ТРЯПИЧНАЯ КУКЛА

МАЧЕДОНИЯ И ВАЛЕНТИНА. МУЖЕСТВО ЖЕНЩИН

Тряпичная кукла

Посвящается ангелам, Марии, Марко, маме, папе… и всем ангелам Вселенной.

А город не знает

Просто ещё один день освещает долма, зажигается всё вокруг, а город не знает.

Просто ещё один день, люди проходят мимо, а город не знает.

Джорджо Габер

Я описываю истории других людей, чтобы рассказать свою историю.

«Слёзы мои катятся из глаз, спускаются по коже, скользя по лицу, попадают в рот, а потом прямо в сердце. Мои слёзы порой становятся чёрными, а иногда бывают совершенно разных цветов. Слезами своими я оплакиваю вечно отвергаемую любовь, любовь, которой никогда не было, плачу по вздоху моей души, в тишине, от стыда за людей, не понимающих чувств тех, кто не любит одиночества. Того одиночества, что превращает ночь в черноту… если ты не любишь… а как любить ночь без света, без единой звезды? Мои слёзы текут прямо из сердца, чтобы вновь возродиться… и жить ради принца, ради принцессы, ради того, кто шепчет мне: «Я люблю тебя, я всегда хочу быть рядом с тобой… я люблю тебя, как любят друг друга камни, из которых строят наши дома, я люблю тебя с той же страстью, с какой ненавидят Вифлеемские войны, войны, устроенные безумцами с оружием в руках». Представь, любимый, как я могла бы любить тебя, если бы у меня была любовь! Я хотела бы дружить с крылатым конём, чтобы прилететь и забрать тебя из твоей постели и увезти далеко-далеко… подальше от всех этих ужасов, которыми пугают нас наделённые властью люди. Молю тебя, любовь моя… если ты существуешь, ответь мне взаимностью».

Анита Шортино

Стоять на улице с утра до вечера, слоняться без дела, пока все озабочены повседневными делами и думают только о работе, о деньгах, о семейных проблемах. Я смотрю на этих людей, каждое утро я смеюсь над ними, мне наплевать на всех — делайте что хотите, можете горбатиться с утра до ночи, всё равно все там будем, а в гробу деньги не нужны. Конечно, у меня не то чтобы какие-то особые родственные связи, работа… жизнь… о дружбе и речи не идёт. У меня была единственная подруга, с которой я познакомилась в одной из многочисленных психиатрических лечебниц. Анита Шортино. Я хорошо её помню, это её имя и фамилия. Анита Шортино, змея подколодная, жена Паскуале Дзуокколо. Говорят, что никто не рождается злым, плохим, но не в случае с Анитой, сейчас я вам объясню почему. Когда Анита родилась, её первым поступком, сопровождаемым воплем, стал плевок прямо в лицо матери, а после этого Анита присосалась к груди и укусила её — вот так! Потому что у малышки с рождения были выступающие клыки, она казалась вампиром Дракулой. Девочка подрастала, и никто не решался к ней приблизиться, она была склочной, язвительной, все дети её избегали и боялись. В детском саду она воровала полдники и соки, в начальной школе плевала на галстуки одноклассников — просто так, без всякой причины, а в средней школе стала предводительницей девчачьей банды. Эти девчонки называли себя «Дрянные гёрлз» и развлекались тем, что бросались камнями вместе с шайками уличных пацанов.

Анита всегда возвращалась из школы грязная, в рваных джинсах, перепачканная в крови. Мать кричала на дочь, а она в ответ материлась, как сапожник, нападая на несчастную женщину и унижая её. Аниту выгнали из школы, и отец решил отправить дочь в исправительную колонию, за что девушка зарядила своему родителю в промежность, угрожая ещё и ножом. Все последующие дни превратились в ад, Анита больше не могла оставаться дома, от неё были одни неприятности, она перессорилась со всеми соседями — ругалась с мужчинами, женщинами, подростками. Для Аниты не имели значения ни возраст, ни пол. Тогда её убедили пойти на службу одной хорошей синьоре в районе Вомеро.

— Дочь моя, — сказала мать, — пойди поработай у этой синьоры, ты сможешь отложить деньги и уехать в Нью-Йорк, ты же всегда говорила, что тебе нравится тот район, где друг друга избивают до смерти. Что ты думаешь об этом?

Девушка немного помолчала, а потом ответила:

— А ведь ты права, этот район называется Бронкс, там мне было бы хорошо, и я больше не видела бы ваших мрачных физиономий — твоей и твоего муженька, злобного горбуна.

Так она появилась в доме у этой синьоры, которая была вдовой и жила с единственным сыном — старым холостяком, хорошим, может быть, даже слишком хорошим парнем, прозванным в районе, где они жили, «маменькиным любимчиком». В общем, о таких обычно говорят: бесхребетный, ни рыба ни мясо, образцовый хороший мальчик. В первые дни Анита вела себя очень прилично, настолько, что синьора прониклась к ней симпатией, звонила родителям девушки и говорила, что те всё преувеличивают, что Анита очень добрая, вежливая и такая чистюля. Но и этой пожилой синьоре довольно скоро пришлось столкнуться с врождённой подлостью Аниты.

Однажды старушка, вернувшись из магазина, обнаружила Аниту на полу, в разорванном платье, между ног у девушки струилась кровь. В углу комнаты, сложив руки на коленях, сидел сын синьоры — Паскуале, тоже весь грязный, с расстёгнутой ширинкой, вытаращив глаза, парень бормотал непонятные слова. Бедная женщина в шоке выронила пакеты с покупками и бросилась на помощь Аните, проклиная своего сына:

— Негодяй, что ты сделал с несчастной девушкой? Подлец! Я не желаю тебя знать, ты мне больше не сын!

Бедняга плакал, пытаясь что-то сказать, но старуха затыкала ему рот каждый раз, когда Паскуале пробовал защититься.

— Тебе ещё хватает наглости говорить что-то? Замолкни! — возмущалась синьора. — Надо помочь девочке. Давай шевелись, отвезём её в больницу.

Анита, услышав эти слова, воскликнула:

— Нет, я не хочу ни в какую больницу, мне стыдно!

Тогда синьора положила ей между ног полотенце, помогла устроиться на кровати, а затем взяла телефон:

— Дотторесса, это синьора Дзуокколо, прошу вас, быстрее приезжайте к нам… нет, не задавайте мне никаких вопросов… поскорее, пожалуйста! — затем, обращаясь к сыну: — Так, давай приведи себя в порядок, пойди вымойся… позже разберёмся.

Парень в слезах отправился в ванную и закрылся там, мать слышала сквозь шум воды рыдания сына и тоже плакала. Сердце старушки разрывалось на тысячи кусочков, она не понимала, как такой хороший, послушный мальчик, который никогда не доставлял ей никаких проблем, мог сделать это!

Наконец раздался громкий звонок в дверь, синьора впустила женщину-доктора, объяснила, что произошло, и проводила в комнату, где лежала Анита. Врач попросила старушку оставить их одних, закрыла дверь и вышла оттуда спустя полчаса.

— Я дала ей успокоительное, — сказала доктор, — синьора, я должна с вами поговорить: помимо того что вы порядочная женщина, я считаю вас своей подругой, и мне хотелось бы быть предельно откровенной… я не вижу никакого сексуального насилия, там просто всё сильно оцарапано, мне непонятно, как и зачем ваш сын сделал это.

Между тем парень вышел из ванной, он стоял в углу комнаты, ошалелый, со слезами на глазах. Взволнованная доктор ласково обратилась к нему:

— Паскуале, подойди поближе, не бойся. Я люблю тебя, я помню тебя ещё вот таким маленьким мальчиком, мне только нужно проверить кое-что, не пугайся, — сказала она мягким, но решительным голосом.

Паскуале робко подошёл к женщинам.

— Покажи мне свои руки, — попросила врач.

Парень без колебаний, не понимая, в чём дело, протянул ладони. Внимательно осмотрев их, она недовольно поморщилась, взглянула на мать, а потом снова на сына.

— Ты не хочешь приготовить нам кофе? — спросила его женщина-врач. — У тебя очень хорошо получается. Каждый раз, когда я прихожу к твоей маме, ты всегда угощаешь меня кофе. Иди на кухню, Паскуале, прошу тебя, сделай мне свой вкусный кофе… Спасибо!

Молодой человек ушёл, доктор, тщательно подбирая нужные слова, сказала старушке:

— Синьора, ваш сын грызёт себе ногти… учитывая это, он не мог напасть на девушку, у неё в промежности множественные рваные раны, как будто бы кто-то жестоко расцарапал её, и это не мог быть Паскуале. Старушка побледнела:

— Доктор, да что вы такое говорите? Что вы хотите мне сказать? Я застала сына с расстёгнутой ширинкой, всего в крови… я потрясена, не знаю, что думать, что делать!

Неожиданно дверь соседней комнаты распахнулась и раздался громкий властный голос Аниты, заставивший обеих женщин вздрогнуть:

— Эй, докторша, что вы на это скажете? Паскуале изнасиловал меня — руками и по-всякому… я несовершеннолетняя, мне семнадцать исполнится в мае, что будем делать?

Врач быстро подошла к Аните и отвесила ей такую пощёчину, что девица упала на пол. Слизнув струйку крови, стекавшую с нижней губы, Анита холодно, с металлической улыбкой посмотрела на женщин:

— Молодец, докторша, ещё и руками меня приложили, а после того как вы коснулись моего тела без моего согласия, и в особенности без разрешения моих родителей… что будем делать, звоним в полицию? Поставим на уши ваш добропорядочный район? И тогда вы все сядете в тюрьму: ты, старая идиотка, твой сынок, ещё больший идиот, и эта шлюха-докторша… что я сделаю? Я разорву на себе всю одежду, заору как умалишённая… Решайте!

Врач готова была наброситься на хамку и наставить ей синяков, но старая синьора уверенным движением руки остановила женщину и не терпящим возражения тоном отчеканила:

— Дотторесса, я благодарю вас за всё, что вы сделали, но вы прекрасно понимаете, кто стоит перед нами… монстр, который может загубить вашу жизнь, мою и моего несчастного сына… идите… идите, я сама разберусь с этим…

Доктор хотела было возразить, но синьора невозмутимо взяла её под руку и проводила к выходу.

Мать Паскуале устроилась в чёрном кожаном кресле, в котором она обычно отдыхала, её понурое лицо вдруг изменилось, теперь она была похожа на разъярённую тигрицу, которая, защищая своих детёнышей, становится агрессивной, готовой разорвать на части каждого, кто может причинить вред её тигрятам… Глядя прямо в глаза Аните, пожилая синьора сказала:

— Теперь говори, для чего ты устроила весь этот спектакль, чего ты хочешь, ради чего ты пошла на такое?! Тебе нужны деньги? Драгоценности, которые я тебе показывала, доверившись хорошей, но несчастной девочке… Чего тебе надо?!

В ответ Анита разразилась злорадным смехом — так злобно хохотать могла только она. Потом, немного успокоившись, принялась оглядываться, будто впервые видела этот дом, прошлась по комнатам, поглаживая попадавшиеся под руку вещи, и наконец начала говорить:

— В первый раз, когда я вошла в этот дом, я сказала себе, что хочу это всё. Драгоценности? Деньги? Да вы ничего не поняли… Всё! Я хочу всё! Твой сынок-дурачок должен на мне жениться… да, ты правильно поняла… жениться, а когда ты наконец подохнешь, всё это станет моим — дом, деньги и драгоценности… вот чего я хочу.

Бедная старушка была в шоке, она встала, но тут же снова рухнула в кресло, на лбу у неё проступил холодный пот, однако сильная женщина внутри неё сопротивлялась наглой вымогательнице.

— Я всё поняла, ты хочешь выйти замуж за моего Паскуале, чтобы устроиться в жизни… а если мы откажемся, ты заявишь на нас… Какая же гнилая кровь течёт в твоём теле, откуда взялась вся эта гнусность?

Между тем вошёл Паскуале с подносом, на котором стояли две чашечки кофе. Парень уже немного успокоился и не выглядел столь удручённо.

— А где же дотторесса? — спросил он.

Пожилая мать предложила ему сесть и медленно, аккуратно подбирая слова, рассказала обо всех притязаниях Аниты. Паскуале выпил кофе, закурил сигарету, сделав несколько затяжек, нервно потушил её и, не глядя на Аниту, сказал:

— Молодец, ты заслуживаешь тысячу аплодисментов… ну ладно, значит, хочешь за меня замуж? И в чём же проблема? Давай поженимся, но, чтобы было понятно, спать я с тобой не буду, мы устроим красивую свадьбу, соблюдая все традиций: церемония в церкви, обед, бонбоньерки, гости, музыканты — в общем, всё на самом высоком уровне. У тебя будет платье, о котором станет судачить весь Неаполь… белое, как и подобает невесте-девственнице, с очень пышной фатой… Так, а сейчас прими душ, приведи себя в порядок, отдай мне свою грязную одежду, потом возвращайся. Я в твоём присутствии позвоню твоим родителям, чтобы сообщить им прекрасную новость… Иди вымойся… мама, сходи с Анитой и принеси мне обратно её одежду.

Анита попыталась возразить:

— Я не собираюсь надевать свадебное платье и не хочу церемонии в церкви…

Паскуале перебил ее:

— Детка, ты что-то не так поняла? Я устраиваю все это, чтобы не огорчать маму, я не хочу впутывать её в безобразный скандал — это погубит её. Чтобы люди не болтали, мы сделаем так, чтобы не о чем было болтать, всё будет естественно, как будто бы у нас огромная сумасшедшая любовь, зародившаяся в стенах приличного дома между прислугой и мужчиной из уважаемой семьи. Если тебя это устраивает — всё в порядке, если нет — кричи, рви на себе одежду и разрушай репутацию нашего дома… в общем, делай что хочешь… но принять решение ты должна прямо сейчас.

Анита скривила злобную гримасу, но поняла, что сейчас лучше было бы промолчать, и направилась в ванную комнату. Старушка взяла сына за руки и со слезами в голосе сказала:

— Паскуале, сынок, что ты творишь? Не переживай за меня, зачем тебе ломать свою судьбу, оставь, я не хочу думать, что тебе придётся провести всю свою жизнь с таким животным, как эта…

Сын с нежностью погладил мать по лицу.

— Мама, ты считаешь, что твой сын — дурачок? Если я делаю всё, о чём ты меня просишь, всегда слушаюсь тебя, то это только потому, что очень сильно тебя люблю, потому что ты тяжело переживала смерть папы, я не хотел причинять тебе боль… Ну ладно, иди возьми вещи этой, я сожгу их в камине вместе со своими штанами, рубашкой, трусами… всё должно исчезнуть… и с этого мгновения начинается персональный ад Аниты.

Женщина смотрела на сына и не узнавала его, она ушла в ванную и спустя некоторое время вернулась с грязными вещами Аниты, увидев через плечо, как он сжигает в камине свою одежду. Сын забрал у матери всё, что она принесла, и тоже сжёг. Анита появилась в халате, вытирая мокрые волосы. Паскуале спросил, где её колготки и трусы, но она помотала головой, будто не знает, тогда он, оттолкнув девушку от двери, принялся обыскивать ванную и через несколько минут нашёл всё в сливном бачке. Не произнеся ни слова, Паскуале бросил в огонь последние вещи, затем попросил у мамы номер телефона родителей Аниты и позвонил:

— Алло, это дом семьи Шортино? Добрый день, синьора, это Паскуале Дзуокколо… нет, не волнуйтесь, ваша дочь не совершила ничего такого… напротив, я хотел сообщить вам замечательную новость… мы любим друг друга, и я хочу жениться на вашей дочери… да, синьора, вы всё правильно поняли… как?.. уверен ли я?.. Да, я прекрасно знаю, на что иду… в смысле, хорошо ли я знаю вашу дочь?.. Я безумно люблю её… как это сумасшедшая, она самый настоящий бриллиант среди всех женщин, которых я знал до сих пор… да, я приеду как можно скорее, чтобы поговорить с вашим мужем… до свиданья, — Паскуале повесил телефонную трубку и повернулся к Аните: — Твоя мать сказала, что ты сумасшедшая и злая, что она меня предупреждает об этом, потому что мы с мамой порядочные люди и у нас хорошая семья, и если потом я тебя брошу, то обратно твоя мать тебя не пустит… конечно же, сразу видно, как сильно твоя семья любит тебя.

Анита пришла в бешенство:

— Это не твоё дело! Хотя знаешь, что я тебе скажу?.. Я не вернусь в этот паршивый дом и даже не хочу видеть на моей свадьбе этих голодранцев!

Паскуале понял резкие слова девушки и ответил:

— Ладно, ты устроишься здесь, у нас, пока мы организуем всё к свадьбе, попытаемся оставаться спокойными и безмятежными, ты, кстати, прекрати выражаться, как вульгарная простолюдинка, не забывай, что выходишь замуж за дипломированного специалиста из приличной неапольской семьи. Я постараюсь делать всё, что тебе нравится, а ты веди себя как воспитанная девушка, — потом, обращаясь к матери, он добавил: — Пойдем в комнату для гостей, выбросим отцовскую одежду, всё равно это бесполезный груз воспоминаний, тогда Анита сможет разместиться там… Ты давай, помоги нам… — снова обратился он к Аните, — и все мы будем жить долго и счастливо.

Аниту одолевали сомнения, она чего-то не понимала, всё далось ей слишком легко, и тогда она решила вести себя ещё жестче, чтобы испытать Паскуале на прочность и расшатать его крепкие нервы, может, тогда станет понятно, есть ли в этом его снисходительном поведении какой-то подвох или нет.

— Послушай, — проговорила Анита, — меня всё устраивает, только я не собираюсь обслуживать твою мамашу. Надо найти какую-нибудь домработницу, чтобы она в магазин ходила и по дому всё делала… а ещё мне совсем нечего надеть, вся моя одежда в доме у этих моих придурочных родителей.

Паскуале, не сказав ни слова, набрал номер семьи Шортино.

— Синьора, извините, это опять Паскуале Дзуокколо, я ещё хотел сообщить, что ваша дочь не желает видеть вас на свадьбе… как?.. благодарите Бога?! Хорошо, в любом случае я пошлю курьера за вещами Аниты… как вы пожелаете… простите за беспокойство, — с этими словами молодой человек повесил трубку и объявил Аните: — Твоя мать сказала, что не надо никого утруждать, что она всё распихает по мусорным мешкам и передаст через какую-то Риту-хабалку. Ты довольна? Так устраивает? А сейчас пойдём приготовим твою комнату для новобрачных.

Конечно, если Анита изобрела такой хитроумный план, то Паскуале вёл ещё более тонкую и коварную игру. Все последующие дни стали одним бесконечным унижением для девчонки, но всё это было совершенно справедливо, учитывая безнравственное, вульгарное поведете Аниты, которая вскоре поняла, что не сможет побороть своей подлостью находчивость молодого человека.

Дзуокколо наняли несколько помощниц по хозяйству, которые между тем долго не задерживались в доме, потому что не могли вынести издевательств Аниты. Она обращалась с ними как с рабынями в восемнадцатом веке, было бесполезно объяснять, что нельзя настолько грубо вести себя, высокомерно отдавать приказы и строить из себя гранд-даму. Поговорка «из грязи в князи» полностью соответствовала Аните. Особенно доставалось темнокожим горничным, крики Аниты разносились по всему дому: «Я не хочу видеть эту дерьмовую негритоску в своём доме… она воняет!» И когда она совсем уже перегибала палку, Паскуале активно вмешивался, заставляя Аниту замолчать, унижая и оскорбляя такими словами, значения которых необразованная девчонка даже не понимала.

Наконец настал день свадьбы. Анита проснулась рано в то утро, позвала синьору и Паскуале, но никого не оказалось дома. Невеста тут же подумала о предательстве обоих, но пока решала, как бы им отомстить, зазвонил телефон, она подпрыгнула от неожиданности и взяла трубку. «Поздравляю! Это Паскуале, — услышала Анита, — иди в комнату мамы, на кровати найдёшь своё свадебное платье, надень его и спускайся, только не пользуйся лифтом — шлейф слишком длинный, внизу ждёт машина, которая отвезёт тебя в церковь… поторапливайся, я с нетерпением жду мою будущую жену». Не дав ей возможности вставить слово, Паскуале повесил трубку. Анита вошла в комнату синьоры, увидела на кровати приготовленное платье, оно было красивое, пышное, возможно, даже слишком пышное, надела его и долго разглядывала себя в зеркало. Потом спустилась по лестнице, украшенной по случаю праздника, но у подъезда никого не обнаружила, однако там действительно стоял роскошный автомобиль, который привёз одинокую невесту к церкви Буонконсильо в Каподимонте. И здесь тоже Анита никого не увидела. Выйдя из машины, она направилась в церковь. Внутри было полно людей, все в элегантных нарядах, женщины с красивыми причёсками, такими, как Анита видела в новостях о свадьбе принца, сына Дианы и Чарльза, не хватало лишь королевы Елизаветы. Невеста приободрилась, ведь она сначала подумала, что Паскуале сыграл с ней подлую шутку, и по пути в церковь решила: «Если этого придурка не будет в церкви, я возьму бритву, изуродую себе лицо и скажу, что это сделал он и его сволочная мамаша, потом расскажу о случае с докторшей и надолго упеку всех троих в тюрьму».

Анита стояла во входном проёме, и белоснежная фата закрывала ей лицо. Надо Признать, что юная невеста была невероятна хороша. Ах, если бы не её врождённая злоба и тупость…

Как только раздались первые ноты свадебного марша, Анита, опустив глаза, направилась к алтарю под руку с Паскуале. Церемония продлилась сколько положено, молодожёны вышли на крыльцо, где все гости целовали и поздравляли Паскуале, но никто даже не приблизился к Аните, только дотторесса подошла и, фальшиво улыбаясь, прошептала: «Ну теперь ты огребёшь, стервозная тварь». В эту минуту Анита Поняла, что, поставив подпись в брачном свидетельстве, подписала себе приговор. Все приглашённые гости разъехались, Паскуале, его мама и Анита сели в машину, причём девушку посадили на заднее сидение, и уже этот жест пренебрежения заставил новоиспечённую невесту занервничать, Анита с раздражением сказала:

— Но я не поняла, мы в ресторан-то поедем и фотографироваться будем?

Паскуале, сидевший за рулём, ехидно улыбнулся и ответил:

— Фотографии, если хочешь, сделаем на мобильный, ты же не думаешь, что я поставлю твоё фото в свадебном платье у себя дома, а ещё ты хочешь в ресторан? Без проблем.

Сказав это, Паскуале выехал на объездное шоссе, чтобы добраться до одной из деревушек в Аверсано, через несколько километров он свернул в какую-то глушь, у Аниты в голове проносились мысли: «Куда меня привёз этот зверюга? Не собирается ли он перерезать мне горло и закопать в чистом поле? А я даже не захватила с собой свой складной нож, так я смогла бы защититься и убить их обоих в целях самообороны, тогда я и года в тюрьме не отсидела бы». И пока сумасбродка сходила с ума от своих подозрений, машина остановилась у одного из тех старых постоялых дворов, что ещё сохранились в глубинке. Паскуале помог своей маме выйти из автомобиля и сказал Аните: «Выходи, мы приехали в ресторан, мы всегда приезжаем сюда с мамой, чтобы поесть по-домашнему, вот увидишь, как вкусно здесь кормят», — и, нежно взяв маму под руку, направился к столикам со старыми плетёными стульями под соломенным навесом. Паскуале и его мама, уютно устроившись, сделали заказ, а Анита, в сомнениях выйти из машины или остаться, решала, что же делать. Девушка не хотела выходить, потому что во дворе были и другие столики, за которыми сидели старые пьянчужки, рыгая и матерясь во весь голос. Но Анита была упрямой и всегда поступала назло, она ни за что не сдалась бы на радость мамочке и сыночку, поэтому решила-таки присоединиться к ним. Анита поняла, что такое отношение к ней было чем-то вроде «китайской пытки»: раздражающие мелкие пакости, вынуждавшие уйти из дома. Но нет, Анита не позволит этим двоим так поступить с собой. Она вышла из автомобиля и направилась к ним, но это было так унизительно — пробираться в свадебном платье между столиками под ироничные комплименты посетителей, крики и насмешки. Анита ничего не попробовала и ничего не заказала, она только и думала, как заставит жестоко заплатить за эту обиду и мамашу, и тупого сынулю. На обратном пути невеста не проронила ни слова, тогда как Паскуале с мамой весело болтали и шутили. Приехав домой, Анита ушла к себе и стала раздеваться. Её лицо было мертвенно-бледным. Каждая брошенная на кровать вещь сопровождалась ругательством. «Ну посмотрим ещё, кто выиграет, — срывая с себя одежду, злобно шептала Анита, — с завтрашнего дня начинается пытка для мамаши, клянусь, через месяц я сведу её в могилу».

На следующее утро Паскуале поцеловал маму в щеку и ушёл на работу. Анита, довольная, приблизилась к женщине и сказала:

— А сейчас приготовься увидеть страшный сон наяву.

Но тут сначала раздался звонок в дверь, а потом щелчок ключа в замке, Анита резко остановилась, думая, что это вернулся Паскуале. Как только дверь открылась, в проёме показалась женщина. Женщина? Это было что-то вроде солдата в юбке: двухметровый карабинер на лошади с широченной спиной и глубоким баритоном. Анита, стараясь придать голосу командный тон, спросила:

— А кто вы такая? Кто вам дал ключи от моего дома? Убирайтесь отсюда!

Но женщина-карабинер совершенно не смутилась, с грохотом поставила огромную кожаную сумку на пол и провозгласила:

— Прежде всего, это не твой дом, а синьоры Дзуокколо, синьоры, которую я люблю, как родную мать, а ключи мне вручил синьор Паскуале, потому что с сегодняшнего дня я буду присматривать за домом. Когда нет хозяина, здесь буду я. И заруби себе на носу, малышка, я нахожусь в распоряжении синьоры, а ты даже не смей указывать мне, что делать, иначе я схвачу тебя за волосы и спущу вниз по лестнице. Ты хорошо меня поняла? — после этих слов бой-баба вся переменилась и с нежностью проворковала маме Паскуале: — Милая синьора, я принесла покупки, потом приготовлю вам что-нибудь вкусненькое, что вам нравится, и приберусь в доме, — и, снова обращаясь к Аните, добавила: — Эй, ты! Сейчас ты или закрываешься в своей комнате, или же отправляешься погулять, потому что я буду мыть, готовить и гладить, мне не надо, чтобы кто-то крутился у меня под ногами… давай, иди куда хочешь.

Анита в бешенстве решила уйти, чтобы подумать над коварным планом, как избавиться от этого неудобного персонажа. Она бродила по улочкам в районе Вомеро, свернула на улицу Лука Джордано, спустилась вниз по улице Чилеа… От возмущения лицо у Аниты стало цвета баклажана, в конце концов она приняла решение вернуться назад и разобраться с бабищей.

Открыв дверь, девушка увидела, что в доме полно народу, кто-то плакал, кто-то сидел в отчаянии, мужи́чка, захлёбываясь словами и слезами, невнятно объясняла какой-то синьоре: «Мы разговаривали о том о сём, пили чай, и хозяйка, не издав ни слова, ни хрипа, закрыла глаза… я попыталась привести её в чувство, но бесполезно… она умерла, как ангел, безмятежная и с улыбкой на губах… сейчас она вон там, на кровати, мне помогла одеть хозяйку синьора Лючия, пришёл врач, составил акт о смерти… молниеносный инфаркт… кто же расскажет бедному Паскуале, ведь мать была для него всей жизнью, он и жениться не хотел, чтобы всегда быть рядом со своей мамой, а потом… — тут мужи́чка заметила присутствие Аниты: — Ах… так ты здесь? Я дам тебе один совет: лучше бы тебе самой уйти отсюда, на своих ногах, иначе сейчас придёт Паскуале и вышвырнет тебя из окна… послушай меня, вали отсюда, ты прекрасно знаешь, что в этом огромная часть твоей вины… всё из-за тебя, бедная старушка умерла от горя», — с этими словами мужи́чка безудержно разрыдалась. Все соседи искоса, с угрозой наблюдали за Анитой. Но из-за своего злобного нрава девушка даже не обратила внимания на окружавшую её ненависть, на самом деле Аните было просто наплевать на это. Напряжение в доме можно было резать раскалённым ножом, но ситуацию разрядило появление Паскуале. Все с сочувствием смотрели на осиротевшего молодого человека, ожидая эмоциональной, полной боли реакции, но мужчина, не проронив ни слова, направился в комнату матери, закрыл за собой дверь, и в полной тишине все услышали сдавленный мучительный плач несчастного сына.

На следующий день состоялись достойные похороны, попрощаться с синьорой пришли десятки людей, а после погребения, когда все разошлись, могилы остались только Паскуале и Анита, которая с присущей бесцеремонностью, холодно, без всякого уважения к этому святому месту и даже к горю молодого человека сказала: «Послушай, когда мы вернёмся домой, я эту мужиковатую сиделку видеть больше не хочу… ты меня понял? Я хочу другую домработницу». И тут Анита в первый раз увидела странную улыбку на лице мужа, который посмотрел на свою так называемую жену как на пустое место и, не проронив ни слова, сел в машину, потом завёл мотор и уехал, оставив обескураженную Аниту одну. «Да как этот придурок посмел бросить меня в этом жутком месте? — негодовала девица. — И как же мне теперь добираться домой? Здесь даже автобусов нет, мне придётся идти пешком несколько километров… ну я доберусь домой и покажу этому ублюдку…» Она вышла с кладбища, потом долго шагала пешком по дороге, а добравшись до дома, с шумом распахнула дверь и в бешенстве принялась орать, как сумасшедшая. Паскуале в это время невозмутимо, без всякого выражения на лице продолжал пить кофе.

— Кусок дерьма, ты оставил меня одну, как дуру, на кладбище, да кем ты себя возомнил, чтобы так обращаться со мной?! Я твоя жена, ты это понимаешь?… твоя жена! — бесновалась Анита.

Паскуале, отрешённый в своём молчании, взял конверт с документами и протянул ей.

— Читай… но только читай хорошенько… не так, как ты сделала в мэрии, когда второпях поставила свою подпись, не удосужившись разобрать, что написано жирным шрифтом, но маленькими, очень маленькими буквами.

