётам, но теперь, когда многие из них по десятку раз были в командировках на море – почему бы не научиться плавать? Также за это время мне пришлось хорошо подтянуть свой английский, иначе работа в бизнес-классе и на европейских рейсах становится обескураживающей. Однако для многих это не повод, и они откровенно мямлят на повторном экзамене по английскому.

В бассейне такой же дубак, как в прошлый раз. И если в прошлый раз всем нам эти занятия были потрясающе интересны, то теперь на лицах многих написано брезгливое «фи», мол как это их, опытных бортпроводников, можно заставлять нырять в холодный бассейн. Более нелепо здесь выглядят только старшие бортпроводники, некоторым уже за 40, но им тоже надо проходить переподготовку.

Мы начинаем с классики – применение аварийно-спасательных жилетов (АСЖ) на воде. Бросаем свёрнутые АСЖ в середину бассейна, ныряем за ними следом, ищем их, надеваем, надуваем, плывём к «берегу», сдуваем, снимаем, и всё это по времени. Потом делимся на пары и повторяем буксировку пострадавших через весь бассейн, а это очень не близко! Пока Кристина тащит меня, неожиданно стальной хваткой вцепившись в мою шею, я думаю о том, что сама бы я выжила с большей вероятностью. Я тащу на себе Рано, внутренне сокрушаясь от того, что тоже неслабо прижимаю ей шею. Но мы все молчим об этих неудобствах, чтобы не получить замечание инструктора.

После того как все «спасены», мы с воды забираемся в большой надувной плот и пытаемся там «выжить». К этому моменту выжить надо по-настоящему, потому что все уже замерзли и устали. Я влезаю на плот первой и целых десять минут отдыхаю, пока карабкаются остальные. Внутри, под куполом плота, очень уютно, и мы болтаем со вновь спасёнными о том, как теперь неудобно сервировать телеги на рейсах средней продолжительности.

Глядя на плескающихся цыплят в бассейне, я понимаю, что ни о чём не жалею. Я прошла бы через всё это ещё раз, лишь бы снова надеть форму и полететь ночным рейсом в Хургаду или Алматы. Чтобы ещё раз объяснить пассажиру, почему именно на нём закончился томатный сок, чтобы посмотреть в иллюминатор на светящиеся огоньки Москвы, чтобы замереть от волнения, глядя на небо из кабины пилотов, чтобы, сбившись со счёту, снова полететь в Анталию… Не пойму только, от чего мне так грустно.

13 октября 2008 г.

Вторая «суша»

Нарине с отвращением спрашивает меня, как прошла тренировка на воде, ей она предстоит через неделю. Для неё это настоящее испытание – ехать через всю Москву без макияжа, да ещё надеть потом резиновую шапочку и прыгать в воду далеко не Индийского океана. Я улыбаюсь, потому что в плавательной шапочке она очень смешная.

Рано утром я еду в аэропорт Домодедово, где мы с ребятами целый час ждём сбора всей группы для поездки на тренировочную площадку со сломанным «Александром» – так зовут списанный самолёт, на котором мы будем отрабатывать эвакуацию на сушу. На этот раз в нашей группе с десяток стажёров, которые ещё не выполнили ни одного рейса. О, как мне знаком этот блеск в глазах и ожидание первого наряда. Нам повезло, потому что всё внимание инструктора приковано к новичкам, мы только по очереди демонстрируем тушение пожара на багажной полке или в туалете. Конечно, мы чувствуем себя дембелями.

С крыла «Александра» отличный вид на ВПП. На поднимающихся в воздух хвостах самолётов отливает блеклое осеннее солнце, и я мысленно пристегиваю ремень безопасности, чтобы взлететь вместе с ними. Два дня без полётов – это уже слишком.

14 октября 2008 г.

* * *

Просто взять и выдохнуть этот рейс. Смыть с рук каждую его минуту под струей горячей воды. Хорошо, что я дома одна, не хотелось бы рассказывать Нарине подробности, снова погружаясь в них. Наливаю немного красного сухого вина в изящный бокал с золотым узором по кромке, который подарила мне Маша на день рождения. Ложусь в ванну с густой пеной, выключаю свет, зажигаю свечу и просто молчу. Всё осталось там, в самолёте. Невоспитанным пассажирам нет места в моём доме, здесь только я и эта недвусмысленная тишина.

15 октября 2008 г.

* * *

Ночной рейс в Монастир всегда радует своим налётом и спокойными пассажирами, несмотря на заполненный битком Джамбо. Но на обратном пролёте у меня начинает сильно болеть живот, и я проверяю салон перед снижением уже на последнем издыхании. Коллеги дают мне обезболивающее из бортовой аптечки и сажают в стойке на сдвинутые контейнеры, закрыв её шторками. Меня всегда удивляло, что пассажиры бесцеремонно заглядывают туда, даже если всё закрыто. Хорошо, что со мной остаётся один из ребят и отгоняет любопытных. На время посадки приходится сесть на своё штатное место и изо всех сил делать вид, что всё в порядке, чтобы не провоцировать лишние вопросы типа «не сломалось ли у нас крыло, раз вы такая задумчивая». К моменту провода пассажиров мне становится чуть лучше, но шеф разрешает мне отсидеться в хвосте самолёта вплоть до сдачи бытового имущества. Уже позднее утро, и силы покидают меня. Я еду домой на такси прямо от здания аэропорта, так как до автобуса просто не смогу дойти. Хорошо, что завтра мне никуда не надо лететь.

19 октября 2008 г.

* * *

Европейские рейсы резко отличаются от остальных. Они на удивление тихие, размеренные. Пассажиры всегда интеллигентные, воспитанные, говорят «спасибо» с поводом и без. И чаще всего салон полупустой, а значит всем можно уделить достаточно внимания, и уж конечно всем хватит еды и напитков. Сегодня мы летим в Берлин.

Вылет в 10:40, явка в 08:40. Выехать нужно в 08:00, а встать в 06:00. Можно поспать ночью, а не среди дня, вот красота!

Дорога в аэропорт становится унылой, по обеим сторонам пожелтевшие деревья, грязь и лужи. Примерно также выглядит мое душевное состояние.

На брифинге я пропускаю мимо ушей имя шефа, а у него, как назло, нет бейджика! Вообще за это ему могут написать замечание, но дело не в этом – как мне теперь к нему обращаться весь рейс?

Мы поднимаемся по трапу, досматриваем борт, докладываем об этом шефу, и я спускаюсь принимать груз-багаж. На борту всего 56 пассажиров, один из которых вегетарианец, судя по накладной на питание. Исходя из небольшой загрузки пассажирами на прямом и обратном рейсах, нам достается самый маленький самолёт из нашего парка – Боинг 737—500. Он такой компактный и уютный, что даже 56 человек в нём кажутся толпой.

Груза на этот раз много для такого маленького самолёта, хорошо хоть пассажиров мало, а то не взлетит ещё. Шучу. Командир стоит рядом со мной, даёт указания, куда что грузить. Видимо, проходил мимо после наружного осмотра самолёта. Приятный у нас сегодня лётный экипаж – совсем молодые, непафосные. Обычно на Боинг 737 отправляют летать самых «зелёных» лётчиков, сразу после училища, и они ещё не успевают заржаветь душой. Приятно, когда молодой красивый лётчик заглядывает в салон, улыбается пассажирам, спрашивает шефа, всё ли в порядке. Неприятно только, когда пассажиры начинают паниковать: «Это что, командир такой молодой?!».

В багажный отсек загружают маленькую собачку в специальной корзинке. Я уже представляю, как очередная дамочка ищет меня в салоне, чтобы узнать, как её «лопушок». Я поднимаюсь на борт, докладываю командиру о необходимости включить отопление в багажнике. И нет, меня никто не ищет и не достаёт с расспросами. Я же говорю – европейские рейсы совсем другие.

Шеф читает приветственную информацию по интерфону: «Доброе утро, уважаемые пассажиры. С вами говорит старший бортпроводник, меня зовут Олег». Отлично, Олег! Теперь я знаю, как его зовут.

На взлёте никто не копается в своих вещах, после информации о подготовке к взлёту все послушно пристегивают ремни, опускают подлокотники, открывают шторки иллюминаторов и убирают столики. На контроле салона остаётся только полюбоваться.

Весь рейс пассажиры читают, тихо беседуют, одна женщина делает расчёты. Даже скучно… Зато мы заканчиваем обслуживание задолго до снижения и можем спокойно покушать и заполнить документы.

Берлин сверху такой аккуратный, мирный. Конечно, мне не увидеть отсюда ни Рейхстаг, ни Бранденбургские ворота, но можно рассмотреть хотя бы реку Шпрее, окружённую мозаикой из деревьев зелёного, жёлтого, красного цвета, и аэропорт Тегель, серый и строгий, угловатых форм. Вдоль ВПП зелено от ровно постриженной травы. Небо Берлина такое же пасмурное и унылое, как в Москве. Я с удовольствием слушаю любимую немецкую речь и считаю багаж, который тщательно укладывают в багажник местные грузчики в опрятной форме. Когда я поднимаюсь на борт, пассажиры уже прилежно сидят на своих местах, их снова немного, около 40 человек.

Возвращаемся в Домодедово в 17:00, час сдаём самолёт, час добираюсь до дома по пробке. Сегодня у меня получился почти офисный график работы, с 8 до 17. Кто-то за это время успел побывать только в своем кабинете, а кто-то в Берлине. Приятно, как ни крути.

22 октября 2008 г.

Владивосток

Какое счастье – я лечу во Владивосток! Так много слышала про этот город, но никогда не могла подумать, что окажусь там. Дальний Восток такой многогранный, такой загадочный и глубокий. Каждый его город запоминается в деталях, в улицах, в картинках и остаётся перед глазами навсегда, стоит только услышать его имя. Ничем неприметное для меня ранее слово «Хабаровск» я теперь буду ассоциировать с солнечной набережной, высокой церковью, фисташковым мороженым, площадью Ленина, сотнями голубей, приветливыми лицами прохожих и лёгким ветром с Амура.

А «Сахалин» – это суровое спокойствие на берегу Охотского моря… Татарский пролив, отделяющий материк от Сахалина, своим названием будет напоминать мне о родительском доме в Татарстане. Название Сахалина связывает его с Амуром, на маньчжурском языке Амур звали «Сахалян-Улла», что переводится как «Скалы чёрной реки». Название реки Амур было нанесено на карте и ошибочно отнесено к острову Сахалин. Так связаны между собой два уже родных мне дальневосточных города.

Владивосток – новая жемчужина в моей коллекции любимых городов, я уверена. Он не может не нести в себе тонкого очарования, как и все портовые города России. Он ведёт свою собственную жизнь, при этом соединяя многие города и страны, принимая далёкие корабли и отпуская в плавание подводные лодки с людьми в белой форме. Население Владивостока почти такой же численности, как Набережные Челны – чуть больше полумиллиона. Пожалуй, это оптимальный размер города для комфортного перемещения по нему, для обеспеченности работой и для создания внутреннего уюта. Название Владивостока означает «владеть Востоком» – настолько важен был этот порт с самого основания. Я чувствую гордость от того, что лечу туда.

Мы летим на Боинге 767, я отвечаю за торговлю на борту. Обычно на длительных российских рейсах раскупают всё, а от прибыли ответственному бортпроводнику насчитывается премия, которая никогда не бывает лишней. Вообще у нас неплохая зарплата, но учитывая, что её треть я отдаю за аренду квартиры, это не так много при московских ценах.

Вылет в 01:25, это самый поздний дальневосточный рейс нашей авиакомпании. Мне удалось немного поспать днём, поэтому я пока в бодром состоянии пересчитываю содержимое телеги с «торговлей». Никогда не любила работать с деньгами, но что касается торговли на борту – это относительно несложная обязанность. И всё же за деньги отвечать мне, поэтому я всегда должна держать под наблюдением телегу с товаром и выручкой. На этом рейсе моя премия выливается в 900 рублей, что совсем неплохо.

Мы прибываем во Владивосток в 16:20 по местному времени. Никак не могу поверить этой надписи на здании аэропорта – неужели я здесь? Такое обычное здание, его можно было построить где угодно, хоть в Авиагородке, но нет, оно именно здесь, на другом краю нашей страны. Пасмурно, небо серое и беспросветное, сложно угадать время суток при такой погоде. На моих часах 09:20, а состояние явно даёт понять, что время не утреннее.

Спустя полтора часа передаём борт сменной бригаде, загружаемся в экипажный автобус, предварительно затормозив у дверей, которых нет с привычной стороны автобуса, потому как здесь правостороннее движение, и долго едем куда-то за город. Моросит дождь, дорога блестит, я завороженно смотрю на указатели вроде «Артем 10 км» или «Хабаровск 732 км». Тянет спать, но так не хочется пропустить что-то за окном. Мы едем в основном по окраине, и составить представление о городе невозможно. Но мы останавливаемся около стелы на въезде в город и фотографируемся всем экипажем, что бывает редко, так как мы всюду торопимся.

Нас привозят в загородный дом отдыха, занимающий обширную территорию. Здесь несколько зданий для проживания, поле для гольфа, тропинки для прогулок между сосен, небольшой пруд со скамейками для отдыха, широкие качели, спортивные площадки и беседки с мангалами. Мы едем мимо больших двухэтажных деревянных домов, и я всё жду, что у одного из них автобус остановится, но он едет к длинному кирпичному зданию: жаль, мне бы хотелось пожить в доме из дерева.

Мы заселяемся в большие двухкомнатные номера по два человека. В одной комнате стоит большой диван, столик и телевизор, в другой две кровати с тумбочками и шкафы. На окнах плотные тёмные шторы, это бесценно, когда пытаешься поспать в другом часовом поясе. Двери между комнатами тоже тёмные, на рельсах и плотно закрываются.

Первым делом, конечно, душ, раскладывание вещей и встреча с экипажем за обеденным столом. Нас кормят шикарным домашним ужином, мы вяло беседуем и отправляемся по номерам отдыхать. Завтра у нас ещё целый свободный день, так что сегодня мы можем спокойно спать. В Москве сейчас 11:50, а я спала только пару часов вчера вечером перед вылетом, поэтому блаженно погружаюсь в наглаженную свежую простынь и сплю двенадцать часов подряд. Как хорошо, что бессонница не мучает меня здесь, как в Хабаровске!

Утро начинается с плотного завтрака и прогулки по территории. Я гуляю одна, больше никого из экипажа не видно, дышу свежим влажным воздухом, пропитанным хвоей. Места для прогулок здесь предостаточно, и я хожу почти два часа большими кругами, качаюсь на качелях и смотрю на воду в пруду. За всё время не сталкиваюсь ни с одним человеком, такое ощущение, что кроме нашего экипажа тут никто не отдыхает. В воздухе парит настоящая осень, сонная, туманная, заставляющая вспоминать длинные вечера в Башкирии у печки и горячий чай с бабушкиными пирожками. Хочется позвонить бабушке, но голова тяжелая, и я никак не могу посчитать, сколько времени сейчас у них в деревне, да и дорого будет звонить через всю страну.

Позже мы с экипажем встречаемся в гостиничном кафе, обедаем и расходимся по номерам отдыхать, я сплю до самого ужина. На ужин у нас шашлыки в беседке, готовит их наш командир, рассказывая при этом занимательные истории из своей лётной жизни, а вся бригада кутается в пледы и слушает его в ожидании ароматного шашлыка. На редкость приятное место и дружная бригада. Ребята передают мне шампур с горячим мясом, и я приступаю к нему под историю командира об их зимовке на Чукотке. Это был новогодний рейс в Анадырь на 6 дней, тот самый, который считается сущим наказанием. Однако наш командир из тех, кто любит такие авантюры, как и я. На шестой день эстафеты погода резко ухудшилась, мороз был до минус 55, на лётном поле стояла полная тишина, в гостинице был только их экипаж и два военных. Самолёт из Москвы так и не прилетел, к вечеру сообщили о задержке рейса как минимум на три дня, такое для Чукотки не редкость. Командир наш бывалый, поэтому взял с собой целый чемодан консервов, сухарей и прочих продуктов длительного хранения. На второй день задержки рейса этими сухарями питался уже весь экипаж. Через три дня поступила информация, что рейс задерживается ещё на пять дней. Погода сохранялась всё та же. Командир отправился на промысел. Точнее, на поиски местных охотников и рыболовов. Нашёл. Купил у них вяленой рыбы, оленины и лосятины, ещё нашёл бабушку, которая сама печёт хлеб, и купил у неё сразу пять буханок. Всё это совсем не кажется дикостью, если вспомнить, что в местных магазинах продаётся только сто лет назад протухший товар по бешеным ценам. Так командир спасал от голода свой экипаж ещё долгих 33 дня! Это была самая длительная задержка рейса в истории авиакомпании. Конечно, многие тогда были на грани помешательства – смотреть больше месяца в окно, за которым ничего нет, кроме белого полотна снега, такое по силам не каждому. Наверное, даже моя любовь к Анадырю бы пошатнулась в такой ситуации.

От его рассказа мы ёжимся и ещё сильнее закутываемся в пледы, хотя на улице октябрь, и ещё даже не минусовая температура. Конечно, все наши лётные истории вместе взятые не стоят того, чтобы быть рассказанными после командира. Мы допоздна сидим, попивая горячий чай и доедая шашлык, греем руки у тлеющих углей, слушаем командира, и никто не торопится спать, хотя завтра нам лететь домой.

Утром мы встречаемся на завтраке, уже в форме. Автобус ждёт нас у входа в гостиницу. Всю дорогу мы болтаем и смеёмся, чего обычно не бывает по пути на рейс.

По прилёту захожу в инструкторскую, чтобы получить новый бейджик, а то мой сломался. Инструктор моего отделения говорит, что посмотрела мои рейсы и поговорила со службой планирования, скоро меня должны поставить в заграничную эстафету. Пару недель назад я жаловалась ей, что все мои одногруппники летают в хорошие командировки, а я перебиваюсь Анталиями и Дальним Востоком. Нет, я ничего не имею против Дальнего Востока, просто вдруг в службе планирования что-то напутали, и я по нелепой случайности не летаю, как все, в приличные эстафеты? Инструктор говорит, что моё недовольство вполне обоснованно, и вообще надо было подойти раньше. Что ж, посмотрим. А пока что у меня Алматы, вылет завтра в 09:20.

24—26 октября 2008 г.

* * *

Дневной рейс в Алматы немного легче, чем ночной. После ночного прилет около 9 утра все резервы организма уже иссякают, глаза закрываются на ходу, и заполнить какие-то документы – задача сверхъестественная. Дневной рейс вылетает в 09:20, явка в 07:20, выход из дома в 06:30, подъем в 04:30. Как ни крути, это легче, чем вообще не спать ночью.

Меня ставят работать в бизнес-класс, шеф не очень разговорчива, но мне так даже больше нравится. Я работаю в салоне одна, а она всё готовит в стойке. По её просьбе вешаю перед ней список с заказами пассажиров, и она раскладывает еду по подносам, греет второе и булочки, кладёт на тарелки фрукты и соусы. Мне остаётся только преподнести всё это пассажирам, потом сто раз спросить, не хотят ли они чего-то ещё, принести это «что-то ещё» и в конце собрать посуду. В итоге обслуживание двенадцати пассажиров бизнес-класса занимает столько же времени, как обслуживание двухсот пассажиров эконом-класса. Но в экономическом салоне работают четверо бортпроводников, а здесь я одна.

Мы уже собираемся доложить шефу о том, что салон досмотрен и никаких посторонних предметов не обнаружено, как бортпроводник «вторая левая» сообщает по интерфону: «На месте 20B обнаружен кошелёк». В присутствии двух свидетелей мы пересчитываем деньги и записываем всё в документ. Семьдесят тысяч рублей! Как можно забыть кошелёк со всеми карточками и семьюдесятью тысячами рублей в кармашке кресла самолёта? Конечно, у нас часто забывают кошельки, но с такой суммой ещё никогда. Думаю, бортпроводник «вторая левая» с трудом подавил в своём сознании мысль, что он мог бы не говорить о находке. Но мы все знаем, что пассажир сообщит о забытой вещи, и самолёт будут обыскивать снова, на этот раз в присутствии службы безопасности. Будут досматривать и нас, и наши вещи – такие проблемы не нужны ни одному члену экипажа. Мы ждём прибытия службы безопасности и сдаём кошелёк.

На обратный рейс нам загружают казахстанское питание, как всегда потрясающе вкусное и необычное. Заботливо упакованные подносы для экипажа набиты до отказа, не то, что в Домодедово, где в поднос даже смотреть скучно. Для пассажиров бизнес-класса и экипажа сегодня аж четыре вида горячего – тушёная говядина с черносливом и коричневым рисом под клюквенным соусом, фаршированная курица по-казахски, сёмга, запечённая с картофелем под сметанным соусом, и сочный бешбармак из баранины. Салон бизнес-класса снова полон, и так работать гораздо интереснее. Десять пассажиров из двенадцати, не сговариваясь, выбирают говядину. Очень кстати, что каждое блюдо загружают с запасом, плюс расчет на экипаж – и все довольны, правда, на экипаж говядины уже не остаётся. Я подаю ароматное мясо, салаты из свежих овощей, нарезки из девяти видов сыров, горячие булочки и соусы. Потом разношу напитки, сегодня в почёте красное сухое вино и коньяк. Шеф спрашивает меня, когда я очередной раз захожу в стойку: «Что они у тебя там так притихли?», я улыбаюсь и отвечаю: «Трапезничают». И в самом деле, в салоне полная тишина, которую нарушает только шорох салфеток и звон столовых приборов. Как в ресторане! Ради интереса звоню старшему эконом-класса и спрашиваю, чем кормят их пассажиров, он отвечает, что у них тоже четыре вида горячего, для эконом-класса это невероятная роскошь. Плюс ко всему, Алматы считается приоритетным рейсом нашей авиакомпании, а значит, в салоне эконом-класса сегодня подают красное и белое вино. Какое блаженство смотреть в салон на сытых, довольных пассажиров!

Я убираю посуду со столиков, наливаю желающим ещё вина, и они тихо беседуют или засыпают под размеренный гул двигателей. Шеф велит закрыть шторки иллюминаторов, чтобы в салоне было уютнее, и я аккуратно пробираюсь по рядам, стараясь никого не задеть. Между делом накрываю пятерых заснувших пассажиров пледами, убираю у них пустые бокалы.

Теперь наше время трапезничать! Шеф уже успела накормить лётчиков, и зовёт меня выбирать горячее из того, что осталось. Осталась сёмга и баранина, я выбираю сёмгу, и шеф даёт мне целых пятнадцать минут на ужин. Я сажусь около иллюминатора в стойке и ем нежнейшую рыбу с картофелем, глядя на сумеречные огоньки внизу. А всё-таки казахи молодцы.

28 октября 2008 г.

Как я прошла Вьетнам

Хожу по магазинам своего крошечного Авиагородка. Точнее, по одному-единственному торговому центру «Поляна». Выдалась пара выходных дней, и я могу спокойно купить всё необходимое для дома. Казалось бы, я должна привыкнуть к постоянным звонкам диспетчеров, даже в самые непредсказуемые моменты. Но почему-то каждый раз вести о предстоящем вылете вызывают беспокойство. Куда на этот раз? Ночной рейс в Казахстан? Новосибирск? Бежать домой складывать чемодан или обойтись маленькой лётной сумкой, всегда лежащей наготове? Диспетчер долго молчит в трубку, так как потерял мою фамилию на листке с нарядами. «А, вот, нашла! Екатерина, запишите, у вас сегодня в 21:35 Хошимин, борт 767—300, шеф Пономарская Ольга, обратный вылет 13 ноября в 14:25». Записать мне некуда, я стараюсь всё запомнить. Стесняюсь уточнить, какая это страна. Но два раза переспрашиваю дату обратного вылета: «Какое, тринадцатое?!». Нет, я не суеверна. Дело в том, что дата вылета вперёд – первое ноября. Это же почти две недели! У меня ещё не было таких длительных командировок. Значит, моя инструктор и правда разобралась со службой планирования.

Быстро докупаю всё необходимое и иду собирать чемодан. По пути думаю – а что, если бы у меня была семья, как бы я оставила её на две недели? Но мне не перед кем отчитываться.

Название «Хошимин» у меня не на слуху: либо это новый рейс, либо открытие сезонного. Дома первым делом читаю в интернете про Хошимин – это во Вьетнаме, ранее этот город назывался Сайгон, и до сих пор это название более распространено. Это настоящий мегаполис, почти как Москва, население около 8 миллионов. Звоню бывалым коллегам, чтобы разузнать про этот рейс, все искренне радуются за меня, так как, оказывается, мне довелось открывать сезон во Вьетнам, поэтому летим аж на две недели – отвозим первых пассажиров и с ними же летим обратно. Разве что про шефа отзывы неважные, говорят, характер у неё скверный. На самом рейсе можно и потерпеть, но обидно, когда шефы мешают отдыхать в командировке.

Мне до сих пор не верится, что уже сегодня ночью я улечу из Москвы так надолго. Никак не могу собраться, всё валится из рук. Не могу найти нужные вещи, не могу уложить волосы, выгладить форму… И внутри неспокойно. Что-то произойдет. Может, это самоубеждение или волнение от радости, что меня, наконец, отправили в первоклассную эстафету. Тем не менее, никогда прежде такого не было, не могу настроиться, собраться, не могу найти нужную «рыбку». Я уверена: что-то пойдет не так.

На предполётном брифинге я нервничаю, мямлю в ответ инструктору про аварийно-спасательный плот, три раза поправляю волосы и пытаюсь взять себя в руки. Ни один человек из бригады мне не знаком, но я мысленно уже выбираю себе соседку по гостиничному номеру. Помимо мужской части экипажа сегодня с нами летит брюнетка с короткой стрижкой и диковинным именем Эллада, высокая тощая Наташа, миниатюрная блондинка Элиана и суровая шеф Ольга. Вообще шеф обычно живет один, так что из остальных я выбираю Элиану – с красивым человеком и поговорить приятно. Хотя я ещё не знаю, какие у неё планы на проживание в эстафете. Меня назначают ответственной за бытовое имущество, работа в эконом-классе, Элиану ставят в бизнес-класс.

Рейс ночной, довольно спокойный, в самолёте холодно, и мы раздаём все до одного пледа в салон. Одному пассажиру всё же не хватает пледа, и я иду в салон бизнес-класса спросить, нет ли у них лишнего. Шеф даёт мне аккуратно запакованный клетчатый плед бизнес-класса, хотя это и не положено. Пользуясь случаем, подхожу к Элиане и спрашиваю, не хочет ли она со мной жить в гостинице. Она отвечает, что тоже думала предложить мне свою компанию. Так что всё отлично! В длительной эстафете хорошая компания очень важна, и лучше уж договориться заранее с человеком, с которым хочешь заселиться, чем дать шефу возможность записать тебя в номер с кем попало. Что-то мне подсказывает, что мы с Элианой хорошо поладим.

01 ноября 2008 г.

* * *

Мы прилетаем в Хошимин. Ничего не произошло, мы не разбились, салон не разгерметизировался, пожара в туалете не произошло. Не знаю, к чему было моё дурное предчувствие перед вылетом. Разве что страшно болят ноги после перелёта, будто в них вбивают гвозди.

Когда самолёт приземляется, пассажиры аплодируют, командир объявляет: «Двери в ручное», выдыхаешь с облегчением. Конечно, надо ещё сдать самолёт, но большая часть работы уже выполнена. Глядя на покидающих борт пассажиров, я мечтаю о моменте, когда моя голова коснется мягкой, свежей подушки в гостиничном номере. В салон заходит десяток сотрудников местной службы уборки, они такого маленького роста и так смешно мурлыкают на своём языке, что я вынуждена из последних сил улыбнуться. Шеф сообщает по интерфону, что бригада может покинуть борт с вещами, и мы переглядываемся в недоумении – а как же сдавать самолёт?! Но тут вспоминаем, что сменной бригады в Хошимине нет, сдавать самолёт некому, сейчас он пустым полетит обратно в Домодедово с запасной командой лётчиков, которые прилетели вместе с нами в качестве пассажиров. Для них это, определённо, будет трудный рейс. Наверное, обидно вот так прилететь, оставить экипаж отдыхать почти на две недели, а самим вернуться обратно, да ещё пролетев восемь часов прямого рейса. И ведь с ними не летит никто из бортпроводников – кто же подаст им обед? В этих раздумьях я захожу в телетрап, волоча за собой тяжеленный чемодан с зимней одеждой и сапогами. Напоследок оборачиваюсь и вижу ещё одного члена экипажа, который только что переоделся в форму, видимо, это запасной шеф, который тоже летел в качестве пассажира. Теперь я спокойна, ведь лётчики не останутся голодными.

Мы садимся в экипажный автобус, я снимаю туфли и забываю обо всём в надежде, что до гостиницы ехать часа два, чтобы ноги отдохнули и снова смогли ходить. Но оказывается, мы совсем рядом, ехать лишь пятнадцать минут. Автобус останавливается около многоэтажной гостиницы с большими каменными колоннами у входа. Рядом с названием гостиницы красуются четыре золотые звезды. На террасе стоят маленькие стеклянные столики со стульями под зонтиками от солнца. На небольшой овальной клумбе растут три пальмы, а у правой колонны размашистое дерево карамбола высотой до второго этажа. Холл оформлен в виде круглой площадки под стеклянным куполом, в центре стоит огромный букет из экзотических цветов на изящном столике. Нам открывает дверь швейцар в белоснежной форме, и мы проходим в просторный холл со стеклянными стенами, бежевыми кожаными диванчиками и маленькими столиками. Пахнет нежными орхидеями, лилиями и стрелициями из невероятных размеров букета в центре холла, который вблизи кажется настоящей клумбой. Носильщики увозят наши чемоданы на узорчатых тележках, а мы ждём ключи от своих номеров. Ольга берет ключ от своего номера и уходит, дав распоряжение нам самим разобраться, кто с кем будет жить. Мы с Элианой получаем свои ключи через десять минут, уже изнывая от усталости и желания сменить форму на что-нибудь полегче.

У нас полчаса на переобмундирование – снять форму, сходить в душ, одеться в «гражданку» и встретиться с экипажем в ресторане. Обычно после этого ритуала мы не можем друг друга узнать. Человек в форме – это уже кто-то другой.

Номер у нас такой маленький, что весь его можно осмотреть с порога. Уютный, оформленный в красно-жёлтых цветах, но кровати маленькие, как в армии, и так близко друг к другу, что проще было поставить одну общую. И, тем не менее, здесь очень красиво: мебель из красного дерева, покрывала в этническом стиле, жёлтые герберы в высоких вазах на тумбочках, плотные бежевые шторы. К тому же выяснилось, что ночевать нам здесь только одну ночь, завтра мы уезжаем в город Фантхьет на десять дней, вернёмся обратно в Сайгон только перед вылетом в Москву.

Мы с Элианой не торопимся, у нас нет на это сил. Мы так и не успели толком познакомиться, в рейсе мы работали в разных салонах, а в автобусе ехали совсем мало, но я уверена, что мы подружимся, может быть, даже дольше, чем на эту командировку. Спустя сорок минут мы спускаемся в ресторан, где все уже сидят за большим круглым столом, покрытым льняной скатертью. Мы садимся на резные стулья в стиле барокко, обтянутые красным бархатом, и чувствуем себя нелепо в этой шикарной обстановке, одетые в джинсовые шорты и майки. На фарфоровых тарелках фигурно выложены вышитые салфетки, бокалы стоят на фирменных подставках с логотипом гостиницы. Рядом с каждым бокалом стоит бутылочка с водой, и мы все начинаем жадно пить в ожидании ужина. Наконец, трое официантов в накрахмаленных фартуках начинают носить нам еду – каждому по глубокой тарелке с рисом и общие тарелки с разнообразными блюдами, с моей точки зрения плохо напоминающими еду. Полупрозрачные субстанции с терпким запахом, завёрнутые в водоросли треугольнички; единственное, что напоминает пищу, это креветки. Я такая голодная, что готова есть даже эту не внушающую доверия еду, но как только подношу ко рту палочки, понимаю, что меня сейчас стошнит. И так от всех блюд, которыми уже заставлен стол. А коллеги сидят, кушают, как ни в чём ни бывало. Съедаю немного риса, ладно хоть он понятно из чего сделан. Пьём чай, который похож совсем не на чай, а скорее на мутную болотную воду, и идём в холл на диванчики отдыхать и беседовать. Общая беседа у экипажа получается редко, образуются маленькие группы по интересам. Несмотря на дикую усталость, нам всем весело от того, что это только начало, впереди отдых у моря!

02 ноября 2008 г.

* * *

Утром мы встречаемся в холле, ставим чемоданы в длинную ровную линию и идём завтракать. Хорошо, что на завтрак тут много обычной европейской еды: пять видов омлета, овощи на гриле, рис и картофель. С чаем тут явно беда, но зато много разных соков и йогуртов. За нами приезжает большой автобус, мы занимаем по ряду кресел на человека, свободно разложив свои вещи. Я сажусь на последний ряд, вытягиваю ноги и слушаю музыку в наушниках. По улицам мимо нашего автобуса проносятся сотни мопедов, мотоциклов и велосипедов, автомобили здесь редкость. У многих на лице маски из ткани от пыли. Вдоль дороги растут редкие пальмы, на магазинах непонятные надписи на местном языке, над дорогой нависает целая паутина из проводов, кругом натыканы щиты с рекламой. Здания в основном двухэтажные, жёлтого или зелёного цвета, с балконами на небольших колоннах. Мы проезжаем мимо большого банкетного зала, в котором празднуют свадьбу, на стоянке припаркованы десятки мопедов и ни одного автомобиля.

По пути нас завозят на крокодиловую ферму, это входит в экскурсионную программу для экипажа. Жуткое место с грязными водоёмами, в которых кишат крокодилы, большие и маленькие, они лежат как пластмассовые, не двигаясь, а потом резко захлопывают свои огромные челюсти со звонким клацаньем. Между водоёмами проложены мостики к магазину изделий из крокодильей кожи и к фабрике, где эти изделия делают вручную. Нам дают небольшой мастер-класс по вырезанию брелоков из кожи крокодила, а также попробовать прошить пару швов на швейной машинке. В магазине продаются всевозможные изделия из кожи: сумки, ремни, брелоки, кошельки, статуэтки, ремешки для часов и просто кусочки кожи или когти. Кое-что внушает отвращение, а кое-что выглядит вполне неплохо, но у меня всё равно нет денег, чтобы это купить, я улетела в командировку с 1000 рублей в кармане. Поэтому покупаю только один брелок себе на ключи, на остальные деньги мне ещё жить десять дней. Конечно, нас будут кормить, гостиница оплачена, но мало ли что.

Затем нас ведут на небольшую деревянную платформу посреди одного из грязных водоёмов и усаживают за большой обеденный стол под навесом. Вокруг, конечно, жутко, грязно и воняет, но стол аккуратно накрыт белой скатертью, расставлены бокалы и тарелки, в центре стола яркий букет из красных калл и лилий. Нам приносят прохладное пиво «Сайгон», каждому по бутылке, и мы с удовольствием пьём его на жаре. Потом приносят десяток разных блюд из мяса крокодила – суп, котлеты, отбивные с крокодильим яйцом и прочее. Экипаж с аппетитом кушает, а я снова чувствую, что меня тошнит от одного только запаха, видимо вьетнамская еда не для меня. Но я мужественно пробую каждое блюдо, и понимаю, что есть это невозможно. Через десять минут ухожу из-за стола, так как этот запах невыносим. Экипаж ещё долго сидит за столом, а я рассматриваю самых жирных крокодилов в соседнем вольере, качаюсь на качелях и прогуливаюсь по мостикам.

Наконец, мы снова собираемся у автобуса, рассаживаемся и отправляемся дальше. Я сижу сзади, слушаю музыку и смотрю по сторонам. Хочется кушать, я ведь ничего толком не ела с утра. У меня с собой есть те самые ржаные лепешки и конфеты, но они в чемодане, а чемодан в багажнике автобуса.

За окнами мелькают маленькие ветхие домики с соломенными крышами, придорожные магазинчики, небольшие грязные озёра, открытые палатки с овощами и даже представительство КАМАЗа! Никто не знает, сколько ещё ехать, но прошёл уже час, а мы всё движемся. Теперь мы едем мимо живописных гор, деревьев, пальм и полей с маленькими кустарниками, над нами томное небо с хмурыми тучами, а в салоне автобуса духота и негде спрятаться от проскальзывающих временами солнечных лучей. Наступает вечер, горы становятся темнее, а воздух гуще, а мы всё едем. Я засыпаю голодным сном.

И вот уже совсем ночь, мы в пути пять часов. Как выяснилось, наша гостиница даже не в Фантхьете, а в двадцати километрах от него, зато на самом берегу Южно-Китайского моря. Мы слышим шум моря, но не видим его, уже слишком темно. Мы выходим около небольшого двухэтажного здания, покрытого соломенной крышей. Такое ощущение, что здесь никто не живёт, полная тишина. Нас встречает администратор гостиницы, быстро регистрирует и раздает ключи от номеров. Только вот номеров не видно, она показывает нам через дорогу – там стоят маленькие домики, тоже с соломенными крышами, в них мы и будем жить по два человека. Конечно, мы совершенно без сил, да ещё голодные, но радость от того, что мы на месте, заставляет нас чуть не бежать к домику. Вдоль дороги, разделяющей административное здание и домики, выстроена длинная стена, полностью заросшая ползучими лианами. Сверху насажены пушистые хвойные деревья, на возвышении расположены домики, от них из зелени виднеются только соломенные крыши. Наш с Элианой домик номер 11, он среди кустарников и деревьев, к нему ведёт каменная лестница. У входа стоит большой глиняный кувшин с водой и сверху ковшик из половинки кокоса – чтобы отмывать ноги от песка. Мы с нетерпением заходим внутрь, ставим чемоданы и начинаем осмотр. У входа расположен низкий столик с подушками для сидения, там стоит термос, чашки, вода в бутылках и тарелка с фруктами, которые мы тут же съедаем. Комната просторная, у дальней стены стоят две большие кровати с высокими белыми балдахинами, как в восточных сказках. Я сразу начинаю раскладывать вещи в большой шкаф у входа, чтобы найти другую одежду и переодеться в свежее, Элиана осматривает каждый уголок комнаты, и мы вместе радуемся, смеёмся, ведь нам жить тут целых девять дней! С балкона хорошо слышен шум моря, но ничего не видно, кроме деревьев под нашими окнами. Ванная комната длинная и свободная, с необычной глубокой раковиной из камня. Мы по очереди принимаем душ, пьём чай и ложимся спать, завесив кровати балдахинами.

03 ноября 2008 г.

* * *

Просыпаемся рано утром, комнату заливает солнечный свет, мы открываем балдахины, вылезаем из огромных мягких кроватей и выходим на балкон – да там море! Прямо с нашего балкона открывается шикарный вид на побережье! Видно узкую дорожку и зелёную стену около домиков, административное здание, бассейн с пальмами и огромным цветущим фиалковым деревом, каменистый берег и волны. Мы обнимаемся от радости и бежим умываться, чтобы скорее начать день.

На ресепшне нам рассказывают, где находится ресторан, бассейн, где взять полотенца, и другие организационные вопросы. На завтрак здесь много съедобной привычной еды, от омлета до риса с морепродуктами, и я съедаю тонну всего, запивая свежевыжатым соком. Сразу после завтрака мы спускаемся к бассейну, где уже отдыхают наши лётчики. Мы перекидываемся парой фраз и идём к берегу моря, к высоким наклонным камням, которыми заставлено всё вокруг. Волны плещутся о камни с такой силой, что становится понятно, почему они так клонятся в сторону берега: видимо это происходило годами. Волны слишком сильные, чтобы мы решились искупаться в море, да и лётчики не советовали этого делать. Фотографируемся у высоченных камней и возвращаемся к бассейну, где уже отдыхает весь наш экипаж после завтрака. Шеф держится особняком, и никто её не беспокоит, зато лётчики видимо давние друзья, они ведут задушевную беседу и много смеются. Эллада тоже загорает на лежаке вдали от всех, а ребята выяснили, что в гостинице помимо нас проживает только ещё один экипаж из России и больше никого вообще, поэтому тут так тихо. Пара человек из экипажа «Сибири» тоже спускаются после завтрака к бассейну, ребята знакомятся с ними и договариваются поехать двумя экипажами на экскурсию в Далат завтра, наши лётчики кивают им в знак согласия.

Мы с Элианой возвращаемся в домик, проводим повторный осмотр наших владений, но уже при дневном свете. В ванной комнате мы обнаруживаем дверь, ведущую на небольшой закрытый задний дворик, в котором расположено наше собственное маленькое джакузи в тени большого дуба и плакучих бамбуков. До обеда мы остаемся в своём уютном домике за разговорами. Я точно не прогадала с компанией.

На обед мы собираемся почти одновременно всем экипажем, для нас накрывают длинный стол, первым делом приносят тёплые булочки в корзинках. Мы все так оголодали, что начинаем прямо с них, они оказываются поразительно вкусными, и к моменту подачи первого ни одной булочки уже не остаётся. Официанты улыбаются и приносят ещё пару корзинок. На первое суп-пюре ярко-оранжевого цвета с неясным запахом, я съедаю пару ложек и понимаю, что не очень голодна. Я даже не думала, что так привередлива в еде, но Вьетнам – это точно не моя страна в плане кухни. На второе приносят овощи с продолговатыми котлетками, это можно поесть.

До вечера мы с Элианой гуляем по берегу моря, разговариваем, с удивлением обнаруживаем много общего и возвращаемся в гостиницу уже к ужину. На ужин подают тоже что-то непонятное, но мы едим, так как даже я голодна настолько, что не копаюсь в тарелке.

После ужина мы отдыхаем в номере, а когда уже темно, спускаемся к бассейну и долго отдыхаем на лежаках под присмотром служащего – он не имеет права покидать свое место, пока у бассейна находится хоть один человек. Конечно, жаль его задерживать, но не сидеть же нам в домике, когда звезды так низко, словно их можно потрогать руками. И мы с Элианой вдвоём молчим под этим мерцающим покровом ночи. Я не строю иллюзий – вряд ли мы ещё увидимся после этой командировки, хотя мы стали чуть ли не родными за это время. Конечно, мы попытаемся поддержать связь. Может быть, будем иногда встречаться в службе. Как с Семёном. Мы даже будем созваниваться, вероятно, мешая друг другу спать после рейсов. Но в итоге, учитывая невероятное, наверное, расстояние между нашими местами жительства, мы никогда не увидимся вне работы. Такова жизнь бортпроводника. А мне бы так хотелось иметь настоящую подругу рядом. Но как хорошо сейчас молчать с ней вместе. Позже к нам присоединяется Эллада, занимает дальний лежак и засыпает под открытым небом.

04 ноября 2008 г.

* * *

Сегодня у нас подъём в три ночи, так как в четыре мы отправляемся в Далат на экскурсию. Приятно просыпаться среди ночи для прогулки по новому городу. Пока мы собираемся, на улице начинает светать, поют птицы, их голоса смешиваются с шумом моря, и воздух такой свежий, такой солёный…

Оба экипажа в сборе, всего нас шестнадцать человек, и мы занимаем весь маленький автобус. Едем мимо домов, которые тянутся вдоль побережья. Выстроены они очень оригинально – одной стены просто нет, и весь дом можно легко просмотреть с улицы. Может, конечно, есть система, закрывающая эту часть дома, но непонятно как это работает. Едем мимо полей с невысокими кустарниками, а деревья здесь очень напоминают юг России. Элиана смеется и говорит: «Прямо Геленджик!». Затем мы выезжаем на узкую дорогу-серпантин, наш автобус несётся так быстро, а откос такой крутой, что наш командир несколько раз делает замечание водителю. Водитель же беспрестанно сигналит, чтобы автобус было слышно на встречке за поворотом, это пищание сводит нас с ума, но водитель говорит, что иначе ехать очень опасно. Спать уже никто не может, так как справа от нас крутой обрыв, а водитель несётся по извилистому серпантину как по ровному полю. У нас всех перехватывает дыхание, у меня замирает сердце, не могу оторваться от дороги, которая, кажется, не кончится никогда. Открывается прекрасный вид на зелёные горы, они плывут мимо нас в густом тумане, как пушистые волны, но наслаждаться этим зрелищем в полной мере невозможно, так как все мы думаем о том, что эта дорога может стать последней в нашей жизни. Если хоть одна машина будет ехать нам навстречу, автобус слетит в обрыв, это точно, ведь дорога слишком узкая для двоих. Все настороженно спрашивают, скоро ли кончится серпантин, но водитель только бурчит себе под нос. Мы останавливаемся на краю дороги, чтобы передохнуть, ведь прошло уже два часа с нашего отправления из гостиницы. Курильщики сразу начинают нервно курить, вглядываясь в горы и пытаясь понять, когда покажется город. Многие уже готовы вернуться назад, но и назад ехать страшно: это мало того, что по серпантину, так ещё и под наклоном! Здесь уже ощутимо холодно, я кутаюсь в голубой палантин – единственное, что я захватила с собой из одежды. Мы ещё полтора часа едем по серпантину, теряя нервные клетки с каждым метром дороги. Несколько раз я едва сдерживаюсь, чтобы не расплакаться – обидно умирать в 23 года, да ещё в самый разгар отдыха! Спустя час наши страдания заканчиваются, мы выезжаем на прямую дорогу, проходящую через деревню. Дома здесь очень бедные, ветхие, во дворах сушатся зерна кофе на подстилках. Эти люди живут в такой нищете, а мы в поисках развлечений чуть не умерли по пути, что за ирония.

Слишком поздно мы узнаём о том, что Далат был построен французами во времена колонизации Вьетнама, место постройки было выбрано далеко в горах, где воздух прохладный и свежий, ведь для европейцев вьетнамская жара была невыносима. А для нас невыносимо находиться на свежем воздухе при температуре 15° одетыми в короткие шортики и майки. И почему никто не предупредил, что надо одеться теплее?!

Далат, как рассказывает нам гид (и где он был раньше, такой умный), привлекает туристов своим уникальным климатом, прохладой, многочисленными озёрами, водопадами, парками, хвойными лесами и экзотическими цветами. Город находится на высоте 1475 метров над уровнем моря, за счёт чего там почти всегда солнечно, даже когда в Фантхьете пасмурно.

Наша первая остановка – водопад Пренн. Водопад, это звучит так многообещающе! На деле это самый маленький водопад, который я могла бы представить. Но всё равно симпатично, только очень холодно. За водопадом можно постоять у скалы на небольшой деревянной площадке, наблюдая за потоком воды, падающей с высоты четырёх метров. Вода в бассейне мутная и холодная. Водопад находится в парке Пренн, довольно ухоженном, с множеством благоухающих цветов, скульптурами, высокими густыми деверьями и даже слонами, на которых можно прокатиться. Но, глядя как одна русская дамочка внушительных размеров с испуганным лицом седлает бедного слона, а он кое-как передвигается с ней на спине, мы решаем, что это развлечение в наши планы не входит. По небольшой речке можно прокатиться на лодках, но на это у нас нет времени, поэтому мы просто рассматриваем великолепные гортензии и орхидеи на берегу реки и садимся в автобус.

Следующим пунктом в нашей экскурсии значится сад цветов. Это прекрасное и незабываемое место с сотнями цветущих кустарников, клумб, горшков и плетёных корзин с растениями. Разнообразные кактусы с жёлтыми и розовыми цветами, лилии, орхидеи, петуньи, герберы, стрелиции и множество других цветов с невероятными ароматами. Подвесные корзинки с вьющимися веточками, фигуры из бамбука, пушистые хвойные деревья – здесь просто чудесно! Но нас ждёт долгожданный обед, мы заезжаем в местное кафе. Нам подают рисовую водку, настойчиво советуют выпить по рюмке перед едой, чтобы не было расстройства желудка от непривычной местной еды. Мы выпиваем по небольшой фарфоровой чашечке, и нам приносят несколько местных блюд из риса, водорослей, морепродуктов и рыбы. Все это съедается в считанные минуты, ведь мы даже не завтракали.

Далее мы следуем в знаменитый Crazy House – это необычное архитектурное творение местной жительницы, которая получила образование в России и вернулась, чтобы воплотить в жизнь свой замысел. Здание представляет собой нечто вроде огромного дерева с переплетающимися ветками, дорожками, поросших грибами и паутиной. Множество маленьких комнат соединяется между собой тропинками самых причудливых форм, маленькие стульчики и столики неопределённой формы, животные из дерева и вьющиеся растения, балкончики и кресла в самых неожиданных местах. Мы бродим по замысловатым лабиринтам, как в сказке, натыкаемся на других туристов и кое-как собираемся снова все вместе около здания.

Теперь мы отправляемся в буддийский монастырь Чук Лак Тхиенвиен, расположенный в сосновом лесу рядом с озером Туен Лам. Половина территории монастыря открыта для туристов, а на другой половине живут монахи в домиках, туда доступа нет. Нам делают замечание по поводу внешнего вида – ноги должны быть закрыты, а мы все в шортах. Я бы и сама сейчас рада завернуться в любую тёплую тряпку, но у меня с собой только лёгкий палантин. Заматываю им ноги, так хоть чуточку теплее и приличнее. Всюду клумбы с яркими цветами, ухоженные, огороженные маленькими серыми заборчиками. Невообразимые цветущие деревья, кустарники в изящных глиняных вазах, бамбуки и сосны, придающие воздуху пронзительную свежесть. С площадки открывается великолепный вид на озеро, лежащее внизу под горой, над ним стоит призрачный туман. Мы с Элианой долго стоим, вглядываясь в гладь воды и любуясь экзотическими цветами. Здесь так спокойно, тихо, душа замирает от счастья – давно она не чувствовала такого глубокого покоя. Если именно так чувствуют себя монахи, то можно понять их стремление удалиться от всего мира. Мне становится немного грустно. Не хочется уезжать.

В храм мы не заходим, так как на нас неподобающая одежда, и вообще я неоднозначно себя чувствую около храма другой религии – что мне там делать? Мы просто фотографируемся на его фоне и гуляем по немыслимым красотам парка.

Замерзшие и уставшие мы садимся в автобус и отправляемся обратно, в свою гостиницу. По пути быстро темнеет, и ехать по серпантину ещё страшнее. Водитель всё также сигналит всю дорогу, но многие засыпают, несмотря ни на что. Это был насыщенный день.

05 ноября 2008 г.

* * *

Мы с Элианой стараемся встать как можно раньше, пока ещё не так палит солнце. До завтрака мы идём на берег моря, проходим длинные ряды наклонных камней и выбираем самое отдалённое место на пляже. В принципе, в этом нет необходимости, так как пляж пустой, видно только одинокого рыбака, который ловит крабов нам на обед. Но чем дальше идёшь по пляжу, тем ближе хвойный лес, от которого воздух приобретает непривычный запах морской пены и сосновых иголок.

Мы купаемся в море, стараясь держаться подальше от камней, а потом лежим на пляже, расстелив полотенца. Очередной волной уносит мой телефон, но я успеваю его поймать и высушить, хорошо, что это неубиваемая «Нокия». Возвращаемся в гостиницу к завтраку, экипаж уже частично в ресторане. Завтраки здесь всегда безупречные, а на обед и ужин часто подают тарелки с непонятным содержимым, иногда это съедобно, а иногда нет. Но булочки бесподобны всегда.

06 ноября 2008 г.

* * *

Утро мы проводим на пляже, а после завтрака двумя экипажами отправляемся в Фантхьет на обычном рейсовом автобусе, который ходит мимо нашей гостиницы два раза в день. Гид говорит нам, что если на дороге будут стоять одни туристы, то автобус не остановится, так тут принято. Но с нами местный гид, поэтому автобус останавливается, и мы толпой заходим внутрь. Сесть негде, все места заняты, и мы в растерянности наблюдаем за тем, как местные жители курят прямо в автобусе! Никто не делает им замечания, а гид поясняет, что это у них нормальное явление. Все окна открыты, но в душном воздухе всё равно стоит дешёвый сигаретный дым. Мы доезжаем до центра города, и отправляемся в змеиный ресторан. Гид говорит, что каждый турист должен попробовать змеиное мясо. Мы заходим в потрёпанное двухэтажное здание, совсем не похожее на ресторан. На первом этаже люди сидят компаниями за длинными деревянными столами и играют в настольные игры. Мы поднимаемся на второй этаж по затёртой лестнице и оказываемся в комнате, где, кажется, когда-то планировали сделать ремонт, но передумали. Бетонные стены, железные балки, пластиковые стулья и длинный стол. Окна открыты, слышно шум мопедов с улицы. По стенам пробегают маленькие серые гекконы – видимо, аналог наших тараканов. Первым делом нам приносят по бутылке пива «Сайгон», и мы пьём его за беседами о различных эстафетах. Позже к нам поднимается местный мужчина в толстых перчатках и льняным мешком в руке. Мешок почему-то шевелится. Мы замираем в ожидании, а он совершенно спокойно достает оттуда живую змею! Вытягивает её во всю длину, показывает нам, потом так же спокойно ножницами отрезает ей голову и кладет в стакан. Несколько девушек из экипажей отворачиваются, подавляя рвотные позывы. Мужчина поднимает тело змеи вверх, чтобы из неё стекла кровь в бутылку с рисовой водкой «Ханой». Эту водку разливают всем нам. После вырезается змеиное сердце, и один из нас должен проглотить его, пока оно бьётся. Есть поверье, что сделавший это обретает невероятную силу. Я думаю и решаю, что мне такая сила не нужна. Один из наших ребят глотает его, запивая водкой.

Затем такое же зверство происходит со второй змеёй, некоторые из нас уже не смотрят на процесс, просто пьют свое пиво, глядя в стол. Останки змей уносят для готовки, а мы пьём рисовую водку. Через полчаса нам приносят несколько видов блюд из мяса змеи – фрикадельки, жареные спинки и суп. Я пробую всего понемногу, в блюдах столько специй, что вкуса мяса не ощущается. Также нам приносят водку со змеиной желчью.

Немного шокированные и немного пьяные мы выходим на улицу и сидим на скамейках перед зданием ресторана (кто вообще назвал это рестораном?).

Обратно мы возвращаемся на двух вместительных машинах такси.

07 ноября 2008 г.

* * *

Мы проводим дни на берегу моря, у бассейна; в уютном домике, когда самая жара. По утрам особенно приятно лежать на большой кровати под балдахином, который чуть шевелится от ветерка с открытого балкона. Каждое утро после прогулки нас ждёт прибранный номер со свежей постелью и новые необычные фрукты.

Иногда мы с Элианой просим девушку на ресепшне дать нам посидеть за её компьютером, ибо другой связи с родственниками у нас нет. Я пишу папе краткие отчёты о нашем времяпрепровождении; компьютер такой старый, что зависает по три раза подряд, и приходится писать всё заново. Печатать надо транслитерацией, что тоже неудобно, но, думаю, родители рады и таким весточкам.

Сегодня вечером мы с Элианой забираемся в высокую беседку на берегу моря и пьём розовое шампанское, купленное вчера в городе. С моря такой сильный ветер, что нас продувает насквозь, а волосы постоянно лезут в рот, но мы стараемся не упускать романтических моментов ни в чём. Наша командировка медленно, но верно приближается к завершению.

08 ноября 2008 г.

* * *

Через два дня нам улетать домой. Такое впечатление, что мы здесь уже месяц. После Фантхьета мы уже никуда не выезжали, проводим всё время в гостинице, здесь есть всё необходимое, а главное – покой и отсутствие туристов, чего нам, экипажу, всегда не хватает.

Я просыпаюсь рано, нет и пяти утра. Отправляюсь гулять по берегу моря. Возвращается то самое настороженное состояние, которое мучило меня перед вылетом во Вьетнам. Смотрю на бушующие волны, Южно-Китайское море сегодня особенно яростно нападает на огромные береговые камни.

Время уже около шести утра, а солнца нет, пасмурно, тучи, прохладный ветер и высокая пена от волн с дребезгом бросается на камни. Выглядит устрашающе. Я возвращаюсь в домик и до завтрака сижу на балкончике, куда вдруг приползает длинная идеально гладкая ящерица, отливающая синим цветом. Она, вроде, не агрессивная, но я ухожу с балкона. Элиана как раз готова идти на завтрак. После ресторана мы собираемся зайти в домик за вещами и пойти на берег моря посмотреть на волны. Я первая поднимаюсь по лестнице босиком, ведь тут совсем рядом. И вдруг мою ногу пронзает нестерпимая боль, я резко поднимаю ногу от каменной ступеньки, из-под моей ступни вылетает нечто похожее на огромного шмеля и быстро улетает, я не успеваю рассмотреть его как следует. Судя по всему, он сидел на камне, я на него наступила, и он в ужасе ужалил меня в ногу. У меня непроизвольно текут слёзы от боли, на ногу наступить невозможно. Элиана бежит за помощью в административное здание, а я сажусь в слезах на ступеньку. Приходит гостиничный медик, уводит меня в домик, осматривает ногу и даёт таблетки от возможной аллергической реакции. Я до самого вечера лежу в кровати, содрогаясь от непереносимых болей, которые распространяются до самого колена и выше. Элиана подаёт мне чай и еду, а я всё плачу. Никогда не могла подумать, что укус шмеля может быть таким болезненным!

Вечером нам устраивают прощальный вечер на берегу моря с барбекю из морепродуктов и рыбы. Нога всё ещё болит, но не могу же я пропустить такое событие. После ужина мы поднимаемся на второй этаж, где стоит бильярд. Все играют, танцуют и смеются, а я решаю, что с меня хватит, так как нога очень болит, встаю, чтобы пойти в свой домик. И тут чувствую сильный удар по голове. Стою, не понимая, что случилось. Вижу перед собой окровавленный железный набалдашник бильярдного кия. Никто ничего не заметил. Мне на руки начинает капать кровь, кто-то из экипажа «Сибири» глядя на меня говорит: «У тебя кровь», и я автоматически спускаюсь по лестнице вниз, чтобы не пугать всех остальных. На берегу около бассейна есть туалет, я ковыляю туда своей больной ногой, закрываюсь и с замиранием сердца смотрю в зеркало. На лбу зияет дыра размером в 7—8 сантиметров, всё лицо залито кровью, футболка тоже, даже руки в крови. Видимо, от удара кожа завернулась, и виднеется красная оголенная дыра. У меня начинают трястись руки, так как я понимаю, что не могу сама это исправить и придётся звать на помощь. Пластырем эту дыру точно не заклеишь. Нам ведь послезавтра лететь! Я должна работать в салоне, что мне делать с таким лицом?!

В этих мыслях я ощущаю, что меня начинает шатать – то ли от кровопотери, то ли от шока. В туалете заканчиваются салфетки, которыми я вытираю кровь. Надо что-то предпринимать. У меня нет выбора, я выхожу на лестницу и вижу одну из бортпроводниц «Сибири», зову её на помощь. Глаза у неё тут же становятся квадратными, а меня уже не держат ноги. Я прошу её позвать Элиану и нашего командира. Но уже поздно – паника поднята. Оба экипажа в сборе, у всех в глазах ужас. Этого я хотела меньше всего…

Командир реагирует первым, на то он и командир – промывает мне рану водкой, прикладывает лёд, завёрнутый в льняную салфетку, садится рядом со мной на лестнице, чтобы держать компресс. Тут же командует: «Скорую! Вызывайте скорую!». Работники гостиницы начинают суетиться, через пять минут прибегают с криками: «Скорая сюда не поедет, это слишком далеко, сказали, приезжайте сами».

Командир с одним из бортпроводников загружают меня в гостиничную машину, и администратор сам везёт нас в больницу Фантхьета. Мы втроем сидим на заднем сидении, командир всю дорогу держит лёд на моём лбу. В больнице я уже плохо соображаю, меня кладут на операционный стол, вкалывают местную анестезию, и я начинаю плакать. Врач думает, наверное, что мне больно. Но нет, я плачу потому, что шеф теперь меня, наверное, сживёт со света, и вообще меня, скорее всего, уволят. Как меня угораздило! Ещё плачу потому, что обидно – почему и шмель, и дыра во лбу, всё для меня одной в этот день? Ещё плачу потому, что знала, что что-то произойдет, предчувствие меня не обмануло. Врач шьёт очень внимательно, аккуратно и спокойно, даже вытирает мне слёзы между делом. Если бы он мог говорить хотя бы по-английски, наверное, он бы меня пожалел. Или сказал бы, что ему надоело зашивать русских туристов. Но он говорит только по-вьетнамски, и я ничего не понимаю. Я чувствую, как он шевелит и расправляет кожу на моём лбу, но мне не больно. Пытаюсь понять, насколько там всё плохо. В конце работы врач улыбается и что-то говорит на своём языке. Заходит командир и помогает мне встать. В коридоре нам выдают справку, заполненную на вьетнамском, и просят оплатить операцию. Командир оплачивает сам и загружает меня в машину. Нам предлагают остаться под наблюдением, но я прошу, чтобы меня здесь не оставляли. Мы едем обратно. У меня пока ничего не болит, но сердце бешено бьётся от полученного адреналина и от ожидания встречи с Ольгой.

У нас с ней не успели выстроиться никакие отношения, я только знаю, что у неё суровый характер, и она может устроить мне массу проблем из-за этого происшествия. Она ждёт нас на дорожке у административного здания, хоть время уже около трёх часов ночи. Вид у неё взволнованный, и не похоже, что это наиграно. Конечно, она тоже переживает – она ведь отвечает за меня. Ольга спрашивает, как дела, мы рассказываем про больницу, показываем повязку на лбу и говорим, что прогнозы у меня вполне утешительные – жить буду. Она без особых эмоций, но явно чуть более успокоенная отправляет нас по домикам спать, приказав никуда не выходить больше до завтрака, сама тоже отправляется отдыхать. Не знаю, чего мне ждать завтра.

Элиана тоже не спит, ждёт меня. Всю ночь она следит, дышу ли я. А я не могу уснуть от переизбытка эмоций.

11 ноября 2008 г.

* * *

Утром я скорее иду смотреть в зеркало, чтобы убедиться, что весь этот кошмар мне не приснился. Нет, не приснился. На лбу повязка, под глазом небольшие красно-синие разводы. Я всё ещё нахожусь во встревоженном состоянии, переодеваюсь и зову Элиану на завтрак, так как одной мне никуда не хочется идти.

В ресторане Ольга подходит ко мне, интересуется моим состоянием, спрашивает, могу ли я лететь. Если дело плохо, то я могу, конечно, остаться во Вьетнаме, получить лечение, а авиакомпания вышлет сюда запасного бортпроводника пассажиром через другую авиакомпанию заранее, или на прямом рейсе с запасной бригадой, чтобы он заменил меня. Но это вызовет много шума – разборки, как всё произошло, отправка бортпроводника, оплата моего лечения во Вьетнаме и прочее. Проще если я полечу сама. Я говорю, что готова лететь. Ольга рада это слышать, но просит меня ни в коем случае не показываться в салоне пассажирам, работать я буду в стойке эконом-класса. Эти новости меня радуют, само собой. Мне не хочется оставаться одной во Вьетнаме и не хочется создавать шумиху.

На завтраке работники гостиницы по очереди спрашивают, как у меня дела. Я теперь местная знаменитость, даже стыдно за то, что я вызвала столько суеты. После завтрака мы покидаем свои домики и собираемся в административном здании. Мы так долго были здесь, что расстаёмся с работниками и экипажем «Сибири», как с родственниками.

Автобус везёт нас в Сайгон. Пять часов в духоте, зато мимо прекрасных зелёных гор, полей с фруктовыми кустарниками и маленьких деревень.

Нас снова заселяют в четырёхзвездочный отель со стеклянным куполом и огромным букетом цветов при входе. У меня немного болит голова, переживаю, как бы не было воспаления на такой жаре. Подхожу на ресепшн и спрашиваю, нет ли у них аптечки, мне нужен бинт или пластырь для перевязки. Милая девушка смотрит на моё лицо, спрашивает, какой у меня номер, и говорит, чтобы я ждала у себя. Чего ждала? Мы с Элианой возвращаемся в номер, и через десять минут к нам приходит самый настоящий врач в светло-зелёном костюме, с медицинским чемоданчиком. Он не задаёт вопросов, просто аккуратно отклеивает мою повязку, обрабатывает швы и готовит новую. Пока он стоит у столика, я прошу Элиану меня сфотографировать – я ведь даже не видела, что теперь с моим лицом! Врач очень тщательно и скрупулёзно делает мне новую повязку, складывает чемоданчик, прощается и уходит. Мы приятно удивлены таким сервисом. Я с нетерпением открываю фото в телефоне и смотрю на швы на своём лице. Странно, они совсем не там, где я предполагала. Дыра в моём лбу была намного выше брови, а швы прямо над бровью и частично даже через бровь. Видимо, после расправления завернувшейся кожи дыра встала на другое место.

Я рано засыпаю, устала с дороги. Завтра мы улетаем домой.

12 ноября 2008 г.

* * *

Перед вылетом мы фотографируемся с девчонками из экипажа, я прячу чёлкой повязку и улыбаюсь.

Работаю в эконом-классе, в стойке, чтобы никто меня не видел. Это даже здорово, ведь ни при каких других обстоятельствах меня бы не поставили работать в стойку, имея двух ребят в экипаже. Иногда кружится голова, но я справляюсь. Один раз всё же выскакиваю в салон с дополнительным чайником, так как ребятам неудобно самим идти в стойку, но шеф меня не замечает.

По прилёту мы спускаемся с самолёта и садимся в экипажный автобус, который должен отвезти нас в аэропорт. По пути автобус останавливается рядом с другим нашим самолётом, водитель поясняет, что мы захватим часть другого экипажа. Я с ужасом вижу, что в автобус входит начальник нашего отделения бортпроводников в форме и садится рядом со мной. Он увлечён беседой с командиром и не смотрит в мою сторону, а я стараюсь делать вид, что за окном что-то очень интересное, и отвернуть голову как можно дальше, чтобы он не заметил повязки у меня на лице. Он видит, что мы загорелые и с большими чемоданами – явно из длительной эстафеты, и повязка может навести его на самые разные мысли. Нарушение поведения в эстафете – серьёзная статья, достаться может и мне, и шефу, и командиру. К тому же я в форме, мне разрешили лететь с такой серьёзной травмой. Краем глаза я замечаю ужас в глазах Ольги и стараюсь показать ей, что начальник не обращает на меня внимания. Автобус останавливается около аэропорта, и мы по очереди выходим. По традиции, мужчины подают руку женщинам. Мне подаёт руку начальник отделения, но не смотрит мне в лицо. Я спускаюсь, хватаю чемодан и быстро удаляюсь в здание аэропорта. Ольга меня догоняет со словами: «Вроде, пронесло!» и даже улыбается. «Не вздумай заходить в службу, сразу езжай домой, бери больничный и не показывайся никому» – добавляет Ольга, я киваю, и мы расстаёмся. Нормальная оказалась шеф, вполне даже понимающая!

Мне и в голову не приходило спросить, где живёт Элиана, я была уверена, что в Москве. Но мы вместе идём на остановку, и выясняется, что она тоже живёт в Авиагородке, её дом в пятидесяти метрах от моего, через дорогу. Все эти месяцы мы могли бы общаться, но не были знакомы! Она доводит меня до квартиры, и мы обмениваемся телефонами. Я знала, что не зря выбрала её из экипажа!

Нарине как раз собирается на рейс, когда я захожу домой. Мы рады друг друга видеть после такого перерыва, обнимаемся, и тут она замечает, что с моим лицом что-то не так. Я улыбаюсь и говорю: «Вьетнам, понимаешь…». Она честно признается, что не пережила бы, если бы с её лицом случилось нечто подобное.

14 ноября 2008 г.

* * *

Приходится поступить нечестно и «купить» больничный. То есть прийти к врачу, показать на свой лоб и сказать, что на работе об этом знать не должны. Она пишет мне диагноз «ОРВИ», и я ухожу домой. Мне страшно самой менять бинты, боюсь задеть нитки, поэтому хожу на платные перевязки в санчасть через дорогу от дома. Голова часто болит, и под глазом наплыл внушительный жёлто-зелёный синяк. Выгляжу я просто шедеврально.

15 ноября 2008 г.

* * *

Позавчера мне сняли швы. Не сказать что сильно страшно – нормально. Аккуратная ярко-красная полоска над левым глазом в виде дуги. Как говорит Элиана: «Теперь у тебя будет постоянно удивлённо приподнятая бровь». Точнее, бровь-дублёр. Подолгу смотрю на себя в зеркало, никак не могу привыкнуть. Всего восемь стежков, а лицо так изменилось. Как теперь жить, со шрамом на лице?! Но и убирать его не хочется, ведь он напоминает о Вьетнаме. Я привыкну.

Сегодня в Москве началась зима. Ночую у Кати, днём хотела съездить в Тверь погулять, но было так холодно, а я одета не по погоде, решила не ехать. К тому же немного приболела, но уже завтра планирую проснуться здоровой. Как всегда, начало зимы для меня начало чего-то нового и прощальные воспоминания о прошлом.

Нарине послезавтра летит на Гоа. Я бы тоже слетала. Я бы вообще с радостью слетала в любую эстафету, конечно, без таких плачевных последствий, как Вьетнам. Хочется другого города, чтобы вернуться из него снова сюда, в зиму.