Анита внимательно прочитала и побледнела, на самом деле она подписала что-то вроде брачного договора, в котором у неё и Паскуале не имелось никакого общего имущества, если она принимала решение о разводе, то не могла ни на что претендовать, собирала свои вещи и уходила, другими словами: «Никаких требований об алиментах или наследстве со стороны синьоры Аниты Шортино». Всё это было заверено известным неапольским нотариусом, другом и сообщником Паскуале, и подписано обоими молодожёнами в присутствии свидетелей.

Она не только побледнела, у неё ещё затряслись ноги и пошла дрожь по всему телу, но девушка смогла взять себя в руки.

— Я хорошо прочитала, очень хорошо, и ты думаешь, я попрошу развода? Не торопись, скотина, посмотрим ещё, кто выиграет… война так война… — Анита даже не успела договорить, как Паскуале молча встал и ушёл в комнату, где ещё несколько часов назад лежало бездыханное тело его бедной матери.

На следующий день Паскуале Дзуокколо приготовил себе кофе и ушёл на работу, не сказав ни «доброе утро», ни «привет», ничего. Через несколько минут открылась дверь и перед Анитой возникли уже знакомая бабища и мужик со зверским лицом, который был ещё выше своей спутницы. «Сейчас ты выходишь и идёшь в ко всем чертям!» — пробасила бой-баба. Анита попыталась возразить, но мужик схватил её за шиворот, как кошка берёт за загривок котёнка, и вышвырнул за дверь. Анита теперь была похожа даже не на баклажан, её кожа стала как у загорелой африканки. Девица даже подумать не могла, что на свете могут быть люди хуже неё, она так и не поняла, что её игра закончилась со смертью синьоры, а ведь в планах было заполучить всё имущество семьи Дзуокколо… Что же делать?

Извините, но я вынуждена прервать эту историю, уже поздно, мне надо идти спать, я потом вам всё расскажу.

Барбара всегда со своей бредовой фантазией рассказывала увлекательные истории из собственной жизни или из жизни знакомых людей, но всякий раз останавливалась, внезапно обрывая рассказ на самом интересном моменте. Если кто-нибудь иногда задерживался послушать Барбару, то оставался в недоумении, когда хотел узнать, что было дальше, потому что она грубо прогоняла всех со словами: «Фу, мне надоело, убирайтесь, оставьте меня в покое». Потом, как обычно, подходила к своему картонному ложу под галереей королевского театра «Сан-Карло» и погружалась в свои сновидения. На рассвете Барбара просыпалась, заходила к друзьям в бар и в ванной комнате проводила свой каждодневный туалет, затем завтракала и возвращалась на свои картонки, где привычно, сквозь дремоту рассказывала самой себе, в голос, какую-нибудь историю — свою или чью-то ещё.

Я сплю, но я бодрствую

«В пустыне Мастуджорджо тунизини (такие специальные санитары, практикующие принудительную госпитализацию) привязывают меня верёвкой к лошади, потом подстёгивают животное, и оно стремительно бежит, бежит, бежит, словно ветер, я продолжаю кричать: «Стой, животное, остановись, скотина, стоять!» — но никакой реакции. Потом наконец лошадь останавливается рядом с оазисом с пальмами, озерцом и огромным красно-золотым шатром. Оттуда выходит мужчина, одетый в чёрное, видны только глаза, они — прекрасные, голубые, подведённые чёрным. Он отвязывает меня, бережно несёт к шатру, подзывает своих рабынь, которые, танцуя, раздевают меня, омывают, умащают моё тело ароматизированными маслами и красной марокканской глиной, ещё хной и какой-то другой гадостью, а затем одевают в кисею и золото. Женщины танцуют, обмахивают меня огромными веерами из перьев… Входит он, раздевается, и я вижу его обнажённым… «Мадонна-а-а! — восклицает мой мозг. — Он прекрасен, как скульптура, мощный, красивый, невероятный туарег…» Мужчина устраивается на ложе с роскошными шёлковыми разноцветными подушками, ласково смотрит на меня и на неаполитанском языке говорит: «Ты должна стать моей, я разорву тебя на кусочки, как суши…» И в то время, как красавец крадёт мою девственность, я слышу голос, такой далёкий, но который становится всё ближе и ближе: «Вставай, пошевеливайся, нам надо подмести здесь, а то сейчас проедет мусоровоз и увезёт тебя тоже… давай, давай, иди напейся в какой-нибудь забегаловке». Резкий голос утреннего дворника пробудил меня… какого хрена?! Этот рогоносец не мог, что ли, подождать ещё полчасика, пока голубоглазый красавчик из пустыни не ублажил бы мои животные желания? Ну да, не могло же мне настолько повезти, чтобы всё это оказалось на самом деле? Нет! Потому что моя жизнь всегда вызывала только отвращение, с самого рождения. Я встаю с картонок, складываю их и ухожу.

Я живу под галереей королевского театра «Сан-Карло». «Сан-Карло» — это самый старый действующий театр в Европе. Да как же так? Вам наплевать на этот «Сан-Карло»? Ну тогда не заставляйте меня тратить понапрасну моё время, вы невежды и невеждами останетесь, я — нет. Я очень хотела учиться, и мне даже повезло, потому что однажды я встретила на своём пути настоящего мужчину. Дело было так. Однажды… пока я прогуливалась вдоль стен театра «Сан-Карло», симпатичный парень присвистнул и сказал:

— Прекрасная красотка, прекрасная и восхитительно очаровательная… куда вы идёте?

Я раздражённо ответила:

— Да сам ты красотка, сестру свою так будешь называть… да, да, свою сестру, невоспитанный нахал!

Но парень с улыбкой, вежливо и изящно возразил:

— Но красотка — это же комплимент.

— Неужели?! И в вашем кругу это комплимент? Нет, мужики вроде тебя у меня в печёнках засели. Сначала вы говорите «красотка», а через несколько месяцев зовёте шлюхой или потаскухой. Я хорошо знаю эти уловки похотливых самцов.

Но он, всё ещё улыбаясь, ответил:

— Но, синьорина, я мужчина серьёзный. Я тенор из «Сан-Карло», посмотрите афишу, там есть моё имя, вот читайте, там написано: «Китайский идол» Джованни Паизиелло.

Я неуверенно произнесла:

— Так вы Китайский идол? Или Джованни?

Мужчина расхохотался и уточнил:

— Нет же! Я исполняю партию Китайского идола в опере Паизиелло.

Я, все ещё с сомнением и немного даже смущаясь, поинтересовалась:

— Ах да? А кто же такой Джованни?

Он уже надорвал себе живот от смеха и, нежно взяв меня за руку, произнёс:

— О боги мои! Да вы не имеете ни малейшего понятия об опере? Пойдёмте со мной, я вам сейчас расскажу.

И вот так я прожила с тенором семь лет… семь лет, семь смертных грехов, семь мечей «Семистрельной» Мадонны… Это были самые замечательные годы моей жизни, в районе меня прозвали женой певца, который обеспечил мне жизнь настоящей синьоры. Я всегда была со своим тенором, он каждый день брал меня с собой в «Сан-Карло» смотреть оперы. Я видела «Тоску» с Пласидо Доминго, когда он пел арию Каварадосси E lucean le stelle, я плакала, как козлёнок, которого собирались разделать к Пасхе. Потом я увидела Кармен, Травиату, отсюда выражение «падшая женщина», ещё Аиду и много других персонажей, но вот одна вещь, которую я никак не могла понять и которая даже раздражала меня, это то, что почти все они умирали, даже эта идиотка из «Тоски» сбросилась с замка Святого Ангела, но как же так… разве им непонятно, что будет плохо? Что они переломают себе все кости? Ты можешь сломать ногу — и тебя придётся везти в травмпункт! К счастью, в конце актриса всегда выходила на сцену на поклоны, публика аплодировала и бросала цветы. А я представляла, что актриса действительно умерла, потому что ей бросали цветы, будто покойнику на похоронной процессии. Или давайте поговорим об этой безутешной Лючии, что умирает от коклюша. Она что, не могла выпить немного сиропа?! В общем, в конечном итоге все оказываются шлюхами. Возьмём например, синьору Чио-Чио-сан — девушку из Нагасаки из Японии. Тщедушная девица в пятнадцать лет захомутала Пинкертона, офицера американского флота, да еще и сына от этого американца заделала! Пинкертон, как настоящий мужчина, женился на ней, но он ещё был и настоящем мерзавцем и наверняка знал, что через месяц сможет разойтись с Чио-Чио-сан, потому что она была самой настоящей гейшей, и действительно, господин Пинкертон оставил её и уехал в Америку. Но Чио-Чио была женщиной наивной, очень простодушной, она говорила всем, кто спрашивал её про американца: «Зря вы это всё мне говорите, мой Пинкертон вернётся, я знаю, он не сволочь!» Пинкертон на самом деле вернулся через три года, но не один, а в компании молодой девушки, вышедшей за него замуж по всем законам Соединённых Штатов. Он приехал забрать ребёнка, о чьём существовании узнал от консула Шарпея, ну то есть Шарплесс, не помню… В общем, Чио-Чио поняла, что к чему, и вскрыла себе ножом живот, вот так заканчивается история мадам Баттерфляй. Но этот Пуччини, когда сочинял, наводил такую смертельную жуть. Вот и в другой опере он тоже убивает эту бедную, невезучую Лию. Я имею в виду принцессу Турандот, дочь императора Альтоума. Ну вот я и говорю… ты дочь императора, чего же тебе не хватает? Ячменный напиток с тостами на завтрак, козлятина с картошкой на обед, спагетти «Алла Путтанеска» на ужин, курица на вертеле, фрукты и вино — сколько угодно, спектакли и музыка, красивые наряды… да что тебе ещё надо от жизни? Нет, принцесса же упрямая, сердце у неё изо льда, и она отправляет на казнь женихов-претендентов. В общем, что делает эта Турандот? Говорит: «Кто хочет женится на мне, должен отгадать три загадки, а если не получится, то я зарежу его, как свинью». Тогда приезжает, например, принц и она спрашивает: «Что было раньше, курица или яйцо? Что значит: живущий надеждой немного добьётся?» — и так далее, но никто не может ответить на эти вопросы, и она — хрясь! — отрубает ему башку. Только один принц отгадал всё, и Турандот вышла за него замуж, наплевав на то, что она обезглавила стольких принцев и что Лиу — ешё одна несчастная дурёха — наложила на себя руки. По мне, так этот Пуччини не дружил с головой. Но самое прекрасное в этой опере — три певца — Пинг, Понг и Панг — что-то вроде трио Лескано, которые хорошо поют. Например, мне запомнилась «Ола, Панг! Ола, Понг!», но и другие арии тоже высший сорт: «Не плачь, моя Лиу!», «Почему опаздывает Луна?». Но самая раздражающая из всех — это «Никто не уснёт» (Nessun dorma). Эта девица Турандот решила, что весь Пекин в ту ночь не должен спать, и стала ходить по домам и петь: «Никто не уснёт». Люди выглядывали с балконов и говорили: «Турандот, чёртова певичка, а ты не хочешь уже пойти спать? Нам завтра рано вставать на работу». Но эта швабра — ноль внимания, пока одна старушка не вылила на неё горшок с мочой, и Турандот убежала. Вышла за принца и уехала с ним.

А вы думаете, другие композиторы были нормальными? Давайте поговорим о Беллини? Очередной кошмар… что этот Беллини там натворил — в либретто! Невероятно, в самом деле, в вечер премьеры — шутки, свист и галдёж, ну конечно, ведь произведение считается одной из ключевых работ итальянской оперы XIX века. Короче говоря, чтобы не ходить вокруг да около, эта Норма, которая уж точно не была нормальной, она была настоящей жрицей бога Ирминсула и ещё девственницей… но кощунственной грешницей. И здесь не обошлось без гнусного развратника, римского проконсула Поллиона, который сначала обесчестил Норму, а потом Адальжизу, но первую он обрюхатил двумя сыновьями, а вторую собрался увезти с собой в Рим. Норма, как умалишённая, хотела зарезать детей, но поскольку она была идиоткой, то убила саму себя. Всему этому меня научил тенор.

Дела у нас с ним шли хорошо… но однажды вечером он мне говорит: «Барбара, ты невероятная женщина, ты разжигаешь во мне огонь». К сожалению, когда я слышу слово «огонь», у меня случаются приступы, меня надо связывать, иначе я могу что-нибудь с собой сделать, изуродовать себя, я причиняю себе боль, очень сильную боль. Врачи говорят, что у меня мания огня, они провели много исследований, но ничего не понимают. Врачи не понимают, а я‑то прекрасно знаю, и поскольку я с презрением отношусь ко всем этим неприятным докторишкам, то не хочу им ничего говорить. И тогда тенору пришлось отвезти меня в больницу. Несколько месяцев меня пичкали успокоительными, а когда выписали, я направилась к дому на Виколо делле Веккие в районе Санита́, но оказалось, что дом арендовала какая-то семья. Я спросила про тенора у консьержки, а она рассказала, что он уехал в долгое турне по Китаю. Тогда я подумала: «Значит, я была права? Он — Китайский идол».

Джаннина-горбунья

С ней я также познакомилась во время одного из моих многочисленных пребываний в больнице. У Джаннины было лицо, похожее на прекрасную полную Луну, красиво обрамлённое чёрными — цвета вороного крыла с синим отливом — волосами, зелёные глаза с золотыми крапинками, чувственный рот и вздернутый носик. Джаннина никогда не красилась, это личико было слишком красивым, чтобы портить его румянами, карандашами и помадами. И вся эта уникальная красота никак не вязалась с несуразным телом. Джаннина — горбатая карлица, у которой вдобавок ещё одна нога короче другой. В наше время такие уродства практически не встречаются, сейчас существуют профилактические меры вроде внутриутробной пункции или другие анализы для женщин в возрасте, но мама Джаннины, несмотря на то что была женщиной образованной, поняла, что беременна, только на пятом месяце. На тот момент маме Джаннины было уже пятьдесят лет, поэтому женщина просто решила, что наступила менопауза, и не ходила ни на какие осмотры. Так родилась эта красивая уродливая девочка. Джаннина училась в университете, её очень любили и друзья, и преподаватели за её солнечный характер, общительность. У неё был чарующий взгляд печальных глаз, который так нравился людям, ведь о её ситуации знали немногие, только самые близкие подруги и несколько преподавателей. Она старалась прятать своё уродство под объёмными шёлковыми шалями летом и шерстяными — зимой. Свою карликовость девушка тоже неплохо маскировала, она носила ортопедические туфли на очень высоких платформах, а всё остальное скрывала под платьями или длинными юбками. В общем, многие ни о чём не догадывались, мужчины ухаживали за Джанниной, восхищаясь её манерами, но в особенности её удивительным личиком. Если же она принимала приглашение какого-то кавалера, то вечер непременно превращался в катастрофу. Как только очередной ухажёр клал руку на плечо Джаннине, она сразу напрягалась. Хотя если он проявлял терпение, то удавалось даже заполучить поцелуй, но никогда дело не заходило дальше, никогда не было настоящих объятий и всего того, что бывает между влюблёнными… никогда.

Все приглашали Джаннину к себе на вечеринки, и она изобрела свой оригинальный танец, сотканный из чувственных движений, чтобы все любовались её ниспадающими волосами и пылкими взглядами. И именно на одной из таких вечеринок у её подруги, во время танца, Джаннина поймала на себе взгляд улыбающегося молодого человека, в глазах которого читались восторг и страсть. Джаннина в тот вечер танцевала особенно увлечённо, она проводила руками по груди, облизывала языком полные губы, Джаннине все аплодировали, а молодой человек угостил девушку коктейлем. «Очень приятно, — сказал парень, знакомясь с Джанниной, — меня зовут Габриэль, как ангела, но я не ангел, наоборот, я скорее дьявол — злобный и насмешливый». Они прохохотали весь вечер под одобрительными взглядами присутствующих. После окончания праздника Габриэль предложил девушке проводить её до дома. Джаннина всегда боялась приглашений, она знала наперёд, чем закончится любое свидание, и давно уже отклоняла все предложения, её страшно пугало то, что могло произойти дальше, но ей очень нравился этот парень — и она согласилась. Смеясь, Габриэль и Джаннина вышли из гостей и сели в машину, где продолжали веселиться и дурачиться, как подростки. Когда они приехали к дому Джаннины, Габриэль чуть коснулся губами дрожащих губ девушки, потом чмокнул её в щёку, попрощался и уехал, оставив свой номер телефона.

Джаннина очень надеялась, что молодой человек не станет её обнимать, хотя и разочаровалась, когда он этого не сделал. Она поднялась по лестнице, напевая песенку, и открыла дверь. Дома Джаннину ждала её мать.

— Ты сегодня хорошо повеселилась? Я смотрю, ты такая радостная, мне нравится, когда ты смеёшься, — сказала ей мать.

Джаннина обняла её.

— Мама, я познакомилась с замечательным парнем, он ухаживал за мной весь вечер, а потом проводил домой… поцеловал и уехал, знаешь, этот — не то что другие, которые пытались сразу «перейти к делу» — ты меня понимаешь?

Мать нахмурилась, поцеловала её в лоб и вышла, обронив:

— Спокойной ночи, моя красотка.

Джаннина была возбуждена, она знала, что в эту ночь ей точно не уснуть, и решила отправить Габриэлю сообщение. Недолго думая написала: «Дорогой Габриэль, пусть я приснюсь тебе этой ночью. Твоя Джаннина, хи-хи-хи», — и тут же пожалела о своей иронии, подумала, что Габриэль может неправильно всё понять, но у Джаннины оказалось немного времени для размышлений, так как зазвонил мобильный:

— Это Габриэль, вот что мне сразу в тебе понравилось — твоя ирония, твоё смешливое отношение к миру… несмотря ни на что.

Вот это «несмотря ни на что» несколько встревожило девушку, и она попыталась ещё раз перевести всё в шутку:

— Ну да, несмотря на мои оценки в университете, несмотря на мою красоту, несмотря на то, что я великая танцовщица…

Габриэль тут же оборвал Джаннину:

— Милая, я мужчина, не привыкший растекаться мыслью по древу, и не хожу вокруг да около, мне это неинтересно. Я сразу понял, что-то не так, по тому, как ты танцевала, как смотрела, тогда я пригляделся получше… и я увидел…

Джаннина не знала, что делать, у неё затряслись коленки и чуть не выпал телефон из рук, ей не хотелось продолжать этот разговор, но вместе с тем она испытывала невероятную симпатию к Габриэлю.

— Джаннина, почему ты молчишь, — не услышав ответа, продолжал

Габриэль, — ведь ты мне нравишься, очень, а если тебе хочется говорить о пустяках, давай попозже вернёмся к этой теме… ладно?

Джаннина была чересчур взволнованна, ей не хотелось разговаривать с Габриэлем о своих физических недостатках и о проблемах, связанных с ними, поэтому она перевела беседу на вечер, проведенный вместе: как вели себя гости, во что были одеты. Джаннина с Габриэлем смеялись и шутили всю ночь, не заметив, что уже рассвело.

— Доброе утро, малышка, созвонимся днём, сейчас я ухожу на работу… кстати, я автомеханик, — сказав это, Габриэль положил трубку. Джаннина была на седьмом небе от счастья, её мысли парили в невесомости, девушка совсем не чувствовала усталости от бессонной ночи, танцев, бесконечного телефонного разговора, адреналин не давал расслабиться и отдохнуть. Приняв душ, Джаннина завернулась в свои шали, приспособила устройства, скрывающие её нескладное тело, и отправилась в университет.

Это был особенный день, все увидели какие-то перемены в ней, Джаннина выглядела ещё красивее, чем обычно, а кто-то даже рискнул более смело позаигрывать с девушкой, но она, как всегда с шуточками и иронией, была готова дать отпор любому назойливому ухажёру. Джаннина вернулась домой раньше обычного, мама тоже заметила эти перемены, просто невозможно было их не заметить, казалось, дочка не ходила, а летала в воздухе, напевая незамысловатые мотивы. Мать остановила её:

— А сейчас расскажи-ка мне, что же происходит, причина в том вчерашнем парне?

Джаннина всё рассказала матери, которая всегда была её верной подругой.

— Хорошо. Если он понял, кто ты есть, то ему не составит труда прийти к нам домой на ужин, как ты думаешь? — спросила мама.

Джаннина с сомнением посмотрела на неё и сказала:

— Ну, мам, мы познакомились всего несколько часов назад, прошу тебя, не торопи события!

Женщина нежно погладила красивое личико дочери.

— Милая, я не хочу, чтобы ты обманывала себя, а потом страдала, я не выдержу этого, мы столько уже об этом говорили, очень непросто, чтобы мужчина, увидевший тебя обнажённой, смог бы увлечься тобой. Я произношу эти жестокие слова, потому что ты всегда просила меня быть с тобой откровенной и не придумывать отговорки.

Джаннина поцеловала маму в щеку и, уходя, сказала:

— Поживём — увидим, сейчас я не хочу об этом думать… я пойду приму душ.

Раздеваясь, девушка не смогла удержаться, чтобы не рассмотреть каждую частичку своего тела Джаннине казалось, будто она видела его в первый раз, но нет, такой она родилась и прожила всю свою жизнь. Джаннина гладила свой безобразный горб, стоя на коленях, и вода струями стекала по её коже. Вдруг неожиданно для самой себя несчастная разразилась неудержимыми слезами, она плаката и думала о словах матери, думала о том, как мама была права. Но что же теперь делать? Джаннина не знала. Тогда она решила оставить всё как есть, решила, что это просто был один прекрасный вечер. Габриэль звонил беспрерывно, отправлял эсэмэски, он был очень настойчив, девушка практически готова была сдаться, но молодой человек, очевидно, понял, что она больше не хотела его видеть, и исчез навсегда.

Жизнь текла своим чередом, как и прежде наполненная праздниками и учёбой, хотя Джаннина и утратила некую свою беззаботность. Однажды, во время поездки на море, пока друзья дурачились. поливали друг друга водой, кричали, Джаннина, завёрнутая в свои шелка, лежала под зонтом и читала книгу. Внезапно из ниоткуда появилась тень, закрывшая солнце, девушка подняла глаза и увидела перед собой идеально сложённую мужскую фигуру. Казалось, что ангел спустился с небес, но на самом деле это был Габриэль. Парень, не говоря ни слова, встал перед Джанниной на колени, его глаза блестели. «Возможно, я тебе не нравлюсь, — наконец произнёс он, — возможно, я не соответствую твоей чуткой натуре, твоему невероятно свободному полёту мыслей, твоей способности смеяться, подшучивать над жизнью и над самой собой, но я люблю в тебе всё! Умоляю тебя, Джаннина, ответь мне взаимностью, я страдаю, оттого что не вижу тебя, воспоминание о том единственном поцелуе мучает меня, я не могу без тебя и хочу прожить всю свою жизнь вместе с тобой, навсегда!» Габриэль наклонил голову, чтобы скрыть слёзы. Джаннина погладила его волосы, потом резко встала и начала снимать с себя всё, что скрывало её тело. Оставшись в одном купальнике, девушка вошла в солёное море, присоединившись к своим друзьям, которые в изумлении соорудили для неё коридор, кто-то знал о её уродстве, но никогда не видел, кто-то, наоборот, даже не догадывался, все стояли потрясённые и неподвижные, а она вдруг неожиданно рассмеялась, принялась брызгаться и забираться верхом на мальчишек. Джаннина с визгом ныряла, и спустя несколько минут, смущения и неловкости ребята вернулись к своим играм. Габриэль все ещё стоял на коленях в песке, затем поднялся и прокричал: «Дорогая, ты любишь детей? Сколько ты хочешь?» Джаннина сидела на плечах одного из парней, готовясь нырнуть, но перед прыжком подняла руку и показала Габриэлю два пальца, тут же исчезнув в пенном облаке воды.

Вот так я познакомилась с Джанниной, она была социальным работником в больнице, куда меня поместили. Мы подружились, и Джаяннина рассказала мне эту волшебную сказку, утверждая, что это всё правда, хотя я всё-таки думаю, что Джаннина кое-что нафантазировала особенно в конце, но тем не менее я просила рассказывать мне эту историю каждый день, потому что так я заряжалась силой Джаяннины… А потом в один прекрасный день я не увидела свою подружку, я узнала, что она беременна, и по причине хрупкого здоровья ей пришлось провести в постели всю беременность. Я часто задавала себе вопрос: «Интересно, мальчик родился у Джаннины или девочка… здоровенький был ребёночек или такой же скрюченный, как мама?» Но Джаннина никогда не была уродливой, может быть, её тело и выглядело таким, но она обладала неимоверной жизненной силой и удивительным характером. Джаннина — потрясающая женщина!

Это история Джаннины, а, возвращаясь к разочарованию от Китайского идола, я приняла важное решение — уехать жить в Париж. Там я познакомилась и обручилась с хорошим парнем, который работал в колбасной лавке… в действительности в Париже это называется «брассерия»… но мне-то какое дело, в общем, я говорила «колбасная лавка». Так вот, стала я жить с Жан Клодом и родила семерых детей, а по мере того, как я их рожала, тут же и убивала, семь детишек — семь смертных грехов», семь стрел Богородицы. Я без сожаления перереза́ла им горло и пускала на мыло, меня всё устраивало… но Жан Клод не был так счастлив от того, что я превратилась в подобие Мыловарши из Корреджо… как это вы её не знаете? Она убивала женщин, разрубая их на куски топором, потом из костей и жира делала свечи и мыло, а из крови готовила хрустящие пирожные для подруг. Конечно же, меня это очень смешило, можете себе представить, пока подружки угощались десертом, о чём думала эта Чианчулли?

Ну и чтобы не растягивать надолго свой рассказ, скажу вкратце: мой Жан отправил меня в психушку… а я была рала даже этому, там меня все любили. После семи лет моего пребывания в больнице врачи оказали мне доверие и разрешили работать на кухне. Но однажды я немного отвлеклась, погрузившись в свои удручённые мысли, а газ оставила открытым, и — бум! — вся психушка взлетела на воздух. Люди вокруг кричали: «Пожар! Бегите! Ради всего святого на помощь! Матерь Божья, одежда горит! Пожар, пожар!!!» И пока все разбегались кто куда, я села на первый поезд и уехала в Китай… ещё и потому, что демографический институт Китая поручил мне задание: «Садись на углу какого-нибудь китайского переулка и считай, сколько людей пройдёт»… но у меня не получалось, я считала, а они всё рожали новых, они рожали, а я считала… в общем, я понемногу сходила с ума… а ещё мне не нравилась их еда, китайцы не умеют готовить! Тогда я села на другой поезд и приехала в Неаполь, где меня уже ждала группа медбратьев и врачей, они силой увезли меня в больницу, в ту самую, где я познакомилась с Анитой Шортино.

Ледяные слёзы

Ах да! Анита… на чём мы остановились?.. Изгнанная бой-бабой и своим мужем, девушка весь день бродила по городу, потом как-то неожиданно наступил вечер, и Анита очутилась одна на скамейке на Вилле Флоридиана. Пока Анита думала, что же ей делать, она почувствовала на лице прохладную влагу, вытерла её, но та опять появилась… это были слёзы… холодные, ледяные слёзы. Анита никогда в жизни не плакала, но в каком-то фильме она видела, как люди плачут, и мама тоже в своих отчаянных мольбах плакала. Анита думала, что слёзы тёплые, горячие, почему же она плакала ледяными слезами? В то время как болезненные мысли затуманили её голову, Анита почувствовала странный запах, который становился всё сильнее и сильнее, это был даже не запах, а скорее смрад. Анита подняла мокрые от слёз глаза и увидела плохо одетую женщину, похожую на вонючую бомжиху, которая без приглашения пристроилась рядом на скамейке.

— Малышка, что это ты льёшь холодные слёзы? Столько страдания, столько боли у такой молоденькой девочки… чем я могу тебе помочь — голос синьоры был нежным, он согревал, придавал уверенности, но мятежный дух девушки вновь взял верх.

— Какого хрена тебе надо, почему бы тебе не свалить отсюда и не забрать с собой этот отвратительный смрад, от которого меня всю выворачивает… — как всегда, грубо ответила Анита, — пошла вон, старая шлюха!

Ласковая синьора вдруг поднялась, достала из сумки золотой порошок и, распылив его вокруг Аниты, сказала:

— Я — ворожея маленьких несчастных душ. Я насылаю на тебя проклятие, которое подействует в нужный момент… будь здорова, Анита Шортино, и не забывай колдунью Перлину, которая хотела тебе помочь и которую ты страшно обидела!

Ослеплённая золотой пылью, девушка прикрыла глаза, а когда снова открыла их, Перлина уже исчезла. Анита вернулась домой, вымылась, потом глубокий и странный сон заставил её проспать до самого утра, пока истошный нечеловеческий крик не разбудил её… это была бабища:

— Эй, мы друг друга не поняли, что ли? Утром ты сматываешься отсюда и возвращаешься, только чтобы поспать, и благодари Бога, что я тебе позволяю хотя бы это, подумай хорошенько и попроси развод… давай, шевелись, сгинь!

Анита поспешно встала и, даже не задумываясь над тем, что она говорит, произнесла:

— А Паскуале где? Куда он ушёл?

Мужичка оказалась в некотором замешательстве от этих вопросов, но потом пришла в себя:

— Не твоё собачье дело! И вообще, с каких это пор ты стала интересоваться, чем живут люди? Ты же ненавидишь весь мир… но не волнуйся, миру тоже наплевать на тебя. А сейчас проваливай!

Анита спустилась по лестнице, в растерянности от своих собственных вопросов, обращённых бой-бабе. Блуждая по улицам, девушка всё думала и думала, но у неё в голове постоянно мелькало имя Паскуале, и медленно, всё с бо́льшей силой росло желание вновь увидеть этого человека. Анита чувствовала физическую потребность посмотреть Паскуале в глаза, поговорить с ним. Тогда Анита решила вернуться домой, она примостилась на углу улицы в ожидании, когда уйдёт бабища, потом поднялась в квартиру, немного перекусила и села в кресло, чтобы дождаться «мужа». Когда Паскуале пришёл домой, Анита поздоровалась, но мужчина не удостоил её ни взглядом, ни ответом. Девушка в первый раз поняла, насколько красив Паскуале, с каким восхищением она смотрела на этот торс Марка Антония.