Я уже два раза была в гостях у Элианы, она снимает квартиру с коллегой Ритой, у них уютная однушка с хорошим ремонтом.

Столько приятных воспоминаний. Так много было в жизни. И сколько ещё будет… Снег – это не просто погодное явление, это время вспоминать и время начинать новую жизнь. Первый снег заставляет думать о чём-то новом, светлом, хочется начать заново, перевернуть страницу и посмотреть на всё по-иному, не хочется возвращаться ни в один негативный момент жизни. Сегодня даже в метро странный день. Сначала труп посреди станции, милиция, охрана, все идут мимо, а кто-то лежит укрытый одеждой с головой, и семья не дождётся его сегодня домой. Потом кто-то начал курить в метро, кто-то поругался.… А потом выхожу на улицу и… снег. И всё снова по-другому.

Завтра я, наконец, закрою больничный и узнаю наряд. Так хочется лететь!

20 ноября 2008 г.

* * *

Увы, наряд не сильно меня восторгает – у меня полугодовая медкомиссия. Скучно проходить её, проведя неделю на больничном. По крайней мере, врач доволен моим весом: я обещала, что доберу до нормы, и выполнила обещание. Помню, как проходила свою первую медкомиссию, как первый раз оказалась в Авиагородке, первый раз шла к зданию лётной комиссии. А теперь это здание рядом с домом, где я живу. Для прохождения медкомиссии мне приходится капитально обрезать чёлку, чтобы она полностью закрывала шрам. Кто же меня допустит к полётам после незаявленной травмы и без детального обследования? Мне везёт, никто не замечает мой вьетнамский «секрет».

22 ноября 2008 г.

Белая гора

На восточном побережье Каспийского моря расположился небольшой казахский город Актау, в переводе с казахского «белая гора». Ранее он был назван в честь украинского поэта Тараса Шевченко и носил его фамилию до 1991 года.

Потрясающее сходство с Набережными Челнами – там тоже по странному набору цифр вроде «58-10-13» можно попасть в гости. В Челнах это называется комплексами, в Актау микрорайонами. Но, конечно, мне не суждено пройтись по улицам Актау, я даже не могу увидеть его сверху, потому что ночь и темно.

В холодной стойке я держу руки у печки, пока греются касалетки. Глубокая ночь, всё живое должно спать, а я здесь. Как уютно в этой маленькой стойке, из крошечных иллюминаторов видно только далёкие огоньки деревень, в салоне приглушен свет, пассажиры мирно спят. Я чувствую себя как будто у камина в собственном доме, который у меня, возможно, будет однажды. Где-то сейчас метель, где-то ветер завывает в трубах, в далёкой башкирской деревне давно спят мои бабушка и дедушка, а у нас тут уютно и спокойно, мерно гудят печки, греют еду людям. Разве всё это может с чем-то сравниться?

28 ноября 2008 г.

* * *

Салон почти пустой, всего 14 пассажиров. Именно столько пассажиров реально обслужить с должным вниманием, когда летишь в Киев. За полтора часа вообще мало что можно успеть, учитывая, что первые и последние 15 минут – это набор и снижение высоты. В то же время, это по-своему идеальный рейс для проведения проверки на квалификацию, которая и есть у меня сегодня. Если успеешь выполнить всё необходимое по технологии обслуживания за такой короткий рейс – считай, что молодец. В моём случае сложно не успеть всё с четырнадцатью пассажирами на борту. Помимо ответов на вопросы инструктора и работы в салоне я отвечаю за груз-багаж, а это ведь надо пересчитать все 14 чемоданов! Возможно, был бы ещё шанс облажаться на обратном рейсе, но борт снова полупустой, всего 15 пассажиров. После окончания обслуживания мы с коллегой даже успеваем попить чай. Если бы не мизерный налёт, то это был бы приятный рейс – в 11:30 улетаешь из Москвы и в 15:00 уже прилетаешь обратно. Конечно, это не считая времени явки, принятия и сдачи борта, но всё же.

30 ноября 2008 г.

* * *

На лётном поле стоит красавец Боинг 777 или в простонародье «три топора». Сегодня мы поднимаемся на борт в гражданской одежде, чтобы пройти экзаменацию. До сих пор я видела его только на картинках и учила его характеристики по лекциям. Вживую он на самом деле хорош! Всё в нём прекрасно, аккуратно и удобно, сделано на самом деле для комфортной работы экипажа и безопасности всех, кто внутри. Я с удовольствием отвечаю на вопросы инструктора и показываю всё на практике – что может быть приятнее, чем рассказывать то, что только на днях выучила? О, эти плавные двери, переключатели «автомат-ручное», уютные полочки для демо-комплектов, просторные кухонные стойки… Надеюсь, в ближайшее время слетать на этом чуде техники.

05 декабря 2008 г.

* * *

Сегодня я – «АСС №3». Для Боинга 747 это значит, что в мои обязанности входит контроль аварийно-спасательного оборудования в третьей части самолёта, если образно его разделить. Есть также «АСС №2», который проверяет середину самолёта и второй салон, а также «АСС №1», который проверяет первый салон, вторую палубу, и докладывает шефу о проверке аварийно-спасательного оборудования на всём самолёте, основываясь на своих собственных данных и наших докладах. А ещё в мои обязанности входит контроль пятой правой двери и работа с пассажирами в правом проходе пятого салона.

Мы летим в Хургаду, вылет в 18:10, явка в 15:35, выход из дома в 14:35. Конечно, тут речь не идёт о том, чтобы поспать днём перед вылетом – хорошо бы просто выспаться ночью. При этом возвращаемся мы в 05:05 утра, плюс сдача борта, а там уже как раз начнут ходить автобусы до Авиагородка. Сутки без сна. Еду домой уже седьмого декабря, помню, что это день святой Екатерины – значит, будут звонить родственники и поздравлять, а мне надо поспать после рейса. Может, это и бесчеловечно, но придётся отключить телефон.

06—07 декабря 2008 г.

Самый долгий «Сахалин»

В диспетчерской не протолкнуться: прилетел 747-й, и весь его экипаж, судя по всему, хочет узнать, как мы шутим, свой «гороскоп» на неделю. Бегло просматриваю список нарядов на ближайшие дни, вижу многие знакомые фамилии в сочетании с заголовками «Актау, 737» или «Торонто, 747», страшно хочется найти свою в списке экипажа на Мальдивы или Гоа. Однако нахожу себя в составе бригады на Сахалин. Тоже отлично. Зимнее утро, свежий воздух Охотского моря, уютная гостиница, я уже мысленно глажу местного кота, сидя у камина. Но с нами летит инспектор, значит, рейс будет не из простых, и путь к камину может оказаться нервным. Проверять он будет всё вдоль и поперёк, об этом я наслышана. У меня есть сутки, чтобы повторить все мелочи и нюансы любимого 767.

Особенное счастье на этом рейсе выпадает именно мне – работать в стойке бизнес-класса вместе с инспектором. Михаил Сергеевич – суровый мужчина лет сорока пяти, лысый, высокий, статный, с выправкой бывшего военного. Любит сарказм, чёрный юмор и делать из всех идиотов. Придётся показать, что дочь старшего прапорщика тоже не лыком шита.

Пассажиров бизнес-класса на прямом рейсе у нас не так много, так что Михаил Сергеевич внимательно осматривает каждый сантиметр самолёта и придирчиво следит за моей работой, вставляя едкие комментарии на каждое моё движение. Иногда молча улыбаюсь, иногда пытаюсь умничать и острю в ответ. Но при этом стараюсь держать строгий контроль над своими действиями, ошибка будет непростительна. Я редко работаю в «бизнесе», но внутреннее волнение и растерянность в основном удаётся скрыть, переключив внимание инспектора на вопросы по аварийно-спасательному оборудованию или конструкции, об этом я могу говорить часами. Боинг 767 настолько оптимален во всём, что не изучить его значит проявить неуважение к разработчику.

Если кто-то из пассажиров вызывает меня, стараюсь провести максимум времени в салоне, чтобы отдохнуть от колкостей Михаила Сергеевича. По десять раз пою всех соком, чаем, вином, коньяком, укрываю всех пледами, закрываю шторки иллюминаторов, желаю приятного отдыха. И что интересно, людям это, похоже, нравится, никто не нервничает, не возмущается, приятно работать. Даже создаётся ощущение, что мы уже стали знакомыми за эти несколько часов. И я рада, что они так сладко спят, укутавшись в два или три пледа – «бизнес» находится в передней части самолёта, а там обычно очень холодно.

Инспектор отправляет меня к лётчикам спросить, что они будут кушать. Внимательно следит за корректностью моих действий – нельзя просто так вломиться в кабину пилотов, есть определённая схема.

Мне нравится кормить пилотов, они ведь такие беспомощные там, в кабине, не могут сами прийти на кухню и выбрать, что поесть. Вот я скажу им «говядина с рисом» и они согласятся, не зная о том, что на деле сёмга с картофелем выглядит куда аппетитнее. Им вообще не оторваться от приборов, и я с радостью несу подносы с горячей рыбой, салатом, тёплыми булочками. Командир даёт мне свою кружку-термос и просит налить ему зелёный чай с лимоном. Шеф вообще на этом рейсе отдыхает, заполняя документацию, так как инспектору явно больше нравится изматывать меня самому.

В стойке мнусь секунд десять в нерешительности и, наконец, спрашиваю с наивным выражением лица:

– Михаил Сергеевич, там такой рассвет, розовый-розовый! Можно я посмотрю минуточку?

Михаил Сергеевич хотел было съязвить в ответ, но, увидев, что я сняла свою маску дочери старшего прапорщика, еле заметно улыбается и говорит:

– Ну, иди, если капитан не против.

Широко улыбаюсь, беру с собой маленький поднос с выбранными лётчиками пирожными, чай и иду в кабину. Вообще я не люблю ни о чём просить. Но не попросить посидеть минутку в кабине пилотов, глядя на восхитительный дальневосточный рассвет – это тщеславное преступление против себя.

Командир прикрывает газетой часть окна слева от себя и пьёт чай, расхваливая тёплое пирожное. А оно и правда чудесное, я такое пробовала, особенно густой ванильный крем сверху. Второй пилот говорит:

– Да посиди подольше, не съест он тебя.

Инспектор в смысле. Не уверена, что не съест. Так что ровно через минуту иду обратно, по пути бьюсь головой об дверь, так как не могу оторваться от вида. Возвращаюсь в стойку счастливая, но меня тут же осаживают: «Ну, ты как стажёр». Надеваю обратно надменную маску и утончённо язвлю в ответ. Осталось лететь часа три, надо потерпеть. Ни за что не дам ему вывести меня из себя.

Аккуратно выкладываю на большие подносы тарелочки с омлетом, фруктами, сыром, наливаю апельсиновый сок, открываю шторки иллюминаторов. В салоне теперь тоже настало утро, сонные пассажиры стягивают пледы, стало немного теплее. Не знаю, догадываются ли они, что я с ними особенно милая, потому что в стойке меня ждёт настоящий тиран. В принципе, я неплохо пережила этот рейс, держалась стойко, не разрыдалась и не убежала работать в «эконом». Скоро уже можно будет сменить форму на «гражданку» и вкусно пообедать в экипажной гостинице. Эта гостиница ассоциируется у меня с абсолютным порядком, чистотой, элегантностью, свежим воздухом, уютом, а потому я всегда рада оказаться там снова. Сейчас там вот уже вторые сутки отдыхает экипаж, который сменит нас на обратном рейсе. Хотя сейчас, наверное, экипаж уже едет в аэропорт. Все эти мысли поднимают мне настроение, и я улыбаюсь пассажирам даже когда они не отдают посуду на снижении. Только Михаил Сергеевич подозревает меня в нечестности и посматривает укоризненным взглядом бывалого подполковника (вообще был ли он военным?). А что в этом нечестного? Хочу и улыбаюсь.

Мы снижаемся, но кружим подозрительно долго. В стойке напряжённое молчание, нет сил выжимать из себя ещё какие-то едкие ответы на замечания. Время подсказывает, что мы уже должны бы сесть. Но вдруг я чувствую, что мы снова набираем высоту. Командир объявляет, что в связи с сильным туманом нам не дают посадку, и мы держим курс на Хабаровск. Сахалин всегда такой непредсказуемый, моментально может случиться непроглядный туман или сильный ветер. Конечно, дополнительный час полёта меня не сильно радует, я устала, и хочется закончить этот непрекращающийся допрос.

Хабаровск принимает нас, и мы два часа ждём разрешения на повторный вылет в Южно-Сахалинск. Пассажиры сидят вместе с нами на борту. Определённо, нет ничего хуже, чем стоянка с пассажирами на борту. Тем более с уставшими и голодными пассажирами. И уж тем более, если экипаж тоже голоден и устал. Два часа постоянных вопросов: «Когда мы прибудем на Сахалин?». Никто ничего не знает. Я вот уже двенадцать часов на каблуках, с тянущей волосы прической, капитальным вечерним макияжем и не спала около двадцати двух часов. Люди, я тоже хочу на Сахалин, правда.

Наконец, хоть какое-то решение – пассажиров снимают с борта и увозят в гостиницу отдыхать. Пассажиров, но не нас. Мы продолжаем ждать разрешения на вылет, но теперь хотя бы без лишних вопросов и шума. Надо отдать должное нашим лётчикам, они не бросают нас, сидят рядом в салоне и терпеливо ждут указаний. А ведь им, возможно, скоро снова поднимать самолёт в воздух, их надо беречь больше всех.

Проходит три часа. Кто-то успел немного поспать, кто-то мужественно ждал вылета – если уснешь, потом ещё труднее собрать последние силы и внимание.

К самолёту, наконец, подгоняют трап. Невысокий мужчина с инеем на усах рапортует:

– Поступило указание доставить экипаж в гостиницу.

Свершилось! Уже через полчаса мы прибываем в гостиницу «Онега» и быстро расходимся по номерам. У нас всего четыре часа на отдых. Оперативно меняю форму на спортивные шорты, футболку и бегу кушать. Даже не ощущаю вкуса еды, которую накидываю в себя с голоду. А теперь спать, срочно спать!

Три часа сна кажутся одной минутой, никаких сновидений, только ощущение прострации. Полчаса на сбор. Причёска, макияж, форма. Я снова стюардесса. Правда, какая-то потрёпанная и разбитая. В автобусе снова засыпаю и даже не любуюсь снежным Хабаровском за окнами.

Здравствуй, малыш – наш 767 стоит такой одинокий посреди аэродрома. За то время, что нас не было, его отключили от наземного питания, и он полностью промёрз, ведь на улице минус тридцать. Поднявшись на борт, понимаем, что в салоне ещё холоднее. С трудом соображаю, какое сейчас время суток. Пытаемся готовиться к вылету, но это совершенно бессмысленно, самолёт слишком холодный. Нам снова подключают наземное питание и проводят в салон огромные гофрированные трубы с тёплым воздухом.

Проходит полчаса. Температура в салоне никак не меняется. Мы ходим по салону туда обратно, чтобы не замёрзнуть окончательно. А разрешение на вылет всё не дают. То ли всё ещё из-за тумана, то ли потому что взлетать на промёрзшем самолёте не благорассудно.

Воды в самолёте нет, баки никто не заправлял. Питание тоже не загружали. Вообще наш рейс никто не ждал в Хабаровске, поэтому и обслуживание ненавязчивое. Нам разрешают поспать на пассажирских креслах минут по десять, пока ждём решения. Кресла холодные, но всё же проваливаюсь в глубокий сон всего на пять минут и, проснувшись, не понимаю, где я. Неужели всё ещё в самолёте? Вот уже сутки как мы вылетели из Домодедово, а наш рейс не достиг пункта назначения.

Проходит ещё два часа. Изо рта идёт пар, все двери самолёта закрыты, трапы отогнаны. Мы словно заперты в ледяной клетке, и нельзя ничего сделать, только ждать. Мы собираемся в хвостовой стойке и включаем печь, держа около неё окоченевшие руки. Всем страшно, что скажет Михаил Сергеевич, если увидит такое безобразие. И, конечно, он заходит в стойку. Мы готовы к любому наказанию, к выговору и прочему, но мы не хотим замерзать до смерти. Михаил Сергеевич сурово смотрит на нас с полминуты, потом командует всем разойтись. Я чуть не плачу от отчаяния, мои руки не успели согреться. Желудок отчаянно требует еды. Но, к нашему удивлению, через минуту инспектор зовёт нас обратно – около печей он соорудил «стол» из телег и говорит всем девушкам сесть на них, чтобы весь жар печи шёл на нас. Мы радостно взбираемся на телеги и начинаем оттаивать в тёплом воздухе. Парни из экипажа стоят рядом, лётчики спят где-то в салоне. Скоро я начинаю чувствовать пальцы ног. Есть и плюсы в этой всей истории – мы с экипажем очень сдружились в этих испытаниях.

Проходит три часа. Сахалин превращается в сказочную мечту с тёплой гостиницей, мягким зелёным одеялом, горячим обедом… Временами меня берёт злость. Почему они медлят? Если взлетать нельзя, почему не оставить нас в гостинице подольше? Мне страшно жаль командира – он, скрючившись, спит в пассажирском кресле.

Михаил Сергеевич греет нам чай в печках, приносит мне один из стаканов и протягивает со словами: «Так что всё-таки случилось у тебя с лицом? Откуда шрам?». Думаю, не стоит сильно откровенничать с таким важным человеком. Кратко отвечаю, что вьетнамская пуля зацепила. Он улыбается, поняв, что подробностей можно не ждать. А он добрый, я теперь вижу по глазам. Ему меня жалко.

Четыре часа проходят как вечность. Мы вымотаны, но хоть немного согрелись. Самолёт, наконец, поддаётся массовым мерам наземных служб по согреванию и начинает оттаивать. Слышится шум – неужели привезли пассажиров?! Точно, у трапа стоит автобус. Бегу в бизнес-класс открывать двери и встречать. На этот раз без шампанского.

Пассажиры уставшие, невесёлые. Оказывается, они страшно долго ждали заселения в гостиницу, и их даже не покормили за всё это время. Но они не жалуются – видят, что мы тут тоже не на курорте.

Самолёт готовится к вылету. На разбеге всё хрустит, скрежещут замёрзшие детали. Стараюсь скрыть ужас в глазах. «Не долетим» – думаю в панике. Но вроде набираем высоту. Может, и получится.

Обшариваю все углы в поисках хоть какой-то еды. Нахожу несколько булочек, пару кусков хлеба, три маленьких упаковки с джемом, немного винограда. Чем богаты, как говорится. Грею в печке чайник с минералкой и разливаю по кружкам, которые, как могла, оттёрла с помощью осибори (небольшое полотенце для рук, которое обычно подаётся пассажиру, смоченное горячей водой). Водой самолёт так и не заправили, её нет ни в туалетах, ни в кипятильниках. Булочки и хлеб тоже грею в печке и раскладываю по маленьким тарелкам с фирменными салфетками. Это, наверное, выглядит жалко, но с улыбкой предлагаю пассажирам поесть. А они так благодарны, греют руки об чашки, едят вчерашние булочки. Вот такой сегодня выдался бизнес-класс.

Долетаем быстро, на снижении очень трясёт и сносит влево, но мы всё же вписываемся в ВПП и садимся. Пассажиры покидают борт, благодарят экипаж. И это искренне, я чувствую.

Осталось чуть-чуть потерпеть, и нас сменит экипаж, который уже третьи сутки ждёт обратного вылета. Бессильно падаю в кресло бизнес-класса и засыпаю. Скорее бы всё это закончилось. Просыпаюсь от сообщения по громкой связи: «Пассажиры!». Что?! Какие пассажиры? Вламываюсь в стойку и чуть не кричу на Михаила Сергеевича: «В смысле пассажиры?!». Он опускает глаза и спокойно говорит: «Через полчаса аэропорт снова закрывают. Нам надо улетать, а то застрянем, сменить нас не успевают». Ещё минут пять не могу осознать, что не будет никакого тёплого одеяла, пения птичек и свежего воздуха у гостиницы.

– То есть как не успевают сменить? – чуть не навзрыд спрашиваю я.

Но объяснять нет времени. На борт поднимаются пассажиры. Не могу поверить. Нам быстро загружают питание, я со слезами на глазах начинаю разливать шампанское. Михаил Сергеевич хлопает меня по спине и с сочувствием говорит:

– Ну потерпи, быстро долетим, командир обещал за восемь сорок. Потом два выходных будет, я договорюсь.

Язвить уже нет сил, я плачу и наливаю напитки в стаканы. Михаил Сергеевич тоже осунулся, видно, что он устал, и решение о вылете принадлежит не ему.

Молча раздаю апельсиновый сок и шампанское. Наверное, стоит шире улыбаться, но я не могу, плохая из меня актриса. На взлёте плачу от досады. Никак не могу поверить, что с нами так поступили. Сменный экипаж останется на Сахалине на четвёртые сутки. А мы вторые сутки почти не выходим из самолёта. Я уже приросла к каждому элементу, чувствую себя как в квартире.

На первом рационе просыпается второе дыхание, но быстро угасает. Снова хочется ныть и жалеть себя. Весь оставшийся рейс проходит в попытках собраться, выжать последние силы. Невероятно, что нас отправили выполнять этот рейс. Просто дикость, никак не могу прийти в себя. Михаил Сергеевич больше не язвит. Молчит и сам заполняет накладные на питание. Сам кормит лётчиков и не просит меня ни о чём, а шефу разрешает поспать два часа.

Мы приземляемся по расписанию. Странно, что пассажиры не пишут жалоб – ведь я не вложила и пяти процентов любви в обслуживание. Надеюсь, они просто не заметили.

Сажусь в автобус, меня штормит и мутит. Почти двое суток в самолёте. Домой. Спать. В КРОВАТИ. Двое суток.

Спокойной ночи, Сахалин…

Через два дня обещанных выходных узнаю, что Михаил Сергеевич написал благодарность всем членам экипажа. От него ещё никто не получал благодарностей.

08—10 декабря 2008 г.

Случайный Екатеринбург

Экипаж при полном параде сидит в бизнес-классе, каждый в своих мыслях, наушниках, глядя в иллюминатор или закрыв глаза. Ночь. Слышно только, как мерно гудят двигатели. Никаких вызовов из салона, скандалов, очередей в туалет. Мы летим без пассажиров, огромный пустой Боинг 767 тихо и спокойно держит курс на Екатеринбург, чтобы выполнить оттуда рейс в Бангкок. Диспетчер сообщил, что мы не будем покидать борт, только заберём пассажиров и отправимся в Тайланд, но я на всякий случай взяла с собой тёплые вещи, всё-таки декабрь на Урале, а случиться может всякое.

Я уже пытаюсь влиться в образ для встречи пассажиров, как вдруг звучит команда: «Экипажу с вещами на выход». Переспрашивать у нас не принято, надо выполнять. Мы растерянно берём свои чемоданы, проверяем борт на забытые вещи и толпимся у двери в ожидании трапа. Мы успеваем передумать все версии от поломки самолёта до проблем со здоровьем пилотов, но всё проще – командир сообщает, что расписание изменилось, и мы вылетаем в Бангкок завтра ночью, у нас почти суточная стоянка в Екатеринбурге. Я улыбаюсь, поглаживая чемодан с тёплым свитером, и с неким превосходством поглядываю на летние туфли коллег. Вообще не понимаю людей, которые надевают только форму и туфли, даже не берут с собой пальто, отправляясь в такие дальние рейсы. Ну и что, что они добираются в аэропорт на машине? Наша работа ещё никому не гарантировала отсутствие сюрпризов. Трап стыкуется, и из открытой двери в салон залетают танцующие снежинки, напоминая, что мы всё ещё в России и никаким Тайландом здесь не пахнет, можно убрать свои купальники на самое дно чемоданов. Экипажный автобус везёт нас в гостиницу «Московская горка». Впервые после выполнения рейса мы выходим довольно бодрыми и в чистой форме. А без пассажиров летать гораздо приятнее!

Я заселяюсь в номер с Настей, кучерявой блондинкой-хохотушкой. Мы быстро переодеваемся и спускаемся в кафе на завтрак. За соседним столиком сидит компания, лица которой мне откуда-то знакомы. «Коламбия Пикчерс не представляет…». Да-да, это точно они, не помню, как называется группа. Официанты берут у них автографы, а я всё равно не слушаю ерунду, которую они поют. За окнами настоящее русское морозное утро, то самое, с солнцем и хрустящим снегом. Лично меня это не остановит в желании осмотреть город, а как насчёт коллег, прилетевших в осенних форменных пальто? Жаль, что я не знала о стоянке в Екатеринбурге, не подготовила возможный маршрут, но точно знаю, что здесь есть знаменитый Храм-на-крови. За завтраком решено отправиться именно туда в сопровождении всего бесстрашного экипажа, наряженного в лёгкие пальто и туфли, а на улице минус двадцать пять, к слову!

Храм-на-крови видно издали, он высотой шестьдесят метров, с большими золотыми куполами, отливающими на зимнем морозном солнце. Мы начинаем осмотр храма с лестницы, на которой выстроен памятник царской семье Романовых, изображённой спускающимися в подвал на расстрел. Потом бродим по первому этажу храма, где находится музей памяти царской семьи. Здесь всё о последних днях их жизни, письма, фотографии. Немного жутко и страшно представить, что такое было возможно в нашей стране. Нижний храм несколько унылый, мрачный, всё здесь заставляет вспомнить о смерти, о страшных временах нашей страны, о вечном… Мы молчим, рассматривая иконы в свете тусклых лампад, каждый думает о своём. Я думаю о том, что, наверное, мне стоит чаще бывать в церкви, здесь хоть и безрадостно, зато переключаешься с внешнего на внутреннее, мыслишь иначе, оказываешься вне времени. Я ведь тоже однажды умру. Как это случится? И что со мной будет потом? Буду ли я вообще?

В этих раздумьях поднимаюсь вслед за экипажем в верхний храм, там тихо и безлюдно, на огромном иконостасе из белого мрамора среди других икон крупным планом изображена царская семья. На верхнем этаже более светло и просторно, но всё равно уныло, грустно, и мысли о смерти не оставляют меня, особенно когда я смотрю на крест с распятым Христом, горящие свечи и позолоченные подсвечники. Хочется скорее уйти отсюда, иначе, кажется, я тоже умру, прямо здесь и сейчас. А мне ещё рейс выполнять!

Мы выходим из храма озадаченные и понурые, я фотографирую весь экипаж на фоне храма, а они фотографируют меня одну на фоне большого креста из композиции памятника.

Потом мы всем экипажем едем в трамвае, разглядывая город из окон, чуть пригревшись на тёплых сидениях. Фотографируемся на память около гостиницы и расходимся по номерам отдыхать до ужина. Настроение становится немного лучше, умирать расхотелось.

Довольные, уставшие и успевшие немного поспать ночью мы снова садимся в экипажный автобус и прибываем в аэропорт Кольцово, где нас ждёт сиротливо стоящий на краю аэродрома Боинг 767. Вокруг него уже пляшут наземные службы, грузится питание, багаж и почта. В темноте они снуют так быстро, что хочется притормозить – давайте без этой спешки! Нам, конечно, всем хочется скорее в Бангкок, отогреться под солнышком, но перед этим нам предстоит пережить горячую ночь с полным бортом туристов. Я сегодня отвечаю за экипировку салона – подголовники, пледы и прочее. Что может быть скучнее? В иллюминаторе мелькает на прощание надпись «Кольцово», и мы демонстрируем АСС, пошатываясь в салоне от движения самолёта в сторону ВПП.

Первая половина рейса проходит тихо, люди спят, мы с ребятами смеёмся и фотографируемся в стойке. А потом в салон проникает рассвет, и начинаются очереди в туалет; просьбы из разряда «что-нибудь попить» становятся такими частыми, что шеф принимает решение выйти в салон с полутелегами с водой. И мы послушно бредем по салону, кое-как объезжая ноги сонных пассажиров, разливая литры воды и «колы» тем, кто уже выспался. Собственно, те, кто не выспался, просыпаются от того, как шумно пьют уже выспавшиеся. Где-то справа остался Кабул, над которым запрещено пролетать гражданским самолётам. По ту же сторону остаётся Индия, в которую я видимо никогда не попаду, и вот мы уже летим над Бенгальским заливом под несмолкаемые комментарии командира. Пассажиры тоже увлечены его рассказами о маршруте, об Афганистане и о тайских островах, в салоне становится оживлённо и весело. Нам тоже не терпится долететь.

Один из пассажиров весь рейс всматривается в моё лицо, когда я иду по салону, и, наконец, говорит: «Знаете, девушка, я хирург, и должен заметить, лоб вам зашили идеально!». Искренне смеюсь в ответ, такого комплимента я ещё не получала. Да, я больше не ношу чёлку, мне тоже нравится мой идеально зашитый лоб.

22 декабря 2008 г.

Оливковая деревня

Наконец, в слепящих лучах солнца наш самолёт приземляется в Бангкоке, аэропорт «Суварнабхуми», один из самых крупных в Юго-Восточной Азии.

Как обычно, пассажиры вскакивают со своих мест и начинают выковыривать свои сумки с багажных полок сразу после того, как шасси касается земли. До реверса мы не пытаемся их сажать – опасно для нашей жизни, я только делаю громкое замечание, на которое никто не реагирует.

После открытия дверей салон наполняется запахом, очень похожим на воздух Бали: видимо, это типичный запах Юго-Восточной Азии.

Изначально Бангкок был просто небольшой «оливковой» деревней: «bang» значит деревня, «kok» – оливковый. Официальное название города, состоящее из двадцати слов, не каждый местный житель в состоянии выговорить, оно занесено в книгу рекордов Гиннеса как самое длинное название города в мире, звучит оно так: Крун Тхеп Маханакхон Амон Раттанакосин Махинтараюттхая Махадилок Пхоп Ноппарат Ратчатхани Буриром Удомратчанивет Махасатан Амон Пиман Аватан Сатит Саккатхаттийя Витсанукам Прасит – что значит «город ангелов, великий город, город, вечное сокровище, неприступный город Бога Индры, величественная столица мира, одарённая девятью драгоценными камнями, счастливый город, полный изобилия грандиозный Королевский Дворец, напоминающий божественную обитель, где царствует перевоплощённый бог, город, подаренный Индрой и построенный Вишвакарманом». Бангкок – это столица Тайланда, мегаполис, состоящий из пятидесяти районов, с общим населением более пяти миллионов человек. Здесь круглый год стоит жаркая погода, поэтому речной порт работает без простоев, а ещё источниками дохода для города являются экспорт риса и морепродуктов, судостроение, нефтепереработка, изготовление ювелирных изделий и прочее. Это огромный, шумящий автомобилями, мопедами, метрополитеном, миллионами жителей и туристов город с небоскрёбами, буддийскими храмами, музеями и трущобами. Движение в городе настолько затруднено, что построены платные надземные магистрали, люди готовы платить деньги, лишь бы как-то пробраться через сумасшедший поток машин! Но центр города всё равно забит пробками.

По этим самым пробкам мы добираемся до многоэтажной гостиницы в центре города. Номера просто шикарные: широкие кровати с чёрными шёлковыми покрывалами, на которых вышиты золотые слоны, белоснежные простыни, халаты из нежнейшего хлопка, плотные серые шторы из атласа и аккуратный письменный стол с фирменной бумагой для записей. Мы обследуем номер, принимаем душ, переодеваемся и собираемся на ресепшне.

Во многом Бангкок восхищает меня. Начать даже с элементарного, чего мы успеваем коснуться за сутки – магазины. Там столько качественных и дешёвых вещей, отличная косметика и прочее, в одном магазине можно купить всё что угодно, потратив в 3—4 раза меньше денег, чем в России.

После магазинов мы с ребятами едем на такси в кафе, кушаем прекрасную рыбу с рисом, морепродукты, креветки и запиваем местным пивом. Сегодня католическое Рождество, кругом гирлянды, блестящие шары с росписью и рисунками, шапочки Санта-Клауса и прочие атрибуты, на каждом углу нам на ломаном английском желают счастливого Рождества. В гостинице мы сразу расходимся по номерам отдыхать, так как не спали с вылета из Екатеринбурга.

Из нашей гостиницы видна дорога, постоянно заполненная автомобилями, которые часами не могут сдвинуться с места, они сигналят, наверняка ругаются и стоят на месте. Темнеет, и с высоты 14-го этажа видно уже только огоньки фар и слышно сигналы машин и мопедов.

Но вот подлость – я никак не могу уснуть. Я ворочаюсь три часа, но безрезультатно. Настя, моя соседка, давно спит, а я страдаю, пью снотворное, считаю овечек, стараюсь ни о чём не думать, прогуливаюсь по коридору и снова, снова страдаю. Наступает утро, а я так и не поспала. Вид у меня измученный, отёкший и ничтожный. Мы с Настей идём в бассейн, расположенный на крыше 12-го этажа гостиницы. Он небольшой, но очень аккуратный, овальной формы, глубокий и чистый, выложенный голубой плиткой, в центре бежевой плиткой выложен цветок лотоса в зелёной оправе. Вокруг стоят лежаки из тёмного дерева, несколько столиков для отдыха, клумбы с разными видами пальм, кустарниками и яркими экзотическими цветами, а также небольшой водоём с живыми разноцветными карпами. Бассейн находится под открытым небом, с крыши открывается великолепный вид на город, едва проснувшийся, но уже кишащий автомобилями. Мы здесь первые, никого из постояльцев нет, только работник гостиницы опрыскивает ароматные цветы и пышные кустарники прохладной водой.

Мы завтракаем в ресторане гостиницы и возвращаемся в номер, мне удаётся поспать сорок минут до звонка будильника. В абсолютно разбитом состоянии я делаю причёску, макияж, и мы собираемся внизу всем экипажем. Наши чемоданы набиты тайской продукцией от кремов для лица до футболок, помело и манго.

Конечно, я видела только сотую часть Бангкока. Экипаж обычно стремится успеть только по ближайшим магазинам, а ехать в одиночку на экскурсию рискованно, да и не отпустят. Но достаточно посмотреть на город из окна гостиницы, чтобы понять многое об этом несмолкающем мегаполисе.

В бизнес-классе сегодня подают восхитительные гребешки под сырно-сливочным соусом. Для экипажа выбор горячего такой же, и мне достаётся шикарная порция – воздушные, тающие во рту гребешки, каких я ещё никогда в жизни не пробовала.

24 декабря 2008 г.

* * *

Интересно возвращаться из одного мегаполиса в другой. Жаркий, душный Бангкок и предновогодняя снежная Москва. У меня последний выходной день в этом году, завтра ночью я улетаю во Владивосток на пять дней, там я встречу Новый Год с незнакомым мне пока экипажем или вообще одна. Новогодние эстафеты стараются планировать так, чтобы члены экипажей оказались в тех городах, где живут их родственники. Для этого в диспетчерской лежит специальный журнал пожеланий, в который каждый бортпроводник может написать, в какой город он хотел бы полететь на праздник. А те бортпроводники, у которых семья в Москве, пишут просьбу о том, чтобы их на Новый Год никуда не планировали. Соответственно, может оказаться, что весь экипаж разъедется во Владивостоке по домам, а я останусь одна в гостинице.

Я попросилась в любую российскую эстафету на Новый Год, так как мне нечего делать в Москве: Элиана улетает на Гоа на четыре дня, Катя с Вовой будут в Финляндии, Нарине тоже куда-то улетает. Да и вообще, выполняя любой эстафетный новогодний рейс, я даю возможность кому-нибудь из коллег побыть дома, в Москве, с семьёй на праздник. Приятно, что пожелания бортпроводников чаще всего выполняются, это удобно и самой службе планирования – у них есть готовый список тех, кого без зазрения совести можно посылать куда подальше (в прямом смысле) на Новый Год.

А раз я отбываю из города, то хочется увидеть, запомнить все свои любимые места, попрощаться с ними до следующего года. Да и нужно посмотреть на украшенные улицы столицы, ёлку на Красной Площади, суету в супермаркетах… Я отправляюсь в Москву и провожу три часа в центре города. На Красной Площади полно туристов, а я захожу в Казанский Собор, где тихо и безлюдно – видимо, накануне праздника в церковь заходят только люди вроде меня, которым не нужно готовить никому подарки и закупать продукты. Я даже прохожу в центр храма, а не толкусь на пороге, как обычно, осматриваюсь – а здесь красиво.

Потом обедаю в своем любимом кафе «Апшу» на Третьяковской. Это место всегда успокаивает меня, откуда бы я ни прилетела, что бы ни было у меня на душе, здесь я чувствую себя как дома, за моим любимым круглым столиком с потёртой настольной лампой, в этих стенах, напоминающих чью-то квартиру с устаревшей, но уютной обстановкой. Не знаю, чего хотел добиться архитектор, но получилось ощущение, что здесь уже давно, давно жил каждый посетитель, задолго до того, как было построено это кафе. Меня обслуживает тот же официант, что год назад, когда я проходила собеседование и оставила записку под салфеткой. Но он снова не узнает меня. Я тогда и подумать не могла, что всё получится.

После Москвы я возвращаюсь домой, одеваюсь потеплее и отправляюсь в лес за Авиагородком. Зимой здесь гуляют только женщины с колясками по тропинкам, а возле замёрзшего озера и дальше наметены огромные сугробы. Именно туда мне и надо: я в валенках, мне не страшно. Долго смотрю на заснеженное озеро, поникшие кустарники, которые едва виднеются из-под сугробов. А летом здесь так оживлённо, кричат дети, орут пьяные взрослые, купаются в мутной воде и жарят шашлыки. Сейчас тут всё замерло в ожидании, как и я.

Пробираюсь по снегу к полю, которое начинается сразу за озером, по нему можно пройти к забору, сразу за которым ВПП. Я бреду не спеша, слушаю музыку в наушниках и чуть сдерживаюсь, чтобы не заплакать. Всё это грустно – зимнее пустое поле, морозный воздух, наполненный тишиной и звуками двигателей самолётов, валенки, утопающие в снегу, предстоящий Новый Год в 8000 км от родительского дома, экипаж, который, наверняка, полным составом разъедется по домам во Владивостоке, а я останусь одна. Но чувствую, что так будет правильно, ведь мне всё равно где быть, а им нет.

27 декабря 2008 г.

Новый Год во Владивостоке

Ночь с 28 на 29 декабря. Полный Боинг 767, предновогоднее волнение и оживлённые разговоры в салоне. Все они летят туда, где их редко видят и очень ждут. Это последний в уходящем году рейс во Владивосток у нашей авиакомпании. Помню, когда мы с сестрой были маленькими, на лето нас увозили в Башкирию, мы ехали через всю страну на поезде. От Забайкалья до Уфы было около семи суток пути, а потом ещё четыре часа на автобусе до Караиделя. Я собирала с собой огромный чемодан вещей, который мама потом инспектировала и выкладывала половину обратно. Из семи суток дороги я помню, что у меня шла кровь из носа, меня тошнило, я боялась упасть с верхней полки, ещё помню стоянку на Байкале, пассажирам с рук продавали кедровые шишки, а над водой летали жирные чайки. Последние часы дороги всегда были такими волнительными, мы с сестрой пытались угадать по местности и указателям, скоро ли мы будем в деревне, за какой горой откроется вид на родной дом, где изгиб реки покажет направление… А о чём думают сейчас все эти люди, улетая в такую даль? Волнуются ли так же, как я тогда, в детстве?

Специальная машина минут сорок поливает самолёт антиобледенительной жидкостью. Почему-то это никогда не делается заранее, и сейчас, глядя на брызги за бортом, ясно на 100%, что рейс задержится, но никто кроме экипажа не переживает по этому поводу.

Мы вылетаем с задержкой в 45 минут, внизу остается ночная Москва, провожающая нас миллионами огней, постепенно превращаясь в еле заметные светящиеся точки.

Я отвечаю за торговлю на борту и, само собой, у меня раскупают всю телегу с алкоголем. В средней стойке уже ведутся задушевные беседы за коньяком, но даже шеф их не разгоняет, лишь бы не буянили. Я стараюсь не общаться ни с кем из экипажа, чтобы заранее не расстраивать себя новостями о том, сколько человек останется в гостинице, если останется вообще. Не знаю, почему меня это так волнует, я наоборот не против побыть одна, отдохнуть, отоспаться и, в крайнем случае, поплакать от досады и одиночества. Может, меня просто раздражают их радостные лица, летящие на встречу с близкими?

Под конец рейса заканчивается всё – соки, вода, лимоны, стаканы и моё терпение. Слишком много веселья для одного самолёта.

Мы заруливаем на стоянку вслед за маленькой машинкой с надписью «Follow me» (англ. «следуй за мной»). Она почти во всех аэропортах сопровождает самолёт, но впервые она кажется мне умильной, такая маленькая букашечка, за которой едет огромная махина. Пассажиры радостно прощаются с нами, благодарят, желают друг другу счастливого Нового Года и даже обнимаются, успев подружиться за рейс.

Сменный экипаж поднимается на борт сразу после уборки, они тоже желают нам хорошего праздника, особенно тем, кто сейчас поедет домой, а не в гостиницу. Я молча передаю свою пустую «торговую» телегу. Мне всё равно, даже если я останусь одна во всём городе, хочется только спать.

Нескольких ребят из экипажа встречают родственники прямо около аэропорта, шеф отпускает их, сам берёт такси и тоже уезжает домой, к своим. В итоге из экипажа в гостиницу едут пять человек – я, Люба, двое бортпроводников Артём и Виктор, и командир. Второго пилота не видно, значит, он тоже местный. Несмотря на то, что экипаж разъехался по домам, на всех нас арендованы двухместные гостиничные номера. Поэтому мы спокойно селимся по одному человеку в огромный просторный номер, а один номер выделяем под «столовую» – место, где можно собираться всем вместе, когда захочется. Более шикарных условий и желать стыдно.

Мы собираемся своей скудной компанией в ресторане гостиницы, Люба ничего не ест и просит на время нашего пребывания в гостинице готовить ей постную еду. Неужели она будет держать пост во время праздников? И вообще, она такая жизнерадостная, весёлая, всё время улыбается – я думала, те, кто держат пост, унылые и ни с кем не общаются. Капитан сразу после ужина уходит в номер, пожелав всем приятного отдыха. Мы с Любой играем в коридоре с огромным рыжим котом, который чувствует себя настолько вольно, что лежит поперёк дороги и никуда не торопится. Потом мы тоже расходимся по номерам, Люба живёт в соседнем со мной.

Несмотря на усталость, не могу себе отказать в удовольствии разложить вещи по всем шкафам, как мне хочется, принять душ, выпить чаю и посмотреть фильм на ноутбуке. И только потом уснуть до самого утра, часов на двенадцать. В Москве сейчас 14:15, не удивительно, что глаза закрываются сами собой, я ведь не спала тридцать часов.

29 декабря 2008 г.

* * *

Просыпаюсь в районе обеда, проспав около шестнадцати часов. Не думала, что такое возможно, но смена часовых поясов с Москвы на Тайланд, потом опять на Москву, и теперь Владивосток – видимо, организм капитально измотан.

После обеда мы с Любой и Артёмом отправляемся в город на прогулку. Виктор ещё утром уехал к друзьям, он раньше жил во Владивостоке, у него есть с кем повидаться. Мы выходим из автобуса в центре города и наблюдаем, как собирается деревянная площадка и большая ёлка, это так неожиданно, ведь в Москве все ёлки были поставлены и наряжены уже месяц назад. На улице морозно, минус двадцать, на всех нас форменные пальто, которые не особо греют, но и не дают промёрзнуть до костей. Люди заинтересованно смотрят на нашу компанию в одинаковых пальто, а мы с видом опытных туристов прогуливаемся по Корабельной набережной, любуемся на неровный лёд у берега бухты Золотой Рог, фотографируемся и смеёмся. Вообще мы много смеёмся, потому что с Любой весело.

Уже изрядно замёрзшие мы доходим до Адмиральского сквера, музея-подводной лодки, рассматриваем мемориальный сторожевой корабль «Красный вымпел» и садимся на автобус до своей гостиницы. Можно долго любоваться этим городом, но уже темно, мы замёрзли, и нам пора на ужин.

30 декабря 2008 г.

* * *

Днём, пока светит солнце и на улице не так чувствуется мороз, мы катаемся на коньках по замёрзшему пруду, залезаем на заснеженные холмы около гостиницы, с которых через серые ветки виднеется Амурский залив.

Ужинаем в ресторане вчетвером – все, кроме капитана. Виктор решил встречать Новый Год с нами, ему стало жалко бросать нас, и он вернулся в гостиницу от друзей, как благородно! На новогоднюю ночь нам готовят праздничный ужин и доставляют его в номер, который мы выделили под столовую. Там мы убираем всё это в холодильник, чтобы вечером поставить на стол.

Заканчивается 2008-ой год, который многое изменил в моей жизни, как и обещал. Изменит ли что-то следующий?

Мы с Любой накрываем стол на четверых в нашей «столовой». Специально для Любы приготовлен постный салат и тушёные овощи. Виктор и Артём будут встречать Новый Год в нашей компании, а капитан с нами почему-то не общается, наверное, отсыпается, мы его не тревожим.

Мы с Любой наряжаемся в вечерние платья. Даже не знаю, зачем я брала платье, если была уверена, что буду встречать праздник одна. В одиночестве, конечно, тоже приятно нарядиться.

В полночь мы выключаем свет, включаем телевизор, зажигаем свечи и ждём. Президент говорит свою обычную речь, бьют куранты, я загадываю желание, мы кричим «Уррраааа», зажигаем бенгальские огни и чокаемся бокалами с шампанским, Люба – с соком. И это на самом деле весело! Я рада, что встречаю Новый Год не одна. Но потом срабатывает пожарная сигнализация, прибегает администратор и ругает нас за бенгальские огни. Наш ужин заканчивается, Люба уходит к себе в номер, Виктор к себе, и только мне с Артёмом хочется продолжения банкета. Мы вызываем такси и отправляемся в центр города, как мы говорим таксисту «в любой ночной клуб». В клубе полно народу, мы расходимся в разные стороны, на всякий случай обменявшись телефонами, чтобы вернуться в гостиницу вместе. До семи утра мы танцуем, пьём шампанское и веселимся вместе с местной молодёжью, потом кое-как находим друг друга в толпе и выходим на улицу. Морозный воздух такой тихий и пронзительный, после клубного шума в голове гудит. Мне звонит мама, поздравляет с Новым Годом – в Набережных Челнах он наступил только что. Я рассказываю, как мы его встретили, поздравляю, и мы с Артёмом бредём по утреннему Владивостоку, кое-где ещё празднуют, взрывают петарды и кричат пьяное «Урррааааа». Мы идём молча, уставшие и довольные, говорить нам не о чем, но мы рады, что выбрались из гостиницы. Наконец, мы находим такси и возвращаемся в свой дремучий снежный лес за городом, расходимся по номерам, и я засыпаю до самого вечера.

31 декабря 2008 г.

* * *

Как всегда, долгожданный Новый Год проносится, и дни идут один за другим, как ни в чём не бывало. Может, и не стоит ждать от него так много?

Мы с Любой много гуляем по территории гостиницы, разговариваем о жизни, прогуливаясь под соснами на морозе. Она ломает мои стереотипы: я всегда думала, что люди, которые ходят в церковь, всё время капают на мозг остальным вроде «да ты что, это ведь грех!» или «а ты давно была в церкви? Надо срочно сходить!». И уж конечно уничижительно смотрят на тебя, когда ты пьёшь шампанское на Новый Год – пост же! Люба вообще не говорит об этом, и мне с ней легко. К тому же она исключительно жизнерадостный человек, каких я мало встречала.

После прогулок мы вместе кушаем в ресторане, Любе исправно готовят постные блюда, на вид совсем не аппетитно, но я не спрашиваю, зачем она это делает. Мы часто ходим друг к другу «в гости» в номера, но вечерами ей надо что-то читать, и я сижу у себя в номере одна.

Такие вечера доставляют мне особое удовольствие – одна в огромном номере, завернувшись в одеяло, с ноутбуком на коленях, и никого, тишина… За окном снег, пустые качели, высоченные сосны, деревянные дома с тёмными окнами. И можно на время представить, что я живу одна, что это – моя жизнь… Чувствовать эту тишину, успокаиваться от неё, никуда не спешить и ни о чём не беспокоиться. И только этот снег за окнами… Я всегда хотела бы так жить. Или нет? Может уехать? Снова начать с чистого листа, сбежать? Нет, это ничего не изменит. То же самое, но в другом городе. В моей жизни, кажется, есть всё, но иногда это пусто и безрадостно. Когда последний раз я чувствовала себя абсолютно счастливой? Каждое воспоминание, даже приятное, режет по нервам. Хочется плакать без конца, и это состояние сменяется равнодушием. А люди ведь живут нормальной жизнью. Как у них это получается? Все что-то чувствуют, обсуждают, любят… Может, бросить всё и уехать жить к морю? Я бы хотела жить во Вьетнаме. В маленькой деревушке, заниматься чем-нибудь… Или уйти в монастырь? Что там вообще люди делают? Я могла бы целыми днями сидеть в мрачной комнате и плести чётки. Да кому они нужны. Да и не верю я настолько, чтоб ходить в церковь, не то что монастырь. А, может, буддизм? Это тишина, покой и всё такое, как там, в горах Далата. Куда, куда себя деть? Я мечтаю собрать чемоданы и уехать в любой город, ткнув пальцем на карте, чтобы каждый день просыпаться и радоваться жизни. Но, как говорится, куда бы ты ни поехал, ты берёшь с собой себя.

02 января 2009 г.

* * *

Мы возвращаемся в Москву за три дня до Рождества. Люба говорит, что это и есть настоящий праздник, глубокий и тихий, не то, что Новый Год. Она говорит, что на Рождество будет праздничная служба в маленькой церкви Авиагородка, и я тоже могу прийти. Я вообще никогда не понимала сути этого праздника. Что именно надо делать? Гадать? Ходить по домам и петь колядки, как мы это делали в деревне в детстве? И всегда было непонятно, дарить ли в этот день подарки родителям – недавно же был Новый Год, зачем два праздника подряд? Рождество. Звучит так по-зимнему, приятно, уютно. Почему в школе никто не учит детей таким простым вещам, как праздники? Рождество – наверное, это что-то историческое. Почитаю как-нибудь.

А пока такси везёт меня, вымотанную и замёрзшую, домой, в Авиагородок.

Сегодня у Семёна день рождения, но я даже не знаю, где он встречал Новый Год.

04 января 2009 г.

Теперь и 777

Накануне Рождества мне достаётся подарок в виде рейса в Дубай аж с тремя инструкторами. Я лечу в качестве стажёра, получать допуск на новый для меня тип воздушного судна, Боинг 777. Помимо обучения всегда требуется практика с массой вопросов от инструкторского состава. Тренировку «на суше» мы уже проходили, теперь мне предстоит рейсовое подтверждение квалификации. Я летаю уже почти год, и мне всё ещё страшно перед каждой проверкой. Хотя, чего тут бояться? Конструкцию я вроде неплохо знаю, отличия Боинга 777 запомнить не так сложно. Но зачем трое инструкторов?!

В рейсе у меня нет никаких обязанностей, я не отвечаю за дверь и не сдаю бытовое. Моё дело – отвечать на вопросы инструкторов, чем я и занимаюсь вместе с тремя другими стажёрами. Вообще стажёров на 777 сейчас много, так как этот тип самолёта в нашей авиакомпании появился недавно.

В Дубай лететь 5 часов, обратно чуть больше. Я возвращаюсь домой под утро, уставшая и недовольная – кому понравится весь рейс чувствовать себя школьником у доски? Я получила «отл» и теперь могу летать на 777. На улице морозно, свежо, и я стою около подъезда несколько минут с закрытыми глазами, прежде чем зайти домой. Дышу и вспоминаю Владивосток. Кстати, Люба ведь звала меня на службу? Она начнется в 9 утра, сейчас 5. Вряд ли я смогу встать.

Проспав несколько часов, я всё же встаю и иду в церковь, не знаю для чего именно – чтобы порадовать Любу или потому что хочу понять смысл праздника, о котором я так ничего и не почитала. Я много раз ходила мимо этой церкви, но ни разу не была внутри. Она такая маленькая, народ стоит даже на улице, но я пробираюсь внутрь.

На службе и правда светло, радостно, все поздравляют друг друга так искренне. Люба очень рада меня видеть, я встаю рядом с ней и улыбаюсь, потому что вижу, что у неё на самом деле праздник. И рядом с ней я не чувствую себя здесь чужой на празднике жизни.

После службы мы заходим к ней в гости, пьём чай вместе с её папой и долго разговариваем. Приятно, когда после эстафеты сохраняются дружеские отношения и в обычной жизни.

06—07 января 2009 г.

* * *

Сегодня Хургада вполне удобная – вылет в 10:30, возвращение в 21:25. Конечно, она на 747, а значит явка за 2 часа 45 минут, это в 07:45, но всё же можно поспать ночью. Я отвечаю за торговлю на борту, на рейсе в Хургаду это обычно дохлый номер потому, что все, кто хотел что-то купить, уже купили это в магазине беспошлинной торговли в аэропорту. Зато можно быстро проехать с телегой по салону, поставить её на штатное место и больше не вспоминать. Правда, помимо торговли бортпроводник отвечает за обслуживание в салоне, так что можно сказать, торговля – это просто лишние заботы. Но самое-то главное, что в случае аварийной ситуации я отвечаю за мегафон! Его я должна взять с борта, чтобы можно было командовать обезумевшей толпой. Эта мысль заставляет меня улыбаться за раздачей горячего в салоне.

09 января 2009 г.

Старый Новый Год на Камчатке

На случай, если из резерва улетят все бортпроводники, есть ещё «домашний резерв». Это значит, что бортпроводник должен быть дома наготове в течение 12 часов, чтобы по звонку диспетчера собраться и приехать в службу для выполнения рейса или для нахождения в резерве в гостинице при аэропорте. Так вот, сегодня я в домашнем резерве. Что может быть нуднее, чем сидеть под «домашним арестом»! Зато, если куда-то вызовут, можно взять из дома необходимое под конкретный рейс, а не тащить всё от купальника до валенок. В моём случае это большая удача – меня вызывают на рейс в Петропавловск-Камчатский в середине моего резерва. Нагребаю с собой тёплые вещи, ноутбук, вешаю его через одно плечо, через другое лётную сумку и в руки чемодан. Но купальник всё же оставляю в чемодане, ведь около гостиницы нас ждут термальные источники.

Когда находишься в резерве, просто невозможно расслабиться, невозможно знать, чем он закончится, только настроишься ехать домой, как звонит диспетчер, или же настроишься лететь, но, отсидев весь резерв, едешь домой. Часто коллеги спрашивают друг друга, находясь в резерве в гостинице при аэропорте: «Ты хочешь сегодня улететь?». Кто-то очень хочет, потому что не хватает налёта в этом месяце, кто-то не хочет, потому что устал летать каждый день. Улететь это, конечно, лучше, ведь за рейс платят больше, чем за резерв. Но часто мне не хочется улетать просто потому, что я не люблю сюрпризы. А сегодня мне хочется улететь – и я лечу.

В службу я приезжаю как раз к брифингу, шеф – Вика Филиппова, на вид очень строгая барышня с ещё более идеально зализанной причёской, чем у меня. Остальные ребята мне незнакомы, из парней у нас только Максим, его, конечно, назначают старшим эконом-класса. Девчонки – Таня, Надя, Света и Настя примерно одного со мной возраста. Думаю, рейс будет не скучным!

Максим весь рейс делает «капучино» одной нервной бабуле и торопит нас: «Бегом, бегом несите, пока пенка не упала!», за что в конце рейса получает от неё письменную благодарность. Но, без сомнений, он старался не ради благодарности, он такой добродушный простой парень.

Рейс длинный, около девяти часов над землёй. Вика не терроризирует нас, и между обслуживанием питанием мы по очереди спим по десять минут сидя в задней стойке. Атмосфера в экипаже дружная, хотя мы все видимся впервые.

Из аэропорта «Елизово» тёплый экипажный автобус увозит нас в гостиницу «Кречет» недалеко от села Паратунка. Гостиница двухэтажная, без особых архитектурных изысков, но светлая и чистая. Зимой она выглядит даже более уютной. Во дворе наметены огромные пушистые сугробы, среди которых красуются три чудных круглых снеговика. Нас, как и в прошлый раз, встречают с распростёртыми объятиями, в столовой накрыт шикарный стол с домашней едой: борщ, манты, котлеты, пюре, компот и чай с молоком. Администратор гостиницы всё время нам что-то рассказывает, спрашивает, как долетели, объясняет, где что находится на территории. Мы кушаем прямо в форме и только потом поднимаемся на второй этаж, где располагаются комнаты. Две из них совсем маленькие, на одного человека, а две большие, на два-три человека. Внимание большинства тут же привлекают просторные центральные номера, а я на этот раз крадусь в боковую «комнатку Папы Карло», пока её никто не занял, она площадью всего 8 квадратных метров. Справа стоит односпальная кровать с пёстрым одеялом, слева на стене висит большое зеркало с полкой, рядом стоят небольшой стол и стул. Окно маленькое, завешенное плотной шторой, в углу стоит узкий платяной шкаф. Это то, что нужно! Мне повезло – я живу одна! Сил совсем нет, болят ноги, голова мутная, но какая же радость оказаться одной, спокойно разобрать чемодан, аккуратно разложить вещи в шкаф, улечься в мягкую кровать и не думать о том, что на тебя кто-то смотрит.

Ванна и туалет на этаже общие, и мы по очереди принимаем душ. Вечером я уютно устраиваюсь в своей маленькой кроватке, завернувшись в одеяло, ставлю на столик ноутбук и включаю фильм. Через пару минут ко мне заглядывает Таня и тихо спрашивает: «А можно с тобой посмотреть?». И мы усаживаемся вдвоём. Скоро приходят Надя, Света и Вика. А через десять минут мы всем экипажем сидим на маленькой односпальной кровати и смотрим кино.

11 января 2009 г.

* * *

Как чудесно просыпаться на Камчатке. Снег за окном изумительно белый, аж слепит глаза, солнце заливает крошечную комнатку, отражается от полировки шкафа.

Днём мы все вместе отправляемся на осмотр местности. Рядом со зданием гостиницы небольшой овраг, через который протянут подвесной деревянный мост. Летом по нему было проще бегать, а сейчас он промёрзший, весь в снегу, и мы аккуратно переходим по нему на другую сторону, где расположен термальный источник, один из тех, которыми знамениты эти края. Источник оформлен в виде бассейна, рядом с ним небольшое здание для переодевания. На улице минус тридцать, а от воды поднимается горячий пар. Мы без раздумий раздеваемся до купальников, бежим от здания до бассейна в прилипающих к снегу шлёпках, и заходим в горячую воду – какое блаженство! Нас предупреждали, как и в прошлый раз, что дольше тридцати минут лучше в бассейне не находиться из-за особенностей состава воды, но мы проводим там около трёх часов и остаёмся живы.

У Насти, оказывается, молодой человек родом с Камчатки, поэтому здесь у неё много друзей. Вечером они приезжают за ней, и она уговаривает меня поехать покататься вместе с ними. Шеф не против, так почему бы и нет! Ночной Петропавловск наводит на мысли – я опять за тысячи километров от дома и ночь, звезды… Как мне повезло в жизни! Я видела дальневосточное небо. Как хорошо, что я нашла эту работу, а может она меня нашла.

Мы сидим часа три на квартире у друзей Насти, много разговариваем, пьём чай с домашним вареньем и мёдом. Необычное ощущение – казалось бы, зачем мне говорить с людьми, которых я, скорее всего, никогда больше не увижу? Но это интересно, говорить с ними так, будто мы давно знакомы, будто не имеют значение все эти тысячи километров, разделяющие города нашей страны. Мне удивительно, что на другом конце континента люди говорят о том же самом, живут так же, думают так же, и мы говорим запросто обо всём на свете, несмотря на то, что никогда больше не увидимся.

12 января 2009 г.

* * *

Сегодня старый Новый Год. Мы отправляемся всем экипажем в город, чтобы посмотреть салют и погулять на площади Ленина. Мы гуляем около огромной ёлки на площади, пьём шампанское на морозе, фотографируемся около тёмной воды озера Култучное и бухты Сероглазка. На улице холодно, и мы заходим в местное кафе «Камчатка». На входе висят два объявления: «Просьба не свистеть, иначе музыка будет выключена» и «Лицам от 18 до 25 лет вход по паспорту».

Кафе самое обычное, куда заходят, чтобы попить чаю с мороза. Но сегодня тут стараются создать праздничную атмосферу, так как Новый Год на Камчатке не смогли отметить из-за погодных условий, старый Новый Год – второй шанс. Мы выглядим как шпионы в своих форменных пальто, нас многие спрашивают, откуда мы, и очень радуются, когда узнают, что из столицы, дарят нам бутылку шампанского. Мы так весело сидим в кафе, что даже не выходим смотреть салют, к тому же там холодно! В задушевной беседе проходит время до позднего вечера, и нам не надо возвращаться в гостиницу до 22:00, как обычно в эстафете, ведь с нами шеф.

Ещё один день на Камчатке, и мы вернёмся в Москву. Каждый раз, душевно проводя время в эстафете, грустно улетать. Как после отпуска с друзьями. Но всё заканчивается.

13 января 2009 г.

* * *

В это самое время, ровно год назад я ехала в поезде на Москву. Одна, с полной головой разбросанных мыслей и тревоги. «Навсегда», как говорили в детстве. «Месяц промаешься и вернёшься», – говорили многие. А я маюсь уже год. Иногда на самом деле маюсь, страдаю от одиночества, усталости, нехватки сна, бессмысленности существования, приступов ненависти к пассажирам. Иногда радуюсь, как ребёнок, увидев пушистые облака в иллюминатор или розовый рассвет над морем. Иногда радуюсь тому, что каждый день вижу массу новых людей, от каждого чему-то учусь и каждого изучаю. Иногда тоскую по дому, родным, а иногда тоскую по своей квартире в Авиагородке, находясь на другом конце страны от неё. Всё стало так относительно. Вся моя жизнь слишком относительна.

21 января 2009 г.

* * *

Сегодня один из тех рейсов, благодаря которым я люблю свою работу. Ночной Екатеринбург на маленьком Боинге 737—500, я старший эконом-класса, работаю в стойке, раскладываю в полумраке лимоны по тарелочкам и готовлю телеги с питанием. Морозное небо с призрачными облаками, светящиеся пятна городов и сёл в маленьком иллюминаторе. В салоне 104 пассажира, но половина из них спит. Стоянка в аэропорту Кольцово, два часа сна на борту, на заднем сидении, укрывшись форменным пальто. Пустой, тёмный салон, огни аэродрома, звуки двигателей и ложечки, которой командир мешает свой кофе. Рассвет, в салоне становится холодно. Можно покушать экипажное питание до встречи пассажиров, а можно просто смотреть на жизнь аэропорта, мельтешащие машинки, грузчиков, трапы… Это жизнь, которая раньше казалась мне недоступной.

* * *

О ночных зимних рейсах хочется сказать отдельно. В них есть особое очарование. За подготовкой борта я думаю о том, что вот сейчас мои родные ложатся спать, бабушка проверяет дом, запирает ворота, впускает домой кота, десять раз смотрит, выключена ли плита. Мама моет посуду, смотрит в окно и думает, куда я сегодня лечу. Папа уже спит, чтобы рано утром встать и поехать на рыбалку.

Здесь, в салоне с приглушенным светом, мне также уютно, как моим родным дома. Пассажиры сладко спят. Кого-то можно тихо накрыть пледом. Кому-то принести чаю с молоком, и он будет смотреть в иллюминатор, согреваясь от маленькой пластиковой кружки. Кто-то беседует шепотом, чтобы не разбудить соседей. Всё это тоже жизнь, просто другая.

В стойке холодно, гудят печки с касалетками, кто-нибудь из ребят приносит мёд из бизнеса, и мы пьём чай с лимоном и медом. В моей авторучке замерзает паста, и я грею её в руке, чтобы заполнить накладную. Командир за весь рейс не делает никаких объявлений, кроме приветственного и послепосадочного, чтобы не будить людей.

За окном – такой огромный мир. Всего за одну ночь мы пролетаем сотни километров. Я хочу смотреть в темноту и знать, что мир больше, чем я могу себе представить, я только маленькая капелька в нём. Этот мир жил задолго до меня и будет жить ещё сотни лет после меня, я чувствую себя здесь гостем, зрителем, действующим лицом, наблюдателем, а иногда даже важным элементом системы. За окном светает, розово-синее небо туманно и призрачно. Где-то сейчас спят мои родные. Где-то я могла бы сейчас, уютно укрывшись одеялом, спать до самого утра. Но я здесь, в холодной стойке пью чай с мёдом и улыбаюсь, потому что это моя жизнь.

22 января 2009 г.

Преступление и наказание

И снова Денпасар! Такого везения я не ожидала. Мы летим на Боинге 747—300 Джульетта, я работаю на верхней палубе во второй части салона, где сидят пассажиры эконом-класса. В первой части салона, которая ближе к кабине пилотов, находится бизнес-класс. Но стойка для обслуживания этих обеих частей одна, она находится в конце эконом-класса, рядом с лестницей на нижнюю палубу. Это крайне неудобно потому, что две хозяйки на одной кухне это всегда плохой расклад, а если одна из них ещё и готовит для бизнес-класса еду на фарфоре, а другая принимает телеги с питанием эконом-класса по лифту с первой палубы, то это втройне неудобно. Мы путаемся друг у друга под ногами, чуть не роняем подносы, мысленно ругаемся, но улыбаемся и делаем своё дело. Аппер дек (верхняя палуба) сам по себе небольшой, примерно 1/3 от нижней палубы. Если забыть о том, что мы в Джамбо, можно представить, что мы внутри маленького, но широкого самолёта. Впервые мне удаётся рассмотреть комнату отдыха лётного экипажа около входа в кабину пилотов – там довольно уютно! Две небольшие кровати, одна над другой, как в плацкарте.

Мы летим на четыре дня, есть время отоспаться и как следует обследовать остров, но ребята в первый же вечер собираются на дискотеку в ночной клуб. Честно сказать, не знаю, в курсе ли шеф, но отправляюсь вместе со всеми, хоть и не спала почти двое суток. И у нас не получается вернуться до 22:00. Оно и понятно, кто же возвращается из ночного клуба в 22:00? Но, может, шеф не будет нас проверять?

Но нет, нас проверяют. Звонят каждому, и никого нет в номере. За завтраком шеф строго заявляет, что до конца эстафеты мы наказаны, выход с территории гостиницы запрещён. Да, она имеет на это право и основание… Глупо вышло.

Но дни проходят чудесно, даже не выходя с территории отеля, тут чудесный бассейн, бар, ресторан, парк, пруд с карпами и даже выход к океану! Обидно только, что нам не выбраться в магазин за покупками, но у меня всё равно нет денег на шоппинг. Рейсов в прошлом месяце было мало, и зарплаты едва хватило на оплату квартиры.

Для выполнения обратного рейса за нами прилетает Боинг 747—300 Ромео, как романтично! Вперёд Джульетта, обратно Ромео…

27 января 2009 г.

Через Атлантический океан

Не у каждого человека в России подготовка к рабочей смене начинается с выбора купальника и пляжной одежды, особенно когда на дворе февраль. Но настал и на моей улице второй по рейсовому наряду праздник – сегодня мне предстоит пересечь всю Европу, а затем Атлантический Океан, чтобы целые сутки провести на острове Гаити. Удивительно, что в такое приключение меня решили отправить сразу после Бали. По рассказам коллег, главное, что нужно привезти из Пунта Каны – это доминиканский ром. Я вообще не любитель рома, но из уважения к местным производителям, пожалуй, придётся попробовать. Ещё славятся доминиканские сигары, но ума не приложу, кому можно привезти их в подарок.

Вылет в 11:40 на 747-м, значит явка в 08:55, выход из дома в 08:00, подъём в 06:00, уснуть надо в 22:00, но как? Нужно ещё подумать о том, как мне тут одиноко живётся, сделать два-три круга вокруг Авиагородка и выдавить из себя позитивный настрой на рейс. Ах да, ещё ведь надо в течение получаса рассматривать себя в зеркале, убеждая, что шрам над бровью ничуть меня не изменил. Неужели этот упадок сил только из-за него?

Всё утро валит снег, а в службе час-пик – самое время распределения резервных бортпроводников и утренних вылетов, попробуй найди свободную брифинговую. Чемодан полупустой, в основном он нужен, чтобы сложить зимнюю одежду и обувь по прибытию в Пунта Кану, но само наличие больших чемоданов вызывает массу вопросов и завистливых взглядов. Ну что ж, я не сильно балована эстафетами, имею право! В коридоре встречаю Веру, тоже с чемоданом – похоже, сегодня нам по пути. Надя тоже явно в хорошем настроении – значит, с нами.

Но нет в мире совершенства, на брифинге мне достаётся четвёртая правая дверь и «бытовое №1». Учитывая, что рейс дневной и очень длинный, придётся как следует рассчитать бумажные полотенца и туалетную бумагу – народ будет не спать, бродить, пить и мусорить в туалетах. Есть свои минусы в трансатлантическом перелёте, почему-то пришло в голову, что в случае необходимости мы не сможем совершить посадку в ближайшем аэропорту. Ближайший – только пункт назначения, после того как покинем воздушное пространство Европы. Будем надеяться, что по пути никто не решит умирать или сжигать самолёт.