На следующий день повторилась неё та же тягомотина, что и прежде: мужи́чка, прогулка по городу, возвращение домой. А в мыслях у Аниты только одно имя, одна фигура, одно лицо… Паскуале… это превращалось в какую-то болезнь, навязчивую идею, Анита мечтала, представляя, как Паскуале её целует, катает на прогулочном катере, смотрит ей прямо в глаза, гордится своей женой… Что же делать? Прежде всего, она хотела понять смысл всего этого. Когда же наконец загорелась лампочка, осветившая её сердце, Анита сказала сама себе: «А может, это любовь? Почему же мне так плохо, почему сердце стучит так, что перехватывает дыхание? Почему меня преследует это бесконечное наваждение, кажущееся болезнью? Как будто чья-то невидимая рука со всей силы сдавливает все внутренности. И что мне теперь делать? Что я знаю о любви, у кого можно спросить… у меня никого нет, ни одной подруги, которой я могла бы довериться». Месяцами тянулось это мучение, тогда Анита решила…

Однажды вечером, вернувшись домой, Паскуале обнаружил совершенно голую Аниту, лежащую с закрытыми глазами на ковре в столовой. Молодой человек подумал, что с Анитой что-то случилось, и, пытаясь оказать первую помощь, подошёл к девушке. Непонятно как это случилось, но они переплелись в любовных объятиях, Анита открыла глаза и страстно поцеловала Паскуале, а, как известно мужчины — грязные развратники, и он, забыв обо всех её подлостях, заворожённый видом обнажённого женского тела, овладел ею с животным вожделением, хотя она столько раз мечтала об этом моменте, наполненном нежностью и лаской.

После всего, что произошло, Паскуале оставил Аниту лежать на ковре, а сам ушёл в спальню. Девушка была сбита с толку, поскольку представляла себе всё совсем по-другому, она была разочарована и рассержена, но не могла ничего сделать, кроме как только продолжать терпеть это ежедневное издевательство. Всё стало таким обыденным, утренние прогулки, возвращение вечером мужа, который, если был возбуждён, вступал в половую связь с Анитой, которую использовал для разрядки. Анита продолжала страдать, она хотела большего, жаждала его любви, страстно желала его, но он с каждым днём становился всё более враждебным.

Аниту обуревали сомнения, она уже не была той, прежней, самоуверенной и дерзкой, способной противостоять целому миру благодаря своей красоте и коварству. В один из таких вечеров, после того как Поскуале изнасиловал Аниту (потому что это было самым настоящий насилием — то, что он вытворял с ней), и она, как обычно, в изнеможении лежала на ковре, зазвонил телефон. Паскуале встал и ответил: «Добрый вечер, Джанни, подожди, я выйду». Пока его не было, Анита пришла в себя, из комнаты, куда Паскуале удалился поговорить со своим другом, до девушки доносился громкий вульгарный смех. Анита прислонилась к двери, чтобы подслушать, о чём они говорят. «Кто? Эта потаскуха? Откуда я знаю, что там у неё в голове, я время от времени, если хочу трахаю эту шлюху, а потом, ты же знаешь, я познакомился с Салли, решили пожениться… Да, с этой я уже решил, как избавиться от неё. Мы обо всём договорились с нотариусом, она сваливает или по-хорошему, или по-плохому: ей приходят заказные письма — это судебные постановления, она должна была бы явиться в суд по делу о разводе и по моим заявлениям. Но она никогда не получала эти письма, потому что моя домработница забирает их, и тогда все приговоры вынесут заочно… и что она будет делать? Заявит на меня? А как она всё докажет? Откуда возьмёт деньги на адвоката? Что она себе думает: если я с ней сплю, то я всё забыл? Ну что сказать тебе, она просчиталась!» — Паскуале разразился громким, грубым хохотом, усилившимся в сотни раз в голове Аниты, которая больше не могла терпеть эту унизительную ситуацию.

Что-то замкнуло в мозгу у Аниты, будто бы прошёл сильный электрический разряд. Один удар, резкий рывок — она решительно распахнула дверь. От боли и безумия глаза Аниты налились кровью. Плохо соображая, что делает, Анита тихо сказала: «Я люблю тебя». И тут же набросилась на Паскуале, царапая и кусая, ударяя кулаками и пиная ногами, а он, всё ещё не одетый, истекал кровью, но продолжал издевательски смеяться. Анита уже совсем не отдавала отчёта в своих действиях, её болезненная любовь была в агонии… Девушка обезумела, её вопли доносились до самого неба. Понадобились четверо санитаров, чтобы забрать её, и, пока они пытались увести её из дома, она в последний раз увидела лицо Паскуале, похожее на кровавую маску, но с той же его неизменной довольной ухмылкой. Паскуале победил, и это ещё больше сводило Аниту с ума. Она, привыкшая причинять боль и выигрывать всегда, была повержена этим ничтожным мужичонкой! Пока Анита металась по лестнице, изворачиваясь и вырываясь из квартиры доносился всё более громогласный смех. Когда Анита стояла уже внизу, у входа в подъезд, из всех квартир вышли соседи, которые с улыбками на лицах все вместе стали аплодировать происходящему. И тогда же она увидела последнего человека, который смеялся громче всех, это была Перлина, мерзкая колдунья. И неизвестно, что на самом деле стало магическим проклятьем: то, что Анита влюбилась в Паскуале, или то, что она лишилась разума.

Вот такая история у Аниты, моей единственной в жизни подруги. Печальная история одной ненормальной с совершенно больной головой, а с другой стороны, кто же ещё мог быть моим другом? Только такая женщина, как Анита, которая в конце концов по волшебству или по собственному желанию влюбилась. Да, любовь, которая, как мотор, двигает вперёд весь мир, любовь, которая не делает тебя счастливым, даже тогда, когда ты её находишь… Почему? Как только ты обретаешь любовь, то тут же боишься её потерять, и поэтому страдаешь, или ты ревнуешь и от этого страдаешь, или ты влюбляешься в другого человека — и страдаешь… и ты сидишь на стуле, а у тебя под ногами море воды — это слёзы, которые затопили твою квартиру, и их уровень поднимается выше и выше, пока ты не захлебнёшься… и ты страдаешь.

Мои безумные бредни

Но вернёмся к моей истории… я продолжала крутиться возле главного входа под сводами галереи в «Сан-Карло», где практически каждый вечер посещала оперные спектакли. В фойе театра все относились ко мне очень уважительно, тепло здоровались, может быть, потому, что они знали, что я настоящая синьора, а может, думали, что я сумасшедшая, может, опасались, что я устрою скандал, потому что они приходят в «Сан-Карло» покрасоваться, но на самом деле ничего не понимают, а я‑то — истинная меломанка, прирождённая. И вот каждый вечер одна и та же история: «О, добрый вечер, синьора Контесса… да… что сегодня дают? Ах, «Дириндина»…» И увешанная драгоценностями графиня отвечает: «Ну да, эта, Пуччини». Я с ангельским терпением вежливо поправляю: «Как это Пуччини? Синьора Контесса, кретинка, «Дириндина» — это Скарлатти… Хорошего вечера!» Я не понимаю, зачем они приходят в театр, если ни в чём не разбираются, идите тогда смотрите оперетки для детишек, невежды! Каких только персонажей здесь не встретишь! Вот, например, есть тут две сестрички, слабоумные принцессы, ещё и старые девы, они всегда ходят вместе, словно сиамские близнецы. Думаю, когда они умрут, их похоронят тоже вместе одну под другой или плечом к плечу, они такие страшные, похожи на газовые баллоны, в общем, две свинки, и я уверена, что они — синьорины девственницы, потому что, кто возбудится, глядя на эти два древних комода? «О дорогой герцог… да, сегодня дают «Отчаявшегося мужа»… Чимароза!» Фамилию композитора назвала я, а то бы герцог опять попал впросак… Знаете, когда проезжает мусоровоз и оставляет за собой зловонный смрад? Вот такое же отвращение я питаю к герцогу, у него есть омерзительная привычка смотреть на меня сверху вниз, а потом он обращается к своей жене (ещё одна ненавистная дура) и в тысячный раз спрашивает: «А кто эта чудачка, которая всегда меня приветствует?» Но однажды я не выдержала и вышла из себя, схватила герцога за бабочку и с решительным видом прокричала прямо в лиц: «Ты в течение стольких лет со мной здороваешься и никак не можешь запомнить, кто я, у тебя старческое слабоумие, что ли?»

Вы хотите знать, кто же я? Я… Анастасия, дочь царя Николая Второго, на самом деле моё настоящее имя Марилена и реальная история Распутина была совершенно другой. В действительности всё было вот так: Распутин — прорицатель, он гадал на картах папе и маме, в общем — порядочная свинья, которая не стеснялась лапать ни мужчин, ни женщин, правда. А вот пожар в доме устроили не большевики, это абсолютная ложь. Дело было так. Моя мать, императрица Александра, вы её знаете? Хорошо. Именно она устроила историческую катастрофу. В тот день императрица готовила пасту и фасоль со шкварками, но тут соседка позвала мою мать: «Александра-а-а, беги к окну, сейчас расскажу тебе свежие-пресвежие сплетни». Моя мать, прирождённая сплетница, безмерно обожавшая всякие пересуды, запыхавшись, подбежала к окну, забыв на несколько часов кастрюлю с фасолью на плите, вот так дворец и загорелся, что привело к многочисленным жертвам. Я спаслась, потому что кувыркалась на сеновале с сыном конюха, а когда мы увидели вспышки огня — тут же сбежали. На самом деле первым сбежал сын конюха, оставив меня со спущенными меховыми стрингами. Все вокруг кричали: «Пожар! Пожар! Бегите!» И тогда я убежала, а сейчас странствую по свету и никому не говорю, кто я, потому что сразу начнутся расспросы о моём спасении. А что мне отвечать? Но герцог смотрел на меня своими глупыми рыбьими глазами, давая понять, что совершенно мне не верит, но я не растерялась и добавила: «Я шучу, синьор Дука, я не Анастасия, по правде говоря, я Луна…» Что вы знаете о Луне? Откуда вам знать, сколько было жертв, сколько споров у меня было с этим нахалом Солнцем. Я расскажу вам историю, которая случилася со мной.

Однажды вечером я ждала Солнце, которое, как обычно, появлялось опозданием на час-другой, и думала: «Это как всегда! Бог его знает, в какой траттории или забегаловке оно сейчас напивается, как старый непросыхающий пьянчуга. Никакого уважения к окружающим! Ведь оно же Солнце! Да что оно себя возомнило императором Вселенной, что ли? Ну уж, когда оно придёт, я ему устрою!» И пока я размышляла… вот он — нахальный луч, озаривший небо. Я была раздражена, находилась просто в бешенстве! Я провела бессонную ночь из-за дискотеки с оглушающей музыкой, а когда я не высыпаюсь, то становлюсь невыносимой. Я набросилась на синьора Солнце: «Ну добро пожаловать! Кофейку-то уже выпили? А сигаретку не хотите?.. Так вот, уважаемый, всему этому должен прийти конец, у меня есть свои дела. Ты кем себя возомнил, что позволяешь себе появляться, когда и как тебе вздумается, в следующий раз я так вспылю, что у меня звёзды забегают…» Но, как всегда, он чувствовал себя всемогущим своевольным самцом и поэтому ответил мне без всякого уважения, по-хамски: «Хватит! Каждое утро одно и то же… чего ты хочешь? Может, исчезнешь уже? Давай, давай, иди отсюда, мир сможет и без тебя обойтись, ты же знаешь, все мы приносим пользу, но незаменимых нет, если хочешь, я скажу тебе всё, что думаю… Ты — холодная, ледяная, когда у тебя месячные, ты даже Землю не освещаешь. Да и вообще, когда ты работаешь, люди спят, спят и ждут меня, ведь я дарю им тепло, свет, чтобы они могли жить, чем-то заниматься, смотреть друг другу в глаза». Солнце всегда было высокомерным, заносчивым антифеминистом. Тем временем всё население Земли собралось, чтобы поприсутствовать на этом эпическом скандальном выяснении отношений вселенского масштаба, но я не стала уступать Солнцу и без промедления ответила: «Ах так! Но если я уйду, что же будут делать люди? А волки — на что будут выть? Ты видел хоть одного волка, который выл бы при солнечном свете? А влюблённые, поэты — как будут стихи и песни писать? Лучше мне уйти, а то я оттаскаю тебя за волосы и повыдергаю все лучи из головы — тебе и этой кретинке Венере».

Тогда я созвала все звёзды и ушла, спряталась за тучей, моей подружкой, чтобы посмотреть на реакцию Солнца… оно вело себя как сумасшедшее. «Да вы понимаете, кто я такой? — кричал синьор Солнце. — Я — двигатель мира! Я — Солнце! Даже не так, я — бог Солнце!» Он был очень взволнован, кричал и ругался, он раскалился докрасна и громко продолжал повторять, что он — бог Солнце. И именно в этот момент недра Неаполя разродились старухой, лёгкой, как паук. Она вскарабкалась на холм Вомеро, подняла руку и провозгласила: «Ты — бог-засранец! — голос старушки прогремел, заставив замолчать Солнце и всех людей. — Луна права, я вижу тебя каждый вечер в ночных заведениях в компании потаскух, ты напиваешься, сидишь там допоздна, потом наутро не хочешь просыпаться, а эта бедняжка вкалывает за тебя… мужлан, шовинист… придурок!»

Другие присутствующие тоже набрались смелости и стали оскорблять Солнце. Бедолага понял намёк и тоже спрятался за облаком, там же, где была Луна, которая, увидев унижение Солнца, сказала ему: «Ну не злись, я и ты — друзья уже тысячи и тысячи лет, давай начнём сначала. Ты пока что запишись в группу анонимных алкоголиков, я же схожу в салон к косметологу, сделаю маникюр, педикюр, приму несколько сеансов в солярии, а то я совсем бледная, а потом посещу психолога, и, когда вернусь, мы всё начнём сначала. Что ты об этом думаешь?» Солнце кивнуло, поцеловало Луну в щёку, а Луна в бешенстве заорала: «Чтоб тебе пусто было! Ты обжёг мне щёку… я сто раз тебе говорила не целовать меня, ты постоянно оставляешь на мне ожоги, теперь придётся идти к дерматологу… пьяница!» Солнце улыбнулось, крепко обняло Луну, и они занялись любовью, забыв о ненависти и пообещав друг другу, что оба изменятся.

«Поэтому, дорогой герцог, — сказала я, — не слишком задавайтесь, вы же слышали: «Все мы приносим пользу, но незаменимых нет!». Вы помните «Ла Ливелла» Тото? Подумайте хорошо и прислушайтесь к моим словам, сдайте пару анализов крови: у вас лицо бледное, морщинистое». Обиженный герцог резко возразил: «Плебейка! Базарная баба! Хабалка!» Но все эти оскорбления я даже не поняла, кроме «хабалки», просто схватила его за шиворот и вышвырнула из театра, потом вцепилась в волосы герцогине и протащила её через всю галерею «Сан-Карло». Несколько минут — и завыла сирена скорой помощи, двое здоровых медбратьев связали мне руки и в который уже раз увезли в лечебницу. Я ведь в стольких заведениях побывала, где-то со мной хорошо обращались, где-то — не очень, но по крайней мере у меня была крыша над головой, пристанище для моей больной башки.

Однажды, во время моего пребывания в больнице, я хорошо помню, это был канун Рождества, врачиха попросила меня написать письмо младенцу Иисусу и положить потом под ёлку, я могла написать всё, что хотела, так сказала докторша. Я ответила: «Ты уверена, что я могу написать всё, что мне придёт в голову?» Врачиха растерянно посмотрела на меня и отрезала: «Да… но не переусердствуй!» Тогда я взяла бумагу и ручку и принялась писать: «Дорогой Иисус, мы с тобой должны немного поговорить… неужели тебе кажется нормальным, когда умирает наш близкий человек, мы, удручённые, обращаемся к священникам и просим их объяснить, а они отвечают нам в замешательстве, хотя на самом деле видно, что им совершенно плевать на это: «Ведь Господь забирает лучших, чтобы они стали ангелами». Я вот этого просто терпеть не могу. Но как, спрашиваю я, уже миллиарды лет ты впускаешь в свои небеса столько этих ангелов, разве там ещё не случилось давки? Куда ты всех деваешь? А вообще, ты знаешь, во сколько они тебе обходятся? Учти, что те ангелы, которые приезжают к нам из бедных, охваченных войнами стран, влетают нам в копеечку, а ты-то как справляешься?

И ещё один вопрос: а что ты делаешь с детьми, с молодыми людьми? Я могу ещё понять — старики, это естественно — терять родителей, но совершенно немыслимо — забрать ребёнка, а мать лишить разума. Как бы то ни было, сделай две вещи: во-первых, постарайся забирать как можно меньше детишек и молодых, а во-вторых, скажи своим священникам, чтобы придумали какую-нибудь другую отговорку, потому что эта, с ангелами, совсем не работает. Ну и так как мы уже разговариваем… почему ты потакаешь всей этой ненависти и злобе по отношению к женщинам? Только потому, что эта швабра Ева съела яблоко? Почему за это должны расплачиваться все женщины на свете? Ты разве не мог сказать Еве: «Если ты съешь это яблоко… ты будешь мучиться хронической диареей». И тогда, когда возбуждённый Адам подошёл бы к ней, она романтично ответила бы: «Нет, любимый, не могу, у меня понос». А ты, как всегда, перебарщиваешь, как и в истории с зачатием. Ну как так, это что, нормально: мужчине, чтобы заделать ребёнка, достаточно нескольких минут, а женщине потом страдать целых девять месяцев, с токсикозом, больной спиной и всем остальным в комплекте. Если бы ты был богом-коммунистом, то мог бы распределить всё по справедливости: один раз беременеет женщина, другой раз — мужчина, один раз рожать тебе, другой — мне, тогда никто не раздражался бы, мужчина даже стал бы более чутким, так как понял бы, что значит ходить широко расставив ноги в течение многих месяцев.

А сейчас давай поговорим о расах. Ну зачем, зачем, спрашиваю я, ты сотворил людей со столькими цветами кожи? Неужели нельзя было оставить только один оттенок? Ну я не знаю, цвет глицинии, тёмно-лиловый, цвет звёздного неба, нет?! Тебе вздумалось сделать по максимуму: белый, чёрный, жёлтый, красный, таким образом ты создал и расовую ненависть. Тебе ведь известно это? Я могу понять историю с Вавилонской башней, когда ты перемешал все языки, потому что люди хватили лишнего, но с цветом кожи тебе надо было быть поаккуратнее. Прости меня великодушно, что мне приходится это говорить, но тебе надо брать ответственность за свои поступки, и не делай вид, что тебе всё равно, подумай хорошенько, не строй из себя, как обычно, упрямого осла. Прошу тебя, веди себя хорошо и счастливого Рождества!».

Закончив письмо, я вручила его докторше, она внимательно прочитала, потом посмотрела на меня и воскликнула: «Ты сделала всего одну ошибку — обратилась к Господу на ты…» Она положила письмо под ёлку и ушла, а я подумала: «Кто из нас более сумасшедший… как же так, мне хотелось сделать по-другому, перевернуть всё вверх дном, сбить с толку, а докторша удостоила меня таким странным комментарием? Может, она приняла меня за ненормальную?» Тут мне пришло в голову, что я забыла написать адрес получателя на конверте. Тогда я обратила к Господу молитву, правда, представившись другим именем, мне не хотелось рисковать, встала на колени и, как и все воспитанные люди, сказала: «Приятно познакомиться, Роза Спина».

Враньё!

«Аве Мария, мать моя и Матерь Божья.

Аве Мария, слава Богу, Господь с тобой.

Почему иногда тебя нет рядом со мной?

Ты Благословенная среди всех благословенных, и Благословенен сын твой, Иисус.

Санта-Мария, мать моя и Матерь Божья, помолись за меня, за себя, и за всех грешников, и за смерть нашу, да будет так… Аминь.

Во имя Отца и Сына и Святого Духа».

Я всегда была очень религиозной католичкой, но попы… священники всегда выставляли меня из дома Господа нашего. Они говорили: «Ты странная, непонятно, кто ты, слизень? Аморфное существо, кривое и уродливое, верблюд без горба? Ты кто? Изыди, сатана».

На это я отвечала, что я хорошая девушка, добрая и нежная малышка, но они молчали… Обитатели колоколен прогоняли меня, как бешеную собаку с чесоткой, и я, как больная собака, говорила, что только хотела помолиться Господу нашему, молитва помогала выйти из моей головы всем дурным и тяжёлым мыслям… вон, уходите прочь, дурные мысли, вон, вон. Но священники не проявляли милосердия. И вот тогда я превращалась в коварную, жестокую… а они говорили: «Уходи отсюда, а не то мы вызовем полицию — и тебя арестуют, мы отправим тебя в тюрьму, как грязное животное, мы надолго упечём тебя туда».

Лучше слушать лязг решётки, чем звон колоколов… фальшивых, как и вы, колоколов. Лицемерные хитрые людишки, когда вы проповедуете этим своим трубным голосом, меня всю выворачивает наружу… Но мысленно я успокаивала себя тем, что не все вы одинаковые… вы не все такие. Я уверена, что есть священники, которые не просто выполняют свою работу, для них это страсть, миссия, они не служители церкви. Я хочу только любви и прошу о ней на коленях перед вами…

«Слёзы мои катятся из глаз, спускаются по коже, скользя по лицу в рот, по языку, и попадают прямо в сердце. И тогда они становятся красными, а потом совершенно разных цветов и вдруг оказываются чёрными. Слезами своими я оплакиваю любовь, которой никогда не было, плачу по сдавленному вздоху, в тишине, от стыда за людей, не понимающих чувств тех, кто не хочет одиночества. Того одиночества, что превращает ночь в черноту, если ты не любишь ночь, если ты не умеешь жить с ней. Как тебе может нравиться ночь без света, без единой звезды? Мои слёзы иногда текут прямо из сердца, снимают чёрную маску и вновь оживают ради принца, ради принцессы, ради того, кто заставляет тебя дышать, и тогда ты веришь в это и говоришь самой себе: «Я люблю тебя, я всегда хочу быть рядом с тобой, я люблю тебя, как любят друг друга камни, из которых строят дома, я люблю тебя с той же силой, с какой глубоко ненавидят мир, я люблю тебя с той же страстью, с какой ненавидят любовь те, кто убивают без сожаления и развязывают войны, Вифлеемские войны, войны, устроенные безумцами с оружием в руках. Представь, любимый, как я могла бы любить тебя, если бы у меня была любовь! Я хотела бы дружить с крылатым конём, чтобы прилететь и забрать тебя с собой — подальше от всех этих ужасов, которыми пугают нас наделённые властью люди. Молю тебя, любовь моя, если ты существуешь… ответь мне взаимностью».

Тем не менее всё время в моей голове вертятся тревожные мысли, которые не дают мне уснуть всю ночь, а если всё-таки разум ищет умиротворения и я на секунду проваливаюсь в дремоту, дурные сны не дают мне покоя, но какие это сны! Пустые видения, бессмысленные фильмы, кажущиеся бесконечными сериалами, низкопробная ерунда. И тут я просыпаюсь, и оказывается, что прошло всего несколько минут, я чувствую себя уставшей и совершенно измотанной.

Один и тот же повторяющийся сон — о цыганке. Доктор сказала, что это проекция мышления.

Цыганка

Сон всегда начинается так: я на улице, рядом со своим подвальчиком, прибираюсь в саду, пока я подметаю, невероятно красивый мужчина подходит, улыбается, не произнося ни звука, задирает мне юбку и лишает меня девственности. Затем пылко целует меня, и больше я ничего не понимаю… вот этот мужчина уже зажимает меня у дерева в висячем саду — напротив моего дома. Я чувствую, как мои ноги становятся мокрыми. Не могу сказать, было ли это прекрасно или отвратительно, потому что я просто не знала, что такое хорошо и что такое плохо, я была слишком юной. Когда я вернулась домой, то всё рассказала маме, и она поставила меня перед выбором: «Либо ты выходишь за него замуж, либо я запираю тебя в женской исправительной колонии, либо ты станешь монахиней затворницей… в общем, решать тебе».

Я хотела замуж за этого мужчину. Он, довольный, снял квартиру-подвал на улице Седиль Капуано, и мы поженились. А потом начался настоящий ад: муж избивал меня с утра до ночи, я вся была в кровоподтёках, превратилась в сине-фиолетовую девушку. А всё почему? Потому что у меня не получалось забеременеть. Однажды, пока я убиралась во дворе, мимо проходила старая цыганка, которая против моей воли взяла меня за руку.

— Курочка моя, сколько же страданий ты носишь в своём сердце. А почему? Из-за кого? Из-за отвратительного, злобного, драчливого засранца, да и в придачу… женатого на бесплодной женщине, и это не ты, — сказала цыганка, глядя на мою лодонь.

Отдёрнув руку, я резко оборвала цыганку:

— Да ты что, старая ведьма, такое говоришь? Мой муж, может, и драчун, но он женат на мне.

Цыганка с нежностью посмотрела на меня.

— Ты права, я старая ведьма, но у твоего мужчины сердце из чёрной смолы и паршивое семя, а знаешь, скольких он зарезал в переулках Неаполя? Иди домой, дочка, посмотри под матрасом, там найдёшь доказательства, потом поезжай в Санти-Апостоли, спроси синьору Адолорату, это богатая толстуха, которая всегда одна, потому что её муж работает за границей, этот муж… твой мужчина.

Я с ненавистью взглянула на старуху.

— Зачем ты всё это мне говоришь, старая?

Но цыганка совсем не разозлилась на мои оскорбления, напротив, ласково ответила:

— Потому что я умею читать правду. У мужа твоего не получаются дети, он бесплодный, но винит во всём жену, уродину, которую не может бросить. Она дочь нехороших людей, и, если он её оставит, они оторвут ему голову и бросят в сточную канаву с дерьмом… в общем, они договорились, что он обрюхатит какую-нибудь хорошую девушку, а потом заберёт себе ребёнка. Эта семья во всей окрестности слывёт бессовестной и бессердечной. А что же будет с девушкой? Её убьют, вырежут язык, чтобы она даже мёртвая не смогла заговорить… беги, дочка, беги… я вижу и твою смерть, — сказав это, старуха пошла своей дорогой, оставив меня стоять посреди двора, окаменевшую, с метлой в руках.

Я была совершенно ошеломлена, мысли переполняли мою голову.

— Но кто ты такая? — только и смогла прошептать я.

— Я добрая душа, — донеслось издалека.

Мечущаяся душа из чистилища?

Я была в шоке, на автомате добежала до кровати и между матрасом и ящиком для белья обнаружила нож — он был чёрно-красным, в запёкшейся крови. Я оставила всё на своих местах, потом схватила шаль и отправилась в Санти-Апостоли. Выглядела я абсолютно обезумевшей. Приехав на место, разыскала квартиру синьоры Адолораты, известной в районе как «жена мерзавца», дёрнула за шнурок звонка, сердце бешено стучало. Мне открыла девушка, я попросила отвести меня к хозяйке, девушка ушла, вернулась и велела идти следом. Я оказалась перед семью хорошо одетыми дамами, которые вели себя очень вульгарно. Та, что походила на хозяйку, спросила: «Ну, милая девица, ты пришла просить милостыню?» Я почувствовала себя оскорблённой, я была из порядочной семьи, а со мной обращались как с нищей оборванкой, да ещё и кто — эта ничтожная чёрствая душонка! Тогда я со всей злостью обрушилась на этих лицемерных хамок, слушавших меня с фальшивым безразличием. Закончив рассказ, я ожидала негативной реакции, но получила самую настоящую пощёчину от дружного хохота и слов хозяйки: «Уже третья в этом месяце приходит сюда, выдвигает требования и говорит кучу глупостей! Детка, иди-ка ты отсюда на своих двоих, а не то пролетишь вниз по всем ступенькам, и впредь не смей поливать грязью достойных людей, таких как мой муж. Рителла, дай ей ломоть хлеба и вышвырни эту нищенку на улицу».

Я хотела было ответить, но Рителла схватила меня за шаль, вытащила на лестничную площадку и, перед тем как вернуться обратно, шепнула: «Беги, дочка, беги и не возвращайся домой, а то с тобой случится то же, что и с другими девочками, которых нашли утонувшими в выгребной яме. Беги, жена с ним заодно, она всё знает!» Горничная захлопнула дверь у меня перед носом, я была потрясена и растеряна. «Что же мне делать?» — блуждая по городу, думала я. В подвальчик на Седиль Капуано возвращаться было нельзя: этот ублюдок избил бы меня до смерти. В конце концов я очутилась на валу у Кастель-дель-Ово и не раздумывая бросилась головой вниз. Я не почувствовала никакой боли…

Потом я оказалась в красивой комнате, хорошо одетая, я лежала на кровати с балдахином, на покрывале из дамаста. Вдруг зашла синьора Адолората вместе с ним, моим мужем, я попыталась спрятаться, но они разговаривали, не замечая меня… ну да, не замечая меня… потому что я была мертва, я была призраком.

— Эту историю надо заканчивать! Сегодня пришла ещё одна, и я оскандалилась перед своими подругами. Если у тебя не получается никого обрюхатить, брось всё это, так дальше не может продолжаться… Хватит! — сказала Адолората.

Мой муж бросился в ноги своей хозяйке и принялся рыдать, обливаясь горючими слезами:

— Нет, прошу тебя, жена моя, если мы не сделаем ребёнка, твой отец конченая скотина, убьёт меня, дай мне ещё один шанс, я уверен, что смогу сделать ребёнка с кем-нибудь, а потом убью мамашу и принесу тебе малыша.

Кровь ударила мне в голову, я вскочила с кровати с проклятиями:

— Ты, бесплодная, никчемная самка, будешь рожать по три ребёнка в год, ты будешь рожать до самой смерти, а от тебя, ничтожный самец, каждая женщина, к которой ты прикоснёшься, будет беременеть, и твои же собственные дети тебя убьют!

После этого проклятия я вновь оказалась на скалах у Кастель-дель-Ово. Как сирена Партенопа, я всегда стояла там, по вечерам до меня долетал шёпот, сообщавший о том, что происходило в Сант-Апостоли. Адолората родила тройняшек на радость всем, а через год ещё троих, и так происходило последующие три года, всего девять детей, она рожала до тех пор, пока не умерла при родах. Он — мой муж — чуть не сошёл с ума, но в этом своём сумасшествии прикоснулся к горничной, которая родила ещё троих детей одновременно. Затем прикоснулся к дочке консьержки, к соседке, в общем, все женщины, соприкасавшиеся с моим мужем оказывались беременными. Мое проклятие настигло и его. И я каждую ночь стояла у кровати своего мужа, изводя его своим присутствием и своими речами. За несколько лет он умудрился зачать более тридцати детей, и его стала разыскивать жандармерия и его тесть. Иногда я слышу, как муж бормочет: «Прости», — потом, будто раскаиваясь в этом извинении, прикусывает себе губу до крови. Я так ни разу и не поняла, слышит ли он мои слова, но тем не менее отвечала: «Как я могу простить тебя? Ты никогда не думал обо мне, ты всегда был эгоистом, и однажды вечером овладел мною у дерева в саду, возле моего дома… Ты просишь прощения? Просишь оставить тебя в покое? Я не могу этого сделать. А кто мне подарит этот покой? Ты забрал всё, что у меня было: надежды, мечты, красоту, забрал всё… и даже мою жизнь, а теперь ты хочешь прощения, и именно от меня? Ну уж нет! Нет! Нет! Я умерла, а ты должен жить в муках и страданиях, какие в своё время причинил мне сам. Я была хорошей девушкой из приличной семьи, которая меня любила, я училась, работала помощником у нотариуса, у меня вся жизнь была впереди». Я рассказывала ему всё это, он плакал и продолжает плакать сейчас, слоняясь по улицам города, гонимый людьми, но не своим чувством вины за то, что погубил столько несчастных женщин. Мне казалось, что эта месть принесёт мне успокоение, но я всё время слышу плач тысяч новорождённых и стенания своего безжалостного мужа. Я приговорена к смерти, которая и не смерть вовсе, а своего рода чистилище, которое кажется адом, приговорена слышать голоса, стоны и мольбы. Но почему? В чём моя вина? В том, что я родилась? И сразу была приговорена… Заканчивается сон, и я внезапно просыпаюсь вся в поту, тысяча вопросов разрывают мою голову, и я больше не могу заснуть.

Любовь в моей жизни

Я, когда немного выпью, всегда говорю правду, но, если честно, чтобы отпраздновать прекрасный момент в своей жизни, я выпила несколько литров вина и теперь хочу признаться во всём… во всём. Помимо Китайского идола и каких-то ещё историй… у меня была настоящая любовь. Да, любовь, которая перевернула всю мою жизнь, свела меня с ума, это такое чувство, как будто собака покусывает тебе сердце. А потом я превратилась в потерянную куклу с растрёпанными волосами, убитую тысячу раз, как те куколки вуду, пронзённые сотней, тысячей булавок, не пролившую ни капли крови, но осознающую свою тоску, смерть души. Почему? Потому что я любила его больше жизни, но давайте всё по порядку.

Моя бабушка аристократка рассказывала, что, когда я появилась на свет, вся больница сбежалась — такая я была красивая, а ещё потому что, когда меня отмыли после рождения, не могли определить мой пол, странно, но у меня был малюсенький половой член, почти как пуговка. «Не беспокойтесь, синьора герцогиня, со временем мальчик будет развиваться хорошо, вырастет здоровеньким», — говорил профессор, но, казалось, не был до конца убеждён в своих словах. И в самом деле, я росла, но «приборчик» — никак, я становилась всё более женственной, у меня были длинные светлые кудрявые волосы. Когда мы с бабушкой прогуливались, люди останавливались и говорили: «Какая красивая девочка, будто лучик солнца!» Бабушка улыбалась, и я тоже, ведь для мира, для людей, но самое главное — для себя самой я была девушкой, девушкой благородного происхождения, из семьи, в генеалогическом древе которой были папы, епископы, кардиналы, даже один князь и король. Моя бабушка была единственной, кто не важничал и не зазнавался. Моя мать, герцогиня, и мой отец, герцог, вели себя высокомерно… Только представьте себе, иметь ребёнка — что-то вроде гермафродита, недоразумение какое-то, но самое главное, что чем старше я становилась, тем больше чувствовала себя девушкой, во мне не было ничего мужского, только эта маленькая запятая в трусиках. Пока моя бабушка была жива, никто меня не обзывал и не дразнил, мои родители предпочли переехать в поместье в сельской местности и нанять мне домашнего учителя. Я была настолько большим позором для них, что они хотели запереть меня в психушке, но моя бабуля пригрозила лишить их наследства, и тогда они отступили, приняв условия бабушки — обращаться со мной хорошо и дать мне возможность учиться. Всё шло нормально, я росла и становилась всё более красивой, гораздо красивее, чем эта прыщавая швабра — моя сестра — и чем этот тупица мой братец, но потом случилось несчастье. Моя бабуля умерла на радость всей семейке, которая терпеть не могла мою бабушку. Я помню, что в день похорон меня заперли в комнате, как Золушку, никто не должен был видеть эту позорную красоту. Из окна я смотрела на гостей, которые пришли выразить свои соболезнования, они подъезжали на шикарных автомобилях, были одеты в роскошные костюмы, все дамы разряженные, будто в театре. Я плакала, а снизу доносился пошлый смех и тупые шуточки про смерть бабушки. «И вот это — аристократы… может, титул даёт им такую свободу поведения… Но настоящий аристократ должен обладать благородством сердца и широтой души», — думала я, слушая скользкие смешки этих так называемых представителей высшего общества и понимая, что никто из них так и не поинтересовался, где же юный герцог Артуро, как будто меня вычеркнули из памяти людей, но я существовала, о чём явственно напомнил нотариус, когда вскрыл завещание. Я не присутствовала при этом, потому что по-прежнему была заперта в своей комнате, но по возвращении семейства услышала жуткие вопли матери: «Я не могу в это поверить! Эта старая свинья всё завещала Артуро, а если мы отправим его в интернат, то лишимся поместья — единственного, что она нам оставила. И кроме того, завтра приедет нотариус, чтобы познакомиться с Артуро… он будет навещать его раз в месяц и проверять, что мы действительно хорошо обращаемся с ребёнком, и так — пока Артуро не достигнет совершеннолетия…» Потом началась истерика, слёзы и проклятия. На следующий день наша горничная вошла в мою комнату вместе со старым господином, они одели меня в костюм, завязали галстук, отрезали мои кудри, затем отвели в гостиную, я уселась на диване, скрестив ноги. Моя мать косо посмотрела на меня и сказала:

— Не сиди ногу на ногу, как баба, постарайся принять мужскую позу, скоро приедет нотариус, он хочет познакомиться, будет задавать тебе вопросы, хорошо ли мы к тебе относимся, прошу тебя, Артурино, не забывай, что ты герцог, расскажи, что о тебе заботятся в этом доме… ты меня понял?

Когда мама называла меня Артурино, у меня на голове волосы вставали дыбом и я становилась раздражительной.

— Я могу сказать нотариусу, что вы держите меня в комнате взаперти и никогда не разрешаете сидеть с вами за столом, в особенности когда приходят гости? — спросила я.

После этих слов моя мама вся позеленела, как цукини.

— Никогда не смей говорить такие вещи… и попытайся говорить более мужским голосом. Ты хорошо меня понял?

Она была совершенно без сил, но я продолжала наступление. Мне уже исполнилось шестнадцать лет, но я не была дурочкой, моя бабушка сформировала во мне очень сильный и решительный характер, такой же, как был у неё.

— Хорошо, сударыня-матушка, я сделаю, как вы говорите, но только при одном условии: я больше не хочу сидеть в запертой комнате, я хочу гулять по деревне, играть с другими детьми в усадьбе… А с голосом я ничего не могу сделать, он такой от рождения, извините.

Мама ещё больше помрачнела, и с молчаливого согласия моего папочки-идиота герцогиня заключила:

— Ну ладно, сделаем, как ты хочешь, но, по крайней мере, ты можешь хотя бы говорить о себе в мужском роде… умоляю тебя!

Это вымученное «умоляю тебя» она сказала едва слышно, я не хотела нервировать её ещё больше… и согласилась. Напряжение висело в воздухе, его можно было резать лезвием ножа, и тут раздался резкий звонок в дверь, дворецкий встретил и проводил к нам нотариуса, мы все сидели в застывших позах, похожие на семейку Адамс. Нотариус был очень молод, он с любопытством смотрел на нас, внимательно изуучая одного за другим, потом, обращаясь к моему брату, сказал:

— Хорошо, я вижу, ты здесь единственный мальчик, наверняка ты и есть маленький герцог Артуро.

Мне захотелось злобно рассмеяться, но мой братец, как говорят в Неаполе, сел в лужу, в общем, опростоволосился, заметив:

— Нет, господин нотариус, герцог Артуро — это вот эта, — и показал на меня.

Мама влепила моему брату такой сильный подзатыльник, что у бедолаги изо рта вылетели зубные скобы.

— Надо говорить «этот», — нравоучительно поправила она.

Нотариус, еле сдержав улыбку, сказал матери:

— Уважаемая синьора герцогиня, не утруждайте себя, ваша покойная мать всё мне объяснила, я уже несколько лет веду её дела, я в курсе, прошу прощения за ошибку… Вы можете представить мне герцога Артуро, и, с вашего позволения, я хотел бы побеседовать с ним наедине.

Молодой юрист внушал мне доверие и нравился как человек, я встала, сделала женственный реверанс и села обратно. Мои родственники вышли, оставив меня вдвоём с нотариусом, но я чувствовала их присутствие за дверью. Он присел рядом со мной и прошептал:

— Не бойся, я был другом твоей бабушки, и мне хотелось бы подружиться и с тобой. Давай на ты?

Я согласилась.

— Ладно, будем друзьями, — продолжал нотариус, — если хочешь, я стану обращаться к тебе как к девушке, как это делала старая герцогиня, но это наш секрет, и в обществе других я буду называть тебя герцогом Артуро.

Я осталась очень довольна встречей с нотариусом, он действительно внушал доверие. Он не задал мне ни одного вопроса по поводу того, как ко мне относятся в доме, у меня будто камень с души свалился, потому что, по сути, я была маленьким подростком, и могла бы рассказать всю скрытую правду, которая очень не понравилась бы моему благородному семейству. Молодой человек попрощался со мной и со всей семьёй и оставил для связи номера телефонов, на всякий случай. Ещё он добавил, что, как и сказано в завещании, будет приходить к нам раз в месяц до моего совершеннолетия. После ухода нотариуса меня забросали вопросами, мать нападала на меня, а отец безмолвно смотрел и курил свою вонючую сигару, брат и сестра нависали надо мной, тяжело дыша, и тогда у меня откуда-то изнутри вырвался такой истошный, почти мужской вопль… все замолчали, даже отец перестал курить.

— Нотариус спросил, как вы со мной обращаетесь, я ответила, что хорошо, но он уже знал, что вы меня запираете, чтобы я не присутствовала на праздниках и не встречалась с гостями, и сказал, что если это ещё раз повторится, то я должна буду его предупредить… так что разбирайтесь сами, — сказав это, я бегом поднялась по лестнице в свою комнату.

Я не могла поверить, что эта сумасшедшая ложь заткнула всем рты. Через несколько часов я позвонила нотариусу и сообщила ему о произошедшем, он смеялся, как ненормальный: «Ты всё правильно сделала, девочка, если это произойдёт ещё раз, обязательно сообщи мне… пока, до скорого!»

Жизнь текла медленно и уныло, мне очень не хватало бабушки, только редкие визиты нотариуса приносили радость. Я выходила из дома и могла долго гулять по поместью или сидела и читала книги под платановым деревом. Однажды, помню, это было утро воскресенья, родственники отправились на службу в церковь, там моё место на нашей семейной скамье всегда пустовало, а если кто-нибудь спрашивал про маленького герцога Артуро, моя мать отвечала, что Артуро нездоровится… а потом никто уже больше не спрашивал про меня. Пока я читала «Маленьких женщин», группка шумных ребят привлекла моё внимание, они весело играли с мячом, одна из девочек, заметив, что я смотрю на них, позвала: «Эй, малышка, пойдём играть с нами». Ей не пришлось повторять дважды, я побежала и присоединилась к компании, мы играли, шутили, дурачились, болтали. Когда пришло время обеда, мы попрощались простым «пока», а девочка, которая предложила мне присоединиться к ним, уходя домой, внезапно спросила: «Как тебя зовут?» — «Барбара», — неожиданно для самой себя быстро ответила я.

Они смеялись и по дороге домой подтрунивали над моим именем. Я забрала книгу и вернулась домой. У нас было принято обедать в тишине но моя мать, однако, пристально смотрела на меня. «Сегодня у тебя чудесный румянец на щеках, обычно ты всегда такой бледный, болезненный», — сказала она. Я пожала плечами, а она опустила глаза. На следующий день после занятий с учителем я отправилась в усадьбу читать под деревом, но была очень рассеяна, всё время оглядывалась вокруг в надежде обнаружить воскресную компанию, но никого не было, только я одна. Всю неделю я возвращалась к моему платану… я была в отчаянии — ребята так и не появились. В конце концов в воскресенье издалека я услышала крики и смех, это были они, я подошла, и они радостно встретили меня, засыпав вопросами: «Кто ты?», «Где ты живёшь?», «Кто твоя семья?» и «Что я делаю под платаном всегда одна?». Потом один мальчишка, постарше остальных, думаю, мой ровесник, спросил: «А почему это тебя никогда не бывает ни в церкви, ни в школе и почему ты всегда одеваешься почти как мальчик?» Я ответила уклончиво, соврав про всё, а ребята наступали с другими вопросами, пока вдруг старший мальчик не получил сильный удар мячом в лицо… поднялся шум, крик, но всё быстро переросло в шутливую потасовку, ребята толкались и догоняли друг друга, мне очень понравилось проводить с ними время. Потные и уставшие, мы уселись под моим платановым деревом. Старший мальчик смотрел на меня с интересом, а я всё время опускала голову, меня смущал этот взгляд. Тогда этот мальчик сел рядом со мной и представился: «Меня зовут Тонино, мы приходим сюда играть каждое воскресенье, среди недели не можем, потому что учимся и работаем в поместье у герцогов… ты их знаешь?» Я резко встала, сказала, что мне надо уходить, пообещав, что мы снова увидимся в следующее воскресенье и что я принесу сладостей. Я быстро убежала, никто меня не остановил, ребята просто попрощались со мной и продолжали болтать между собой, только Тонино молча провожал меня взглядом. Всю неделю мне хотелось снова увидеться с друзьями… всю неделю я с волнением ждала новой встречи с Тонино.

Нотариус, вместо того чтобы приезжать раз в месяц, стал навещать меня чаще. Я рассказала молодому человеку про дружбу с ребятами, а он, поглаживая меня по голове, ласково ответил, что я всё делаю правильно, потому что детство у человека бывает только один раз в жизни. Его нежность наполняла моё сердце добротой, вдохновляла меня, и очень скоро опять наступило воскресенье. Как только моё семейство отправилось в церковь, я побежала в кладовую, взяла коробку шоколадных конфет и коробку печенья и пошла к платану. Мои друзья уже были там, они, как обычно, с радостью встретили меня, мы съели сладости, поиграли, потом попрощались, договорившись о встрече в следующее воскресенье… Тонино всё утро не сводил с меня глаз. Эти воскресные встречи продолжались несколько месяцев, а потом… Моя семья раз в год объезжала поместье, чтобы поприветствовать всех фермеров, это был визит вежливости, а ещё и проверка хозяйства, с тем чтобы посмотреть, как все работают. Я также должна была присутствовать при этом объезде земель. Мы сели в кабриолет и отправились в путь, все склоняли головы, приветствуя нас, среди фермеров стояли и мои друзья, склонившись в поклоне, не глядя на нас, только Тонино поднял глаза и с удивлением уставился на меня, и тут же какой-то мужчина с негодованием влепил парню пощёчину. Я почувствовала себя глупой, фальшивой лгуньей по отношению к ребятам. Назавтра я снова отправилась на нашу воскресную встречу, ожидая враждебного отношения, но всё было очень естественно и привычно. Я поняла, что никто меня тогда не заметил, Тонино сидел под деревом один, я подошла и села рядом.

— Не беспокойся, я никому не скажу… синьорина герцогиня… ребята не должны знать, нам запрещено с вами разговаривать, иначе могут уволить наших родителей и нас самих, поэтому прошу тебя, храни этот секрет, а не то нас ждут неприятности.

Я почувствовала облегчение от слов Тонино, потому что могла продолжать встречаться с друзьями, а самое главное — видеть Тонино, который стал моим сообщником и, будем откровенны, к которому я испытывала настоящее влечение.

— Почему ты делаешь это для меня? — только и смогла выдавить я надломленным голосом, залившись румянцем.

Он посмотрел на меня с нежностью и ответил:

— Мне нравится, когда ты краснеешь… разве ты не поняла? Сейчас не время объяснять. Когда мы сможем увидеться наедине? Тогда я всё тебе расскажу.

Мы решили увидеться в следующее воскресенье, он не пойдёт на мессу в церковь, и мы сможем встретиться раньше, тогда он мне всё объяснит. Неделя всё никак не заканчивалась, я не могла учиться, голова моя витала в облаках, но вот наконец наступило воскресенье. Тонино уже сидел под платановым деревом, когда я пришла. Не сказав ни слова, он взял меня за руку и отвёл в сарай, который стоял неподалёку. Как только мы туда зашли, Тонино поцеловал меня, я почувствовала его язык с привкусом молока и почти упала в обморок. Тонино улыбнулся и сказал: «Ну теперь ты поняла, чего я хочу от тебя?» Я опустила глаза и заметила, что ширинка его брюк вся мокрая, мне хотелось спросить что случилось, но крики друзей вынудили нас покинуть это укромное местечко. Тонино только успел сказать: «Пусть это будет нашей тайной».

Я вернулась домой вся в поту, по-прежнему чувствуя вкус поцелуя деревенского парня, мужской запах тела. Всё время, что мы играли с ребятами, Тонино не отрывал от меня взгляда.

Проходили дни, недели, теперь у меня были самые настоящие отношения с молодым человеком. Однажды мальчишка из нашей компании крепко, с нежностью обнял меня, Тонино весь покраснел и убежал. Я расстроилась, мне захотелось поговорить с Тонино, тогда мы решили увидеться вечером, тайком от ребят, от семьи, от всего мира.

В тот вечер, когда у меня было назначено свидание, дворецкий всё никак не уходил. Я лежала под одеялом, одетая в тюлевое платье моей очкастой сестры-уродины, которое я украла у неё. Платье ей совершенно не шло, она была в нём похожа на старую куклу, а когда его надела я, оно сразу преобразилось, я говорю это не для того, чтобы похвастаться, но я всегда была очень красивой. В конце концов дворецкий погасил свет и ушёл. Я ещё немного подождала, потом бегом пересекла лужайку и увидела под платаном Тонино. Стояла ранняя весна, и было совсем не жарко, но я чувствовала невероятный жар, пронизывающий всё моё тело. Тонино подошёл ко мне, я опять ощутила вкус молока на губах, мы страстно целовались, а Тонино настолько осторожно обращался со мной, что даже не снял с меня трусики. Мы были двумя подростками, играющими в тайных любовников. Время шло, как-то раз Тонино сказал мне, что мы уже действительно стали парой и он хочет настоящей близости. Я была в панике, тянула время, но Тонино не отступал. Он был прав, я на самом деле любила его.

И я решила открыть ему правду, это стало откровенным шоком для парня. Но реакция Тонино была простой до наивности, как будто бы он ничего не понял. «Сегодня в полночь на прежнем месте…» — сказал он.

Тонино пришёл вовремя, я ждала его полностью обнажённой, одетой лишь в лунный свет… Парень смотрел на меня, немой от восторга. Между тем у меня выросли небольшие груди, длинные волосы закрывали соски, руками я прикрывала лобок. «Как же ты прекрасна, — прошептал Тонино, — убери руки… ну же, не стесняйся». Я сделала это решительно, без колебаний: лучше, если он узнает всё сразу. Тонино смотрел, смотрел и не понимал, потом, когда он осознал, побледнел и, не сказав ни слова, ушёл, оставив меня, обнаженную и одинокую. Я выплакала все свои слёзы, слёзы, омывшие моё неземное тело, слёзы, не отпускавшие меня долгие дни и ночи. Моя бабушка перед смертью подарила мне фарфоровую коробочку, в которой хранила свои лекарства. Я вспомнила, что там оставались ещё какие-то таблетки, и приняла их все. Что тут началось! Семья не хотела вызывать мне неотложку, в это время я захлёбывалась пеной и слюной, а мои родственники советовались о том, что делать. «Если мы не отвезём его в клинику и он умрёт, они заберут поместье, и мы всё потеряем», — выпалил мой отвратительный братец. Тогда они сразу же взяли и посадили меня в машину. А потом столько всего произошло: поездка в больницу, поступление, срочная транспортировка в отделение интенсивной терапии, спасение и издевательства. И семейке моей тоже досталось — мои родственнички услышали множество унизительных ироничных комментариев.

На следующий день приехал дворецкий, чтобы отвезти меня домой. Моя мать-герцогиня сидела на диване, и если я была бледной из-за промывания желудка, разных медицинских процедур, то на ней совсем не было лица. Дворецкий помог мне дойти до дивана и устроиться рядом с мамой, потом ушёл. Наступила тишина, казалось, она будет длиться вечно. Наконец герцогиня нарушила молчание.

— Этого я тебе никогда не прощу, — ледяным тоном произнесла она, — мы были унижены, осмеяны… а всё из-за чего? Ничего не знаю и не хочу знать. Ты проницательный, умный мальчик, я хотела заключить с тобой соглашение: через несколько месяцев тебе исполнится восемнадцать лет, мы устроим праздник для самых близких, тех, кто в курсе твоей проблемы, затем ты уйдёшь из дома. У тебя будет пожизненная рента, которая обеспечит тебе достойное существование… Мы подумали, может быть, тебе уехать в Австралию, что ты об этом думаешь? Тогда ты сможешь жить своей жизнью, а мы, наконец, — своей.

Я была очень ослаблена, у меня не было сил, я смогла только сказать:

— У меня нет никакой проблемы, проблема у вас… мы поговорим об этом, когда мне станет лучше.

Мама резко встала и, ничего не ответив, вышла. Я попросила дворецкого отвести меня в комнату, затем позвонила нотариусу и всё рассказала. «Благословенная девица, что ты наделала? — в голосе молодого человека слышалась тревога. — Сейчас не думай ни о чём, постарайся побыстрее поправиться, завтра я приеду навестить тебя». Нотариус приехал, долго беседовал с моей матерью, потом пришёл ко мне в комнату с коробкой конфет «Бачи Перуджина», уселся в кресло и неотрывно смотрел на меня, чем впервые привёл меня в смущение.

— Я долго разговаривал с герцогиней… должен сказать тебе, что ты совершила серьёзную ошибку, они все в бешенстве, ужасно напуганы скандалом. Я думаю, они сделают всё возможное, чтобы на всю жизнь упечь тебя в психушку, и уже знают, как это устроить, я советую тебе договориться с ними, ты уедешь в Австралию и будешь жить самостоятельно, — он говорил, а в глазах стояли слёзы, казалось, что молодой человек вот-вот расплачется.

Нотариус поднялся, чтобы выйти, но я преградила ему дорогу.

— Почему ты принёс мне «Бачи Перуджина»? Их обычно приносят на помолвку.

Он внезапно резко повернулся, его лицо было в слезах.

— Ты что, действительно ничего не поняла?.. Я люблю тебя, — ответил нотариус и ушёл.

В следующие дни я чувствовала себя гораздо лучше, врач посоветовал длительные прогулки на свежем воздухе, и, когда погода была хорошая, я бродила по усадьбе, держась на расстоянии от «нашего» платана, но судьба всё решила по-своему. Я лицом к лицу столкнулась с Тонино, он был один, нёс с собой корзину яблок, мы долго смотрели друг на друга в полной растерянности, потом он достал из корзины ароматный фрукт.

— Вот возьми, съешь яблоко, смотри, какая ты бледная, как похудела… но ты стала ещё красивее», — с этими словами Тонино надкусил яблоко, затем протянул его к моим губам.

Я тоже откусила, аккуратно, по-женски, глядя прямо в глаза Тонино. Он бросил корзинку на землю, обнял меня так крепко, что стало больно, и поцеловал, потом сделал шаг назад и сказал:

— Мне всё равно, мужчина ты, женщина… или ещё кто-то. Я безумно люблю тебя.

Я была потрясена и смогла только выдавить:

— Я женщина. Тонино… женщина, с маленьким физическим дефектом… но женщина.

Тонино улыбнулся:

— Ну да, реально маленький, почти что невидимый.

Мы оба рассмеялись, и тут он, не сказав ни слова, выплеснул всю свою страсть на мое тело. Мы встречались несколько месяцев, наша любовь становилась всё сильнее, крепче. Мы даже строили планы, чтобы вместе уехать жить в Австралию… но в один из вечеров, пока моя семья ужинала, я сидела у себя в комнате и вдруг услышала приглушённый разговор, я забеспокоилась: когда мои родственнички обсуждали что-то, понизив голос, значит, они не хотели, чтобы я это услышала. Я спряталась в уголке, где мне всё было хорошо слышно: «Он думает, мы пошлём его в Австралию, а мы после празднования восемнадцатилетия закроем его в психушке, уже готовы все документы, заверенные медицинскими и юридическими справками, даже фотографии есть, где он одет в женское платье. Это же поведение явно ненормального человека, также есть фотографии с крестьянином Тонино, а ещё у нас большие политические связи… в этот раз ни один нотариус не сможет помешать нам». Моя бессердечная мать всё спланировала. Я не могла поверить, они хотели испортить жизнь и этому несчастному пареньку… я ни за что бы им этого не позволила. На следующий день я встретилась со своим любимым и всё ему рассказала, Тонино плакал от отчаяния.

— Ты хотел бы убежать со мной? — спросила я. — У нас есть ещё два месяца до моего дня рождения, за это время я раздобуду паспорта, билеты и деньги, но ты должен пойти на это, только если действительно меня любишь и если ты в этом уверен. Я уеду в любом случае, потому что не хочу провести остаток своих дней в дурдоме с мыслью о том, что они и твою жизнь загубили.

Тонино смотрел на меня, потрясённый твёрдостью моих слов.

— Я поеду с тобой, любовь моя.

Мы разработали подробный план и расстались со страстным поцелуем на губах. Я пришла домой, тотчас же позвонила нотариусу и попросила его срочно приехать. Он примчался, запыхавшийся, и я ему всё объяснила, а он смотрел на меня с изумлением.

— Я скорее покончу с собой, — говорила я, — и ты знаешь, что мне хватит на это смелости. Я не хочу впутывать тебя в эту историю, через два месяца твоя работа заканчивается, и что мне делать одной? Вот здесь удостоверения личности — моё и Тонино, ты должен достать нам паспорта, а я попрошу семейство сдвинуть на месяц празднование, тогда в агентстве успеют подготовить визы и билеты. Когда я стану совершеннолетней, у меня не должно возникнуть проблем… Ты ведь всё сделаешь?

Нотариус долго смотрел на меня, он понял, что я была уверена в своих действиях, и лишь спросил:

— Я тебя больше никогда не увижу, правда?

Меня растрогал его взгляд.

— Ты предпочёл бы увидеть меня гниющей в какой-нибудь дыре?

С полуулыбкой на лице нотариус забрал документы и попрощался.

В тот вечер я решила поужинать со своей убогой семейкой, родственнички были смущены моим присутствием и почти не притронулись к еде. В конце ужина я постучала ложкой о хрустальный бокал, как полагалось делать, чтобы взять слово, потому что в душе они были ужасно архаичными, моя мать, становясь всё более мертвенно-бледной, кивнула. Я встала и сказала:

— Я хотела бы сообщить моему достопочтенному отцу, моей многоуважаемой матери и моим возлюбленным брату и сестре… что я соглашусь с вашим решением отправить меня в Австралию. Размер пожизненной ренты будет согласован с вами, я не стану возражать против вашего выбора. Я хотела бы любезно попросить вас только об одном… вы не могли бы на месяц отложить торжество по поводу моего дня рождения? Вы знаете, я всё ещё очень слаба, а мне хотелось бы, чтобы вы не ударили в грязь лицом перед гостями, и ещё нужно успеть подготовить наряд, соответствующий событию. Как вы думаете, это возможно?

Я смотрела на их лица, мои родственники были шокированы, а мать, поразмыслив немного, согласилась.

— Хорошо, маленький герцог Артуро, всё будет организовано по вашему желанию… теперь вы можете идти, — герцогиня протянула руку для традиционного поцелуя, я исполнила формальность и ушла.

Я спряталась в прежнем месте, чтобы услышать реакцию своих родственников. и она не заставила себя ждать… как беспощадная пощечина, после грубого вульгарного смеха: «Какой же он идиот, что он о себе возомнил, двуполый извращенец, он может забыть о ренте, пожизненной психушки он заслуживает, вот! И тогда он потратит все свои денежки, которые ему оставила эта старая дура. Будет ему праздник, гостями станут все крестьяне усадьбы, устроим ему хорошенький сюрприз, пусть повеселятся оборванцы, прислуга, землекопы, деревенщина… У психопата случится истерический приступ, и мы усмирим ненормального на несколько дней… а потом — вон!» Все захлопали, засмеялись… и я тоже.

На следующий день закрутился мой план: потихоньку я воровала небольшие суммы денег, все подозрения падали на моего мерзкого братца из-за его постоянного вранья и пристрастия к азартным играм. Ещё я таскала украшения, какие-то шмотки моей сестры, которые она выкидывала, а между тем я встречалась с Тонино, чтобы держать его в курсе своих действий. Нотариус передал мне документы, после чего я пошла в агентство, купила билеты в Австралию, тем временем я собрала чемодан и подготовила платье на день рождения. Я сшила длинное вечернее платье, голубое, с глубоким декольте, мою маленькую грудь поддерживал бюстгальтер пуш-ап, всё платье было расшито пайетками и бусинами, а сбоку я сделала разрез, чтобы были видны мои стройные ноги в голубых туфлях на высоком каблуке.

В праздничный вечер дворецкий поднялся за мной. Перед тем как спуститься, я посмотрелась в зеркало — я была невероятно красива, потом мой взгляд упал на чемодан… Я появилась на лестнице с собранными сзади волосами, золотое ожерелье спускалось до пояса. Все стояли, раскрыв рты от изумления: простолюдины, которых позвали на моё совершеннолетие, моя семья, даже нотариус — были потрясены и очарованы такой красотой. Потом все постепенно стали приходить в себя, раздались первые саркастичные смешки, переросшие в оглушительный пошлый хохот… а затем начался полный хаос. Моя мать упала в обморок, брат с сестрой громко оскорбляли меня, отец принялся грубо выгонять из дома крестьян. Я убежала в свою комнату, схватила чемодан и вышла с заднего входа виллы, где встретилась с Тонино, мы добрались до деревни, там уже ждала арендованная машина, которая отвезла нас на вокзал. На поезде мы прибыли в Рим, приехали в аэропорт, на самолёте сделали пересадку в Абу-Даби, и вот, наконец, Австралия.