Всю Европу мы пролетаем, не глядя в иллюминаторы – развлекаем пассажиров едой, детскими наборами с раскрасками и карандашами, видеоплеерами и постоянными соками-водами-чаем. Над океаном начинает трясти, сначала еле ощутимо, будто пол под ногами немного плывет, а потом всё сильнее. Приходится раздавать гигиенические пакеты по салону, чтобы потом ничего не оттирать. Часы идут, а картина в иллюминаторе не меняется – вода, вода, вода. Пожалуй, пассажирам «Титаника» тоже временами было жутко. Такой огромный океан и такие маленькие мы. Что мы вообще знаем об этом мире, сидя в своих бетонных коробках?

Я хотя бы на работе, а все эти люди заплатили немалые деньги за изнурительное развлечение тряской на протяжение всего полёта над Атлантикой. Это даже не часы, это сутки, годы и тысячелетия полёта. Кажется, команды на снижение мы не услышим никогда, но вот мы уже рулим к стоянке под вялые аплодисменты пассажиров.

Больше десятка самолётов стоят в ряд, как на построении, загружая и выгружая багаж и пассажиров прямо на поле, без всяких автобусов и телетрапов. Люди просто катят свои чемоданы мимо разносортных воздушных судов по направлению к небольшим домикам аэропорта с соломенными крышами. Постепенно люди сливаются в один поток, становится так шумно, что заглушаются звуки двигателей. Мы провожаем их взглядами в ожидании сменной бригады. Воздух прохладный, ветер треплет остатки форменной причёски. Может, стоило взять с собой пару свитеров – на улице не больше плюс пятнадцати градусов. И всё же это не тот февраль, из которого мы прилетели. В 11:40 мы вылетели из заснеженной Москвы и в 15:40 приземлились в Пунта Кане. Получается, что мы пролетели больше девяти тысячи километров за четыре часа! Вообще в Москве сейчас, конечно, 22:40. Почему-то с переменой часового пояса вперёд дело обстоит не так трагично, как наоборот. Прилетая в Хабаровск легко смиряешься с потерянными семью часами жизни, но организм просто шокирован тем, что сутки вдруг удлинились на семь часов. Или это из-за долгой турбулентности над океаном голова такая тяжёлая. Шеф сообщает нам время обратного сбора для вылета по Москве, нет никакого смысла переводить часы ради одних суток, только запутаешься ещё больше.

Наконец, среди по-пляжному разодетой толпы виднеется наш сменный экипаж в строгой форме, впереди с важным видом шагает служба безопасности – два огромных загорелых мужика. Видимо, со сроками пребывания на Гаити им повезло больше, чем нам. Как же нудно сдавать бытовое имущество! Салфеточки, бумажки, подстаканники, мыло… Хотя сдавать питание на Боинге 747 тоже развлечение не самое приятное, не так посчитаешь пять сотен порций, и кто-то останется без еды, а ты с замечанием и скандалом.

Спустя полчаса мы еле стоим в ожидании паспортного и таможенного контроля. Мы с Верой отчаянно пытаемся не уснуть стоя и строим планы на вечер – нельзя же лечь спать, когда у нас всего один-единственный вечер в Пунта Кане! Надо ещё купить никому не нужный ром и сигары, сходить на местную дискотеку, искупаться в океане… Но как гудят ноги, неужели у меня хватит сил добраться до номера в гостинице.

За окнами автобуса ничего не показывают: унылый пейзаж с потёртыми домиками, песок, песок, песок и сухие ветки. И никакого солнца! Хорошо хоть плеер с собой и можно включить что-нибудь соответствующе задумчивое. Да нет, это просто усталость, совсем тут даже неплохо.

На территории гостиницы уже не так печально, хотя бы чисто, не валяются сухие деревья, но этот бассейн! Он никогда не кончится, никогда, и мы с Верой никогда не дойдём до нашего номера, который вон там, прямо за третьим изгибом бассейна. Как же неудобно тащить чемодан с зимним пальто и сапогами по мокрому камню, которым выложена пешеходная зона. Мне даже хочется заплакать, уж так себя жалко. Но не пристало человеку в форме плакать у бассейна.

В номере скидываю каблуки, и мир становится прекраснее – цветастые шторы и покрывала, красно-синяя мебель под старину, мозаичная картина с коровами. Всё, я больше не экипаж, я просто девушка, которой нужен душ и хороший завтрак. То есть обед. Хотя, кажется, мы попадаем только на ужин.

Наш номер на втором этаже, отсюда прекрасный вид на извилистый бассейн, глядя на него уже не так хочется плакать. Моросит дождь, солнца так и нет. Из самого тёплого у меня форма, но будет странно пойти в ней на ужин. Отважные туристы пытаются загорать на лежаках, или просто там удобнее пить коктейли, но, откровенно говоря, на улице дубак. Надеваю любимую футболку с барашками, сверху закутываюсь палантином, и мы с Верой отправляемся на поиски ресторана, не дожидаясь, когда высохнут волосы. Мы ведь последний раз ели часов пять назад, и это во время полёта над Атлантикой, там особо не потрапезничаешь.

В ресторане народу больше, чем в 747-м! В центре несколько секций, где готовят еду – в одной можно заказать себе пасту, в другой пиццу, а в третьей набрать всё, что лежит на столе в больших сковородках. Есть и бар, в котором готовят около десятка коктейлей или наливают всё, включая текилу, судя по тому, что ребята из нашего экипажа уже её пьют. Мы занимаем столик на двоих у самого выхода в парк, где гуляют павлины и с куриным выражением лица заглядывают нам в тарелки. Тем временем на улице уже не просто моросит, а откровенно льёт дождь. Какое наслаждение сидеть в мягких кедах, поглощая горячую пасту, пить свежевыжатый сок, смотреть на мокрые дорожки в парке и никуда не торопиться. Это место постепенно становится радостным, несмотря на усталость и шрам на моём лице, который Вера ещё не видела до сегодняшнего дня. Приходится рассказать ей о своих вьетнамских приключениях.

За пределами гостиницы, говорят, небольшая деревенька, где продают ром, сигары и кофе. Конечно, мы просто обязаны туда сходить, раз тут нет других развлечений. К вечеру становится ещё прохладнее, совсем не место для пляжных шорт, да и дождь не перестаёт, но мы всё же покидаем территорию. Деревенька состоит всего из одной улицы, заставленной старыми двухэтажными кирпичными домами и лёгкими палатками с сувенирами. Вдоль дороги сидят местные жители на табуретках и предлагают обменять доллары на песо, но нас предупреждали, что делать это стоит только в отделениях банка. Непривычно чёрные лица местных обитателей сначала пугают, хотя никто к нам не пристаёт, но их унылые фигуры, прислонённые к косякам домов, немного смущают. Между двумя домами вдруг появляется просвет – улочка выходит прямо к пляжу! Нежно-голубая вода заманчиво пенится, но нам надо сначала сделать дело. В крохотном отделении банка мы меняем немного денег на местные песо и заходим в самый большой магазин. Здесь масса видов рома, сигар, кофе и это просто красиво – разной формы бутылки, перетянутые шпагатом, сигары в самодельных коробках, аккуратно упакованный кофе, который я всё равно не люблю. Покупаем по две бутылки рома на подарки и одну себе, на пробу.

Собственно, понятно, почему в местных гостиницах «всё включено» – поблизости нет ни одного кафе, где можно перекусить. Если только купить бутылку рома и сидеть на берегу, чем мы, собственно, и решили заняться. Кстати любопытно, почему вместо тех разносортных коктейлей, которые «включены», не предлагают местный ром? Наверное, чтобы не снижать спрос в магазинах.

На пляже пусто, только мы с Верой сидим на сухой ветке и любуемся океаном, несмотря на ветер и холодный дождь. У нас всего один вечер здесь. Ещё и завтрашнее утро, конечно, но там уже надо будет торопиться к сборам на рейс. Какая разница, что происходит сейчас в моём Авиагородке, в мире, когда я за девять тысяч километров от дома пью доминиканский ром на берегу океана.

Окончательно замёрзнув, мы возвращаемся в номер, переодеваемся и идём на дискотеку – говорят, там местные жители учат танцевать бачату. Наш экипаж почти в полном составе пьёт и танцует, нас с Верой тоже с ходу приглашают на танец люди с такой тёмной кожей, что в полумраке зала почти не видно лиц. Руки у моего партнера такие чёрные, что по сравнению с ними моя кожа выглядит куском белой ткани. И эти руки такие грубые, что я думаю о том, как он целыми днями тяжело работает, а потом ещё вынужден развлекать туристов. Меня хватает всего минут на пять, бачата совсем не весёлая, когда твой партнер смотрит мимо тебя и думает, наверное: «Этим белым всё в жизни даётся легко». Я ухожу с танцпола, Вера идёт за мной, мы ещё долго сидим у бассейна и беседуем, вспоминаем Анадырь и рассуждаем о жизни. Наши сутки длятся уже тридцать один час, пора признаться, что силы на исходе и надо лечь спать.

В номере тихо, пахнет чистым постельным бельём и духами Веры. Выключаем свет, забираемся в кровати и пару минут слушаем, как шуршит дождь за окном. А потом я погружаюсь в такой глубокий и сладкий сон, какой бывает только в детстве перед школой, когда можно поспать ещё пять минут.

Утро приносит только одну радость – дождь закончился. А в остальном, несмотря на восьмичасовой сон, состояние абсолютно разбитое, видимо смена часового пояса даёт о себе знать, на улице так же холодно, солнца нет и сразу после обеда уже надо собираться на рейс. Я не успела понять все прелести отдыха в Пунта Кане, а ведь они наверняка есть, иначе зачем людям лететь сюда за тысячи километров? Но сегодня дело даже не в этом, хоть и сутки, но это же эстафета, приключение, радость… Печалит то, что при такой акклиматизации, сутки – это просто физически недостаточно, чтобы прийти в себя и снова выполнять рейс.

Зато Вера чувствует себя бодрее, заставляет меня подняться с кровати и изо всех сил радоваться оставшемуся времени на острове. Первым делом мы идём на завтрак, где нам в рот снова заглядывают глупые павлины, пока мы пьём по три стакана бананово-молочного коктейля и едим горячие тосты с сыром, потом долго ныряем в бассейн, хотя вода прохладная и приходится постоянно отогреваться на лежаках, завернувшись в полотенце. Ну и разве можно оставить этот курорт, не искупавшись в океане? Собираемся вчетвером из экипажа и старательно позируем на берегу, делая вид, что нам совсем не холодно в шортах и майках, и уж тем более в купальниках в воде около лодок! Нужно, чтобы на фото сохранились позитивные впечатления и ощущение, что здесь теплее, чем в московском феврале. На пляже пусто, в такой ветер мало кого тянет в воду. Но у туристов наверняка есть ещё время, чтобы ждать хорошей погоды, у нас нет. Весь пляж усыпан водорослями, палками, от деревьев по песку тянутся курчавые длинные корни. Но здесь красиво, вода невероятно прозрачная, нежно-голубая, а песок белоснежный, мягкий, как будто идёшь по манной крупе. Высоченные пальмы сгибаются от ветра, переворачиваются лежаки…

Поблизости мы находим палатку, в которой можно поесть пиццу, это тоже включено в гостиничное обслуживание. Пицца так себе, но как весело есть её всем вместе, да ещё после холодной воды!

И снова начинается дождь, самый настоящий, проливной. Мы, конечно, итак мокрые, но для вида прячемся под козырёк ближайшего магазинчика, где уже стоит человек пять таких же везунчиков. И тут к нам прибегают маленькие грязные щенки, а за ними, по всей видимости, их родители. Люди под козырьком начинают жаться подальше от них, а я не могу удержаться и хватаю одного на руки. Собачьи родители, вроде, не против. А щенки радостно жмутся, греются. Но мама-собака знает пределы дозволенности и требует вернуть детей. Так что мы под дождём бредём обратно в гостиницу, оставив щенков на штатных местах.

Говорят, плохая примета фотографироваться перед вылетом. Но у нас в экипаже нет суеверных, так что мы делаем несколько коллективных фото в форме около гостиницы. Такие фото – большая ценность, редко удаётся всем собраться и заставить фотографироваться, к тому же мы всегда торопимся. А так хочется иметь фото с экипажем, это красиво, престижно. К тому же у меня нет фотоаппарата, и радостно иметь хоть какие-то нормальные фото в форме, если попросить прислать их потом.

Сутки – это слишком мало. Мы следуем всем экипажем к соломенным крышам аэропорта, фотографируемся с местными грузчиками, проходим контроль и тащим чемоданы по лужам аэродрома к нашему самолёту, где нас уже ждёт прилетевшая бригада. Им повезло больше – они пробудут здесь пять дней.

Пассажиры на удивление спокойные, видимо, наотдыхались. После ужина почти все в салоне засыпают, а я долго занимаюсь своим бытовым имуществом и любуюсь на туманно-розовые облака. Пожалуй, это самая приятная часть полёта – смотреть, как крыло самолёта разрезает небо, и мы качаемся в дымке над Атлантическим океаном. Неужели скоро внизу покажется Москва, и я снова буду идти по заснеженным улочкам Авиагородка…

05—08 февраля 2009 г.

* * *

Рейс в Тель-Авив – это всегда стресс. Нужно всё время быть на чеку, чтобы ненароком не сказать лишнего, никого не обидеть и не вызвать подозрение. Сегодня мне везёт, я работаю в стойке эконом-класса. Рейс дневной, в салоне солнечно и свежо, как только появляются пассажиры, я стараюсь не высовываться из стойки и заниматься своими делами. Мы взлетаем, в салоне тихо. Мне нравится этот момент – самолёт набирает высоту, у меня всё аккуратно разложено по контейнерам и полкам, а в голове выстраивается цепочка действий, которые нужно будет выполнить за пять минут до отключения табло «Пристегните ремни». Я сегодня главный человек в эконом-классе, это так приятно.

Коллеги ещё сидят пристёгнутыми, а я начинаю греть касалетки и застилать телеги салфетками. В маленький иллюминатор стойки проникают солнечные лучи, отражаясь на гладкой поверхности печей. Что может быть уютнее? Зима там, внизу, покрывает землю снегом, а мы летим над холодными белыми облаками и, хоть ноги мёрзнут в форменных туфлях, руки можно погреть об тёплую печь. Табло отключается, звучит строгий голос командира о том, что мы набрали высоту и летим на эшелоне 10200 метров. Потом звучит мягкий женский голос шефа, рассказывающий о предстоящем завтраке, и я отправляю двоих ребят в салон с полутелегами раздавать напитки. Тем временем раскладываю горячие касалетки в телеги с подносами и готовлю чайники. Лететь в Тель-Авив около четырёх часов, так что можно не особо торопиться, тем более, что в салоне всего пятьдесят пассажиров.

Рейс проходит на удивление тихо, ни одного замечания от шефа и ни одного недовольства от пассажиров, хотя кошерного питания всего два. Мы прилетаем в аэропорт Бен-Гурион по расписанию, а вот обратно у нас выходит задержка рейса на сорок минут. Пока мы стоим в ожидании новых пассажиров, служба питания как обычно привозит нам целый поднос с маленькими порциями мороженого, большой поднос, набитый фруктами, и разные сладости. Сегодня я отвечаю за питание, значит, мне распределять всё это богатство на экипаж. От вкусного израильского мороженого не отказывается даже командир, фрукты мы тоже делим на всех.

Наконец, прибывают пассажиры, на этот раз у нас полный салон.

Во время обслуживания питанием я вдруг слышу нечёткий гул. Он явно исходит не от нашего самолёта, он нарастает, а я не могу понять, откуда звук. Может, мне кажется? На всякий случай выглядываю в иллюминатор стойки, и мои ноги врастают в пол – прямо на нас летит огромный Боинг 747! Это же Джамбо, на нём наш логотип! Он совсем близко, можно рассмотреть все его детали, и он приближается! Всего в несколько секунд он преодолевает расстояние до нашего самолёта и резко проносится под нами. Сложно сказать, на какой он высоте, но точно близко к нашей! Я перебегаю к иллюминатору на другой стороне борта и смотрю, куда же делся Джамбо – недалеко от нас он делает плавный поворот и становится в параллель с нами, его всё ещё прекрасно видно, чётко просматривается весь фюзеляж. Гул удалился, но ещё звенит в моих ушах. Тут я в ужасе думаю – а что же творится в салоне?! Кто-то ещё успел это увидеть? Бросаюсь в салон и вижу, что почти все пассажиры смотрят в сторону Джамбо, который летит параллельно с нами. Сказать, что они удивлены, значит ничего не сказать. Тут совершенно вовремя раздается бодрый, видимо, от адреналина, голос командира: «Дорогие пассажиры, справа от нас вы можете наблюдать красавца Боинг-747 нашей авиакомпании», и дальше много текста, не знаю, как он успел это сочинить, но он явно хочет избежать паники в салоне. Люди слушают его с полным вниманием и провожают взглядами уже обгоняющий нас 747. Паники нет, раз командир так спокойно говорит об этом, значит, всё по плану. Ко мне в стойку приходит шеф, и по её глазам понятно, что всё было далеко не по плану. Сложно сказать, как это произошло, но наш Джамбо чуть нас не сбил. Ошибка диспетчеров? Может, потому что мы вылетели с опозданием? Вряд ли мы, простые бортпроводники, когда-то узнаем правду.

Джамбо постепенно превращается в блестящую на солнце точку, удаляющуюся вправо, а мы следуем дальше, курсом на Москву. Я заполняю документы на питание, ребята собирают посуду в салоне. Всё по плану! Только почему-то трясутся колени…

12 февраля 2009 г.

* * *

Часто случается, что в экипаж следующего рейса попадает несколько человек из предыдущего рейса. Вот, например, сегодня у нас та же шеф, что была со мной позавчера на Тель-Авиве. Мы летим на Джамбо в надежде, что на этот раз он не планирует сшибать сородичей в небе. Курс на Бангкок, я отвечаю за пятую левую дверь и бытовое имущество. Работать в пятом салоне, то есть в самом хвосте Боинга 747, мне всегда нравится потому, что есть обозримый конец салона, а ещё потому, что можно на взлёте спокойно сидеть на своём штатном месте, вытянув ноги и глядя в иллюминатор, всё равно пассажиры сидят впереди меня и ничего не видят. Зато я вижу всех! Изумительный обзор.

Рейс ночной, и после обслуживания питанием можно немного расслабиться, усевшись на своё откидное кресло в самом хвосте, поглядывая на спящих пассажиров в полумраке салона и вслушиваясь в гулкий рокот двигателей. Такая странная ночь. Это ни с чем нельзя сравнить. Я здесь – и это лучшее, что я могла выбрать.

Тайланд, шумные улицы Бангкока, гостиница-небоскрёб, бассейн на крыше 12-го этажа, ресторан с видом на автомобильную пробку… И запах, этот удивительный запах духоты, бензина и риса. Перед тем как пойти отдыхать, я долго плаваю в бассейне, наслаждаясь тёплым воздухом после февральской Москвы, рассматриваю оранжевых карпов в маленьком пруду, гуляю в уютной оранжерее. Потом захожу в магазин, расположенный на территории гостиницы, покупаю себе готовый рис с овощами и острым соусом, воду и чищеное помело. Возвращаюсь в номер и со слезами на глазах ем невозможно острую, но при этом очень вкусную местную еду, запивая литром воды.

За окнами темнеет, а пробка около гостиницы никак не рассасывается. Мигают разноцветные такси, стоит непрерывное гудение. Я закрываю окно, включаю кондиционер, с удовольствием закутываюсь в свежее, накрахмаленное постельное бельё и сладко засыпаю до самого утра.

Утром коллеги приглашают меня съездить в центр, в магазин авиационной атрибутики. Мы едем на метро, которое, в общем-то, не сильно отличается от московского, только вокруг чуть меньше русских лиц. Хотя в Москве сейчас тоже русских не так уж много. За нами приезжает весёлый поезд метро зелёного цвета с зебрами, на нас иногда с интересом поглядывают местные жители, но, думаю, русскими тут мало кого удивишь.

Мы с ребятами заходим в магазин авиационной атрибутики, и у меня просто разбегаются глаза! Один высокий стеллаж полностью заставлен синими и розовыми кепками с надписями «737», «747», «Captain» и тому подобными. Другой – кружками и футболками с надписями «Air Crew», «Boeing» и прочими. Несколько полок заставлены лётными сумками разных цветов с названиями и логотипами авиакомпаний, тут есть «Lufthanza», «Swissair», «Hawaiian», «South African Airways», «KLM», но нашей авиакомпании не видно. На следующей полке выставлены плюшевые мишки в лётных очках. На отдельном стенде разложены значки в виде самолётиков и крылышек. Но самое интересное – это несколько больших стендов с моделями самолётов! Тут есть и декоративные модели из дерева, и каркасные, и точные копии реальных самолётов авиакомпаний масштабом 1:200. Есть даже два самолёта нашей авиакомпании! Выглядят совсем как настоящие, то же хвостовое оперение с нашим логотипом и загнутая законцовка крыла, покрашенная с внутренней стороны, крошечные двигатели, малюсенькие колеса шасси, загляденье! Конечно, у меня нет таких денег, чтобы украсить своё скромное жилище таким красавцем. Вообще у меня очередная финансовая дыра, иначе я бы скупила половину магазина. Но коллега вдруг по доброте душевной покупает и дарит мне маленький позолоченный самолётик-брошку на застёжке, я так тронута! Завтра же надену его на форму в рейс.

На ужин мы всем экипажем идём в местный ресторан за углом, там готовят отменный том-ям, это очень острый кисловатый суп с курицей и морепродуктами. У меня снова текут слёзы, но остановиться невозможно – том-ям восхитителен, хоть и прошибает насквозь. Мы возвращаемся в гостиницу по душной улице в полумраке, под несмолкаемые звуки автомобильной пробки.

Утром мы встречаемся на ресепшне уже в форме и с чемоданами, сдаём номера и идём завтракать. На завтрак здесь всевозможные омлеты, булочки, соки и прочее, мы наедаемся как следует, ведь в следующий раз можно будет поесть только в рейсе, после первого обслуживания питанием.

Под конец рейса пассажиры из моего ряда неожиданно пишут мне благодарность, в которой расписывают, что я олицетворение женственности, красоты и юмора. Вот это да! Я что, могу показаться милой? Наверное, это хорошая эстафета на меня так влияет.

14 февраля 2009 г.

* * *

Скоро отпуск, он длится около месяца. Это значит, что ночные зимние рейсы, которые я так люблю, для меня скоро закончатся. Когда я вернусь, будет уже весна. Возможно, сегодня мой последний ночной рейс за эту зиму. Мы летим в Чимкент, самый большой по площади город Казахстана. На казахском название города звучит как Шымкент, переводится что-то вроде «город на лугу». Я читала, что это очень красивый зелёный город с множеством тополей, ив, каштанов, акаций и дубов. В Шымкенте есть огромный дендропарк, в котором выращено более 600 видов деревьев и кустарников. Вообще Казахстан нравится мне всё больше, хоть я никогда и не была в самих его городах. Мне нравится читать о нём, летать туда, общаться с местными жителями, которые всегда ведут себя прилично на борту. Удастся ли мне когда-нибудь оказаться за пределами одного из казахских аэропортов?

Сегодня я снова старший эконом-класса, в салоне всего 47 пассажиров, не считая одного младенца на руках, а в бизнес-классе вообще один человек. После обслуживания питанием я вместе с ребятами раздаю в салоне иммиграционные карты и помогаю пассажирам их заполнять. Времени всё равно ещё много, в стойке работы больше нет, а салон полупустой.

Обратно у нас 56 пассажиров плюс один младенец, а в бизнес-классе также один человек. Может, тот же самый? Почему-то часто бывает так, что количество пассажиров в бизнес-классе одинаковое туда и обратно. Но, конечно, это не могут быть одни и те же люди.

Всё-таки тяжело возвращаться с ночного рейса в 9 утра, силы уже на исходе, организм отчаянно хочет спать. Прилететь в 6 утра ещё куда ни шло, как раз последние силы можно потратить на то чтобы добраться до дома, принять душ, постирать форму и уснуть на полдня. Но сейчас 9 утра и шасси только-только коснулось земли. Приходится выпить ненавистный кофе, чтобы хоть немного прийти в себя. Но как прекрасно возвращаться домой после рейса: сидишь в полудрёме, глядя в окно автобуса, вспоминаешь приятные моменты, потом не спеша бредёшь по Авиагородку… В такие моменты особенно остро чувствуется радость, спокойствие и одиночество.

21 февраля 2009 г.

* * *

Конечно, давно пора было что-то менять в наших жилищных условиях, но это не так просто, нужно много денег и время. Мы с Нарине снимаем другую квартиру, на этот раз двухкомнатную.

Мы ждём около своего подъезда, когда приедет риэлтор и повезёт нас смотреть квартиру. Каково же наше удивление, когда она, проехав тридцать метров, останавливается около соседнего дома: «Мы на месте!». Конечно же, это пятый этаж в пятиэтажке, без лифта. Но квартира очень аккуратная, ухоженная, хоть и с устаревшим ремонтом. Комнаты смежные, одна из них очень маленькая, не больше десяти квадратов, но милая и уютная, я выбираю себе её, а Нарине достаётся большой проходной зал. Мы соглашаемся сразу же, заключаем договор и получаем ключи. Возвращаемся в свою квартиру пешком, тут всего две минуты ходьбы, собираем остатки вещей и на руках несём в свой новый дом. Делаем около десяти ходок туда обратно, напоследок осматриваем опустевшую унылую квартиру и, надо заметить, сейчас она выглядит куда лучше, чем когда мы увидели её впервые. Немного грустно. Это была моя первая квартира здесь, вдали от родины. И я, конечно, несколько расстроена, что не могу себе позволить снять отдельное жильё, а мне бы так хотелось. Раздаётся звонок, это хозяйка квартиры. Мы отдаём ей ключи и уходим без долгих прощаний.

В моей новой комнате большое окно, компьютерный стол с множеством полок для книг, навесная полка на стене, диван и комод. Платяной шкаф только один, и он в комнате у Нарине, так что нам приходится его поделить. У Нарине в комнате телевизор на маленькой тумбочке, большой раскладной диван, два шкафа, кресло и выход на трёхметровый балкон. Мы дружно начинаем уборку, чтобы успеть к вечеру разложить вещи и лечь спать на уже застеленные диваны. Совместный труд, как известно, объединяет! Я даже соглашаюсь на армянскую музыку, сопровождающую нашу уборку. Конечно, Нарине не согласится потом послушать немецкий рок, ну и ладно. Мы убираем все хозяйские вещи в кладовку, отмываем мебель, ковры и пол, раскладываем вещи, вешаем форму в шкаф. У нас солнечная сторона, в комнате светло и радостно, не то что в подвале, которым была наша предыдущая квартира. Я удовлетворённо осматриваю свои владения, свою крошечную комнату, 70% которой занимает разложенный диван. На стену я вешаю большой атлас мира, посадочные талоны с разных рейсов, фотографии Рамили и Элианы. Мы вместе с Нарине наводим порядок на кухне, раскладываем скудный набор своей посуды и пьём чай. Мы успели всё до ночи.

На новом месте спится чудесно, здесь не пахнет сыростью и подвалом, а с утра комнату озаряют яркие солнечные лучи, уже совсем весенние. До отпуска у меня нет рейсов, можно спокойно обосновываться и осваиваться целых два дня. Потом я улетаю в Уфу, а оттуда автобусом до Челнов.

25 февраля 2009 г.

* * *

Дом Элианы по-прежнему через дорогу от моего, и мы видимся настолько часто, насколько это позволяют наши рейсы. Перед моим отъездом мы много времени проводим вместе, болтаем и пьём шампанское на кухне. Элиана теперь неотъемлемая часть моей жизни.

27 февраля 2009 г.

* * *

Целый месяц проходит в Набережных Челнах, весь мой отпуск. Здесь мне немного не по себе, но не хочется ехать куда-либо ещё. Ощущение, что я что-то в жизни упустила. Будто я шла мимо своих родных, друзей, всего города всё это время. Будто что-то было зря. Зря ли я уехала? Не думаю. Жизнь здесь прекрасно течёт и без моего участия. Собственно, я и не ожидала, что она остановится. Но каждый поворот в этом городе слишком много обо мне знает. Где я любила ходить одна, где плакала, где шла с девчонками на дискотеку, где училась, работала, плелась домой в печальных думах. Слишком много всего. Забыть бы хоть половину. Прошлое здесь давит на меня. Плохо сплю. Постоянно думаю, зачем я сделала то или иное, как бы я поступила теперь.

Обхожу друзей, беседую, смотрю на их жизнь, рассказываю лётные истории. Что-то здесь не так. Где именно пропасть, не пойму. Кто из нас более счастлив? Они смотрят на меня как на героя, а я чувствую беспросветный омут внутри. Заметен ли он со стороны?

Что делает со мной этот город, невероятно. Видимо, сейчас у меня просто нет поводов чувствовать себя иначе. Мне больно находиться здесь, но я не хочу находиться где-то ещё.

Свой день рождения я отмечаю в кафе «Мираж» вместе со своими сёстрами и друзьями. После московских цен мне всё кажется таким дешёвым, и хочется закатить настоящий банкет. Получается вроде того! Мне дарят море цветов и подарков, мы уютно болтаем до позднего вечера. Скоро ли мы ещё вот так соберемся все вместе?

25 марта 2009 г.

* * *

Я возвращаюсь в Москву снова проездом через Уфу. Спустя много лет, я встречаюсь с Юлей Низамутдиновой. Она встречает меня на вокзале, и мы едем к ней домой. Юля отлично выглядит, подтянутая и обворожительная. Мы долго сидим на кухне за разговорами, ведь последний раз мы виделись ещё школьницами! Юля работает певицей в ресторане, она включает мне несколько записей песен в её исполнении – голос у неё шикарный. Около часа ночи я засыпаю на гостевом диване в обнимку с Юлиным котом. В 4 утра она отвозит меня в аэропорт. Приятно иногда окунуться в прошлое.

04 апреля 2009 г.

* * *

Прошёл отпуск, я снова дома. Впервые я возвращаюсь в эту квартиру будто к себе домой. Радостная. Без сожалений, с ощущением, что ТАМ больше ничего не осталось. Здесь тоже ничего толком нет, но всё же оно моё. Сейчас я на самом деле всем довольна – новая квартира мне очень нравится, и я жду выхода на работу без каких-либо сомнений.

Разве что Нарине за время моего отсутствия слишком привыкла к совместному проживанию с Тахиром. Теперь у них отдельная комната, но всё же она проходная! Конечно, лучше так, чем в предыдущей квартире-однушке. Но мне не хочется жить в одной квартире с ними двумя, меня это раздражает. Может, потому что они вдвоём, а я одна…

Пока я была в отпуске, наша авиакомпания сменила форменную одежду персонала. Так что до начала полётов я получаю новую форму, прохожу повторный инструктаж и расписываюсь в кипе новых постановлений. Новая форма гораздо легче, в ней не так жарко. Зато если стоять где-нибудь под бортом ночью, можно продрогнуть. Расцветка рубашек вызвала большой резонанс среди коллег – многие даже отказывались её надевать. Она и правда ужасная, словно я вытащила её из чулана своей бабушки, хотя говорят, что её дизайн был заказан в Италии. Они что там с ума посходили в своей Италии? Зато материал у неё очень приятный, лёгкий, стирать одно удовольствие, не остаётся никаких пятен и сохнет за пятнадцать минут, даже гладить не надо. Во всём надо искать плюсы!

Я успеваю также съездить к Кате с Вовой, погостить у них полдня, рассказать о том, как прошёл отпуск, и о том, что мы с Нарине теперь живём в другой квартире.

Москва уже такая яркая, весенняя, радостная. С удовольствием посещаю свои любимые места, любуюсь на солнечные блики на воде, стоя на Большом Москворецком мосту. Вот я и вернулась.

06 апреля 2009 г.

* * *

Конечно же, на первом рейсе после отпуска у меня проверка. Я лечу в Екатеринбург с инструктором на борту. Её зовут Мария, и она абсолютно не нацелена на то, чтобы меня завалить. После нескольких вопросов и наблюдения за моей работой в салоне она просто подписывает документы. Остаток рейса мы не вспоминаем ни о каком контроле.

В Екатеринбурге у нас ночная стоянка, в салоне прохладно, и мы спим, укрывшись форменными плащами. Пассажиров у нас немного что вперёд, что назад, меньше 40 человек. Мечта, а не рейс. Идеально, чтобы втянуться в ритм после отпуска. Я так скучала по самолётам!

11 апреля 2009 г.

* * *

Подошло время переквалификации на Боинг 737. Год назад мы прыгали с этого самолёта как дети, которых допустили до новой игрушки. Сейчас это тоже интересно, но уже не так. Всё уже не так. Мы выросли, повзрослели, попробовали на вкус настоящую лётную жизнь, что нам теперь сломанный «Александр»? Нам подавай настоящую эвакуацию, перепуганных пассажиров и награду за смелость.

13 апреля 2009 г.

* * *

Сегодня у нас почти «офисный» рейс, то есть вылет утром, а прилёт вечером, почти как рабочий день. Правда, весьма затянувшийся рабочий день – выйти из дома надо в 09:00, а вернусь я около 23:00. Мы летим в город Пафос на Кипре. Со мной в экипаже Вера, мы вместе работаем в экономическом классе, она в салоне, а я в стойке. Несмотря на полный самолёт, очень радует, что это 737 – на нём даже чартерные рейсы кажутся уютными. Шеф доверяет мне читать по громкой связи рейсовую информацию – о подготовке к взлёту, наборе высоты, услугах на борту и так далее. Такая возможность выпадает редко, и я с удовольствием смакую минуты «прямого эфира», особенно чтение на английском языке, которое, пожалуй, никому не нужно в данном рейсе.

По прилёту мы с Верой быстро готовим самолёт к обратному вылету и выходим на трап подышать морским воздухом. Солнце нагревает трап до раскалённого состояния, и стоять на нём в форменных туфлях невозможно, они начинают прилипать. Мы фотографируемся с Верой и шефом, болтаем и дышим приятным тёплым воздухом. Так вот он какой, незабываемый отдых на Кипре!..

18 апреля 2009 г.

* * *

Странное везение – уже второй чартерный рейс на 737! На этот раз Хургада, что совсем уж непривычно, обычно это набитый до отказа Джамбо. И да, Хургада тоже чувствуется более уютным рейсом, когда впихнута в маленький 737. Я отвечаю за груз-багаж, и так как рейс дневной, что тоже нонсенс, мои туфли снова прилипают к раскалённому асфальту аэродрома. Какая жестокость, эти разворотные рейсы. Хоть бы раз дойти до здания аэропорта и вместе со всеми пройти паспортный контроль… Конечно, вид отсюда не очень, но судя по виду сверху, здесь отличные места для сноркелинга, то есть наблюдения за подводным миром через маску с трубкой. Посреди моря полно паромов, стоящих на месте. А, значит, кто-то сейчас смотрит в морскую глубину, выслеживая шустрых рыбок-бабочек или неприветливых мурен. Я видела всё это только в своей детской книге про подводный мир и по телевизору. Неужели всё это правда существует? А я тут стою, считаю чемоданы…

21 апреля 2009 г.

* * *

Сегодня мы летим в Хабаровск.

Амур, такой спокойный, только проснувшийся от зимовки, встречает нас талым снегом берегов, промозглым весенним воздухом, необъяснимой грустью и надеждой. Воздух уже тёплый, но влажный ветер с реки заставляет меня накинуть форменный плащ. Мы с экипажем долго гуляем по набережной, всматриваясь в лёгкую дымку над водой. Пахнет настоящей весной, той самой, которая удивляла меня первыми пушистыми подснежниками в степях Забайкалья. Это так удивительно, я помню свой детский восторг при виде первых цветов посреди серого поля с остатками снега, помню, как нежные стебельки щекотали пальцы и как мы с сестрой с трепетом несли маме на 8 марта скромные букетики. И этот воздух, в котором так много обещаний и радости – жизнь просыпается. Это всегда волнительно, ново и печально. Это как напоминание о том, что детство ушло, и я никогда не вернусь в родные степи. Жаль? Вряд ли. Но тоска всё равно гнездится в моём сердце каждый раз, когда дует этот весенний воздух, наполненный запахом первых цветов.

23 апреля 2009 г.

* * *

В 10 утра я должна лететь в Дубай. Приезжаю, как полагается, почти за три часа, но на брифинге выясняется, что меня нет в списке экипажа! Это я «люблю» больше всего – когда диспетчеры забывают сообщить бортпроводникам о том, что у них изменился наряд. Выясняется, что мой Дубай заменили на Франкфурт, который вылетает почти на три часа позже. Дубай – длинный и утомительный рейс, к тому же оттуда всегда летят пассажиры, по уши загруженные какими-то вещами и в багаже, и в салоне. Говорят, там дешёвая одежда, и они её там закупают для перепродажи. В общем, Дубай не самое завидное направление из-за того, что в салоне всё время не хватает места для шмоток и все этим недовольны, а вот Франкфурт – спокойный европейский рейс. Это единственное, что меня успокаивает, и я иду в свободную брифинговую ждать вылета.

Когда, наконец, приходит шеф, это становится вторым плюсом моей замены, ведь с Викой мы летали уже не раз и буквально вчера вместе вернулись из Хабаровска. Не знаю, почему она прониклась ко мне симпатией, вряд ли меня можно назвать очень уж общительной и дружелюбной. Но и у самой Вики характер не на кондитерской фабрике раскатан, может, она чувствует во мне нечто похожее. Меня всегда пугали люди с такими резкими чертами лица, ясно дающими понять, что любые шуточки лучше оставить дома. Форма на ней всегда в идеальном состоянии, шейный платок повязан образцово-показательно, волосы тщательно уложены литрами лака, туфли чётко форменные – и где она такие нашла? Голос у Вики тоже резкий, строгий, не оставляющий шансов. На то она и старший бортпроводник? Да нет, они все разные. Вообще, я всегда считала, что если после тридцати пяти лет женщина не замужем – значит, надо что-то менять. Что угодно! Женщина, которая на самом деле хочет замуж – знает, что нужно в себе изменить. Вика всем своим видом пытается дать понять, что ей и одной хорошо, и никаких «замужей» ей не надо, но меня не обманешь – как будто я не знаю эту обжигающую искорку беспомощности в глазах. Женщина создана, чтобы быть женой, матерью, а не ломовой лошадью. Может, странно, что я так рассуждаю, я ведь не жена и не мать. Но всё же так должно быть. Ну и мне ведь ещё не за тридцать пять.

Из трёх бортпроводников Вика тут же выбирает меня для совместной работы в бизнес-классе на этом рейсе. Бизнес меня всегда немного пугает – фарфоровая посуда, стаканы, осибори. Вроде не в первый раз, но тут больше ответственности. К тому же Вика хоть и благоволит мне, всё-таки старший бортпроводник с железным характером, и при ней лучше не ошибаться.

Я отвечаю за груз-багаж, что тоже чудно, погода сегодня ясная, солнечная, стоять под бортом одно удовольствие.

На прямом рейсе у нас нет пассажиров в бизнесе, на нашей совести только лётный экипаж. У нас целых два с половиной часа, чтобы кормить их чем угодно, заполнять документы и готовиться к обратному рейсу. Можно было бы сходить помочь в экономе, но там тоже мало пассажиров, и шеф решает, что нечего им мешать.

В иллюминатор виднеется блестящая гладь воды, и как раз из кабины лётчиков выходит второй пилот, я спрашиваю у него: «Не подскажете, что мы сейчас пролетаем? Там внизу вода». На что второй пилот с ухмылкой отвечает: «Я откуда знаю, я же лётчик, а не моряк». Не поспоришь.

На обратном рейсе у нас четыре пассажира в бизнес-классе, мы с Викой размеренно и с удовольствием проводим рейс в обычных делах. Всё-таки с ней приятно иметь дело.

28 апреля 2009 г.

* * *

Замечательный, новенький, чистенький, ухоженный, элегантный и плавный Боинг 777 несёт нас сегодня в душный, несмолкающий Бангкок. Вылет в полночь, и после обслуживания питанием начинает клонить в сон. Все пассажиры спят, в салоне полумрак, к следующему рациону все готово. Почему бы не вздремнуть немного по очереди? Мы с коллегой Машей садимся на пол в тёмной стойке, накрывшись пледами, и засыпаем на выделенные нам десять минут. Но уже через минуту мы просыпаемся от голоса инструктора Виктора: «Спим, значит»? И показывает нам только что сделанное фото, где мы спим. Теперь у него есть все основания написать на нас докладную о нарушении правил поведения во время рейса. Теоретически он, конечно, прав. А практически это низко и подло. Мы ничего ему не отвечаем. Подумаешь, лишат премии или сделают выговор, стерпим. А вот репутация инструктора резко упадет… Все знают, что на ночном Бангкоке экипаж старается поспать хотя бы по десять минут по очереди. Но если кто-то хочет выслужиться за этот счет – пожалуйста.

Обидно ещё, конечно, что коллеги нас даже не предупредили, видя, как в нашу стойку направляется инструктор. Но мы с Машей демонстративно молчим остаток рейса. Что тут скажешь? Ведь остальные бортпроводники успели поспать…

По прилёту в Бангкок инструктор ещё на борту объявляет всему экипажу, что покидать территорию гостиницы запрещено на протяжении всей эстафеты. По уставшим лицам экипажа проскальзывает нескрываемая неприязнь. Вообще приказы тут отдаёт командир, но его не очень-то волнует, что мы будем делать. А вот инструктор в любом случае может накатать на нас нелестные бумажки. Придётся сидеть в гостинице. Ну и ладно, в ней есть всё, чтобы не заскучать!

Виктор начинает игнорировать нас всех сразу по прибытии в гостиницу. Сам-то он наверняка не намерен сидеть три дня в номере, но наше дело не попадаться ему на глаза и быть в номере при каждой вечерней проверке. Вообще я слышала об этом инструкторе, что он довольно адекватен. Может, сегодня просто не в духе?

Мы заселяемся в номер с Машей, переодеваемся и сразу отправляемся в большой пригостиничный супермаркет, набираем там кучу острой готовой еды, фруктов и несколько футболок, нельзя же пройти мимо таких цен.

За вечерним разговором выясняется, что Маша до пятнадцати лет жила в Германии, её отец немец, а мать русская. В пятнадцать она переехала в Россию к маме. Я всегда мечтала выучить немецкий язык! И, пользуясь случаем, начинаю спрашивать, как переводится то или иное слово из моих любимых немецких песен. Маша курит прямо в номере, но я готова простить ей это, ведь она знает немецкий… Я плачу от непомерно острой еды, запивая её литрами воды, но она не помогает. Ночью я не могу уснуть от постоянной жажды.

Утром мы со всеми девочками из экипажа идём на завтрак в ресторан, а потом собираемся в сауне, долго болтаем в джакузи, отправляемся в спортзал, отдыхаем и вместе обедаем в небольшом местном кафе на цокольном этаже гостиницы. Там же есть несколько массажных салонов, магазины сувениров и маникюрные кабинеты. В общем, день проходит чудесно, даже без выхода из гостиницы. Вечером мы ныряем в бассейн, нежимся на лежаках, пьём местное пиво и разговариваем о жизни. На ужин снова покупаем готовую еду в супермаркете и едим её в номере, обливаясь слезами.

Следующим утром мы гуляем в зелёном саду на крыше двенадцатого этажа, скупаем в супермаркете кучу дешёвой и при этом весьма качественной одежды, косметики и кремов. Потом мы с Машей по лестнице забираемся на двадцать пятый этаж гостиницы и любуемся видом сверху. Прогуливаемся по разным этажам, рассматриваем картины на стенах, наблюдаем за постояльцами, фотографируемся в зеркальном лифте. Вряд ли Виктору сейчас так же весело, как нам! Мы ничуть не сожалеем о том, что в этот раз не удастся посмотреть город, достаточно и рассматривания длиннющих автомобильных пробок из окна. Между делом я прошу Машу говорить что-нибудь по-немецки и радуюсь, слыша любимый язык. Маша жалуется, что из-за немецкого почти все её рейсы планируются в Германию. Меня бы это радовало, ведь все европейские рейсы спокойные и полупустые, но Маше всё это основательно поднадоело, хочется летать как все! Зато пассажиры, безусловно, довольны, когда бортпроводник с ходу понимает их речь.

Так, в шопинге, плавании в бассейне, поедании местной невыносимо острой еды, разговорах и исследовании огромной гостиничной территории проходит вся наша эстафета. Если бы дело происходило в Хабаровске или Южно-Сахалинске, это время показалось бы нам вечностью, ведь там по гостинице особо не разгуляешься.

На обратном рейсе Виктор не придирается к нам, а по прилёту делает вид, что никакой фотографии со спящим экипажем не было в помине. Может, правда, был не в настроении?

30 апреля – 04 мая 2009 г.

* * *

Я иду по весенним улочкам Авиагородка, слушаю звонкие ручейки талой воды, жмурюсь на солнце и совершенно не подозреваю о том, что через семь лет в этот день, пятого мая, родится моя дочь.

05 мая 2009 г.

* * *

Что-то явно выдаёт Анталию среди остальных рейсов. Хотя бы то, что сегодня нам даже разрешили не читать информацию для пассажиров на английском языке. Питание разложено в пластиковые ланч-боксы вместо обычных подносов. Может, и АСС можно не демонстрировать, всё равно никто не смотрит?

Люблю, когда мне достаётся пятый салон. Сегодня я работаю слева по борту. Раннее утро, в салоне на удивление тихо рассаживаются пассажиры, шеф читает приветственную информацию по громкой связи. Я наблюдаю за всеми из хвоста самолёта, жду, когда посадка пассажиров закончится. И вот проходят последние пассажиры – женщина лет тридцати с двумя детьми, младшей, наверное, нет и двух лет. На фоне мирно сидящих пассажиров она смотрится бурлящей кастрюлей с кипятком, она задевает всех своими сумками и детскими ногами, свисающими по бокам, громко просит дать ей пройти, демонстративно швыряет свои вещи на пол. Пассажиры с её ряда встают, чтобы дать пройти. Тут младшая начинает реветь. Шумная мамаша своим хрипловатым грубым голосом кричит на весь салон: «А ну-ка тишину поймала!». Кто-то в салоне начинает смеяться, кто-то возмущённо цокает, но что самое удивительное – девочка перестаёт плакать. Поистине, русские туристы жгут…

10 мая 2009 г.

* * *

Руки все ещё мёрзнут от прикосновения к перилам трапа, но всё равно это весна, уже точно весна. Воздух не морозный, а просто прохладный, трепетный, говорящий о чём-то новом, свежем, вечном. Наверное, это и есть романтика – когда почти весь город спит, готовится к новому дню, а мы молча, каждый в своих мыслях, поднимаемся по трапу на борт. Одиночество – это тоже романтика, особенно если это одиночество среди других людей.

Я поднимаюсь в спокойном, уверенном настроении, ведь сегодня я старший эконом-класса, повезло! Обычно в любой работе наступает момент пресыщения, и у меня часто бывает усталость, раздражение и даже злость. Но ещё ни разу за год, что я летаю, меня не выводила из себя работа в стойке. Наверное, если работать там постоянно, то и это надоест. Мудро поступает авиакомпания, каждый раз меняя обязанности в рейсе.

Мы прилетаем в ночной Казахстан, город Актау. Здесь гораздо теплее, чем в Москве. На прямом рейсе в салоне всего 60 человек, обратно на два больше. Нет толкотни и суеты, всё чётко, размеренно и гладко. Я громко и с выражением читаю приветственную информацию пассажирам, улыбаясь от радости, что мне это доверили. Потом берусь за свои ненаглядные касалетки. Мы прилетим в Москву в 08:20. К тому времени от моего энтузиазма останется только форменная причёска и желание спать. Но что может быть прекраснее?

13 мая 2009 г.

* * *

Сегодня у меня рейсовая проверка на Боинг 747. Инструктору, видимо, капитально нечем заняться, и он весь рейс расспрашивает меня уже даже не про конструкцию Джамбо, а про взрывную разгерметизацию, Варшавскую конвенцию и команды при неподготовленной аварийной посадке на воду. Собственно, я не против рассказывать хоть всю ночь – до Хургады целых четыре часа лёта и столько же обратно, глядишь, быстрее пройдёт время. Ещё у двоих бортпроводников из экипажа этот рейс проверочный, но вопросы почему-то полночи сыплются на мою голову. Может, он ждёт, что я всё-таки облажаюсь? Но нет, с хитрой улыбкой подписывает мои документы. Выстояла.

Мы прилетаем в Домодедово во втором часу ночи, я сдаю груз-багаж, промерзая до костей на холодном весеннем ветру. Меня согревает мысль о том, что скоро я сяду в тёплое такси, буду слушать музыку, глядя на темноту за окном, а потом буду пить чай в одиночестве, не снимая формы, включив на кухне маленький светильник.

16 мая 2009 г.

* * *

На сегодняшнем рейсе в Шарм-Эль-Шейх мне не достаётся даже двери. Бывает и так. На мне только ответственность за груз-багаж и работа в салоне. Дверь – вроде ерунда, но как-то легче, когда не надо думать, точно ли твоя дверь переведена в «ручное» или «автомат». Мы летим на Боинге 767, таком уютном после Джамбо. Единственная печаль в том, что как бортпроводник, не отвечающий за дверь, во время взлёта и посадки я занимаю штатное место близко к стойке, и оттуда невозможно посмотреть в иллюминатор. Поэтому я стараюсь разглядеть хоть что-то во время обслуживания и контроля салона перед посадкой. Пассажиры тянут свои руки за конфетами на моём подносе, а я заглядываю в их иллюминаторы. И да, мне видны кусочки Красного моря, густо засеянное отелями побережье, лазурно-голубую кромку берега, пирсы и маленькие кораблики. За прошедший год я научилась смотреть по сторонам, не обливая пассажиров напитками. Солнце плавно переливается по морской глади, самолёт кренится вправо, и командир объявляет о готовности экипажа к приземлению. Я ухожу к своей стойке и уже не увижу, как борт заходит на посадку. Только почувствую, как шасси мягко коснется полосы, и я первой после реверса пойду по салону в сигнальном жилете, чтобы спуститься под борт и сдать груз-багаж.

Я надеваю жилет на одну форменную рубашку с короткими рукавами, без пиджака, и лёгкий тёплый ветер щекочет мне руки. Через одну стоянку от нас стоит наш Боинг 747, уже с отогнанными трапами и ревущими двигателями – скоро полетит.

В ожидании грузчиков я рассматриваю фюзеляж и взгляд с подозрением цепляется за небольшой загиб на крыле. В голове проносится десяток страниц по конструкции, и нет – я не помню там такого элемента, это явно поломка. Пока багажные отсеки закрыты, бегу к командиру в кабину и докладываю об увиденном. Уже через три минуты рядом со мной под самолётом появляются трое техников со стремянкой и начинают осмотр крыла. Судя по тому, что они там что-то долбят, это точно поломка. По окончании загрузки нового багажа иду c докладом к командиру, и, выслушав меня, он говорит: «Молодец, глазастая! У нас на крыле во время полёта оторвался кусок обшивки. Надеюсь, если бы не ты, я бы сам это заметил на осмотре». Я смущённо улыбаюсь и ухожу в салон. Впервые меня похвалил сам командир!

22 мая 2009 г.

* * *

Рамиля регулярно присылает мне фотографии, на которых её животик становится всё больше и больше. Для меня это так ново и необычно, мы столько лет дружим, и я никогда не представляла себе, что однажды она станет мамой. Иногда я боюсь, что с появлением ребенка ей станет со мной неинтересно общаться, я ведь ничего не знаю о детях! Но думаю, раз мы пережили испытание расстоянием, то наша дружба вполне адекватно перенесёт и пополнение.

Тем временем Сэр Ёжик вернулся из армии. Для нас обоих это был необычный год.

24 мая 2009 г.

* * *

Весна в разгаре, а значит Анталии, Хургады и Шармы станут нашими лучшими друзьями на ближайшие месяцы. Сегодня мне достаётся Анталия с вылетом в полдень, разве такое возможно? Почему не в 5 утра?

На рейсе в Анталию редко бывают инструкторские проверки, так как рейс короткий, нет времени на вопросы. Но сегодня у нас два стажёра, и их расспрашивает придирчивый инструктор Евгений. Наслышана о нём, но сама ни разу на его допросы не попадала. Первая девочка-стажёр совсем молоденькая, наверное, только исполнилось 18, блондинка с длинными кое-как уложенными в форменную причёску волосами и килограммом тонального крема на лице – зачем она это сделала? Смотрится ужасно. Евгений задает ей вопрос, что делать в случае потери работоспособности одного из членов лётного экипажа, то есть командира или второго пилота. Она минуту мнется, потом начинает рассказывать про искусственное дыхание и кислородный баллон. Я еле сдерживаюсь, чтобы не влезть со своими комментариями – сначала ведь нужно приподнять пилота от штурвала, отодвинуть кресло, застегнуть на пилоте все ремни… Но зато дальше она рассказывает всё верно – как вытащить пилота из кресла, если первая помощь не помогает, и про то, что нужно быть готовой читать левую часть чек-листа.

Вторая девочка-стажёр тоже молоденькая, но с таким бешеным макияжем, что инструктор пишет ей замечание. Обе девочки такие милые, беспомощные в этих своих стажёрских черных костюмах. Давно ли я сама его сменила на форму? Как у меня тряслись руки на первом самостоятельном рейсе, как я первые месяцы по шпаргалке сдавала бортовое питание, как боялась вопросов на брифинге… Год – это уже не так мало для бортпроводника.

25 мая 2009 г.

* * *

На борт первым делом всегда загружаются депортированные пассажиры, затем инвалиды, пассажиры эконом-класса и в конце пассажиры бизнес-класса. Как ни удивительно, на сегодняшнем рейсе из Шарм-Эль-Шейха у нас присутствуют все эти категории пассажиров. Первым делом нам привозят еле живого мужика, высланного из Египта в сопровождении службы безопасности. Командир долго ругается с представителем нашей авиакомпании, не соглашаясь брать на борт человека в таком состоянии. Во-первых, этот мужик пьян, во-вторых то ли избит, то ли каким-то другим образом покалечен, в-третьих, абсолютно невменяем. Из моего салона слышна только невнятная ругань, но в итоге пассажира погружают на борт. Как они смогли уговорить нашего сурового командира-инструктора с военной выправкой и солидной сединой на висках на такой отчаянный шаг?! Хорошо хоть тот пассажир не в моём салоне.

Следом нам привозят мужчину в инвалидном кресле, у него огромный гипс на всю ногу – отдых явно не пошёл ему на пользу. Этот пассажир как раз таки в моём салоне, и я бы даже посочувствовала ему, но он пьян и тем самым вызывает у меня только негативные эмоции. Следом за калеками борт заполняется загорелыми пассажирами экономического класса, вальяжно раскидываются сумки по багажным полкам и с ходу начинают пищать кнопки вызова бортпроводников, ну а бизнес-класс я не увижу из своего салона, но он тоже есть. Что ж, вперёд, битый рейс!

27 мая 2009 г.

* * *

Почти полгода я не была на Сахалине! Поэтому лечу туда с особой радостью и заказами от подружек на покупку красной икры.

Отвечаю за торговлю на борту, а значит, всё время между двумя рационами я провожу в салоне, продавая алкоголь и шоколад. Зато можно немного заработать на премии и потратить её на банку икры для себя. Пока экипаж отдыхает, приготовившись ко второму обслуживанию питанием, я в мыле пересчитываю выручку, остатки товара и заполняю документы. А потом вместе со всеми в салон – кормить людей на рассвете. Так что под конец рейса я вымотана, но довольна, ведь за счёт непрерывной деятельности ночь прошла быстро, не пришлось бороться со сном.

Мы едем в гостиницу под проливным дождем, от этого даже уютнее и хочется скорее улечься в кровать и заснуть. В номере я раскладываю вещи в шкаф, и тут ко мне в приоткрытую дверь проникает кошка. Ухоженная, чистая, ласковая, залезает ко мне на кровать и начинает мурлыкать. Я заканчиваю разбор вещей, принимаю душ и с величайшим удовольствием укладываюсь в свежую постель, обняв свёрнутую клубочком кошку.

После двух часов тщетных попыток заснуть я выпиваю снотворное. Спустя двадцать минут мне, кажется, почти удаётся заснуть, но тут раздается стук в дверь и звучит голос нашей бортпроводницы Даши: «Девчонки, бегом пить шампанское! Мне только что позвонили, по прилёту я смогу получить ключи от новой квартиры, дом наконец сдан!». С минуту я размышляю в полусне: проигнорировать ли Дашину радость, но тут слышу, что в коридоре становится оживлённо – там собрались уже все, кроме нас. Моя соседка по номеру включает свет и зовет меня: «Надо идти, куда деваться!». Мы надеваем что попало и спускаемся в холл, где уже сидит весь наш экипаж при тусклом свете абажура и пьёт шампанское. Снотворное и шампанское сочетаются, прямо скажем, не лучшим образом. Я вроде сплю и вроде не сплю, пытаюсь поддерживать разговор, но в голове какой-то бардак. Лучше бы я осталась спать. Спустя полчаса ухожу в номер и, наконец, засыпаю до самого утра.

Просыпаюсь от того, что мне становится холодно. Из приоткрытого окна дует прохладный ветер и пахнет дождем. Моя соседка спит прямо в одежде, накрывшись одеялом по пояс. Думаю, если бы не открытое окно, в номере бы изрядно пахло перегаром. Хорошо, что я ушла рано и не стала доводить себя до такого состояния. Хотя моё состояние ничем не лучше, от снотворного с шампанским ломит голову.

Выхожу на улицу и закрываю глаза от удовольствия – пахнет свежей травой после дождя, идеально постриженный газон блестит от влаги, цветы на клумбах повеселели, по асфальту стекают ручейки. Светит солнце сквозь томные тучи, шелестит березовая роща за зданием гостиницы, а из маленького домика, в котором расположено кафе, пахнет ароматными булочками. У меня даже прекращает болеть голова. Я завтракаю в одиночестве, наслаждаясь великолепным утром.

К обеду мы с экипажем собираемся на ресепшне, сдаём номера и фотографируемся в элегантном холле около декоративного камина и круглого позолоченного стола, сидя в роскошных креслах, обшитых зелёным атласом.

По пути в аэропорт нас завозят на рынок, и мы закупаем красную икру, перепробовав с десяток видов. В аэропорту мы без проблем проходим предполетный медосмотр, несмотря на то, что половина экипажа слегка с похмелья. На борту нас ждёт прилетевшая бригада, я принимаю телегу с остатками торговли от Аси. Её очередь нежиться в мягкой гостиничной кровати.

Рейс проходит в обычной работе, не считая пары скандалов по поводу закончившегося алкоголя в продаже. Скоро покажется огромная мерцающая Москва, даже глядя на неё сверху становится не по себе – конца и края не видно!

Смеркается. Небо становится сине-розовым и постепенно затихает в густо-серых облаках. Спокойной ночи, Сахалин. Больше мы никогда не увидимся.

31 мая – 02 июня 2009 г.

* * *

Нарине нет дома, и мне приходится думать, как же съедать полукилограммовую банку икры, ведь срок хранения у неё всего три дня. Покупаю первую тепличную клубнику, бутылку шампанского, беру икру и отправляюсь в гости к Элиане, у неё тоже выходной. Мы долго разговариваем на маленькой уютной кухне при открытом окне, я рассказываю про Сахалин, Шармы и Анталии, Элиана рассказывает про Хабаровск и Гоа. И так дивно пить шампанское до обеда, будто делаешь что-то запретное, но в нашей профессии лучше забыть о естественном течении времени и распорядке. К обеду мы выходим погулять в лес, собираем букеты из ранних летних цветов, разглядываем коттеджи недалеко от леса и мечтаем, как однажды будем обустраивать свои собственные дома, сажать вокруг них деревья и качать детей на качелях. «Вот этот дом, с тёмно-коричневой крышей – да-да, я бы хотела такой же…».

Идеальный день, когда нам обеим никуда не надо спешить. Мы возвращаемся домой к Элиане и до самого вечера смотрим кино, славно устроившись на диване. Завтра утром мы снова разлетимся в разные стороны и, Бог знает, когда ещё увидимся.

04 июня 2009 г.

* * *

Мы с Элианой вместе едем утром в службу, она в резерв, а я в Варну. Из диспетчерской она тут же выходит с нарядом в Анталию, так что завтрак в гостинице отменяется. Мы обнимаемся напоследок и расходимся по разным брифинговым.

Люблю чартерные рейсы на 737, как будто летишь отдыхать в компании друзей. Меня ставят работать в бизнес-класс, и прямой рейс проходит очень быстро, так как все места заняты. Работы много, и после обслуживания питанием мы плавно переходим к подготовке к снижению. Для разнообразия, конечно, работа в бизнес-классе очень приятна, как в ресторане. Белоснежный фарфор, стеклянные бокалы, стальные столовые приборы вместо пластиковых, льняные салфетки. Я даже улыбаюсь, присаживаясь около каждого пассажира, чтобы озвучить меню и записать выбранное.

Сверху открывается прекрасный вид на побережье, усыпанное ровными рядами лежаков. Красные крыши домов и гостиниц яркими пятнами разбавляют густую зелень деревьев. И море… Безусловно, день удался, если тебе удалось увидеть море.

На обратном рейсе у нас нет пассажиров в бизнес-классе, и шеф отпускает меня помочь в экономе, там почти полный салон. Приходится немного поскандалить с пассажирами у аварийного выхода на крыло – там не должны сидеть дети и инвалиды, ведь в случае аварийной ситуации они должны быть готовы открыть люк. Но на регистрации кто-то явно летал в облаках и забыл об этом требовании, и теперь мне приходится уговаривать мальчика пересесть.

Сегодня день рождения Рамили. Я думаю о ней, глядя в облака на снижении. Жаль, что я не могу заехать к ней сразу после рейса, подарить цветы, обнять. Иногда ностальгия становится невыносимой. Душит так, что трудно сдержать слёзы. Но потом я возвращаюсь мыслями на борт и иду провожать пассажиров. Где она, грань между адекватной тоской по дому и унынием?

05 июня 2009 г.

* * *

Невероятно длинный рейс. Через несколько лет руководство примет решение сделать направление Москва-Красноярск эстафетным, то есть с остановкой экипажа для отдыха. А пока мы летим туда и обратно по пять часов в каждую сторону, выпивая по три стакана кофе на обратном пролёте, чтобы не заснуть на телеге в салоне. Между делом я отвечаю на пару вопросов от инструктора, чтобы подписать плановую проверку на Боинг 767.

После рейса меня подвозит коллега на машине. Уложив свой чемодан в багажник, я замечаю, что он неровно лёг, и тяну руку, чтобы его поправить. В этот момент коллега, не заметив моей руки, начинает закрывать дверь багажника и чуть не отрывает мне пальцы. Больно, но без кровопролития, на кисти теперь огромный синяк и припухлость. После такого рейса не мудрено потерять всякую бдительность.

06 июня 2009 г.

Солнечный Магадан

Сегодня в службе у меня выдаётся минутка, чтобы перед рейсом поболтать с экипажем. На вопрос: «Что с рукой» – рассказываю, что вчера полезла поправлять чемодан в багажнике, и мне придавило руку. В ответ неожиданно следует напряжённое молчание и подозрительные взгляды. Я нелепо улыбаюсь и поясняю:

– Ну, там просто чемодан криво лёг, хотела поправить.

Почему-то моё пояснение никому не приносит облегчения, напротив, одна из коллег возмущённо выпаливает:

– Да ты в своём уме?! Провались пропадом этот чемодан, рука-то важнее!

– Да-да! – подхватывают остальные.

– Я бы ни за что не полезла ничего поправлять, это не моя работа.

«Странно», – думаю. Откуда столько эмоций из-за чемодана? И причём тут работа? Снова пытаюсь снять напряжение:

– Да это был мой чемодан!

– Твой чемодан в багажнике?! Зачем ты его туда засунула?!

Тут мой мозг заходит в тупик. Беседа становится глупой, но я отвечаю:

– Как зачем, не на руках же его держать всю дорогу.

Вдруг абсурдность ситуации вскрывается в моём помутнённом сознании – видимо, коллеги решили, что я полезла поправлять чемодан в багажном отсеке самолёта. Это было бы и правда безумием, и, конечно, не моей работой. Начинаю громко смеяться, коллеги в смятении.

– Да это я про машину! На машине домой ехала и положила свой чемодан в багажник!

Мои догадки оправдываются – все разом подумали, что я, движимая перфекционизмом, засунула свой чемодан в багажный отсек и хотела его поправить. Все начинают ойкать и облегчённо вздыхать, а я ещё долго смеюсь, представляя, как кричу на грузчика: «Вы в своём уме, не видите, я тут чемодан поправляю, а вы отсек закрываете!». Меня бы точно лишили премии.

Можно пересчитать по пальцам случаи, когда мне доводилось выполнять рейс в гражданской одежде – это ни с чем несравнимо! Сегодня на рейсе у нас всего семь пассажиров, и, конечно, полному экипажу нечего делать в салоне. Шеф оставляет только двух бортпроводников в форме, остальным велено переодеться в личную одежду и занять любое пассажирское место в салоне. И лететь без дела аж восемь часов до самого Магадана!

Полупустой эконом-класс – это такая редкость, что от необычности ситуации мы битый час скачем по салону и хохочем, пока шеф не дает нам приказ лечь спать до самого прилёта, тем более, что ночь за окном, пассажиры давно спят и мы им мешаем. Мы закутываемся в пледы на задних рядах и мирно засыпаем под гул двигателей. Мне снится зимняя Башкирия, наверное, от того, что в салоне холодно.

Я просыпаюсь при свете первых розоватых лучей, вскакиваю от страха, что проспала подготовку к рациону, потом вспоминаю, что я сегодня не работаю в салоне. Оглядываюсь – все ещё спят. Выдыхаю и укладываюсь обратно, открыв иллюминатор. Внизу сквозь дымчатые облака красуются горы, ребристым узором покрытые снегом. Извилистая река делит на отрезки невысокий молодой лес и высохший берег.

Через час коллеги начинают по очереди вставать и тянуться в стойку, я отправляюсь за ними, и мы устраиваем небывалый совместный завтрак – никогда прежде мне не приходилось спокойно, не спеша, всем экипажем покушать в стойке, да ещё сидя! Мы выпиваем по две кружки чая, едим нежнейшие пирожные с ванильным кремом, доставленные нам из бизнес-класса. В бизнесе должно было лететь три пассажира, но не полетел ни один. Что не так с этим Магаданом?

Перед снижением мы переодеваемся в лётную форму, так положено. Наши семь пассажиров в замешательстве, они и не думали, что мы члены экипажа.

Мы приземляемся на полосу, находящуюся среди гор, на которых всё ещё участками белеет снег. На здании аэропорта красноречиво виднеется надпись: «Магадан приветствует гостей!». Вокруг разруха, по насыпи из гравия выстроена бетонная лестница, ведущая в аэропорт. Желтеют первые нежные цветочки мать-и-мачехи. Кругом стоят грузовики советского образца, судя по облупившейся краске, их никогда не пытались перекрашивать. Один из таких грузовиков сиротливо ждет багаж с нашего рейса, но грузчики будут разочарованы, увидев семь чемоданов.

Гостиница находится прямо за зданием аэропорта, так что мы идём пешком. Кругом уже распустились берёзы, пробилась первая трава. Июнь здесь, видимо, что-то вроде нашего московского апреля. В Башкирии тоже в это время года ещё остаётся снег на горах, он уже рыхлый, крупный, как горох, но издали вполне-таки зимний.

Около гостиницы стоит сильно пошарканный продуктовый магазин «Фермер», он смотрится весьма живописно в сочетании с кустами одуванчиков. Гостиница большая, в несколько этажей, на первом этаже администратор и вход в кафе. Для бортпроводников здесь выделяются четырёхместные номера, и мы с девчонками поднимаемся на четвёртый этаж, чтобы вместе заселиться в номер. В номере две комнаты, в каждой по два человека. В ванной комнате обстановка, как в солдатской казарме, но зато аж две раковины, туалет и душ. Несмотря на долгий перелёт, мы полны сил, ведь почти всю ночь мы спали на борту. Мы по очереди принимаем душ и спускаемся на ужин в кафе. Здесь интересная система питания – на каждого члена экипажа выделяется определённая сумма, которую он может израсходовать в соответствии с меню в течение всей эстафеты. Оставшиеся средства можно взять с собой в виде конфет, шампанского или чего-то ещё из буфета.

Готовят здесь очень вкусно, настоящая домашняя еда, но довольно жирная. После плотного ужина мы собираемся в нашем большом номере всем экипажем и до ночи болтаем о жизни, о работе и обо всём на свете. Ненадолго выходим на улицу прогуляться, посмотреть на величавые горы, виднеющиеся за зелёным лесом.