Нотариус обеспечил нас новыми паспортами и документами, мы сняли дом в пригороде Мельбурна, Тонино нашёл работу на ферме, а я давала частные уроки итальянского. Позже я научилась вышивать маленькие салфеточки, они очень ценились, и продавала их так много, что даже открыла небольшую ремесленную лавку. Я имела возможность общаться с нотариусом, он сообщил, что мой поступок обсуждали все кому не лень, моё семейство пребывало в шоке, домочадцы даже не выходили из дома, однако подали заявление о моем исчезновении в полицию, чтобы востребовать наследство бабушки. Но нотариус заверил, что всё это займёт очень много времени и он, будучи по-прежнему моим опекуном, а также учитывая то, что я подписала ему доверенность, сообщит полиции о моём реальном положении дел — добровольном отъезде, согласованном с моей семьёй, чему он, нотариус, был свидетелем. В любом случае юрист держал ситуацию под контролем, и я могла быть спокойна. Это меня очень обнадёживало, хотя я и не нуждалась в деньгах, у меня было всё: Тонино, работа, а самое главное, моя свобода. Всё шло хорошо. Вечерами, когда Тонино возвращался домой, я ждала его с вкусным ужином, мы смотрели телевизор, а потом ложились в кровать. Но чем больше времени проходило тем грустнее становился мой мужчина, иногда даже ворчал, я думала, может, это разлука с семьёй, с Италией давила на Тонино. И я предложила ненадолго съездить на родину, но оказалось, что встречаться с родными он не хотел, потому что чувствовал бы себя неловко, ему и так было хорошо в Мельбурне. Тогда я спросила Тонино, откуда же столько печали в его глазах, ответ прилетел, как удар кулаком в живот: «Не обижайся, Барбара, я тебя люблю, ты это прекрасно знаешь… но иногда мне не хватает настоящей женщины…» Я помню в этот момент вытирала тарелку и сжала её так сильно, что она треснула прямо у меня в руках, но я ничего не сказала, а только плакала тайком. Я подружилась с местной девушкой, Марилу́, она знала всю мою историю, тогда же я рассказала ей об истинных желаниях моего мужчины. «Ты умная женщина, живёшь в свободной стране, отправь его к проститутке, он даст выход своим инстинктам и, вот увидишь, вернётся к прежней жизни», — предложила Марилу. Честно говоря, я была не в восторге от этой идеи, но, чтобы окончательно не потерять любимого, согласилась. Я поговорила об этом с Тонино, который поначалу выказал сомнение, но потом уступил. Он всё так и сделал: пошёл к проститутке, совершил половой акт, а когда вернулся домой, был заметно навеселе — выпил… и хотел заняться любовью со мной. Шли дни, а Тонино всё время был грустным. Я спросила Марилу́, что мне делать, я была в отчаянии. «Он хочет женщину? Хорошо, а ты кто? Достаточно убрать эту маленькую закорючку, что у тебя между ног, и ты станешь полноценной женщиной», — сказала она.

Марилу́ была права, действительно, почему я сама никогда об этом не думала? Возможно, потому, что всегда чувствовала себя девушкой, несмотря на этот прыщ. Я обсудила это с моим мужчиной, он ответил: «Ладно, раз уж ты идёшь на это, может, увеличишь тогда и размер груди?» Потом он обнял меня очень крепко, и в ту ночь мы занимались любовью, как никогда прежде.

На следующий день я узнала о процедуре моей небольшой трансформации, мне хотелось всё сделать максимально скрытно. Когда врач осмотрел меня, он улыбнулся и иронично заметил: «Да здесь дел на одну минуту, вот увидишь, выйдет отлично, хотя ты и так очень красивая девушка». Мы обо всём договорились, мне в любом случае надо было пройти ряд тестов и гормональную подготовку. Через несколько месяцев наступил, наконец, долгожданный день. Я попросила Тонино не сопровождать меня в клинику, мне хотелось со всем справиться самой и вернуться домой настоящей женщиной для него. Тонино с нежностью смотрел на меня: «Тебе не надо идти на это только ради меня, я привыкну, ты сама должна быть уверена в том что хочешь сделать, ещё есть время». Я поцеловала его в щёку и ушла. По дороге в клинику я размышляла о моей прошлой жизни и о будущей… после операции всё должно измениться в лучшую сторону — решение было принято. Через три дня я была готова к операции, меня положили, ввели наркоз… последнее, что я помню… вспышка, паника, огонь, столько языков пламени охватили всю операционную под вопли врачей… все громко кричали, а потом — темнота. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я очнулась, очень хотелось пить, сфокусировав взгляд, я увидела, что нахожусь в больничной палате, у кровати стоят мой хирург, медсёстры и врачи, и их лица не выражают ничего обнадёживающего. «Девочка моя, случилась беда, — заговорил хирург, — во время операции в один из электронных приборов ударила молния и во всей операционной отключилось электричество, короткое замыкание спровоцировало пожар… всё выгорело!» Глаза доктора влажно блестели. На автомате я дотронулась до интимных мест, но ничего не поняла, так как вся была в перевязках. «Одна искра над твоим животом, обработанным спиртом, выжгла оперируемый участок, мы спасли всё, что было возможно, через пару дней снимем бинты, чтобы оценить масштаб повреждений… мне очень жаль», — сказав это, врач вышел, опустив голову, и все остальные последовали за ним. Я осталась одна и попыталась приободриться, ведь, по сути, мне приходилось всю свою жизнь в одиночку противостоять проблемам, я старалась думать позитивно. Когда врачи решили снять катетер, а также проверить, какова степень тяжести повреждения, я увидела, как побелели их лица. Быстро посовещавшись с коллегами, мой хирург подвёл итог: «Какое-то время тебе придётся мочиться через эту трубочку, потом мы проведём несколько пластических операций и постараемся воссоздать вагину. Надо набраться терпения, это будет долгий и болезненный путь, но я тебе обещаю, что мы справимся, я беру на себя всю ответственность. Через несколько дней мы тебя выпишем, а потом ты вернёшься — и сделаем новую операцию». После этих слов все, как и в прошлый раз, вышли.

Моё возвращение домой было драматичным, я была полна сомнений и не знала, как рассказать обо всём Тонино, а кроме того, я до сих пор не отважилась посмотреть на свой живот, чтобы разглядеть раны. Я застала моего мужчину, сидящим за столом и жующим бутерброд. Увидев меня, Тонино встал и так сильно прижал к себе, что у меня перехватило дыхание.

— Как ты, любимая? Ты очень бледная, все прошло хорошо? — спросил он.

Что сказать, что ответить, я была в смятении.

— Нет! Всё прошло плохо, мне придётся сделать ещё несколько операций, это растянется надолго, тебе надо будет потерпеть… но только, если ты хочешь.

Он посмотрел на меня так, как будто увидел в первый раз.

— Что ты говоришь? Мы вместе прошли через столько испытаний, и ты хочешь, чтобы я сейчас всё бросил из-за этого?

Реакция Тонино меня растрогала. На следующий день, после кошмарной ночи, Тонино ушёл на работу, а я наконец-то осталась одна и решилась посмотреть… Это было совершенно жутко: можете себе представить картину, когда стреляют в стену в упор? Вы видите дыру и тысячи осколков, искажающих контур, а из этой дыры торчит маленький катетер… вот такой оказалась моя мечта стать полноценной женщиной — неподдающиеся описанию шрамы на животе. Потом было проведено множество операций, мне сняли трубку, сделали пластику, ещё подправили кое-что, но даже отдалённо это не напоминало вагину, а кроме того, я стала склонна к полноте из-за препаратов, которые должна была принимать, помимо постоперационных, антибиотиков и прочих. Тонино давил на меня, он больше не довольствовался сексуальными суррогатами, а ещё он хотел увидеть это. Но что? Что я могла ему показать? Он начал пить, стал раздражительным, я узнала, что он завёл интрижку ради секса с девушкой, которая приходила убираться в доме. Я решила сделать вид, что ничего не происходит, затем… Однажды вечером Тонино вернулся домой пьяным и в тысячный раз попросил посмотреть, я отказала, Тонино взбесился, сорвал с меня одежду и, когда увидел… навсегда ушёл из моей жизни, не сказав ни слова, исчезнув из пригорода Мельбурна. Ещё несколько месяцев я продолжала делать пластические операции, до тех пор пока врачи не сказали: «Лучше, чем сейчас, сделать невозможно, сильно была повреждена кожа… тебе придётся смириться». Эти слова уничтожили меня, мой мозг начал бороться с реальностью, может, в темноте, может быть, не полностью раздевшись, я могла бы иметь подобие женского аппарата… Но что бы я сказала Тонино, если бы вдруг ещё раз встретилась с ним? Между тем я ничего не ела, не мылась, не принимала медикаменты… превратилась в настоящую бомжиху, брошенную всем миром.

История Марилу́

Я была в отчаянии и решила поговорить с Марилу́, она, увидев моё состояние, ещё раз дала мне совет. Она была замечательной женщиной, такой опыт, как у неё, можно было приобрести только на улице. На самом деле Марилу́ долгие годы была проституткой, но я очень её любила и никогда не делала из этого проблему. «Какая мне разница, Марилу́ имеет право поступать со своим телом как хочет», — думала я.

Марилу́ рассказывала: «Я была очень красивой и работала жрицей любви в Санта-Лючии. У меня были чёрные волосы ниже пояса, как долгие-долгие ночи, обычно я собирала свои волосы сзади под шиньон. Я принимала в пансионе на задворках виа Караччоло своих постоянных клиентов или подцепленных в каком-нибудь баре, по вечерам ещё танцевала стриптиз в разных ночных клубах и даже работала в салоне «Маргерита» в галерее Умберто. Потом в меня влюбился молодой парикмахер, с которым мы познакомились в одном из клубов во время моей работы, парикмахер ухаживал за мной несколько месяцев, и я тоже влюбилась. Через какое-то время мы сняли квартирку в подвале у Градони ди Кьяйя. Молодой человек продолжал стричь, но тут мне в голову пришла скверная идея сказать ему: «Я хорошо зарабатываю, бросай работу, почему ты должен так надрываться ради этих грошей, и вообще, я тебя совсем не вижу». Он не заставил меня повторять дважды, ушёл из парикмахерской и с утра до вечера лежал на диване перед телевизором. Это стало меня напрягать ещё и потому, что парень стал поправляться: он ел, спал и смотрел телевизор… Но совершенно меня выводило из себя то, что этот человек стал настолько агрессивным, что я уже больше не могла скрывать синяки с помощью румян и пудры. Один раз он даже угрожал мне ножом. Истязания продолжались днём и ночью, изверг будил меня, заставляя заниматься сексом с особой жестокостью. Я всегда была сильной женщиной, как говорят в Неаполе, «со стальным характером», но больше не могла этого терпеть, и никто не мог мне помочь. Не знаю как, но однажды вечером, посте очередного избиения, кровь ручьём лилась у меня из носа, я открыла шкаф, чтобы достать полотенце, и, пока пыталась остановить кровотечение, мой взгляд упал на какой-то свёрток, с любопытством я развернула ткань, которая скрывала что-то тяжёлое… это было оружие, да, пистолет. Голова закружилась, как юла, автоматически я направилась в спальню, где, как боров, храпел тиран (чтобы утихомирить его, я подсыпала в еду успокоительное), и выстрелила ему между ног, потом позвонила в полицию, и, пока ждала, сидя на стуле, мне хотелось разорвать мучителя на мелкие кусочки и сложить в мешки для мусора. В конце концов приехали полицейские и арестовали меня, затем отправили в тюрьму Поццуоли, продержав там восемь месяцев, а потом отпустили под домашний арест. Во время расследования полиция вскрыла факты, о которых я даже не подозревала. Например, что у парикмахера была кличка Тоториелло Псих, что он жестоко избил сестру, потом облил спиртом и поджёг, у девушки остались жуткие ожоги. А когда полицейские пришли в дом к матери Тоториелло Психа, она, задрав платье, показала синяки и раны и сказала: «Какой сын? Если вы имеете в виду этого сумасшедшего, посмотрите, что он творил. Эта несчастная девушка поступила очень правильно, ей медаль надо дать, а не в тюрьму отправлять!» Во время осмотра места преступления у меня дома полицейские нашли под кроватью использованные тампоны, презервативы и пакетики с наркотой. Установив психическое заболевание у Тоториелло Психа, судья решил оставить меня под домашним арестом. Во время судебного процесса мать, сестра и другие жители района выступили свидетелями в мою защиту, приговор составил шесть лет, но я отсидела только три — за хорошее поведение. Позже я узнала, что на похороны Тоториелло Психа пришёл всего один человек — старый дядька, а когда гроб проносили под балконом сестры, она выглянула и, показав неприличный жест, прокричала проклятье: «Мерзкий говнюк, наконец-то ты нашёл ту, что осмелилась… иди в ад!» Я больше не могла жить в Неаполе, в том подвале, где кошмары и дурные мысли терзали мой разум, тогда я решила изменить всю свою жизнь. Теперь живу здесь, у меня была неплохая заначка денег, но продажная любовь сравни наркотику, когда просто не получается избавиться от этого, поэтому время от времени я занимаюсь проституцией по старой привычке».

Колдунья жёлтой луны

Мне очень нравилась Марилу́. Когда она посоветовала обратиться к местной гадалке, я без колебаний так и сделала. Марилу́ знала одну, так сказать, заслуживающую доверия. В первый раз мы решили пойти к ней вдвоём, к некой Колдунье Жёлтой Луны, это было похоже на имя индейца из племени сиуксов, но я доверяла Марилу и мы назначили встречу. Я вошла в комнату, и у меня перехватило дыхание: благовония, ароматические масла опьянили меня. Мы сели друг напротив друга, гадалка внимательно изучала меня. «Ты девушка, — начала говорить она, — девушка, которая много страдала, на сердце траур у тебя (я тут же подумала о бабушке), но дело не только в этом, любовь приносит тебе много мучений, а ещё вокруг тебя столько негативной энергии, тебе нанесено оскорбление, превратившееся в проклятие (я подумала о своей семье), твоё будущее неясно, думаю, нам придётся сделать кое-что, типа амулетов, оберегов, народных обрядов… всё это не бесплатно, ты знаешь, я занимаюсь этим по призванию, но весь материал мне надо покупать… вот увидишь, потом всё будет как прежде». Мои мысли спутались с ощущениями. Я всегда была женщиной, прекрасно знающей, как использовать свои умственные способности, но иногда боль берёт верх и больше не получается быть разумной, ты цепляешься за всё, что даёт надежду. Начался странный процесс бесконечных гаданий на картах Таро, изготовления различных амулетов. Как только у меня появлялось малейшее сомнение, я бежала к Колдунье Жёлтой Луны. «Девочка моя, — говорила она, — ты не можешь приходить сюда каждый день, мне очень жаль, что у тебя пока не всё в порядке… нужно время, и ты увидишь, как всё изменится, твой Тонино вернётся». Если иногда по рассеянности я забывала заплатить, гадалка приходила в смятение, менялась в лице и злобно напоминала: «Деньги!.. Детка, ты забыла расплатиться со мной», — и протягивала руку. Как только колдунья получала деньги, то всё замешательство сразу улетучивалось. Я сходила с ума, я стала зависимой от колдуньи. Мне снова нужен был совет Марилу́, и я отправилась к ней домой, долго стучала, а, когда хотела уже уходить, её соседка выглянула с балкона и остановила меня: «Барбара, стой, у меня для тебя письмо от синьоры Марилу́». Соседка вручила мне конверт, я открыла его и прочитала: «Дорогая подруга, мне пришлось так внезапно уехать, что я не смогла тебя предупредить. Мой адвокат из Неаполя письмом уведомил меня, что я должна отсидеть ещё восемь месяцев по старому приговору, и если я не приеду вовремя, то будет выдан ордер на арест. Адвокат посоветовал мне появиться в полицейском управлении как можно раньше, и после отбытия срока наказания я буду свободна. Моя дорогая Барбара, я уже давно хотела вернуться в свой родной город, конечно же, не для того чтобы отсидеть в тюрьме, но, в любом случае, погасив долг перед правосудием, я останусь в Неаполе. Позже я пришлю тебе адрес моего нового места жительства, тогда ты тоже сможешь уехать из Австралии, что тебе делать в этой стране одной? Ты приедешь ко мне, мы будем жить вместе до самой старости, как две сестры.

Твоя подруга Марилу́».

Мои глаза были полны слёз, я не могла об этом думать, единственная моя привязанность уехала… что делать? Соседка пыталась утешить меня, но я её не слышала, я была потрясена. Куда мне было идти, — конечно, к гадалке, решила я. Денег у меня не было, и я сразу ей об этом сказала. Она ворчливо ответила: «Послушай, дорогуша, я не занимаюсь благотворительностью, я тоже хочу кушать, есть у тебя деньги — хорошо, а нет… дверь вон там!» Я сильно разозлилась, выругалась, она вскочила, набросившись на меня: «Дура ты этакая, чего тебе надо? Ты мне платишь, чтобы услышать то, чего никогда не произойдёт, ты еще бо́льшая идиотка, чем другие, влезающие в долги, чтобы купить себе мечты, которые так мечтами и останутся… твой Тонино? Он уехал в Неаполь… живёт теперь новой жизнью, даже не вспоминает о тебе… а на что ты расчитывала? Что мужчина будет довольствоваться тем позором, что у тебя между ног?» Её слова сильно ранили меня, но ещё больше поразило её лицо: когда она мне гадала, оно всегда было милым, снисходительным, а тут превратилось в маску ядовитой злобы. Я ушла, проклиная гадалку, но зато у меня открылись глаза, я поняла, что была слишком наивной и позволила себе спустить все деньги, которые у меня были, как я могла допустить, чтобы эта ведьма ввела меня в заблуждение, посмеялась надо мной… а потом я подумала, что это сама жизнь посмеялась надо мной. Я не знала, что делать, и не могла здраво рассуждать, я больше не была той боевитой Барбарой, которая противостояла подлым аристократам, я стала другой Барбарой, обманутой в любви, осмеянной, униженной, обделённой… Что же теперь, делать? Я не могла найти ответ. У меня оставалась какая-то мелочь, и я решилась пуститься в путешествие, с парой трусов, старыми и новыми документами. Сначала я добралась до Парижа, потом был Лондон, другие города, где я побиралась, подрабатывала на панели и промышляла другими случайными заработками. Всё остальное — история. Неаполь и театр «Сан-Карло» позже стали моим пристанищем.

Пока я сама себе рассказывала свои воспоминания, я услышала голос, который напевал арию из «Кармен» — Хабанеру: L'amour est un oiseau rebelle que nul ne peut apprivoiser, et с'est bien en vain qu'on rappelle, s'il lui convient de refuser…» — «У любви, как у пташки, крылья. Её нельзя никак поймать. Тщетны бы были все усилья. Но крыльев ей нам не связать». — примерно такие слова звучали за моей спиной. Я сразу же узнала голос, это был мой Китайский идол, резко повернувшись, я машинально продолжила романс на свой лад: L'amour est enfant de boheme, il n'a jamais connu de loi, Si tu ne m'aimes pas, je t'aime, что в переводе означает: «Любовь свободна, век кочуя, Законов всех она сильней. Меня не любишь, но люблю я, Так берегись любви моей!» В общем, после этих распевок вокруг нас собиралась группка аплодирующих людей, мы с моим Идолом крепко обнялись, плача, как два маленьких ребёнка, потом он увёл меня с собой. Мы присели за столик в баре. «Где ты была, Барбара? — спросил Китайский идол. — Я искал тебя по всему Неаполю, я был в отчаянии столько месяцев, потом понял, что должен был оставить тебя в покое… ты всегда была вольной птицей», Я долго смотрела на него и решила рассказать всю свою правду, свою историю, начиная с самого начала, не знаю почему, но я сделала это с низко опущенной головой. Закончив рассказ, я подняла глаза… У моего Идола всё лицо было в слезах, потом он шумно высморкался. «Почему ты не призналась мне во всем с самого начала? — спросил он. Я бы всё понял, теперь я могу объяснить себе твоё загадочное поведение, тот факт, что ты занималась любовью только в темноте, я не понимал, но любовь, которую я испытывал к тебе, убеждала меня не задавать никаких вопросов». Он взял длинную паузу, не отводя глаз, — такая была у него привычка, потом встал, протянул свою руку и сказал: «Пойдём в наш дом, Барбара, я больше не работаю, у меня были проблемы со связками, и теперь я живу на небольшое пособие… этого будет достаточно для нас двоих… хочешь?» Я даже секунды не разду-мывала, встала и отправилась жить с ним, навсегда. Какой спокойной была эта жизнь, надёжная крыша над головой, любящий мужчина, чего же мне ещё не хватает? Вот именно этот вопрос я часто себе задавала: чего мне не хватает? Однажды ночью мне приснился сон, полный символов, напоминающих о жизни моей и других людей из моей истории. Я увидела колдунью Перлину, Шортино, Джаннину, Тонино, мою семью в полном составе (кроме брата). Весь сон разворачивался в королевском театре «Сан-Карло», но было это в Австралии, а конкретно — в Мельбурне… Я внезапно проснулась. Идол мой тоже подскочил и спросил:

— Барбара, любовь моя, ты вся в поту, может, тебе приснился страшный сон?

Я крепко прижала его к груди и ответила:

— Нет, любимый, уже несколько месяцев я мучаюсь, потому что не понимаю, что идёт не так, чего мне не хватает, учитывая, что у меня есть ты, а ты — вся моя жизнь!

Он смотрел на меня, потрясённый, с вопросом в глазах.

— Я увидела во сне всю свою жизнь, — продолжала я, — как будто фильм посмотрела, я всегда вижу сны в чёрно-белой палитре, там никогда нет цветов. Я хочу разыскать своего нотариуса, я должна понять, что стало с наследством бабушки, наслаждается ли им внаглую моё семейство. Завтра пойдём на виа Караваджо, в нотариальную контору… спи, любовь моя, спи.

Но я сама не спала, ждала наступления утра, уже давно я не принимала лекарства, уже давно мой разум начал проясняться. Был почти полдень, когда я постучала в дверь кабинета, у меня радостно сжалось сердце: на двери всё ещё висела табличка с именем моего нотариуса. Нас вышла встретить синьора. «Здравствуйте, кто вам нужен?» — спросила она. Я представилась, рассказала немного о себе, она внимательно выслушала, затем сообщила: «Да, я знаю эту историю, мой муж часто рассказывает её… должна сказать, что у меня иногда возникает странное чувство ревности, когда я слушаю своего мужа. Не знаю… как он говорит о вас, как загораются его глаза… а сейчас, когда я вас вижу, признаюсь, что моя ревность оправданна, вы очень красивая, хотя в вашем взгляде столько печали. Ладно, давайте не будем грустить, мой муж появится с минуты на минуту, проходите в приёмную, я принесу вам кофе». Синьора была очень любезной, а также весьма привлекательной, я посмотрела на неё… странным образом она была удивительно похожа на меня, почти как две капли воды. Синьора подала нам кофе. «Знаете, мой муж, когда возвращается, пользуется дверью, напрямую ведущей в его кабинет, потом предупреждает меня звоном колокольчика», — милая женщина говорила очень много, она была крайне приятной дамой, мы включились в беседу, но тут звоночек прервал наш разговор, синьора проводила нас в кабинет, открыла дверь… и я просто окаменела. Нотариус оторвал взгляд от письменного стола, где были разложены какие-то документы, и тоже застыл. Идол и жена нотариуса переглянулись вопросительно, они не понимали нашего замешательства, нашей истории, нашего невероятного волнения при встрече после всего, что мы пережили. Нотариус вскочил и хриплым голосом обратился ко мне:

— Маленькая герцогиня, Барбара, какая честь, прошу вас, присаживайтесь.

Пока я шла к столу, услышала удивлённый вопрос синьоры:

— Маленькая герцогиня?

Она быстро попрощалась, и я без всякого промедления спросила:

— Что стало с моим наследством? Всё забрала себе моя ублюдочная семейка? Я хочу знать!

Нотариус смерил меня взглядом, по роду занятии он научился не показывать никаких эмоций.

— Так полагаю, этот господин — твой жених? — задал вопрос нотариус, а после представления и рукопожатий добавил: — Дорогая моя Барбара, прошло столько времени, к сожалению, у меня для тебя очень плохие новости…

Я тут же оборвала нотариуса, рассерженная на саму себя и на него, и встала, чтобы уйти, но он остановил меня:

— Постой! Ты совсем не изменилась, как всегда этот несносный импульсивный характер. Обозлившаяся на весь мир девушка. По крайней мере позволь мне объяснить, что произошло.

Я не хотела слушать, но мой Идол знал, как меня успокоить, он взял меня за руку, ласково погладил по ней, и я снова села.

— Наконец-то ты встретила того, кто смог тебя приручить, — произнёс нотариус. — Послушай, когда ты уехала, твои родственнички использовали все свои связи и знакомства, писали заявления в полицию, представляли фальшивые доказательства твоего сумасшествия, рассказывали о твоём уходе из дома без предупреждения… в общем, сделали всё возможное… и у них почти что получилось, но… несчастье постигло твоих родителей. Твой брат… выяснилось, что он подсел на наркотики, но не лёгкие, а те, что уносили в путешествия без обратного пути, и на самом деле… твой брат умер. Его нашли бездыханным как раз под твоим платаном. Маленький герцог никогда не был красавцем, но наркотики совершенно его изменили, он превратился в скелет, покрытый язвами.

Твой отец практически сошёл с ума, ведь единственный сын, который продолжил бы поколение герцогов, продолжил бы их благородный род, фамилию… погиб. В общем, твоего отца нашли повесившимся в его комнате. Твоя мать… заболела тяжёлой формой лейкемии и тоже отправилась на небо к создателю, оставив твою сестрёнку совсем одну… твоя сестра так и живёт одна. Ваши земли незаконно присвоили деревенские жители, которые теперь приносят продукты питания твоей сестре, она превратилась в выжившую из ума бомжиху и злится на всё, что её окружает…

Я не знаю почему, но эта история не принесла мне боли, и всё же я всегда была очень чувствительной к чужим бедам, я плачу, когда смотрю старые мелодрамы… Пока я думала об этом, нотариус продолжал рассказывать:

— Твоё наследство находится в банковских ячейках, я храню документацию, мы можем всё востребовать: поместье, землю, всё, ты даже можешь поместить сестру в психиатрическую больницу… но в этом я тебе не смогу помочь, со всеми остальными процедуpaми я разберусь вместе с коллегией адвокатов… я только ждал твоего возвращения… я так долго тебя ждал, и ждал бы тебя всю жизнь.

Эти последние слова были такими горькими, но я не могла думать о его чувствах ко мне, я знала о его любви и всегда это понимала, только сейчас мне надо было думать о себе и о том, кто никогда меня не бросал. Мы попрощались, нотариус в ближайшее время должен был приступить к работе, встретиться с другими юристами. Первый этап был запланирован на завтра… в десять часов мы назначили встречу в загородной усадьбе.

Я была удручена, но в то же время счастлива вновь увидеть мой дом… и даже мою глупую сестру, в конце концов, она была единственным родным человеком. Ту ночь я провела не смыкая глаз, вперившись в потолок, пока я недвижно лежала на кровати, голова моя блуждала где-то в ожидании завтрашнего дня. Встала я позже обычного, сварила кофе, разбудила моего Идола, мы очень элегантно оделись, я нанесла немного макияжа, и мы отправились в поместье. Дорога была усыпана осенней листвой, мы видели неухоженные поля, закрытые окна на вилле, всё вокруг имело призрачный вид. Мы постучали в дверь, прошло несколько минут… Открыла моя сестра. Как же она изменилась! Нет, она была по-прежнему уродливой, но постаревшей практически до неузнаваемости… к тому же теперь ещё добавилось страдальческое выражение лица. «Вы кто… говорите!» — требовательно произнесла моя сестра. Когда я сказала, что я Барбара, она неожиданно бросилась ко мне в объятья со слезами, после этого я, приехавшая сюда с предубеждением и в воинственном настроении, успокоилась, она проводила нас в большую гостиную, утратившую былую роскошь, и рассказала, рыдая, всё, что произошло, а также поведала мне о враждебном, плохом отношении деревенских.

Это меня очень разозлило, потому что всякое можно было сказать о моей семье, но она всегда хорошо относилась к нашим фермерам… они у меня поплатятся за это! Мы много говорили, я тоже рассказала о своих жизненных испытаниях, сестра таращила глаза от восхищения, она сказала, что у меня была огромная сила и необыкновенное мужество. Совершенно не давая себе отчёта, мы проболтали до самого вечера. «Оставайтесь здесь ночевать, — неожиданно предложила сестра, — по сути, это твой дом, а потом я всегда одна… мне страшно». Я взглянула на Идола, он одобрительно кивнул головой, я тоже согласилась, кроме того, завтра должен был приехать нотариус с командой адвокатов. Мы скромно поужинали и пошли спать.

Рано утром меня разбудил крепкий запах кофе, я спустилась в гостинную, там уже был мой Идол, нотариус и юристы. Мы долго беседовали, обсуждая планы по возврату земель, наследства… моей жизни. «Мы возьмём на себя всю работу, поговорим с крестьянами, которые должны будут вернуться к производству молока и выращиванию овощей, фруктов, винограда, всего, что когда-то пользовалось спросом на рынке. Вот этот господин, — нотариус показал на прыщавого парня в очках, — бухгалтер, он обеспечит все контакты, вы должны разместить его здесь, чтобы он мог работать бок о бок с вами», — сказав это, нотариус попрощался, но сначала отозвал меня в сторону, вручил конверт и сказал: «Денег придется ждать ещё долго, вот здесь, в конверте, неплохая сумма, я тебе одалживаю её, потом, когда получишь наследство, ты мне всё вернёшь». Нотариус поцеловал меня в щёку, и все ушли, кроме бухгалтера. Я попросила сестру устроить парня в одной из комнат для гостей. Сестра с энтузиазмом взялась за дело… эти двое переглянулись… как они смотрели друг на друга, улыбались. Я была рада за нее, ведь любовь делает нас лучше. Мы с Идолом пошли прогуляться по поместью, прошлись по полям, бесплотным и запущенным… Я хотела взглянуть на своё платановое дерево. Когда я увидела его издалека, глаза наполнились слезами: дерево превратилось в высохший обрубок, без листвы, оно стало насестом для ворон, совершенно безжизненным. Тогда я побежала домой, поговорила с бухгалтером и попросила его связаться с садовым питомником. «Они должны немедленно избавить меня от этого прекрасного воспоминания, которое сейчас стало подставкой для птичьего помёта, — сказала я, — вместо него я хочу живой платан, самый сильный и мощный в мире… сколько бы это ни стоило».