На следующий день мы как следует отсыпаемся после заезженных всеми нами Анталий, а потом доходим пешком до посёлка Сокол, что в трёх километрах от аэропорта. До самого́ Магадана здесь пятьдесят километров, и экипаж не намерен тратить время на поездку в город, хотя я бы, конечно, хотела. Население Сокола чуть больше пяти тысяч человек, здания здесь типично советские, зато есть магазины и можно купить чего-нибудь сладкого к чаю.

После вечерних посиделок я устраиваюсь одна на широком подоконнике нашего номера и долго смотрю вдаль. Не всякий смог бы полюбить это место. Не всякому будет понятна прелесть этих одиноких гор, так громко говорящих о вечном. Когда всё вокруг умолкает, становится немного не по себе. Кругом такие просторы, такая необъятная природа, холодные вершины гор… Мы ничтожны здесь, как мыши в своих норах.

Следующим утром мы дружно готовимся к рейсу, в большой ванной комнате не продохнуть от лака для волос и духов, мы делаем макияж, собираем чемоданы и болтаем. После завтрака каждый получает в буфете шоколад, шампанское или конфеты за счёт неиспользованного бюджета на питание. Я беру коробку конфет и пачку чая.

Напоследок мы фотографируемся всем экипажем у входа в гостиницу. Конечно, это замечательное фото на память – мы красивые, только собранные к рейсу, в отглаженной форме, свежие и радостные. К тому же погода просто чудесная, солнечно и тепло. Собственно, всеобщее отвращение к Магадану как к рейсу мне тоже не понятно, как было не понятно с Анадырем. Отличное место для раздумий, тишины, покоя и сна. А в хорошей компании ещё и для задушевных бесед.

Обратно самолёт битком. Судя по всему, желающих улететь из Магадана куда больше, чем наоборот.

09—11 июня 2009 г.

* * *

Ни на секунду не сомневалась, что после эстафеты меня ждёт Анталия. Однако Анталия сегодня не простая, а с присутствием на борту какого-то члена из руководства. Кто именно, нам знать не положено. Просто мы должны быть в сто раз доброжелательнее обычного, чтобы потом не получить выговор из-за жалобы этого высокопоставленного члена. Такое у нас в компании случалось не раз, что на рейсе был кто-то сильно важный, летел молча и ничем себя не выдавал, а после рейса вдруг увольняли шефа или вообще весь экипаж, потому что чем-то не угодили.

Также на борту летят сотрудники службы безопасности, но они тоже не выдают тайны – кто же объект их наблюдения.

На сегодняшнем рейсе я отвечаю за торговлю, при полёте в Анталию это самая глупая обязанность, ведь все, кто хочет что-то купить, купят это в Анталии, либо уже купили в магазине беспошлинной торговли в аэропорту. Обычно я просто прохожу по салону с телегой, два-три раза сообщив пассажирам, что они могут что-либо купить, но никто не реагирует. К тому же время поджимает, и вся эта возня с телегой и товаром меня откровенно напрягает. Но сегодня во время моего выхода один из пассажиров проявляет интерес к украшениям со стразами Сваровски, и мне приходится двадцать минут показывать ему весь имеющийся ассортимент. Командир уже объявляет о снижении, и я начинаю нервничать, ведь мне ещё нужно заполнить бумаги. В итоге этот пассажир покупает серьги для супруги и браслет для мамы. Это обеспечивает мне неплохую премию по прибытию в Домодедово. Может, это и был тот самый высокопоставленный член?

13 июня 2009 г.

Как я потеряла слух

Вторая за этот месяц Варна. На брифинге меня спрашивают о том, какую команду должен сказать по громкой связи командир самолёта при неподготовленной посадке на воду. Надеюсь, мне никогда не придется услышать её вживую, так как после такой команды мы все, скорее всего, умрем. Звучит она так: «Говорит командир, это аварийная посадка, сгруппируйтесь». Больше говорить нет смысла, всё равно никто ничего не успеет. Да и что тут говорить? Удачные приводнения воздушного судна в истории авиации можно пересчитать по пальцам одной руки.

В середине рейса начинается сильная турбулентность, у меня даже падает телега в стойке. Шеф немедленно читает информацию о том, что нужно пристегнуться, и это очень вовремя, так как через полминуты самолёт резко бросает вниз. Раздается дружный хор криков в салоне, женский визг, детский плач! Это самая сильная турбулентность за всё время моей работы! Редко трясёт настолько сильно, что даже экипаж идёт пристегиваться, но сейчас как раз такой случай. Я пытаюсь пробраться к своему креслу, но самолёт снова кидает так, что я отрываюсь от пола сантиметров на десять, а потом резко падаю. Прокатывается новая волна испуганных криков в салоне, а я потираю ушибленное колено и цепляюсь за сидение кресла. Трясучка не прекращается, сильная вибрация проходит по всему фюзеляжу, и снова воздушный прыжок, меня отбрасывает в сторону, но я всё ещё держусь за сидение. Наступает несколько секунд затишья, я успеваю сесть на кресло и пристегнуться пятиточечным ремнем, и тут же самолёт бросает вправо, я ударяюсь рукой о короб для трапа, находящийся в двери. В салоне творится несмолкающая паника, люди крестятся, плачут и пытаются писать смс – наивные, всё равно на такой высоте нет сети. Мельком смотрю на коллегу, сидящего слева от меня – у него разбита бровь, видимо, тоже упал. На очередной воздушной кочке нас подбрасывает с такой силой, что пассажиры подпрыгивают на сидениях, со стороны это смотрится на самом деле страшно. И это ещё Джамбо!! Такой большой и устойчивый, а как бы нас сейчас мотало в 737? Наверное, мы бы уже упали в море. Вдруг я понимаю, что ничего не слышу. Вижу, что рты людей всё ещё открыты, значит, они кричат, но у меня в ушах полная тишина. Поворачиваюсь к коллеге и прошу что-нибудь мне сказать, но не слышу ни своего голоса, ни его ответа. Жестами показываю, что у меня пропал слух, и нас тут же подбрасывает с новой силой. Меня начинает тошнить, и я закрываю глаза. Так проходит ещё десять минут, но я уже не слышу воплей и плача из салона. Открываю глаза от того, что самолёт ощутимо выравнивается. Кажется, всё закончилось. Я вижу шокированных пассажиров, заплаканных детей, но всё это происходит в полной тишине, будто меня поместили в вакуум. Коллега показывает мне, что надо идти проверять салон перед снижением, и я выхожу с подносом конфет.

Мы приземляемся по расписанию. Пассажиры всё ещё плачут и чуть не бегом покидают самолёт. С трапа я вижу, как трое мужчин целуют асфальт. Когда мы заканчиваем досмотр борта, я нахожу шефа и говорю ему, что у меня пропал слух. Я не слышу своих слов, поэтому на всякий случай показываю ему это жестами. Шеф кивает и пишет мне на бумаге: «Работай в стойке, как-нибудь надо долететь домой».

И я работаю весь обратный рейс в кухонной стойке, ошарашенная произошедшим.

По прилету шеф сразу отправляет меня к врачу в службе, и тот выписывает мне направление в медсанчасть на завтра. От рейсов меня сразу отстраняют.

Прихожу домой и ещё долго сижу на диване в темноте. Прислушиваюсь, но нет ни единого звука. Мне страшно…

15 июня 2009 г.

* * *

Помимо всего прочего у меня поднимается температура, и я отправляюсь с уймой своих проблем в санчасть. Меня осматривают, отправляют на проверку слуха и выписывают больничный. Придётся немного отдохнуть от Анталий.

Мне выписывают лечение, и я возвращаюсь домой. Нарине страшно боится заразиться от меня и откровенно радуется, получив наряд в эстафету на Гоа. Я не знаю, есть ли у неё основания бояться, может, температура – это просто дополнительный симптом от происшествия с ушами, но всё же рада, что она улетает. Вдруг я и правда заразна? Остаюсь дома одна, пью литрами чай, сплю и даже немного радуюсь возможности побыть в одиночестве. Слух не возвращается, и временами я откровенно паникую.

16 июня 2009 г.

* * *

Вот уже три дня я прохожу лечение, в том числе физиотерапию. Врач говорит, что уже должны быть улучшения, но я всё ещё ничего не слышу. Тогда он отправляет меня на повторную проверку слуха – подозревает, что во время турбулентности могли лопнуть барабанные перепонки. Меня ещё раз проверяют вдоль и поперёк – перепонки целы. Но на проверке слуха врач грустно пишет мне на бумаге о том, что у меня какое-то костное изменение слуха и возможно он уже не восстановится. По коже бегут мурашки. За эти три дня у меня уже случались приступы паники от этой звенящей тишины в ушах. Я не смогу жить так постоянно!

Выхожу в коридор и начинаю плакать. Неужели вот так всё закончится?! Пишу маме длинное смс и плачу ещё сильнее. Наверное, она сейчас тоже будет плакать.

19 июня 2009 г.

* * *

Просыпаюсь от звонка в дверь. Встаю и, шаркая тапочками, иду открывать. Постойте, звонок в дверь?! Я слышу его!! Открываю дверь – это Нарине, я от радости обнимаю её и говорю: «Скажи что-нибудь!», она ошарашенно говорит: «Привет, ты чего?». Я улыбаюсь потому, что слышу её. Туманно и далеко, но слышу, как будто из-под воды. Значит, не всё потеряно!

20 июня 2009 г.

* * *

Мне становится гораздо лучше, температура падает, но слух всё ещё слабый. Тем не менее, сегодня мы вместе с Катей и Вовой идём на рок-концерт в одном из московских клубов в центре Москвы. Ну а чем ещё заняться на больничном?

Ночевать я остаюсь в Москве у Кати с Вовой. Утром, как обычно, встаю раньше всех и еду на Красную Площадь. Эдакая привилегия жителей столицы – можно просто проснуться и поехать на Красную Площадь. Там я захожу в Казанский Собор, скоро начнётся служба. Нет, я не буду стоять на службе, я хочу как раз таки успеть постоять в тишине до её начала. Но люди уже начинают приходить, ставить свечи, толкаться и мешать мне думать. Вот вечно так.

21 июня 2009 г.

* * *

На очередном осмотре врач довольно улыбается: «Я рада, что слух у вас восстанавливается! Только вот левое ухо мне всё равно не нравится. На нём показатели гораздо хуже, но посмотрим, как будет развиваться процесс». Для меня главное, что я вообще слышу, я больше не просыпаюсь в холодном поту от звона и давления в ушах, такого никому не пожелаешь.

25 июня 2009 г.

* * *

* * *

Врач выписывает меня на работу, несмотря на лишь частично восстановившийся слух в левом ухе. Правое ухо слышит нормально, а левое все еще как из-под трех тонн воды. Но врач говорит, что, возможно, это уже никогда не пройдет.

28 июня 2009 г.

* * *

Почему-то даже после закрытия больничного меня не назначают ни в один рейс ещё целых три дня. Итак, вторая половина июня у меня совершенно пустая, не хочу даже думать, какую получу зарплату.

Сегодня летим в Хургаду. Рейс дневной туда и обратно. Салон полный, среди пассажиров в этот раз аж четыре младенца – зачем тащить их в Египет?! Для одного из них я достаю специальную люльку, которая крепится к стенке средней кухонной стойки. Получается очень удобно, ребенок спит в подвесной люльке рядом с креслом своей мамы.

Мы прибываем в Хургаду в самую жару. Хорошо, что я сегодня не за груз-багаж. Местные мужчины из службы уборки разглядывают нас и что-то говорят на своём языке. Женщины в Египте не работают, их задача – это дети и домашний очаг. А их мужья делают все, чтобы прокормить семью, как правило, многочисленную. И вот, кто-то из них убирает самолёт, кто-то загружает чемоданы, кто-то считает бортовое питание. Вообще, мне кажется, в этом есть несомненно правильная идея. Женщина не должна думать, на что жить и кормить семью. В России многие мужчины так не считают, и это печально…

01 июля 2009 г.

Дальневосточная грусть

Не хочу никуда лететь. Кое-как удалось оторвать голову от подушки, но зачем? Опять сотни незнакомых лиц. Остаться бы на целые сутки дома, ничего не делать, абсолютно ничего! Не гладить форму, не делать макияж, как у куклы Барби, не цементировать причёску лаком… Как я устала. Сняться с рейса просто потому, что «не хочу», не выйдет. И я ною, страдаю, крашу ногти, лениво перемещаюсь по дому в поисках невидимок для причёски. Но нет, мне не избежать своей участи – меня ждёт Хабаровск. Как же себя пересилить и начать радоваться, я ведь так люблю Хабаровск. Может, это угнетённое состояние от того, что я почти ничего не слышу одним ухом? В голове тяжесть от этого, будто что-то давит. Или от того, что спустя полгода шрам на лбу не становится светлее и рдеет как знамя, делая мое лицо ещё более строгим и неприветливым? Я люблю работу, правда. Я люблю Хабаровск, люблю самолёты, даже людей люблю. Но как полюбить своё лицо с этим неказистым шрамом и привыкнуть к плохому слуху?

Мы прилетаем в Хабаровск по расписанию, без приключений. В гостинице тихо, давно уснули даже самые неуёмные гуляки. Бар закрылся, утих пьяный смех постояльцев. А мне так и не удалось уснуть, хотя я не спала уже больше суток. Ничего не помогает выкарабкаться из этого гнусного состояния уныния, оно съедает меня, обволакивает невидимым мыльным пузырём, из которого невозможно выбраться, в котором нечем дышать. Даже не знаю, что сильнее – чувство жалости к себе или чувство полного бессилия. Как вообще могут люди спать, когда рядом бродит такое всепоглощающее страдание в виде меня? Плакать в номере неудобно, разбужу соседку. В коридоре гостиницы тоже не место, вдруг кто-то проснётся и задаст мне трёпку за испорченный предполётный отдых. Остается только одно – всё понимающий Амур. До него пять минут ходьбы, и я бесшумными шагами направляюсь к выходу по широкой лестнице. На улице свежо, пахнет сырой травой, кеды быстро промокают от прохладной росы, поют ранние птички, жалобно мяукает кошка неподалеку. Небо ещё только слегка запестрело слабо-серыми пятнами, намекая на близящийся рассвет. На сердце ещё тяжелее от этого томительного ожидания нового дня. И ведь ни одного человека рядом, ни одной живой души, ни движения! Как ценна иногда человеческая жизнь – любая. И как просто оказаться в полном одиночестве посреди сотен людей, рядом с целым огромным спящим городом. Это чувство дикого одиночества такое невыносимое, кажется, что душа сворачивается в маленький напряжённый комок боли, от которой нельзя избавиться.

На берегу лежит старое дерево, наверное, сваленное однажды ураганом. Видимо, его не стали убирать, потому что оно так живописно дополняет картину. На горизонте заблистала тонкая полосочка розового рассвета, замерцал тёплый свет вдали. И тут я уже не могу сдержаться, слёзы льются ручьем, к безмерной боли одиночества добавляются воспоминания обо всех грустных событиях моей жизни, скатываясь в огромный жуткий ком, задавливающий меня своей тяжестью, как асфальтоукладочный каток. Вспоминается, как Рамиля ушла из колледжа на втором курсе, и я осталась совсем одна, я так привыкла, что мы всё время проводили вместе. Тогда, в 15 лет это было трагедией мирового масштаба. Вспоминается, как в третьем классе я целый год прожила в башкирской глуши без родителей, как невероятно далеко они были от нас с сестрой, и только посылки напоминали, что нас ещё помнят. А ещё страшная боль от острого аппендицита в 10 лет, когда мне казалось, что я умираю, прижав любимую игрушку, я ни на что не надеялась. Также не надеюсь и сейчас. Эта боль так похожа на ту, далекую, из прошлого, но так необъяснима теперь. Откуда вообще она взялась?

Амур отвечает мне лёгкими покачиваниями прохладной утренней воды, словно пытаясь меня успокоить. А я даже не знаю, что меня может успокоить. Может быть, мысли о том, что никто не ждёт меня там, в далекой Москве? Что вообще меня ждёт, очередная Анталия? Стирка формы, вязкий сон без сновидений, чемодан, дорога, самолёт. От этой никчёмности некуда деваться, она уничтожает меня изнутри. Не знаю, что не так с моей жизнью. Разве не к этому я шла?

Уже совсем рассвело. Пора собираться. Я должна лететь.

03—05 июля 2009 г.

* * *

По прилёту встречаюсь с Элианой, и мы несколько часов бродим по лесу за городком. Мне сложно объяснить, что не так. Просто накопилось всё – усталость, проблемы со здоровьем, раздражение, постоянный контроль, неизвестность. Мы как в армии, ни шагу в сторону. Только ей я могу сказать, как устала от всего этого. От пассажиров, от скандалов, от недосыпа, от явок в три утра, от порванных об телеги колготок, неудобных форменных туфель… Я сама к этому шла, я не имею права быть недовольной. Она понимает меня, и мне становится легче. Я пытаюсь в сотый раз влюбиться в свою работу, закрыть глаза на всё и не поддаваться на уловки разума. У меня отличная жизнь сейчас. Хоть я теперь почти не слышу одним ухом. Всё будет хорошо.

06 июля 2009 г.

Анапа

Вечером отправляюсь в аэропорт, чтобы «слетать в Подмосковье» – так мы называем короткие рейсы, занимающие два-три часа туда-обратно, всё равно, что съездить в Подмосковье. Ещё кто-то называет такие рейсы «противозачаточными», так как за короткое время приходится перенести два взлёта и две посадки, а это оказывает большое давление на внутренние органы, особенно на хрупкие женские. Я слышала, что многие стюардессы потом долго не могут родить ребёнка. Да что там ребёнка, с этой работой и личную жизнь-то не устроишь. Тут я не беру в расчёт тех, кто именно с этой целью решил идти летать – кто ищет, тот всегда найдет. Но тот, кто пошёл летать ради того, чтобы летать – обречён на одиночество.

Как-то меня пригласил на свидание один пассажир на рейсе из Франкфурта, но когда я вкратце объяснила, что даже запланируй я это событие за месяц вперёд, оно может не состояться, он передумал. Хотя передумал он, может быть, не столько от этой информации, сколько от моего холодного официального тона. Мне всегда казалось, что мужчины, которые мечтают встречаться со стюардессами, хотят этого только для того, чтобы говорить друзьям: «Я встречаюсь со стюардессой». Неужели я пойду на свидание с кем-то, кто выпил последний стакан томатного сока или съел последнюю порцию куриного филе, обеспечив тем самым скандал в задних рядах?

Сегодня мы летим в Анапу. Как мне хочется побывать там, где хоть раз в жизни, наверное, отдыхал каждый россиянин, кроме меня. Но нет, у меня будет, как обычно, только 3—4 минуты свободных минуты на трапе в ожидании пассажиров.

Чувствую я себя неважно, поспать днём не удалось, а вернусь я уже ближе к часу ночи. Состояние раздавленное, но настроение спокойное и размеренное. Невзирая ни на что, я люблю свою работу, и я буду её летать. Это будет хороший рейс, я уверена.

Борт почти полный, но пассажиры спокойные и доброжелательные. В Анапе я спускаюсь первая под борт, чтобы сдать груз-багаж. Сейчас прекрасное время суток, вечер только начинается. Здесь пахнет теплом, уютом, спокойствием, неторопливостью. Сегодня у меня целых тридцать минут под бортом с видом на густые макушки деревьев, розово-молочные облака, с запахом тёплого Чёрного моря, что-то родное, давно забытое, хоть и совсем не знакомое. Хотелось бы мне однажды прилететь сюда отдыхать. Собственно, вот они, нормальные россияне, уже отдохнувшие здесь, направляются к нашему самолёту. Редкий случай, когда они не вызывают у меня негативных эмоций ещё на расстоянии.

На обратном рейсе у нас всего сорок пассажиров, и можно не торопясь ехать по салону с телегами, несмотря на маленькую продолжительность полёта. После стоянки на морском воздухе меня совершенно раздобрило, и я улыбаюсь всем подряд. Пассажиры тоже на удивление милые, одна из них даже дарит мне магнит с надписью «Анапа». Можно считать, я там побывала.

Дома среди ночи я просыпаюсь от того, что мне жарко, невыносимо жарко. Выбравшись из-под одеяла, я понимаю, что в комнате прохладно, а значит, меня жарит изнутри. Ну конечно – градусник показывает 39,2. Видимо, меня всё же продуло под бортом, хотя ветер казался таким тёплым.

Следующие шесть дней я провожу дома, на больничном, без конца утирая сопливый нос и выпивая литры горячего молока с мёдом и сливочным маслом. В детстве болеть было интереснее, когда мама приносила лекарства прямо в постель, и можно было страдать, не отвлекаясь на собственное обслуживание. А теперь всё приходится делать самой, и болезнь утратила свое зыбкое очарование. И уж тем более второй раз подряд.

08 июля 2009 г.

Прогулка в Хитроу

После болезни я снова прохожу медосмотр, расписываюсь в журнале нововведений и получаю допуск к полётам, хотя делала всё это пару недель назад. Итак, снова погружаюсь в лётную жизнь.

Лондон – рейс высокого класса. На него загружается даже вино и коньяк для пассажиров эконом-класса. Часто можно встретить пассажиров всех европейских национальностей, иногда даже евреев, турков и казахов. Это отличный рейс для практики английского, и я всегда с радостью им пользуюсь.

В аэропорту у нас целых три часа стоянки, и лётчики собираются пройтись по аэропорту – оказывается, можно без визы пройти в аэропорт по ID-карте члена экипажа и погулять по «стерильной зоне». У меня в стойке уже всё готово к обратному рейсу, и шеф решает отпустить меня с ними. Я в Лондоне!

Мы бродим по огромному современному аэропорту с множеством магазинов, кафе и сувенирных лавочек. Лётчики покупают элитный алкоголь на подарки, духи для жён, шоколад, магниты и даже дорогие кожаные ремни. У меня с собой нет долларов, только карта, на которой жалкая зарплата, полученная после половины месяца, проведённого на больничном. Поэтому я беру только пару плиток шоколада и открытки.

Мы возвращаемся в Москву в два часа ночи. Вроде даже удобно – хотя бы остаток ночи можно поспать в своей кровати. Но вот опять тратиться на такси, при моём-то финансовом положении… А оставаться в гостинице не хочется. Пока я стою в раздумьях около трапа, молоденький командир подходит ко мне и спрашивает: «Тебе не в Авиагородок? Я на машине, могу подвезти». Вот это удача! Он довозит меня до самого дома и интеллигентно прощается, помогая выйти из машины. Всё-таки лётчики Боинга 737 самые приятные. Ещё не испорченные своим высоким положением. Меня подвёз настоящий командир!

Помню, на обучении один инструктор нам говорил: «Вот представьте, едете вы в электричке или автобусе, люди едут на работу, с работы, уставшие, замученные, безрадостные. А вы только что из Лондона! И даже из последних сил будете улыбаться». Лондон. Если бы мне кто-то сказал пару лет назад, что я там побываю, я бы не поверила.

Немного стою у подъезда, с закрытыми глазами дыша тёплым ночным воздухом, и отправляюсь домой спать.

15 июля 2009 г.

* * *

Удивительно, но этим летом у меня шикарное разнообразие летних рейсов. В прошлом году это были сплошные Анталии! И вот этим солнечным утром мы отправляемся на Кипр.

Сегодня с нами на рейсе один из самых лояльных инструкторов авиакомпании, его зовут Михаил. Ещё ни разу я не видела и даже не слышала от других, чтобы он кого-то пытался завалить. Конечно, он не допустит к рейсу человека, не знающего основ, но и специально ставить палки в колёса не станет. У Михаила сегодня пятеро стажёров, всех надо опросить и всем дать попробовать открыть и закрыть дверь, пока мы на стоянке. На Джамбо это особенно опасно, если упасть с такой высоты, обратно можно лететь завёрнутым в полиэтилен. При закрытии пятой двери нужно быть предельно внимательным и аккуратным, так как к хвосту фюзеляж сужается, и для застопоривания двери нужно чуть не на половину туловища вылезть наружу. На занятиях нам говорили, что в частности и для этого бортпроводник всегда должен носить ремень – чтобы при открытии и закрытии пятых дверей другой бортпроводник держал коллегу за ремень. Возможно, в этом был бы какой-то смысл, если бы форменные ремни были надёжными. Но в новой форме они чисто декоративные.

19 июля 2009 г.

Не летнее лето Анадыря

Когда я впервые слетала в Анадырь, я сразу по возвращении сделала запись в книге пожеланий бортпроводников – «Прошу запланировать меня на рейс в Анадырь». Видимо, планировщики решили, что я пошутила, либо, что я ненормальная, и больше меня туда не ставили. Но вот, спустя год с лишним, это случилось снова – по их недосмотру или по чистой случайности. Анадырь! Сейчас там, наверное, единственный месяц лета, и можно не брать с собой зимнее пальто.

Во время рейса я работаю в «аппендиксе» – так мы называем часть салона экономического класса, которая находится между бизнес-классом и второй буфетно-кухонной стойкой. Этот «аппендикс» есть всего на нескольких самолётах нашей компании, то есть его наличие – это скорее исключение. Работать там неприятно по двум причинам – во-первых, нужно катить телегу через весь салон эконом-класса, переезжать через порог во вторую стойку, потом ещё один порог при входе в «аппендикс» и ехать через всю его длину. Ехать приходится долго, и по пути обязательно что-нибудь падает с телеги при переездах порогов. Кто-нибудь начинает возмущаться «почему так долго» или что на него упали салфетки. А во-вторых, если закончится чай, кофе или сок, то стандартный приём связи со стойкой не всегда работает. Для этого нужно нажать кнопку вызова бортпроводника на том ряду, где сейчас находишься, и когда бортпроводник, работающий в стойке, выглянет в салон, нужно помахать ему тем, что закончилось. Если закончился чай – помахать чайником, если кофе – кофейником, если лимоны – тарелкой из-под них и так далее. А вот если махать из «аппендикса», то бортпроводник из стойки, скорее всего, ничего не увидит. Тогда остаётся два варианта – пройти всего пару метров до бизнес-класса и позвонить оттуда, но этого нельзя делать по двум причинам: нельзя оставлять телегу без присмотра, так как она может покатиться и кого-нибудь убить, и нельзя заходить в бизнес-класс без звонка по интерфону, ведь там сейчас идёт обслуживание, и я могу помешать. Второй вариант – дойти до стойки, отделяющей «аппендикс» и эконом-класс, и позвонить оттуда. Но этого нельзя делать по двум причинам: нельзя оставлять телегу без присмотра и нельзя перелезть через телегу, чтобы попасть туда. Остаётся два выхода: ехать во вторую стойку вместе с телегой под крики пассажиров «Вы куда, мне ещё ничего не дали!», либо надеяться, что бортпроводник в стойке догадается, что в «аппендиксе» что-то закончилось и пошлёт ко мне кого-то из коллег на разведку. Собственно, вот минусы работы в «аппендиксе». Но есть и плюсы! Там меньше пассажирских рядов, и они отделены от эконом-класса шторкой, через которую почти не видно пассажиров, сидящих там. Пока бортпроводник находится в салоне с телегой – сотни глаз пожирают его с волнением из-за того, что скоро им предстоит выбрать тон общения с ним (быть милым или нахамить), сформулировать, что они хотят, и потому что просто очень что-то хотят. А ещё в «аппендиксе» не такое яркое освещение, и это действует успокаивающе. Ну и последний плюс – если у меня закончится томатный сок, я могу его тихонько взять из запасной телеги с соками бизнес-класса, они как раз стоят во второй стойке. Всё равно их никогда не выпивают.

Кроме того, в рейсе я отвечаю за груз-багаж. После приземления гораздо лучше стоять с пачкой документов в руках и в сигнальном жилете во второй стойке, чем протискиваться из третьей стойки через весь салон. Оттуда идти вперёд надо сразу после посадки, иначе пассажиры начнут вставать с мест, тогда уж точно не успеешь спуститься под борт первой и получишь выговор. А тут – знай себе стой перед дверью и разгоняй по местам пассажиров, повскакивавших с мест раньше времени.

И как мне могло прийти в голову, что в июле я могу обойтись в Анадыре без зимнего пальто? Под бортом меня чуть не сдувает с ног холодный чукотский ветер, форменного пиджака тут точно недостаточно.

На этот раз экипаж селят в новую гостиницу в посёлке Угольные Копи. Она забавная, с зелёными непрозрачными стёклами и на открытых сваях, будто избушка на курьих ножках. Но внутри довольно уютно, хотя в номере кровати стоят чуть не впритык друг к другу, и между ними кое-как втиснут телевизор. В нашем крохотном номере всего одно окно, и оно в потолке, когда на крышу садятся жирные бакланы, раздаётся пронзительный скрип когтей об стекло. Со мной в номере живёт еврейская девушка по имени Стелла, с длинными вьющимися волосами и не особо выраженным желанием общаться. Чаще всего мы просто спим или молча читаем в своих кроватях. Когда спать больше нет сил, мы выбираемся наружу.

Рядом с гостиницей находится продуктовый магазин, где мы не без удивления обнаруживаем карбонат 2007-го года производства, щедро покрытый зелёной плесенью. Пожалуй, я лучше поем свои ржаные лепёшки и овсяную кашу из пакетика.

Мы находим местное почтовое отделение, и я отправляю себе в конверте чек от покупки конверта – ну надо же на чём-то написать себе привет с Чукотки, а открыток в этом отделении нет. Стелла явно не разделяет моей романтичной увлеченности подобными письмами, но какая разница! Зато мне будет что перебирать дряблыми руками в старости, и рыдать от ностальгии.

Рядом находится разноцветная школа-сад «Снежинка». Видимо, здесь нет необходимости строить два разных здания для этих целей. Мы прогуливаемся до магазина с заманчивым названием «Станем друзьями», где тоже нет ничего непросроченного, и возвращаемся в гостиницу погреться. В номере мы выпиваем по литру горячего чая, кутаемся во все скудные запасы одежды, которые прихватили с собой – джинсы, футболки, олимпийки и даже форменный платок, и отправляемся на прогулку в аэропорт.

Этот ветер может продуть даже брезентовую палатку. Но мы отчаянно бредём к аэропорту мимо бочек с надписью «яд», мимо ржавых грузовиков, труб, проложенных по полю вдоль дороги, мимо облупившихся и просто неокрашенных зданий, ужасно износившихся жилых домов, наблюдаем за евражками – местными шустрыми сусликами, которые снуют туда-сюда, очень смешно потряхивая широкими хвостами.

По сравнению со всем, увиденным по пути, аэропорт выглядит просто шикарно. Мы прогуливаемся по залу ожидания, фотографируемся около стойки нашей авиакомпании и ради интереса расспрашиваем местных жителей, как они вообще умудряются тут жить. Конечно, хотелось бы увидеть сам Анадырь, но никто из экипажа туда не собирается, а одну меня никто не отпустит.

В аэропорту мы находим продуктовый магазин, где есть не просроченные продукты! Но и цены на них соответствующие, раз в десять дороже, чем в Москве. Выглядит это настолько дико, что я фотографирую ценники на память, вызывая тем самым недовольство продавщицы.

Обратно в гостиницу мы идём уже в сумерках. Суровое здесь лето, однако. В номере снова отогреваемся горячим чаем и больше уже никуда не выходим до самого вылета в Москву, так как становится холоднее, и без пальто на улицу лучше не высовываться. Что ж, зато отоспались.

21—24 июля 2009 г.

* * *

После сурового Анадыря организм никак не может прийти в себя на московской жаре. Я сплю полдня, но всё равно чувствую себя уставшей. Акклиматизация, наверное. Выхожу погулять в лес, сложив с собой плед, сок и свежие слойки из пекарни. Лежу в тени деревьев, всматриваясь в прозрачно-голубое небо. Кругом шелестит трава на ветру, доносятся запахи луговых цветов, крики детей с озера. Ещё пять часов до сборов на ночной рейс в Монастир. Надо успеть набраться сил.

Когда я возвращаюсь домой, успокоенная и умиротворенная лесной прогулкой, настроение у меня резко падает – дома Нарине с Тахиром, и вся квартира пропахла сигаретным дымом. Я ухожу от их попыток поговорить, сославшись на срочные сборы в рейс. Закрываюсь в своей маленькой комнатке, делаю макияж, собираю лётную сумку, надеваю форму и уезжаю из дома на два часа раньше, чем надо. Я уже подумываю о том, чтобы куда-нибудь переехать от Нарине, не из-за неё, а из-за того, что мне не нравится наблюдать их вдвоём у нас дома.

В службе я встречаю Надю, которая тоже приехала пораньше, и мы болтаем до начала брифинга.

Этой ночью мне предстоит отвечать за груз-багаж. Пока едут грузчики, я рассматриваю хвостовое оперение и вспоминаю лекции. Киль обеспечивает устойчивость по курсу, руль направления – управление по курсу. А вот руль высоты – это подвижный элемент, лётчик может выставлять его в нужное положение, тем самым направляя самолёт вверх или вниз. Всегда поражалась, что человек способен создать такую потрясающую машину. Сколько всего надо продумать, проверить, протестировать! Стараюсь уйти как можно глубже в эти мысли, вспомнить ту радость, с которой я шла на каждую лекцию, как мы все волновались перед финальным экзаменом и как прыгали от счастья, прижимая к груди первую форму. Ничто не утрачено, я уверена. С этой же радостью можно просыпаться и засыпать каждый день, надо только найти где. Потому что в одной квартире с Тахиром я это делать больше не могу.

26 июля 2009 г.

* * *

Этим чудесным июльским утром мы везём сотню человек на испанский курорт Ибица, известный своими сумасшедшими вечеринками, дорогими пляжами, голубым морем и мягким климатом.

Атмосфера в салоне приятная, дружелюбная, в основном летит молодёжь.

После обслуживания питанием у нас остаётся время на обед, и мы усаживаемся на контейнеры в задней стойке. Из кухонного водонагревателя вдруг начинает подтекать вода тонкой струйкой, и я, вместо того, чтобы разозлиться на неисправное оборудование, судорожно начинаю искать последующие признаки – свободное движение бумаги по воздуху в салоне, ощутимое похолодание, шумы и затруднённое дыхание. Всё это будет значить медленную разгерметизацию. Через пять минут на трёх последних рядах выпадают кислородные маски, пассажиры начинают паниковать, я срочно докладываю о происходящем шефу. Тут же командир по громкой связи объявляет, что нет поводов для беспокойства, маски выпали случайно.

Мы долетаем, как ни в чём не бывало, до Ибицы, высаживаем пассажиров, все улыбаются, даже командир, который вообще обычно не выходит на проводы. И как только салон стихает, наш самолёт облепляют техники и инженеры. Я два часа стою под бортом, так как загрузка багажа задерживается. Техники осматривают каждый сантиметр фюзеляжа снаружи и изнутри, в итоге находят небольшую щель. Судя по тому, что через час все службы покидают борт и нам дают добро на вылет, ничего страшного не произошло.

30 июля 2009 г.

* * *

Тяжело летать две ночи подряд, дневной сон совсем не помогает набраться сил, а мозг вообще не понимает, почему перестал спать ночью. Алматы очень приятный рейс, я люблю его. Единственный минус – обратный прилёт аж в 09:25 утра, к этому времени усталость зашкаливает, глаза закрываются, мозг давно спит, руки безвольно опускаются, а нужно каким-то чудом дотащить свое бренное тело до кровати. И вот наш экипаж, лишенный интереса к послеполётному брифингу, сидит в бизнес-классе Боинга 767 и выслушивает итоговую речь шефа. Я машинально записываю налёт с рейса туда и обратно, ночное время (оно оплачивается по другому тарифу), и вдруг мне звонит мама. Говорить я не могу, потому просто выключаю телефон и кладу его рядом с сумкой. Мы спускаемся по трапу, и я вспоминаю, что телефон остался в самолёте. Но у меня правда нет сил возвращаться. Не уверена, что у меня хватит сил даже на то, чтобы добраться до автобуса. Я с надеждой смотрю на открытую дверь – может быть, кто-то из службы уборки сейчас выглянет и спросит, не забыли ли мы телефон. Конечно, они его нашли, но нет, никто не выглядывает. И мне всё равно. Я сажусь в экипажный автобус и еду в аэропорт, оставив телефон в самолёте.

Дома я сразу ложусь спать, не разбирая сумку. Нет сил даже попить чай. Всё равно завтра выходной, успею ещё постирать форму и подготовиться к эстафете во Владивосток. После обеда иду в салон мобильной связи, получаю новую сим карту. Хорошо, что у меня есть простенький запасной телефон, я вставляю карточку и тут же звоню маме – она ведь, наверное, меня уже потеряла.

31 июля 2009 г.

* * *

Это мой третий полёт во Владивосток. Настроение у меня бодрое, боевое. Лето в разгаре, прекрасный тёплый вечер, и у нас собирается отличный экипаж. На брифинге меня назначают ответственной за груз-багаж, а потом шеф спрашивает, кто хочет взять на себя торговлю. Я, не раздумывая, поднимаю руку и говорю: «Давайте тоже мне!». Он смеётся и спрашивает: «Может, и бытовое возьмешь?». Экипаж тоже смеётся, но торговлю всё же шеф отдаёт мне. На борту я, едва успевая, принимаю и багаж, и торговлю. Мой замысел прост – на дальневосточных рейсах скупают всё, а премия за продажи мне сейчас не помешает, я ведь столько времени была на больничных.

И правда, за рейс у меня скупают почти всю телегу, и я, довольная, заполняю документы во второй стойке. Туманный рассвет уже розовеет за холодными иллюминаторами, и я улыбаюсь предстоящей встрече с далёким городом. Почему-то даже не чувствую усталости, хочется улыбаться пассажирам, может даже поболтать. Пассажиры часто задают вопросы про самолёты, про пилотов, про то, тяжело ли работать бортпроводником, и как мы умудряемся не падать, показывая АСС в салоне, в то время как самолёт уже рулит к ВПП. А я люблю рассматривать пассажиров, таких разных, от грудных детей до пожилых людей. Может, кто-то из них летит последний раз к себе на родину? А, может, кто-то впервые летит на самолёте? Я часто вспоминаю свой первый рейс, как мы летели в Одессу, и я сидела в кабине пилотов, забыв о времени и обо всём на свете. С тех пор всё так изменилось.

Мы прилетаем во Владивосток в 17:12 по местному времени. Половина суток просто выпала из моей жизни за счёт смены часовых поясов. Я улыбаюсь, глядя на аэропорт, в сто четвёртый раз не веря тому, что я на самом деле летаю, что мне это удалось. Когда-то это было просто невероятной идеей, а теперь я выполняю свой сто четвертый рейс и счастлива, не смотря на все трудности жизни.

Мы отправляемся в гостиницу, летом здесь просто чудесно! Территория гостиницы стала настоящим парком – высоченные тополя с густой зеленью, вековые сосны, уютные скамеечки в тени. Я усаживаюсь на одну из них и пишу с телефона ответное письмо Сэру Ёжику, вчера он написал, что устроился на работу в телецентр – случайно встретил сослуживца, и тот предложил ему обратиться туда за работой. Наверное, сложно вливаться в рабочие будни после целого года, проведенного в армии. Не представляю, смогла бы я сейчас вернуться в офис и сидеть там целую смену, как раньше? Вспоминаю наши письма с Сэром Ёжиком в шкафу, ночные смены, телефон, круглые глаза моей начальницы, когда я сказала ей, что собираюсь летать… Нет, я бы ни за что не хотела туда возвращаться. А переписываться можно, сидя где угодно, хоть во Владивостоке.

02—05 августа 2009 г.

Простодушный Краснодар

В этот тёплый августовский вечер нам предстоит маленькое путешествие в город, бывший ранее таким близким мне по названию – Екатеринодар. В 1792 году императрица Екатерина II выдала жалованную грамоту, по которой кубанская земля передавалась черноморским казакам, отсюда и пошло название города, дословно означающее «Дар Екатерины». Теперь этот кубанский город с древней историей носит имя Краснодар.

Аэропорт «Пашковский» принимает рейсы из Москвы, Санкт-Петербурга, Новосибирска и Екатеринбурга. Август – прекрасное время для отдыха на юге России, и, конечно, туда прилетает много самолётов с желающими полюбоваться красо́тами кубанского края. Туда же потянулись и мы на маленьком уютном Боинге 737—500. Сегодня мне выпала честь отвечать за груз-багаж, в такую погоду лучше занятия не придумаешь. В Домодедово нас быстро снаряжают в полёт, а я считаю количество сумок, заброшенных грузчиками в багажный отсек. В густом тёплом воздухе витают запахи топлива, чемоданов и путешествий. Огромные призраки проезжающих мимо самолётов расплываются в едких пара́х, маленькие машинки-вагончики развозят багаж по нужным стоянкам, автобусы везут пассажиров по аэродрому. Аэропорт живет своей сложной, расписанной по минутам жизнью. Рядом заруливает на стоянку огромный самолёт авиакомпании Singapore Airlines, и наш маленький самолёт рядом кажется стиральной машинкой.

Пассажиров у нас сегодня всего сорок пять, хотя для 737—500 это аж половина салона. Через полтора часа мы уже снижаемся над кубанской землёй, в салоне тихо и уютно, будто мы с друзьями едем отдыхать к морю. Нас приветствуют огни аэропорта «Пашковский», командир объявляет об успешной посадке, и я первая спускаюсь под борт, чтобы багаж быстрее сняли и доставили на выдачу.

И тут начинается самое интересное. Пассажиров забирает старенький дряхлый автобус, и я остаюсь одна около багажного отсека в ожидании грузчиков, которых всё нет. Однако тут никто не торопится выдавать багаж. Вокруг темно и, кажется, поле. Настоящее поле – по обеим сторонам борта зелёная трава, цветочки. В сумерках сложно понять, где именно остановился наш самолёт. Вдали слышится рёв допотопного грузовика, и скоро показывается он сам, не специальные тележки для багажа, как мы привыкли в Домодедово, а самый что ни на есть старый грузовик, будто они приехали в колхоз вывозить картофель. Усатые мужики в фланелевых рубашках и трико быстро перебрасывают сумки из багажника в кузов и оперативно исчезают из поля зрения. Тем временем я чувствую, как мои ноги кто-то ест. В темноте не понятно, что происходит, но на ощупь я чувствую, что это огромные, жирные, размером с пятирублевую монету комары! И они нагло лезут под юбку, впиваются в кожу сквозь одежду, жужжат целой стаей у моей головы, их просто немыслимое количество! Тут, наконец, ко мне подходит представитель нашей авиакомпании в Краснодаре, учтиво спрашивает, как долетели. На вид он несколько приличнее мужиков-грузчиков, но говор абсолютно тот же.

– Откуда столько комаров, почему вокруг поле?! – спрашиваю я уже несколько раздраженно, отмахиваясь от навязчивых насекомых.

– Дык мы посредь взлётки стоим, стоянки нет свободной!

Я звонко смеюсь, решив, что это шутка. Но почему-то он не смеётся в ответ, напротив, озадаченно и смущённо на меня смотрит. Я резко кручу головой по сторонам, но снова не могу рассмотреть ничего в темноте. Там поле, это точно, я его видела, когда ещё не совсем стемнело – значит, он не шутит, мы стоим на взлётно-посадочной полосе. Даже неудобно спрашивать, точно ли нам на голову сейчас не сядет другой самолёт. Оставляю его под бортом и бегу в кабину пилотов, с ошарашенными глазами объявляю: «Мы стоим на взлётке!». Командир слегка поворачивает ко мне голову и спокойным тоном, будто лепит пельмени на кухне с семьёй, отвечает: «Да, знаю». А, ну, раз знает… Возвращаюсь под борт и жду грузчиков, правда, жду уже более нетерпеливо. И, наконец, страшный зашарканный грузовик появляется рядом с нашим самолётом. Пассажирских сумок немного, и уже через десять минут я на борту, расчёсываю в кровь ноги от комариных укусов. Замечательно слетали.

07 августа 2009 г.

* * *

В этот знойный летний день наш Джамбо отправляется на греческий остров Родос, омываемый Эгейским и Средиземноморским морями. По пути к самолёту шеф рассказывает нам, что дважды был на Родосе в качестве туриста, и это были лучшие его путешествия. Остров изобилует природными красотами, историческими памятниками архитектуры, необычными местами вроде долины бабочек или старинного акрополя. В общем, не зря говорится, что в Греции есть всё.

Я работаю в пятом салоне, за соседнюю дверь отвечает мой коллега Володя, мы много раз летали вместе. По прилёту он звонит своей дочке и спрашивает, что она делала сегодня в садике. Я вообще не представляю его отцом, он скорее шкодный мальчишка, который только и умеет, что раскладывать касалетки. Но так мило слышать, как в трубку ему мурлычет детский голосок. Значит, кому-то всё же удаётся устроить личную жизнь, не смотря на эту работу? Но что это за жизнь? Видеть ребенка в перерывах между рейсами, иногда не видеть по две недели или видеть только ночью?

Я знаю, что некоторые бортпроводники в нашей авиакомпании летают уже по 15—20 лет. Многим из них уже за 35, и у большинства из них нет семей. На сколько же я задержусь на этой работе? Буду ли я в 35 летать и возвращаться в чужую квартиру?

09 августа 2009 г.

* * *

Возможно, это подло с моей стороны, но я не могу больше терпеть Тахира в нашей квартире, и поэтому переезжаю. Я пересмотрела массу объявлений, но, конечно, снять целую квартиру мне одной просто непосильно по финансам. И я решаюсь переехать в качестве соседки в однокомнатную квартиру, где уже живёт один мужчина, работник аэропорта. Звучит как безумие, но по сути мы почти не будем пересекаться дома – он весь день на работе, а я то летаю, то гуляю, то ещё где. В общем, я решилась на этот отчаянный шаг потому, что наблюдать идиллию Нарине и Тахира для меня больше невыносимо. Они счастливы, они вдвоём, а я одна…

Что касается Максима, моего нового соседа – это молодой мужчина лет тридцати, высокий, загорелый, симпатичный, не женат и не полный придурок. Но всё равно я чувствую к нему антипатию, может быть, потому что мне страшно хотелось бы снимать эту квартиру одной, без него. Она стоит всего 15 тысяч в месяц, эту цену я могла бы с трудом, но потянуть! Но больше в городке нет ни одного предложения за такие деньги.

Итак, решение принято, через пару дней я перевожу вещи.

10 августа 2009 г.

* * *

Что нужно сделать перед началом любого дела? Правильно, слетать в Анталию! Так что вместо сбора вещей я отправляюсь в аэропорт. Роман Денисович встречает меня в коридоре, когда я пересматриваю лекции по Боингу 747. Он умиляется и говорит: «Столько летаешь, а все как студент, молодец! Выживание повтори, сейчас на брифинге спрошу». И я повторяю.

Как бы вы думали, что самое важное при выживании после авиакатастрофы? Нет, не вода и не пища. Самое важное – защита, потом местоположение, а потом уже вода и пища. В первую очередь нужно увести людей от самолёта, если на нём творится пожар или он тонет, потом нужно разложить любыми способами средства привлечения внимания, например, спасательными жилетами выложить «SOS». Ну а потом можно отправляться на добычу. Рассказываю обо всём этом на брифинге, Роман Денисович напутственно кивает нам вслед, и мы отправляемся на самолёт. Со мной в экипаже сегодня Надя, мы работаем в параллельных проходах одного салона, можно поболтать в перерывах. Хотя мой перерыв занят выходом в салон с торговлей, так что на «поболтать» остаётся всего пара минут. На этот раз никто ничего не покупает, и я просто теряю драгоценное время в салоне.

Мы возвращаемся в Домодедово рано, в 16:00, и мы с Надей идём в кафе аэропорта, чтобы наконец спокойно поговорить. Я рассказываю ей про предстоящий переезд, про Нарине и Тахира и про то, что я мечтаю жить одна, но ничего не выходит. Надя тоже много чего хотела бы, но приходится жить в квартире своего парня, где к тому же живут его мама и сестра. Это мне ещё повезло.

Я возвращаюсь домой около семи вечера и начинаю собирать вещи. Из плюсов меня также радует то, что не надо будет больше тащиться на пятый этаж пешком каждый раз после рейса, да ещё на каблуках. Ближе к девяти вечера приходит Элиана и помогает мне собираться. Я ведь приехала в Москву всего с одной сумкой!! Откуда весь этот хлам? Одежда, полотенца, косметика, фен, обувь… К часу ночи, наконец, всё уложено, и мы садимся на кухне пить чай.

11 августа 2009 г.

Тайская спячка

Я перевожу вещи в новую квартиру. Прошу одного коллегу помочь мне, даже не столько из-за тяжёлых сумок, сколько чтобы Максим видел меня с кем-то, думал, что за меня есть, кому заступиться. Так спокойнее.

Сегодня Максим дома и вроде никуда не собирается. Я сижу на своём диване среди завала шмоток и думаю, как бы мне разложить их, не обращая на него внимания. Единственное, чего мне хочется – чтобы он не задавал никаких вопросов. Мой диван стоит в левой части комнаты, разделяя своей высокой спинкой пространство на две части. И всё же это однушка, здесь никуда не спрячешься. Наверное, я ненормальная, раз решила жить здесь.

Но я не успеваю разложить всё по шкафам, потому что меня вызывают на рейс в Бангкок сегодня, через четыре часа. Я пытаюсь отговориться от него, ведь я даже не знаю, где сейчас моя форма в этой куче тряпок. Какая дикость – я вынуждена просить снять меня с эстафеты! Но на другом конце провода меня никто не слушает, и я этому даже рада. Разложить я ещё успею, а вот Бангкок бывает не каждый день. Откапываю форму, купальник, пару футболок и шорты – можно лететь!

В службе встречаю Надю, мы летим вместе. Как здорово, а я ещё хотела отказаться! У нас в экипаже присутствует одна очень странная девушка Гульнара, она ведёт себя в прямом смысле истерично – кричит на пассажиров, если у неё что-то просят, огрызается на коллег, орёт матом, если кто-то ей мешает. Я наблюдаю за ней с искренним удивлением, ведь обычно таких в авиакомпании не держат. Когда я проверяю АСС, Гульнара взрывается на меня бешеным криком: «Не могла заранее предупредить о проверке аварийного освещения, мне вообще не до этого!». Куда ещё более заранее? Вся авиакомпания работает по этой схеме – сообщил по громкой связи, и все начинают проверять. Я стараюсь вести себя достойно, объясняю, что я всё делаю по регламенту, но она продолжает на меня орать, пока не вмешивается инструктор Мария. Когда Гульнара замолкает, Мария отводит меня в сторону и шёпотом говорит: «Старайся не связываться с ней, у неё крыша в руководстве. Терпи». Теперь всё ясно.

До конца рейса мы все кое-как терпим эту склочную даму, даже пассажиры не скрывают своего недоумения и стараются не общаться с ней. Но она два раза сама пристаёт к пассажирам по пустяковым поводам и начинает скандал. С ума сойти, какая же должна быть «крыша» для таких выкрутасов?!

По прилёту в Бангкок никто не хочет заселяться в один номер с Гульнарой, и инструктор жертвует ей свой одиночный номер, сама же заселяется с одной из бортпроводниц. Мы все в шоке, но Мария успокаивает нас: «Ничего, девочки, всё равно её выпрут, сами понимаете. Не портите себе эстафету, бегите отдыхать и по магазинам».

Мы с Надей принимаем душ по очереди, заваливаемся спать в огромные мягкие кровати, и спим почти сутки. Просыпаемся поздно вечером, идём в магазин, чтобы успеть хоть что-то перекусить, потом возвращаемся в номер и снова спать. Хорошо, что в этот раз нет бессонницы, как на моём первом Бангкоке.

На вторые сутки мы, наконец, выбираемся за покупками, в кафе и в бассейн, а после обеда собираемся с другими девчонками из экипажа и едем в парк аттракционов! Мы катаемся на всём подряд, особенно нам нравится трясущаяся «сцена», по краям которой сидят люди на узкой скамеечке. Надо крепко держаться, чтобы не выпасть, ведь там нет даже ремней безопасности! Вся эта тряска происходит под весёлую музыку, и мы остаёмся на ещё один заход. Потом мы поднимаемся на смотровую площадку в закрытой кабине, высота большая, но за счёт закрытого пространства не так страшно. Зато видно почти весь город! Ну а потом Наде удаётся невозможное – она уговаривает меня пойти на американские горки. Я всегда говорила, что это развлечение не для меня, я боюсь высоты, боюсь скорости и вообще адреналина мне и без того хватает. Но вот я сижу в ожидании отправления нашего вагончика, и у меня сводит скулы от страха и сожаления. Сначала он поднимается на вертикальную высоту метров в пятьдесят и зависает на полминуты. За это время в моей голове проносится миллион мыслей, главная из которых: «Ну и зачем?!», я начинаю кричать ещё до того, как всё начинается. А когда вагончик летит вниз с отвесной высоты, я уже просто не в состоянии закрыть рот, я кричу громче всех, у меня леденеют руки и ноги, которыми я не могу даже пошевелить. Нас крутит по горке пару минут вверх головой, потом вагончик снова зависает на пятидесятиметровой высоте и падает вниз. Через несколько минут эта пытка заканчивается, но я всё ещё кричу и не могу отцепить руки от поручня. Как ей удалось меня уговорить, как?! Спустя полчаса меня всё ещё трясет, и я обещаю себе, что теперь уж точно никто и никогда не затащит меня туда.

После бурных приключений на аттракционах мы идём в тир, стреляем из винтовок, потом отдыхаем у бассейна и возвращаемся в гостиницу. В кафе мы встречаем Марию, которая абсолютно доброжелательно спрашивает, как мы провели время. И ни слова о том, что она против. Почему все инструктора не могут быть такими?

Обратный рейс проходит чуть спокойнее. Гульнара всё ещё напрягает пространство, но я стараюсь не обращать на неё внимания. По прилёту захожу в службу планирования и пишу заявление, чтобы меня никогда больше не планировали с ней в один рейс. Думаю, аналогичных заявлений у них ещё добрая тысяча.

Не знаю, откуда во мне силы, но после рейса прихожу домой, стираю форму, переодеваюсь и еду в Москву, на Красную площадь. Казанский Собор – кажется, единственная церковь, в которую у меня бывает желание зайти. Может, потому что там всегда много туристов и им делают скидки на внешний вид. Может, я тоже сойду за туристку, и меня никто не начнет учить, во что мне надо одеться, где стоять и что делать. Правда – я бы, наверное, чаще ходила в церковь, если бы не все эти условности и не уговоры мамы.

Я не знаю, где чьи иконы и что вообще надо делать в церкви, но именно здесь, в Казанском Соборе, мне спокойно. Люблю попадать в промежутки между службами, иначе приходится с тупым видом соображать, куда отойти, чтоб им всем не мешать. В остальное время, не смотря на туристов, здесь особенно тихо, ощущение, что можно поговорить. С кем? С Богом? О чем я буду говорить? Нет, пожалуй, я прихожу просто помолчать. Может, остановиться, переждать, отдышаться.

На выходе покупаю брошюрку про исповедь, читаю её в метро. Да бросьте, если всё это грехи – как тогда жить?!

12—16 августа 2009 г.

* * *

Теперь я живу в доме, который расположен ближе всего к лесу. Самый крайний дом Авиагородка. До остановки далеко, хотя «далеко» для Авиагородка – это десять минут ходьбы. Зато до леса всего пять секунд, надо только выйти на улицу. У нас второй этаж, с балкона вид на лес и коттеджи. Балкон большой, но совсем пустой, даже присесть некуда. Мои вещи разместились в шкафу, наполовину разделённом с Максимом.

Я теперь ещё больше гуляю, особенно если Максим дома. Конечно, моя основная проблема в том, что я вообще ни с кем не хочу жить. Надо как-то терпеть, выбора нет.

Сегодня на очередной прогулке в лесу я захожу дальше, чем обычно. В небольшой посадке издали мне показалось что-то необычное, и я бреду по полю сквозь высокую траву. Невероятно – там кладбище! Брошенное, старое небольшое кладбище. Это так неожиданно, что я не могу поверить. Долго брожу между каменными памятниками и пытаюсь прочитать надписи. Кто все эти люди? Знали ли они, что рядом с их могилами будут взлетать самолёты?

На днях умерла одна из бортпроводниц нашей авиакомпании. Ей было всего тридцать лет – инсульт. Я стою на кладбище, забытом и брошенном, и представляю, как однажды всех нас закопают и забудут. Но не хочется, чтобы это происходило слишком скоро.

На этой трагической ноте я отправляюсь в ночной рейс в Красноярск. Из знакомых в экипаже Надя и инструктор Михаил, с которым мне предстоит работать в бизнес-классе. Он занят своей работой и стажёрами, так что мне не приходится переживать по поводу наличия инструктора на рейсе. На стоянке в Красноярске мы вместе с Надей пьём кофе, хотя я его ненавижу, но нам надо как-то дотянуть до прилёта назад.

Возвращение в Домодедово аж в десять утра! Это четырнадцать часов на борту с момента приёмки самолёта и до его сдачи. Десять утра после ночного рейса – это конец. Это состояние, близкое к коме. Я три раза засыпаю в автобусе и каждый раз, просыпаясь, не могу понять, где я. Проезжаю свою остановку и иду пешком двадцать минут к своему дому у леса. Кругом тихо, шелестят деревья на лёгком ветру. Сейчас бы сразу в лес, пройтись по свежей траве. Но нет, нужно срочно дойти до кровати, пока я не уснула прямо здесь, у подъездной скамейки. Максима нет, такое счастье поспать дома в одиночестве и тишине…

17 августа 2009 г.

Босиком по аэродрому

Прекрасное начало дня – это когда ты старший эконом-класса и курс лежит на Франкфурт! Я с удовольствием раскладываю по полочкам и ящикам чай, кофе, лимоны, молоко, пакеты со льдом для аперитива. Ровно укладываю касалетки на подносы в печках, застилаю телеги, вешаю на боковую дверцу сложенную пополам длинную салфетку, любуюсь приготовленной стойкой и вдруг понимаю, что обычно в этот момент борт уже кишит пассажирами, а сейчас в салоне тишина! Нервно выглядываю в салон и слышу по громкой связи худшее, что можно услышать в данный момент: «Экипаж, у нас замена борта». Нет!! Только не это! Наш шеф Константин заходит ко мне в стойку и спрашивает, всё ли я успела разложить. Конечно, всё! Теперь нужно сложить всё это обратно, так как самолёт при осмотре оказался неисправным. Из хороших новостей только то, что новый борт стоит на соседней с нами стоянке. Я лихорадочно сгребаю всё в большие пакеты, ведь коробки из-под продуктов уже забрали! Командир торопит нас, нужно успеть подготовить новый борт за десять минут. Я, чуть не плача, выгребаю всё с полок и тащу первые два мешка на новый борт. Бегать на каблуках не очень удобно, я снимаю туфли и бегу босиком. Возвращаюсь за второй партией пакетов, надеваю туфли, так как асфальт слишком горячий для бега босиком, тащу всё на новый борт и тут в изумлении наблюдаю картину: к новому самолёту подъезжает машина службы питания, по трапу поднимается служба бытового имущества… Я швыряю пакеты у трапа и кричу шефу: «Что всё это значит?!». Константин улыбается и говорит: «А, нам решили загрузить новое питание и бытовое». Я чувствую себя униженной и оскорблённой. Зачем мне были нужны эти пакеты? Таскали бы сами! Демонстративно не глядя на шефа, прохожу в стойку и принимаю новое питание. Я только успеваю поставить подпись в документах, как слышу голос командира: «Пассажиры». Он, что, шутит?! К самолёту подъезжает автобус с пассажирами. Я чуть не с ноги впихиваю касалетки в печи, кидаю лимоны вместе с чаем в ящик и как попало застилаю телеги. Тут в стойку забегает запыхавшийся сотрудник службы питания с подносом: «У вас довоз, ещё три пассажира, одному из них Sea Food». Потрясающе, как раз их мне не хватало.

Шеф сам звонит мне по интерфону, чтобы узнать о готовности салона, так как я всё ещё не доложила. Я честно говорю, что ничего не готово, даже конфеты на подносы не разложены. Константин даёт нам две минуты на всё, ребята помогают мне найти коробки с конфетами, сами готовят демо-комплекты, хотя работы хватает сегодня у всех на этом рейсе. Шеф читает информацию о подготовке к взлёту, и мы мчимся в салон раздавать конфеты и контролировать готовность. Спешка спешкой, но шутить с этим нельзя, всё должно быть по правилам. Повезло ещё, что это европейский рейс, тем более в Германию, тут никто не станет пререкаться, надо убрать столик – значит надо. Мы уже заруливаем на взлётку, когда шеф читает информацию по АСС, а мы, бросив в стойке подносы, бежим в салон с демо-комплектами. Едва мы успеваем вернуться в стойку, командир даёт команду: «Экипажу приготовиться к взлёту». Мы плюхаемся на свои места, пристёгиваемся и тут же чувствуем, как самолёт начинает разгоняться. В такой спешке я ещё никогда не летала.

После набора высоты ребята помогают мне – раскладывают лёд, лимоны, салфетки, а я грею касалетки и готовлю напитки. Быстро и слаженно мы выходим в салон с обслуживанием всего через семь минут после отключения табло «Пристегните ремни». Дальше можно не торопиться.

На обратном рейсе у нас шестьдесят пассажиров, самых милых, дружелюбных, покладистых и улыбчивых, то есть немецких. Приятно.

Мы возвращаемся в Домодедово в 20:35, по расписанию, несмотря на задержку прямого вылета. Я сдаю питание и усаживаюсь отдыхать в кресле бизнес-класса, заваленном мешками с пледами. Вот мы и дома. Через 19 часов у меня явка на рейс в Шарм-Эль-Шейх, хорошо бы успеть постирать форму и обработать чем-то обожжённые об печки руки.

19 августа 2009 г.

* * *

Раннее утро в Египте. Я считаю паллеты с багажом, зеваю и не могу поверить, что нам ещё лететь обратно четыре часа. Иногда обратный рейс кажется чем-то невозможным, когда итак полночи летишь, не сумев поспать днём накануне. Но потом открывается второе дыхание: машинально наливаешь сок, раздаёшь питание, собираешь посуду, сдаёшь самолёт и едешь домой. Никогда раньше я не испытывала такой усталости, как после рейса.

Ох уж эти прилёты в четыре утра. Ну и что мне делать? Брать такси или ждать первый автобус до Авиагородка? В гостиницу меня уже не заселят, уже ведь не глубокая ночь. Вместо того чтобы тратить деньги на такси, пойду потрачу их в кафе аэропорта. Заказываю себе горячий шоколад и вишнёвый пирог, не спеша наслаждаюсь своим ранним завтраком и рассматриваю сонных пассажиров вокруг. Этот город и правда никогда не спит.

21 августа 2009 г.

* * *

Не часто мне выпадает возможность поработать в стойке на 747-м, туда всегда ставят работать парней, если они есть в экипаже. Там всё немного иначе – стойка не в хвосте, а посреди салона, хоть и отгороженная стенками, приготовить нужно четыре телеги, в том числе для себя, ведь на Анталии всегда минимальный экипаж, а значит помимо работы в стойке нужно работать в салоне вместе со всеми. После такого рейса чувствуешь себя лошадью в мыле, зато он проходит очень быстро. Коллеги стараются тебя не дёргать и не задавать лишних вопросов, по возможности самостоятельно делать себе дополнительные чайники и тарелки с лимонами. На стоянке в Анталии нужно принять новые телеги от местной службы питания, всё пересчитать и проверить, а эти парни всё время торопятся и норовят удрать с самолёта как можно быстрее. Мне вдруг приходит в голову, что турецкий язык очень похож на татарский, и начинаю считать телеги и контейнеры при них на татарском, стоит видеть их лица! Они даже перестают спешить и умолкают, ведь вдруг я понимаю их пошлые шуточки.

Обратный рейс задерживается, обнаружилась какая-то неисправность самолёта. Мы час ждём, когда техники всё исправят, в тайне надеясь, что отремонтировать борт не смогут, и нас отправят отдыхать в гостиницу, пока не прилетит другой самолёт. Но нет, сегодня нам выдаётся самая обычная Анталия туда и обратно, без приключений и выхода в город.

Мы с Надей теперь стабильно летаем вместе, это так здорово. Конечно, часто мы работаем в разных салонах и за весь рейс не успеваем даже поговорить, но иногда можно поговорить перед брифингом или вместе заселиться в гостиницу после рейса и болтать хоть всю ночь. Именно так мы поступаем сегодня, ведь мы вместе прилетаем из Анталии в час ночи. На улице тепло, аэропортовский шум не умолкает в наших ушах всю недолгую дорогу до гостиницы. Приятно вот так сразу после рейса распустить причёску, принять душ, улечься в свежую постель! Особенно после работы в стойке, когда с тебя сходит восемь потов, на пальцах ожоги, на порванных колготках жирные пятна от курицы или томатный сок, а форма такая грязная, что в ней было бы стыдно сесть в автобус. Мы пьём чай и спокойно спим до 8 утра, потом идём на завтрак. За столиками уже завтракают ребята из нового дневного резерва, им ещё 12 часов торчать в гостинице, а мы можем ехать домой! Минус ночёвки в гостинице только один – что можно было бы проснуться уже дома, но это ерунда.

Дома я варю суп и зову Максима к обеду, всё равно мне не съесть столько одной. Он рад моему приглашению, ведь домашнюю еду приходится кушать не часто. Нам удаётся адекватно вести себя в сложившейся ситуации, мы оба понимаем, что это от безвыходности. Он не пристаёт с расспросами, я тем более. Но мирно общаемся как соседи, «как дела, куда летала». Всё не так плохо. А когда его нет дома, то просто чудесно.

23 августа 2009 г.

* * *

Сегодня густой туман. Холодно. Первая ночь приходящей осени, даже воздух пахнет ей. От всего этого немного лирическое настроение, ностальгия. Осень – тяжёлая пора, тянет на воспоминания. Тоска. Скоро полечу домой в Челны, уже не знаю, как скоротать время. Много думаю о том, как нереально тяжело будет возвращаться сюда. У меня иногда проскальзывает желание вернуться домой насовсем. Хотя… Смогла бы я снова там жить? После того как моя жизнь полностью изменилась. Возможно, просто надо что-то снова изменить. Может, переехать в другой город, найти другую работу… Иногда думаю о том, чтобы устроиться в авиакомпанию «Татарстан» и снимать квартиру в Нижнекамске. Но это кажется мне чудачеством. Что бы я ни придумала и куда бы ни ушла – я всегда буду очень жалеть. Это сейчас я устала от такого образа жизни, а как только он сменится – станет невыносимо больно, и я это знаю. И безумно захочется вернуться. Но что тогда делать? Когда привычный ритм вымотал, а сменить его на что-то другое не хватает ни смелости, ни желания. Когда любимая работа становится замкнутым кругом… Это так больно. Я уже сомневаюсь, стоит ли мне дальше летать. Мне нужен очередной знак. Также как я уехала сюда – должно произойти что-то подобное, что перевернёт мою жизнь снова с ног на голову. Эта холостая жизнь, потерянная в небе – рано или поздно надо остановиться. Грустная улыбка, палец без кольца, идеальный макияж и форма, но тяжесть на душе, всё это я вижу каждый день. Мне кажется, я оказалась тут, чтобы временно сбежать от себя, от жизни, хлебнуть свободы и определиться, как жить дальше. Это мой перевалочный пункт, моё восхождение на новую высоту, возможность посмотреть другие стороны жизни. Эти съёмные квартиры, гостиницы, самолёты, одноразовые люди – уже недостаточно. Да, возможно, это то, что мне нужно. Идеально подходящая мне по темпераменту работа. Но что делать, не могу же я всю жизнь летать. Пора что-то менять. Да, мне нравится в любое время суток везти за собой чемодан по заснеженной дороге или под дождём, никогда не зная, где окажусь завтра. Особенно люблю ночные зимние рейсы. Я очень люблю! Я люблю шум двигателей, идеально застеленные телеги, приём и сдачу борта, новые города, аэропорты, гостиничные номера, рестораны, экипажные посиделки в эстафетах. Но такое ощущение, будто я переросла всё это! Мне этого стало мало. Или, наоборот, слишком много. Эту любовь может заменить только другая такая же большая любовь. И я уверена, что скоро она появится. Сама собой. Нет, я не буду ничего предпринимать. Может, у меня временное помешательство, оно пройдет, и я буду летать ещё лет двадцать. А может всё изменится в одну секунду, и жизнь уже не будет прежней. Я пока не знаю, что будет. Но знаю точно одно – что-то скоро неизбежно изменится. Не знаю, сбегаю ли я снова или просто ищу новые пути. На этот раз мне особо не от чего бежать. Просто от этой работы у меня ощущение пустоты, как будто жизнь проходит мимо, пока я летаю. Она будто течёт в отдельном русле, в которое не попадают мои друзья и родные, мои желания и планы. Эту работу надо пережить, попробовать и потом начинать жить снова. С чистого листа. Мне сложно разобраться в этих чувствах, ведь моя жизнь ещё никогда не была более интересной и наполненной. Откуда все эти мысли… Я как тот цыпленок из советского мультика, мечусь по миру в поисках самоидентификации:

«Надо в дорогу, в дорогу, в дорогу мне торопиться,

Надо

узнать, надо узнать мне, что я за птица.

А почему? А потому, плохо на свете, плохо на свете

Жить одному, жить одному, жить одному!».

Возможно, я просто очень устала. И соскучилась по всем. Так хочу домой. С другой стороны – так ли я нужна там? Надолго ли я буду счастлива от возвращения? Неделя, две, три, а потом годы сожаления? Я столько сделала, чтобы быть сейчас там, где я есть! Что за бред в моей голове, разве всё происходящее не делает меня счастливой? Что же я за птица?

Сегодня неделя, как я отправила посылки родным, наверное, скоро получат. Мне бы так хотелось думать, что они все тоже любят меня, по-настоящему. Что они думают обо мне, когда получают мои письма, что скучают по мне. По-настоящему! Чувствуют всё как я. Так хочется думать, что они всё понимают.

24 августа 2009 г.

* * *

Снова лечу в Анталию. Вылет ранний, и я с вечера отправляюсь в гостиницу, чтобы не ехать утром на такси. К рейсу заселяюсь, оказывается, не я одна, на первом этаже я встречаю Надю, и мы вместе заселяемся в номер, будто и не расставались. Ужинаем в ресторане вместе с ребятами из резерва, а потом ещё час разговариваем, хотя давно пора спать.

На прямом рейсе работаю в салоне, а обратно прошу шефа поменять меня с парнем из экипажа и работать в стойке. Довольно дерзко с моей стороны, в рейсе обязанности вообще меняют крайне редко, но у меня вдруг разболелась голова, и в салоне мне будет тяжко, лучше без посторонних глаз раскидывать касалетки. И вот я обжигаю руки об печки, три раза проливаю кипяток себе на пальцы, ставлю синяки об контейнеры, но в целом остаюсь довольна. Вчерашние мысли ещё блуждают в моей голове, но я стараюсь выкинуть их. Вот же, я работаю, и я счастлива, что ещё надо. На улице ливень. С рейса возвращаюсь промокшая, туфли сушу на обогревателе, долго сижу на кухне за горячим чаем. Максим приходит поздно, а я всё сижу на кухне. Увидев мой лирический настрой, заводит разговор о бренности бытия и о том, что ему одинокая жизнь в съёмной квартире тоже наскучила, но что и как изменить, он не понимает. На этой минорной ноте мы допиваем чай и ложимся спать в разных углах нашей квартиры.

Завтра мне лететь в Одессу. Потом выходной. Надо как-то встряхнуться.

25 августа 2009 г.

* * *

Одесса – город, куда я впервые летела стажёром и куда впервые летела уже действующим экипажем. Мы с Вадимом тогда сильно налажали. Теперь это для меня простой, быстрый и понятный рейс с элементарной технологией обслуживания. Конечно, когда он битком, беготни не избежать, и посуду часто собираем на посадке, но битком он бывает не так часто. Главное, чтобы повезло с шефом, и сегодня это так. Виктория Филиппова ставит меня с собой в бизнес-класс, я отвечаю за бытовое. Ну конечно, я же так люблю бытовое. Зато на прямом рейсе у нас всего три пассажира бизнес-класса, я быстро кормлю их, и мы с Викой принимаемся за подготовку обеда лётчикам, сегодня у нас командир со знакомой фамилией Жванецкий. В эконом-классе тоже не густо, всего 34 человека, это ерунда даже для одного бортпроводника в салоне. Обратно летим уже веселее, 12 человек в бизнесе и 88 в экономе, плюс два ребёнка. Я иногда заглядываю в эконом, чтобы посмотреть, успевают ли ребята. У них всё идёт по плану. Ещё бы, два парня на один эконом! А я разливаю дорогой коньяк своим драгоценным пассажирам. Нет, правда, с чего бы мне уставать от этой работы?

Четыре часа чистого налёта, и мы дома. Самолёт шуршит к стоянке, командир тараторит что-то невнятное о прибытии, Вика заполняет документы. Одесса. Город, с которого всё началось, и город, который я никогда не видела.

26 августа 2009 г.

Побег в Тверь

Чтобы не сойти с ума, мне срочно нужно побыть одной, не видеть пассажиров и не быть стюардессой. Хотя бы один день! До отпуска осталось всего четыре дня, но их ещё надо пережить, а силы на исходе. У меня налёт уже почти сто часов, не должны никуда вызвать. Поэтому смело беру самое необходимое и еду на вокзал. Первым же поездом до Твери! Стук рельсов, такой забытый и спокойный, деревья за окном вместо облаков, мирные соседи по плацкарту, распаковывающие копчёную курицу из фольги. Засыпаю под разговоры вокруг. Даже беседы в поезде совсем другие, всё проще, никто никуда не торопится и не пытается выглядеть круче от того, что накопил на путёвку в Турцию.

И вот я уже получаю долгожданный сэндвич в «курином кафе» у вокзала Твери, как раздаётся телефонный звонок. Я не имею права не ответить! Несмотря на переналёт, несмотря на усталость и на то, что я в другом городе. «Екатерина, у вас сегодня Анталия в 16:50». Не может быть! «Но у меня переналёт, – чуть не кричу я, – я вообще уехала в другой город!». Но меня уже никто не слушает. Это значит, что я должна сейчас же сесть в обратный поезд. Да нет, я всё равно не успею! У меня только один выход – сниматься с рейса, но как, чтобы мне при этом не поставили неявку?! Больничный я взять не успею, сняться со старта – тоже. Единственный выход – звонить в инструкторскую. Трубку берёт Роман Денисович, чему я даже рада. Волнуюсь и тараторю, объясняя ситуацию. Думаю, что сейчас же меня отчитают за легкомысленность и прикажут лететь. Но слышу только: «Я разберусь, перезвоню вам, Екатерина, не волнуйтесь». И я уже без аппетита жую свой остывший сэндвич, запивая кипятком, забыв заварить чай. По лицу катятся слёзы. Неужели я не имею права на один-единственный день?! Двадцать минут я рассматриваю людей, заходящих в кафе, многие из них с сумками – логично, рядом ведь вокзал. И вдруг чувствую себя глупо. Люди едут по делам, в гости, а я зачем здесь? И начинаю плакать ещё сильнее. Наконец, звонит телефон. Голос Романа Денисовича как обычно деловой, командирский: «Екатерина, я поговорил со службой планирования. Понимаете, сейчас сезон, очень много рейсов, нет ни одного бортпроводника без переналёта. Давайте договоримся, ещё одна Анталия в этом месяце и всё, пойдёте в отпуск!». Всхлипывая, отвечаю: «Но я на неё не успею, я в другом городе!». «Да, именно поэтому ваша Анталия будет тридцатого августа, сегодня вы свободны, отдыхайте». Я начинаю рыдать после того как он кладет трубку. Он их уговорил! Всё вокруг вдруг становится другим, все люди кажутся добрыми и милыми, это теперь не город, из которого мне надо срочно ехать обратно, это город, где я могу пробыть целый день! Вытираю лицо и радостно иду на кассу за ещё одним сэндвичем, чтобы на этот раз съесть его с удовольствием.

Теперь я могу остаться здесь на целые сутки! А значит, мне надо где-то жить. На этот раз без труда нахожу объявление о посуточной аренде квартиры, и сегодня она как раз свободна. Беру такси и еду прямо от вокзала на край города, где меня ждёт хозяйка квартиры. Двор тихий, обычные дома, как в любом спальном районе любого города России. В таком месте всё равно, что это за город.

Я быстро осматриваю квартиру и беру ключи: здесь вполне прилично, да и выбирать мне некогда, надо успеть немного отдохнуть и отправиться на встречу с городом. Спускаюсь вниз вместе с хозяйкой, прощаюсь и иду в магазин за едой.

Возвращаюсь с походным набором продуктов, осматриваю всё уже в одиночестве, долго смотрю в окно на самый обычный двор, деревья, ставлю йогурт в холодильник и сажусь пить чай. Однажды я вот так же сяду на своей кухне… Всё же я люблю съёмные квартиры и гостиницы, каждый раз можно представить, что ты дома. Что это насовсем.

Вспоминаю ещё раз слово в слово, что мне сказал Роман Денисович по телефону и до сих пор не могу поверить, что он меня отстоял, что я здесь, и мне не надо спешить.

Принимаю горячий душ, ложусь поспать на часок, потом собираюсь и выхожу на улицу. Самое интересное – это оказаться на краю города и оттуда пешком дойти до центра. Раскрываю карту и отправляюсь в путь. Без карты для меня такие задачи просто невыполнимы.

По карте тут меньше 20 см пути, думаю, к вечеру осилю! Включаю музыку в наушниках, закидываю рюкзак за плечи и в путь! Меня всегда удивляет, что в каждом городе живут люди, такие же как все, делают те же дела, бегут на работу, потом с работы. Но разве это не чудо – просто оказаться там, где никто не подозревает, что ты чужак? Они бегут себе, бегут, тащат сумки с продуктами, а я гуляю и осматриваю их город теми глазами, которыми они давно на него не смотрят.

Дорога до центра занимает почти четыре часа. Но я не спешу, я иду, мирно разглядывая каждый дом и улыбаясь от счастья. Друзья часто не понимают, зачем мне ехать в какую-то Тверь, если я бываю в таких райских уголках, как Бали. Что же тут непонятного – на Бали я под присмотром, а тут по собственному желанию и свободна! Прогуливаюсь в Парке Победы, интересно, что в Челнах тоже есть Парк Победы. Но они совсем разные. Кинотеатр «Звезда» видно издали, за ним благоухающий Городской сад, картинная галерея, Путевой Дворец, потом иду до уютной Площади Ленина, возвращаюсь к набережной и медленно бреду через Нововолжский мост. С него отличный вид на кинотеатр и Собор Вознесения Господня, в который я так и не решаюсь войти из-за джинсов и вообще походного вида. Ещё мне очень нравится оранжевый дом на углу у моста, он с колоннами, окнами цокольного этажа вровень с асфальтом; каменная лестница, ведущая ко входу в подъезд, вся в дырах, потёртая, но очаровательная. А ещё от дома пешеходный переход ведёт под мост, выглядит так загадочно. И ведь повезло кому-то жить в таком доме! Он напоминает мне Уфу, где мы жили раньше, до переезда в Челны. На другом берегу виднеется ещё одна церковь, отчётливо видно соседний мост, и ветер так ласково дует, что кажется, сейчас передо мной не Волга, а самое настоящее Южно-Китайское море. Покупаю мороженое и сажусь отдохнуть на лавочке посреди набережной. Оно, конечно же, падает мне на колени. Видимо, это знак, что пора возвращаться в своё убежище. Пешком мне обратный путь не осилить, сажусь в троллейбус и быстро добираюсь до дома. Зажигаю свечи на маленькой кухне, наливаю чай, включаю в наушниках «The wings of heaven» и смотрю в тёмное окно. А я могла бы сейчас лететь в Анталию.

Сплю крепко аж до 10 утра. Через два часа мне сдавать ключи от квартиры. Завтракаю, убираюсь за собой везде, складываю постельное бельё аккуратной стопкой, чтоб хозяйке потом не возиться, потом собираю рюкзак и смотрю в окно – вот и она приехала.

Перед отъездом ещё раз кушаю в «курином кафе» с видом на автовокзал и ухожу ждать поезд. Беру с собой пару сэндвичей, таких больше не делают нигде. Закончился мой земной отдых. С новыми силами пора в небо.

28—29 августа 2009 г.

* * *

Та самая последняя обещанная Анталия в этом месяце. Ещё одну впихнуть просто физически невозможно. Даже странно, вылет не в 06:30. Хотя все Анталии такие неудобные по времени, что разницы нет. Это одно из самых дешёвых туристических направлений и ему достаются самые неудобные окна для вылета. Вылет ещё ничего, а вот возвращение в час ночи – это ещё 150 рублей на такси домой.

Летим минимальным экипажем, то есть человек, работающий в стойке, должен успеть подготовить телеги и вместе с другими бортпроводниками выйти в салон на обслуживание. Это крайне неудобно, каждому приходится самостоятельно бегать в стойку вместе с телегой за дополнительным чайником или лимонами. Но экономия должна быть экономной!

Я работаю в самом носу самолёта 747, на нижней палубе. Некоторым пассажирам интересно, что же за дверями, которые располагаются перед их лицами. Многие думают, что там сидят лётчики. Каково же их удивление, когда мы убираем туда оборудование, и там – ничего! Просто шкаф. Меня даже как-то спрашивали взволнованные пассажиры, есть ли у нас вообще лётчики, или мы летим на автопилоте. Хочется пошутить, но в данной ситуации шутки неуместны.

Из носа самолёта видно все пять салонов, можно контролировать, когда каждая стойка готова выйти с телегами – и получается эффектный синхронный выход. Это важно в таком большом самолёте, чтобы не было недовольных, которые выпьют свой сок на две минуты позже.

На случай крайне недовольных или пьяных пассажиров с нами сегодня летят два сотрудника службы авиационной безопасности. Это звучит так солидно, но чаще всего эти двое просто читают книжки весь рейс, да ещё спрашивают, когда же их будут кормить. Хотя встречаются и такие, кто легко берёт на себя ответственность за конфликтные моменты.

Я отвечаю за АСС, а значит, должна подготовить наборы для показа на весь экипаж стойки. Но я забываю об этом в беготне с пассажирскими сумками, которые некуда девать из-за пледов на багажных полках. «Зачем вам эти пледы, лето ведь?!». Посмотрим, как вы заговорите, когда в салоне заработает кондиционер. Машинально достаю наборы АСС прямо перед показом, с одним из них сразу иду в салон. «Ваш аварийно-спасательный жилет находится под вашим креслом…». Интересно, я буду скучать по этому всему в отпуске? Почему эта работа так выматывает, но так яростно не оставляет шанса жить без неё дальше?

Лёгкий толчок от соприкосновения шасси с землёй, аплодисменты, проводы, уборка, встреча новых пассажиров, и снова: «Ваш аварийно-спасательный жилет находится под вашим креслом». Мне хочется запомнить что-то хорошее с этого рейса, чтобы уйти в отпуск с добрым настроем, но время три часа ночи, а мы всё ещё сдаём самолёт, и ни одна служба не торопится.

Итого мой налёт за август составил 102 часа. Это с учётом выходного дня! И всего четыре Анталии за весь месяц, это ничто по сравнению со статистикой – в прошлом августе у меня их было восемь.

Теперь я официально в отпуске. Среди лётных документов уже вторую неделю лежит билет на самолёт в аэропорт Бегишево, это в тридцати километрах от моего дома в Набережных Челнах, прибытие завтра в 23:30.

30 августа 2009 г.

* * *

Вот я и дома, у родителей под крылом. Уже вторую неделю болею. Я вообще часто болею, как только выхожу в отпуск. Видимо, организм держится, пока он востребован, и разваливается, как только ему дают отставку. Успела до болезни увидеться с Рамилёй, потрогать её круглый животик и через несколько дней узнать, что она родила сына. Вроде, я не сильно трогала?!

Когда я здесь, у меня чувство, будто я никуда не уезжала. Только первые часы всё кажется маленьким. И город, и квартира родителей – видимо, в сравнении с салоном самолёта, так как моя съёмная квартира в разы меньше. Татарская речь сначала режет слух, а потом льётся по улице привычным потоком мимо ушей.

Через пару дней мне становится лучше, и к нам приходят гости моя подруга Маша, мамина сестра, мои двоюродные сёстры. Я надеваю форму, которую специально взяла, чтобы сфотографироваться в ней среди родственников, надеваю туфли на шпильках, делаю форменную прическу и яркий макияж. Девчонки смеются и щупают ткань формы. Настоящая стюардесса! Вот бы пассажиры так же радостно на меня реагировали. Тётя даже решается примерить форму, она ей как раз и сидит прекрасно.

Сплю до обеда, в той самой кровати, где я лежала и мечтала переехать куда угодно, лишь бы подальше отсюда. А тут не так уж плохо.

Рамилю выписывают из роддома, и мы вместе гуляем около её дома, я держу на руках маленький свёрток с её сыном. Невероятно, пока я летаю, тут рождаются дети!

Цены в городе мне кажутся такими смешными после Москвы, что я легко трачусь на подарки, кафе и такси. Но надо оставить и на приключения – я не намерена весь отпуск провести в Челнах, впереди путешествие по Тверской области.

Такое уютное прошлое. Нельзя в нём засиживаться.

12 сентября 2009 г.

От Валдая до Москвы

Дом на Валдае я выбрала ещё три недели назад, пересмотрев массу объявлений и фотографий в интернете, забронировала его на двое суток. Я отправляюсь туда прямо из Челнов, с двумя пересадками. Хозяева встречают меня на вокзале, так как поезд приходит ночью, в такое время кроме как на машине до дома никак не добраться. Очень трогательный сервис! Несмотря на поздний час, хозяева, пожилая супружеская пара, с интересом рассказывают мне про их небольшой город, музей колоколов, Иверский монастырь (я и не знала про него), про озеро и рыбалку. Мы подъезжаем к большому двору с двумя домами, один хозяйский, двухэтажный, а рядом поменьше – гостевой. Мне проводят краткую экскурсию на местности, показывают где кухня, ванна, постельное бельё и оставляют меня отдыхать. Хозяин говорит, что утром может свозить меня в монастырь, если я хочу. Не знаю, хочу ли я, но соглашаюсь: лучше увидеть, чем не увидеть. Пью чай в большой комнате с зелёными стенами, разбираю рюкзак и ложусь спать. Утром хозяева приносят мне завтрак, хотя это не входит в плату, и говорят, что ждут меня во дворе. Как мило! Домашний завтрак – овсянка, омлет и чай с молоком. Юбки у меня, конечно, нет, и я еду в джинсах. У больших монастырских ворот меня оставляют одну и говорят, что заберут через час, у них тут дела. Первым делом иду на пирс и любуюсь на озеро, слушаю воду. Потом иду искать, где выдают юбки, заматываюсь в какую-то тряпку и прохожу на площадь монастыря. Я думала, что монастырь – это церковь и какое-то общежитие, а тут аж несколько церквей – зачем? Они что, во всех одновременно служат? И вообще я думала, что в монастырь нельзя прийти на экскурсию, думала, это закрытое заведение, где люди в чёрном круглосуточно молятся. Но нет, ходят вот по двору, даже разговаривают… Захожу в одну из церквей и толкусь с краю, не зная, куда тут можно, а куда нет. Люди ставят свечи, а я как-то не любитель – ну что изменится от возжигания свечи? С трудом представляю, что вообще должен чувствовать человек в церкви, но стараюсь возбудить в себе хоть какое-нибудь возвышенное чувство. Вся моя вера заключается в знании «Отче наш». Стою минут десять и, не зная, чем тут ещё заняться, выхожу во двор. Зато здесь красиво. Стою на пирсе до самого возвращения хозяев, они увозят меня обратно в дом и не спрашивают, как я провела время, за что я им благодарна – что бы я ответила, что озеро у них тут симпатичное?

В доме я готовлю борщ из купленных в ближайшем магазине продуктов, потом иду гулять по городу. Музей колоколов недалеко от дома, он размещён в бывшей церкви святой Екатерины, это необычное белое здание круглой формы с высокими колоннами. Колокола здесь всевозможные, большие и крошечные, с изображениями, годами и надписями, в некоторые колокола можно позвонить.

Прогуливаюсь по узкой улочке со старыми домами, покупаю газету и возвращаюсь в дом, хозяин предлагает вывезти меня порыбачить на озеро. Когда-то мне нравилось рыбачить, но теперь я просто сижу в лодке, слушаю тихие всплески воды, читаю книгу, а хозяин рыбачит. Час мы проводим в тишине, не поймав ни одной рыбы. Смеркается, в воде красно-жёлтыми отливами заходящего солнца отражаются купола церкви. У меня прямо паломничество получается, а не путешествие. Перед сном долго читаю у себя в домике, потом пересматриваю фотографии на ноутбуке и ложусь спать с воспоминаниями о прошлом.

Утром иду пешком до автовокзала, чтобы купить себе билет в Бологое на завтра. Но билетов нет. Провожу остаток дня у озера, в раздумьях и прострации. Валдай приятное место, тихое и уединенное, но в отличие от Твери, я бы не хотела остаться здесь жить.

На следующее утро собираю рюкзак, сдаю дом хозяевам, которые добродушно меня провожают и зовут погостить ещё разок, и направляюсь к выходу из города пешком. Конечно, я не смогу дойти пешком до Бологого, но, может быть, меня кто-то подвезёт. Я ещё никогда не ездила автостопом, да и не решилась бы, если бы смогла уехать на автобусе. На улице прохладно, моросит дождь, я закутываюсь в шарф и капюшон, и ни одна машина не останавливается, чтобы меня подбросить. Мимо свистят фуры, и мне становится страшно. Чего меня понесло пешком?! Ехала бы на любом автобусе в какой-нибудь другой город… Наконец, останавливается КамАЗ и подбирает меня. Добродушный дедушка болтает со мной всю дорогу и оставляет меня в центре города Бологое около озера. Иду пешком до железнодорожного вокзала и обнаруживаю, что в здании вокзала есть комнаты отдыха. Интересно, они всегда тут были? И что я раньше их не нашла. Здесь сдаются койко-места в больших комнатах на три и более человек. Но я бы не хотела ни с кем делить свое пространство, а цены здесь смешные, так что оплачиваю все три койко-места и занимаю комнату целиком. Уже вечер, и мне не хочется никуда выходить после моего путешествия. К слову, прежде чем меня подобрал КамАЗ, я прошла пешком почти три часа – наверное, около 15 км. Поэтому сажусь за ноутбук и включаю кино, укрывшись колючими одеялами со всех трех кроватей.

20 сентября 2009 г.

* * *

Утром просыпаюсь от голода. И правда, когда я кушала в последний раз? Кажется, это был завтрак на Валдае. Первым делом захожу в простенькое кафе «Встреча», где на этот раз нет никаких бандитов. Уплетаю очень объёмный завтрак, включающий свинину под овощами, пельмени и два вида десерта, выпиваю три кружки чая и отправляюсь на осмотр города. Вдруг в этот раз он мне понравится больше?

Радуют вывески типа «Великолукский мясокомбинат», свидетельствующие о том, что я не в своем городе. Великие Луки – это где вообще? Надо бы побывать. Погода прекрасная, солнечная, и на сытый желудок город кажется мне чудесным. Вокзал – это, наверное, самая оживлённая точка города. За его пределами только пустые улицы, невзрачные магазины, безлюдный парк и потрёпанные временем здания.

По возвращении на вокзал беру билет на утро до Осташкова. Вечером ужинаю в том же кафе и до самой ночи сижу одна с книгой в своём номере советско-общежитского типа.

21 сентября 2009 г.

* * *

Утром поезд везёт меня в полюбившийся мне город Осташков. На этот раз это для меня уже уютное знакомое место, а не забытый в советских временах странный уголок. Стою на ветру у причала, всматриваясь в мутный воздух. Селигер сегодня неспокоен. Я не искала заранее, где буду жить, понадеявшись на удачу прошлого раза. Но сейчас в упор не вижу ни одного объявления об аренде жилья. На столбах что угодно, от продажи бруса до потерянных кошек, но ничего про аренду. Прохожу несколько улиц, захожу в магазины, читаю стенды с объявлениями. И вот оно – сдаётся посуточно дом всего за двести рублей в сутки. Мне уже всё равно, где жить. Так что звоню хозяину, получаю добро и отправляюсь прямиком по записанному адресу. Это обычный деревенский дом из дерева, с удобствами на улице. Большая комната с телевизором и мягкой кроватью, застеленной самошитным пледом, узкая кухонька у дверей, электрическая плита, умывальник. Во дворе небольшая веранда с мангалом. Чего ещё мне хотеть за двести рублей? Оплачиваю сразу двое суток и остаюсь одна в большом сером доме. Разложив вещи в старый комод, отправляюсь на поиски ближайшего магазина. Оказывается, тут за углом довольно крупный супермаркет, покупаю там продукты и не спеша возвращаюсь в дом. По крыше начинают стучать крупные капли дождя, в комнате становится совсем темно. Включаю настольную лампу, ноутбук и смотрю кино во время приготовления куриного супа. Под вечер дождь усиливается, и я ни разу за весь день больше не выхожу в город. Во дворе холодно, в беседке не посидишь, так что я мирно читаю книгу, завернувшись в клетчатый плед. В центре комнаты стоит классический круглый стол со скатертью, я накрываю себе ужин и механически смотрю в окно – может, кто зайдет в гости? Ужинаю одна в полной тишине. Может, это от желания иметь хоть какую-то временную самостоятельную жизнь? У родителей я уже в гостях, а не дома. У Максима я тоже не хозяйка, но надо же мне хоть где-то почувствовать себя свободной, ощутить себя дома. Нелепое решение, конечно, жить в Богом забытом городе, в каком-то старом доме, в полном одиночестве, где даже интернет не ловит. Но именно это мне сейчас так необходимо.

В углу комнаты на полке стоят три большие иконы на ажурной салфетке. Богородица, Христос и Николай Чудотворец. Смотрю на них перед сном из кровати. С ними как-то уютнее, как у своей бабушки в доме. Если бы я умела молиться, я бы, наверное, о чём-нибудь попросила в этой непривычной тишине. Может, чтобы решилась моя неустроенность, чтобы я нашла успокоение. Чтобы понять, почему на душе так тяжело, куда мне идти дальше, чтобы ни о чём не жалеть. Или я просто должна сама всё решить?

Засыпаю глубоким сном до самого утра. Солнца всё ещё нет, пасмурно, но дождь перестал. Пахнет сыростью, влажным деревом, нетопленой печью. Завтракаю и налегке отправляюсь пешком на остров Кличен. Так же сидят рыбаки в кустах, поют птицы в лесном тумане, скользит тропинка после дождя, и я с улыбкой иду к берегу, о который раскидисто бросает воду Селигер. Брожу по пирсу, кидая камни в тревожные волны, думаю о своей работе, о самолётах, о лесе за Авиагородком. Что вообще должен делать человек, запутавшись в своих чувствах?

22—24 сентября 2009 г.

* * *

Из Осташкова я прибываю в Тверь, последний пункт моего путешествия перед возвращением в Москву. Хоть ещё и есть время, оно уже напряжённое, испорченное ожиданием. Я снимаю квартиру недалеко от площади Ленина, она стоит в четыре раза дороже, чем дом в Осташкове, но это не мешает огромному красному ковру висеть на стене зала. Шкаф, занимающий всю противоположную стену, от низа до верха набит книгами – пожелтевшие детективы, романы и повести изобилуют в таком диком количестве, что мне стоило бы снять эту квартиру лет на двадцать, чтобы их прочитать. Широкое полотно Волги успокаивает меня. На мосту ветрено и шумно от автомобилей, но вряд ли в этом городе есть более умиротворяющее место. Отсюда открывается вид на мой любимый старый дом с колоннами, кинотеатр «Звезда» и соседний мост. Если бы город умел слушать, я бы рассказала обо всем, что было со мной. Я бы сложила половину груза со своих плеч на собеседника и попробовала встряхнуться, влюбиться заново в Авиагородок и всё, что с ним связано. Но город молчит, и рядом никого. И говорить я не хочу. Мне нужны ответы на мои размазанные печальные думы, но их негде взять. Если я расскажу о них Элиане, что она скажет? А если поговорю с Рамилёй? Мне хочется успеть решить что-то прямо здесь, на этом мосту, прежде чем я вернусь в свою жизнь. И я твердо принимаю решение, что буду летать дальше. Пока что-то не изменится само собой.

Вот и всё, в руках последний билет на поезд на ближайшие полгода. Впереди только небо, самолёты, пассажиры, и я ничуть не сомневаюсь, что это мой единственно правильный путь сейчас.

25 сентября 2009 г.

* * *

Отпуск всегда неизбежно заканчивается. Хорошо, что у меня есть ещё 11 дней до выхода на работу, они нужны мне, чтобы прийти в себя. На этот раз все тяжелее. Неделя, проведённая в Валдае, Бологом, Осташкове и Твери дала мне наконец то самое чувство уединения, в котором я остро нуждалась. Теперь нужно собраться и жить дальше, у меня больше нет времени копаться в себе.

30 сентября 2009 г.

* * *

Четыре дня провожу у Кати и Вовы. С ними проще снова войти в московский ритм, их поддержка даёт мне уверенность в том, что всё идёт как должно.

Один день провожу дома у Элианы и Риты. Мы всё делаем вместе – гуляем, идём по магазинам, готовим, обедаем. Вечером они разъезжаются на свидания, а я остаюсь у них дома одна. Не хочется раньше времени возвращаться к Максиму. Я беру себе мороженое, бутылку шампанского и смотрю три фильма подряд, пока не возвращаются девочки.

Утром Рита улетает в Анталию, и мы с Элианой остаёмся вдвоём. Я рассказываю ей про свои навязчивые мысли о том, что в моей жизни что-то пошло не так, и она советует мне срочно изменить что-нибудь. Хотя бы причёску! Мне и правда поднадоели длинные волосы, и я решительно собираюсь в парикмахерскую. Через час возвращаюсь к Элиане уже с коротким каре, и она радостно восклицает: «Ну вот, другое дело! Теперь всё пойдет ровно». Мы едем в Домодедово смотреть кино. Зал уже полон зрителей – мы опоздали. Но комедия оказывается такой убойной, что мы начинаем смеяться ещё до того, как находим свои места.

Вечером мы со знакомыми бортпроводницами идём на местную дискотеку, с нами Вика Филиппова, никогда прежде мы не встречались вне рабочей обстановки. В жизни она такая же строгая и закрытая. Через час у Вики крадут телефон, начинается жуткий скандал, парни в спортивных костюмах кричат Вике, что никому её телефон не нужен и вообще пусть проваливает отсюда. А всё так весело начиналось… На улице Вика плачет, ведь в телефоне остались все номера телефонов, фотографии из эстафет и сообщения от любимого. В таком взбудораженном настроении я прихожу домой, уже к себе домой, точнее, к Максиму. Он как будто даже рад меня видеть, хотя уверена, что без меня ему тут жилось гораздо уютнее. Завтра он уезжает в отпуск на две недели к своей маме в Таганрог, так что моя очередь хозяйничать дома.

Может, с выходом на работу всё прояснится в моей голове. А то сейчас полный туман. Неопределённо, больно и тяжело. Готовлю форму, морально настраиваюсь на первый после отпуска рейс и думаю – так почему же я тут? Моя жизнь здесь основана на одиночестве. Я так хотела его. Точнее, хотела самостоятельности, но она неизбежно ведёт к одиночеству. И я чувствую, что нужно провести переоценку своих чувств. Что меня держит здесь теперь, когда я перешагнула этот этап? Или, может, меня держит что-то ещё? Я не знаю. Знаю только, что хочу идти вперёд, стремиться, меняться, но не могу! Меня что-то неумолимо держит на месте.

09 октября 2009 г.

* * *

А тем временем, оказывается, наступил октябрь. На рейс нужно ехать в форменном плаще, который я не знаю где. Я вообще не помню, где что лежит в этой квартире. Удивительно, что Максим за время одиночного проживания не навёл здесь полный бардак, чего бы я легко могла ожидать от одинокого мужчины.

Складываю лётную сумку, проверяю документы, запасные колготки, лак для волос, лак для ногтей, информацию для чтения в полёте… Отвыкшими руками делаю форменную причёску и макияж, глажу форму, завязываю шейный платок. В зеркале снова появляется девушка, которую я когда-то знала. Сегодня открываю новый лётный сезон, по курсу Франкфурт!

В службе встречаю много знакомых, и мне по-настоящему радостно их видеть. На этой работе редко спрашивают: «Почему тебя долго не было видно?», потому что с другим человеком можно просто не пересекаться рейсами или явками ровно столько же, сколько пробыть в отпуске. Я немного волнуюсь, вдруг что-то забыла. Два раза проверяю макияж перед брифингом. Листаю лекции по 737—500. Ой, да что тут можно забыть.

На брифинге присутствуют целых три лётчика, один из них командир-инструктор, видимо, будет проверять кого-то из лётного состава. Меня назначают работать в бизнес-класс, на прямом рейсе у меня всего два пассажира – идеальная обстановка для возвращения после отпуска. Всё проходит чётко и гладко, по возвращению я не перестаю улыбаться – оказывается, я очень скучала по полётам. Так бывает, будто перед долгожданной встречей волнуешься, сомневаешься, стоило ли вообще её устраивать, а потом чувствуешь, как тепло от этой встречи наполняет всё твоё существо, и жалеешь только об одном – что она не случилась раньше.

В аэропорту встречаю Элиану, она только что прилетела из Лондона. Мы вместе берём такси и едем по домам, они всё ещё находятся рядом, хотя я переехала по Авиагородку уже третий раз. Перед домом Элианы я вспоминаю, что Максима нет дома и зову её к себе ночевать. Мы три часа болтаем и ложимся спать под звуки вечернего леса с приоткрытого балкона.

10 октября 2009 г.

Владивосток

Дальний Восток ждёт меня на целых три дня, это всегда радостная новость, особенно после такого перерыва. На брифинге нагло прошусь поставить меня ответственной за питание в стойку, на 767 это лучшее, чем можно заняться в рейсе. И вообще, я так соскучилась по работе в стойке! И пусть женоподобный коллега наливает чай в салоне, я предпочитаю обжигать руки об печки и контролировать весь процесс. Сегодня у нас, пожалуй, самый красивый шеф всей нашей службы – Марина Ярова. Говорят, характер у неё не фонтан, но я пока не заметила, она без лишних эмоций выполняет мою просьбу и ставит меня старшей эконома. У неё такие точёные черты лица, хоть портрет пиши! Ещё я видела её пару раз в службе без форменной причёски – у неё длинные кудрявые волосы пшеничного цвета. Очень приятно смотреть на такую девушку, я уже молчу о том, как тают перед ней пассажиры.

В гостинице я заселяюсь в один номер с Дашей Скоробогатовой, от которой разит позитивом за три версты. После традиционных посиделок с экипажем мы остаёмся вдвоём в своём номере и до поздней ночи разговариваем о жизни. Она рассказывает, что пять лет работала в милиции и очень неудачно была замужем, муж бил её и гулял. Ей удалось без серьёзных последствий развестись с ним, разменять квартиру и уехать в другой город. Никогда бы не подумала, что у такой хохотушки может быть такая сложная судьба.

На следующий день мы всем экипажем отправляемся в город, гулять по набережной. Осеннее солнце всё ещё греет и мягко отражается от блестящей глади залива. Ребята покупают свежемороженую красную рыбу и креветок, а мы с девчонками фотографируемся на фоне яхт-клуба «Тихий океан».

Вечером мы также дружно собираемся в беседке около гостиницы и жарим шашлыки, заботливо приготовленные нам на ужин работниками кафе. На улице уже довольно холодно, и мы ёжимся в своих форменных плащах. Как мне не хватало этих разговоров, которые вынуждены выдумывать чужие люди, оказавшиеся вместе за девять тысяч километров от дома.

11—15 октября 2009 г.

Пхукет

После отпуска служба планирования радует меня всё больше и больше. Впервые за полтора года я лечу на Пхукет, хотя рейсы туда такие же частые, как в Бангкок. Отвечать мне предстоит за торговлю, то есть потеря времени в салоне во время отдыха экипажа – это про меня.

Мы мучительно долго летим над океаном, мелкая непрекращающаяся тряска мешает работе в салоне и затягивает обслуживание, в моменты особо сильных встрясок приходится стоять посреди прохода и придерживать телегу, чтобы не пролить напитки. Мы как будто едем в корыте по стиральной доске, меня даже начинает подташнивать. Мы с коллегами пьём холодную воду с лимоном, чтобы не раскиснуть окончательно.

Но все эти страдания с лихвой оправдывают себя, как только мы попадаем в гостиницу. Это огромная территория, похожая на аккуратно воссозданные джунгли – высоченные пальмы, мощные стволы величественных янгов, покрытые мхом, пышные клумбы стрелиций, окаймляющие их чёрные валуны, ярко-красные кустарники, овальные площадки из брусчатки и круглый бассейн, выложенный лазурной плиткой. Ко входу в гостиницу ведут две параллельные асфальтовые дорожки, разделённые чередой столбов с флагами разных стран. На фоне здания гостиницы темнеет покрытая густой растительностью гора. Вход в гостиницу похож на роскошное логово среди дикого леса, лестница выложена из персиковой плитки с национальным орнаментом, который изящно сочетается с фигурно постриженными маленькими кустами и цветущими деревьями «такьян чан». Само здание гостиницы тянется так далеко, что не видно его окончания: оно трёхэтажное и по всей крыше виднеются острые коричневые крыши-домики балконов. Удивительным образом здесь сочетаются дикая природа и цивилизация! Из нашего восхитительного номера с красной плиткой видно арековые пальмы, дуреаны с большими круглыми плодами, бамбуковые заросли и идеально выложенную площадку около бассейна, заставленную резными белоснежными лежаками. Второй бассейн выполнен в виде реки, огибающей небольшой остров, заросший сказочными бугенвилиями в розовом цвету, ананасовыми пальмами, веерообразными пальмами с широкими приветливыми листьями, постриженными в виде чаш кустарниками, а по краям у воды – обворожительные тонкие веточки орхидей, белых и сиреневых, коричневых и бордовых, смело высаженные рядом с обычными цветками перца чили и гибискуса. Поистине, райский остров!

Усталость как рукой снимает, и мы с коллегой Наташей бежим в ресторан, едва сменив форму на пляжные платья. Ресторан представляет собой что-то наподобие тайской деревни – соломенные крыши открытых домиков, ротанговые кресла, деревянные столики, бамбуковые заборчики. Эту уютную картину дерзко разбавляют блистательный фарфор и начищенное серебро столовых приборов. Мы быстро находим среди массы отдыхающих свой экипаж и усаживаемся за большой круглый стол под одной из соломенных крыш. Еда здесь непревзойденная! Мы выпиваем по несколько стаканов свежевыжатого сока и сразу отправляемся на пляж, который находится через дорогу. У нас мало времени, мы ведь прилетели всего на пятнадцать часов! Пляж скрывается небольшой бухтой, обрамлённой вечнозелёными горами. Игристая пена шуршит по берегу, слышатся крики туристов, пролетающих мимо на водных лыжах. Я скидываю платье и бегу купаться в море. Наплескавшись в солёной воде, мы отправляемся по ближайшим магазинам, скупаем цветастые палантины и открытые пляжные платья, я выбираю себе новый купальник. Ещё час мы проводим на территории парка, разглядывая причудливые деревья и клумбы, трогаем пушистый мох на стволах, кормим местную рыжую собаку хлебом и расходимся по номерам, как бы нам не хотелось продолжать осмотр местных красот. Нужно успеть поспать перед обратным рейсом.

Уже через десять часов мы собираемся в ресторане, снова закутанные в такую неуместную здесь форму, и в моём сознании не укладывается, кому могло прийти в голову создать такую эстафету – это же просто негуманно, запустить человеческое существо в рай на пятнадцать часов и тут же гнать его обратно к касалеткам!

Мы наскоро фотографируемся на фоне пальм и погружаемся в экипажный автобус. Впереди почти полсуток болтанки над океаном, пассажиры, пассажиры и снова пассажиры.

Приезжаю домой под вечер, уставшая и измотанная, но с полным чемоданом свежих фруктов и бутылкой самбуки из «дьюти-фри». Готовить нет сил, поэтому просто нарезаю фрукты, наливаю самбуки и зову Максима составить мне компанию. Мы поджигаем самбуку с кофейными зернами, едим фрукты, и весь вечер болтаем про самолёты, путешествия и жизнь. Может, мне с ним подружиться? Не так тошно будет возвращаться домой.

16—19 октября 2009 г.

* * *

Иногда мне хочется писать трагические стихи службе планирования, о том, как жестоко ставить человека в рейс с вылетом в три часа ночи. Явка около полуночи, а значит поспать заранее очень вряд ли получится, это во сколько же надо лечь? Но кого-то же им надо планировать. Таких счастливчиков сидит уже семеро в полумраке брифинговой. Кто-то пьёт кофе, кто-то спит, уложив голову на подлокотник, кто-то втыкает в телефон. Но если убрать все неудобные вылеты, скандалы на борту и пассажиров, романтика этой работы будет полностью утрачена. Мне вообще не на что жаловаться, после двух эстафет подряд можно слетать куда угодно.

Вылет в три ночи – это ещё ничего, а вот прилет в час дня – это изощрённая пытка! После целой ночи на ногах можно с трудом продержаться до восьми утра, а всё, что дальше – уму непостижимый ужасный ужас. Я собираю бытовое на автомате, три раза пересчитываю пледы, потому что в процессе забываю, сколько уже насчитала. После сдачи борта вызываю такси, ибо в противном случае я останусь спать прямо на трапе. Кажется, в Шарм-Эль-Шейхе я была сотню лет назад, а не этой ночью.

21 октября 2009 г.

* * *

Мы с Надей идём в наш любимый японский ресторан, где я намерена потратить последние деньги на самый вкусный в мире лосось в сливочном соусе и тигровые креветки. Когда приходит момент расплаты, выясняется, что денег у меня хватает ровно, чтобы оплатить счёт. Но тут же мне приходит смс о зачислении командировочных! Есть справедливость в этом мире.

В торговом центре мне на глаза попадает листовка модельного агентства об открытии набора фотомоделей. На подиумную модель у меня не хватит роста, а для фотомодели это не имеет никакого значения. Мы с Надей смеёмся, она говорит: «Ну а что, попробуй! Будет чем разбавить лётные будни, да и дополнительный заработок не помешает, может хоть отдельную квартиру себе, наконец, снимешь». Мне эта идея кажется бредовой, но я звоню в агентство и записываюсь на кастинг.

29 октября 2009 г.

* * *

И снова Шарм! С теми лишь услаждающими душу различиями, что летим на малыше 737 и с утра. Шеф у нас снова Марина Ярова, красавица с прелестным характером, как мне кажется, а не как все говорят. Вообще всё чаще замечаю, что вокруг красивых людей роятся нелепые слухи и домыслы, а вокруг страшненьких, типа Гульнары, они роятся вполне правомерно.

Марина, видимо, помнит, как я на рейсе во Владивосток просилась работать в стойке, и сейчас без раздумий ставит меня туда сама. Я благодарно улыбаюсь ей в ответ на распределение обязанностей и ещё больше убеждаюсь в своей правоте – Марина клёвая. Ставлю жирный плюсик в конце тетради напротив её фамилии. Наверное, такой «рейтинг» шефов есть у каждого бортпроводника, чтобы, услышав наряд, знать, к чему быть готовым.

На прямом рейсе ко мне в стойку раз восемь заходит милая седая бабуля и просит налить ей немного воды. Под конец рейса она поясняет причину своего волнения – её сын должен был лететь вместе с ней, но напился и опоздал, теперь она не знает, встретится ли с ним в Египте. И вообще, стыдно за сыночка, которому, к слову, уже за сорок. Я уже закончила свою работу в стойке и могу себе позволить перекинуться парой слов с этой маленькой женщиной. Пытаюсь утешить её, что мужчины в принципе безответственны, и я убеждаюсь в этом чуть ли не на каждом рейсе. Рассказываю ей про депортированных и арестованных пассажиров, чтобы она порадовалась, что сын не полетел. Экипаж уже дёргает меня, чтобы я несла экипажное питание из стойки бизнес-класса. Я предлагаю бабуле проводить её до кресла, мне всё равно по пути. Она улыбается и суёт мне чаевые 11$. Мои первые чаевые! Мне неудобно, я пытаюсь отказаться, но она ласково сжимает их в моём кулаке и садится на своё место. Так недолго и до благодарности доработаться!

По прилёту включаю телефон и вижу сообщения о пропущенных вызовах, позже приходит смс – это из модельного агентства, приглашают приехать завтра на пробную фотосессию.

Утром я старательно делаю макияж и причёску, вызываю Элиану на помощь в выборе одежды. Но как только я выхожу из метро, начинается дождь и всю мою красоту смывает с лица и волос. В агентство я прихожу как мокрая курица, но они мило улыбаются, мол «ничего страшного, нарисуем заново». Меня быстро сушат, красят и отправляют в маленькую комнату с молодой девушкой-фотографом. Она говорит мне, что делать, как встать, где улыбнуться, а где не надо. Десять минут, и я свободна. Есть время немного отдохнуть перед ночным рейсом. Захожу в узбекское кафе и заказываю огромную тарелку говядины с овощами.

31 октября 2009 г.

* * *

У меня сменился инструктор отделения, теперь я числюсь за некой Людмилой Раковой. Никогда прежде с ней не летала, и как раз такое знакомство предстоит мне сегодня. На ночном рейсе в Алматы я прохожу проверку на Боинг 737—800. Видимо, службе планирования было проще всего поставить на этот рейс сразу несколько человек со вчерашнего Шарма, так что шеф у нас Марина Ярова, чему я очень рада – уверена, если что, она не даст меня в обиду инструктору. Она ставит меня работать в стойку эконом-класса, и я снова благодарно улыбаюсь, внутренне ликуя от такого доверия. И всё же какая неудобная стойка на этом 737—800! Она даже теснее, чем на 737—500. Приходится постоянно выгонять ребят из стойки, чтобы хоть как-то развернуться там с телегами. О чём вообще думали конструкторы, когда делали самолёт длиннее и вместительнее Боинга 737—300, но при этом с гораздо меньшей стойкой?! Я уже молчу о том, что народу на нём чуть не в полтора раза больше, а туалетов всё также два, один из них на нашем рейсе не работает – это просто фейерверк пассажирских эмоций. Но в целом всё идёт нормально, хоть и с инструктором. Она просто зануда. Стоит над душой около туалета, так как в самой стойке просто нет места, и что-то там себе записывает. Да ладно, не нужно ко мне придираться! Я свою работу знаю. Я уже так устала, а нам ещё лететь обратно… Во время стоянки Людмила спрашивает меня о конструкции Боинга 737—800. Дурацкая у него конструкция, что тут рассказывать! Кое-как успеваю подготовить стойку из-за этого допроса.

Добираюсь домой измученная и разбитая в одиннадцатом часу утра, ложусь спать, и тут мне звонят из модельного агентства! Я им понравилась, говорят, что мне нужно сделать профессиональное портфолио и приходить уже с ним. Это для меня очень дорого. После сна в раздумьях отправляюсь к Элиане, долго сидим на мягком диване за разговорами. Она меня поддерживает, говорит, что я должна попробовать.

Завтра Элиана улетает в «кругосветку» – это эстафетный рейс из цепочки городов. Начинают с Екатеринбурга, потом летят в Хургаду, Шарм-Эль-Шейх, Бангкок, потом всё это по кругу, и возвращаются в Домодедово аж через две недели. Где и сколько они будут отдыхать, неизвестно. Да и какая разница? Хотелось бы и мне сгонять в кругосветку, лучше даже на месяц или два – всё лучше, чем с чужим мужиком в квартире, но нет, я завтра лечу в Казань. Почти домой…

Я так устала, не выспалась. Думаю – как в таком состоянии тянуть две работы? Может, зря я ввязалась в историю с этим агентством? По крайней мере, можно попробовать. Когда-то я и три должности тянула! Странно осознавать, что есть работа, для которой я уже не молода. А ведь мне всего 24! Ещё замечаю, что мой организм становится слабее. Я нечеловечески устаю, легко простываю, часто не нахожу сил, чтоб выбраться из кровати, на рейс еду измождённая, а после рейса в состоянии, близком к коме. Как ни крути, эта работа отнимает много сил и здоровья. Не зря с неё можно так рано выйти на пенсию.

Пишу Рамиле о своей идее с модельным агентством, она приятно удивляет меня бурной реакцией, много спрашивает, говорит, что я обязательно должна попробовать, осуществить её мечту. Она всегда хотела этого. Как знать, она ведь ещё молода! Молодая красивая мамочка, у неё ещё всё впереди. Думаю, если бы я жила в Челнах, я могла бы нянчиться с её сыном хоть иногда… Опять эта ностальгия.

Идёт первый снег. Стоя у окна, глядя на падающий снег, я вдруг думаю – больше нет тех ощущений от первого снега, что были раньше. Первый снег, как начало новой жизни, как преображение природы. Всё притупилось. Наверное, это от усталости.

Иду в магазин, чтобы купить свитер. У меня совсем нет по-настоящему тёплых вещей. По пути звоню бабушке, поздравляю её с днём рождения. Они с дедушкой как раз получили мою открытку из Владивостока, бабушка говорит, что даже плакала. Как же мы с ней давно не виделись. Только эти письма из разных уголков мира тонкой ниточкой связывают нас. Бабушка говорит, что каждый раз, видя пролетающий над ней самолёт, она думает, нет ли там меня, и мысленно желает им доброго пути.

Потом звоню маме, они с папой тоже получили открытку из Владивостока. Папа отмечает на большой карте мира все города, куда я летаю.

Покупаю сиреневый свитер в местном торговом центре, возвращаюсь домой, надеваю его и иду гулять в лес. Смотрю на снег, тихо покрывающий осеннюю листву. Мне хочется на работу, я очень люблю летать зимой, особенно ночью. Люблю подниматься по трапу под лёгким снегом, греть руки об печку в маленькой стойке 37-го. Я люблю это всё! Это невероятно. Но я так скучаю по маме, папе, по дому. Мне тяжело, я хочу туда, к ним. Просто хочется написать всё это перед тем как лететь. Каждый рейс – это испытание на прочность. Мне очень одиноко. Но ведь я не хочу жить иначе.

Поздно вечером мне звонит диспетчер и сообщает, что с рейса в Казань меня сняли. Вместо него меня ждет рейс в Тель-Авив послезавтра.

01 ноября 2009 г.

* * *

Рано утром еду на такси в службу, чтобы успеть на свой Тель-Авив. На брифинге шеф удивлённо смотрит на меня и спрашивает: «А вы кто, простите?». Неожиданно выясняется, что меня нет в списке экипажа! Я бегу в диспетчерскую: «Что значит не лечу?!». «Ах да, мы вас ещё вчера сняли с рейса. Вам разве не позвонили?». Раздражённо отвечаю: «Последний раз мне звонили, чтобы сообщить, что меня сняли с Казани».

Переобуваюсь обратно в сапоги и собираюсь ехать домой, злая и обиженная. Я ведь потратилась на такси и встала ни свет, ни заря, чтобы собраться. Вслед диспетчер кричит мне: «Екатерина, езжайте в дневной резерв! Не зря же вы собирались!». Хоть это она осознает. Соглашаюсь на резерв, переобуваюсь в туфли и жду первые полчаса в службе – вдруг сразу куда-нибудь улечу.

Спустя полчаса диспетчер снова зовёт меня: «Екатерина, извините, резерв переполнен, нет мест в гостинице. Езжайте домой». Я уже почти кричу: «Да вы что, шутите?!». И уже яростно переобуваюсь в сапоги прямо в коридоре, бросив сумку на пол. Жду лифт, пытаясь успокоиться и придумать себе занятие на оставшийся день. И тут кто-то из бортпроводников дёргает меня за рукав: «Катюнь, там тебя зовут в диспетчерскую». Да ладно? Что на этот раз? Резкими шагами пролетаю коридор, чеканя каблуками, врываюсь в диспетчерскую и с надменным видом спрашиваю: «В резерв или домой?». Диспетчер виновато улыбается и отвечает: «Алматы, вторая брифинговая». Невероятно! Снова переобуваюсь в туфли, роняю плащ на пол, плачу и тащусь в брифинговую. Экипаж уже в сборе, и тут вламываюсь я с потёкшей тушью. Зато в туфлях. Приходит дежурный инструктор – Роман Денисович. Он видит моё состояние, но я должна лететь, и он задаёт мне несколько вопросов, на которые я тут же отвечаю, пытаясь улыбаться, вспомнив, как недавно он помог мне остаться на сутки в Твери вместо полёта в Анталию. Он спокойно просит меня зайти к нему в инструкторскую после брифинга.

Я прохожу предполётный медосмотр и иду к Волынскому. «Ну и в чём дело, колготки порвались? Что за слёзы?» – тихо спрашивает он. Я вытираю кулаками слёзы и отвечаю: «Да понимаете, эти диспетчеры, они меня не предупредили, что я снята с рейса. Я уже два часа в службе, рано встала, приехала на такси, а они никак не могли определиться, что со мной делать!». Роман Денисович, к моему удивлению, вполне учтиво отвечает: «Я с ними разберусь, это конечно не дело. Бортпроводник должен быть готов к рейсу, собран, а они вас вон до чего довели». Вот уж не ожидала от него такого понимания! Раньше я думала, что он деспот, а теперь уже второй раз выясняется, что человечище с доброй душой! Даже плакать расхотелось в предвкушении неприятностей, которые ожидают диспетчеров.

Шеф у нас на рейсе – Людмила Янкина, мы с ней пару раз уже куда-то летали. Видимо, она прониклась ко мне уважением, раз доверила быть старшей эконом-класса, несмотря на мою утреннюю истерику. В рейсе она общается со мной так мило, что я пытаюсь вспомнить, куда же мы летали вместе и общались ли о чём-то, но ничего не помню. Или она специально держится со мной так вежливо, чтобы я снова не закатила истерику?

Сегодня у нас самолёт с необычно большой стойкой бизнес-класса, я в нём первый раз. Когда я прихожу за экипажным питанием для коллег из эконома, Людмила учтиво спрашивает, как там у нас дела, всё ли успеваем. Потом спрашивает, что же случилось утром, почему я так завелась. Я выкладываю всё, как было, она сочувственно кивает и говорит: «Да, бывает у этих диспетчеров». Вместе с экипажным питанием она складывает мне тёплые булочки, пирожные и ванильный крем в бутылке. Ребята радостно разбирают пирожные, и мы дружно пьём чай. В целом, рейс проходит так гладко, что после сдачи питания я думаю – иногда то, что плохо начинается, заканчивается очень даже здорово.

03 ноября 2009 г.

Венские страсти

Промозглым ноябрьским утром Боинг 737—300 во всём своём укомплектованном великолепии готовится доставить нас в австрийскую столицу, Вену. Как и на всех европейских рейсах, борт сегодня свободный. Я принимаю груз-багаж и поднимаюсь на борт, когда все пассажиры уже заняли свои места. Мне предстоит работать в салоне эконом-класса, моя зона обслуживания включает ряды с десятого по двадцать третий. Скидываю плащ в задней стойке и сразу выхожу в салон для контроля перед взлётом. Ничего не предвещает неприятностей.

В середине рейса после окончания обслуживания питанием, замечаю, что в начале салона двое пассажиров, мужчина и женщина лет тридцати пяти, начинают странно смеяться. До этого в салоне царила тишина, классически спокойные европейские пассажиры. Ну ладно, пусть посмеются, живые ведь, имеют право. Через десять минут выхожу в салон, чтобы проверить, не осталось ли у кого пустой посуды, и обращаю внимание на нашу весёлую парочку – с ними явно что-то не так. Если бы они вдруг напились, я бы заметила, но нет, не было ни одной бутылки. Видела, что они выходили вместе в туалет, в моём понимании это не нормально, но я часто наблюдаю такое явление на борту, поэтому не придала особого значения. Глаза у них какие-то полоумные и смех истеричный. Спрашиваю, всё ли у них в порядке, они только быстро кивают. На всякий случай докладываю шефу, что двое пассажиров в экономе ведут себя подозрительно.

Командир объявляет о снижении, и я снова выхожу в салон, чтобы подготовить пассажиров. Женщина стеклянными глазами смотрит в иллюминатор, а мужчина перебирает рукой журнал и смотрит мимо него в соседнее кресло. Я оборачиваюсь на бизнес-класс и жестами показываю шефу, что тут дело тёмное. Шеф подходит к моим пассажирам и что-то у них спрашивает, потом кивает мне вслед.

Шасси скользит по влажной от дождя взлётно-посадочной полосе и в салоне вдруг раздается крик. Женщина вскакивает с места и пытается пробраться через бизнес-класс к выходу, голося: «Мне надо выйти, срочно выйти!». Шеф с трудом усаживает её на место, в этот момент я уже приближаюсь к нему, чтобы занять место у двери и спуститься под борт для сдачи багажа. На лицах моих одичавших пассажиров какое-то отупение, ступор. Неужели наркотики? Очень загадочная ситуация. О чём же должен думать человек, летящий в Европу, чтобы взять с собой на борт наркотики? Да ещё и принять их перед выходом в аэропорт! Может, мне всё-таки кажется?

Усаживаюсь рядом с шефом в стойке бизнес-класса и спрашиваю, что он думает про эту парочку. «Наркотики, ясно же», – без тени сомнения выпаливает он, – «я уже сообщил командиру, чтобы имел в виду». Я выхожу из самолёта первой и пытаюсь разглядеть, как происходит посадка пассажиров в автобус. Вроде бы, всё идёт складно. Как только бодрые грузчики разгружают последние чемоданы, наш самолёт вдруг окружают полицейские машины. От удивления я роняю документы на мокрый асфальт. Это выглядит как в кино! Бравые молодые полицейские в чёрной форме выстраиваются в ряд перед трапом, двое из них поднимаются на борт. От любопытства мне хочется бегом бежать за ними, но я не могу покинуть свое место, пока багажные отсеки открыты. Проходит минут двадцать, и снова приезжают грузчики. Они молча закрывают багажники и уезжают. Я не понимаю, в чём дело, но раз багажники закрыты, я имею право подняться на борт, тем более, что у меня уже замёрзли ноги.

Самолёт по-прежнему оцеплен шестью полицейскими машинами, внизу стоят молодые ребята в форме, проходя мимо я громко чеканю им: «Guten Tag!», один из них улыбается и отвечает, другой учтиво кивает. На борту происходит какая-то ругань, шеф и командир беседуют с полицейскими. Прохожу в заднюю стойку и спрашиваю ребят, что тут происходит. Оказалось, наши двое пассажиров устроили скандальное шоу в аэропорту. Во-первых, они невменяемы, а во-вторых, заявили, что у них нет документов. Сейчас решается, что с ними делать дальше – депортировать или задержать в аэропорту до выяснения обстоятельств.

Целый час проходит в подвешенном состоянии, мы по приказу шефа трижды внимательно досматриваем борт в поисках документов наших пассажиров, но не находим и слоняемся по салону, а на борт время от времени поднимаются австрийские полицейские, разговаривают с шефом. Наконец, внизу начинается движение, подъезжает машина, на борт заходит представитель нашей авиакомпании в Вене и сообщает, что паспорта при пассажирах всё же найдены, их депортируют нашим рейсом в сопровождении шестерых полицейских, которые уже стоят на трапе – они как одинаковые оловянные солдатики, такие очаровательные, что у меня в голове всплывают воспоминания о жизни в военном городке. Командир пытается возразить, но тут под бортом слышится шум, мы все выглядываем в открытую дверь и видим, что наша пассажирка, теперь уже абсолютно ошалелая, выбегает из машины и бежит по аэродрому. За ней бросаются трое полицейских, один из них впихивает её обратно в машину, она резко оборачивается и… плюёт ему в лицо!! Строгое лицо молодого полицейского мрачнеет в один миг, и мы слышим резкие слова на немецком, летящие в лицо женщине, которая уже ничего не соображает и даёт звонкую пощёчину красивому злому человеку в форме. Я вижу в машине и мужчину-пассажира, который сидит в прострации и даже не пытается никуда идти. Дверь машины резко закрывается, на борт поднимается полицейский и что-то говорит командиру. Представитель спускается под борт, и все они уезжают. Оцепление с самолёта снято.

«Что это было??» – подбегаем мы к шефу. Но он только растерянно качает головой. Спустя полчаса к нам возвращается представитель и сообщает, что наши двинутые пассажиры арестованы, а к нам на борт через сорок минут доставят новых пассажиров, и мы можем лететь в Москву. Мне печально от того, что россияне очередной раз подмочили нашу репутацию за границей.

Я снова спускаюсь под борт и принимаю груз-багаж. Итого задержка рейса составила целых три часа, что немыслимо для стандартного европейского рейса. Однако, когда я поднимаюсь на борт, не встречаю ни одного недовольного взгляда, пассажиры даже улыбаются мне, когда я прохожу в заднюю стойку. Что ж, полетели домой…

05 ноября 2009 г.

* * *

Заселяюсь в гостиницу в составе ночного резерва в надежде, что просто посплю до утра и поеду домой. Устала, не хочу никуда лететь. Но в час ночи раздаётся звонок от диспетчера: «Катя, у вас вылет в Шарм, явка уже прошла, вас ждут в аэропорту». Потрясающе. Это значит, что я должна быть уже готова, а я сплю. За десять минут сгребаю вещи в сумку, надеваю форму, поправляю причёску, хорошо хоть, что макияж не стала смывать на ночь. На самолёт меня везут отдельно от экипажа, видимо, кого-то сняли с рейса уже на прохождении контроля в аэропорту, раз такая срочность. Шеф отправляет меня принимать торговлю, я плетусь по салону и думаю – как хорошо, что я успела поспать хотя бы три часа, ведь дома я теперь окажусь только завтра под вечер.

После приёмки торговли захожу в третью стойку и встречаю там Таню, мою одногруппницу, это всегда так приятно – лететь с кем-то, с кем вместе учились. Болтать нам некогда, нужно уже встречать пассажиров, но мы улыбаемся, зная, что ближе к концу рейса можно будет поговорить.

Неугомонные пассажиры всё время что-то просят, и у нас остаётся крайне мало времени на экипажный завтрак. Мы кушаем по очереди, стоя в кухне за шторками. Поговорить так и не удаётся.

Обратный рейс такой же шумный и неуёмный, но зато к обеду нас ждут фирменные египетские булочки с кунжутом. Старший стойки заботливо греет их нам в печке и раскладывает по экипажным подносам. Мы все устали, но я довольна, что меня вызвали на рейс. Он получился каким-то особенным. Может, потому что я увидела Таню и мне стало теплее.

07 ноября 2009 г.

Как я сломала самолет

Как относительно понятие свободы. Выхожу на балкон – прохлада, скользкий осенний туман, и где-то вдали шум двигателей. До явки ещё четыре часа, а я уже внутренне содрогаюсь от ощущения, будто я бегаю по самолёту, готовясь к вылету, питание, бытовое, уборка… Времени в обрез, а успеть надо так много. Впереди целая ночь на ногах, и не знаешь, кто твои пассажиры сегодня. Да, я определённо буду помнить это, вспоминать с замиранием сердца. Думать, как я с этим справлялась? Я же так боюсь что-то не успеть или сделать не так. Как я работала?! Когда-нибудь я буду думать об этом. А сейчас надо думать о том, как успеть отдохнуть перед рейсом… И как взять себя в руки, собраться и сделать всё правильно. Я на самом деле так устала.

Мне часто бывает страшно. От осознания того, что я тут одна, что у меня никого нет, что мне некуда идти… Многие говорят, что я сильная, смелая – уехала, устроилась на работу, живу в Москве сама. А на самом деле, знали бы они, как мне страшно и одиноко. Не всегда, но накатывает. Бывают моменты, когда я понимаю, что не могу жить иначе. На каждом рейсе по-новому смотрю на людей. Иногда не перевариваю их, иногда радуюсь им, пытаюсь понять, послушать. Сейчас я так вымотана, но, как ни странно, мне хочется лететь. Хочется увидеть новых людей, улыбаться им. Из последних сил. Через себя. Потому что меня по сути нет, у меня нет своей жизни, есть только та, что тащит меня в небо снова и снова. Лишь бы не ночевать дома. Сбежать. Мне не хочется возвращаться домой! Потому что у меня нет дома уже давно, есть только разные углы, в которых я сплю. Я хочу покупать мебель в свой дом, хочу ЖИТЬ в своём доме, хотеть туда возвращаться с работы, а не бежать на работу отсюда… Эти сменные углы, чужие стены, старые шкафы, как я устала! И одиночество. Оно так въелось в меня, оно пожирает меня изнутри. Мне пишут только Рамиля, Маша и Сэр Ёжик. Все остальные пропали, хотя казалось, что у меня так много друзей. Нет, друзей много не бывает, тем более на расстоянии.

Снова очень хочется переехать отсюда. Или чтобы он уехал. Хочется смены обстановки. Может, начать искать? Ну и что я найду? Куда бы я ни пошла, мне придется жить с кем-то. Так надоели чужие люди! Да и просто люди… Хочется приходить домой, раздеваться, где хочу, идти в душ, когда хочу, и спать, не думая о том, что на меня кто-то смотрит. И никому ничего не объяснять, откуда я и что.

Когда-нибудь, когда я уже не буду летать, я хочу помнить многие ощущения – раннее утро, зима, снег или слякоть, и мы с экипажем едем в автобусе к самолёту, все хотят спать, зевают, и лётчик говорит: «Ну и работу вы себе выбрали, девочки! Все спят, а вы на самолёт». Да, это и есть правда нашей работы. Страшно увлекательное сумасшествие! Наверняка, когда я не буду больше летать, я буду вспоминать это время и думать – неужели это было со мной?! Как мне было не страшно общаться с сотнями людей каждый день, мотаться по миру, обращаться с самолётом, с дверями, с оборудованием, брать на себя такую ответственность? Неужели это всё со мной… Как только выхожу из этого ритма хоть на пару дней, начинаю смотреть на всё со стороны, и кажется, что это вовсе не моя жизнь, будто это делает кто-то другой. Да что там. Когда прихожу домой, сплю, просыпаюсь – и кажется, что всё то было не со мной. Сон. Мозг постоянно замутнён, разум туманный, будто в бездумном опьянении. А когда прихожу в себя – будто всего этого не было. Я просто очень устала. И осень.

Сегодня вечером мы летим в Шарм. Джамбо набит до отказа, стоит привычный гул. Со мной на рейсе Таня, с которой мы встречали старый Новый Год на Камчатке. Она работает в начале салона, и нам удаётся немного поговорить только перед встречей пассажиров.

В Шарме мы оперативно готовим борт к новым пассажирам, и я уже невыносимо хочу спать, смотрю на часы и не могу поверить, что дотерплю до возвращения в Домодедово. С трапа дует тёплый ветер, я выглядываю наружу и вижу автобус – вот и пассажиры, я не успела надышаться местным воздухом в ночи.

В этом рейсе я отвечаю за четвёртую левую дверь, но встречаю пассажиров на второй левой. Когда все пассажиры рассаживаются, я вдруг остаюсь одна около двери. Трап отгоняют, представитель кричит мне: «Закрывайте дверь, быстрее!». Я пытаюсь перекричать шум двигателей и служебных машин: «Не могу, это не моя дверь!». Наземные службы машут мне с земли, мол, закрывайте быстро дверь, и представитель присоединяется к ним снова. Я в растерянности бегу на вторую палубу за шефом – это его дверь, только он имеет право её закрыть. Но шеф читает информацию по громкой связи. Спускаюсь обратно и под натиском наземных служб начинаю закрывать дверь. Что мне остаётся? Опускаю ручку двери вниз и понимаю, что она не идёт дальше. Застряла! Пытаюсь открыть её обратно, чтобы проверить, в чём дело, но обратно она тоже не идёт. И тут я замечаю самое ужасное – в проёме виднеется страховочная стропа, которая крепится в углублениях дверного проёма. Стропа пересекает проём на время стоянки, пока дверь открыта. Я забыла её снять! У меня холодеют руки, сердце бьётся где-то в районе коленок. Пробую ещё раз её закрыть, но она не идёт. Пути назад нет. Мало того, что я схватилась за чужую (за шефскую!) дверь, так ещё и не закрыла её до конца. И не могу открыть её и убежать, чтобы сделать вид, будто ничего не было. В ужасе поднимаюсь на вторую палубу и дрожащей рукой дотрагиваюсь до спины шефа: «Дима… я сломала дверь». Шеф поворачивается и переспрашивает: «Что сломала?». У меня непроизвольно катится слеза по щеке, и я повторяю: «Дима, я сломала дверь. Твою». Дима – высокий кареглазый шатен явно нетрадиционной ориентации, он всегда пытается быть милым и вежливым, но тут его лицо бледнеет, и он резко спрашивает: «Зачем ты вообще её трогала?!». Я уже откровенно реву и объясняю ситуацию. Конечно, сейчас я понимаю, что не должна была трогать дверь ни при каком раскладе, даже если бы президент России дал мне личный приказ, но уже слишком поздно, я не знаю, почему я это сделала!! Мы быстро заходим в кабину пилотов, и я путано рассказываю, что случилось. Командир недовольно фыркает: «Ну ещё задержки не хватало! Паша, иди разберись». И огромный бортинженер Паша идёт с нами вниз. Не глядя на проблему, он изо всех сил давит на ручку и дверь закрывается. Я в состоянии шока наблюдаю за этой картиной, а Паша молча удаляется в кабину пилотов. «Но теперь же надо снимать пассажиров из этой зоны эвакуации?» – тихо спрашиваю я шефа, чтобы не смущать итак засуетившихся пассажиров. Дима отводит меня в сторону и говорит: «Жди здесь». Уходит вслед за Пашей и пропадает. Через несколько минут я слышу голос командира по громкой связи: «Экипажу приготовиться к взлёту». Не может быть! Но как же дверь?! Она ведь теперь не откроется! А если аварийная посадка? Они же задавят друг друга, пока будут бежать к другой двери!