Очкастый парень смотрел на меня ошеломленно, но он уже понял, что спорить со мной было бесполезно. И в самом деле, спустя десять дней в усадьбу приехал огромный грузовик, я проводила рабочих на поляну, где росло дерево. Пока рабочие пытались выкорчевать хилый, практически мёртвый платан, собралась группка местных жителей, которые с недоумением смотрели на происходящее. Какой-то крупный и чумазый мужчина подошёл ко мне и сказал:

— Эй, дамочка! Да кто тебе позволил уничтожать наше дерево? Ты кто, на хрен, такая?

Идол чуть было не потерял самообладание, но я сразу узнала скандалиста, это был беззубый Чиччо, и остановила моего защитника одной рукой, а другой отвесила звонкую, сильную пощёчину Чиччо.

— Кто я такая? Ты разве меня не узнаёшь? Я герцогиня Барбара… и с этого дня постарайся относиться с уважением ко всем нам, а в особенности к моей сестре, ты меня понял? — и, обращаясь ко всем, добавила: — Через несколько дней вас посетят мои адвакаты, мы заключим соглашение, и всё станет как прежде, а кому не нравится, может уходить, мы найдём других работников…

Чиччо был готов наброситься на меня, но его остановила жена.

— Постой! Ты разве не признал? Это же маленький герцог Артуро, — сказала она.

Я прожгла взглядом женщину и всех собравшихся и решительно произнесла:

— Запомните! Я герцогиня Барбара, ведите себя хорошо — и мы все будем жить долго и счастливо. А сейчас расходитесь, у нас ещё здесь дела… пошли отсюда, кыш!

Возможно, подействовал тон моего голоса, а может, молнии, которые я метала взглядом, но все в почтительной тишине скрылись… без слов. Тем временем операция «платан» была завершена, я заплатила рабочим, потом попросила всех уйти, в том числе и Идола. Я разлеглась под деревом… и мне приснились все мои воспоминания, болезненные стоп-кадры ранили меня в самое сердце, но и прекрасные, нежные моменты заставили горячие слёзы катиться по моим щекам, я была довольна моей такой странной жизнью, полной жестокости, нищеты, борьбы, одиночества и всего остального… по крайней мере, моя жизнь не была скучной, я не ждала событий в пассивной обречённости, а сама находила приключения на свою голову… я сама бросалась на поиски жизни. Через несколько месяцев адвокаты и нотариус взяли всё под контроль — рабочих, поместье — всё упорядочилось, возродилось, как в старые добрые времена. Даже моя сестра расцвела, у неё появился округлившийся животик, а всему виной — прыщавый бухгалтер. Они полюбили друг друга, наконец-то и моя сестра испытала плотскую любовь, которая сделала её более красивой, мягкой. Я организовала их свадьбу под платановым деревом, и мы пригласили всех деревенских. Я надела на праздник потрясающее платье, а пока собиралась, в мою комнату зашёл Идол и стал сверлить меня взглядом.

— Барабара, любовь моя, ты невероятная красавица.

Я перебила Идола:

— Ты с ума сошёл? Разве не знаешь, что это плохая примета — видеть невесту до свадьбы?

Идол вопросительно посмотрел на меня.

— Вот это мой сюрприз, — сказала я, — ты столько раз просил моей руки, что сегодня мы сделаем это. Двойная церемония… как тебе?

Идол бросился обнимать меня, плача, как маленький ребёнок, потом успокоился и отправился к платану. Я и моя сестра приехали на лужайку верхом на двух белых арабских скакунах. Все уже были на месте: адвокаты, нотариус с семьёй, фермеры и два жениха. Церемония была короткой, трогательной, Идол запел «Аве Марию» Шуберта, когда две невесты шли к алтарю. После того как под шатрами были поданы угощения и гости наелись до отвала… я увидела его, это был Тонино. Он стоял на коленях и вытирал нос малышу, а другой в это время вопил и плакал. Тонино поднял глаза и печально посмотрел на меня, я поняла, что он всё ещё влюблён в меня, я одарила его ласковым взглядом, казалось, будто всё вокруг замерло в это волшебное мгновение объединения двух душ, любивших друг друга до безумия. А потом вульгарный, плаксивый голос развеял всё волшебство: «Ты разве не видишь, что Артуро описался? Ты ни на что не способен, зачем я только пошла за тебя, ты самый настоящий придурок!» Базарная баба продолжала оскорблять, проклинать этого мужчину, который всё ещё носил признаки былой красоты, исчезнувшей по причине страданий и брака, заключённого, чтобы забыть тот несчастный побег с человеком сомнительного пола. Наблюдая за этой безрадостной картиной, я вспоминала, что, когда укладывала спать своего мужчину, пела ему Ne me quitte pas, а жена называет его придурком. «Как только он вернулся, семья приняла его с условием, что он женится на этой мерзкой и уродливой толстухе, заведёт детей… иначе он мог просто исчезнуть с лица земли. Бедный Тонино согласился, не зная, что ему делать со своей жизнью… но на его лице навсегда запечатлелась глубокая печаль», — всё это мне сообщила Яичница — синьора, которая каждое утро приносила нам свежие яйца. «Горемыка, столько грусти в его глазах. Он всё ещё тебя любит, это видно», — моя сестра прервала мои размышления и сомнения. Праздник закончился ближе к вечеру, я всё время провела в обнимку с моим Идолом, с нежностью наблюдая и за счастьем моей сестры, я была рада, что скоро стану тётей.

Может быть, я не любила Идола так, как Тонино, но ночью, пока Идол спал, я гладила и целовала своего мужа. В конце концов, он всегда был моим Китайским идолом, возможно, не Джованни Паизиелло… но Идолом был всегда. И вот произошло радостное событие — сестра родила замчателького мальчика. Когда акушерка появилась со свёртком в руках и спросила: «Какое имя вы дадите этому прекрасному мальчугану?» — моя сестра тепло посмотрела на меня, а я подумала: «Ты действительно хочешь, чтобы его звали Артуро?» От этой мысли меня бросило в дрожь, а ещё потому, что я подумала о самой себе как об Артуро, а потом ещё: «Ну конечно, не назовёт же она его Барбаро». Пока я рассуждала, сестра продолжала смотреть на меня, обращаясь к акушерке, сказала:

— Сократ, его будут звать Сократ.

Я вздохнула с облегчением и спросила:

— А почему именно Сократ?

Сестра тем временем взяла малыша на руки и ласково погладила его, а пока кормила грудью, объяснила:

— Сократ был греческим философом, считавшимся первым западным мучеником за свободу мысли… а ты была мучеником общества, своей семьи, ты боролась за свою свободу мысли и свободу быть собой, я всегда восхищалась тобой, моё враждебное отношение к тебе было просто завистью, завистью к твоей красоте, ведь я была уродлива и снаружи, и внутри, завистью к твоей силе сражаться… поэтому имя Сократ — это в твою честь… я прошу у тебя прощения, сестра.

Слеза пересекла лицо моей сестры, которую я когда-то ненавидела, как и всё своё семейство, я одарила сестру улыбкой, полной нежности и любви, а потом мы обнялись… Этот плач облегчения заключил между нами мирный сестринский договор, который продлится всю жизнь. Прошло несколько месяцев, и сестра опять забеременела, врач сказал, что ей придётся провести всю беременность в постели из-за угрозы выкидыша. Я не позволила своей сестре упасть духом и присматривала за Сократом, как вторая мама. И даже когда она родила второго ребёнка, на этот раз девочку, я по-прежнему занималась Сократом. Мне так нравилось одевать мальчонку, кормить, гулять с ним по усадьбе, я чувствовала себя настоящей мамой. Мы поднимались вместе по лестнице, я воображала себя великой дивой немого кино вместе со своей армией поклонников. Я часто привлекала к своим фантазиям сестру, мы забирались на чердак, где стояли старые сундуки, наряжались в роскошные вечерние платья, передразнивали титулованных принцесс и придворных дам, Однажды в одиночестве я перерывала один из сундуков и нашла там коробочку, с любопытством открыла её и внутри обнаружила мою детскую фотографию: голенькая, улыбающаяся, на меховой шкуре. На обратной стороне фотографии стоила дата моего отъезда в Австралию и было написано посвящение: «Моя сладкая девочка, настоящая мамина любовь, и хотя сейчас ты уже большая, для меня ты навсегда останешься самой красивой дочуркой… я люблю тебя, дочка». Это был почерк моей матери.

Конец

«Было бы вполне понятно, если бы мы от досады охотно свалили бы собственную вину на доказательства и впредь до конца дней упорно ненавидели бы и поносили рассуждения о бытие, таким образом лишив себя истинного знания бытия» — Сократ.

Мачедония и Валентина. Мужество женщин

Кровь и сон

«Как Мария Магдалина, я стою в яме, и люди продолжают кидать в меня камни, забрасывая меня ими всю, как святого Стефана; окровавленные камни — в моей собственной крови, но никакой Иисус Христос не вмешивается и не останавливает это бессмысленное избиение камнями, оскорбляющее моё тело. Никакой Иисус Христос не говорит: «Кто сам без греха, пусть первый бросит камень». Но я не отступаю, не двигаюсь, я прямая, как соляной столб, в который превратилась жена Лота. Я, обвинённая, униженная, в то время как они продолжают поносить моё тело, я летаю в своих мыслях, в то время как они обижают и ранят… я летаю, потому что я — женщина, красивая, опасная, гордая и… бесстрашная».

Я просыпаюсь, изрыгая в крике всю свою боль. Входит надзирательница, и, пока она со мной разговаривает, я чувствую что-то влажное, трогаю себя внизу — там кровь.

— Начальница, я умираю, умираю, сейчас издам последний вздох.

Тюремщица смотрит на меня с иронией, и даже с некоторым отвращением. Это странная женщина, иногда она бывает очень злобной, а иногда сострадательной и любезной. Но я не выношу ее, потому что надзирательница помешана на лирической музыке и порой разговаривает как в спектаклях на сцене «Сан-Карло», отчего меня прямо всю передёргивает.

Между тем боль становится нестерпимой, по моему лицу катятся слёзы, надзирательница, видя, как я страдаю, говорит:

— Я уже позвала сестру, сейчас она подойдёт, немножечко терпения. — и нервно ходит по камере взад-вперед: — Ну где эта бритоголовая? Успокойся, Мачедо́! Сейчас придёт сестра и сделает тебе укол.

— Но я больше не могу. Когда уже притащится эта швабра? В этот раз я точно сдохну… я не хочу умереть в тюрьме!

Надзирательница с усмешкой смотрит на меня и произносит.

— Ты права, малышка… знаешь, что я сейчас сделаю: я тебе открою решётку, вызову такси и ты отправишься домой, заберёшся под одеяло… и, может быть, тогда дома тебе станет легче. Что скажешь, так и поступим?

Я, воспрянув духом и не уловив в этих словах иронии, отвечаю, что счастлива такому выбору, но надзирательница вдруг приходит в бешенство и кричит, как умалишённая:

— Эй, милочка, ты совсем глупая, что ли? Я вызываю такси, которое везёт тебя домой, и оставляю тебя умирать в твоей постели… да ты за кого меня принимаешь?! За папу римского или президента республики? Мачедония, ты сегодня утром проснулась с мыслью свести меня с ума? Сестра-а-а… Сестра! Идите сделайте уже укол этой истеричке, прежде чем она умрёт естественной смертью. Матушка-а-а, матушка Валентина-а-а!

— Валентина? Что ещё за матушка Валентина? Мне уколы делает только сестра Матильда! Я не дам себя уколоть, если…

Надзирательница перебивает меня, разозлившись не на шутку, и выплёскивает всю свою накопившуюся злобу:

— Сестры Maтильды больше нет… её перевели, а если ты не дашь сделать себе укол, то истечёшь кровью и умрёшь в ужасных муках. Хотя на земле женщин и так уже слишком много, одной больше, одной меньше — никто и не заметит, в особенности такую, как ты.

Несмотря на невыносимую боль, я начинаю грубо препираться с тюремщицей, из уст моих срываются всевозможные крики и ругательства. И пока мы нападаем друг на друга, как два озлобленных добермана, входит маленькая женщина в монашеском одеянии, одна из тех, что состоят в Красном Кресте. Наши взгляды встречаются в напряжении, и я чувствую, как будто бы эти четыре стены существуют отдельно от остального мира, как будто бы я нe здесь, а на лугу, на поляне, в лесу.

Женщина смотрит на меня с любопытством и немного с удивлением, а я ловлю себя на мысли, что очень давно не видела женского тела.

Валентина, встреча с жизнью

Когда я зашла в ту камеру, мне показалось, будто время остановилось, я видела эту женщину первый раз, но все мои чувства пришли в смятение в ушах стоял странный гул. Что со мной творилось? Кто эта пропащая душа, что смотрела на меня с вожделением? Чего хотела от меня, незнакомки? Но голос надсмотрщицы прервал эту волшебную сцену:

— Эй, чего вы застыли? Язык, что ли, проглотили? Совсем ошалели?

Я была смущена, попросила девушку встать поудобнее и сделала инъекцию. Мачедония похвалила меня за то, что она совсем не почувствовала укола, а я ответила, что теперь ей придётся привыкнуть к моей руке, поскольку сестра Матильда отошла в лучший мир. Матильда умерла, но я никогда не произнесла бы этих слов, если бы знала, как воспримет их Мачедония. Девушка вдруг принялась плакать и впала в такое отчаяние, что пришлось вмешаться надзирательнице:

— Матерь Божья, сестра Валентина, ну почему бы вам не заняться своими делами? — надзирательница погладила Мачедонию по голове и, пытаясь утешить, сказала:

— Ну, ну, Мачедо́, эта Валентина — профессиональная медсестра, вот увидишь, тебе будет хорошо с ней…

Но Мачедония не унималась и продолжала свой жалобный плач:

— Я не смогу жить без сестры Матильды. Я потеряла мамочку, я потеряла сестрёнку, я потеряла подружку, я потеряла жизнь мою.

Внезапно тюремщица отстранилась от Мачедонии и злобно отрезала:

— Нет, ты потеряла голову! Сестра, не смотрите на её крокодиловы слёзы, она до смерти презирала сестру Матильду.

— Да, это правда… — ответила девушка, — я презирала её, но она так хорошо делала уколы…

Надсмотрщица с насмешкой посмотрела на Мачедонию, а потом обратилась ко мне, перейдя на ты:

— Ну ты поняла, Валентина, почему Мачедония плачет?

Я почувствовала себя обиженной и оскорблённой таким бесцеремонным поведением надзирательницы, которая тыкала мне без моего позволения, и вышла в смятении, не попрощавшись.

Мачедония и…

Сестра вышла, не попрощавшись с нами, но я поняла, что она разнервничалась, из-за того что тюремщица фамильярничала с ней, и тогда я сказала:

— Начальница, вы что-то слишком разоткровенничались с сестрой, вы видели, как она посмотрела?

Надзирательница взглянула на меня и со злобной иронией в голосе произнесла:

— Конечно же, сестра на тебя смотрит… она на тебя смотрит по-особенному. Понимаешь, о чём я?

Я сделала вид, что не поняла, поправила волосы и с такой же иронией ответила:

— Ну а что вы хотите, я всегда была невозможно сказочно пpeкрасна.

Надсмотрщица рассвирепела:

— Эй ты, мисс вселенная, невозможно сказочно прекрасная, здесь у нас некоторые вещи под запретом… и тебе это очень хорошо известно.

Сказав это, она ушла, а когда вновь появилась в камере, встретилась с монахиней, и их взгляды пересеклись, две женщины смотрели друг на друга с вызовом, и в этом немом противостоянии были слышны тысячи слов, в которых зарождалась вражда.

Валентина и её сомнения

Почему надзирательница испытывала такую неприязнь ко мне? Что происходило в этих стенах, о чём я не должна была знать или, может, чего не должна была видеть?

Но в конце концов, какая мне разница, нужно заниматься своей работой и больше ни о чём не думать.

В это время я стояла там, не двигаясь, прямая, как соляной столб, как жена Лота, и смотрела на эту красивую и опасную женщину, хотя не вполне осознавала, в чём таилась её опасность… Я понимала страдания Мачедонии, даже не зная о них ничего. И мне захотелось довериться ей, открыть моё прошлое, подарить мою историю, какую-то часть себя. Я рассказала Мачедонии кусочек своей жизни:

— Знаешь, я не привыкла к такого рода страданиям, как здесь. Я всегда работала в больницах, где люди смиренно терпят физическую боль и раскрывают свою душу, саму суть себя без какого-либо стеснения, превращаясь в откровенных детей, которые раскаиваются в своих шалостях. И я, монахиня, с окровавленными бинтами и грязными суднами в руках, в окружении больных с гнойными ранами, зловонным дыханием, блестящими от слёз глазами, рядом с отчаявшимися родственниками. мамами печальных детей… А порой, когда медицина была бессильна помочь, мне приходилось иметь дело со смертью, и тогда у родных прорывалось наружу неподъёмное чувство вины за то, что не сделали или не дали всего, что могли, покинувшим их любимым людям. Я видела сыновей, лишь в это мгновение вспоминающих о своём эгоизме по отношению к собственной матери, которую они недостаточно любили, и они бились в истерике, ненавидели целый мир, винили всё и всех вокруг. Мне хотелось помочь, сделать что-нибудь в эти грустные, полные уныния моменты, но я была бессильна. Я осознавала, что у смерти нет возраста: тебе одинаково больно, когда умирает взрослый, или старик, или юноша; потеря близкого человека пронизывает насквозь, не отпускает тебя долгое время. А потом мне приходилось присутствовать при этих грязных разговорах о деньгах между родственниками, которые ссорились из-за наследства и делили скудное имущество ушедшего. И пока я молилась о душе несчастного, его родные грызлись даже за стеклянные бусины… Какая это была безысходная тоска!

Мачедония ласково погладила меня по голове, как будто своими руками хотела прогнать вон тяжёлые мысли, одолевавшие мой разум, и меня охватило чувство благодарности к этой женщине.

— Спасибо, Мачедония… В этом месте, полном страданий, я, напротив, чувствую странное одиночество и нахожу очень много человечности в людях, совершивших преступление, в людях, которые с виду суровые, сильные, ожесточившиеся, озлобленные на жизнь, — я посмотрела на Мачедонию, — и потом я узнаю таких людей, как ты…

Мачедония, отдаляясь от меня, проворчала:

— Я, как все, не хуже и не лучше.

— Нет! Ты хорошая, добрая.

Я на мгновение положила ей руку на грудь, но Мачедония вдруг грубо, со злостью осекла меня:

— Какого хрена ты делаешь? Убери к чёрту свою руку, дорогуша! В тюрьме свои чёткие порядки… ты меня поняла?

— Мачедония, да что ты такое говоришь? Я ведь монахиня… я чувствую себя здесь неприкаянной, я просто старалась подружиться, хотела найти в тебе поддержку и утешение и ответить тебе тем же. Мне очень жаль, что ты не поняла… не знаю, что подумала.

Я искренне сказала это, хотя и чувствовала какое-то смятение по отношению к Мачедонии, но не успела договорить и извиниться, она прервала меня:

— Ну ладно! Предположим, я ошиблась, не то подумала… но чтоб больше ты ко мне не прикасалась.

Я стала ходить взад и вперёд, чтобы потянуть время, я не знала, что сказать, поэтому спросила:

— Почему ты в тюрьме? Что ты сделала?

Она с ухмылкой ответила:

— Два цыплёнка ссорились, а я их разняла, но иногда виноватым оказывается невиновный, то есть я.

Я поняла, что она не хочет разговаривать со мной, что она отвергает мою дружбу, тогда я сделала шаг к двери, чтобы выйти, но Мачедония схватила меня за руку и встала в проходе, не давая пройти (это был такой приятный момент). Пока Мачедония говорила, я мечтала о целой Вселенной вместе с ней.

— Я была хорошей девочкой, — начала рассказывать Мачедония, — совсем ещё молоденькой, которая только и думала, чтобы накраситься и пойти танцевать, веселиться… всякие любовные интрижки никогда не интересовали, но потом, одним ужасным вечером… когда я уже уходила домой, меня остановила компания парней и… да! Ты правильно поняла, меня изнасиловали… Это мерзкое грязное насилие оставило отпечаток на всю жизнь.

Мне всё ещё хотелось витать в облаках и было невыносимо слушать этот жуткий рассказ, я хотела выйти из камеры, но не могла, Мачедония почувствовала бы себя покинутой.

— Но почему ты не заявила на этих подонков? — спросила я.

Мачедония странно посмотрела на меня, она не ожидала услышать из уст монахини такое грубое слово, как «подонок», и, сделав вид, будто ничего не заметила, продолжила свою историю:

— Я не могла сделать этого… Я больше не хотела ходить в школу и вообще никуда не выходила из дома. Потом я заставила себя, собралась с духом и пошла работать на обувную фабрику, старалась наладить свою жизнь… и надо сказать, у меня это получалось. Но, наверное, жизнь всегда хочет наказать тебя за преступления, которые ты никогда не совершала… Так вот, однажды вечером, когда я уходила с работы, один из этих дерьмовых ублюдков подкараулил меня за дверью и снова захотел измарать мою душу… Нет! На этот раз нет! «Ты даже не притронешься ко мне», — подумала я и впилась зубами в его ухо, разрывая в клочья… Он завопил, как взбесившийся бык; он орал, а я продолжала грызть этот окровавленный кусок мяса. Сбежавшиеся люди не могли оторвать меня от него, мои руки превратились в кровавый гранит. Приехала полиция, паршивого урода отвезли в больницу, а меня — в участок. «Я сделала это, потому что он мне не нравился…» — так я сказала комиссару. И меня отправили в тюрьму.

Я была потрясена и не понимала, почему Мачедония не заявила на насильников, может, из-за «круговой поруки». Почему не хотела что-бы все узнали? Почему?.. Мачедония прочитала все эти тысячи «почему?» в моей голове и, не дожидаясь вопроса, ответила:

— Чего ты от меня хочешь? Оставь меня в покое, ты задаёшь слишком много вопросов.

Мне было жаль, что я расстроила Мачедонию, и я извинилась за свою неуместную бестактность. Мачедония, поняв, что вопросы я задавала не из праздного любопытства, что я всего лишь хотела сблизиться с ней, стать её подругой, наклонилась ко мне и спросила:

— Почему ты монахиня?

— Из-за стыда существования и мужества борьбы.

Она кивнула головой, давая понять, что не поняла моей загадочной фразы, и я начала свой рассказ:

— Я даже сама не понимаю… У меня была подружка, мы очень любили друг друга… больше того, между нами была чистая любовь, без всякой грязи, мы вместе ходили в церковь, и все завидовали нашей прекрасной дружбе. Однажды Луиза, так её звали, призналась мне в любви. Я ответила, что пока не готова, и попросила дать мне время, но я тоже была сильно влюблена в Луизу. Она дала мне время, а между тем пошла к своим родителям и всё им рассказала. Они выгнали её из дома. Закончилось это трагически — Луиза бросилась под поезд. Моя несчастная малышка, она не обратилась ко мне, потому что была в отчаянии.

Уже потом я узнала, что священник, который предположил, всего лишь предположил, что между нами что-то было, не поленился сходить к семье Луизы. Он выполнил свой долг честного христианина, а родители только и ждали этого признания. Понимаешь? Поэтому я стала монахиней: чтобы бороться с церковью изнутри. Никто не знает, что в стенах церкви есть враг, воин, который соберёт армию бойцов, чтобы спасти всех Луиз в мире. А пока я просто монахиня… самая настоящая.

И снова наши взгляды встретились, мы задавались вопросами и терялись, и снова противный голос надзирательницы прервал наше забытьё:

— Сестра, так вы всё ещё здесь? Там вас ждут, на втором этаже.

Я собралась уходить, но надсмотрщица остановила меня и сдавлен-но пробормотала:

— Сестра, вам бы оставить в покое эту, она сифилитическая шизофреничка… Вы же заметили, что в камере никого, кроме неё, больше нет?

Она буйная, дерётся со всеми. Она рассказала вам, почему сюда попала?

— Да но я не понимаю, — со смущением ответила я. а надзирательница посмотрела на меня с такой злобой, какую могла испытывать толь-ко она одна…

Я ушла, но задержалась в коридоре и подслушала, что эта агрессивная женщина сказала Мачедонии.

— Послушай меня хорошенько, Мачедония, — услышала я, — ведь лучше меня знаешь здешние правила, совсем скоро ты должна выйти, поэтому не создавай мне проблем, а иначе я накину тебе ещё три месяца, ты меня поняла?

Я ждала, что же ответит Мачедония, но — тишина. Надзирательница продолжала бушевать, оскорблять и поливать грязью, обвиняя в том, чего и в мыслях не было ни у меня, ни тем более у Мачедонии. Что было нужно этой злюке? Разве ей недостаточно судебного приговора? Мачедония, осуждённая за насилие, совершённое над ней, я, приговорённая за отсутствие мужества, — это было выше моих сил, я ушла оставив надрывающуюся в крике тюремщицу.

Письма любви…

Надсмотрщица была в бешенстве, но я не понимала почему. Чего хотела от меня эта женщина с чёрной, как смола, душой? Может, ревновала? Но к чему, к кому? Сестра Валентина — женщина, да! Но ведь она ещё и монахиня. Что надсмотрщица себе напридумывала, что я занимаюсь грязными делишками с монашкой? И почему не сказала правду? Если я здесь одна, так это потому, что раньше в камере нас было шестеро, в комнатушке три на три метра. Я устроила самый настоящий бунт, и тогда в качестве подачки меня поместили в одиночку, так сказать, в добровольную изоляцию. Мне неплохо жилось с остальными, но пришлось взять на себя вину других и расплатиться за это тем, что я сейчас одна. Я не хотела конфликтов, уже столько их было в моей жизни, и лучше мне сейчас успокоиться, чтобы потом не раскаиваться в своей несдержанности ещё больше. И пока я думала обо всём этом, надзирательница, вытаскивая конверт из кармана, сказала:

— Кстати, тут пришло письмецо, надушенное лавандой, — понюхала конверт и вручила мне его с идиотским смешком.

Только она вышла, я разорвала конверт и принялась читать: «Любовь моя! Ты не думай, я тоже чувствую себя как в тюрьме. Без тебя комната кажется мне темнее и кровать холоднее, даже в эти весенние дни. Утром, когда я просыпаюсь, всё время надеюсь увидеть тебя с этой чашечкой в руке, и ты говоришь мне «доброе утро», и сто тысяч поцелуев в лицо. Когда мы вместе, время летит… Кажется, эти месяцы не кончатся никогда. И тогда даже мысли мои мечутся в поисках тебя, я представляю, как ты стоишь сзади, вдруг обнимаешь меня, твои руки обхватывают, сжимают меня так крепко, что перехватывает дыхание. Ты не знаешь, сколько раз ночью я приходила к тюрьме… не знаешь, сколько боли здесь, за этими стенами… Я и другие, такие же, как я, мы смотрим друг на друга и стараемся быть сильными, но то, что связывает нас, никакие стены, решётки, двери не смогут остановить. Я больше не хочу прятаться, больше не хочу врать… Я хочу всем прокричать об этом, всему миру, всем, кто слышит меня… Я тебя жду… жду тебя здесь, потому что без тебя это просто другая тюрьма. С тобой я испытала настоящую любовь и поняла, что ты любовь всей жизни… Я не могу и не хочу от неё отказываться.

Твоя навсегда, Пекинеса».

Я выплакала все слёзы, что были во мне, какая же она была прекрасная — любовь моя, какая нежная и страстная, я любила её больше всей своей жизни, я бы душу отдала за свою любимую, бросилась бы в костёр святого Антония, в бушующее море под гром и молнии. И ничего не поделаешь с этим: Пекинеса — цунами, землетрясение, что пронизывает и сотрясает моё тело, мозг, сердце и душу. Я немедленно взяла лист бумаги и написала ответ: «Три шага — и я упираюсь в стену… поворачиваюсь, делаю ещё три шага — и опять стена… Сколько народу сошло с ума, осознавая, что там, за этой стеной, есть жизнь, но ты не можешь даже прикоснуться к ней… Я — нет, не сойду с ума, знаешь почему? Потому что понимаю, за этой стеной есть ты, и ты ждёшь меня… И каждую ночь, каждый день, час, секунду мои мысли о тебе, о твоих тёплых руках, о твоих сочных чувственных губах, дарящих мне спокойствие. Ты жизнь, дающая мне силы, чтобы сделать эти три шага… и я считаю дни, часы, секунды, я думаю о том мгновении, когда мой взгляд растворится в твоих глазах и я больше никогда не усну… Любовь моя, я чувствую жар наших ненасытных тел… запах простынь, обнимающих нас вдали от всех ненастий этого мира… и время останавливается, я забываю обо всех бедах, приключившихся со мной, потому что ты — солнечный день после урагана… ты — моё «доброе утро» и моё «спокойной ночи»… Жди меня, потому что жизнь без тебя — это как жизнь внутри этой камеры… три шага — и я упираюсь в стану.

Твоя и только твоя Мачедония».

Вот! Три шага — и я упираюсь в стену. Я поворачиваюсь и поворачиваюсь, но всё равно постоянно вижу перед собой эти отвратительные стены, загромождающие мою жизнь, они не дают мне вздохнуть, и тог-да мой глоток воздуха — это ты, моя сила, моё тепло, всегда и только ты, моя сладкая Пекинесса.

Время Валентины

Я опережаю время; оно гонится за мной, парадоксально, но я быстрее; оно преследует меня без устали, я бегу без передышки и думаю… кто устанет первым? Я? Оно? Какая разница, иногда время — это всего лишь невероятная фантазия.