С этими холодящими душу мыслями бегу по салону к своей четвёртой двери и быстро пристёгиваюсь. Коллега по стойке, Саша, уже давно сидящая на соседнем месте, спрашивает меня: «Да что там такое произошло?!». Я смотрю на неё в упор одуревшими глазами и незнакомым мне голосом выдаю: «Я сломала дверь». Она переспрашивает, но я не успеваю ответить, так как самолёт шумно начинает разгон. После отрыва от земли раздаются неуместные аплодисменты пассажиров, и Саша снова спрашивает: «Что ты сломала?». Я вкратце рассказываю всё, что произошло, и начинаю плакать. Пассажиры с ближайшего ряда косятся на меня, и я пытаюсь улыбаться, мол, не обращайте внимания, рядовая женская туфта. У меня трясутся руки, и я боюсь представить, что будет дальше.

Весь рейс я работаю с каменным лицом в предчувствии скорой расправы с моей опальной фигурой. Надо отдать должное Диме, он ни разу не назвал меня дурой или криворукой, хотя я бы на его месте не сдержалась. Он нервничает, ведь теперь ему тоже влетит – как он мог оставить открытую дверь без контроля? Но он трезво рассуждает, что нам делать дальше, как выходить из ситуации.

Мы прилетаем в четыре утра, командир объявляет, что высадка пассажиров будет производиться через первые и пятые двери. То есть не через вторые, как обычно! Значит, он прекрасно понимает, что они не откроются! Меня внутренне берёт злость. Как он мог дать добро на вылет? Он не имел права! Пассажиры покидают борт, мы сдаём самолёт, и экипаж – все, кроме меня и шефа, уезжают домой. Даже лётчики уезжают, делая вид, что сломанный самолёт вообще их не касается! Дима грустно, но спокойно говорит: «Ну садись, давай писать». Теперь уже в тишине и без свидетелей я смотрю на Диму и говорю ему: «Спасибо, ты такой добрый. Я не знаю, что на меня нашло с этой дверью, я никогда не могла подумать, что так лажанусь!». Он понимающе улыбается, хотя нам обоим предстоит нелёгкое разбирательство. Я начинаю писать объяснительную в мельчайших деталях, Дима сидит рядом и пишет свою. На борт поднимаются три британских инженера Боинга, спрашивают, что произошло. Я на английском объясняю им ситуацию, они кивают и, наверное, думают, кто допустил такую двоечницу к самолёту, но на их лицах нет ни грамма осуждения.

Через полчаса начинается возня по ту сторону двери, они ковыряют, долбят, скребут, а мы продолжаем писать. Моя объяснительная выходит на три листа, Димина на два. Через два часа дверь открывается! Уставшие инженеры жестами зовут нас, и мы идём смотреть, как искорёжено крепление стропы в проёме. Я начинаю плакать, не могу понять, как я могла допустить такой промах! Инженер в растерянности хлопает меня по плечу и говорит: «Don’t worry!». Конечно, что мне беспокоиться, меня теперь всего лишь уволят. Может, это и есть выход, который я так искала?

После этого жуткого рейса я таки захожу в «дьюти фри», покупаю коньяк «‎Hennessy» и текилу «Olmeca» на заказ от коллеги Насти. Сегодня она зайдёт ко мне, чтобы их забрать. Возвращаюсь домой около девяти утра и молча стою на балконе, слушая всё тот же несмолкающий шум двигателей. Я вчера как чувствовала, что это случится. Звоню Наде и первым делом говорю: «Надя, я сломала самолёт». Она смеётся и уточняет: «Который?». И я рассказываю всё, как было. Какой позор. Я была отличницей в группе!…

Засыпаю, как ни странно, спокойным глубоким сном чуть ли не до вечера. Сплю даже когда Максим приходит с работы. Просыпаюсь только когда он начинает шуметь посудой на кухне. Если бы была уверена, что он не станет выставлять меня дурой, я бы рассказала ему о произошедшем. Но кто его знает?

08 ноября 2009 г.

* * *

Элиана сегодня возвращается из кругосветки, а Рита улетает в Иркутск на неделю. Завтра у меня выходной, надеюсь, сможем увидеться с Элианой, и я высыплю ей на голову весь огромный ворох своих проблем, а она их как-нибудь мастерски решит.

На прошлой неделе я написала пожелание на новогодний рейс – чтобы меня отправили в Магадан. Учитывая последние события, как бы меня не отправили на Колыму насовсем.

Тем временем, я снова лечу в Египет, на этот раз в Хургаду. На огромном Джамбо мне сегодня достаётся пятая дверь, по соседству со мной работает Таня. В ожидании пассажиров мы стоим в конце салона за небольшой перегородкой, и она спрашивает, что же случилось на прошлом рейсе. Я уже чуть более спокойно передаю все детали того обескураживающего события, и мы вместе рассуждаем, чем это может кончиться. Раз я лечу сегодня в составе экипажа – может, всё нет так плохо?

В конце моего салона не работает одна из лампочек аварийного освещения. Интересно, ради неё кто-нибудь придёт? Мне немного страшно. Вдруг я опять накосячу?! Конечно, за полтора года кто угодно может один раз накосячить, но всё равно я нервничаю. Все инструкторы уже, конечно, в курсе, что вчера одна ненормальная сломала дверь Джамбо и теперь будут проводить внеочередные проверки. Так что о сломанной лампочке докладываю в обязательном порядке. И да, её приходят чинить.

10 ноября 2009 г.

* * *

Катастрофа моей репутации, наконец, докатилась до руководства. В коридоре службы висит унизительный выговор с лишением премии, адресованный мне. Теперь все в курсе, что я не знаю, как правильно закрывать дверь! Позор, страшный ужасный позор, и что толку, что у меня всегда были пятерки по АСС, конструкции и всем остальным дисциплинам? И какая разница, что это моё первое упущение за полтора года работы? Злобно отворачиваюсь от стенда и в сотый раз внутренне ругаю себя за оплошность.

Вдруг чувствую у себя на плече огромную тяжёлую руку, поднимаю исстрадавшиеся глаза и вздрагиваю от неожиданности: «Михаил Сергеевич? Доброе утро». Его командирский голос сегодня непривычно мягок: «Пойдём, Катенька, поговорим». Я плетусь по коридору, как провинившаяся ученица, а он придерживает меня за спину, как ребёнка, который может упасть. Мы заходим в инструкторскую, садимся за дальний свободный стол, и он с минуту молча смотрит мне в глаза. «Ну что, расскажи хоть, как тебя угораздило? Это правда вообще?». Я описываю всё, как было и прибавляю: «Михаил Сергеевич, я всё понимаю! Я прекрасно знаю, что нельзя было трогать дверь. Вы не думайте…». Но он перебивает меня, хлопая по плечу: «Кать, успокойся. В общем так. Вчера было собрание по твоему вопросу. Естественно, тебя хотели уволить. Собирали мнения, кто с тобой летал, что думают, как вела себя в рейсе, адекватная ли. Твоя новая инструктор Людмила заступилась – говорит, я с ней летала недавно – отличная девочка, знает свою работу, невозмутимая, ответственная», – Михаил Сергеевич на всякий случай делает иронический тон, чтобы я не приняла его за слишком доброго дядю. «Я хотел сначала сказать, что ты больно уж дерзкая. Но проблем у тебя, вижу, итак хватает. Рассказал про наш многострадальный Сахалин, как ты мужественно держалась, как ты хорошо знаешь АСС и конструкцию, что на все мои вопросы и придирки ответила блестяще. В общем, как ты уже видела на стенде, тебя лишили премии, но ты и сама понимаешь, что это ерунда по сравнению с возможными последствиями. В ближайшее время тебя, возможно, поставят в эстафету на Пхукет с начальником отделения, он хочет посмотреть, кто ты есть. Кстати, шрам у тебя на лбу стал светлее, почти незаметно!». Я смотрю в пол и киваю. На последней фразе даже пытаюсь улыбнуться. За один день вдруг сразу два человека, о которых я думала не самым лестным образом, оказались моими первыми защитниками. Людмила и Михаил Сергеевич. Мне становится стыдно, и я вытираю слёзы. Михаил Сергеевич строго приказывает мне прекратить слёзы, а то не успею на брифинг. Он смотрит на меня по-отечески.

Я бегу на брифинг, который уже в разгаре, шеф бросает в меня молнии глазами, а дежурный инструктор тихо говорит ей: «Светлана, всё в порядке, она разговаривала с инспектором». Инструктор смотрит на меня то ли с сочувствием, то ли с подозрением. Теперь у каждого инструктора при виде меня будет крутиться вопрос в голове: «На сколько же она адекватна?». Несмотря на моё падение в глазах всей авиакомпании, шеф ставит меня работать в стойку. Очень мило, спасибо… И снова Вена, надеюсь, в этот раз без наркоты и полицейских.

13 ноября 2009 г.

* * *

Наконец, у нас обеих с Элианой выходной! Прихожу к ней ещё до обеда, и мы открываем шампанское за долгожданную встречу. Она рассказывает о кругосветке, о том, каково это не жить дома две недели, как здорово было в Бангкоке и какой дружный у них был экипаж. Мы садимся на маленький диван смотреть кино и улыбаемся, вместе всё-таки хорошо. Вдруг Элиана резко поворачивается, будто вспомнив что-то, и спрашивает меня, слышала ли я про то, что кто-то сломал дверь на 47-м. Я смеюсь и говорю: «Точно, мы же с тобой ещё не виделись, ты ничего не знаешь. Элиана, это была я!». На мгновение её глаза округляются, но она тут же закатывает их и цинично отвечает: «О, я должна была догадаться». Мы смеёмся и смотрим кино дальше. Мне уже не хочется обсуждать эту тему после разговора с Михаилом Сергеевичем.

Элиана уезжает вечером на свидание, так что я возвращаюсь домой. Максим зовёт меня пить чай и заводит разговор о том, что его мама мечтает скорее его женить и нянчить внуков. Она часто расспрашивает его о той девушке, что живёт с ним в одной квартире, и считает, что вообще-то она неплохой вариант – высшее образование, симпатичная, работящая, да ещё и готовить умеет. Невероятно, не хватало ещё предложения руки и сердца посреди кухни от человека, с которым я пытаюсь совместно существовать вот уже три месяца. Я ловко перевожу разговор на другую тему и ухожу спать.

Надо срочно переезжать.

14 ноября 2009 г.

* * *

Вечером лечу в Актау. Отвратительное полупростывшее состояние. Болеть некогда. Залягу спать до самых сборов на рейс.

15 ноября 2009 г.

* * *

Дико рада тому, что удалось не разболеться, хотя ночью на борту было холодно и ноги у меня были ледяные. Элиана снова улетела на несколько дней, и мне выть хочется от одиночества. Вечером еду в Москву, долго сижу с Катей и Вовой за разговорами, рассказываю о приключениях в Вене и сломанной двери. Катя смеётся, она помнит, что когда я жила у них, то всё время что-то ломала. Да нет же, я не такая! Это подлости судьбы.

Уютно здесь, с ребятами. Они всегда со мной в любую минуту, будь то минута триумфа при получении свидетельства бортпроводника или минута постыдного провала со сломанной дверью.

Утром ухожу, пока они спят. Почему-то не могу долго спать в их квартире, встаю в 6 утра без будильника. Медленно иду по любимому мосту, наблюдаю за людьми на платформе в ожидании электрички. Уже на подходе к станции метро издали замечаю человека в форме нашей авиакомпании – это же Надя! Улыбаюсь во все лицо и бегу ей навстречу.

– Что ты тут делаешь?! – кричит она мне, обнимая.

– Я была в гостях у друзей тут недалеко.

– И где они живут?

Говорю Наде адрес, и она делает ещё более круглые глаза:

– Так это же рядом с моим домом!

Мы зависаем в ближайшем кафе за обсуждением деталей. Как приятно встретить знакомого человека невзначай! Я столько раз была у Кати с Вовой и подумать не могла, что рядом живёт Надя! Надо их познакомить по возможности.

18 ноября 2009 г.

* * *

Предложений об аренде жилья в Авиагородке не так уж много, и все они расходятся в течение дня поступления. Несколько квартир, которые мне ни за что не потянуть одной, уходят у меня из-под носа. И я начинаю задумываться, а не снять ли мне комнату? Тогда не придётся бояться за квартиру, оставленную без присмотра на время эстафеты, да и стабильности больше, когда хозяин сам живёт в квартире. И комнату мне проще потянуть в финансовом плане. Решено.

20 ноября 2009 г.

* * *

Вот и настал торжественный день сбора вещей для очередного переезда, я переезжаю от Максима! Определённо, жить с ним оказалось проще, чем могло бы показаться в данной ситуации, но всё же это не вариант. Максим пробует расспросить меня, почему я уезжаю, но я ведь имею полное право хранить молчание. Кто он мне?

На этот раз я снимаю комнату у одной милой бабули. Дом находится совсем рядом с остановкой, торговым центром и местом отправления маршруток в Москву. Сижу на чемоданах радостная, в ожидании Элианы и Риты, которые помогут мне перевезти вещи. Не знаю, буду ли потом хоть как-то вспоминать тот период, что прожила здесь, в такой тесной для двоих квартире на краю городка. Надеюсь, это время просто выпадет из моей жизни.

Очень смутно представляю, что будет дальше. Вижу переезд, вижу мою жизнь там, на новом месте. Но не знаю, что дальше. Работать здесь вечно? Я очень скучаю по родным. Хочу домой, очень хочу. И мне очень одиноко. Зато сейчас есть время подумать о жизни, обо всём, пока я одна. Но иногда мне страшно от того, что я не вижу ничего впереди. Будто шагаю в никуда. И часто хочется плакать, но нет слёз. Я практически кожей ощущаю, как моя жизнь проходит мимо. Проходят ночи в небе, проходят месяцы, и все они рассыпаются как паззл в неосторожных руках. От них ничего не остаётся в моём существовании. Я счастлива, но это счастье рассеивается по окончании каждого рейса.

Я правда рада, что жить буду с бабушкой, с Галиной Анатольевной, она добрая и заботливая, похожа на мою бабушку. Мне кажется, это внесёт хоть какую-то домашнюю теплоту в мою жизнь, такую холодную и неуютную.

Раздаётся звонок, и я внутренне ликую от того, что Рита и Элиана успели прийти до Максима. Мы втроём закидываем пакеты в такси, водитель недоуменно спрашивает: «Вы что, втроём жить будете?». Мы выносим последние пакеты как раз к приходу Максима, я вручаю ему ключи, улыбаюсь и как можно быстрее убегаю в такси, чтобы он ничего не успел сказать.

Девочкам очень нравится моё новое жилище и бабуля. Мне не хочется сразу браться за распаковку, уже нет сил, и мы идём в гости к девочкам. Оживлённо болтаем полночи и пьём красное вино за мой побег от Максима, хотя им он очень нравился.

26 ноября 2009 г.

* * *

Сегодня Элиана улетает на Канары на две недели. Мне этот рейс никаким боком не светит, так как у меня нет Шенгенской визы. Готовлю суп из свинины под рассказы Галины Анатольевны о том, какая знатная петрушка растет у неё в огороде, и сейчас она к моему супу достанет её в замороженном виде. Давно мне не было так хорошо. Чувствую себя, как в гостях у моей бабушки в деревне. Ещё бы не лететь никуда ночью, а то третья Алма-Ата за месяц.

Галина Анатольевна чуть не до слёз умиляется, когда я собираюсь на рейс. Говорит, её муж был лётчиком, и она вот также провожала его из этой самой квартиры. По вечерам она что-то читает в большой книге, надев на голову платок, и даже не отвлекается, если я захожу на кухню. Но я всё же тихо шепчу ей «до свидания», стоя на пороге в форменном плаще. Наверное, именно этого ощущения мне не хватало, чтобы быть «дома» – это когда кто-то остаётся тебя ждать.

27 ноября 2009 г.

* * *

На сегодняшнем рейсе в Хургаду я получаю допуск на новый для меня тип самолета Ту-214, первый «не Боинг» в моём списке. Встаю пораньше, чтобы ещё раз пролистать лекции по его конструкции. Как много в нём заморочек! Уже начинаю делать макияж, как раздаётся звонок диспетчера: «Екатерина, доброе утро. Вы сняты с рейса в Хургаду, Ту-214 сломался. Летите сегодня в Екатеринбург, вылет в 23:10». Потрясающе, он сломался! Хорошо хоть не со мной на борту.

Итак, у меня свободный день! Смываю начатый макияж, беру бутерброды, одеваюсь и иду гулять в лес. Пожухлая трава уже покрыта тонким слоем снега, деревья жалко и сиротливо поглядывают на меня своими голыми ветками, и только шум самолётов остаётся неизменным. Дохожу до озера и застываю, созерцая начало зимы. Расстилаю маленькое покрывало на скамейку и усаживаюсь кушать бутерброды. «Моя последняя зима на борту», – почему-то проносится в моей голове. Я дала себе слово не думать о прекращении полётов и довериться естественному течению событий. Так что не заостряю внимание на этой внезапно промелькнувшей фразе. И всё же в голову пробирается следующая непрошеная мысль: «А вдруг я скоро умру?». Ну умру так умру, что мне теперь бросить здесь бутерброд и разреветься?

Дома меня ждёт Галина Анатольевна со свежесваренным супом и рассказами о своей давно прошедшей работе в роддоме. После обеда я ложусь спать, чтобы к вылету быть в отличной форме. Ха-ха, отличная форма для ночного рейса. Даже если проспать трое суток подряд, после ночного рейса будешь дохлой рыбой.

На маленьком Боинге 737—500 нас, бортпроводников, сегодня всего трое – шеф, я и Рано́, моя одногруппница. Меня назначают старшей эконом-класса, Рано со мной. Пассажиров ожидается всего сорок три, так что рейс будет несложным.

Рано́ во время учёбы была умницей и отличницей, а теперь ещё и набила руку на практике. Мы быстро и слаженно обслуживаем пассажиров питанием, собираем посуду, пломбируем телеги, и у нас даже остаётся время на свой ужин, хотя рейс короткий, и нас всего двое, то есть помимо стойки я ещё работаю в салоне.

Мы приземляемся в Екатеринбурге поздней ночью, пассажиры покидают борт, отгоняется трап, и мы закрываемся в своём самолётике на стоянку. Три часа до рассвета. Свет выключен, в салоне прохладно, и только огни аэродрома нарушают полный штиль на нашем борту. Я медленно прохожу по салону, перебирая рукой спинки кресел. Пахнет недавно разогретой едой, свежей уборкой. Сажусь в центре салона на крайнее кресло. Я буду скучать.

29 ноября 2009 г.

* * *

«Мечта» любого бортпроводника – дневной Тель-Авив на Боинге 737—800! Даже не знаю, что хуже – восемь часов на борту с не спящими пассажирами, тесная стойка «восьмисотки» или очередной женоподобный шеф, от которого совсем не разит доброжелательностью. Удивительно, что в одном и том же салоне может быть уютно и мирно, а может твориться безудержный хаос. После недавнего Екатеринбурга рейс кажется мне пляшущим и звенящим в ушах. Но каким бы ни был Тель-Авив, он всегда готов загладить любые трудности рейса своим нежнейшим ванильным мороженым во время стоянки.

01 декабря 2009 г.

* * *

Я всё же решаюсь сделать портфолио. Нахожу в интернете фотографа, визажиста, и отправляюсь в центр Москвы в студию. Мне делают шикарный макияж, укладку. За фотосессию я меняю четыре образа и через два часа выхожу уставшая, как после рейса. Улыбаюсь своему чудачеству и иду к станции метро. Зачем мне эта афера?

03 декабря 2009 г.

* * *

В моей новой комнате хорошо, спокойно. Здесь большой шкаф, в который без проблем умещаются все мои вещи вместе с чемоданами. Широкий диван в середине комнаты, небольшая тумбочка рядом, яркие жёлто-синие шторы в вертикальную полоску и выход на маленький балкон. Комната находится в дальнем конце коридора, так что там всегда тихо. Или не всегда? Просыпаюсь от незнакомого мужского голоса в коридоре. Этот голос настойчиво и очень громко старается быть услышанным: «Это моя квартира и я буду решать, кто здесь будет жить, а кто нет!». Это ещё что значит?! В голове проносится ужасающая картина с выдворением меня на улицу прямо в пижаме. Набрасываю халат и выглядываю в коридор. Там стоит печальная Галина Анатольевна и какой-то молодой человек неприятной наружности. Бабуля вздыхает и обращается ко мне: «Катенька, это мой внук Ян». Я не психиатр, но с этим мальчиком явно что-то не так. Нервный взгляд исподлобья, неровная речь, и говорит он так громко, что слышно на весь подъезд. Сгорбленный, с тёмными кругами под глазами, с чересчур длинными пальцами. Я растерянно киваю и ухожу обратно к себе в комнату. Через минуту слышу, как закрывается входная дверь, и снова выхожу в коридор. Галина Анатольевна как раз ждёт меня для объяснений:

– Катя, понимаешь, моя дочь прописала ко мне своего сына. Как видишь, он не очень здоров, болтает ерунду, не обращай на него внимания. Всё хочет меня выселить из квартиры и поселиться тут с мамой. А это моя квартира, понимаешь! Её купил мой муж на честно заработанные деньги!

Тут она начинает плакать, и я обнимаю её. Да, нет в мире совершенства. Почему не может быть все хорошо, везде подводные камни? Она ещё два часа рассказывает мне про дочь, внука, покойного мужа, квартиру, сложные отношения с родственниками. И что самое обидное – у её дочери родились мальчики-близнецы, один совершенно здоровый, а другой Ян. И тот, второй, умер в полгода от воспаления лёгких. Мне жаль её, но я эгоистично думаю – вот я влипла, теперь мне ещё этого парня терпеть.

К вечеру у меня поднимается температура, и я закутываюсь в два одеяла, напившись горячего молока. Утром иду к врачу и беру больничный. Вечно я на больничном. Как будто все силы из организма вычерпаны. Устала, дико устала.

04 декабря 2009 г.

* * *

Я всё ещё на больничном. Постоянно сплю, еле живая. Что-то странное со мной. Нет никаких сил. Ничего не хочется делать. Может, просто надо выйти на работу, и всё снова будет хорошо?

Галина Анатольевна очень заботится обо мне, жалеет меня, даёт мне к чаю замороженную малину со своего огорода. Вчера вечером осторожно спросила меня, хожу ли я в церковь. Я честно ответила, что вообще-то не любитель, но иногда бывает. Оказывается, она по вечерам читает молитвы и каноны из большой книги. Говорит, стоять уже нет сил, поэтому читает сидя. Наша семья никогда не была особо религиозной, так что я не знаю ни одной молитвы, кроме «Отче наш», но и её никогда не читаю. Не так давно моя мама начала ходить в церковь и всё время пилит меня, что я тоже должна. Но чем больше она меня пилит, тем меньше моё желание туда идти. Теперь ещё Галина Анатольевна. Она, правда, не заставляет меня никуда идти, но рекомендует начать читать молитвы утром и вечером и ещё подготовиться к исповеди. И что, от этого моя жизнь как-то изменится? Я любезно улыбаюсь ей в ответ и, конечно, не собираюсь ничего этого делать.

Кое-как выбираюсь из дома и еду в Москву, сдаю портфолио в модельное агентство. Ну не зря же я его делала? Потом еду к Кате с Вовой и остаюсь у них аж на два дня.

У меня какой-то дурдом внутри. Революция. Столько всего накопилось, и всё это бесхозно валяется внутри, как будто в душе бардак, и мне некогда разложить всё по полочкам. Должно что-то случиться, измениться, подтолкнуть меня. А сейчас апатия. Моя жизнь бессмысленна.

Может, и правда сходить на исповедь? Усмехаюсь этой нелепой мысли и поворачиваюсь к окну вагона метро. Сейчас мы выедем на поверхность, и резко подует ветерок в щели вагона, люблю этот момент.

11 декабря 2009 г.

* * *

Элиана возвращается с Тенерифе! Я еду встречать её в аэропорт, мы обнимаемся, и я помогаю ей тащить чемоданы к автобусу. Канары явно осчастливили её, она светится, разбирая два своих чемодана с духами, новыми платьями, фруктами и консервированным тунцом. Я сначала веселюсь вместе с ней, думая, что её радость и мне принесёт радость, поможет забыть про мои мрачные думы. Но заканчивается тем, что мы с ней впервые ругаемся. Точнее я с ней. Меня вдруг раздражает, что она матерится – видимо, жизнь с бабулей быстро меня отучила слышать такое. Потом я предлагаю Элиане пойти ко мне, посмотреть, как я обжилась, но она не хочет – устала. Потом я включаю свой любимый фильм, но она говорит, что это скукота, и уходит на кухню делать чай. Что-то идёт не так. Может, от своей депрессии и нескончаемого больничного у меня уже едет крыша. Я говорю ей, что она эгоистка, что она меня не понимает и не уважает, и вообще я пошла домой к своей бабуле. По пути домой плачу и жалею себя, чувствую себя подростком, для которого весь мир враждебен.

Галина Анатольевна растерянно встречает меня зарёванную, печальную и понимающе гладит по спине: «Девочка, ну конечно, одной в городе, без мамы, как тут не заревёшь!». Будь я в обычном своём состоянии, я бы съязвила что-то вроде «Я уже давно не в том возрасте, чтобы держаться за мамину юбку», но сейчас мне на самом деле хотелось бы домой, к маме, чтобы меня пожалели, накормили и уложили спать.

Ужасное состояние. Снова поднимается температура, усиливается кашель, и я лежу, завернувшись в одеяло, вся такая несчастная и одинокая, при свете тусклой настольной лампы.

12 декабря 2009 г.

* * *

Приходит смс от Элианы, она просит прощения. Но желания её видеть это мне не прибавляет. Я понимаю, что дело не в ней. Мне просто надо побыть одной. Послезавтра Элиана с Ритой улетают на Кавказ в гости к родителям Элианы, можно бы пойти попрощаться. Но я не хочу никого видеть.

Надя звонит и приглашает сходить в кино с ней и её парнем. Вообще я не планировала выходить из дома ближайшие пару лет, но еду. Фильм – откровенная галиматья. Уходим все вместе с середины, я еду обратно в Авиагородок, захожу на почту, покупаю конверты для новогодних открыток. Дома весь вечер старательно их подписываю под «Лунную сонату».

Скоро Новый Год. От этой мысли и грустно, и волнительно. Грустно, что снова я снова буду встречать его одна. Волнительно потому, что вокруг будет такая суматоха, все будут что-то планировать… А я буду молчать. Я рада, что моё пожелание на Новый Год подписали, несмотря на историю со сломанной дверью – я полечу в Магадан, подальше от всего этого безумия! Все будут счастливы, все мечтают побыть дома, с семьями. А мне даже мечтать не о чем. Нет ни единого шанса попасть домой, в Челны. И в Москве мне делать нечего. Как ужасно регулярное сознание того, что ты – ОДИНОК. Хотя в этом есть своя прелесть. Я ни от кого сейчас не завишу. Никому не надо звонить, писать, подстраиваться под настроение, объяснять что-то. Я свободна. Свободна даже от друзей. У меня наконец-то есть дом, в котором мне хорошо, куда хочется возвращаться и где хочется быть. И никто мне тут не нужен. Если захочется перекинуться парой слов с живым человеком – есть бабуля.

На глаза сегодня попались открытки из Твери. Даже не стала их смотреть. Разревусь ещё.

Под вечер мне звонят из модельного агентства и приглашают принять участие в новогодней фотосессии для одного парфюмерного магазина. Это так неожиданно! Но я отказываюсь, не раздумывая. Новый Год – праздник не на моей улице. Не хочу.

14 декабря 2009 г.

* * *

Из чувства долга всё же иду провожать Элиану с Ритой в аэропорт. Им так весело вместе, они летят в гости к родителям, а мне даже не предложили полететь за компанию. Еле сдерживаюсь, чтобы не высказать Элиане всё, что думаю. А что я думаю? Что Рита для неё ближе и важнее меня? Так и есть, они ведь дольше знакомы и живут вместе.

Мне просто хочется быть кому-то нужной.

На улице настоящий дубак. Поэтому принимаю решение не плакать по пути домой. Захожу на почту, отправляю телеграмму деду в Башкирию, у него сегодня юбилей. Заодно отправляю родне и друзьям стопку открыток с Новым Годом.

15 декабря 2009 г.

* * *

Как только я закрываю больничный, мне поступает сразу три наряда – завтра сухопутный тренажёр, послезавтра Хургада и послепослезавтра водный тренажёр. По прошествии болезни самое то! Закреплю эффект от лечения.

20 декабря 2009 г.

* * *

В такой холод пассажиры, наверное, отказались бы эвакуироваться даже с горящего самолёта. Но группа бортпроводников, проходящая переподготовку, отчаянно скатывается по трапам «Александра», кричит команды на холодном ветру и промерзает насквозь, стоя на крыле в ожидании окончания «эвакуации». Я стою, укутавшись в тёплый шарф по самый нос, и с ужасом думаю, что могу снова заболеть. Только не это, ну пожалуйста…

21 декабря 2009 г.

* * *

Я не летала почти месяц! На утреннюю Хургаду уже толпится экипаж в ожидании окончания другого брифинга, чтобы занять комнату. Со мной в экипаже Надя, и мы болтаем в коридоре, пока есть время.

Мне предстоит проходить рейсовую проверку, и это меня нервирует. Кажется, любой инструктор будет первым делом с издёвкой при всех меня спрашивать, как правильно закрыть дверь и чью дверь можно закрывать.

На брифинге меня назначают ответственной за питание бизнес-класса, это со мной случается так редко, что я начинаю паниковать ещё сильнее. Лихорадочно вспоминаю, что там делать с фарфоровыми касалетками, бокалами и подносами. Инструктор начинает опрос и обращается ко мне:

– Екатерина, расскажите мне порядок закрытия двери на Боинге 747.

Ну конечно, я и не сомневалась. Коллеги нервно хихикают.

Работать мне предстоит на второй палубе, в стойке и салоне бизнес-класса, вместе с шефом и инструктором. Для человека, только что вышедшего с больничного, это уж как-то слишком. Но инструктор не давит меня в рейсе, напротив, помогает и общается со мной как с человеком, а не как с дурочкой, которая каждый рейс ломает двери. Под конец обслуживания она даже говорит мне:

«Кать, расслабься уже, я поняла, что ты адекватная, работаешь чётко. Просто сама понимаешь, было указание за тобой понаблюдать».

Понимаю. Поворачиваюсь к ней, чтобы объяснить, как всё произошло, но тут же понимаю, что это лишнее, все уже и так всё знают. Репутация у меня теперь что надо…

Во время стоянки инструктор задаёт мне вопросы по аварийно-спасательному оборудованию, и я вдруг теряюсь и забываю, где что лежит. Заикаюсь, по два раза повторяю слова, мямлю что-то про страховочную стропу… Она смотрит на меня с подозрением – может, я и правда…

22 декабря 2009 г.

* * *

Ранним декабрьским утром я отправляюсь через весь город в Шереметьево. Дежавю, припоминаю такую поездку прошлого года. В бассейне всего пара знакомых бортпроводников, остальные, кажется, новички, уж больно много веселья. Прямо как на нашей первой водной подготовке. У меня нет настроения носиться по бассейну, но я с удовольствием ныряю за спасательным жилетом, надуваю его и плыву к «берегу». Держусь за бортик и с ухмылкой наблюдаю, как на мели плещутся пять девчонок. Нет, ну кто постоянно допускает к полётам людей, которые не умеют плавать?! Зачем тогда спрашивать об этом на собеседовании?

В конце занятий несколько молодых девчонок прыгают с вышки, а инструктор командует им покинуть бассейн, так как все уже разошлись. Раньше я бы тоже прыгала вместе с ними. А сейчас боюсь простудиться и снова заболеть, поэтому как можно скорее иду греться в раздевалку. За два года так много изменилось…

23 декабря 2009 г.

* * *

Поздним вечером мы вылетаем в Магнитогорск. Пассажиров мало, и они примерно спят, не тратя наши нервы.

По прилёту у нас стоянка пять часов, и вместо ночлежки прямо в самолёте, как это бывает с Екатеринбургом, нас приглашают на выход с вещами – можно поспать в гостинице. Аэродром занесён снегом, а наш самолёт стоит на самой дальней стоянке. Никакого экипажного автобуса не ожидается, и мы бредём по встречному ветру в сторону аэропорта, закутавшись в форменные пальто и шарфы. Идти оказывается недалеко, гостиница «Орбита» находится прямо за зданием аэропорта. Нас селят по два человека в двухкомнатный номер, очень уютный и опрятный. Принимать душ и смывать макияж некогда, я только снимаю форму и ложусь спать. Странно вот так оказаться в другом городе среди ночи на несколько часов и увидеть только его ночной безлюдный аэропорт. Мне снится что-то про башкирские горы, и я просыпаюсь в уверенности, что нахожусь в гостях у бабушки. Улыбаюсь, ёжусь от холода и вспоминаю, что пора собираться.

24 декабря 2009 г.

* * *

Из ночного резерва хорошо улетать, если удается поспать хоть несколько часов. Но в этот раз мне не удаётся. В номере я сегодня одна, неспешно иду на ужин, делаю маникюр, сижу в интернет-кафе на первом этаже, а когда решаю лечь спать – звонят из диспетчерской.

Рейс в Хургаду, который должен был вылететь в 15:00, всё ещё ждёт своего часа. Из-за погодных условий вылет сильно задерживается, и, чтобы не менять экипаж полностью, из резерва вызывают трёх бортпроводников для «усиления» экипажа. С 15 до 20 часов экипаж был направлен в гостиницу, но теперь вот уже три часа они ждут вылета на борту. Подразумевается, что, если нас будет больше, мы не так сильно устанем. Занимательная логика, будто за счёт нас экипаж резко перестанет чувствовать усталость и легко выдержит ещё полсуток в самолёте, но вот мы трое, призванные спасти засидевшихся коллег, едем к самолёту. Все обязанности в рейсе, конечно, уже распределены, так что двери мне не достаётся. Зато девочка, которая изначально работала в стойке, уже вымоталась от ожидания и подготовки, и меня ставят на её место.

Вторая кухонная стойка на Боинге 747 находится посреди салона, прикрытая перегородками между рядами с креслами и шторками со сторон проходов. В ней не так уютно, как в хвостовой части, но всё же это стойка! И я в ней буду работать. На телеги с питанием уже разложили сухой лёд, чтобы оно не испортилось. Всё уже готово – чай «накручен», лимоны разложены, даже касалетки уже в печках. Самое обидное в таких случаях – замена борта. Но, к счастью, это не наш случай. Командир недовольным голосом объявляет по громкой связи: «Доложите о готовности салонов». Он тоже устал, это понятно. Виноватых нет, есть только недовольные.

По трапу поднимаются пассажиры, тоже раздосадованные и ворчащие. Радует хотя бы то, что пассажирам обратного рейса успеют заранее сообщить о задержке вылета, и они спокойно будут ждать в гостинице, а не психовать и напиваться в аэропорту.

Я выбрасываю сухой лед с телег и грею питание, пока в салоне шуршат сумками и шлёпками недовольные люди. Шлёпками! На дворе декабрь, господа! Эту страну не победить.

Когда всё готово, выглядываю в салон – пассажиры всё ещё заходят, видимо, опоздавшие. Вижу, как по трапу идёт высокий мужчина с ребенком, сидящим на шее. Перед моими глазами рисуется неизбежная картина, как девочка ударяется головой о верхнюю часть дверного проема, но я не успею подбежать. Шеф громко говорит ему: «Снимите ребёнка!», но уже слишком поздно. Мужчина шагает внутрь самолёта, и ребёнок ударяется головой. Сидящие рядом пассажиры дружно ахают, шеф и бортпроводницы тоже. Я вижу, как у девочки по лбу течёт кровь. Шеф ещё раз, но более строго говорит: «Мужчина, снимите ребёнка!». Бедная девочка даже не плачет, поэтому, когда папа снимает её с шеи и берет на руки, его лицо слегка передёргивается от увиденного. Но только слегка! Я была бы в ужасе на его месте. Шеф подходит к нему и говорит, что мы сейчас вызовем скорую, и их с ребёнком доставят в аэропорт. На что горе-отец с высоты своего роста заявляет: «Я заплатил за путёвки, и мы летим, ясно?». Теперь ясно, так как голос у него пьяный. Шеф начинает причитать вокруг него: «Но как же девочка! У неё разбита голова!». Мужчина, как ни в чём не бывало, отвечает: «Ну у вас же есть аптечка, перевяжите». Мы с коллегами бросаемся за аптечкой и перевязываем малышке голову, тем временем шеф сообщает командиру о происшествии и вызывает скорую помощь. Через пять минут врачи прибывают на борт и проходят к пострадавшей, которая так ни разу и не заплакала. Они настаивают на отказе от полёта, ведь у девочки может быть сотрясение мозга или кровоизлияние в мозг, но папа твёрдо заявляет: «Я с самолёта никуда не уйду, у нас всё оплачено». Врачи заставляют его написать отказ от госпитализации, а шеф приносит ему бланк для написания заявления, в котором мужчина берёт на себя всю ответственность за перевозку травмированного ребёнка. Отец с недовольным лицом подписывает всё, что нужно, и к тому моменту рейс задерживается ещё на сорок минут. Однако, грандиозных скандалов никто не закатывает, так как большинство видели, что случилось. Женщины осуждающе качают головами, мужчины делают вид, что ничего не произошло. Мы вылетаем.

После набора высоты я прохожу по салону и как бы невзначай смотрю на девочку: она спит, положив голову на колени папе, а он пьёт виски прямо из бутылки. Возвращаюсь в стойку и сообщаю шефу, чтобы направил туда службу безопасности. Через пару минут бутылку изымают, что вызывает новый всплеск недовольства.

После обслуживания питанием свет в салоне приглушается, мужчина засыпает, а я аккуратно подхожу к девочке и проверяю пульс – мало ли что? Девочка жива, сладко сопит, обняв плюшевого зайца. Мне вдруг становится её так жалко, хочется унести к себе в стойку и держать на руках до самой посадки. Но у неё есть папа.

Обратный рейс проходит мирно. Мы прилетаем в Домодедово в 10:10. Притом, что я не спала с прошлого утра, стоит ли описывать моё состояние. Зато это был мой последний (крайний!) рейс перед новогодней эстафетой в Магадан.

26 декабря 2009 г.

Новый Год на Колыме

Насколько же нужно устать от людей, от суеты, от всего на свете, чтобы отказаться от эстафеты в Бангкок и сидеть сейчас здесь, в задней стойке Боинга 767, глядя в иллюминатор на первые проблески рассвета, приближающего нас к Магадану. Экипаж планировщики подбирали, само собой, исходя из просьб – есть среди наших бортпроводников выходцы с Колымы, которые хотели бы провести неделю на малой родине, встретить Новый Год с родными. Среди них затесалась и я, чуждый Колыме элемент, желающий не видеть абсолютно никого в этот праздник. Увидеть родных мне бы в любом случае не грозило, у нас нет рейса в Челны. Так что, либо Бангкок, который мне предлагала инструктор, либо Магадан, где я могу побыть в тишине. Для меня выбор очевиден. Новый Год под пальмой среди пьяных русских туристов? Нет, спасибо.

28 декабря 2009 г.

* * *

Пять бортпроводников разъезжаются по домам сразу по прилёту в Магадан, троих встречают родственники, а двое добираются на автобусе – бортпроводник Константин везёт свою московскую невесту Ольгу знакомиться с родителями. Всё это так мило и трогательно, но только не для нас с шефом, которые с ироничными минами провожают взглядом удаляющихся коллег. Лётчики сегодня же улетают в качестве пассажиров обратно в Москву со сменившейся бригадой. Видимо, за нами отправят новых лётчиков в следующем году.

Шефа зовут Руслан, ему около 35 лет, и он из тех, кто заботится о маникюре больше, чем я. Настроение у него паршивое, и он не обращается ко мне ни разу по пути в гостиницу, скользя своими осенними ботинками по заледеневшему аэродрому, который никто не чистил. Я даже не знаю, улыбаться ли мне от радости, что я в долгожданном «отпуске» от людей, среди строгих колымских гор и строений аэропорта, похожих, как мне кажется, на заброшенные бараки сталинских лагерей. Думаю, если я начну улыбаться, а шеф это заметит, он подумает, что я напоследок сломала дверь и в его самолёте.

Я тащу на себе маленькую сумку с документами, ноутбук, чемодан с тёплым пуховиком и другими вещами. У шефа при себе только небольшой лётный чемодан, в котором точно нет пуховика. Он вообще знал, куда летит?

В гостинице нас радушно встречают администратор и повар местного кафе со словами: «Прилетели, дорогие! Что, вас только двое? Ну, с наступающим, бегите скорей переодевайтесь и спускайтесь на обед». Нам выдают ключи от номеров, и мы поднимаемся на третий этаж. Наши номера метрах в двадцати друг от друга, Руслан равнодушным голосом сообщает мне, что будет ждать меня в коридоре через двадцать минут.

Мне достаётся огромный четырёхместный номер, в котором я буду жить за всех тех, кто уехал по домам в Магадан. Бросаю сумки на ближайшую кровать и вешаю форму в шкаф. Шикарное у меня жилище!

На обед выбираю солянку, сочные манты со сметаной и чай с пирожным. Руслан долго листает меню и похоже, что ему хотелось бы обедать совсем в другом месте. Я не знаю, о чём с ним говорить и стоит ли говорить вообще, если хочу провести эту эстафету по-настоящему одна. Но у него грустное лицо, и я стараюсь его хоть как-то подбодрить. Наверное, если я спрошу, писал ли он заявление на планирование в новогоднюю эстафету в Магадан, так же, как и я, то он швырнёт в меня пепельницей. А она здесь хрустальная, массивная, с замысловатым советским узором. Заикаться про хорошую погоду или предстоящий праздник, думаю, тоже не стоит. Поэтому просто выдаю пару дежурных фраз вроде «как вкусно тут готовят». А готовят здесь и правда чудесно.

Мы поднимаемся к номерам, и Руслан спрашивает: «Может, хоть виски выпьем после рейса?». Да конечно, не вопрос, если ему от этого станет менее печально. Видно, что ему хотелось бы поговорить, но точно не со мной. Однако, кроме меня здесь никого нет. Приставать он ко мне точно не будет, я ведь не мужик. Мы заходим к нему в номер, он наливает два стакана виски и протягивает один мне. Я выпиваю и жмурюсь, а он вкратце рассказывает, как его угораздило попасть в это злачное, по его мнению, место на Новый Год. Небольшой косяк и вот он здесь. Он грустно улыбается и спрашивает: «Ну а ты, видимо, из-за сломанной двери?». Жаль его разочаровывать, и я отвечаю: «Само собой». Допиваю виски, прощаюсь, мы желаем друг другу спокойной ночи, и я ухожу. Бедный парень, несладко ему сейчас. Наверное, мечтает оказаться под пальмой Бангкока или на худой конец в Москве. А я рада остаться одна в своём двухкомнатном номере за просмотром романтической мелодрамы перед сном.

29 декабря 2009 г.

* * *

Сегодня последний день, когда ходит автобус до Магадана, потом перерыв на два дня. Мы с Русланом едем в город, несмотря на сильный мороз. Мне даже не приходится его долго уговаривать, хотя он, кажется, намеревался долго и мучительно рефлексировать. Каковы бы не были мои планы на эту командировку, посмотреть город я всё же хочу. Я одеваюсь в болоневые штаны, огромный свитер, пуховик, «сапоги-аляски» и шапку с завязками, а шеф едет в лёгком осеннем пальто и ботиночках.

Мы час едем в дребезжащем автобусе, наблюдая унылый пейзаж за почерневшими от времени окнами. Я отворачиваюсь от Руслана так, чтобы он точно не заметил, что я улыбаюсь. Иначе точно по возвращению в Москву доложит начальству, что я ненормальная.

Выходим около автовокзала, на котором табло показывает впечатляющее «—43°». Я смотрю на ботинки шефа и спрашиваю: «Точно не холодно?». Он только махает рукой, и мы идём к центру города. Я фотографирую табличку на здании: «Одно из первых каменных зданий Магадана, построено из местного кирпича в 1936 г.». Руслан усмехается, мол, нашла достопримечательность. Проходим мимо банка «Колыма», ювелирных магазинов, в один из них Руслан решает зайти, чтобы посмотреть цены на местное золото. Мы рассматриваем прилавки с кольцами, подвесками и серьгами, к которым прикреплены маленькие кусочки необработанного золота. Выглядит оно так себе, если честно, а стоит не меньше, чем стразы Сваровски. Заходим на почту, где я отправляю открытки себе и родителям. Эта идея шефу, как раз-таки, кажется милой. Дальше мы доходим до городского парка, где выстроены изящные фигуры изо льда – олени, медведи, рыбы, птицы, моржи и даже высоченный ангел, склонившийся над маленьким храмом. Оригинал этого самого храма виднеется вдали, такой красивый, белоснежный, с золотыми куполами. Мне вдруг хочется пойти туда. Но я же не могу пойти туда с шефом. Если я вообще заговорю об этом, он решит, что я знаю, зачем люди ходят в церковь, начнёт задавать вопросы. А я сама не знаю, что там делают люди. И что я буду там делать?

Весь город расположен на холмах, улочки петляют вверх и вниз. Дома в основном двухэтажные, ярко выкрашенные. Мы доходим до самого важного пункта в моем маршруте – выход к океану. Он расположен между заснеженных гор, на спуске. Ветер продувает нас насквозь, но я любуюсь на манящий горизонт. Океан…

Фотографируемся около стелы с резными оленями и надписью: «Магадан был, есть и будет!», и отправляемся на остановку ждать автобус. Я ещё в состоянии ждать, а вот у Руслана теперь точно отморожены ноги, и мы берём такси до гостиницы. Я рада, что он выбрался в город, а не стал напиваться в номере под грустные думы.

30 декабря 2009 г.

* * *

Время подводить итоги уходящего года. За этот год я отлетала ещё около 800 часов, увидела много новых городов и людей, съездила в путешествие на Валдай, испортила себе репутацию в службе, много болела и зачем-то пыталась стать моделью. Можно ли сказать, что это был удачный год, если в итоге я решила сбежать на Колыму? В любом случае, я довольна. Это был хороший год.

Во время обеда замечаем в кафе мужчину – да, его сложно не заметить, ведь кроме меня и Руслана здесь никто не живёт. Мы подсаживаемся к нему за столик и знакомимся. Его зовут Андрей, он из Якутии, но оказался здесь по работе и хотел улететь в Новосибирск к своей девушке, чтобы сделать ей предложение в новогоднюю ночь. Но рейс отменили! И он остался в мрачной пустой гостинице Магадана на все праздники. Наконец, мы нашли человека, которому ещё более противно здесь находиться, чем шефу. Мы приглашаем Андрея встретить Новый Год в нашей компании – всё лучше, чем одному.

Три часа до Нового Года. Иду на разведку в аэропорт. Только что прилетел рейс из Иркутска, я видела в окно гостиницы, как он снижался. Рискованный ход, если бы рейс задержался, больше сотни людей могли встретить Новый Год в самолёте. Вообще я иду, чтобы проследить, не заселится ли к нам в гостиницу экипаж этого рейса, но нет, он загадочно исчезает на машинах. Мы всё также остаёмся одни. Я, Руслан и Андрей. Не то что бы мне очень хотелось пополнения в нашей огромной безлюдной гостинице, но душа-таки по привычке требует праздника в Новый Год. На улице мороз и тишина. Стою между зданием аэропорта и гостиницей, вглядываясь в холодные горы. Хочется бродить здесь полночи, наслаждаясь хрустящим воздухом и искрящимся снегом. Такое долгожданное счастье от этого одиночества, которое вряд ли может нарушить кто-либо в радиусе семидесяти километров. Но надо возвращаться в номер, от меня зависит праздничный стол для двух самых грустных в мире мужчин!

Захожу в гостиницу и начинаю накрывать на стол во второй комнате своего номера, повар из буфета приготовила нам мясо в горшочках и несколько салатов, сказала сообщить ей первого числа, когда мы выспимся и проголодаемся, оставила свой номер телефона. Живёт она в поселке Сокол, в паре километров от аэропорта, дома у неё дети, само собой, это важнее, чем сидеть здесь ради трёх человек. Включаю телевизор с банальной праздничной программой, Пугачевой, Лещенко и прочими кумирами ушедшего столетия. Теперь немного пахнет праздником – салаты, тупые новогодние передачи, вечерний макияж и ожидание гостей.

Шеф приходит первым, приносит две бутылки шампанского, джин и виски. Позже приходит Андрей, ещё более грустный, чем в обед.

«Это был непростой год…». Да-да, мы в курсе. Но всё же хочется слушать эту однотипную речь каждый год, слушать бой курантов с бокалом шампанского в руке, это как ритуал перед вхождением в новый год. Нас всего трое, разных и ничем не связанных друг с другом людей. Но всё равно это праздник, хоть и в сомнительной компании. Сейчас загадаем желания, и всё исполнится.

Бьют куранты, мы встаём, чокаемся бокалами и даже улыбаемся.

Мясо быстро заканчивается, салаты тоже. Настроение у грустного мужика из Якутии заканчивается ещё быстрее, оно и понятно, кто бы захотел застрять здесь в такой весёлой компании, как мы с шефом. Андрей допивает шампанское, извиняется и уходит в свой номер.

Шеф требует продолжения банкета. Видно, что в его душе пусто, как и в бутылке из-под шампанского. Он уговаривает меня пойти в посёлок Сокол, чтобы хоть как-то продолжить веселье. Что ж, я никуда не тороплюсь, можно и сходить. Шеф уходит в свой номер собираться, я тем временем закутываюсь в болоневые штаны, свитер, пуховик и тёплые сапоги. В коридоре встречаю шефа, который явно не знал, на что шёл, когда летел в Магадан – на нём все тот же осенний форменный плащ и лёгкие туфли. Пытаюсь возразить, что не стоит идти ночью в посёлок в двух километрах отсюда в таком виде, учитывая, что на улице минус сорок, если не больше. Но его ничем не остановишь, он уже пьян и готов на всё.

Администратор провожает нас ошалелым взглядом, и мы выходим на мороз в полной темноте. У шефа скользят туфли и мёрзнут уши, но он упорно идёт вперёд. Я неспешно плетусь сзади, мне-то не холодно.

В посёлке мы находим местный клуб, где явно кто-то празднует Новый Год, судя по шуму и курящей толпе у входа. Мы направляемся туда, как ни странно, нас пускают. Шеф продолжает пить в баре, потом тащит меня танцевать. Местные смотрят на нас с угрозой, и я понимаю, что лучше бы нам вернуться в гостиницу. Приходится объяснить некоторым зевакам, что мы из Москвы, нам больше некуда пойти. Но не вижу доброжелательности на лицах. Да, пора уходить, пока шеф для полного счастья не полез драться. Кое-как вытаскиваю его с танцпола, забираю одежду из гардероба и веду его в гостиницу.

Обратный путь куда более сложный – шеф пьян, еле идёт, и мне становится страшно, что он может замёрзнуть насмерть. Я точно не дотащу его до гостиницы. Беру его под руку и стараюсь волочить за собой, пока он ещё может идти. Он пытается что-то говорить, жалуется на мороз, но я уже его не слышу, главное добраться. Между делом падаю, пытаясь удержать его на ногах, ударяюсь рукой об лед.

Спустя полчаса мы, наконец, в гостинице, какое счастье! Забрасываю оледеневшего шефа в его номер, укрываю двумя одеялами, и ухожу к себе. Такая прогулка могла кончиться чем угодно! Пожалуй, нам ещё повезло.

Я остаюсь одна.

Шеф спит, администратор смотрит телевизор, случайно забытый пассажир, наверное, напивается с горя или плачет. А что здесь делаю я? Уже почти семь утра. Магадан… За окном минус сорок семь. Сижу на широком замёрзшем подоконнике гостиничного номера, укутавшись в четыре одеяла, содрав их со всех кроватей номера, и жую чёрный хлеб, больше ничего не осталось, а купить еды негде. Аэропорт закрыт. До города около часа езды, и туда сейчас не ходит никакой транспорт. Вокруг всё будто вымерло, нет ни одного человека, ни одной машины. Ни одного звука. Допиваю джин, заедая хлебом.

Восемь утра. В Москве и Набережных Челнах тоже наступает Новый Год. Звоню родителям, друзьям, и даже Галине Анатольевне, она особенно растрогана. Видимо, её дочь так и не позвонила. Я могла бы сейчас быть с родителями, с сестрой. Могла бы увидеть Рамилю, Машу и остальных друзей. Но я здесь, на другом конце страны сижу и плачу. Почему мой праздник не может быть другим? Дело не в Магадане, а в том, что у меня в душе нет праздника. Пусто. И я не знаю, что могло бы это исправить.

И хотя сейчас я могу сказать, что НИКОДА, НИКОГДА больше не хочу встречать новый год так далеко от всех и всего, мне тут хорошо, спокойно и это лучшее место, где я могла бы быть.

Рука сильно опухла после удара об лед. Интересно, Руслан вспомнит что-нибудь завтра? За окном наступает суровый морозный день на Колыме. Засыпаю в прострации.

Просыпаюсь в темноте от стука в дверь. Не сразу вспоминаю, где я. На мне комок из одеял, но всё равно холодно. Пожалуй, номер на четверых слишком большой для меня. Шеф стучит, спрашивает, во сколько мы вчера пришли. А я не могу понять, почему так темно и спрашиваю его: «А почему темно?!». Оказывается, уже вечер. За окнами всё так же тихо и пусто. Шеф, оказывается, вообще только проснулся, спал четырнадцать часов. Он спрашивает, не вызвать ли нам повара, чтобы накормила нас. Но нам становится жалко выдёргивать её из дома поздним вечером, и мы расходимся по номерам спать дальше.

31 декабря 2009 г. – 01 января 2010 г.

* * *

Организм в шоке от смены времени, просыпаюсь в четыре утра и больше не могу уснуть. Конечно, я ведь проспала вчера весь день, даже ничего не ела. Ничем не хочу заниматься, состояние разбитое. Смотрю видео со свадьбы Рамили, которое специально взяла с собой, и чуть не плачу. То ли от скуки, то ли от одиночества. Страшно хочется есть. Ещё рано, магазин в аэропорту тоже закрыт. Позвонить повару не могу, так как нет денег на телефоне, и положить негде, да и сейчас четыре утра. Необитаемый аэропорт. Жду, когда встанет шеф и позвонит ей сам.

Начинаю читать книгу, но не идёт. Во-первых, нет настроения, во-вторых, я голодная. И опухшая рука не даёт покоя. Когда нет никакой возможности поесть – так много всего хочется сразу… Вспоминаются макароны с сыром с недавнего рейса, морской гребешок в сливочном соусе на рейсе из Бангкока, том-ям, даже долма, приготовленная Нарине. А у меня закончился даже хлеб. Осталось полбутылки виски, но, думаю, это будет плохой завтрак.

Всё вокруг будто замерло. В окне темно и никак не светает. Ни одной машины, ни одного человека, ни автобуса. Тишина. НИКОГО. Именно этого я и хотела, и я рада, правда. Только с голоду даже погрустить нормально не выходит.

В Челнах ночь, у нас утро. Никто не пишет. Да и мне не хочется никому писать. Только в таком месте, пожалуй, можно отключиться от суеты, подумать, осмыслить свою жизнь. Устала от постоянной гонки, от неустроенности. И ради чего всё это? Что будет дальше? Как будто я пришла к точке, где всё кончается. Поиски себя, жизни, работы, новых ощущений. Нечего искать, остаётся только бежать за временем, тащить за собой чемодан и радоваться тому, что происходит. Я вообще не понимаю смысла жизни. Вот мы живём, хотим кем-то быть, чем-то заниматься. А потом раз и всё, захлопывается крышка гроба. А я? Может, я когда-нибудь найду ответ? Буду чувствовать свою жизнь наполненной, осмысленной. Сейчас всё будто впустую. Будто время проходит зря. Даже получая то, что хочу, я не чувствую радости. Полной радости. Она есть, но какая-то поверхностная, проходящая, пустая.

Я думаю о доме, о родных, друзьях. У них словно есть жизнь. Что-то происходит, движется. А я одна в этом мире. Я так оторвана от них, от всего. Кажется, что меня уже забыли. Конечно, мне ещё пишут, звонят. Но знают ли они вообще что-то обо мне и моей жизни? И что будут вспоминать обо мне, если меня вдруг не станет, кем они меня представляли, кем я была? И что будет со мной, когда меня не станет? Закончится ли всё на этом?

Наконец, начинает светать. Появляется автобус. Я откладываю на потом отрешённые мысли о смерти, ведь, возможно, я таки найду еду. Жизнь продолжается. Я иду в аэропорт, забрасываю денег на телефон и нахожу открытый магазинчик! Из еды там только хлеб и салат из кальмаров с луком. Прекрасно! Беру два салата, булку хлеба и возвращаюсь в номер с добычей.

Через два часа стучит шеф, и мы, наконец, звоним повару. Она отвечает, что уже пришла и готовит нам завтрак.

02 января 2010 г.

* * *

За окном появляются настоящие люди! Как в сцене из фильма «Лангольеры». Аэропорт оживает. Мне ни с кем не хочется разговаривать, но хочется послушать голоса людей. Одеваюсь во всё тёплое и отправляюсь в аэропорт. В коридорах гостиницы тишина, по-прежнему нет ни гостей, ни Андрея, ни даже администратора на посту. Огромная, пустая, брошенная гостиница. Перед её зданием также пусто, нет ни машин, ни людей. Прохожу небольшую дорожку до аэропорта, где начинается жизнь и движение. Прибывает ещё несколько автомобилей, кто-то с чемоданами, кто-то налегке. Видимо, улетающие и встречающие.

За окном слышится знакомый звук, будто откуда-то из прошлой жизни – да это же самолёт! Бегу к окну и успеваю увидеть, как снижается серебристый лайнер Аэрофлота, как шасси касается земли. Люди разговаривают, волнуются. Будто это первый самолёт здесь за сто лет.

В подростковом возрасте я любила ездить на вокзал и смотреть, как люди приезжают и уезжают. И сейчас я снова подросток, потерянный и никому не нужный. И сотня людей вокруг, которые даже не представляют, зачем я здесь. Но мне радостно, как будто этот самолёт набит моими родными и друзьями, и все они сейчас бросятся меня целовать и обнимать.

Магадан. Так вот ты какой.

Остаток дня провожу в номере, обложившись подушками, за просмотром кино. Только вечером спускаюсь на ужин, но оказываюсь одна в кафе. Поднимаюсь позвать Руслана, но он не открывает. Где живет Андрей, я не знаю, да и его компания мне точно не нужна. А вот шефа жалко оставлять без ужина, но, видимо, он спит. Беру ему салат и плов, ставлю в холодильник своего номера. Через три часа он заходит ко мне и спрашивает, какой сейчас год и где он находится. Настроение у него отвратное, и я приглашаю его покушать у себя в номере, чтобы хоть как-то разбавить хандру. Два одиночества пытаются выжить на Колыме, какая унылая картина.

Шеф откровенно обижается на всю бригаду, на всех, кто мог бы позвать нас к себе в гости хотя бы на Новый Год. Мне такая мысль даже в голову не пришла. Конечно, мы все друг другу никто, и они нам ничем не обязаны. Но чисто теоретически они могли бы позвать нас к себе, двух брошенных коллег. Однако я считаю логичным, что это не пришло им в голову. С чего бы? Кто хочет видеть двух чужих людей на семейном празднике? Нет, я не хотела бы, чтобы меня куда-то звали. Лучше рыдать на подоконнике полночи. А вот шеф явно хотел любой другой новогодней участи, кроме той, что ему досталась. Теперь достанется, похоже, всем. Возможно, даже мне, так как я мало с ним общалась, а ему явно не хватало компании. Зато я провела время так, как планировала. Примерно.

03 января 2010 г.

* * *

Вот и в гостинице снова становится оживлённо – возвращаются из родных домов бортпроводники. Отдохнувшие, довольные, не знающие, как огребут от шефа за то, что не позвали к себе на огонёк.

Шеф с нескрываемой злобой оглядывает экипаж, и по его тону ребята явно понимают, что рейс будет сложным.

По правилам гостиницы, каждому бортпроводнику выделяется бюджет на питание в течение командировки. Неизрасходованные деньги можно забрать в виде конфет, плиток шоколада, шампанского или чего-нибудь ещё, что есть в буфете. Так как ребята всю неделю жили по домам и их бюджет остался нетронутым, они нагребают вкусности с собой за весь срок. Кажется, это раздражает шефа ещё сильнее. Если бы он знал, как тяжко ему придётся за эту неделю в безлюдном аэропорту, он бы запретил экипажу ехать по домам. Да, на это он имеет полное право. Но по прилёту он был ещё добрый, а потом уже никто не отвечал на телефонные звонки…

Мне жалко Руслана, но разве я могу изменить ситуацию?

Сегодня день рождения Семёна, пишу ему смс, но он не отвечает. Интересно, где он оказался на этот Новый Год…

Наводя марафет в просторной уборной своего номера, смотрю в зеркало и не могу поверить, что скоро снова встречу людей. Много, много людей. И они все будут со мной говорить. Определённо, я никогда не пожалею о своём выборе – это была незабываемая эстафета.

04 января 2010 г.

* * *

В эту морозную рождественскую ночь мне выпадает честь работать в стойке 737-го, плавно несущего нас в Омск. Со мной в салоне работают Ульяна, моя одногруппница, и Константин, с которым мы летели одним экипажем в Магадан. В кухне сегодня суетно, много специального питания, каждое в отдельном подносе, всё это никуда не влезает, и надо ещё заранее разнести его пассажирам по списку заказа. Константин между делом расспрашивает меня, как мы пережили Новый Год с шефом в гостинице, но мне особо некогда болтать, вкратце описываю наш поход в клуб и голодовку. И только сейчас он вдруг спохватывается: «Слушай, так надо было вас в гости позвать!». Да, стоило хотя бы предложить… Я, в свою очередь, спрашиваю, как прошло знакомство с родителями, он смущённо улыбается и говорит: «Да всё чудесно, это был крайний Олин рейс, она сразу по прилёту списалась на землю, мы ведь ждём ребёночка. Слетали вот напоследок, а то потом когда ещё выберемся». Теперь всё ясно. Кому-то всё же удаётся совмещать личную жизнь с полётами.

Во время стоянки Ульяна рассказывает, как у неё всё плохо с мужем – он пьёт, гуляет и пару раз даже бил её. Но она не знает, как решиться уйти от него. Ульяна такая милая, красивая брюнетка, добрая и воспитанная, не могу себе представить, что ей так не повезло с замужеством. Тем временем шеф звонит нам по интерфону: «Девочки, у вас в салоне на задних рядах сейчас будет лететь одна музыкальная группа, сами увидите, кто. Терпите уж, пожалуйста, я с ними летал, они вечно под кайфом». Последние ряды – значит, работать с ними Ульяне. Я прошу Константина поменяться с ней, вдруг пассажиры будут буянить, он без вопросов соглашается.

Вскоре борт заполняют пассажиры, в большинстве своём тихие и дружелюбные. Но в последнюю очередь заходит толпа с музыкальными инструментами в чехлах, они толкают всех на своём пути, матерятся и выглядят точно обдолбанными. Да, я знаю, что это за группа. Печально видеть их в таком состоянии. Когда весь салон уже разложил вещи, наши звезды всё ещё ссорятся из-за того, кому на каком месте сидеть. Открыто достают бутылку водки и пачку сигарет. Шеф видит эту безумную возню, приходит к нам в конец салона и вежливо просит их убрать спиртное и сигареты, иначе мы вынуждены будем вызвать службу безопасности. Шеф молодец, не боится звёздности этих хамов, и они послушно убирают бутылку. Однако, стоит шефу удалиться, я слышу: «Придурок, ещё указывать мне тут будет». Я тяжело вздыхаю и иду греть касалетки.

После контроля салона Константин возвращается и закатывает глаза: «Ненавижу их». Мне и в стойке слышен их мат и пререкания. Многие пассажиры оборачиваются на них и просят вести себя потише, ведь сейчас ночь, люди хотят спать. Но в ответ снова отборный мат.

Возмутительно, что из-за нескольких человек, решивших, что они лучше других, страдать должна добрая сотня людей. А страдать довольно долго, три с половиной часа. Мы выслушиваем массу нецензурной лексики от этих ребят, массу жалоб от пассажиров, десять раз вытаскиваем из туалета дымящиеся окурки, восемь раз отбираем бутылку с водкой, в конце концов Константин выливает её в унитаз под вопли накачанных звёзд. За десять минут до снижения эти гадкие музыкантишки всё же засыпают, дав нам возможность хотя бы заполнить документы в тишине. После выхода пассажиров шеф вызывает на борт службу безопасности, трое здоровенных мужиков в форме будят злосчастных звёзд и выпроваживают их по трапу в аэропорт. Я демонстративно не прощаюсь с ними, презрительно глядя в след. Знали бы их фанаты…

07 января 2010 г.

* * *

Как только я включаю телефон, отоспавшись с рейса, мне звонят из модельного агентства и приглашают сняться в рекламе спортивной одежды. Но я вынуждена им отказать, так как в день фотосессии мне нужно лететь на Пхукет. Зачем я вообще туда сунулась? Наши графики никогда не совпадут.

Пишу письмо Сэру Ёжику, рассказываю про свой отчаянный Магадан и ужасный рейс с музыкантами. Получаю, наконец, ответное смс от Семёна – он встречал Новый Год в Лондоне. Пролистываю электронную почту, там новые фотографии и небольшое письмо от Рамили.

Выхожу в ванну прямо в пижаме и чуть не подскакиваю от испуга, увидев на пороге Яна. Он вселяет в меня ужас! Смотрит на меня своими маньячными глазами, кажется, он мог бы меня убить, не задумавшись. Не здороваясь, пролетаю пулей в ванну, закрываю за собой дверь на замок, и слышу его голос: «Бабуля, я долго ещё буду ждать?». Больше всего мне в этой ситуации жалко бабулю. Она всю жизнь честно трудилась, более двадцати лет проработала в роддоме, потом участковым врачом в поликлинике, она уважаемый в городке человек! Многие помнят её мужа, командира-инструктора, достойного и благородного человека. Она столько лет собирала мужа в рейсы, ждала его, переживала. А теперь, когда его больше нет, она не может спокойно дожить свой век из-за этого внучка! Я вижу, как она устала от него, как он изводит её вместе со своей мамой, и вижу, как она, несмотря ни на что, любит их и каждый раз снова и снова идёт им на встречу, даёт ему последние копейки из своей пенсии и кормит последними продуктами. Я бы на её месте сменила замки и не пускала сюда вообще этих подлых родственничков.

Собираю сумку для очередной Хургады. Чувствую себя неважно, такое ощущение, что у меня всё ещё не прошла акклиматизация после Магадана. На предполётном медосмотре врач пытливо смотрит мне в глаза и спрашивает: «Всегда такое низкое давление?». «Всегда», – отвечаю я. Ну правда, всегда.

Получаю две большие аптечки и тащу их в брифинговую. Сегодня на рейсе я отвечаю за них и за бытовое. При приёмке бытового теперь нужно в обязательном порядке пересчитывать все пледы (484 штуки!), что занимает колоссальное количество времени в условиях оперативной подготовки борта. Если с питанием для меня всё четко и понятно, то с бытовым у меня всегда начинается какая-то неразбериха – то забуду разнести жидкое мыло по туалетам, то не пересчитаю пачки салфеток, то неровно разделю подстаканники на прямой и обратный рейс…

Под конец прямого рейса у нас забиваются сразу два задних туалета, и очередь становится не только длинной, но и нервной. Один из пассажиров, перебравший ещё в аэропорту, высказывает своё недовольство на весь салон и протискивается к закрытому туалету. Я поясняю ему, что туалет закрыт по причине неисправности, а он кричит в ответ: «Я вам тут сейчас такие неисправности устрою!», – и бросается на дверь! Очередь удивлённо ойкает, а мужик снова и снова бросается на дверь, пока она не слетает с петель. Пока люди приходят в себя от увиденного, он выбрасывает дверь в проход, заходит в туалет и справляет нужду при всех, без двери. Я устало вздыхаю с мыслью: «Как же вы мне все надоели, циркачи», и иду звонить шефу. Он приходит через пару минут в сопровождении службы безопасности, и мужика отводят в сторону для разъяснительных бесед. На снижении он сидит, окружённый с обеих сторон здоровыми мужиками из службы безопасности, но всё ещё пытается ругаться. По прилёту пассажиры покидают борт, а за нашим героем поднимается представитель в сопровождении полиции. Ну всё, мужик, молодец, хорошего тебе отдыха.

На обратном рейсе цирковое представление продолжает поддатая компания из пятерых женщин за сорок – сначала они бессовестно достают бутылки с коньяком и водкой, распивают их под громкие тосты, а после того, как сотрудник службы безопасности изымает спиртное, отправляются по двое в туалет, без тени сомнения держа в руках сигареты. Я отправляю службу безопасности за первыми двумя, караулить около туалета, а сама остаюсь с их подругами, пытаясь вразумить, что не стоит курить в рейсе, это может плохо кончиться. Одна из них ласковым пьяным взглядом смотри на мой бейджик и говорит: «Катюша, ну давай не будем устраивать проблемы! На вот возьми, успокойся и иди», – и суёт мне 50$. Такой дерзости себе ещё никто не позволял! Я резко меняюсь в лице, швыряю на её столик деньги и со злостью говорю: «Всё, девочки, я вас предупредила». Решительными шагами иду за шефом, в красках описываю ему беспредел, который творится в четвёртом салоне, и мы идём обратно уже вместе с ним, службой безопасности и даже вторым пилотом! «Девочки» тут же затихают, начинают мило и невинно улыбаться, но на их нетрезвых лицах это выглядит противно. Второй пилот объясняет им, что они нарушили правила авиакомпании, и отныне им никогда не продадут билет на наши рейсы, более того, по прилёту их ожидает прямая доставка в милицейский участок аэропорта. Каждой женщине выдаётся письменное предупреждение о последствиях их неуместной смелости. Оставшийся рейс служба безопасности не отходит от пьяного серпентария, но женщины всё ещё пытаются мне улыбаться и звать Катюшей, не понимая, что всё от меня зависящее я уже сделала и не жалею.

Мы прилетаем в Домодедово в 20:35, высаживаем пассажиров и снова ждём милицию на борт. Надо же, на обоих рейсах пьяные истории с печальным концом. Вообще они случаются часто, но до милиции доходят не каждый раз.

Туристы… Откуда это желание геройствовать в самолёте? Россия, мне иногда грустно за тебя.

09 января 2010 г.

* * *

На сегодняшнем рейсе в Казахстан у нас заявлен один «VIP»-пассажир. Лететь он будет в бизнес-классе, так что мне до него нет дела, ведь я сегодня старший эконом-класса! Но и там у меня не много работы, так как на прямом рейсе всего 14 пассажиров, а обратно 43. В эконом-классе мы работаем вдвоём, и, если бы пассажиров было больше, я бы тоже вышла в салон, но сейчас в этом нет необходимости. Мы прилетаем в Уральск в 4 утра, самолёт закрывают на стоянку, нам предстоит провести так пять часов. Шеф приглашает нас спокойно покушать в бизнес-классе и там же отдохнуть. Мы все рассаживаемся в большие кресла и чинно трапезничаем, как в ресторане, с настоящими железными столовыми приборами и чаем из фарфора, шеф даже приносит нам оставшиеся пирожные, сыр и фрукты. Впервые мне выдаётся такой дружный завтрак на борту! К нам присоединяются даже лётчики, ещё такие молодые и свойские, рассказывают нам истории из лётного училища, про стажёрские полёты, ошибки и выговоры. Мы смеёмся, расспрашиваем их про ощущения от первых самостоятельных полётов – было ли им так же страшно, как нам в своё время? Думаю, им было ещё страшнее!

Через час мы выключаем свет в салоне, закрываем иллюминаторы, накрываемся пледами и засыпаем до приезда новых пассажиров.

За окнами хлопьями падает снег, я наблюдаю за ним через небольшую щёлку под шторкой иллюминатора. Вспоминаю недавний Магадан, улыбаюсь и пытаюсь заснуть.

Утром нам загружают свежее казахское питание, как всегда обильные порции и аппетитные запахи. На завтрак сырники под клюквенным джемом и хлопья в земляничном йогурте. Приятно иметь дело с казахами!

Мы возвращаемся в Москву к 9 утра с налётом всего в 4 часа. Но не обидно, ведь мы прекрасно провели время.

11 января 2010 г.

* * *

И всё же я лечу на Пхукет – интересно, будет ли там начальник отделения, как предполагал Михаил Сергеевич? Помимо всего прочего, у меня проверка на Боинг 777 с инструктором на борту. На брифинге меня заваливают вопросами, но я облегчённо вздыхаю, видя, что начальника отделения среди нас нет.

На «трёх семерках» приятно работать – двери скользят и чуть ли не сами закрываются, демо-комплекты уложены в специальные ниши, но больше всего мне нравятся сенсорные дисплеи для управления освещением в салоне, весь рейс бы перебирала разные виды освещения, их там более пяти. Шеф у нас Марина Ярова, она ставит меня работать с собой в стойку бизнес-класса, инструктору это тоже удобно, чтобы не бегать за мной с вопросами по всему самолёту. Проверку я сдаю на «отлично».

Почему-то в этот раз нас селят в другую экипажную гостиницу, она намного меньше предыдущей и находится в густо застроенном районе. От неё тоже можно быстро дойти до пляжа, но здесь он менее живописный. Недалеко расположен парк с идеально ровно высаженными деревьями, которые прямыми чёткими рядами тянутся метров на сто. Деревья такие высокие и ветвистые, что проходы между ними напоминают фильм «Сонная лощина».

Не везёт мне с Пхукетом, часто экипажи остаются здесь на несколько суток или даже неделю, а я второй раз прилетаю на 15 часов. Но это без сомнений круче, чем вообще не прилетать! Мы с экипажем обедаем в ресторане гостиницы, кормят здесь экзотичными блюдами и очень вкусно. Быстро обойдя территорию гостиницы, мы идём на пляж. Там столько лежаков, что сложно протиснуться к морю. За длинными рядами лежаков тянутся рыночные палатки и пункты проката спортинвентаря. Нет, здесь точно не отдохнешь. Но раз уж пришли, мы делаем по нескольку заплывов в море и идём гулять по ближайшим улочкам. Местные дома в основном двухэтажные, встречаются и маленькие хижины с бамбуковым забором. Мы выбираем кафе, что дальше всего от шумного рынка, и садимся поедать горы креветок, запивая местным пивом. Солнце нещадно палит даже сквозь зонтики, и это такое чудесное ощущение для января.

Долго нам сидеть нельзя, надо срочно спать и готовиться к вылету. Напоследок любуемся на прозрачное голубое море и отправляемся в гостиницу. Как быстро заканчивается всё прекрасное…

13 января 2010 г.

* * *

Галина Анатольевна всегда радуется моему возвращению домой. Это очень мило, от этого мне радостнее и спокойнее прилетать обратно. Но после каждого рейса она заводит долгие монологи на всевозможные темы – оно и понятно, ей ведь было скучно одной всё это время, а компанию в лице Яна я вообще не считаю. И проблема только в том, что после рейса я не в состоянии всё это слушать, особенно после эстафеты, и каждый раз мне приходится откланиваться посреди её речей и тихонько линять к себе в комнату. Уже отоспавшись, я стараюсь продолжить разговор, если конечно вспоминаю, о чём он был.

В этот раз даже отоспавшись у меня нет времени на беседы, так как я сразу же лечу дальше, меня ждёт ночной Чимкент.

В Казахстане этой ночью жуткий мороз. Бортпроводника, ответственного за груз-багаж, наряжают в специальный утеплённый костюм, такие недавно стали загружаться на рейсы в особо «холодные» города. Из крошечного иллюминатора я вижу, как огромный космонавт топчется под бортом, выглядит уморительно, но как бы это ни было весело, я рада, что работаю в стойке, а не играю в космонавта.

Пассажиров полный салон что вперёд, что обратно, но они такие покладистые, что за всю ночь я ни разу не слышу повышенного голоса. Даже когда заканчивается курица. Даже когда забивается туалет под конец рейса. Даже когда во время турбулентности троих пассажиров тошнит. Сложив грязную посуду в телеги и запечатав их пломбами, стою в самом хвосте и наблюдаю – в салоне чисто, никто не разбросал салфетки и посуду, не поставил свои сумки в проходе, не повесил верхнюю одежду на подлокотники. Мои хорошие, прилежные пассажиры. Чувствую полное умиротворение и сажусь ждать команду к снижению.

16 января 2010 г.

Серфинг и креветки

Отличные новости – я лечу на Бали! И лечу вместе с Надей. Я так рада, что бегу на кухню рассказать об этом Галине Анатольевне. Она умиляется и радуется вместе со мной. Она вообще всегда радуется, когда я улыбаюсь, прямо как настоящая бабушка.

Я собираю чемодан, не закрывая дверь комнаты, чтобы бабуля могла со мной поговорить в процессе моих сборов, если захочет. И она целый час рассказывает мне про мужа, про его молодые лётные годы, потом про инструкторские, про то, скольких учеников он воспитал и как страдал, когда его забывали. Под конец рассказа её голос становится грустным, глаза начинают блестеть, и мне становится безумно жалко её. Сначала муж, теперь я со своими полётами. А потом я уеду от неё или перестану летать, и ей, наверное, будет почти также больно, как тогда. Я на минуту останавливаю свои сборы и смотрю в никуда. Чувствую, как тоже начинаю погружаться в печальные размышления, но бабуля тут же спохватывается: «Ой, я тебя совсем заболтала, собирайся, мне пора суп варить».

Я снова улетаю, оставляя её одну.

Шефом у нас летит Дима, чью дверь я сломала не так давно. Не знаю, в этом ли причина, но на брифинге он многозначительно зачитывает: «Екатерина, у вас сегодня торговля, за дверь вы не отвечаете». Слышу хихикание коллег с обеих сторон – да, очень смешно, мне теперь никогда не доверят дверь.

Вторая палуба сегодня полупустая, и в середине рейса Дима разрешает нам по очереди поспать немного в уютных креслах бизнес-класса. За окнами ночь, такая тёмная и густая, будто мы плывем в банке с чернилами. Но вдруг появляется резкая вспышка, потом ещё одна и постепенно они перерастают в искрящиеся полосы красно-оранжевых цветов. Потом самолёт начинает вибрировать, слышатся отдалённые раскаты. Я поворачиваюсь к сидящему рядом шефу и спрашиваю: «Дима, что это?!». «Ты что, никогда не попадала в грозу?» – серьёзно отвечает он. Командир делает объявление по громкой связи: «Уважаемые пассажиры, говорит командир. Сейчас мы пролетаем грозу, постараемся обойти её, но нас всё равно будет сильно трясти, приготовьтесь, пристегните ремни и не волнуйтесь, это всего лишь гроза. Зато скоро будете загорать на пляже!». Раскаты становятся громче, как рычание дикого зверя, а свет бордовыми и жёлтыми полосами освещает мрачное небо. Это страшно, но так красиво! Через несколько минут болтанка усиливается, хотя грозу по-прежнему видно слева по борту. Самолёт несколько раз ощутимо подбрасывает, хорошо, что я сижу пристёгнутая в кресле. Здесь не слышно, что творится на нижней палубе, но надеюсь, что пассажиры успели пристегнуться. В приглушенном свете салона багровые разводы на небе кажутся фантастическими! Такое ощущение, что мы едем по разбитым дорогам русских просторов, нас мотает в стороны и сильно качает. У меня снова начинают болеть уши. Левое ухо и без того слышит плохо после той турбулентности на Варне, а теперь снова перестаёт слышать. Это крайне неприятное ощущение, снова звон в голове…

Тряска ослабевает, и я засыпаю под мерное покачивание на воздушных волнах. Через десять минут меня будит Надя – моя очередь возвращаться в салон, а её – спать. Как хорошо, когда в ночном рейсе удаётся вздремнуть, появляются силы доработать до посадки. Спускаюсь в салон – там довольно спокойно, будто ничего не произошло. Может, мне всё приснилось?

Под утро мы начинаем снижение в аэропорт Сингапура. Пассажиры уже изрядно устали, мы тоже. У меня болят уши и гудят ноги. На время заправки и уборки самолёта пассажиров снимают с борта, и они два часа могут гулять по аэропорту «Чанги». Мы тем временем готовим борт к остатку рейса и к передаче его по эстафете.

Пассажиры возвращаются довольные, с пакетами из магазина беспошлинной торговли. Мы снова готовим борт к вылету и отправляемся в конечный пункт – Денпасар. Через два часа мы, наконец, прибываем в место назначения. Радостные пассажиры покидают борт, а мы ждём сменный экипаж. С трапа уже веет знакомым пряным воздухом, пропитанным океаном, рисом, запахами ароматических палочек и цветов.

Экипажный автобус привозит нас в гостиницу, расположенную на огромной территории, где мог бы разместиться целый парк. Само собой, мы заселяемся в один номер с Надей, быстро переодеваемся, принимаем душ и идём на традиционные посиделки с экипажем после рейса. Сидим мы недолго, всем не терпится либо пойти смотреть океан, либо завалиться спать. Мы с Надей идём к океану, с берега отличный вид на взлётно-посадочную полосу, на которой как раз разгоняется наш самолёт, чтобы вернуться в Москву. А у нас впереди три дня на самом прекрасном острове мира!

Нагулявшись по берегу, мы идём к бассейну, делаем по два плавательных захода, наслаждаясь прохладной водой и запахом цветов, растущих вокруг бассейна. Какое великолепное чувство – быть здесь, в этом райском месте, в самый разгар русской зимы!

Близится вечер, и никого из экипажа не видно на территории. Но перед тем, как залечь на долгий сон после полутора суток на ногах, мы идём в кафе через дорогу от гостиницы, там шикарное меню из свежей рыбы и морепродуктов. Заказываем по огромному стакану свежевыжатого сока со льдом, блюдо устриц в кисло-сладком соусе, салат с мидиями, большущие тигровые креветки в кляре и филе тилапии в соевом соусе. Ради этого стоит лететь хоть тринадцать часов с пересадками, хоть три месяца добираться вплавь! Морепродукты готовят прямо перед нами на открытой кухне, это вам не морской коктейль из замороженного пакета! И главное, что от такой еды нет ощущения пресыщения, она лёгкая и питательная. Довольные и сытые мы, наконец, отправляемся в номер спать. На улице уже темно, включены неяркие фонари, пахнет солёной водой, фруктами, магнолиями и жареной рыбой. С трудом могу представить, что однажды увижу более прекрасное место, чем Бали.

Утром на завтраке в гостиничном ресторане мы собираемся всем экипажем, и шеф предлагает отправиться всем вместе на экскурсию. Все соглашаются, и мы дружно идём к стойке экскурсионного бюро выбирать маршрут. Определившись, мы расходимся по номерам собираться, отправление через полчаса.

Первый пункт нашего путешествия – необъятный дендропарк, расположенный в горах. Весь он застроен большими и маленькими фигурами местных богов, верандами с высокими ступенчатыми крышами, геометрическими дорожками. Вся территория огорожена высокой кирпичной стеной с национальными узорами. Кажется, постройкам уже много лет, кирпич облупился и местами откололся, но это придаёт ещё больше загадочности и мистики этому необычному месту. В центре парка находится индуистский храм, его можно просмотреть насквозь, пол выложен мелкой красной плиткой, забор построен из серого камня. Для посещений храм сегодня закрыт, и мы идём осматривать территорию. Здесь много изящных фонтанов, расположенных на небольших прямоугольных бассейнах. Кусты и деревья выстрижены в округлой форме, среди массивных стволов прячутся нежные кусты орхидей, стрелиций, и грандиозные заросли бело-красных цветов клеродендрума. Вдоль парка тянется узкий пруд, заросший лотосами и кувшинками. Интересно, что идеально постриженные газоны с клумбами находятся в тени высоченных старых деревьев, как будто в диком многовековом лесу кто-то устроил уютные места с каменными скамьями для посиделок.

Далее мы направляемся в тропический лес, поднимаясь к нему по узкой дороге-серпантину. По пути мы останавливаемся в небольшом поселении на горе, чтобы перекусить. Сверху открывается захватывающий вид на туманное озеро среди зелёных гор. На дороге нас окружают маленькие обезьяны, и гид предупреждает нас, что вещи нужно держать крепче, иначе эти маленькие хулиганы всё отберут. И на самом деле, обезьяны такие смелые, лезут прямо на руки, хватают наши сумки и норовят схватить солнцезащитные очки! Некоторые обезьяны сидят на обочине, прижав к себе крошечных детёнышей, и посматривают по сторонам в поисках пропитания. Жаль, что у нас с собой нет никакой еды!

Мы заходим в небольшое кафе, выпиваем отвратительный местный чай и кушаем по большущей тарелке морепродуктов с рисом. В горах довольно прохладно, но не так холодно, как во вьетнамском Далате, где мы промёрзли до костей.

Проезжаем ещё пару небольших деревень и останавливаемся прямо посреди зарослей. Дальше нужно идти пешком. Среди банановых пальм, древовидных папоротников и бамбуков красуются стрелообразные свисающие ветки красных геликоний, игольчатые и королевские протеи, маленькие суккуленты различных видов, страстные амариллисы, нежные ранункулюсы, торжественные бугенвилии и гибискусы. Не верится, что это дикие джунгли, а не созданный вручную сад! Мы проходим по крупным камням, обрамляющим узенькую горную речку, и подходим вплотную к природному водопаду метров в пять высотой. Бассейн водопада всего метров восемь в диаметре, но, подойдя ближе, можно увидеть, что он очень глубокий! Вода прозрачная, бурлящая от падающей с гор воды. Мы дружно раздеваемся до купальников и ныряем в бассейн прямо с камней. Помогаем друг другу выбраться, ныряем снова и снова. Вода холодная, чистейшая, такая приятная на вкус! Мы пьём её прямо из водопада, который с огромной силой обрушивается вниз. Ребята, кто смелее, ныряют под струю воды и, проплывая под ней, выплывают по другую сторону потока. Я тоже решаюсь на этот трюк, ныряю, и меня сильно придавливает льющейся сверху водой! Пару минут я пытаюсь выплыть, но у меня ничего не выходит, барахтаюсь как лягушонок, и вдруг чья-то рука дёргает меня в сторону. Я оказываюсь по ту сторону водопада, жадно хватая воздух. И всё же было здорово! Прижавшись к камням, мы с ребятами сидим прямо перед льющимися струями воды, трогаем их руками и переглядываемся, с нескрываемым восхищением от происходящего. Мы ныряем снова и снова, пока у нас не начинают леденеть руки и ноги. Вода, падающая с заросших пушистыми кустами гор, так и манит нас. Напоследок мы фотографируемся на камнях, заворачиваемся в парео, чтобы согреться, и идём обратно к автобусу.

Дальше мы заезжаем на странные поля с маленькими купелями. Вода в них мутная и плохо пахнущая, так что мы просто гуляем по территории, не окунаясь.

Возвращаемся в гостиницу под вечер, уставшие и чрезвычайно счастливые.

19—21 января 2010 г.

* * *

Мы с Надей просыпаемся пораньше, чтобы до завтрака успеть поплавать в бассейне. Ранним утром вода такая прохладная, свежая, с ещё не убранными магнолиями на поверхности, которые нападали за ночь. Мы ныряем с мостиков, забираемся на маленький островок, где цветут очаровательные розовые олеандры, и стоим под искусственным водопадом. Настроение у меня расчудесное ещё и потому, что уши снова начинают нормально слышать.

После бассейна мы идём на завтрак, где не встречаем никого из экипажа. Может, ещё слишком рано, народу в ресторане в принципе мало. Ассортимент блюд здесь просто фантастический, от пяти видов омлета до двух десятков пирожных и булочек. На отдельном столе разложены фрукты, в центре стоит арбуз, по которому ножом вырезан витиеватый рисунок национальных мотивов. Сразу после завтрака отправляемся на местный рынок и по магазинам.

Большинство лавочек на рынке заполнены пляжными платьями, палантинами, парео, шляпами и сумками. Также много мест, где продаются бусы и браслеты ручной работы, в одном из таких магазинов мы застреваем почти на час, это целая комната с нескончаемыми стеллажами, на которых ровными рядами развешаны разнообразные бусы из дерева, коры, бисера, камней, лент и прочего. Все они необычные, замысловатые, всевозможных цветов и оттенков. Я с трудом выбираю себе голубые крупно связанные бусы и пояс, расшитый бисером, ракушками и деревянным бусинами.

На обратном пути начинается самая жара, и мы пьём чай со льдом в ближайшем кафе. Улицы уже становятся оживлёнными, народ тянется на пляжи и рынки. На узкой улочке приходится постоянно жаться к стенам магазинов, чтобы протиснуться и не быть сбитыми мопедами. Мы возвращаемся в гостиницу уже прилично вымотанными, принимаем душ и идём обедать в кафе через дорогу. Их блюда, пожалуй, никогда не могут надоесть! На этот раз мы берём королевских креветок в чесночном соусе, жареных на огне карпов и по два пол-литровых стакана свежевыжатого сока. Пока солнце палит так беспощадно, мы идём в номер и спим пару часов.

Вечером надеваем платья, новые бусы, и с красными от загара лицами идём в знаменитый ресторан «Bubba Gump». Он далеко не самый дешевый на острове, но разве можно не посетить это легендарное место, выполненное по мотивам фильма «Форрест Гамп»! Мне очень нравится этот фильм, и мы с удовольствием фотографируемся на скамейке перед рестораном, где лежат чемодан и коробка конфет Форреста Гампа, как настоящие. На земле стоят два больших кроссовка, в которые можно вставить ноги и выглядеть совсем как Форрест в ожидании автобуса.

Атмосферу этого места невозможно ни забыть, ни описать с полной передачей всех деталей! Официанты одеты в спортивные футболки, на столах установлены перекидные таблички: синяя «Run, Forrest, run», то есть, вы хотите сделать заказ, и красная «Stop, Forrest, Stop», чтобы официант знал, что вам сейчас ничего не нужно. Официанты реагируют на звук перекидываемой таблички и, как только видят «Run, Forrest, run», бегут к столику с широченной улыбкой! Мы становимся свидетелями того, как весь персонал ресторана собирается вокруг стола какого-то именинника и поёт ему одну из песен, использованных в фильме! Это очень трогательно, и верится каждой улыбке, они явно любят свою работу. Меню напитков выполнено в виде теннисной ракетки, а вместо салфеток – громадный рулон бумаги, это достаточно удобно, учитывая, что многие блюда здесь едят руками. Блюда из креветок подают на специальной салфетке-газете, в которой можно прочитать некролог о смерти бабушки Форреста или вырезку про его забег. Всё воссоздано с такой любовью и трепетом, будто эта история произошла на самом деле и была близка каждому, кто здесь работает.

Также при ресторане есть магазин аксессуаров, там можно купить плюшевых креветок по имени Луи, футболки и кепки с надписями вроде: «I love Bubba», открытки. При входе стоят манекены с нарядами главных героев фильма. На стенах висят картинки – кадры из фильма. Эффект полного погружения!

Но, конечно, самое восхитительное здесь – это еда! Безусловно, Бабба был бы счастлив узнать, что его мечта, креветочный ресторан, создан в таком изумительном исполнении и там готовят креветок всеми возможными способами, как он и мечтал. Мы долго не можем определиться, каких же именно креветок нам стоит попробовать, в итоге заказываем обжаренных в чесночном соусе, а также луковые кольца в кляре. Кольца приносят нанизанными в виде пирамиды, они такие сочные и замечательно идут под терпкое местное пиво. Креветок приносят в маленьком походном котелке из алюминия, они обильно приправлены соусом и лимоном. Котелок стоит на большом блюде, покрытом газетой с разными фактами из фильма. Вкус нашего ужина просто бесподобен! Мы наедаемся от души, покупаем плюшевых креветок и в самом благодушном расположении отправляемся в гостиницу. По пути заходим в массажный салон и заказываем массаж ног, что делает наш вечер непревзойденным.

22 января 2010 г.

* * *

Последний день перед обратным вылетом мы с Надей решаем провести, осваивая сёрфинг. Мы обе уже пробовали когда-то, но колоссальных успехов не добились. Мы идём по пляжу и только на полпути замечаем, что на моей футболке надпись «Hope» (англ. «надежда»), Надя смеется: «Как мило с твоей стороны! Жалко, у меня не было футболки с твоим именем».

На пляже мы берём инструктора, чтобы освежить в нашей памяти навыки удержания равновесия на воде. Через полчаса мы уже пытаемся плыть самостоятельно и в двадцати метрах от берега ждём волну. Первой же волной нас сносит к берегу, погружая с головой в солёную воду. Привязанный к ноге сёрф помогает мне выбраться наружу и надышаться воздухом прежде, чем волна снова затащит меня под воду. На берегу мы отдыхаем пару минут и снова лезем в воду. Волна снова с лёгкостью переворачивает меня с доски, и я барахтаюсь в воде, как маленький котёнок. С десятой попытки нам таки удаётся прокатиться на волне! Мы радуемся, как дети, и лезем в воду снова и снова, пока очередная волна не отбрасывает меня к берегу с такой силой, что привязанный к ноге сёрф догоняет меня и с размаха ударяет по лицу. Я встаю на ноги, так как меня вынесло на отмель, и пытаюсь понять масштабы происшествия. Надя тоже выходит из воды и кричит: «У тебя кровь!». О нет, только не это! Нам ведь завтра лететь, я должна хорошо выглядеть!

Кровь течёт у меня по подбородку и капает на руки, а я не могу понять, в каком месте травма, ничего не болит. Надя подбегает ко мне и осматривает – мне разрезало губу изнутри от удара об зубы. Да, теперь я и сама чувствую длинную дыру на внутренней стороне губы, это противно и доставляет дискомфорт. Но не больно. Однако, надо срочно что-то предпринять, чтобы не появился отёк! Иначе куда мне лететь с таким лицом?! Моя губа будет похожа на губы Баббы из фильма про Форреста!

Мы быстро сдаём взятые напрокат доски для сёрфинга и бежим к ближайшему кафе, чтобы попросить лёд. Официант, видя мою расшибленную физиономию, уже достаёт ведро со льдом, и вопросительно смотрит на нас, мол: «Куда вам его насыпать?». Я стою в растерянности, у меня нет ничего кроме купальника! Надя живо снимает свои шорты и отдаёт мне. Я заворачиваю в них лёд, и мы быстрым шагом идём по побережью к своей гостинице. По пути местный житель кричит нам: «Хорошо!». Видимо, это единственное слово, которое он знает по-русски. Я от обиды и злобы кричу ему в ответ: «Да что тут хорошего, ты моё лицо видел?!», и тут мы с Надей начинаем смеяться, осознав ситуацию со стороны – две обгоревшие девчонки идут по пляжу в одних купальниках, одна из них держит у лица окровавленные шорты!…

В номере мы промываем рану и ложимся отдыхать, намазавшись всевозможными кремами, чтобы облегчить боль на сгоревшей коже. К вечеру осматриваю себя в зеркале – всё отлично, нет никакого отёка, и, если бы не неприятные ощущения от раны во рту, я бы не заметила по себе ничего необычного.

Мы собираемся с экипажем в кафе через дорогу, чтобы напоследок вместе поболтать и покушать отменной еды. Заказываем чуть ли не всё меню, делимся друг с другом, чтобы попробовать всё, запиваем литрами вкуснейшего коктейля из фруктов и мяты, и за весёлыми разговорами не замечаем, как наступает ночь. Нам пора спать перед рейсом. Это был по-настоящему незабываемый отдых! Думаю, если бы мне однажды пришлось выбирать место для отдыха, я бы, не задумываясь, выбрала Бали, несмотря на длинный перелёт.

На обратном рейсе я люблю всех пассажиров, со всеми общаюсь и улыбаюсь им, и только на подлёте к зимней Москве становится немного грустно. Прощай, сказочный остров Бали…

23—27 января 2010 г.

* * *

Такой расклад рейсов меня более, чем устраивает! Вернувшись с Бали, получаю наряд в Бангкок через два дня. Составляю список необходимой косметики, вещей и подарков, которые нужно будет купить в эстафете.

Как же мне нравится говорить: «А знаешь магазинчик в Бангкоке, ну, там, на втором этаже гостиницы? Крем для тела там просто потрясающий». И мне утвердительно кивают: «Да-да, я там обычно шампунь покупаю». Мы словно говорим о лавочке за углом, которую все знают. Это так круто – мы говорим об определённой точке в городе с населением более пяти миллионов в семи тысячах километрах от Москвы! Появляется ощущение, что ты владеешь каким-то секретом этого мира, ты из тех самых ребят, что могут перемещаться по заданным точкам планеты и понимать друг друга со слов «тот самый магазин».

Помимо самой приятности факта, что я снова лечу в эстафету, меня ставят работать в стойку, что делает для меня рейс гораздо более желанным, коротким и незаметным.

В гостинице мы живём целых два дня, так что полно времени на отдых, бассейн, шоппинг, массаж и прочие радости жизни.

Теперь у меня есть ещё одно любимое место в Бангкоке, куда легко попасть сразу после рейса – небольшое кафе в цокольном этаже экипажной гостиницы. Там готовят просто невероятные, фантастические гренки с сыром. Если гренки у вас в принципе не вызывают таких эмоций – значит, вы просто не были в том кафе. Это удивительно вкусный хлеб, немного специй, протёртый чеснок и плотный слой сыра, всё это поджарено до хрустящей корочки и разложено круглыми кусочками по всей тарелке. Они просто тают во рту, и можно съесть целых две порции, отказавшись от всех тайских изысков. И как я могла не знать об этих гренках раньше? Первый раз в Бангкоке мне вообще пришлось есть какое-то подозрительное блюдо из неопознанных продуктов, настойчиво рекомендованное экипажем. Второй раз коллеги мне открыли том-ям, потрясающий острый суп с морепродуктами. Определённо, в Тайланде нужно попробовать этот суп. И гренки в том самом кафе.

Январь выдался продуктивным, не хватило десяти минут до ста часов налёта. Усталость даёт о себе знать всё жестче, зато зарплата за переналёт будет приличная, и ещё долго будут приходить утешительные командировочные.

29 января – 1 февраля 2010 г.

* * *

Тель-Авив, как разбавочный рейс между полетами в Бангкок, обретает совершенно иные краски. Можно потерпеть что угодно. И уж тем более я готова терпеть сколько угодно работу в стойке на 737-м. Удивительно, но послезавтра я снова лечу в Бангкок! Такое планирование меня откровенно радует. Год начинается просто восхитительно – Бали, Пхукет и два Бангкока! Так можно летать и до пенсии, я сейчас так счастлива!

Ну и пусть, что сегодняшний Тель будет на «восьмисотке», в котором стойка такая тесная и неудобная. Зато как удобно мне будет через два дня, лежа на мягкой кушетке массажного салона в Бангкоке!

Обычно, если я даже в хорошем настроении и улыбаюсь пассажирам на этом рейсе, обратной реакции не наблюдаю. А сегодня аж пять человек улыбаются мне в ответ, один даже пишет благодарность! Вот как бы изменился мир, если бы каждого бортпроводника хотя бы раз в месяц планировали в хорошие эстафеты!

02 февраля 2010 г.

Бангкок

Получаю ещё одно предложение от модельного агентства, но отказываюсь от него в пользу сегодняшнего рейса в Бангкок. После того, как гудки в телефонной трубке умолкают, я вдруг понимаю, что вообще не хочу быть никакой моделью. Даже будь у меня время, мне это не нужно. Перезваниваю в агентство и прошу снять меня с рассмотрения насовсем. Конечно, чувствую себя глупо. Через месяц мне будет двадцать пять лет, а я как подросток не могу определиться, чего хочу. Сунулась в модели – зачем? Внутренне сокрушаюсь о своём легкомыслии, качаю головой и бросаю телефон на диван. Да какая разница? Моя жизнь, что хочу, то и делаю.

К длинным перелётам быстро привыкаешь. По большому счёту, это даже удобнее, чем разворотный рейс – не надо менять пассажиров. Сегодня я отвечаю за груз-багаж, а значит, первая из экипажа спущусь на землю Тайланда и буду дышать душным густым воздухом, с радостью ожидая отправления в гостиницу.

Мы заселяемся в один номер с коллегой Настей. Как приятно оказаться здесь снова, в этом просторном богатом номере с белоснежными простынями, расшитыми пледами с национальным рисунком, с белоснежной раковиной и уютным креслом рядом с деревянным письменным столом! Мы раскладываем вещи, переодеваемся, и я, конечно же, веду Настю в любимое кафе кушать гренки. Там много вкусной еды и помимо них, но без них обойтись никак нельзя!

После кафе мы отдыхаем пару часов в номере и идём купаться в бассейн. Там уже плавают девчонки из нашего экипажа, и мы весело проводим время, ныряя с бортиков. Хорошо, когда эстафета не суточная, а на целых три дня! Можно никуда не спешить.

Утром мы собираемся с девочками и дружно идём на завтрак в ресторан гостиницы. Мы уже одеты для дальнейших путешествий и сразу после замечательной трапезы отправляемся в город на метро. Несколько часов мы бродим по улицам Бангкока, любуемся на небоскрёбы и с удивлением замечаем такие неуместные трущобы рядом с ними, заходим в уличное кафе и кушаем самый острый в мире том-ям, от которого слёзы потекли бы даже у Джигурды. Также мы заходим на вещевой рынок, закупаем платья, рубашки и футболки из мягчайшего хлопка – таких цен в Москве точно не найдёшь! После желающие отправляются в огромный торговый центр «MBK», но у меня уже нет ни сил, ни желания что-либо сегодня покупать, так что я с Настей жду коллег на улице, наблюдая за нарастающим движением автомобилей и мопедов.

Вечером мы отправляемся на цветочный базар, где продаются все виды местных цветов. Почему-то именно вечером и именно на этом базаре можно купить цветы очень дёшево. Некоторые девочки из экипажа покупают ветки орхидей и охапки роз, но я просто любуюсь этим грандиозным великолепием – амариллисы, розы, антуриумы, ранункулюсы!..

Перед возвращением в гостиницу мы ужинаем в простеньком кафе, где готовят изумительную местную еду. Я снова беру том-ям, он невероятно вкусный, хоть его приходится запивать литром воды, и утомляет утирание носа и глаз. Также беру лапшу с морепродуктами и салат с осьминогами. За душевной беседой мы сидим до полуночи, и никого это не смущает, ведь с нами шеф!

На следующий день мы всей толпой едем в парк аттракционов, где проводим более пяти часов. Вечером едем на дискотеку, пляшем до поздней ночи и возвращаемся в открытом маленьком «тук-туке» – это вид транспорта, напоминающий небольшой грузовичок с открытым кузовом и скамейками. Ни в одной стране больше не встречала таких забавных такси!

Перед вылетом напоследок мы, конечно же, отовариваемся в супермаркете при гостинице – набираем необходимые товары для дома, косметику, канцелярские товары, фрукты, арахисовое масло и прочее. Обожаю Бангкок!

Мы прилетаем в Домодедово в три часа ночи. Мне стоило бы подумать о том, что на улице ночь, февраль, и уже не Бангкок, и одеться потеплее, тем более, что до утра теперь самолёт, скорее всего, никуда не полетит, а значит никто не будет торопиться принять его. Но мне так не терпится скорее сдать багаж и поехать домой, что я спускаюсь под борт в лёгких форменных брюках, рубашке и пальто. Думаю, за полчаса не успею промерзнуть. Но проходит полчаса, а грузчиков всё нет. Проходит час, полтора, и я уже основательно примерзаю к асфальту. Приезжают грузчики, чтобы снять багаж, но у нас на борту ещё и груз, который должна снять другая служба. И я жду дальше. Ветер пронизывает драповое пальто, и я с надеждой вглядываюсь вдаль – нет, ни одна машина не едет в направлении нашего самолёта. Что самое обидное, багажные отсеки остались открытыми после снятия багажа, так что я не могу покинуть место под бортом. Проходит два часа, два с половиной… Я уже откровенно задубела, не чувствую ног и хочется плакать от отчаяния. Три часа! Наконец, приезжают грузчики и неспешно снимают груз с борта. Мне уже всё равно, сколько там мест груза, в конце концов, не испарился же он за время полёта! Как только багажные отсеки закрываются, я бегу на борт, где остался уже только шеф! Он тоже злой, уставший и голодный, но выбора у него нет, только ждать меня. Несмотря ни на что, первым делом он заваривает мне горячий чай с мёдом, а уже потом вызывает машину до аэропорта. Как глупо вышло… Надо было одеться теплее. Но я ещё никогда не сдавала груз-багаж три часа!

03—06 февраля 2010

* * *

Хотела поехать к Кате. Не поехала. Чувствую себя неважно. Сказывается усталость от постоянной смены часовых поясов, перелётов. Ещё температура… Всё же я вчера капитально промёрзла под бортом. Неужели опять больничный? Послезавтра у меня рейс в Пунта Кану! Никак нельзя болеть, я должна побывать там снова, тем более, что в прошлый раз я была там всего сутки, а теперь летим аж на пять дней!

09 февраля 2010 г.

* * *

Мне становится хуже. Температура выше 39, голова чугунная, и ломит всё тело. Но я ещё надеюсь оклематься до завтра…

Переписываемся с Машей о смысле жизни. Она тоже без настроения, в поисках работы и себя. Никак не может определиться в жизни. Вряд ли я чем-то могу ей помочь, я в своей жизни-то с трудом разбираюсь. Но мне радостно, что даже после замужества она не оставляет поисков, ей много чего интересно, она полна энергии. Я всегда думала, что замужество – это болото, попадая в которое уже ничего не интересно, кроме подгузников и борщей.

У меня вдруг возникает желание прочитать Библию, я ведь никогда её не читала. Элиана говорит, что раньше ходила в церковь, но потом перестала. Она идёт со мной в книжный, чтобы выбрать Библию. Я сильно кашляю, и Элиана говорит, что лучше бы мне сидеть дома, а не шататься по магазинам. И вот я лежу в кровати, закутанная в одеяло, выпивая литры морса и читаю Библию. Как-то всё сложно в ней.

10 февраля 2010 г.

Последний рейс

Да, я знала, что всё изменится, я чувствовала, но не могла подумать, что это будет именно так. Может, не было другого способа оторвать меня от неба?

В авиации не принято говорить «последний рейс», никто не спросит: «Какой был твой последний рейс?», спросят только: «Какой был крайний». На этот раз у меня не было крайнего рейса, был именно последний.

Сделала бы я что-то иначе, если бы знала, что он последний? Мне кажется, я итак провела его прекрасно. Вообще последние мои рейсы были прекрасными, я была так счастлива. Видимо, это были прощальные рейсы, может, я предчувствовала это?

Нет, конечно, мне и в голову никогда не приходило, что всё может закончиться именно так. В эту холодную февральскую ночь, стоя под бортом самолёта в ожидании грузовой службы, я ещё не знала, что это был мой последний рейс в качестве бортпроводника. На лётном поле было так тихо, никто не торопился делать свою работу и отпускать экипаж домой. Три часа на холоде в лёгкой форме после жаркого Бангкока сыграли большую роль в моей дальнейшей судьбе. Стоит оговориться, большую роль также сыграла хваленая российская медицина. В течение пяти дней у меня держалась температура 39.8, но врачей это не сильно волновало, они отмахивались от меня как от назойливой мухи, которая просто не знает чем ещё заняться, кроме как обивать их пороги с просьбами хотя бы сделать рентген. В результате его сделали, и оказалось, что ждали не зря. Дождались того момента, когда рентген показал пневмонию. Срочная госпитализация.

Снова больничный. И я не полетела ни в какую Пунта Кану. Мой отдых теперь только на жёстком лежаке возле океана боли и страдания.

Я провела в небе 1389 часов, это 57 дней. Почти два месяца чисто в небе. Два месяца над землей. Два года с чемоданом в руках. И вот я здесь.

* * *

Мой дом находится недалеко от госпиталя, как, в общем-то, и всё в Авиагородке, так что сходить туда обратно можно за двадцать минут. Но у меня температура почти 40, тяжело дышать, хочется спать, совсем нет сил, а ещё надо собрать вещи и дотащить их обратно вместе со своим больным телом. Сердце нервно пляшет в груди от резкого поворота событий, от страха и чрезмерной нагрузки на ослабший организм. Столько раз я проходила очередной медосмотр в этом здании, запыхавшись, моталась по кабинетам, пытаясь собрать все подписи и печати в один день, чтобы скорее снова пойти летать. Здесь же я первый раз волновалась за дверью в кабинет терапевта в ожидании заключения – буду ли я летать вообще. А теперь я должна остаться в этих стенах неизвестно на сколько, в бетонной коробке со скрипучими кроватями и мало ободряющим видом на морг.

Тропинка до перекрёстка никак не заканчивается, и светофор, кажется, никогда не загорится зелёным. Только бы лифт работал, на девятый этаж мне ни за что не подняться самой. Вдруг становится обидно – это вам не командировка, а больница, а квартплату придётся платить также, хоть меня и не будет в квартире. Но сейчас не до обид, так и быть. Галина Анатольевна встречает меня как обычно с разговорами и причитаниями, и, наверное, лучше сначала собраться, а потом объяснить, в чём дело, иначе придётся складывать вещи под несмолкаемые комментарии и сожаления. Кладу в рюкзак несколько футболок, спортивные штаны, зубную щетку, мыло, полотенце и вдруг начинаю плакать. То ли от жалости к себе, что так долго врачи ничего не делали и ждали госпитализации; то ли от одиночества, которое теперь станет ещё более удручающим; то ли от досады, что я такая слабая, всего несколько часов под бортом и аж целая пневмония – вместо очередного рейса приходится собирать сумку в больницу!

Оглядываю комнату напоследок – всё так чисто, аккуратно, уютно, а мне надо оставить это местечко и лежать на неудобной кровати среди других, неизвестных мне людей. Я возвращалась сюда после Новосибирсков, Екатеринбургов, Вен и Бангкоков, здесь разбирала чемодан и сушила форму, здесь ждала звонка на новый рейс, а теперь меня силком вырывают отсюда. Меня охватывает неприятное ощущение, вроде предчувствия, нехорошо это, что мне надо ложиться в больницу, это не просто пара дней отдыха, это что-то страшное, отталкивающее, отбирающее у меня самолёты и небо. Они будут взлетать и садиться без меня, пока я снова не получу медицинский допуск и не вернусь к ним. А что, если они меня забудут? Галине Анатольевне знаком этот взгляд – наверное, также на неё смотрел муж, бывший лётчик, когда его отстранили от полётов по негодному состоянию здоровья.

Уже на пороге она спохватывается, куда это я – с сумкой, но не в форме. Слова даются мне непросто, приходится выдавливать их, скрывая обиду и злость, заворачивая их в обертку дружелюбия. «Я ложусь в госпиталь». Да, она определённо видела уже эти глаза, полные страдания и вынужденного одиночества без неба. Её муж давно умер, так и не смирившись с земной жизнью, не сумев понять её скромных радостей, несмотря на окружавшую его полноту счастья – любящая жена, красивая просторная дача в тихом районе рядом с Никольской церковью, природа, свежий воздух, лес, «фронтовые» друзья по вечерам за чаем. Он не смог, он до самой смерти жил небом, воспоминаниями о нём, о великолепии рассвета над Дальним Востоком, о тёплом чувстве власти, пробегающей по венам, когда по громкой связи можно сказать: «Вас приветствует командир воздушного судна». Небо – это другая жизнь. Вкусивший её всегда будет её жаждать, возвращаться к ней мыслями, загадочно глядя в голубую высоту, отливающую розовым блеском на фюзеляже улетающего самолёта. И Галина Анатольевна привыкла не ревновать его к небу, она всегда ждала его с любовью. А однажды он пришёл с грустными глазами и сказал, что больше никуда не полетит. И потянулись пустые, серые, одинаковые дни земной рутины, в которой он не умел существовать, которая была чужда ему, и скоро он умер, так и не приняв её. И Галина Анатольевна перестала ждать, это он теперь ждал её в одном и том же месте. А в его комнате со временем поселилась я, продолжая его страстное авиационное дело. Может быть, на какое-то время дом снова ожил, встрепенулся забытыми словами «ночной рейс», «сегодня Караганда», «на пару дней в Петропавловск-Камчатский». И сегодня этот трепет, это волнение перед новым рейсом, это благоговение перед открытым небом, перед высотой, перед набором высоты – снова поставлены под угрозу. Внутри меня всё обрывается, ожидание нового звонка диспетчера сменяется страхом перед неизвестностью, напряжённым волнением – как же так, почему это случилось именно со мной?

За мной закрывается тяжёлая дверь, и я теперь одна в глухой тишине подъезда. Можно сбежать куда-нибудь, и никто не узнает. Вещи у меня с собой, документы тоже. Ну что за глупости, я должна это сделать, просто пойти в госпиталь и предаться в руки врачей. Это же не навсегда! Просто дать им сделать свою работу, вернуть мне здоровье и идти летать дальше. Да и далеко ли я сейчас уйду с такой температурой.

Я никогда не ношу дома тапочек, так что надо ещё зайти в магазин и купить их. В маленьком продуктовом магазине, который находится по соседству с хозяйственным, пахнет свежеиспеченными слойками с клубникой, которые я люблю покупать по пути на прогулку в лес. Теперь никаких прогулок минимум недели две. Покупаю единственные в хозяйственном тапочки – страшные, тёмно-серые, с уродливыми рожицами. То, что нужно.

От кабинета терапевта, к которому я ходила каждый день на приём с начала болезни, всего метров десять до двери в стационар. Десять метров между небом и землёй, а мне всегда казалось, что больше. В палате пять коек, моя – сразу справа, в углу. Вдруг приходит долгожданное облегчение – я понимаю, что можно просто спать. Не бежать к врачу, не стоять в очереди и никуда не лететь. Просто лежать и спать. Безнаказанно болеть. Меня словно переключили в другой режим работы. Теперь от меня требуется только спать и выздоравливать. Почти как в эстафете! Только без бассейна.

* * *

Уже почти неделю я в больнице с пневмонией. Сначала было отчаяние. А теперь просто отдыхаю. Все работают, а я отдыхаю. Ну и болею между делом. Ко мне часто приходят Элиана, Надя, Люба, с которой мы встречали Новый Год во Владивостоке.

Люба принесла мне книгу про какие-то духовные беседы со старцем. Пролистала её пару раз и отложила в сторону. Ну правда, не умираю ведь я ещё, чтоб такое читать.

Дни проходят всё незаметнее. Я плохо сплю и много размышляю о жизни. Всё ещё надеюсь выздороветь до своего дня рождения и попроситься куда-нибудь в эстафету.

21 февраля 2010 г.

* * *

Мою соседку сегодня выписали. Стало немного пусто, но вроде не грустно, хорошо, когда выписывают домой, а не в морг, как мужика из соседней палаты, который тоже поступил с пневмонией.

Скоро собираюсь выздоравливать. Болеть надоело.

Элиана часто приходит ко мне, приносит фрукты, сыр, хлеб. Она пытается поддержать меня, говорит, что скоро я поправлюсь, и мы вместе будем открывать новый сезон Анталий. Но я уверена, что для меня не будет никакого нового сезона. Для меня всё кончено. Я чувствую это, но головой не могу примириться с этим. Кажется, будто это происходит не со мной. Я не хотела уходить вот так! Я хотела… чего, собственно, я хотела?

24 февраля 2010 г.

* * *

Контрольный рентген показывает, что пневмония прошла. Но теперь новая печаль – она дала осложнения на кишечник. Возможно, это от огромного количества вколотых в меня антибиотиков. Я ничего не могу есть, меня сразу рвёт… Состояние ещё хуже, чем во время пневмонии. Врач выписывает мне лечение и диету – кисель, отварной рис, обезжиренный творог, вода и сухари. Чисто чтобы не умереть.

И, наконец, меня отпускают домой! Но с открытым больничным, так что на день рождения я точно никуда не лечу. Итого я провела в больнице один месяц. Завтра мне 25.

11 марта 2010 г.

* * *

День рождения начинается ужасно. Отвратное самочувствие и никакого настроения что-либо делать. Иду в кино, но это не помогает. Захожу в огромный торговый центр и покупаю себе простенький фотоаппарат. Зачем он мне теперь? Ну, пусть будет. Вечером еду к Кате с Вовой. Там меня все ждут, дарят цветы, преподносят специально приготовленный диетический торт из обезжиренного творога с цифрой «25» и кисель. Постепенно всё входит в норму. Мой абсолютно трезвый юбилей. Как тепло и радостно с моими друзьями…

И всё же я слишком долго не работаю. Мне пора лететь! Иначе я схожу с ума, мне плохо, грустно, я скучаю!

12 марта 2010 г.

* * *

Болезнь меня просто вымотала. До сих пор питаюсь сухарями и киселём. Чувствую себя ссохшимся деревом, которое не в состоянии никуда сдвинуться. Поэтому, чтобы немного встряхнуться, еду с Элианой в Питер на несколько дней. Мы много гуляем, разговариваем, она изо всех сил пытается мне помочь. Но в моей голове, помимо усталости, вертится вопрос: «Что дальше?».

Возвращаюсь домой ещё более несчастная, чем перед отъездом. Галина Анатольевна, видя мои страдания, снова советует мне сходить в церковь. И я не нахожу больше причин не идти.

На следующий же день захожу в маленькую церковь Авиагородка, где мы когда-то были с Любой. Здесь приятно находиться, но я не знаю, для чего.

01 апреля 2010 г.

* * *

Больничный закрыт. Моё состояние становится терпимым, так сказать, пригодным для жизни. Хотя я всё ещё получаю лечение и сижу на строгой диете. Но самое грустное – меня отстраняют от лётной деятельности на два месяца до полного восстановления здоровья и физической формы. Я долго реву, услышав эту новость. Звоню маме, плачу в телефонную трубку… Я измождена. Я в тупике.

10 апреля 2010 г.

Привет с земли, коллеги

Никак не могу оторваться. Вдали постепенно уменьшается голубоватая точка. Это полетел ночной «Тель-Авив». Скоро самолёт наберёт высоту, и бортпроводники начнут суетиться в стойке, наливать сок, вино, подавать горячее. А потом будет мирный ночной салон со спящими пассажирами. Или с не спящими и постоянно просящими чего-нибудь. Кто-то будет недоволен, кто-то захочет кошерной еды, а её не будет, потому что пассажир не заказал её заранее. За окнами начнёт розоветь рассвет, и экипаж с радостной усталостью вздохнёт – скоро сотрудники израильского аэропорта принесут на борт вкусное мороженое и свежие фрукты, и сорок минут можно будет дышать тёплым воздухом. Будет немного жаль, что нельзя остаться здесь на пару дней, жаль, что загадочный Тель-Авив останется лишь видом из иллюминатора. Но, без сомнений, это больше, чем никогда не прилетать туда. Не попробовать жареной на гриле утки с розмарином, не проникнуться педантичностью местных жителей. Не увидеть, как во время полёта они нежат своих детей, не спуская их с рук, словно это главное сокровище мира. Этот полёт – настоящий багаж наблюдений, знаний, ощущений, а иногда школа терпения и человеколюбия.

Они, бортпроводники улетающего Тель-Авива, скоро коснутся всего этого. Кто-то впервые, кто-то очередной раз. А я уже нет. Никогда. Мой Тель-Авив остался только в памяти, живыми образами, ясными чувствами, запахами. Больше никогда я не скажу пассажирам: «Мы приземлились в аэропорту Бен-Гурион. Погода хорошая, плюс двенадцать». Моя форма останется висеть в платяном шкафу, пока я не надену её, чтобы показать маме. Я больше никогда не сделаю форменную причёску с литром лака и не накрашу щёки ненавистными румянами. Моё время прошло. А ещё я везде вижу номера рейсов – на номерах автомобилей, в чеках и рекламе.

Самолёт исчез из вида. Я стою одна в поле около забора, за которым взлётно-посадочная полоса ждёт очередной самолёт. Одуванчики щекочут мне ноги, громко стрекочут кузнечики. Так же, как в детстве, когда я лежала в траве на горе возле бабушкиного дома. Всё прошло. Прошло детство, прошли годы переездов и школ, нелюбимых работ. Прошёл этап жадного поглощения знаний об авиации, прошли напряжённые стажёрские полёты. Прошли два года моих нескончаемых полётов по миру. Навсегда закрылся мой экипажный чемодан со стандартным набором необходимых вещей. Я никогда больше не положу в него аппетитное индонезийское манго или плюшевую креветку из ресторана «Бабба Гамп». Я больше не причастна к волшебству, которое за одну ночь может превратить московский ноябрь в мягкий песок доминиканского пляжа. Теперь я могу только стоять здесь и наблюдать, как мой любимый Боинг 767 уносит пассажиров во Вьетнам или Петропавловск-Камчатский. Что мне теперь делать в этом городе? Может, вернуться в Набережные Челны? Нет, я не могу так сразу уехать. Я должна провожать взглядом тех, кто просил у меня воды по ночам, кто обливал меня соком и требовал кошерного питания. Вы не помните меня, но я помню так много.

* * *

Герой романа Ирвина Шоу «Ночной портье», лётчик, узнав о своей болезни и о том, что его лётная жизнь окончена, решил уволиться из авиакомпании, несмотря на предложение остаться на другой, «земной» должности. Он сказал: «…не хотел быть хромой птицей на лётном поле и глядеть, как мои товарищи взмывают в воздух. И не хотел, чтобы на меня глядели с жалостью…».

Но я не герой романа. Я – хромая птица на лётном поле. Или кто? Отработанный лётный материал? Слабое, безвольное существо? В любом случае, я не хочу покидать свою авиакомпанию, несмотря на обрезанные крылья. И пусть на меня смотрят с жалостью, если кто хочет. Да и кто хочет? Думаю, многие понимают, что у всего есть предел. И у лётной работы – тем более. Остановиться самому довольно сложно, эта жизнь затягивает, парализует ко всему внешнему, становится единственным смыслом и образом мировосприятия. Даже самый отчаянный реалист вряд ли уйдет сам. А родные и близкие – да, им жаль. Они вполне разделяют мою боль, моё смятение. Как военный в отставке – как жить дальше? Я даже не могу пойти напиться с горя, потому что пневмония дала тяжёлые осложнения на кишечник и мне нельзя пить. Только одно я не могу выносить – вопросы в службе от коллег «а почему ты не в форме?» и их отработанные улыбки. Почему не в форме? Да потому что. И глаза предательски блестят, выдавая мою беспомощность. Как говорил старый-добрый цыпленок из того самого мультика: «Птицами считают только тех… которые летают».

* * *

Конечно, раз я по специальности техник-программист, мой путь из отдела кадров стремительно направляется в IT отдел. Он находится в аэропорту Домодедово, и, если меня возьмут, мне не придётся ездить в Москву на работу. Пока что я просто списанная птица. Но авиакомпания должна дать мне другое место работы, уже на земле. Именно этим она и занимается – ищет, куда меня пристроить.

Итак, Домодедово. Тесный кабинет, заставленный коробками, системными блоками, железками, проводами, грязными кружками и небритыми парнями. Что я вообще здесь делаю? Мы недолго беседуем с начальником отдела, и мне предлагают выйти на работу уже завтра. Вряд ли мне дадут другую работу, ведь здесь я по специальности. Соглашаюсь от безысходности и бессильного равнодушия.

Я страшно похудела за время болезни, под глазами синяки, кожа бледная, одежда болтается на мне, как на вешалке. Не знаю, что подумали обо мне мои будущие коллеги. Да и какая разница?

Дома тепло и уютно. А главное чисто. Никаких коробок и хлама. Вспоминаю кабинет «айтишников», беру чистенькую, отглаженную лётную форму из шкафа, обнимаю её и долго рыдаю на диване. Вот на что я вынуждена променять мою форму, которую я так ждала, ради которой днями и ночами учила лекции, ныряла в холодный бассейн, обливала своих первых пассажиров соком… Что теперь со мной будет?

26 апреля 2010 г.

* * *

Перед выходом на работу меня отпускают в положенный отпуск, который значился в графике ещё задолго до моего временного списания на землю. Почти на месяц я еду в Набережные Челны. Буду лечиться в местном санатории, приходить в себя и готовиться к новой работе.

В Челнах я встречаюсь со всеми родственниками, даже еду с родителями в Башкирию к бабушке и дедушке, где меня усиленно откармливают деревенской едой, испугавшись моего измождённого болезнью вида. Утешительно, что я теперь могу немного расширить свой рацион.

Потом вместе с Машей мы едем в деревенский дом её родителей, где беспечно валяемся на солнце целый день, наглаживая жирных уличных котов, проживающих на территории дома. У Маши тоже теперь короткая стрижка «под мальчика», что делает её ещё более похожей на подростка.

А потом мы вместе с Машей и Рамилёй сидим на берегу Камы, рассказывая обо всём, что происходило с нами за последние полгода.

Бурно цветут яблони, по-летнему светит солнце, и иногда мне кажется, что я могла бы жить в этом городе.

Жизнь стала такая пустая. Город, в котором я так много и часто думала о тщетности бытия и тосковала по большой жизни. Теперь всё стало иначе. Улицы утратили силу воспоминаний. Воспоминания теперь живут сами собой, отдельно от меня. Проходит время и всё забывается, затирается, стареет. Больше нет тех чувств. А новые – такие чёрствые, натяжные.

28 апреля 2010 г.

* * *

Итак, первый рабочий день в ИТ отделе. Меня всему учит Антон, специалист по сервисным заявкам. Самое сложное – запомнить расположение всех зданий и кабинетов, откуда мне могут поступать звонки. Звонки, опять звонки. Как вообще могло случиться, что я вернулась на отправную точку?!

Я рада бы ненавидеть эту работу, этот кабинет на первом этаже, за окном которого постоянно паркуются машины наших лётчиков; этих людей, что занимаются скучной работой, тем временем, как рядом взлетают самолёты. Я рада бы плюнуть на всё это и сбежать, но у меня нет сил. И у меня нет денег. Я просто должна где-то работать.

Неужели я снова за компьютером и телефоном… Какая ирония.

26 мая 2010 г.

* * *

Заканчивается срок моего временного списания на землю. Я могла бы снова попытаться пройти медкомиссию и восстановиться в должности, но врач советует мне не выходить больше летать. Во-первых, после такой тяжёлой болезни организм ослаблен и смена часовых поясов, постоянные перелёты, продувание под бортом могут быстро сломить меня. Во-вторых, продолжение полётов может окончательно лишить меня слуха. Пока что правое ухо восстановлено и слышит в пределах нормы, а левое слышит только на 50%. Если продолжать полёты, тугоухость будет прогрессировать. В-третьих, мне уже 25, и рано или поздно я выйду замуж, захочу детей. А чем дольше я буду летать, тем больше проблем с этим вопросом могу себе нажить. Я могу наплевать на всё это и снова пойти летать. Но, честно говоря, я так обессилена, что вряд ли смогу снова вставать среди ночи, не спать сутками, терпеть боль в ушах, мёрзнуть под самолётом в ожидании грузчиков, таскать тяжёлые контейнеры с замороженным питанием. И вообще я просто устала. Наверное, это и есть мой выход, которого я ждала. Всё закончилось само собой, и, если я сейчас вернусь к полётам, это будет нелогично с моей стороны.

Я подписываю приказ о переводе на постоянную наземную работу. Подписываю приговор своей крылатой жизни. Выхожу из отдела кадров с чувством то ли облегчения, то ли ещё большего груза. Мне понадобится много времени, чтобы осознать произошедшее.

Звоню маме и сообщаю о том, что больше никогда не буду летать. Она грустит вместе со мной, но, конечно, ей теперь будет легче. Она будет знать, где я и не будет дёргаться в ожидании смс о прибытии моего рейса.

Я снова дома. Галина Анатольевна понимает, каково мне. Она не лезет с расспросами и советами, она только пытается меня поддержать. Хотя у неё нет жизненного примера того, как можно вернуться к обычной жизни после полётов.

Неужели из этой самой комнаты я уезжала на рейсы, возвращалась сюда без сил после долгого полёта, сюда мы с Элианой тащили мои вещи… Куда теперь мне тащить своё жалкое существование, не могу и представить.

03 июня 2010 г.

* * *

Иду в гости к Элиане. Она беременна, уже видно небольшой животик. У них всё случилось так неожиданно, я и подумать не могла. Она выглядит спокойной. Теперь ей нельзя летать, так что мы обе – «хромые птицы на лётном поле». Только она по более радостной причине.

А мне сложно скрыть от неё, что мне страшно грустно. Я деградирую на этой новой работе, схожу с ума от злости, что я снова занимаюсь не тем, но эта злость такая бессильная, обречённая. Зарплата на этой работе в два раза меньше, и у меня едва хватает денег, чтобы заплатить за жильё, хорошо хоть на еду особо не приходится тратиться, ведь мне почти ничего нельзя есть.

Насколько же больше была моя жизнь.

08 июня 2010 г.

* * *

Я снова на больничном. Вчера мы всем отделом поехали к коллеге на дачу.

Как только мы приехали, я вышла из машины, тут же наступила на клумбу, огороженную жестяным листом, и разрезала палец на ноге до кости. Мне стало плохо, было столько крови, меня аж затошнило и казалось, что вот-вот потеряю сознание. Я сначала не видела, что именно с моим пальцем, мне просто замотали его бинтом. Позже разбинтовали, поняли, что всё плохо, кровь не останавливается, и поехали в городской травмпункт. Как тогда, во Вьетнаме. Было очень больно, когда вкалывали наркоз. А потом я только чувствовала, как иголкой прокалывают кожу, завязывают. Мы приехали обратно уже затемно. Было холодно.

А сегодня я взяла больничный.

21 июня 2010 г.

* * *

Я всё ещё на больничном. Сегодня полдня проторчала в больнице, пришла домой злая. Порвала на мелкие кусочки почти все документы и лекции про самолёты. Всё. Убрала форму с глаз подальше. Мне больно вспоминать о бывшей работе. О прошлом. Не пойму, то ли тяжело, то ли просто неприятно. Мне очень плохо. Я пытаюсь занять себя чем угодно, но ничего не помогает.

Раньше я любила смотреть, как люди ждут электричку около дома Кати и Вовы. Теперь я сама это делаю. Я читаю книги, стоя на платформе, раздражаюсь, когда меня кто-то толкает, и не выношу таджикскую речь рядом. Я совсем как москвичка.

30 июня 2010 г.

* * *

Маша беременна. Я очень много думаю об этом, переживаю. Это для меня большая неожиданность, и у меня ушло много времени, чтобы осмыслить это. Сначала Элиана, теперь Маша. Я пытаюсь поддерживать её, мне хочется верить, что это изменит её жизнь к лучшему, что даст новый смысл. В свою очередь, я рассказываю Маше про свои проблемы и говорю, что подумываю ещё раз сходить в церковь. Я не знаю, что это мне даст, но разве моя жизнь может зайти в ещё больший тупик? Маша говорит, что я слишком молода, чтобы искать выход в религии. Но Люба ведь ходит в церковь? Почему же мне обязательно надо ждать пенсии, чтобы пойти туда? Моя жизнь, как смазанная картина. Моя жизнь как смазанная картина. То тут что-то видно, то там. И снова невнятное пятно. Я знаю только то, что мне точно доставляет радость: разговаривать с родными, звонить маме, бабушке. Звонить Элиане, у неё новая жизнь, и меня радует то, что она теперь не одинока. Люблю ждать, когда родится Лиза у моей подруги Маши. Люблю эту квартиру, люблю возвращаться сюда, убираться тут, готовить. Спать. Всё не так плохо.

И всё же я снова иду в церковь. На этот раз в Казанский Собор на Красной площади. Впервые я решаюсь обратиться к батюшке, а не просто стоять у входа. Народу вокруг нет, и слова начинают литься из меня сами. Я рассказываю про полёты, про болезнь, про усталость и уныние, про то, что я не знаю, куда себя деть. Я плачу и рассказываю. Как будто это не мой голос, слова рождаются сами и не слушают меня. Зачем я всё это говорю? Какая ему разница? Но я вдруг чувствую, как с моих плеч сваливается огромный камень. Я снова могу дышать.

Батюшка долго и внимательно слушает меня, задаёт вопросы, понимающе кивает. И чего я боялась раньше подходить к священникам? Он как папа, с которым мы ведём разговор по душам. В конце разговора он даёт мне много советов, совсем не таких прозаичных, как я ожидала. Ещё советует начать ежедневно читать утреннее и вечернее молитвенные правила. Кажется, кто-то мне о них уже говорил… Я честно говорю ему, что попытаюсь.

05 июля 2010 г.

* * *

На улице стоит невозможная жара вот уже месяц. Да ещё и этот смог, от которого не видно даже соседних домов. Дышать нечем. Ночью я укрываюсь мокрой простыней, чтобы не свариться заживо, но уже через два часа просыпаюсь от того, что нечем дышать. Снова мочу простынь и укрываюсь.

Я ищу другую работу. Надо уходить, я не могу там оставаться, она съедает меня, уничтожает, там я перестаю быть собой.

26 июля 2010 г.

* * *

За последние месяцы моя жизнь стала гораздо медленнее. Она стала нудной рутиной, в которой я вязну всё глубже. Я начала встречаться с Антоном, моим новым коллегой. Начала ходить на айкидо, чтобы совсем не закиснуть. А ещё я переехала в город Домодедово, так как на девятом этаже в квартире Галины Анатольевны мне стало невыносимо дышать в летнюю жару и смог. После пневмонии лёгкие, видимо, стали слабее, и жара в комнате от разогретой крыши усугубляла невыносимую жару на улице. Мне было жаль покидать бабулю, но я должна была. Я часто звоню ей.

Теперь я снимаю двухкомнатную квартиру с одной девушкой, работницей аэропорта, её зовут Наташа. Квартира находится в новостройке, недавно отремонтированная, аккуратная и просторная. Есть только два минуса – она находится очень далеко от остановки и довольно дорого стоит, даже если платить пополам с Наташей. Моя зарплата теперь не даёт мне нормально жить, она позволяет только не умереть с голоду после оплаты счетов.

Я каждый день читаю утреннее и вечернее молитвенные правила. Я мало что там понимаю, но прилежно продолжаю. Батюшка говорит, что однажды я всё пойму. Я хожу в церковь пару раз в месяц, беседую с батюшкой. Я теперь хожу в большой храм города Домодедово, он великолепный, и там много священников, можно выбрать любого и постоянно консультироваться с ним по своим вопросам. Я выбрала отца Владимира, ему за сорок, у него четверо детей, и он очень хорошо меня понимает. Главное, что он понимает мою некомпетентность в церковных нюансах и не осуждает меня за глупые вопросы.

И всё же у меня в душе пусто. Как будто я прожила жизнь уже сто раз и всё читаю заново. Мне кажется, уже ничто меня не будет меня радовать. Всё так банально вокруг, вот уже полгода или больше. Пусто. Я тяну себя зачем-то, пытаюсь искать плюсы. Иногда выходит. Но в общем ничего не выходит. Мне нужен выход. Выход… Скоро мои силы закончатся.

Чтобы окончательно не осесть на одном месте, я езжу в разные города на выходные. Я уже была в Ульяновске, Белгороде и, конечно, Твери.

08 октября 2010 г.

* * *

Я снова переехала. Причиной тому стало решение Наташи вернуться на родину, в Екатеринбург. Одной мне было не потянуть двухкомнатную квартиру, а искать новую соседку по квартире просто не хотелось. Хватит с меня чужих людей! Я нашла однокомнатную квартиру – у меня наконец-то есть своё гнёздышко. Я теперь живу одна. Мечтала об этом три года! Мне тут хорошо. И главное, что я тут одна, никаких Наташ. Всё делаю так, как мне хочется. Взяла отпуск на неделю. Мне это необходимо. Я просто вымотана.

Пришлось долго наводить порядок в этой квартире. Её сдают впервые после смерти хозяйки. Я складываю в коробки груды её книг, посуды и фотографий. Отчищаю стены от пыли, осевшей под столетним ковром, который я сворачиваю и отдаю хозяевам. Отмываю мебель, окна, посуду. Мне стало легче, я чувствую, как мне не хватало отдельного жилья! Я не знаю, как буду тянуть его в финансовом плане. Может, брошу есть.

18 ноября 2010 г.

* * *

В доме с каждым днём становится уютнее. Мне всё время хочется что-то тут делать. Это мой дом. Меня тянет сюда после работы, я с радостью возвращаюсь домой. У меня теперь даже есть маленький уголок с тремя иконами – как в том доме на Селигере. Христос, Богородица и Николай Чудотворец.

Я люблю свой новый дом. Правда, денег совсем не хватает, 2/3 зарплаты я отдаю за аренду. А продукты и проезд стоят так дорого… Но это не страшно. Иногда нужно пожить впритык, чтобы не расслабляться. Теперь приходится лишний раз думать, могу ли я себе позволить поехать в Москву в гости к Кате или Наде. Кстати, Надя теперь снимает комнату недалеко от метро Домодедовская. Она рассталась со своим парнем и съехала от него.

На айкидо стараюсь ходить по плану. Потому что, когда не хожу – быстро теряю интерес. Отговоркой был только переезд.

23 ноября 2010 г.

* * *

Разговаривала сегодня с Машей Нориной, она ждёт второго ребёнка. Она меня во многом осадила: «Зачем тебе замуж, это проблем не решит». Не знаю, нужно ли мне замуж, и подходит ли Антон для роли мужа. Но я теряю время, годы идут…

Сегодня мы ехали на работу, я смотрела на него и думала – ну где же мне взять ответ? Мне с ним не хорошо и не плохо. Никак, по сути.

Может, когда находишь свою судьбу, своего человека – уже не сомневаешься? Что происходит, когда находишь его? Или прав был тот мужик в недавно просмотренном мной фильме: «Мы не люди, мы человечки. Для нас любовь ничто не значит. Мы не умеем любить искренне, навсегда, хранить верность. Быть преданными по-настоящему. Мы – ничтожества».

14 января 2011 г.

* * *

Понедельник выдался тяжёлый. С каждым днём работа становится всё более напряжённой. Я больше на себя беру, хотя и понимаю, что ни к чему хорошему это никогда не приводит. Однако так мне вроде бы интереснее, и время проходит быстрее.