Время проходило, и я осознавала, что растущая любовь, которую я испытывала к Мачедонии, была совсем не похожа на любовь к Богу, к людям, к животным, нет! Я чувствовала желание, но не такое, как например, желание погладить по голове ребёнка, обнять маму, бежать по пляжу, нет! Моим желанием было обнимать, ласкать, целовать тело Мачедонии, её грудь, её губы, мне хотелось окунуться в это тело, утонуть в нём… О мой Бог, о чём только я думаю! Ведь я монахиня, благочестивая невеста Христа, я хочу сбежать, я грешна, я буду наказана, меня побьют камнями, только так я искуплю свои грязные мысли! Но время проходило, а мои мысли становились всё сильнее, я выплакала все слёзы мира, пока моя душа не иссохла, а затем будто удар током пронзил моё сердце — и я смогла обрушить Иерихонские стены, я пала ниц перед Господом моим и, всхлипывая, взмолилась: «О Господи, мой Боже, дай мне сил родиться заново, я только прошу, чтобы в сердце моём было прощение душе моей, охваченной проклятым желанием. О Господь мой, помоги, молю тебя, я хочу служить тебе, как и прежде, поцелуй мой грешный лоб и дай мне сил вырваться из этих порочных мыслей».

Но, возможно, что-то или кто-то захотел испытать меня, потому что Бог мой не услышал моё болезненное послание, не услышал мои жалкие мольбы. На следующее утро я очень торопилась, мне надо было обойти все камеры, чтобы взять анализы крови и сделать уколы, в том числе и Мачедонии. Я входила к заключённым с опущенной головой, машинально делала свою работу: взять кровь, уколоть, бросить несколько слов и уйти. Камера Мачедонии была последней. Я подготовила шприц, подняла глаза… увидела Мачедонию, совершенно голую, она собиралась пойти в душ. В это мгновение время замерло. Она стояла передо мной так, будто только что родилась на этой грешной земле. Красивая, статная, мраморные груди, плоский живот, бёдра, плечи всё было идеально, я никогда не видела ничего более прекрасного, даже в произведениях великих мастеров живописи и скульптуры. Это казалось сном. Мне хотелось броситься к ногам Мачедонии и просить прощения за то, что оскорбила её тело своим взглядом, просить прощения за своё желание.

Но я стояла там, ошеломлённая, со шприцем в руке, с открытым ртом, мечтая согрешить, мечтая оказаться с этой необыкновенной красоты женщиной на пляже, на зелёных бесконечных лугах, на воздушном шаре, и взирать на мир под нами… Внезапно Мачедония оборвала мои мысли:

— Эй! Ты совсем дурочка, что ли? Чего ты застыла? Ты что, никогда не видела голую женщину? Давай поживее, мне надо в душ, а то придётся мыться в ледяной воде, — потом медленно, очень медленно она надела халат и продолжила: — Ты знаешь, что у синьоры надзирательницы грипп? Мне так жаль… но это даже лучше, может, по крайней мере даст нам передышку… Послушай, сестра Валентина, почему бы тебе не подождать, пока я приму душ, а потом сделаешь мне укол, а то эти чахоточные зечки израсходуют всю горячую воду.

Не дожидаясь моего ответа, Мачедония вышла, прикоснувшись своим умопомрачительным телом к моему дрожащему тельцу. Я всё ещё держала в руках шприц и смотрела далеко в небо, когда она вернулась из душа.

— О да! Как же прекрасна вода, мне кажется, что с водой я смываю с себя всю злобу мира, и даже грехи, а как вы думаете, сестра? — спросила Мачедония.

Ей пришлось три раза повторить свой вопрос, а я, не зная, что ответить, сказала:

— Зови меня Валентина.

— Конечно, но только если мы будем одни, потому что, когда здесь начальница, кто знает, что она может подумать.

Я машинально спросила:

— А что она может подумать?

Я даже не заметила, что Мачедония стояла прямо передо мной, её лицо практически касалось моего, и вдруг она со своими чувственными губами поцеловала меня. Ноги у меня подкосились, шприц выпал из рук, я потеряла сознание. Клянусь, я ничего не поняла…

Очнулась я в лазарете, и первое, что увидела, было лицо Мачедонии, я услышала её голос:

— Ты хочешь, чтобы у меня были неприятности? Что с тобой? Почему ты упала в обморок? Господи Иисусе… она ненормальная.

Я пристально посмотрела в глаза Мачедонии, она ответила мне таким же взглядом, и я её поцеловала. Да, поцеловал, не думая о том, что я монахиня, не думая о том, что я, женщина, целовала женщину, я только ощущала её душистые губы, её горячий язык, в моей голове было лишь жужжание пчёл, я чувствовала, будто теряю сознание, и снова упала в обморок, прямо на носилках.

Очнувшись, я увидела, что на меня смотрит доктор.

— Сестра, как вы себя чувствуете? — спросил он. — Вы заставили нас поволноваться, я измерил давление, взял анализы. Вам нужно больше заботиться о себе. Вы слишком много работаете, отдохните немного, это необходимо, вы слишком напряжены.

Я сразу же подумала о Мачедонии, всё ещё ощущая вкус её губ. Почему она ушла? Я встала, доктор попытался убедить меня остаться в кровати, но я, непреклонная и упрямая, вышла из медпункта и со смятением в сердце помчалась по коридору в камеру Мачедонии.

Когда я вошла, Мачедония собиралась писать письмо. Она подняв на меня свои прекрасные глаза, спрятала письмо и сказала:

— Ну что, ты перестала падать в обморок? Валентина, давай начистоту: то, что между нами произошло, произошло, и точка, понятно?

Я попробовала ответить, но она была категорична:

— Это случилось — и точка.

Я закрыла дверь камеры, подошла к Мачедонии и снова поцеловала. Мачедония попыталась отстраниться, но это был слабый неуверенный жест. Мы оказались голыми, упиваясь телами друг друга, в поисках наших душ, каждая клеточка нашей плоти была наполнена страстными поцелуями, ласками, пронизанными одновременно нежностью и яростным желанием. Ничего не осталось на блюде под названием «объятья», пот, покрывший наши тепа, испарялся под нашим дыханием. Когда мы встречались взглядами, то останавливались, пристально всматриваясь, чтобы понять, чтобы убедиться, что в это волшебное мгновение каждая из нас была счастлива, была удовлетворена, в чём, впрочем, не было необходимости — мы задыхались от блаженства, от того, как всё было красиво, легко, сказочно, наши руки искали друг друга, сжимались до боли, наши ноги переплетались, наши влажные чресла едва соприкасались. Сколько раз мы возносились до небес, чтобы в конце в изнеможении упасть с постели, а оказавшись на полу, продолжали наслаждаться нашей близостью.

Какой ласковой была Мачедония в этот момент, она казалась счастливой маленькой девочкой, которая невинно играла со своей любимой куклой, в то же время проявляя внимание и заботу. Мачедония больше не была той женщиной, что постоянно защищается, превращаясь порой в озлобленную раздражённую дикарку, нет! Она нежно прикасалась ко мне, как будто не желая обидеть моё тело, она не была чрезмерно навязчивой, обнимая, целуя меня. Наша близость казалась настоящей симфонией в исполнении огромного оркестра виртуозов скрипки, арфы, трубы и всех музыкальных инструментов, которые существуют на земле. Я задавалась вопросом: кто же написал это произведение? Вне всякого сомнения, кто-то не с нашей планеты. Мы с Македонией любили друг друга так, как могут любить только женщины. Когда силы покинули нас, мы лежали обнявшись, не в состоянии оторваться друг от друга. Потом Мачедония помогла мне одеться, я поправила ей волосы, она закурила, с удовольствием затянувшись табачным дымом. Я попросила сигарету, Мачедония протянула мне её с вопросительным взглядом, я сделала затяжку — и кашель сковал мне грудь, ведь я никогда в жизни не курила. Мачедония засмеялась, и я тоже, пока мы дурачились, я всё время смотрела на неё. «Какая же она красивая», — подумала я и поцеловала её, но Мачедония резко отстранилась:

— Ну хватит уже, Валентина! Давай проясним ситуацию, здесь у каждого своё место: ты — медсестра-монашка, а я — зечка, мы всего лишь выпустили пар, понятно? Это была разрядка… и точка.

Я хотела так много сказать ей. Я хотела сказать, что она не должна бояться и что я полюбила её с первого взгляда, что я жаждала её поцелуев ещё до того, как познакомилась с ней. Я хотела… но понимала, что сейчас был не самый лучший момент, чтобы говорить о своей любви, и поэтому решила просто поддержать Мачедонию:

— Умоляю, не говори так, не будь жестокой сама с собой, я понимаю, ты разочарована в жизни из-за того, что случилось, но ты должна верить в людей… в свою семью.

Но мои слова подействовали как удар ножом, Мачедония стала очень агрессивной и раздражённой, она сокрушила меня своим ответом:

— Моя семья — это сборище животных, но не тех животных — щеночков, котят, — нет! Эти тебя настигают, как голодные звери, пускают тебе кровь, пожирают все внутренности, а потом оставляют валяться на земле и допивают остатки твоей крови, плюют тебе в самую душу… семья? Думаешь, я жестокая? Знаешь, почему я не смогла заявить на того кто разрушил мою жизнь? Потому что один из этих зверёнышей… а конкретно тот, чьё ухо я оторвала… мой брат… ты правильно поняла… мой кровный брат… А когда я всё рассказала маме, знаешь, что она сделала? Она ударила меня, она поколотила меня, как маленькие злобные девочки избивают своих кукол, она назвала меня шлюхой и никогда не приходила ко мне на свидание. Я жестокая? — Мачедония опустилась на колени и, закрыв лицо руками, разрыдалась самыми горькими слезами: — Но почему… почему? — сквозь слезы говорила она. — Почему солнце не выглянет и для меня тоже, может, мне на роду написано, что от жизни я заслуживаю только плевков в лицо? Кому я сделала плохо? Я была милой мечтательной девочкой, хотела стать балериной, артисткой, или я представляла, как на мне женится хороший парень, простой рабочий, и у нас появится ватага ребятишек, я мечтала об обычных вещах, как все люди.

Я подошла к ней и, поглаживая по голове, сказала:

— Бедная, любовь моя, ты права, как же жизнь была несправедлива с тобой, но я уверена, что тебе воздастся стократно. Ты молодая и красивая, и, когда ты выйдешь отсюда, мы встретимся вновь! И я подарю тебе всю любовь, которую тебе никто никогда не дарил, я открою тебе самые сильные чувства, которые ты никогда в жизни не испытывала. Ты увидишь, мой маленький цветочек, как снова расцветёт твоё сердце, как оно наполнится яркой радостью. Мы проведём вместе незабываемое время. Будем танцевать босиком танцы диких племён, будем петь сладкие серенады Луне, которая прольёт на нас свой серебряный свет. Лепестки цветов поплывут в воздухе, морской бриз будет ласкать наши обнажённые тела. Мы крепко возьмёмся за руки и сможем оберегать нашу любовь от злых людей. Мы, как двое воинов, выхватим золотые сабли, чтобы защитить эту любовь…

Мачедония прервала мою речь:

— Что за вздор ты несёшь? Монашка, что ты в голову себе вбила? Когда я выйду отсюда, то свалю из Неаполя, уеду из этого города. Я его очень сильно люблю, но он причинил мне слишком много боли. Такой солнечный жизнерадостный город принёс мне лишь печаль и одиночество. Почему? Почему мой собственный родной брат оскорбил и унизил меня? Почему поверили ему, а не мне? Ему! Потому что мы, женщины, якобы сами провоцируем? Но по какому праву мой брат распускал свои руки, по какому праву? По праву быть мужчиной? Но он дерьмо, а не мужчина! Я неправильно сделала, надо было оторвать ему не ухо, а яйца, но, возможно, у него и вовсе их нет, потому что тот, у кого они есть, не будет насиловать женщину, а в особенности родную сестру. Нет, я уеду из этого города, и вообще, я хочу жить с моей Пекинесой… — тут Мачедония, будто бы тихо выругавшись, как мне показалось, прервала свой рассказ и потом, пока я вопросительно смотрела на неё, добавила: — Пекинеса — это моя собака.

Я была рада, что она любит животных, у меня появилась надежда, что я смогу пробить брешь в её сердце, и предложила, как только Мачедония отбудет наказание, уехать вдвоём в мой старый дом в деревне в провинции Казерта, где мы смогли бы жить в мире и спокойствии вместе с животными: собаками, кошками, волнистыми попугайчиками, курами и с Пекинесой. Мачедония посмотрела на меня удивленно и с усмешкой ответила:

— Ну, в общем, в зоопарке… Послушай-ка меня, Валентина, давай сделаем так: пока я здесь, в тюрьме, мы с тобой — две подружки и, если получится, можем пошалить ещё, потом, когда придёт время мне выйти на свободу, решим, что делать, а сейчас я лишь хочу побыстрее отсидеть, а потом уже посмотрим.

Я была разочарована, но вместе с тем понимала, что передо мной озлобленная, ожесточённая самой жизнью женщина, которая не доверяла никому и ничему, только своей собаке Пекинесе. Но я была уверена, что время всё расставит по своим местам: Мачедония полюбит меня и рука об руку мы пройдём долгий и счастливый жизненный путь. Пока же шёл день за днём, и я всё больше и больше влюблялась в Мачедонию.

Мы находили тысячи причин, чтобы быть вдвоём, я взяла её к себе в ассистентки, однако я становилась всё более ревнивой собственницей, и это мне совсем не нравилось, потому что по натуре я была бескорыстной альтруисткой, но любовь, как известно, иррациональна.

Мачедония и Нильде

Валентина — хорошая девушка, но иногда она становится слишком утомительной и обидчивой, навязчивой и болезненно ревнивой. Как в тот раз, когда я занималась, чтобы иметь возможность перейти в восьмой класс. Два раза в неделю ко мне приходила учительница Нильде, надо сказать, очень красивая женщина, возможно, даже слишком красивая и яркая: невероятно высокие каблуки, помада, глубокое декольте, мини-юбка, как-то всё это было чересчур. Нильде хорошо относилась ко мне (может, даже лучше, чем следовало), всегда оставаясь милой и доброй, она понимала, в чём я испытывала затруднения. Я не очень хорошо знала итальянский и изъяснялась на своём диалекте, а Нильде хотела, чтобы я говорила грамотно: «Девочка моя, очень важно, чтобы ты правильно выражала себя посредством языка, ты должна научиться, потому что, когда ты выйдешь отсюда, что ты будешь делать?» Я слушала, не понимала и, кивая головой, говорила всегда «да», а она смеялась: «Да я знаю, что ты ничего не поняла… но ты поймёшь, мы вместе отлично поработаем, и у нас всё получится. Ты прекрасная девушка и могла бы стать закройщицей в ателье, секретаршей… но придётся заняться и твоим внешним видом, осанкой». Нильде попыталась поправить мне волосы, а я раздражённо отстранила её руки, она, ничуть не смутившись, посмотрела на меня и сказала: «Всё понятно, синьорина не хочет, чтобы к ней прикасались мои ничем не примечательные руки, но вот увидишь, со временем я сделаю из тебя настоящую синьору. Но ты сама-то хочешь стать синьорой?» И Нильде всё смеялась и смеялась, а я продолжала кивать головой. Эта удивительная женщина проделала огромную работу всего за год и многому меня научила. Между нами возникли доверительные отношения и дружба, основанная на взаимном уважении. Нильде рассказывала о своих влюблённостях, неприятностях, тревогах.

Однажды она приехала очень поздно, была расстроена, потому что поссорилась со своим мужчиной, в отчаянии бросилась мне на шею и расплакалась. Я постаралась успокоить Нильде, но мои слова производили странный эффект, каждое слово звучало, будто удар хлыста, и она заливалась слезами ещё больше. «Он говорил мне, что бросит свою невесту, страшную, очкастую и прыщавую, но очень богатую, а на самом деле я узнала, что в воскресенье он женится, — навзрыд рассказывала Нильде. — Я никогда не хожу в церковь, но сегодня, не знаю, какая сила подтолкнула меня, я хотела исповедаться, потому что чувствовала свою вину перед прыщавой дурнушкой, чувствовала на себе грех. И будто удар саблей пронзил меня прямо в сердце, когда я вошла в церковь и стала читать объявления о предстоящих свадебных торжествах, вывешенные у входа. Он… он женится на этой прыщавой очкастой мымре! Я тут же ему позвонила и сухо спросила: «Почему?» Его ответ был острый, ледяной: «Ты хорошая, но у неё есть деньги, если хочешь, мы сможем остаться любовниками». Как же меня угораздило влюбиться в такого мерзкого типа! А что ждёт эту несчастную прыщавую дурочку, на которой он женится?»

Нильде плакала, а я гладила её по волосам цвета красного дерева. И в этот момент вошла Валентина. Её глаза были как два горящих уголька, как лампадки в часовенках на улочках Неаполя, и эти два огонька хотели сжечь меня заживо. Я сразу отпрянула от Нильде, но было уже слишком поздно. Валентина потеряла контроль над собой. «Вон! — закричала она. — Пошла вон из этой камеры и не смей сюда возвращаться!» Нильде искала объяснений, не понимая, что происходит, но Валентина была безжалостна и грубо вытолкала её, потом пошла к начальнику тюрьмы, вернулась, не сказав ни слова, сделала мне укол, вонзив иголку в мягкое место, будто шпагу.

Мы не разговаривали несколько дней. Однажды утром Валентина, не в силах больше мучиться, пришла в камеру вся в слезах, и призналась мне в любви, а также в патологической болезни под названием… ревность. В очередной раз слёзы Валентины заставили меня уступить, сдаться. Но сколько же слёз видела эта камера: слёз Нильде, Валентины, и даже надзирательницы, а в особенности моих собственных слёз, которые переполнили моё сердце настолько, что оно чуть не задохнулось, утонув в море абсолютного одиночества. Одиночества в этом заключении, в этих четырёх стенах, одиночества от разлуки с моей любимой, чьё имя Пекинеса. Только одна Пекинеса давала мне силы и поддержку.

Ужасные ошибки Валентины

После ухода Нильде Мачедония стала очень холодно относиться ко мне, перестала откровенничать со мной, как это обычно бывает между влюблёнными. Тогда я предложила вместе заняться одним деликатным делом: ходить по камерам к заключённым и разговаривать о проблемах, о болезнях и потребностях этих женщин. В общем, стать кем-то вроде социальных работников. Поначалу Мачедония сомневалась, даже испытывала неприязнь к другим зечкам, обвиняя их в своей вынужденной изоляции, но потом всё-таки согласилась, и после обеда мы вместе стали совершать обход. Должна сказать, что Мачедонии, несмотря на её необразованность, удавалось достучаться до сердец людей и узнавать много интересных историй. Мы решили написать книгу об условиях содержания женщин в тюрьмах, а также некоторые истории, рассказанные самими заключёнными. Одной из таких историй я хотела бы поделиться, это история Лауры, девушки, которая так сильно хотела стать матерью, что оказалась в тюрьме.

Мама Лаура рассказывает: «Моим самым большим желанием всегда было стать мамой. Мне очень хотелось почувствовать, как растёт малыш у меня в животе, я так ждала этого радостного момента и столько об этом говорила, что мои подруги прозвали меня Мама Лаура.

Из аэропорта Каподичино я отправилась на стажировку в Лондон, сняла комнату вместе с другими незнакомыми мне девушками, нашла место официантки в баре и чередовала учёбу с работой. Но по воле рока, судьбы я познакомилась с Дональдом, высоким красивым англичанином с голубыми глазами. Через несколько недель знакомства Дональд предложил мне переехать из комнаты, которую я снимала вместе с другими девочками, к нему в квартиру. Я не стала долго раздумывать и уже через пару часов приехала домой к своему парню. Он был из очень состоятельной семьи, это была его квартирка.

Шло время, я училась, но больше не работала, потому что Дональд этого не хотел. А потом однажды я вдруг поняла, что со мной происходит нечто необычное, я отправилась к врачу, и он мне сообщил: «Синьорина, вы ждёте ребёнка». Какое это было счастье, мечта всей моей жизни! Теперь подруги по праву могут называть меня Мама Лаура. Я накупила много разноцветных воздушных шариков и написала на них: «Любимый, я беременна».

Дональд открыл дверь, увидел шарики, прочитал и побледнел, а я не знала, что думать: может быть, он так отреагировал просто от неожиданности, от переизбытка чувств, а может, не хотел нести ответственность… Тогда я твёрдо сказала, что рожу этого ребёнка, и если Дональд не хочет его, то нет никаких проблем, даже если я стану одной из многочисленных мамочек-одиночек, то всё равно не откажусь от малыша! Дональд взял меня за руку, опустился на колени и положил голову мне на живот, нашёптывая ласковые слова.

На следующий день, пока я занималась уборкой в квартире, в дверь постучали, это была сестра Дональда Мэри — классическая англичанка из очень зажиточной семьи. Мэри дерзко, с цинизмом, в приказном тоне произнесла: «Ты сделаешь аборт! Вот тебе деньги, бери их и исчезни, на Дональда у нас другие планы, в которых тебя нет». Я была потрясена, но нашла в себе смелость ответить: «Тебе не кажется, что эти слова мне должен был бы сказать сам Дональд?» — «Ноу проблем, — ответила сестра, — Дональд, заходи». Он стоял за дверью, я не могла в это поверить! Какой трус! Его поведение меня просто взбесило, и тут уж я обрушилась на них: «Никогда, слышите, я никогда не сделаю аборт. Но вы не беспокойтесь, мне ничего от вас не надо, а в особенности мне не нужен такой трусливый папаша для моего ребёнка, которого я сама смогу вырастить».

Мегера просто рассвирепела, стала кричать, ругаться, пока её братец с опущенной головой рассматривал свои ботинки. «Э, нет! Моя дорогая идиотка, ты сделаешь аборт, а то через несколько лет ты снова явишься сюда бог знает с какими запросами. Вот держи, здесь деньги», — с этими словами сестрица Дональда швырнула мне в лицо пачку купюр. Я чувствовала такую обиду и унижение, что залепила истеричке пощёчину, и в этот момент Дональд вышел из ступора, набросился на меня и со всей силы пнул в живот. Я не почувствовала никакой боли, но, задыхаясь от злости, тоже ударила в ответ, но не в живот, а в пах. Подлец заверещал, как свинья, которая поняла, что сейчас её разделают на рёбрышки и окорок. Скандалистка Мэри орала, как курица, английская, но всё же курица. Я оставила их и поехала в аэропорт.

Уже в самолёте во время полёта в Италию я почувствовала сильные боли в животе. Мои ноги стали мокрыми, я увидела, как по ним стекает коричневатая жидкость, очень испугалась и позвала стюардессу. Но нам пришлось ждать приземления. Скорая помощь сразу же увезла меня в больницу. Я потеряла ребёнка и скорее всего никогда больше не смогу иметь детей. Однако трагедия на этом не закончилась. Когда я лежала в палате, ко мне пришла полиция: Дональд и его сестра заявили на меня за нападение и причинение тяжких увечий. Удар, который я нанесла Дональду, стал роковым — пришлось удалить оба яичка. Дело рассмотрели очень быстро, мне даже не дали возможности оправдаться. Я хотела сказать судье, что, возможно, я разбила Дональду яйца, потому что они были стеклянными. В любом случае я, вполне возможно, ещё смогу родить ребёнка, но главное, что ни у кого не будет такого отца, как Дональд».

Лаура закончила свой рассказ с мокрыми от слез глазами, потом взяла куклу, погладила её и спела колыбельную, укачивая игрушечного малыша.

Удручённые и печальные, мы покинули камеру Лауры, не проронив ни слова, нас потрясла эта история. Когда мы с Мачедонией оказались наедине, я хотела поцеловать её, в тот момент мне нужно было почувствовать хоть немного любви, но Мачедония держалась холодно и отстранённо, возможно, просто была ещё под впечатлением от истории Лауры. Я сказала, Мачедонии, что если она сейчас в таком состоянии и ей не до близких отношений, то я всё понимаю и не хочу, чтобы ей было плохо. Она не ответила, я поцеловала её в лоб и вышла.

Мария-вонючка

Я хотела, чтобы Валентина не стояла у меня над душой, но не потому, что эта девушка мне не нравилась, а, может быть, потому, что я боялась? Боялась чего? Влюбиться… а как же Пекинеса — жизнь моя? Нет, Валентина была слишком сложной, все её заумные слова… Нет, это невозможно. Пока я размышляла, дверь камеры открылась и вошла сияющая Валентина, «Всё хорошо, хорошо, любимая, — радостно защебетала Валентина, — сегодня у тебя будет первая беседа с заключённой, и спорим, ты не угадаешь с кем. С кем, ну с кем? — кокетливо спрашивала Валентина и, не дождавшись ответа, торжественно объявила: — Это Мария-вонючка!»

Как же она меня раздражала, когда прикидывалась глупой гусыней! Она буквально выедала мне мозг. С чего это она вообразила, что я должна работать психологом? Неужели она не понимала, что я мечтала совсем о другом? Я мечтала о свободе, и не только о той, которая была там. за решётками, но и о свободе быть счастливой, я мечтала свободно дышать, жить! Напротив же, когда я выйду отсюда, меня навсегда заклеймят, во-первых, потому что я зечка, а во-вторых, потому что для людей я проститутка, которая ославила своего брата. А что же моя семья? У меня её больше нет. Этот мерзкий урод, мой брат, забрал у меня семью, он забрал у меня всё — достоинство, счастье, разорвал мою связь с прошлым, уничтожил всё светлое и прекрасное, что у меня когда-то в жизни было. У меня осталась только Пекинеса… С этими мыслями в голове я дошла до камеры Марии-вонючки вместе с Валентиной и должна признаться, что меткое прозвище Марии в точности соответствовало действительности: в камере стояла такая странная вонь, будто бы кошка сдохла в канализации. Мария сидела и смотрела прямо в потолок. Валентина подала мне знак, чтобы я задала вопрос, а я не зная, что сказать, спросила: «Как дела?»

Мария не реагировала. Я стала озираться вокруг — думала, что может быть, кто-то случайно выпустил газы или, может, выкопали труп и забыли закопать его обратно, что же это такое? Ветры войны? Было бы лучше, если бы Мария-вонючка и дальше продолжала молчать, потому что её дыхание также оправдывало это прозвище. Над её растрёпанными волосами роились какие-то странные мошки. Я уже хотела уйти, но Мария вдруг начала свой рассказ: «Мария, меня зовут Мария, как Мадонну, и, как и она, я прошла через все круги ада. Когда тебе сорок лет, и ты не замужем, к тебe сразу же приклеивается кличка «старая дева», но меня всегда звали Мария-вонючка. Почему? Я думаю, вы уже догадались по смраду, стоящему здесь, — от меня, от моего дыхания. «Ну хорошо, — скажете вы — а что же ты не вымоешься, вонючка?!» А потому что я не могу, у меня очень редкая патология, вода укорачивает мне жизнь, представляете, я могу выпивать в день только один стакан воды. Неудивительно, что у меня никогда не было друзей. Единственной моей привязанностью была моя мама, а также один приятель, он тоже вызывал отвращение у людей, — злой, меркантильный ростовщик, а ещё он не мылся, но только потому, что не хотел тратиться на мыло и воду. Люди презирали этого человека, но мы сдружились, потому что были одиноки, и даже думали, а не пожениться ли нам, однако Маритиелло-скупердяй (таким было его прозвище) сразу отказался, ведь потом, когда мы разведёмся, ему придётся содержать меня, а ещё и на детей сколько денег уйдёт. В один злосчастный день умерла моя мама, я чувствовала себя потерянной, моя единственная любовь улетела на небо, бросив меня в одиночестве. Я собралась с силами и стала жить дальше, мама оставила мне небольшую ренту, и по крайней мере я могла достойно существовать. Однажды во сне я увидела свою маму, красивую, хорошо одетую, она присела на кровать у меня в ногах и сказала: «Мария, твоя мама приготовила тебе приятный подарок, он под плиткой в гостиной, рядом с буфетом, возьми этот подарок и никому не говори: люди завистливые. Ты поняла меня? Никому». Фигура мамы растаяла, я проснулась со слезами на глазах, сразу же встала, несмотря на то что была глубокая ночь, направилась в гостиную и заметила в полу плитки, которые можно было сдвинуть. Отодвинув эти плитки, я нашла деревянную коробку и открыла её… Там были бриллианты, кольца, ожерелья и браслеты из золота и драгоценных камней. В ту ночь я больше не заснула, я смотрела на это маленькое сокровище и думала, что мне с ним делать. Может, продать всё и уехать за границу, зажить красивой жизнью? Ну да, а как быть с вонью, оставить её дома? Я поняла, что это золото, жемчуг и драгоценные камни были мне ни к чему, потому что, ну куда я их надену? Моей визитной карточкой всегда будет мерзкий запах, я на всю жизнь останусь Марией-вонючкой. Время шло, и этот клад стал давить на меня. Я всё думала и думала, что же делать, и решила признаться во всём Маритиелло. Пригласила его вечером в гости, мы поужинали, и я тут же всё ему рассказала. Маритиелло затрясло так, как будто у него была температура под сорок, его глаза раскалились добела, из уголка рта тоненькой струйкой потекла слюна, я сразу поняла, какую ошибку совершила ведь мама, во сне предупреждала меня. Маритиелло захотел посмотреть на драгоценности, но я была против, он рассердился, и в какой-то момент я просто испугалась и выгнала его. Должна сказать, что это была единственная ночь, когда я не могла заснуть от охватившего меня ужаса. Все в районе знали обо мне… по запаху… и никто даже не подумал бы проникнуть в дом Марии-вонючки, во-первых, потому что я была женщиной небогатой, а во-вторых, нужно было иметь крепкий желудок. В общем, в ту ночь я спала с плотно закрытой дверью, но забыла об одной детали — у Маритиелло были ключи, которые я оставила ему на случай какой-то непредвиденной ситуации, и эта шкатулка с драгоценностями стала для Маритиелло той самой непредвиденной ситуацией. Кажется, было около двух часов ночи, когда я услышала как открывается входная дверь, сердце забилось сильно-сильно, я зарылась под одеяло, едва сдерживая дыхание и делая вид, что крепко сплю. Сначала шум был слабым, потом всё более судорожным и нервным. Конечно, это Маритиелло, я была в этом уверена, он искал коробку. но я не сказала ему, что отнесла её в банк, в банковскую ячейку. Внезапно в мгновение ока с меня слетело одеяло, которое Маритиелло сорвал одним движением, и первое, что я увидела, были горящие глаза безумца. «Где она? — срываясь на визг, закричал Маритиелло. — Куда ты дела моё золото, отдай его, ведь ты не знаешь, что с ним делать, ты одинока, как бродячая бешеная собака, ты грязная и вонючая, даже со всеми сокровищами святого Януария ты не найдёшь никого, кто позарился бы на тебя, так что отдай мне драгоценности, уж я‑то знаю, что с ними делать». Злоба этого человека буквально парализовала меня, я не могла сказать ни слова, а он схватил меня за волосы и сбросил с кровати. Мне было больно, я кричала, но он разъярился ещё больше, швырнул меня на пол, избивая ногами и кулаками, и заорал: «Грязная вонючая шлюха, мерзкая сучка, отдай мне моё золото!» А потом были ещё слова, которые я не помню и не хочу вспоминать. Не знаю, как мне удалось убежать на кухню, я схватила огромный нож, Маритиелло наскочил на меня, и лезвие ножа вошло в это отвратительное тело, будто в кусок протухшего сливочного масла. Мерзавец упал на пол, а я не могла сдержать криков ужаса и страха. На шум сбежались жители дома, кто-то из них позвонил в полицию, но никто не вызвал скорую, потому что все ненавидели Маритиелло, известного своим скупердяйством, подлостью и клеветничеством. Он всегда наслаждался унижением людей, когда те не платили ему вовремя, причём делал это при всех, напоказ. Приехала полиция, и через несколько минут это гадкое существо издало последний вздох. Когда меня увозили, кто-то похлопал меня по плечу и сказал: «Молодец, Мария!» — и ещё: «Ты всё правильно сделала, этот урод заслужил». И вот жители целого квартала, которые всю мою жизнь не то что не здоровались, но даже не смотрели в мою сторону, сделали из меня героиню, только потому, что я уничтожила большое зло, отравлявшее им жизнь, и многие пришли на судебный процесс засвидетельствовать все те гнусности, которые совершил Маритиелло. И знаете что? Мне пишут сюда соседи из моего района, чтобы я не беспокоилась, они присмотрят за домом, который уже покрасили и подремонтировали, что они будут ждать меня, а когда я выйду, устроят большой праздник. Я решила, что в тот день обязательно помоюсь, даже если это укоротит мою жизнь на целый год, я стану Марией-чистюлей только на день, но останусь Марией-вонючкой forever! Здесь, в тюрьме».