Я молюсь каждый день утром и вечером. Как ни странно, мне легче. Сначала были мысли о том, что всё эту ерунда и мне это не поможет, потом всё начало входить в колею. Я даже спать стала нормально. Может быть, в душе у меня ещё нет столь чёткого понимания, но я стараюсь. Я стараюсь обсуждать с отцом Владимиром вопросы, которые меня мучают. Мне нравится, что он никуда меня не торопит. Я уже знаю, что такое исповедь, но я к ней не готова.

18 января 2011 г.

* * *

Сегодня у нас в аэропорту был взрыв. Это было страшно. Сирены, скорые, милиция. Ужасно, как в кино. Люди носились… Я всё полностью осознала уже дома. Мне стало не по себе, плакала. Это так жутко – кто-то сегодня не дождался домой своих родных. И это произошло совсем рядом со мной. Это страшно. Я видела, как эвакуируют пострадавших и как таксисты сдирают три шкуры с людей, которые в ужасе пытаются покинуть аэропорт.

Сегодня я могла умереть.

24 января 2011 г.

* * *

Дни идут сквозь пальцы. Я всё чаще боюсь, что ухожу от реальности, всё пропускаю. Много думаю, читаю, гуляю. Скучаю по лесу за Авиагородком.

Всё ещё молюсь. Стараюсь каждый день утром и вечером. Но друзья говорят, что я не такой человек, которому есть смысл ходить в церковь, это просто смешно. Может, поэтому у меня ничего не выходит.

Я так устаю на работе. Она меня просто выматывает. Как сказал Артур Хейли в своей книге «Аэропорт»: «…земляные черви, протиратели брюк, с мозгами и душой пингвина». Он это, правда, сказал, в отношении лётчика к наземному персоналу. Но именно так я себя и чувствую.

30 января 2011 г.

* * *

Меня приглашают на собеседование в новый отдел, который будет заниматься автоматизацией планирования экипажей на рейсы. До сих пор планирование производилось вручную на бумаге! Невероятная дикость для нашего времени. Собеседование проводит знакомая мне инструктор, и она с полной уверенностью заявляет, что я идеально подхожу на эту должность – я программист, и я отлично знаю все нюансы лётной жизни. Это самое короткое собеседование в моей жизни. На второй его минуте я уже пишу заявление о переводе на новую должность. Наконец-то я ухожу от пресловутой работы на телефоне!

16 февраля 2011 г.

* * *

Новая работа постепенно налаживается. Мы работаем с немцами, чью программу собирается внедрять наша авиакомпания. Мне предстоит во многом разобраться, но у меня нет страха, есть нетерпение и интерес. Я оживаю.

Теперь я работаю в соседнем кабинете с Михаилом Сергеевичем. Иногда мне бывает нужно ему чем-то помочь, научить работе в программе. У него больше нет оснований ко мне придираться, выяснилось, что он очень милый человек.

26 февраля 2011 г.

* * *

Маша вчера родила Лизу. Я так потрясена. Я очень рада! Я так её ждала.

28 февраля 2011 г.

* * *

На работе довольно интересно наблюдать, как всё меняется. Вместо огромных плакатов постепенно внедряются электронные схемы планирования экипажей. Служба планирования, правда, не очень довольна. На то есть свои причины, само собой. Никто не любит перемены. Но для меня очевидно, что всё происходит как надо. Скоро появятся планшеты в службе, на которых бортпроводники смогут просматривать наряды в личном кабинете и отмечаться на рейсы. Как быстро всё происходит. Цивилизация захлестнула нас неожиданно. Даже совсем недавно, когда я ещё летала – о таком и подумать не могли.

Мне нравится новая программа планирования, в ней всё так удобно учтено. И люблю составлять цепочки рейсов. И писать инструкции. И общаться с немцами по вопросам работы программы. Не люблю только слушать от пользователей, как им не нравится новая система.

В аэропорту я бываю с той же частотой, что и раньше, но теперь выход на лётное поле для меня закрыт. Иногда я люблю стоять посреди снующей массы народа с чемоданами, слушая объявления о вылетах и прилётах. Раньше у меня не было времени на размышления, экипаж всегда быстро покидал здание аэропорта. Теперь же я могу взглянуть на аэропорт с совсем другой точки зрения – как мелкое звено большой системы. Каково это, работать в аэропорту и не летать? Встречать и провожать самолёты, следить за их маршрутами, экипажами, но больше не подниматься на борт в лётной форме? Они проходят мимо меня, такие разные, с идеальными причёсками, ярким макияжем, в форменной одежде разных авиакомпаний. Они не смотрят на меня, они спешат на рейс.

20 апреля 2011 г.

* * *

Я теперь часто летаю в командировки для обучения персонала. Я теперь пассажир. Мои направления – Красноярск, Екатеринбург, Санкт-Петербург. Мне очень нравится новая работа, на ней я могу реализовать свои профессиональные навыки, подтянуть английский язык, продолжить изучение немецкого, побыть преподавателем и помощником. Я составляю обучающие материалы, провожу тренинги, помогаю коллегам разобраться в программе. И зарплата теперь позволяет платить за квартиру и нормально питаться. Я очень рада.

30 апреля 2011 г.

* * *

Маша Норина пишет, что скоро у них с Димой родится сын. За пару недель до родов она таки успела развестись с мужем Димой и выйти замуж за нового мужа, тоже Диму. Очевидно, что для них всё это было чистыми формальностями, но теперь моя подруга Мария носит новую фамилию Тихонова и ждёт появления на свет своего второго сына. Она такая смелая!

Элиана часто летает в Каунас, где её муж проходит обучение на лётчика. Для этого ей нужно сначала проделать путь из Ставрополя, где она сейчас живет, в Москву, затем совершить пересадку. Конечно, всё это довольно дорого, и выгоднее воспользоваться льготным билетом как сотрудник. Иногда я помогаю ей оформить билет, и мы встречаемся в аэропорту. Обычно это беглые встречи без подробностей.

07 мая 2011 г.

* * *

Отпуск я провела в Набережных Челнах, откуда мы с сёстрами отправились в Башкирию, к бабушке и дедушке. Было раннее утро, и на выезде из города вдруг пошёл невероятно сильный дождь, на метр от машины не было видно ничего. Пришлось прижаться к обочине и переждать, как сделали это и многие другие машины, проезжавшие по трассе.

А потом, по прибытии, всё было как в детстве – мы собирали с сёстрами землянику на любимом месте, дразнили лошадей на улице, лазили по горам, играли с лайкой по имени Плут, который недавно поселился у бабушки с дедушкой. У реки мы жарили шашлыки, рыбачили без особой надежды что-то поймать.

Иногда время даёт нам ещё один шанс… Ничто не потеряно.

15 июля 2011 г.

* * *

Я вышла замуж за Антона. Свадьба прошла прекрасно, я была настоящей невестой в пышном белоснежном платье со шлейфом и ажурной фатой, в вышитых белых туфельках. Правда, я всё ещё сомневаюсь в правильности своего решения. Мы часто ссоримся, не понимаем друг друга, у нас разные интересы. Зато теперь я не одна. И чем больше я не одна, тем больше начинаю мучительно скучать по своей прошлой жизни.

31 августа 2011 г.

* * *

Билеты в Архангельск я купила ещё месяца три назад, просто потому, что на них была выгодная акция на сайте одной бюджетной авиакомпании, разве можно упускать возможность посмотреть новый город?

Дорога от аэропорта до туристического комплекса «Малые Карелы» была просто ужасная, вонючий автобус трясло как во время турбулентности, люди ругались, было холодно. Зато в номере пахло свежим деревом, а за окнами был восхитительный розовый закат. Музей деревянного зодчества произвёл на меня приятное впечатление, а сам город Архангельск не особо. Мне больше понравился тихий, уютный Северодвинск, до которого ходит рейсовый автобус с местного вокзала. Холодный ветер с Белого моря, пушистая пена на песке, гостиница советского типа, люди в белоснежной форме и навязчивое ощущение, что я вышла замуж не за того человека.

03 сентября 2011 г.

* * *

На одной из московских улочек мне вдруг захотелось зайти в церковь. Я попросила Антона остановить машину около метро Полянка, где расположено аж несколько храмов подряд. Он отказался даже выйти из машины, не то, что пойти со мной внутрь. А ведь он крещёный, так странно. Кажется, теперь он ненавидит меня ещё больше.

30 октября 2011 г.

* * *

После того как Антон не ночевал дома три ночи подряд, моё ощущение только усилилось – я дала лиха с этим замужеством. И почему меня только никто не остановил? Ах да, я же ни с кем не общалась.

Но я всегда была уверена, что замуж выходить нужно только один раз. Я справлюсь, перетерплю. Какая разница, в сущности – разве моя жизнь могла быть ещё хуже?

11 ноября 2011 г.

* * *

Большим преимуществом работы в авиакомпании является возможность покупать билеты с большой скидкой. Конечно, это преимущество осознаешь только спустя какое-то время после окончания лётной работы. Неужели совсем недавно полёты были для меня ежедневными приключениями? А теперь – редкое удовольствие, ведь билет хоть и со скидкой, а всё же не бесплатный, да и выходные дни не резиновые.

Мне необходимо было куда-то выбраться, и Надя меня поддерживает. Мы летим в Киев. Новые города всегда давали мне силы жить дальше.

01 декабря 2011 г.

* * *

После свадьбы время полетело быстрее. Вот уже четыре месяца как мы женаты. Многое изменилось.

Мы постоянно ссоримся. Антон мне почти ничего не рассказывает, я, как и раньше, ничего о нём не знаю. Я не думала, что в одной квартире могут жить два чужих человека. Даже с Нарине или Максимом мы были ближе. Я вязну в болоте, всё время откладываю на завтра важные мысли и дела. Теряю себя всё больше.

Однако у меня ни разу не возникло желания уйти. Я стала спокойнее. Но я часто думаю, что теперь всё кончено. Это спокойствие – признак полного отчаяния. Это конец, поражение по всем пунктам. Больше я никогда не смогу себя найти. Погрязну в этом жутком, беспросветном настоящем, которое не приносит радости. Наверное, все так живут? Есть ли вообще счастливые семьи? Может быть, всё это совершенно нормально и теперь это будет длиться всю мою жизнь. С ним. Больше у меня ничего нет. Только это невыносимое настоящее.

Зачем я вообще вышла замуж? Я просто нашла себе отговорку в виде нормальной жизни – я ведь должна быть замужем и работать! Мне двадцать шесть лет, я замужем, работаю, делаю все дела дома, таскаю сумки с продуктами, готовлю, убираюсь… Всё как у всех! Подозрений ко мне нет. И никто уже не будет копаться в моей душе. Я ведь теперь ПРАВИЛЬНАЯ. Более ничтожную жизнь даже представить сложно. Но я пытаюсь радоваться даже этому. Хожу в бассейн, на айкидо. Езжу куда-то. Одна. Мне так страшно. Чем закончится моя жизнь, куда я приду?

Сегодня день рождения Семёна. Написала ему смс, он сейчас в Риме. Мы теперь совсем не общаемся, он думает, что я счастлива, с головой погружена в семейную жизнь. Не могу же я сказать ему, что в моей квартире живёт совершенно чужой мне человек, чью фамилию я теперь ношу. Семён спросит меня, зачем я вышла за него замуж, и мне нечего будет ответить. Семён будет прав во всём, что скажет, а я не готова это слышать. Не променяй я свою свободную жизнь на эту, нормальную, где бы я была сейчас? И кто из нас более счастлив?

04 января 2012 г.

* * *

Многие не узнают меня. Я пытаюсь жить иначе, и чувствую, что я теперь другая. Что-то во мне изменилось, хотя сложно пока понять, что именно. Моя обречённость, боль, всё вдруг ушло на второй план. Я пытаюсь жить с этим.

Я стала чаще ходить в храм. Муж считает, что я сошла с ума. Но у меня теперь есть Бог, который сотни раз меня спасал. Я верю, что я на верном пути, и однажды всё получится.

Пятого февраля Рамиля родила дочку Диану. Я очень рада за своих подруг, люблю слушать истории Маши про маленькую Лизу и читать редкие письма от Рамили о том, как она справляется с двумя детьми. У меня чудесные друзья.

20 февраля 2012 г.

* * *

Сегодня я первый раз в жизни еду в монастырь. Нет, не навсегда.

Ранним утром, в темноте, я выбираюсь из квартиры и сажусь в большой белый автобус паломнической службы. Мы едем в город Серпухов, чтобы посетить Высоцкий и Владычний монастыри.

В первом из них мы стоим всю службу. Я решаюсь на исповедь. Честно сказать, я так и не готова к ней. Но часто обдумываю, что мне хотелось бы сказать. И теперь, видя длинную очередь к священникам, вдруг решаю, что тоже хочу. Я смотрю в пол, говорю всё, что только могу вспомнить. Сердце бьётся от волнения, страха, но я чувствую, что так надо. Один раз переступить через себя, чтобы начать жизнь заново.

Священник говорит мне всего несколько слов в конце, но от них мне становится легко и свободно. Я плачу и радуюсь от того, что решилась. Теперь всё будет иначе.

После Серпухова мы заезжаем на Святой источник села Талеж, и я на морозе трижды окунаюсь в ледяную воду. Всё тело горит, из глаз сыплются искры, но в душе так светло!

Дома всё также тихо, мебель на своих местах, посуда на полках. Но что-то изменилось – наверное, это внутри.

26 марта 2012 г.

* * *

Сэр Ёжик женился, теперь и его жизнь изменилась навсегда! Столько хороших новостей в этом году. Недавно он с женой был проездом в Москве из Молдовы, но мы не смогли увидеться. Очень жаль.

22 июня 2012 г.

* * *

Спустя столько лет мы снова встретились с Машей Нориной, точнее, теперь уже Тихоновой. Произошло это радостное событие на Северном автовокзале города Уфа, куда я приехала из аэропорта. Далее мой путь лежал в деревню к бабушке и дедушке, с Южного автовокзала. До автобуса было ещё несколько часов, и мы поехали в дом мамы и отчима Маши вместе с её детьми и мужем. Как приятно встретить людей из прошлого!

Затем мой путь лежал в Нижнекамск и Набережные Челны.

15 июля 2012 г.

* * *

Сегодня я стала мамой. Точнее, крестной мамой. Мы крестили Елизавету, Машину дочку. Мой приезд в Челны был рассчитан специально для этого события.

Тогда оставалось всего пять дней до того, как мы с мужем подадим заявление на расторжение брака. Я об этом ещё не знала. Пока я держала на руках Лизу, которая с интересом разглядывала крестик на шее, Антон с друзьями оперативно вывозил вещи из нашей (или моей?) квартиры. Чтобы я не успела задать неудобные вопросы. А он молодец, воспользовался случаем.

22 июля 2012 г.

* * *

Всё пошло не так, как мы хотели. Как думали. Или как я думала?

Он не стал ничего объяснять. Просто сказал, что будущее со мной представляется ему чёрной дырой.

Встреча в кафе с его мамой. Говорит, жаль, что воспитала его таким. Каким? Слишком его любила. Ну, теперь он снова принадлежит ей… А я – себе.

Страшно. Леденящий ужас, сменяющийся апатией и розовыми полосками рассвета, отражающимися в уставших глазах после бессонной ночи за бессмысленными размышлениями. Месяц ушёл на то, чтобы прийти в себя, осознать. Пара недель на то, чтобы начать жить заново. Не так уж долго. Я сильная. Да, сильная…

За неделю до развода я снова почти жива, хоть и похудела на 9 кг.

16 августа 2012 г.

* * *

Сегодня приезжал Антон, чтобы забрать остатки вещей. Мы не виделись месяц. Он не смотрел мне в глаза, а я не пустила его в квартиру, выставила вещи прямо в коридор. Повеяло пряным, тинистым запахом болота, в котором мы жили. Хотелось спросить: «Зачем ты женился на мне?», но он был с друзьями, и я лишь многозначительно промолчала, глядя ему вслед. Я была рада, что он уходит. Рада, что он решился прекратить эту пытку, у меня никогда бы не хватило мужества. Точно также, как у него не хватило мужества посмотреть мне в глаза в последний раз. Но было обидно за потраченное время, за силы, отданные скандалам, за то отчаяние, что не отпускало меня всё это время рядом с ним. Только почему тогда мне до сих пор больно? Будем реалистами – мы чужие. Он просто оказался рядом, когда моя жизнь дала трещину.

Ещё сегодня была у Любы. Она сломала ногу в Санье два месяца назад. Страшно! Всё колено разрезано, в гипсе. Ели вместе дыню, болтали, отлично провели время в попытках забыть каждая своё.

25 августа 2012 г.

* * *

Мы развелись так же быстро, как поженились. Сегодня утром я в новом сером платье и красивых туфлях поставила свою подпись в документах. Уже почти не больно. Завтра мы могли бы отметить первую годовщину нашей свадьбы. Как меня вообще угораздило ввязаться в этот кошмар.

30 августа 2012 г.

* * *

Странно всё. Теряю себя снова.

Я реже молюсь. И мне это труднее дается. Я отступаю… слабею. И снова становлюсь той, что раньше. Как мне остановиться, не допустить этого? Я просто не чувствую больше. Раньше я молилась искренне, а теперь просто читаю. Что мне делать?

10 сентября 2012 г.

* * *

Временами становится легче. Но в основном также. Пустота. Забиваю её, чем могу. Люблю быть одна, дома. Это меня успокаивает. Домашние дела, музыка, рисование масляными красками.

Одолевают мысли. Всё ли так? А что дальше? И в то же время пытаюсь жить каждым днём, думать о себе, о том, что и кто я на самом деле. Я рада каждому дню. Спокойствие. Каждый день ем дыни, отдыхаю. Но с трудом удаётся не думать. Муж так быстро ушёл от меня. Это хорошо и плохо. Удивительно. Больше ничего не осталось. Храню обручальное кольцо. Стараюсь вспоминать только хорошее. Куда только уходит время? Как всё пролетает, проносится мимо. Столько ошибок… Одиночество сейчас мне даёт намного больше, чем люди. Я в нём уверена.

17 сентября 2012 г.

* * *

В аэропорту есть часовня Архангела Михаила, она такая крошечная, что там едва ли могут поместиться пять человек. Но всё же там очень уютно, тепло, спокойно. Иногда я захожу туда в перерывах между работой.

Мы с Надей иногда пьём чай где-нибудь в кафе в аэропорту. А как-то с Элианой мы пили чудесный горячий шоколад, у нас было всего полтора часа времени. Она тогда прилетела из Ставрополя и сразу летела дальше, в Каунас. Суета, чемоданы. Здесь особенно остро чувствуется одиночество. Я скучаю по самолётам. Они всё ещё стоят на лётном поле, но теперь мне к ним нельзя.

Странно теперь заходить сюда в банк или ещё по каким-то другим делам, а не для выхода на лётное поле. Я подбитая птица. Грустная птица.

Возвращаясь в кабинет, я оглядываюсь, не идёт ли мимо Антон. Нет, не идёт. Он уволился. Хотелось бы мне его увидеть? Нет. Что-то у него спросить? Тоже нет. Скучаю ли я? Нет. Нет? Ну, может, немного. Да нет, это просто привычка. Скоро пройдёт.

05 ноября 2012 г.

Австрия

Как я оказалась в Австрии – это отдельная история, не имеющая сейчас особого значения. О ней я расскажу в другой книге. Стоит лишь сказать, что полгода я жила на две страны. Пыталась учить немецкий, но говорила в основном на английском из-за страшно непонятного австрийского диалекта.

Я много раз возвращалась в Москву из разных уголков мира, и всегда довольно быстро приходила в себя. Но возвращаться в Москву после Европы – это совсем другое дело. Я была почти уверена, что готова сменить страну жительства.

Австрия прекрасна! Я часто летала туда напрямую или с предварительной прогулкой по Праге. Один раз летела через Мюнхен, впервые побывала в Германии. Ещё раз пожалела, что не родилась там.

Я побывала во многих городах Австрии – Зальцбург, Линц, Хальштатт, Эннс, Штейр… Штейр стал моим любимым. Природа Австрии – это просто сказка. Величественные неприступные горы, ухоженные поля, чистейшие озера, милые фермы и маленькие городочки, чистые улицы… Еда занимает отдельное место в их культуре – это незабываемый венский шницель, все виды мяса, множество сыров и вин, шнапс, мост… Страна Бетховена, Шуберта и Моцарта, бесподобная, поразительная, удивительная. Там всё прекрасно. Но я чувствовала, что мне чего-то не хватает. Это чувство наподобие голода. Душевного голода.

Последний раз возвращаюсь из Австрии в Москву в смешанных чувствах. За последние полгода я так часто была в Австрии, что она кажется мне вторым домом. У меня уже собраны вещи, чтобы переехать в Вену. Там у меня будет работа, для которой даже не надо увольняться из авиакомпании, я просто переведусь в австрийское представительство. Но я еду в офис и пишу заявление на увольнение. Оформляю доставку своих вещей грузом в Набережные Челны. Звоню хозяйке квартиры, чтобы искала новых жильцов. Что я делаю!…

Нет, я не хочу жить в Австрии. Она хороша для прогулок, для отпуска, отдыха, но не для жизни. Моей жизни. Я вдруг поняла, что моя жизнь ждёт меня дома. Я переезжаю в Челны. Маме скажу потом.

Прощание с Москвой

Первая неделя была размытой. Ещё оставались совсем свежие, режущие воспоминания, Германия с шумящей толпой туристов, Австрия со своим покоем озер и гор, взлетающие самолёты над нашим офисом. Всё это было одним большим комком воспоминаний, который теперь казался вылепленным из снега и постепенно таял в сжатых руках. Но я держала его, я не хотела смотреть, как он исчезает, поэтому прятала его в ладонях, наблюдая только, как капают вниз первые капли.

Несколько дней моё подсознание упорно боролось с желанием продолжать эту странную жизнь в Москве. После этой борьбы я вдруг остановилась, слушая только свои желания. Не думая о возможностях Москвы или Европы, о том, что меня тут может держать и прочем. И я чётко решила – уезжаю. Ничто не держало, ничто не пугало, ничто не способно было изменить это решение. 5 лет и 6 месяцев. И всего лишь одно заявление об увольнении. Стало легче, зная, что будущее стремительно меняет направление.

Мой план был готов – после отправки вещей грузом домой к родителям остаюсь в хостеле в центре Москвы, чтобы последние дни провести как турист, увидеть город с другой стороны, возможно, полюбить его, как я полюбила Минск или Белгород.

Оставались картины, которые нужно было раздарить, чем я и занималась напоследок. Приезжали друзья, удивлённо оглядывая полупустую квартиру, напоследок мы разговаривали о разном, вспоминали… Я чувствовала себя неуютно, когда кто-то пытался говорить мне: «Не уезжай, подумай, что ты делаешь, будешь жалеть». В моей голове план лежал чётко, красиво, спокойно, и мне так не хотелось, чтобы его раскачивали.

В один из таких вечеров я нарисовала картину, которую мои друзья прозвали «Днище» и уговорили отдать её им. Это была абстракция с коричневым ободком и бело-голубым центром, напоминающая воду в углублении пня или много чего ещё, стоило только включить фантазию. Она была так несовершенна, с подтёками краски, разводами и пятнами. И в этом несовершенстве была необъяснимая определённость момента. Взамен картины друзья подарили мне книгу «Москва, я не люблю тебя». Момент был шикарный – сидеть на упакованных вещах и держать в руках эту книгу…

И вот последнее утро в квартире, где я прожила 3 года. В которой выходила замуж, разводилась, начинала новую жизнь, учила немецкий, смеялась и радовалась новым успехам, разочаровывалась и надеялась снова. Вот уже пусты все шкафы, которые хранили вещи, привезённые из разных уголков мира, шкафы, которые я так долго очищала от фужеров и пыли при заселении. Пусты стены, на которых сначала висели безумные советские ковры, потом мои свадебные фотографии, потом мои картины. В которой засыпала одна сотни раз. В которой часто замерзала и плакала от одиночества. Кровать, которая была сейчас застелена последний раз мной. Конечно, эта квартира преобразилась с моим появлением, и следующие жильцы не будут первые 10 минут думать, не попали ли они в СССР.

Я закрыла эту дверь в последний раз. Внутри было так чисто и светло, как будто там жило безусловное счастье, никогда не знавшее боли. Пусть так и будет. Я вышла на улицу с рюкзаком, картиной и плюшевым барашком из Праги. Лишние вещи пришлось отправить домой почтой, так как было слишком тяжело носить их с собой всю последующую неделю – турист должен иметь при себе только необходимое. Барашек тоже поехал домой без меня. И я осталась совсем одна в этом огромном городе.

В центре я встретилась с Катей и отдала ей свою последнюю картину.

Небольшой уютный хостел на Арбате было несложно найти, и я с большим удовольствием уснула на несколько часов, мысленно настраиваясь на отстранённую от рутины волну. Проснулась я уже туристом ближе к вечеру и пошла гулять по Арбату. Как в первый раз. Я заходила в ответвляющиеся переулки, попутные музеи, кафе. Около полуночи стало одиноко. Зашла в пивной бар рядом с хостелом, выпила отличного питерского пива и почему-то с полным ощущением, что я в Питере, ушла в чтение книги.

На следующий день я с трепетом поехала в отдел кадров, наслаждаясь последней дорогой туда, где всё началось. Трудовая книжка была на руках, и с моей работой было покончено. С чувством выполненного долга я решила поехать в Парк Горького и попробовать научиться кататься на велосипеде. Однако, приехав туда, выяснилось, что прокат закрыт из-за дня ВДВ. Кругом были пьяные десантники, которые громко пели песни, ныряли в фонтаны, держа в руках флаги, били об асфальт арбузы. Было весело. Я даже сфотографировалась с одной компанией на память. И поспешила оттуда уйти, так как от людей, которые в 14:00 пьют водку, можно ожидать что угодно. С моста были видны красивые стройные ряды полиции, готовые в любой момент угомонить буйных празднующих. Тут же с моста в Москву-реку прыгнули двое десантников, что заставило моё сердце опуститься на уровень желудка. Спасатели быстро забрали их на катер под крики сослуживцев. А мой день ВДВ был окончен, и я направлялась в сторону метро Парк Культуры. Далее был день пешеходной Москвы, духоты и усталости. Вымотанная, но довольная, вечером я встретилась со знакомой в кафе на Чистых прудах. На полтора часа пропало ощущение изоляции. Потом был вечер с бывшей коллегой, разговоры о работе, которые меня по сути уже не волновали, и о мужчинах, которых «кажется не осталось». Утром я поехала во второй по плану хостел. Не могу сказать, что там было уютно. Зато близко к вокзалу, с которого через три дня мне предстояло отправиться домой. Болела голова, но уснуть я так и не смогла из-за телевизора в номере и других постояльцев. Поэтому второй раз созрела идея научиться кататься на велосипеде. Недалеко было до парка Сокольники, куда я и отправилась. Несмотря на предыдущие неудачи, я была полна уверенности. После третьего круга по парку я, наконец, нашла прокат велосипедов, который находился прямо у входа в парк, что заставило меня снова усомниться в своей координации.

И вот я держу в руках руль велосипеда, улыбаюсь и точно знаю – сейчас всё получится! Спустя 5 минут, 6 синяков и первые слёзы на глазах, уверенность почему-то начала таять. Ничего не вышло.

Вечер с друзьями-байкерами окончательно выбил меня из колеи, столько гулять я была не намерена. Но в душе теплилось всё пережитое вместе, встреча была очень уютной. Кто-то из них помнит мою свадьбу, кто-то даже видит разницу между мной до неё и мной после развода. А кто-то помнит меня наивной девочкой, приехавшей в Москву с одной сумкой и огромным желанием летать.

Следующий день приблизил меня к отъезду. Напоследок со странным чувством я съездила во все любимые церкви Москвы, в православный магазин, купила там несколько икон для мамы.

И вот Казанский вокзал, томительное ожидание в толпе потных людей разных национальностей, душный поезд, одиночество среди безразличных мне людей и книга, название которой говорило так много. Москва, а люблю ли я тебя? Возможно, турист, живущий во мне, любит тебя. Прощай, Москва.

06 августа 2013 г.

Возвращение

Потянулись долгие сутки до Набережных Челнов. Ночью стало холодно и не хватало даже двух одеял, чтобы согреться. Несколько раз я меняла положение, укладываясь то ногами, то головой к зловонному тамбуру, не могла понять, откуда дует больше. А с рассветом загремели двери туалета, заплакали дети, поток людей из тамбура и обратно носил по вагону табачную вонь.

Последний час длился ещё вечность. Мне казалось, что все на меня смотрят. Стало даже не по себе – если в Москве я привыкла, что никому до тебя нет дела, то здесь получается, что меня будут рассматривать постоянно? Или пакет с иконами не может принадлежать человеку с татуировкой на полруки?

Поток моих уже почти негативных мыслей прервал приближающийся вид вокзала. Папа встречал меня прямо у вагона. И сразу всё встало на свои места, никто больше не пялился, не обсуждал меня, и я вспомнила, что мне нет дела до мнения окружающих. Как будто он стоял тут с тех пор, как отправил меня в Москву.

Этот приезд был не обычным кругом почёта по друзьям и родственникам в темпе вальса, это было нечто более серьёзное, не требующее спешки. Никто не звонил мне и не хотел срочно встретиться, ведь я не уезжала обратно на следующий день, как обычно. И мне надо было прийти в себя.

Город казался тесным, стены давили, чувство хаоса в голове создавало ощущение вакуума. Я сбежала из города, где всё мне казалось чуждым, где от одиночества хотелось лезть на стену. Сбежала сюда, где всё родное, где воспоминаниями дышат даже избитые дороги. Но что-то случилось с этим местом, дома вдруг стали ниже, а воспоминания, которыми они говорили со мной, начали меня в чём-то упрекать. Я всё ещё любила многих людей здесь, но сейчас была не готова видеть даже самых близких. Думала, буду проводить вечера в задушевных беседах с мамой – на деле закрываюсь в комнате и учу немецкий. И на каждом слове, напоминающем Австрию, сглатываю огромный нервный комок. «Gesundheit – женского или мужского рода?» – вспоминала я по пути в CafezumChris зимним вечером в Линце…

Удивительно, но привычную, порой губительную страсть к одиночеству я привезла с собой. Я рассматривала этот город, как будто впервые. Гуляла по его улицам, стараясь стряхнуть налёт воспоминаний и покрыть чем-то новым. Старалась не заводить связей, держаться в стороне. Нужно время.

07 августа 2013 г.

Казань

Вы когда-нибудь чувствовали солнце в комнате без окон? Сегодня было именно так.

Утро было потрясающим. После испытанного накануне стресса с поездкой в Казань, крохотная комнатка в хостеле просто светилась даже в темноте. Я люблю маленькие комнатки, где умещается только кровать и маленький столик. Это создаёт ощущение защищённости, уюта. Коридоры были запутанные, витиеватые, разрисованные граффити, но излучали необыкновенный свет, радость. Никогда ранее мне не хотелось улыбаться ранним утром, стоя босиком на холодном полу в пустом коридоре среди разрисованных стен. Я была не просто рада, я была счастлива. Выйдя на улицу, я закрыла глаза, вдохнула свежий казанский воздух, огляделась и пошла к метро. Голуби слетались со всех сторон, люди куда-то шли, и не знали, что среди них человек, который вдыхает этот город заново, впитывая то самое одиночество, которое приносит радость единения с чем-то новым. Моя мама лежала в казанской больнице после операции по удалению половины лёгкого, а я была счастлива, просто потому что она жива, потому что она могла говорить со мной, что я скоро её увижу, и что она ждала меня. Внутри билось всё то же сердце, и мучили те же воспоминания, но незримо присутствовало нечто новое. Перед глазами всплывали Австрия и Прага. Глядя на старинные улочки, на глаза наворачивались слёзы от тоски по ушедшему. По большой любви, которой больше нет, по тем местам, где она жила. Самолёты.

Метро, которое пахло новым пластиком, напомнило о Москве и размазало сосредоточенность мыслей.

С вокзала Казани я уезжала тогда в Москву на собеседование, не зная, что меня ждёт. Сюда же я возвращалась, утомлённая столицей и сидела растерянная в автобусе после звонка из авиакомпании с сообщением о том, что я принята.

29 сентября 2013 г.

* * *

Я пошла учиться петь в церковном хоре. Кто бы мог подумать. Я и Церковь. Ещё в начале года моя жизнь была разбита, и я металась в своём унынии и страстях как муха в паутине. Был период полного упадка физических и душевных сил, пару месяцев я даже не исповедалась, хотя это уже стало частью моей жизни. Всё стало умирать внутри, ничто не приносило радости. Австрия была прекрасна, но меня не радовала даже перспектива переезда туда. Москва затягивала и угнетала безразличием, расчётливостью, праздностью и одиночеством. Пора было что-то менять. И вот я в Челнах. Снова, спустя шесть лет. Сотни раз думала об этом, но, когда это случилось – я так и не смогла понять причины своего решения, пока не встретила ЕГО…

Мы были знакомы почти 15 лет… Но ничего не знали друг о друге всё это время. Я встретила его в церкви. Я кое-что помнила о нём… симпатичный молодой человек, как-то связанный с театром… Актёр, вроде. Что он делает в церкви?

Вот я снова иду по улицам этого города, забытым, покрытым воспоминаниями. Пропитываюсь новой жизнью, свободной от оков большого города, оставленного там, в череде беспросветно уничтожающих событий столичной суеты. Я вдыхаю воздух города, который так хотела забыть. Как ни странно, это просто город с теми самыми домами и улицами, где я жила шесть лет назад. Появилось ощущение, что мне больше некуда спешить. Что можно, наконец, отбросить всё лишнее и заняться главным – жизнью. Больше не было растерянности внутри, панического чувства, что жизнь летит мимо, а я не успеваю за ней. Я была там, где нужно. Мы пришли вместе с мамой в храм на вечернюю службу.

В конце службы я увидела его, он подошёл, поздоровался. Моя мама была так рада, что мы с ним знакомы, он ей давно нравился как чтец в храме и как звонарь на колокольне. Я была настроена на сосредоточенное исправление жизни, уединение и тихое счастье от того, что моя жизнь потекла в спокойном ровном русле, что у меня теперь есть время. И уж конечно у меня в планах не было никаких новых отношений. И нет, ничто не сломалось в моей душе в тот момент. Появилась только непонятное тепло от того, что он здесь. Как будто меня носило по всему миру, а он тем временем был здесь – это было настолько важно и настолько необъяснимо, что я не стала сразу вникать. Он теперь служит в церкви. Его зовут Дима, мы познакомились, будучи подростками. Мы были неформалами, одевались в балахоны с «Арией», ходили на рок-концерты и пели под гитару в переходе. И теперь встретились в церкви.

10 октября 2013 г.

* * *

Моя жизнь набирала новые обороты, учёба увлекала меня, и я была рада всему, что со мной происходит. Наш студенческий хор иногда участвовал в небольших концертах, это было волнительно. Новая работа, не связанная ни с самолётами, ни с компьютерами. Мне не хотелось совершенно ничего менять. Я не спешила, не боялась и не стремилась снова куда-то уехать. Это было что-то кардинально новое.

Поздней осенью я заболела. Сначала болела на работе, упорно отказываясь идти на больничный. Впервые тогда мы с Димой встретились вне стен церкви. Сидели в кафе «Молоко» и пили много чая. У меня была температура и жуткая слабость, но говорить с ним было важнее, чем лежать в кровати и питаться лекарствами. Мы много говорили о поездках, самолётах, театре. Оказалось, нам интересно вместе.

* * *

Осенняя бессильная простуда. Мокрые улицы, остывающий воздух, в котором витает ожидание новой зимы, очередной маленькой жизни, свежести первых снежинок, тающих на лице. Котёнок у храма с разбегу прыгнул мне на колени, прижался. Не понимает, что я, как обычно, спешу. К вечеру на душе стало особенно радостно и тепло, я пришла домой, закуталась в плед с кружкой горячего клюквенного морса в руке.

Вдруг понимаю, что бежала в никуда. Бежала без оглядки, с уверенностью – не вернусь! Бежала от себя, от города, от боли, от давивших сердце воспоминаний. Больше мне некуда бежать. Я дома.

05 ноября 2014 г.

Монастырь

Неожиданно в голову пришла мысль – поехать в монастырь. Идея была чёткая, оформленная, готовая, не подлежащая обсуждению. Я была удивлена ей, но стала искать варианты для поездки. Приближались новогодние праздники, и я хотела их использовать для данной цели. В голове крутилась дикая мысль: «Где я и где монастырь?! Одумайся!». Но это решение было таким важным, таким сильным, мне казалось, свершилось нечто невероятно глубокое, эпохальное, что способно изменить всю мою жизнь. Как будто раньше мне кто-то запрещал ехать в монастырь. Эти мысли роились во мне так сумбурно, радостно и тревожно, что я не могла думать ни о чём другом. В моей душе уже было то самое уединение и покой, к которым меня тянуло. Моя душа рождалась вновь. Впервые я испытывала радость от того, что не буду отмечать Новый Год. Это уже не та жажда одиночества, которая привела меня в Магадан на Новый Год. Это было нечто новое. Мне нужно было уехать, чтобы во всём разобраться, привести в порядок мысли, остановить сумасшедший бег времени. Итак, впервые мой путь лежал в монастырь.

Мои коллеги по работе как раз ехали в нужный мне город и взяли меня с собой. Остановившись у монастырских ворот, они долго смеялись и не могли поверить, что я останусь здесь на праздники. В машине всё заднее сиденье было заставлено продуктами и алкоголем к Новому Году, и, конечно, им было не понять меня.

В монастыре меня направили к монахине Людмиле, которая занимается расселением паломников. Она провела меня в соседнее здание, и мы вошли в маленькую коричневую дверь. Коридор был тёмный, замысловатый, через несколько поворотов мы оказались в келье. Внутри было уютно и тепло от печки, на стене висели иконы, на подоконнике стояли свечи. У входа стояли валенки. Рядом я поставила свои. Меня оставили располагаться, после чего идти в храм на службу. Внутри было уютно, хотя, конечно, всё было старое, изношенное, деревянный пол скрипел, но я была готова к любой обстановке и меня всё радовало. Меня назначили на работу в кухне на время пребывания в монастыре.

На службе было всего два человека, голос священника наполнял весь храм. Меня удивила потрясающая акустика в храме, звук отражался от стен, поднимался вверх и звенел долгим эхо.

В келье со мной поселилась Муза. В прямом смысле – женщину, торгующую в местной лавке, так и звали. Она одинокая и встречать Новый Год дома ей было тоскливо, решила переночевать в монастыре.

В восемь вечера начиналось общее чтение вечернего правила в храме. Это было для меня чем-то абсолютно новым. Шесть монахинь собирались в холодном полумраке, одна из них начала чтение. Я ещё ни разу не слышала чтение вечернего правила в храме, было интересно, необычно. После акафиста был крестный ход вокруг всего монастыря. За стенами всё шумело и взрывалось, Новый Год неминуемо подступал. Во время крестного хода я смотрела на кресты куполов, на полуразрушенные здания рядом с храмом и думала – это иной мир. Мне не хочется покидать эти стены.

В келье мы с Музой съели пару мандаринов и легли спать. Впервые Новый Год настал для меня во сне. И это ничуть не волновало, я только ждала утра, чтобы пойти на общее правило. Пьяные люди расходились по домам, слышались крики и шум, а мы шли на молитву. Такого в моей жизни точно не было. Меня переполняла радость, даже восторг от происходящего.

В монастыре было много работы, стоял мороз, снег валил кучами, и помимо работы в кухне я гребла его лопатой перед входом в храм. Спали мы мало, а еда была постной, но очень вкусной. Я вставала в 4 утра, шла на молитвенное правило, потом работала в кухне. Всё это время я с удивлением замечала, что меня переполняет радость.

Через пару дней мне поручили занять работой новую помощницу Нину, ей всего 13 лет. Сначала стало не по себе, но скоро я увидела, что монахини рады тому, что есть я и могу её чем-то занять, следить за ней, и они могут не отвлекаться от своих дел из-за неё.

Мы с Ниной долбили лёд на территории монастыря, ещё нужно было убраться на стройке нижнего помещения храма. С виду это казалось невозможным. Надо было перетаскать обломки кирпичей, листы металла, доски… Чтобы отмыть пол от известки, нужна была вода, а за ней надо было бежать в соседнее здание по двадцатиградусному морозу. Я подумала, что к Рождеству мы должны успеть, благо, было ещё несколько дней в запасе. Однако, как ни странно, мне нравилось убираться там, наблюдать, как постепенно из неведомого хаоса возникает чистое отремонтированное помещение, это радовало глаз. Спустя три с небольшим часа вся работа была сделана. Пришла монахиня Людмила, позвала нас на обед, разрешила отдохнуть. На что мы радостно ей ответили, что всё готово. Вся одежда была в известке, руки обветрены, страшно хотелось есть, но мы были довольны. Обед показался настолько вкусным, что ели молча, не глядя по сторонам, и всё время улыбались. Суп с гречкой и рис с винегретом – что может быть вкуснее. Монахиня Серафима пекла постные печенья на рассоле, просто из ничего! Дала нам попробовать, это было настолько потрясающе, что мы вспоминали их ещё несколько дней.

В келье мы готовились к исповеди. У Нины она будет первая. Я отвечала на её вопросы как могла. Нина писала долго и сосредоточенно. Потом мы пошли в лавку за свечами и на службу. Нина ушла через час, а я стояла до конца.

В трапезной мы собирали подарки детям на Рождество. Нина была грустная, глаза на мокром месте. Когда я спросила в чём дело, она ответила, что ей хочется пойти в лавку и почитать книгу про земную жизнь Иисуса Христа. Днём мы смотрели эту книгу вместе, ей она очень понравилась, и позже я уловила момент и купила книгу. И сейчас я решила не ждать Рождества, пошла в раздевалку за книгой, которая лежала у меня в кармане куртки. Вернулась через минуту и вручила ей. От радости она расплакалась у меня на плече.

Я устала, но домой не тянет, не представляю, как возвращаться туда. Здесь у меня ощущение, что я в центре жизни, в самом нужном месте. Здесь всё иначе.

Перед Рождеством было много работы – генеральная уборка трапезной, установка и украшение высоченной ёлки, подготовка посуды и, конечно, очень много готовки! Нам пришли помогать пятеро прихожан храма, иначе мы бы просто не справились, ведь надо было приготовить праздничный стол на 70 человек!

Когда подготовка была окончена, нас отпустили в келью до начала службы. По пути я остановилась около храма и задумалась. Прошлое показалось далёким, растворилось в ночной тишине и хрустящем морозе. Подумалось вдруг, что люди могут меняться. Может, и у меня получится.

Это будет моё первое осознанное Рождество. Раньше оно было для меня каким-то не совсем праздником, не имеющим глубокого смысла. Теперь же я его ждала как чуда.

Может, мне остаться здесь насовсем? Представляю, как сяду в автобус, покидая монастырь. Сердце сжимается от тоски. Как пусто будет внутри…

Ночью мы дружно идём на величественную праздничную службу. К храму тянется народ со всего города. Служба длится до трех часов ночи, потом мы отправляемся на трапезу, она красивая и торжественная, но недолгая. После неё мою посуду до шести утра. Выхожу на улицу – тепло, радостно, падает лёгкий снег. Выдыхаю с облегчением. Христос родился. Работа окончена. Всё хорошо.

Сплю два часа, читаю утреннее правило и снова иду на кухню. С удовольствием ем селёдку под шубой. Иду собирать вещи. В какой-то момент ехать хочется. Нет, даже не ехать. Собирать вещи. Это напоминает мне о десятках переездов и поездках. Но тут же вспоминаю, что это не просто поездка. Это возвращение в другой мир. Становится грустно. Напоследок обхожу территорию монастыря по высоченным сугробам, снег набивается в валенки. Кругом тихо, людей нет. Белоснежное поле такое мирное.

Впервые в этом году покидаю стены монастыря. Восемь дней. Ощущение, что несколько месяцев. Время здесь ведёт иной отсчет. А скоро я пойду по улице города, разглядывая людей, опьяненных праздниками, и буду удивляться, почему они не молятся перед едой.

29 декабря 2013 г. – 7 января 2014 г.

* * *

Вчера я шла по городу и думала – как же далеко всё отошло на второй план после монастыря. Я пыталась послушать привычную музыку, чтобы вспомнить, кто же я, кем я была. Но не смогла. Раньше я так любила гулять в наушниках по лесу за Авиагородком. Музыка сопровождала меня на каждый рейс и по пути в гостиницу. Теперь она мне не нужна. Тишина в голове меня вполне устраивает.

Потом встретилась с Димой. Город оживал для меня вновь. Я будто вернулась из другого мира.

* * *

Скоро полгода как я снова замужем. Всё очень изменилось.

Мой муж – лучший человек на свете. Может, мне и было страшно снова идти замуж. Но я решила рискнуть и не прогадала.

07 января 2015 г.

Завод

В книге Артура Хейли «Колёса» подробно описывается жизнь автомобильного завода. Конечно, с 1971 года многое изменилось, а кое-что кажется прямо-таки комичным – что тогда описывалось как мечты и фантазии талантливых дизайнеров, сейчас воспринимается как всегда существовавшее. Однако многие принципы автомобилестроения остались прежними. А главное – люди на заводе и вне его остались всё такими же. Когда я читаю его книги, кажется, что он пишет о сегодняшнем дне. Глядя на измученные, часто равнодушные лица работяг цеха, спешно направляющихся к проходной на обеденный перерыв, я думаю: «Ничего не изменилось». Конечно, мы не в Детройте, и у нас нет расовых проблем, но, пожалуй, на каждом заводе простые работяги, которые от звонка до звонка изготавливают детали, видят жизнь с совсем другого ракурса, нежели обитатели верхнего этажа – офисных сотрудников. Впервые переступив порог верхнего этажа, мне показалось, что я скована по рукам и ногам, что здесь царит атмосфера замкнутости, угнетающей бюрократии. Зато, когда я попадала в цех, у меня автоматически расползлась улыбка от уха до уха – невероятно! Вот оно, сердце завода, кипящее, живое, действующее! Кто-то разгружает детали, а кто-то тестирует едва собранную машину. Вот оно – ощущение, что происходит нечто важное, существенное.

Интересно, у нас в цеху тоже происходят такие жестокие страсти, как у Артура Хейли в романе? Насколько я знаю, никто не пытался размозжить коллеге руку или затеять подпольную лотерею. Как бы то ни было, все аналогии в моём сознании проходят через призму мыслей Хейли.

Да, я теперь работаю на заводе.

У меня, наконец, появилось время для чтения. Я всю жизнь была чем-то занята до и после работы, и времени на чтение оставалось крайне мало, одна книга могла ждать того, что я перелистну её последнюю страницу, около месяца. Теперь же у меня есть двадцать минут утром, пока я еду в трамвае, десять минут до начала рабочего дня в моём кабинете, пока не раздастся гудок к началу рабочего дня, затем десять минут во время регламентированного перерыва, часть обеденного времени после столовой, ещё десять минут второго перерыва в 15:00 и двадцать минут в трамвае по пути с работы. Странно, что люди в трамвае не читают. Видимо, эту привычку я привезла из Москвы. Только один мой коллега всё время держит в руках какую-то техническую документацию. Остальные слушают музыку в наушниках, причём одна девушка каждое утро стоит передо мной, в самом начале вагона, и включает её так громко, что оборачиваются все пассажиры. Кто-то играет в телефоне, смотрит в окно, разговаривает с соседом, ругается с кондуктором, а я – читаю, наблюдая за ними в те моменты, что нужно оторваться от книги, дабы осмыслить что-нибудь важное из прочитанного. Или чтобы вспомнить что-то из своей жизни, о чём мне напомнили слова автора.

Водитель трамвая сегодня какая-то несобранная, уже два раза объявила не ту остановку, извинилась и объявила заново. Как странно. Небо Дальнего Востока, моросящую свежесть австрийского утра, солнечное тепло Ташкента я променяла на грохот трамвая где-то в небольшом городе-заводе. Жалею ли я? Вряд ли. Иногда мне кажется, что я живу уже двести лет и всё позади – гул двигателей, стук рельсов, шуршание колёсиков чемодана по ровному асфальту Европы. Всё куда-то ушло. Я словно ветеран, вспоминающий былые жаркие дни на поле боя, грустно смотрю из окна трамвая. Мне тридцать лет, и во мне столько всего ушедшего, что хватит на роту солдат. Как тяжело иногда снять с плеч этот багаж событий и пожить пока ещё молодой, беззаботной жизнью тридцатилетней женщины. Путь, проделанный от гражданской авиации до автомобилестроения, весит как добрая половина жизни. Иногда я чувствую, что устала.

«После каждого из нас остаётся

памятник – в мраморе или в воздухе»

(Артур Хейли, «Колёса»)

Переезд

Я переезжаю вот уже девятнадцатый раз в своей жизни. Удивительно, я думала меньше, пока не посчитала. На этот раз мы переезжаем вместе с мужем, и самые тяжёлые этапы на мои хрупкие плечи уже не ложатся. Я даже рада, что мне не нужно самой тащить на пятый этаж диван, стиральную машину и прочее. Мои переезды по Домодедово были куда проще – ни мебели, ни техники, только одежда, обувь и книги. Как быстро человек обрастает вещами, привязывает себя к земле. У меня не вышло всю жизнь прожить налегке.

И сейчас мой муж тащит сумки в крошечную однокомнатную квартиру на пятом этаже пятиэтажки, и я обречённо отмываю очередные чужие стены. Мне нравится здесь, уютно и спокойно, никаких бомжей в подъезде и алкоголиков под окнами. Но это снова не моя квартира, не мой дом. Просто очередной зал ожидания. Но это неважно. Важно, что рядом человек, который переживёт со мной ещё хоть миллион переездов. Девятнадцатый раз раскладываю свои вещи по шкафам и не могу сказать, что мне не грустно. Кто-то, прожив всю жизнь в одном доме, наверное, скажет, что это дикая скукота. Может, так и есть. Но жить на чемоданах тоже надоедает. Мой муж – я словно втянула его в эту игру, в эту шальную жизнь бродячего цирка. «Да-да, ставь сюда». Отличный вид из окна. Во дворе детский сад, много деревьев, полосатые кошки, припаркованные чуть не друг на друге машины. Похожий вид из окна у меня уже был, где-то в Авиагородке. Моя жизнь переплетается этими образами, бликами, «вроде бы то же самое». Мне нравятся эти шторы и утреннее солнце, которое радостно гуляет по ним своими весенними лучами. А пахнет как два года назад, в Австрии, когда я гуляла по только что проснувшемуся Зальцбургу. Кажется, ничего не прошло, ничего не изменилось. Вот он, запах того дня. Разве что шрам на моём лице, наконец, посветлел и уже не кричит так громко о событиях во Вьетнаме. Девятнадцатый раз я выбрасываю чужой хлам и превращаю этот дом в свой, пусть и временный. До сих пор на моём холодильнике красуется магнит из Анапы, подаренный мне пассажиркой в июле 2009 года.

Однажды я умру, и кончатся мои скитания. Мои вещи, наверное, продолжат путешествовать по чьим-то рукам, а душа продолжит путешествие в ином мире. А тело навсегда найдет покой. Иногда мне кажется, что я живу уже слишком много. Надолго затихаю у окна, всматриваясь в небо. Такое же небо было в городе Линц в день моего рождения. Такие же берёзы разбрасывали свою аллергичную пыльцу в лесу Авиагородка, где я любила гулять перед рейсами. Так изменилось ли что-то? Или всё это живёт внутри меня и, посмотрев в небо, я могу вернуться в любой из этих дней? Если я ещё могу вспомнить небо Магадана или гладь Амура, значит ничего не исчезло. Автобусные билетики, магнитики, посадочные талоны, крошечное гостиничное мыло из Вьетнама. Как части собственного сердца, раскладываю на кровати потрёпанные карты и заметки. А потом снова собираю в коробку, убираю в шкаф и ещё долго сижу молча. Но ведь иначе не бывает. Рано или поздно заканчивается кочевая жизнь и начинается настоящая. Я бы не пошла сейчас снова работать бортпроводником, это точно. Но я безумно скучаю по путешествиям. Скучаю по уменьшающейся под фюзеляжем земле. Я любила ту жизнь.

Я – это тысячи местечек на планете. Я – чемодан с частичками измотанной души.

28 марта 2015 г.

* * *

И вот жизнь снова возносит меня над землёй. Моя палата в роддоме находится на седьмом этаже. Я держу на руках свою маленькую дочку, а муж пытается рассмотреть нас с земли через объектив фотоаппарата. Дрожащим голосом он спрашивает меня по телефону, какая она, какие у неё глаза, какой носик, как она плачет и как шевелит маленькими ручками. Я смотрю на неё с замиранием сердца.

Вот она, моя новая жизнь! Там, внизу, с фотоаппаратом в руках. Здесь, у меня на руках, в этом маленьком свёртке. И тут, в сердце, которое теперь никуда не спешит и верит, что Бог меня не оставит. Теперь всё будет хорошо.

05 мая 2016 г.

А в это время…

Сегодня Риту сбила машина после рейса. Она жива, но в тяжёлом состоянии. Дома её ждут двое детей.

Недавно умерла начальница службы планирования, где я работала после списания. А что по поводу остальных героев книги…

Рамиля живёт в Челнах, её дети уже большие, старший ходит в школу, они с мужем ждут третьего ребенка. Мы часто общаемся, встречаемся и крепко дружим.

Элиана родила двоих детей и сейчас живёт в Домодедово. Мы до сих пор часто общаемся.

Надя замужем, в декрете, у неё растет сын Ваня. Мы часто переписываемся.

Сэр Ёжик живет в одном городе со мной, он женат, у него двое детей, мальчик и девочка. Мы всё ещё дружим.

«Знаешь, Серёж, я когда-нибудь напишу книгу. В сознании постепенно зреет мысль. Ничего не отвечай на это, просто знай, что когда-нибудь я напишу её… и ты её обязательно прочитаешь».

– и да, он на самом деле её прочитал.

Люба живёт в Ханты-Мансийске, у неё муж и двое детей. Они строят большой дом почти в лесу среди заснеженных сосен.

Галина Анатольевна жива, иногда мы созваниваемся. Она живёт с внуком Яном.

С Машей мы тоже поддерживаем связь, она с семьёй живёт в Челнах. Лизе уже 6 лет.

Про Асю я ничего не знаю.

Нарине вышла замуж за Тахира, они купили квартиру в Авиагородке. Она летала в другой авиакомпании, пока не вышла в декрет. Недавно у них родился сын.

Максим, с которым мы летали на Камчатку, умер в 34 года от инсульта. У него тогда только-только родился сын. Настя, которая была тогда с нами в экипаже на Камчатке, сейчас мама, у неё растет дочь Варвара. У Светы из того же экипажа растет сын, она переехала в Томск.

Рано родила дочку Лизу, мы виделись, когда она была совсем маленькой. Недавно мы нашли друг друга в интернете. Рано всё ещё летает, Лизе уже пять лет, старший сын совсем взрослый.

Кристину видела последний раз на мосту около парковки аэропорта, она тогда шла обеспокоенная и растерянная – узнала, что беременна. Недавно я нашла в лётной тетради номер её телефона и написала. Она ответила! Её дочери сейчас пять лет, Кристина всё ещё летает, но в другой авиакомпании.

Маша Тихонова живёт в Аше, у неё трое сыновей, недавно они переехали в свой дом. Мы всё ещё общаемся.

С Юлей Низамутдиновой мы потеряли связь после последней встречи в Уфе.

С Семёном мы общались пару лет назад, он стал шефом.

Таня теперь работает в службе планирования другой авиакомпании. У неё дочка Катя.

С Михаилом Сергеевичем мы долгое время работали на одном этаже, когда я занималась автоматизацией планирования. В жизни он совсем не злой и не суровый, добрый умный дядька, мы часто помогали друг другу по работе.

09 января 2017 г.

P.S.

На создание этой книги меня вдохновил муж, когда мы были женаты всего месяц. Как-то я написала небольшую заметку про Новый Год в Магадане, и она ему очень понравилась. Он просил новых историй, подробностей, ведь он тоже любит путешествия, и ему было интересно узнать что-то новое об авиации. Мне казалось, что это банально – просто жизнь и работа одного человека, но постепенно муж убедил меня в обратном. Он считает, что жизнь каждого человека – это самая живая, настоящая история, которой нет идентичных. Каждую новую главу он ждал и читал с неподдельным интересом, смеялся, грустил, переживал вместе со мной каждый момент и радовался, что, пройдя через всё это, я вернулась.

Вспоминать многие периоды, события, истории и связанных с ними людей оказалось занятно и трогательно даже для меня самой, я заново проживала каждый день и мысленно возвращалась в множество мест, где я была когда-то. Я подняла свои лётные записи, заметки из дневника, фотографии из личного архива, напрягла память и по крупинкам восстановила ход событий, это было повторное погружение в открытия того времени, радостные, грустные, волнительные, теперь уже далёкие, но незабываемые.

Эта книга о постоянном путешествии – из одного города в другой, из одной страны в другую, из одного возраста в другой, из одного мировоззрения в другое. Это история моей жизни.

Книга основана на реальных событиях, но не является на 100% документальной. Почти все имена и фамилии вымышлены, совпадения случайны.

Список терминов представлен в конце книги.

Книга начата в 2014 году.

КОНТАКТНЫЕ ДАННЫЕ АВТОРА:

Rusina.e30@gmail.com

Читайте новости о книгах автора, оставляйте отзывы, смотрите реальные фото из описанных в этой книге историй:

ВКонтакте: https://vk.com/dusha.v.chemodane

Facebook: https://www.facebook.com/ekaterina.rusina.777

Instagram: dusha_v_chemodane

P.P.S. Вика

Посвящается Виктории Коваль

Автор фото Степан Змачинский / МЧС Медиа

Когда я впервые увидела это фото, полученное мной в сообщении в социальной сети, я не сразу поняла, что случилось с книгой, почему она в снегу, в грязи?!… Прежде чем я прочитала поясняющее сообщение, в голове успели пронестись разные предположения. Кто-то её выбросил? Потерял? Я и подумать не могла, какая на самом деле история скрывается за этой фотографией…

11 февраля 2018 года произошла трагедия, унесшая жизни 71 человека. Самолёт Ан-148 авиакомпании «Саратовские авиалинии», выполнявший рейс из Москвы в Орск, потерпел крушение в Раменском районе Московской области.

Со слов Алексея Беседина, начальника караула пожарно-спасательной части №127:

«Когда подъехали непосредственно к месту событий и начали проводить разведку, то по внешним признакам ничего

не обнаружили. Перед нами было чистое поле, не было видно ни огня, ни дыма. Мы нашли человека, позвонившего в диспетчерскую, и он показал нам место, где упало воздушное судно.

Мы оставили технику и пошли пешком по полю. Пожарные машины бы просто не проехали, увязнув в сугробах. Нам пришлось пройти где-то метров 600—700. В некоторых местах снега было по пояс. Был сильный ветер и шёл мокрый снег.

Когда мы нашли непосредственно место крушения, по количеству обломков стало ясно, что это самолёт, а не вертолёт.

Мы приступили к разведке и установили, что фрагменты самолёта были разбросаны в радиусе примерно одного километра. Мы нашли место первого соприкосновения самолёта с землёй. Там была яма размером примерно семь на четыре метра и глубиной до полутора метров. Поле было усеяно сумками,

предметами одежды, документами. Среди бумаг я нашёл билет, где было написано, что самолёт следовал по маршруту Домодедово – Орск. Так мы поняли, какое воздушное судно разбилось.

Мы кричали, надеясь, что отзовётся кто-нибудь из выживших в катастрофе. Но в ответ – тишина.

….

Позже на место стали прибывать дополнительные силы спасателей, четыре вертолёта с сотрудниками МЧС России, оперативные

группы, медики. Поисково-спасательная операция была организована сразу же, несмотря на непростые погодные условия и сложный рельеф местности. Прибыла тяжёлая техника. Были проложены подъездные пути.

С такой тяжёлой катастрофой я столкнулся впервые. Таких последствий я в своей работе не видел, но всё равно мы искали выживших, хотели спасти и помочь…».

(портал «МЧС Медиа», автор статьи Александр Зеленков)

Среди прибывших сотрудников МЧС был фотокорреспондент Степан Змачинский. Работы было много – обломки разлетелись на площадь более 30 гектаров. Степан провёл весь день на месте трагедии. Это была первая авиакатастрофа, куда вызвали Степана за время его работы в МЧС, это было жутко – тела погибших, обломки самолёта, вещи…

В июле 2018 года я получила сообщение от Степана. Он написал, что был на месте падения самолёта Ан-148 и там, среди всего этого кошмара, обнаружил мою книгу «Душа в чемодане», она была покрыта грязью, снегом, обложка была местами порвана, но название можно было прочитать. Ничего брать с места трагедии было нельзя, поэтому Степан сделал фото. Позже он нашёл фрагмент книги в интернете и прочёл, а бумажную версию так и не смог найти ни в одном книжном магазине. И тогда он нашёл меня в интернете и написал:

«Честно признаюсь, когда я увидел вашу книгу на заснеженном поле, меня долго мучили мысли – чья же она была, может быть она принадлежала кому-то из членов экипажа, а может из пассажиров… Из членов экипажа читать её могли, пожалуй, бортпроводницы Анастасия Славинская или Виктория Коваль».

Одно из имён показалось мне знакомым. Я проверила свою переписку в социальной сети, и оказалось, что за два месяца до авиакатастрофы я отправляла книгу с автографом одной из бортпроводниц этого рейса – Виктории Коваль! Я написала сообщение маме девушки, выразила соболезнование… она ответила, что Вика на самом деле всегда брала с собой книгу. Не знаю, был ли это именно тот экземпляр, что я отправляла Вике, но почему-то уверена, что да. Я долго не могла прийти в себя. Я переписывалась с этой девушкой, которая так любила летать! Которой был тоже 21 год – как и мне, когда я пришла в эту профессию. У меня до сих пор стоит перед глазами то фото, которое прислал мне Степан. Тот самолёт вылетел из моего родного аэропорта Домодедово…

Я отправила Степану бумажный вариант книги, чтобы он наконец смог её прочитать…

Позже мне написала подруга Виктории – как она увидела эту книгу у Вики и попросила её почитать, когда она закончит. Она также написала, что до сих пор не верит в произошедшее, для неё Вика как будто всё ещё в командировке. Вот что она рассказывает:

«Вика была очень добрым, отзывчивым человеком, готовым всегда прийти на помощь. Очень простая и приятная в общении, чистая и наивная. Я даже говорила ей, что нельзя быть такой доброй со всеми.

Она была мне самым близким, дорогим человеком, мы с ней были неразлучны – мы были лучшими подругами и коллегами. Мы обе безумно любили небо и самолёты, они окружали нас повсюду – на футболках, на заставках, кружках… Вика горела этой работой, она так ждала каждого рейса. Ночью перед трагедией Вика позвонила мне, а я только вернулась из эстафеты и была страшно уставшая, не смогла ответить. Если

бы я знала, что больше у нас не будет возможности поговорить! С тех пор я всегда отвечаю на звонки, неважно, насколько я устала».

Двоюродная сестра Вики тоже написала мне, что она была прекрасным, добрым, жизнерадостным человеком и очень помогала своей маме. Работала без выходных – полёты были её мечтой, которую она воплотила в жизнь. Через пару дней после этого рейса она должна была получить права, уже купила машину, но не дождалась этого дня…

Мама Вики также писала, что она была просто ангельским ребёнком, каждому бы такую замечательную дочь…

Вика написала мне в первый раз 15 сентября 2017 года. Она спрашивала, остались ли у меня ещё бумажные книги. Но заказать книгу она собралась только 12 декабря – всё было некогда между рейсами… Это было за два месяца до катастрофы. Под Новый Год Вика получила книгу и написала мне благодарность за тёплые слова, подписанные на обложке. Сейчас я уже и не помню, что написала… Но учитывая, что трагедия произошла спустя полтора месяца после того, как Вика получила посылку – я уверена, что там, на месте катастрофы была именно её книга, ведь с такой частотой рейсов она не успела бы её прочитать и наверняка брала с собой, чтобы почитать на наборе высоты или снижении.

Потом мне вдруг стали приходить сообщения от незнакомых людей – родственников и близких тех, кто погиб в этом рейсе. Они просто рассказывали мне о своём горе. Книга, попавшая в тот самолёт, невидимой нитью объединила нас. Я ощущала боль этих людей, необходимость с кем-то её разделить. На том заснеженном поле оборвалось так много жизней.

На страничке у Вики до сих пор закреплена цитата: «Самая красивая работа связана с желанием летать» из песни лётчика Вадима Захарова. Первая презентация моей книги тоже заканчивалась записью этой песни…

Оглянись назад без суеты – вряд ли сможешь ты сам себе ответить строго,

Кто из вас дорогу выбрал – ты или же тебя выбрала дорога.

Вечно в этом слове «высота» будет недосказанное что-то,

Самая красивая работа связана с желанием летать…

Список терминов

Обслуживание – под обслуживанием обычно понимается полный цикл обслуживания пассажиров во время полёта – раздача пледов, соков, воды, горячего питания, сбор посуды, торговля беспошлинными товарами, выдача в аренду персональных медиа плееров и т. д.

Касалетка – алюминиевый контейнер для горячего питания на борту.

Чартерный рейс (чартер) – рейс, выполняемый авиакомпанией по заказу туристической компании.

АСС – аварийно-спасательные средства.

Аппер-дек (англ. upper deck) – верхняя палуба воздушного судна.

Стойка – имеется в виду буфетно-кухонная стойка самолёта.

Эконом – имеется в виду экономический салон самолёта.

Бизнес – имеется в виду салон бизнес-класса.

Сняться со старта – отказаться от выполнения рейса непосредственно перед отправлением на борт из-за внезапно возникших проблем со здоровьем, плохого самочувствия, либо из-за проблем с документами. Снять члена экипажа со старта может также врач на предполётном осмотре.

ВПП – взлётно-посадочная полоса.

Осибори – хлопковые салфетки, свёрнутые трубочкой, подаются пассажирам бизнес-класса влажными и тёплыми для обтирания рук.

Птичка – металлический значок в виде крыльев, крепится на пиджак форменного костюма.

Ресепшн – стойка администратора в гостинице.

Депортация – отказ страны прилёта пропустить пассажира на свою территорию, либо высылка пассажира из страны по каким-либо причинам.

Интерфон – трубка для внутренней связи на самолёте.

Фулл – (англ. full – полный) когда все пассажирские места заняты.

Двухсотка – имеется ввиду модификация модели самолёта, например, Боинг 747—200.

Демо-комплект – набор, содержащий демонстрационные ремень безопасности, инструкцию, аварийно-спасательный жилет и кислородную маску.

Телетрап (телескопический трап) – устройство для сообщения самолёта со зданием аэровокзала, без промежуточного выхода на улицу.

Сепаратор – сетка для установки бутылок с напитками, разделённая на секции.

Стерильная зона – территория контролируемого доступа, которая начинается за первыми пунктами контроля и досмотра пассажиров и заканчивается у входа в самолёт.

Sea Food (с англ. «морская еда») – специальное питание, приготовленное из рыбы и морепродуктов.

Переналёт – превышение положенного полётного времени за месяц с согласия бортпроводника.

Content

Екатерина Русина
Душа в чемодане. Записки бортпроводницы

Отправная точка

Шаг первый

Шаг второй

Шаг третий. Отъезд

Обучение

Вода и суша

Пора сдаваться

Стажёрские полёты

Наконец, форма!

Лётные будни

Первый блин

Чукотские каникулы

Неудавшийся Хабаровск

Рассвет в Екатеринбурге

Домой, в гости

Переезд в авиагородок

Первый международный рейс

Малыш Джамбо не чувствует боли

Нарине

Детский рейс

Удавшийся Хабаровск

Тель

Летний Сахалин

Полчаса в «Никос Казандзакис»

Елизово

Солнечная Бухара, или фото с собачкой

Щорный вода

Вдыхая греческий покой

Малыш Джамбо налегке

Малыш Джамбо и три хургады

Кошерный рейс

Хабаровск

Малыш Джамбо и бесконечная Турция

Где-то между Ленинградом и Москвой

Селигер

Бологое

Великий Новгород

Питер

Челны

Сказочный остров Бали

Стюардесса без места

Вторая «вода»

Вторая «суша»

Владивосток

Как я прошла Вьетнам

Белая гора

Самый долгий «Сахалин»

Случайный Екатеринбург

Оливковая деревня

Новый Год во Владивостоке

Теперь и 777

Старый Новый Год на Камчатке

Преступление и наказание

Через Атлантический океан

Солнечный Магадан

Как я потеряла слух

Дальневосточная грусть

Анапа

Прогулка в Хитроу

Не летнее лето Анадыря

Простодушный Краснодар

Тайская спячка

Босиком по аэродрому

Побег в Тверь

От Валдая до Москвы

Владивосток

Пхукет

Венские страсти

Как я сломала самолет

Новый Год на Колыме

Серфинг и креветки

Бангкок

Последний рейс

Привет с земли, коллеги

Австрия

Прощание с Москвой

Возвращение

Казань

Монастырь

Завод

Переезд

А в это время…

P.S.

P.P.S. Вика

Список терминов