Мария закончила свой рассказ, мы тепло попрощались и вышли, я посмотрела на Валентину и сказала: «Меня так тронула эта история, что я почти уже не чувствовала смрада. Как же хорошо я понимаю Марию, которая убила своего любовника: чужие руки на твоём теле марают тебя, даже если это нежные ласки, за которыми скрываются грязные мысли. Валентина, я больше не хочу записывать рассказы заключённых, мне слишком больно, я не могу выносить те переживания, что они таят в себе. Мне кажется, будто эти женщины заражают меня своими проблемами, и я выхожу из камер с чудовищной головной болью, а по ночам мне снятся кошмары. Нет, Валентина, нет! Я больше не приду, я не хочу заболеть, извини, прости, но это уже слишком для меня». Я оставила монашку в коридоре и попросила разрешения принять душ, у меня были свои навязчивые мысли, но после встречи с Марией их количество удвоилось.

Валентина и её тысячи «почему?»

Время шло, мы с Мачедонией были счастливы, что познакомились, и не испытывали недостатка в страстных поцелуях и объятьях. Приближался момент, когда Мачедония должна была выйти на свободу. Но как только я начинала строить планы нашего будущего, Мачедония мрачнела, становилась дерзкой, просто невыносимой, и я не понимала почему, а если я не понимала, то не могла помочь ни ей, ни самой себе. А потом начались первые размолвки, Мачедония находила тысячи предлогов и больше не желала моих прикосновений, а самое ужасное было осознавать, что чем больше она отдалялась от меня, тем сильнее была моя любовь — день ото дня. Мнеказалось, что я бегу вслед за воздушным змеем, который парит в небе и, подхваченный порывом ветра, улетает прочь, а ты остаёшься одна с ниткой, оторвавшейся от разноцветной картонки. И тогда ты следишь взглядом за змеем, в надежде поймать, бежишь следом, в этой погоне забываешься и падаешь, потом снова встаёшь и снова падаешь. Возможно, Мачедония для меня именно это — химера, иллюзия, воздушный змей? Но я полна решимости, я не останусь стоять с ниткой в руке и задранным носом и смотреть, как улетает моя любовь. Нет, Мачедония всегда будет рядом со мной, потому что я эту любовь завоевала, я добилась её кровью и потом, как рабочий, который спешит утром на завод, где вкалывает, как проклятый, чтобы дотянуть до конца месяца, ждёт положенной зарплаты, а когда берёт заветный конверт — становится счастливым, а потом ждёт тринадцатую зарплату, отпуск. Рождество, Пасху и так далее. Именно так Мачедония заставляет меня чувствовать себя трудягой, и, как все трудяги, я не хочу, чтобы меня увольняли, потому что эта любовь мне нужна, чтобы жить сейчас, чтобы идти дальше по жизни, продолжать жить. Конечно, такая метафора может показаться абсурдной, но вы думаете. что я не устрою забастовку, если Мачедония меня уволит? Ещё как устрою? Я привяжу себя к решёткам жизни, устрою забастовку сердца, остановлю его и сделаю так, что оно больше не будет биться, я организую кампанию любви, я устрою войну, я разобью Купидону лук со всеми стрелами, если Мачедония больше не захочет меня! Я убью себя.

Жизнь Мачедонии

Письма Пекинесы жизненно необходимы для меня.

Жизнь моя, только ты даёшь мне силы оставаться здесь. После первого происшествия я пошла работать на обувную фабрику и именно там познакомилась с тобой, любовь моя… я хорошо помню нашу первую встречу. Ты была наставницей, которая обучала новых сотрудниц и следила за их работой, со мной ты была более ласковой, и я всем телом и душой прикипела к тебе, я рассказывала тебе обо всех своих горестях. а ты, всегда открытая, выслушивала меня и гладила по голова. и однажды я пристально посмотрела на тебя и поцеловала — со всей страстью. Дни напролёт ты отводила взгляд, и я тоже стеснялась поднять глаза, но вечером, перед сном, я только и думала о тебе и улетала прочь со своими мыслями — сокровенными, самыми интимными.

Потом хозяин обувной фабрики попросил тебя обучить меня ремеслу заклёпочницы и наладчицы. И тогда мы стали бок о бок проводить целые дни. Я помню, как ты склонялась надо мной, чтобы показать, как работать, и я чувствовала твой запах, запах лаванды и марсельского мыла. Каждый раз, когда ты наклонялась ко мне, голова шла кругом, наши тела случайно соприкасались, мои глаза искали твой взгляд, жемчужины пота скатывались по спине. И я, вся взмокшая и трепещущая, как влюблённая девственница, невыносимо страдала, но и ты тоже! И, может, даже больше, чем я, потому что ты была замужем, у тебя были дети, и ты задавалась вопросом, как же ты могла испытывать чувства к другому человеку… к женщине. И каждый день ты боролась с этими дурными чувствами, но дурными для кого? Для людей?! А эти люди, что показывают на нас пальцем, кто они такие? На каком основании они осуждают нашу любовь, поливают нас грязью и говорят с отвращением? Кто эти люди? Мужья, которые, прежде чем вернуться домой и выполнить свой лицемерный супружеский долг, заезжают к проститутке или трансвеститу, оскверняя сначала их тела, а потом и чувства? Жёны, которые, как только их мужья отправляются на работу, трахаются, как животные, с консьержем, с соседом, с мясником, с местным священником. И именно эти лицемеры осуждают, меча в нас свои грязные стрелы? Но что о себе возомнили эти отвратительные людишки, которые хотят облапать своими сальными руками нашу любовь? Я ненавижу весь белый свет за то, что не познала ничего, кроме боли, и когда я выйду отсюда, то должна буду отвесить такую оплеуху этому дерьмовому миру, ханжескому и фальшивому по отношению к тем, кто просто хочет Любви!

Внутренний голос надзирательницы

Иногда я смотрю на Мачедонию и не знаю, сердиться мне на неё или сочувствовать ей, или даже гордиться тем, что она оказалась настолько смелой, что не побоялась проявить уважение, даже почтение к «неправильной», противоречивой любви между женщинами, и с гордо поднятой головой несла эту любовь, защищала от нападок целого мира, не жалея самой себя. История Мачедонии и Пекинесы — правильная.

Две женщины, полюбившие друг друга, мужественно противостояли семье и обществу. Пекинеса оставила детей и мужа ради невозможной любви, которая стала реальностью. Две женщины, испытавшие на себе змеиный яд злых языков, жили в аду — в сонме архангелов, чёрных, будто смоль, Вельзевула, Астарота… а потом вмешались белые архангелы — Гавриил, Михаил, — которые защитили Мачедонию и Пекинесу, взяли под своё крыло, ведь любовь надо защищать, беречь… Любовь между двумя женщинами, между двумя людьми, любовь к детям, к жизни, к семье… имеет лишь одно название — ЛЮБОВЬ, которую только великие женщины умеют дарить и принимать, и бороться за неё, потому что для борьбы необходимо мужество женщин.

Валентина и её боль

«Что за чушь ты несёшь, чокнутая надсмотрщица? О какой ещё любви ты говоришь? Разве Пекинеса — это не её собака?» — думала я, слушая слова надзирательницы, бьющие наотмашь, разрывающие сердце надвое, жестоко ранящие прямо в голову. Всё моё естество истекало кровью. Мы бурно ссорились, на наши крики прибежала Мачедония, которая старалась успокоить меня, но безуспешно, а потом, измученная, я рухнула на койку и начала рассказывать:

— Много лет назад, пока я была послушницей и готовилась дать обет безбрачия, чтобы стать невестой Господа… монастырь выделил мне комнату, где я могла бы хорошо подумать обо всём. Это была убогая тёмная комнатушка на первом этаже в испанском квартале. Довольно мрачное место, которое я попробовала оживить цветами, птичками и красивыми шторами. Я была уверена в своём выборе и гордилась им, даже соорудила укромное местечко для размышлений — старый сундук, забиралась внутрь и обдумывала свою любовь к Богу… Однажды я лежала в сундуке и вдруг почувствовала резкую боль, как будто что-то укололо меня, я встала и увидела шпильку, торчащую из-под цветной шёлковой подкладки на дне сундука. Я нервно оторвала старинный шёлк и нашла под ним пожелтевшие от времени письма и фотографии, а также антикварную шпильку для волос с жемчужной головкой. Письма были перетянуты розовыми лентами. Я развязала ленты, а затем занялась кропотливо работой — разобрала письма по датам, чтобы потом прочитать. Каждый день я читала эти письма и до сих пор помню их почти наизусть.

Я была так взволнованна, что убежала в свою комнату, взяла пожелтевшие листки, которые ревностно хранила всё это время, вернулась обратно и одно за другим прочитала несколько отрывков.

«Дама моего сердца, сегодня я увидела Ваш силуэт в прогулочной коляске. Ослепительным было это видение… Ваша Ирма».

И ещё: «Не имея возможности поздороваться с Вами, я обронила шёлковый платок с лёгким ароматом апельсинового цвета… надеюсь, Вы его подняли? Ваша Ирма».

Ответ на это послание: «Милая синьора, я тоже увидела Ваш образ и заметила платок, я попросила моего слугу поднять столь обожаемый кусочек ткани… я держу его у своего сердца. Ваша Анна».

И ещё: «Дорогая моя Госпожа, каждый Ваш взгляд наполняет радостью душу мою. Сегодня мне было Ваше видение… надеюсь всем своим сердцем, что Ваше хрупкое здоровье в порядке. Ваша Ирма».

«Жажду день ото дня нашей встречи. Ваша Ирма».

«Драгоценная донна, моя отрада — поймать Ваш взгляд. Ваша Анна».

«Моя дорогая, я нездорова, простите меня, нас ожидают трудные времена, у меня туберкулёз. У изголовья моей кровати я хотела бы видеть ваши глаза, которые наблюдали бы за тем, как улетает моя жизнь в небо, только так я была бы счастлива даже умереть. Ваша Анна».

Когда я прочитала всё это в присутствии надсмотрщицы и Мачедонии, ярость охватила моё сердце, мой потрясённый мозг заставил меня забыть, что я монахиня, и я излила самое чёрное отвращение на них за предательство и унижение, которые испытывала:

— Достаточно… хватит, вы — мерзкие развратницы, что вы вообще понимаете в настоящей любви, вы не имеете права даже читать строки этих писем, потому что вы не знаете ничего о любви… вы убогие негодяйки… сволочи, сволочи, — я вне себя кричала о своём презрении к ним обеим, а после этого ужасного помутнения тюремщица подошла ко мне и отвесила такую сильную пощёчину, что я упала на пол.

Мачедония побледнела, облокотилась на стену, еле держась на трясущихся ногах, и хотела вмешаться, чтобы защитить меня, да! Я прочла это в глазах Мачедонии, но также в них был и страх. Через несколько дней она должна была освободиться и понимала, что если сейчас вступится за меня, то надзирательница сделает всё возможное, чтобы наказать её, и это станет очередным кошмаром для несчастной Мачедонии.

— Да с чего это ты тут разошлась? Валентина! Не перегибай палку, ты всего лишь монашенка, я вскрою твою башку, как спелый арбуз, и вправлю мозги! Благодари Бога, что я не заявляю на тебя начальнику тюрьмы, — эти слова надсмотрщицы прозвучали как вызов, но я не дала себя запугать:

— Ну давай, сделай это. если хватит смелости, но помни, что тебе тоже есть что терять, я знаю, водятся грешки за тобой и твоими коллегами: вы здесь приторговываете, шантажируете заключённых и даже проносите сюда эти мерзкие пластиковые штуковины, вибраторы, я всем расскажу о ваших грязных делишках!

Надзирательница поняла, что перед ней была отчаявшаяся женщина, а всем известно, что отчаявшийся человек может быть очень опасным. В общем, она правильно сделала, что ушла, оставив меня наедине с перепуганной Мачедонией. Душу мою разрывали противоречивые чувства, с одной стороны — я ненавидела Мачедонию за предательство, с другой — я бесконечно любила эту женщину, несмотря ни на что. И я решилась открыть Мачедонии своё сердце, заговорила с ней, не утаивая ничего:

— Любовь моя, мой милый человечек, ты соблазнила моё сердце, моё тело, я уверена, что ты никогда меня не оставишь и что мы обязательно будем счастливы в своё время.

Возможно, она не поняла моих слов, поскольку её реакция была совсем не той, что я ожидала. Мачедония отошла от стены и набросилась на меня с оскорблениями, с самыми отвратительными словами:

— Ты сильно ошибаешься, я люблю Пекинесу, она единственный человек в моём сердце, в моём теле, она мне и отец, и мать, и любовница, я вся принадлежу ей, глаза, губы, волосы — всё её. Ты всего лишь была разрядкой, отдушиной. Не забывай, я сразу тебе об этом сказала.

Я была потрясена, как же я могла не понять, не услышать её молчание, я сама себя спрашивала, может, я не хотела слышать, может, я не хотела понять, проблема была во мне, а Мачедония всегда была честна со мной? Но я так разозлилась, что с губ моих слетали лишь слова возмущения:

— Ах отдушина? Но ведь я живой человек. Как я могла так ошибаться в тебе?! Как я, решив посвятить всю свою жизнь Господу нашему, могла отказаться от монашеского обета ради тебя? — я прочла в глазах Мачедонии смятение, упрёк за её разоблачение, но настойчиво продолжила мучить её своими словами: — Если я и безумна, то кто меня довёл до этого? Господи Боже, как ты можешь быть такой циничной, поверхностной эгоисткой? Любовь, которую я испытываю к тебе, лишила меня разума, но ты не беспокойся, мне ничего не надо от тебя, только когда-нибудь ты будешь раскаиваться в этом, а вот кого мне действительно жаль, так это… Пекинесу… Несчастная женщина, она не знает, что её ждет.

После этих слов Мачедония вышла из себя и обрушила на меня всю свою злобу:

— Ну да! Это я‑то эгоистка… а ты со мной посоветовалась? Ничего не сказав, ты отказалась от монашеского обета?.. Так это твои проблемы, от меня ты чего хочешь? А имя Пекинесы даже не вздумай произносить… Ты меня поняла?

Конечно, я всё поняла! У меня больше не осталось аргументов, чтобы переубедить Мачедонию, я всё перепробовала: нежность, силу, ненависть. Нет, Мачедония не любила меня, но всё-таки у меня ещё были сомнения, её ласки выдавали в ней влюблённого человека, её взгляд говорил не только о животном желании, как я могла этого не понять? Я собралась с духом и ещё раз взмолилась:

— Я опережаю время, оно настигает меня, невероятно, но я быстрее, оно неустанно преследует меня, я бегу без передышки, думаю: «Кто же не выдержит первым? Оно?» Какая разница! Мои сильные ноги поддерживает мой воинственный разум, он укрепляет моё тело. Война без времени, время, которое наступит, когда ты, Мачедония, будешь моей передышкой, моим забвением, ты хочешь стать моим забвением?

Она ответила:

— Я тоже хотела бы стать твоим забвением, если бы знала, что это такое.

Я не поняла, осмыслила она мой вопрос или же, как обычно, постаралась увильнуть, потому что она сама не знала, что делать, что ещё сказать. А я, пожалуй, расстреляла все свои патроны, я сделала всё возможное.

Мачедония свободна

Валентина вышла из камеры, последнее, что я увидела, — её лицо, белое, как фата невесты, я посмотрелась в зеркало: я тоже была совсем бледной. И тогда стали неважны все «почему», на них не было ответов, я схватилась за перила и позвала: «Валенти-и-ина-а-а!» На мой душераздирающий крик прибежала надзирательница и рявкнула: «Что ты орёшь? Ты свободна, ты на свободе, можешь уходить». Я начала собирать вещи и думала, думала: «Как же так, я должна быть счастлива, наконец-то я выйду отсюда, увижу Пекинесу, увижу свободу, так почему же я плачу не от радости?» Пока я шла навстречу свободе, перед глазами пронеслись все эти мучительные истории, которые я услышала в тюрьме, — Нильде, Марии-вонючки, Лауры. Но самой большой болью отзывалось имя Валентины, жестокая мысль, что Валентину я больше не увижу, не давала мне покоя, и, чтобы немного собраться с силами, я думала: «Может, эта монашка была всего лишь тюремной привычкой, защищала меня, баловала, Валентина меня…» Охваченная своими мыслями, я совершенно не заметила, как оказалась на улице. Передо мной стояла Пекинеса, я бросилась к ней в слезах, в отчаянии. Пекинеса оглядывалась вокруг и пыталась успокоить меня: «Эй, ну-ка перестань, люди на нас смотрят, что они подумают, не надо плакать, ты на свободе, ты со мной, чего ты ещё хочешь». С этими словами она взяла меня за руку и повела за собой, сказав, что на время разместит у своей тётки. «А потом посмотрим…» — добавила Пекинеса.

Решение Валентины

Я ждала начальника в администрации тюрьмы и из окна увидела Мачедонию, которую в этот день освободили, и Пекинесу, они садились в такси. Я уже не плакала, мои слёзы закончились, я находилась в таком состоянии, как будто умер кто-то очень близкий: сначала ты без конца плачешь, а потом чувствуешь только усталость, пустоту и ждёшь сна, который принесёт облегчение. Вот, что мне было нужно — дать отдохнуть своей голове… Через окно я разглядела лицо Пекинесы, которое мне совсем не понравилось. «Но, может, это всего лишь неприязнь, ревность», — думала я. Вошёл начальник, и мы долго разговаривали, он сказал, что это не его забота отговаривать меня не отказываться от монашества, но тем не менее предложил остаться работать в тюрьме уже не как монахине. Он попросил меня заменить Нильде. Мне казалось несправедливым занять место человека, которому я, сама того не желая, сделала больно, человека, который из-за моей глупой ревности лишился работы. Директор воспринял моё молчание как церковное сомнение, как кризис веры, и предложил: «Сестра, что вы скажете, если я дам вам немного времени, чтобы всё обдумать? Вы прекрасная сотрудница, за эти несколько месев вы нам очень помогли. Подумайте». Я согласно кивнула и вышла из кабинета с мыслью о том, что лицо Пекинесы мне совсем не понравилось.

Дурачок и Луизелла

Пекинеса отвезла меня к своей тётке — в глухую деревню, названия которой я даже не помню, и оставила меня там, как оставляют ребёнка в школе. После разговора с тётей Пекинеса уехала, даже не попрощавшись со мной.

— Ты будешь жить здесь, — сказала старенькая тетка. — Я буду тебя кормить, за это ты должна убираться в доме, ходить за покупками, готовить и стирать, вот твоя комната.

После этих слов тётка вышла, заперев меня в пыльной, пахнущей затхлостью комнате. Мне хотелось плакать. Но почему? Я на свободе, скоро уеду жить вместе с моей Пекинесой, так почему же в сердце моём такая тоска? Валентина! При чём здесь она, она была всего лишь отдушиной для зечки, и тем не менее Валентина не выходила у меня из головы. В дверь громко постучали, от неожиданности я вздрогнула, спросила:

— Кто там?

— Деточка, как это, кто там?! Это тётушка Луизелла, иди за стол, ужин готов.

Я сказала, что не голодна, но старушка сильно рассердилась и не принимала никаких отказов: еду нельзя выбрасывать. Я вышла из комнаты и села за стол. Спустя несколько минут к нам присоединился сын старухи, которого она мне представила:

— Дурачок — мой единственный сын.

Этот здоровяк сразу мне не понравился, но что было делать, я вынуждена здесь находиться, я думала, что совсем скоро окажусь в красивом месте вместе со своей любимой.

— Дурачок — большой труженик, работает каменщиком, он никогда не хотел заниматься моим делом… знаешь, я продавала квакш, то есть лягушек, но вот сынку моему, до того как я умру, я должна найти жену, — сказала Луизелла и с нежностью посмотрела на своего единственного сына.

Дурачок шумно продолжал есть суп, затем своими томными водянистыми глазами робко улыбнулся мне, в тот момент я заметила, что это был очень привлекательный парень, но какой-то безликий во всём — во взгляде, в движениях, в жестах, в общем, как говорят у нас в Неаполе, был пресным, без соли и без перца. Я встала, собрала посуду, вымыла начисто кухню, собралась уже идти к себе в комнату, но Луизелла властным голосом возразила:

— Ты куда?! Садись на диван, посмотри с нами новости.

Я села, старуха взяла мою руку и вложила в руку Дурачка. На следующий день я с нетерпением ждала Пекинесу, но она не приехала и на следующий день, и на следующий… Прошла неделя, я была в отчаянии, не знала, что и думать, хотела позвонить, но куда? Как? Тем временем тётушка становилась всё более настойчивой, а Дурачок спал на ходу, был потерянным, я так и не смогла понять, чего он хотел от жизни, что у него было на уме. Парень ни разу не заговорил со мной, только однажды я услышала его голос, когда старуха ругала его:

— Да что ты как рыба оглушённая? Сынок, тебе надо шевелиться, разве не видишь, как на тебя смотрит Мачедония? Она только и ждёт, что ты приласкаешь её, ну давай, шевелись!

Наконец-то я услышала голос Дурачка, ворчливый, почти женский:

— Мама эта Мачедония даже не смотрит на меня, я как будто невидимый. Есть я, нет меня — ей все равно, а я не хочу выглядеть идиотом, я вообще хочу всегда оставаться с тобой, наплевать мне на какую-то Мачедонию.

Тётка не на шутку разозлилась, но увидела, что у сынка глаза на мокром месте, и ласково сказала:

— Дурачок, чудесный мой сынок, я ведь не вечна, и, пока я не померла, пока не истекла кровью, я хочу пристроить тебя. Мачедонии не на что претендовать, твоя двоюродная сестра Пекинеса привезла её сюда, потому что знала, что я должна найти тебе жену. Пекинеса очень обязана мне и это удовольствие влетело мне в копеечку, поэтому не переживай, зажми Мачедонию в укромном уголке.

Я вышла из комнаты и закричала на них обоих, но старая остановила меня одним пальнем, как святой Януарий остановил лаву Везувия со словами: «Остановись, Везувий, Неаполь — мой!», только мегера сказала:

— Стой, Мачедония, или я разобью тебе голову палкой.

Я, как и лава вулкана, остановилась, вспомнив о тюрьме и о том, что случилось бы, если бы я прикоснулась к мерзкой старухе.

— А ты что себе вообразила, — продолжала наступать Луизелла, — что ты будешь здесь на всём готовеньком просто так, бесплатно всю свою жизнь? Пекинеса знала, что я искала девушку для Дурачка и что нужна была такая, как ты, нуждающаяся, скромная и тихая, которая не задаёт вопросов, но которая будет нам полезна. Ты правильно меня поняла — полезна.

Я не верила своим ушам, Пекинеса меня продала, как африканскую рабыню, пелена затянула мне глаза, но я не сдавалась:

— Я лучше пойду просить милостыню к церкви, буду бомжевать на центральном вокзале, но не стану вашей прислугой. Это вам понятно?

Луизелла сделала знак дурачку, чтобы тот оставил нас вдвоём. Безмозглый сынуля ушёл в другую комнату смотреть мультфильмы. Как только мы остались одни, старуха полностью раскрылась передо мной:

— Ты что думаешь, я буду счастлива женить своего сына на первой встречной, чью историю, чью жизнь я не знаю? Но я не могу оставить моего мальчика одного на этой скверной земле, кто присмотрит за ним? Ты видела Дурачка, в нём нет ничего от взрослого мужчины, мой сын родился ребёнком, вырос ребёнком… в общем, отсталый.

Из глаз тётушки текли слёзы, которые она пыталась скрыта.

— Но ведь так не делается, — в замешательстве ответила я, — по крайней мере, надо было меня хотя бы предупредить, ввести в курс дела, и потом я не хочу такой жизни, я хочу… как мне поговорить с Пекинесой?

Луизелла встала, взяла маленький ключик, подошла к телефону и открыта замочек, который блокировал диск аппарата. Она набрала номер и передала мне трубку, не сказав ни слова. Несколько гудков — и мне ответил детский голос.

— Алло, Пекинеса дома? — спросила я.

На другом конце провода я услышала, как ребёнок крикнул:

— Мама, там какая-то тётя тебя спрашивает.

«Сын Пекинесы? — промелькнуло у меня в голове. — Так значит, она вернулась домой, к мужу, к своей семье».

— Алло, кто это? — услышала я голос Пекинесы и даже не смогла ничего ответить, но потом собралась с духом и сказала:

— Это я! Завтра же немедленно приезжай в деревню, иначе я сама приеду к тебе. Поняла? Ты вообще соображаешь, что сделала, как ты могла просто так оставить меня здесь, как мешок с мусором? Тебе все понятно? Завтра ты должна быть здесь!

Я даже не дала ей возможности ответить, потому что если бы развесила уши, то никогда бы уже не увидела свою Пекинесу. Повесив трубку, я ушла в свою комнату, не пожелав спокойной ночи тётушке, уставившейся в потолок в полной тишине.

На следующий день рано утром громко позвонили в дверной колокольчик, я открыла — передо мной стояла Пекинеса. Она бросилась ко мне, рыдала, но я стояла и не двигалась, мне не нужны были её слёзы, я хотела её и своей правды. Когда Пекинеса успокоилась, выплакавшись до конца, мы зашли в дом, старухи не было. Мы остались вдвоём, две храбрые женщины, которые заставили говорить о своем выборе весь Неаполь, Пекинеса под моим вопрошающим взглядом заговорила, держа меня за руки:

— Мой малыш был при смерти… Муж попросил, чтобы я вернулась домой, он простил меня. А ещё я потеряла работу, что мне было делать?

Я была в бешенстве и обрушила на рыдающую Пекинесу всю свою ярость:

— И не надо мне тут лить неаполитанские слёзы… «мой малыш при смерти»! «муженёк меня простил»! Простил за что? За то, что мы любили друг друга? Послушай, Пекинеса, если ты хочешь вернуться домой к сноси семье, я не против, но не надо морочить мне голову, я должна знать, чего ты хочешь от жизни, потому что я тоже хочу жить своей жизнью, но определённо моя жизнь — это ни Дурачок, ни его мамаша.

Пекинеса отпустила мои руки, перестала плакать и вновь стала той женщиной с сильным характером, которая так нравилась мне.

— Что ты такое творишь, Мачедония, ругаешься? Я хочу тебя. Всё, что я писала в письмах, правда, но ты должна дать мне время, мой сынок чувствует себя лучше, я ищу работу себе и тебе, тем временем мы можем продолжить погашать кредит, который я взяла, когда меня уволили, мы снимем дом, но ты должна дать мне время, любовь моя, — сказав это, она со всей страстью поцеловала меня, прошлась руками по всем моим слабым местам, прижалась всем телом, но я была слишком раздражена и разочарована. — Любовь моя, вот увидишь, всё устроится, надо только немного потерпеть, ты столько времени провела в тюрьме, мы долго ждали, я прошу тебя потерпеть ещё, — с этими словами Пекинеса сунула мне в карман немного денег и ушла.

Не знаю, что со мной происходило, но я не сердилась на неё из-за того, что она меня бросила и практически продала, наоборот, я была расстроена, потому что не понимала, почему её ласки не действовали на меня, как прежде, я так мечтала об этом, так сильно желала их — и ничего! Что же случилось? Возможно, пока я была в камере, всё это было лишь желанием почувствовать дыхание Пекинесы, тепло прикосновений, услышать нежные слова, но не любовью, а я не понимала, хотя мы противостояли целому миру, злым языкам всего района, которые никогда не прекращали судачить о любви между Мачедонией и Пекинесой. И вот! Что же творилось в моей голове?

Луизелла вернулась, она не очень хорошо себя чувствовала — поднялась температура. Я уложила тетушку в кровать, приготовила лягушачий бульон и, когда приехал Дурачок, сказала, что маме нехорошо. Ничего подобного я не ожидала: Дурачок завопил так, что на его крик сбежалась вся деревня. Я пыталась объяснить, что ничего страшного не произошло, но парень стал биться в конвульсиях, и у него тоже подскочила температура, я и ему налила бульона из лягушек. Вся эта история с лихорадкой растянулась на неделю, я ухаживала за матерью с сыном, как за двумя малыми детьми, а что мне было делать? Между тем от Пекинесы не поступало никаких известий, и я не знала, что предпринять, хотела позвонить, но старуха опять повесила замок на телефон, и к тому же я была слишком гордой: почему Пекинеса сама мне не звонила? Дурачок вернулся на работу, после того как спала температура, Луизелла поправилась, а я продолжала обслуживать их. Однажды, пока я чистила брокколетти, старушка промолвила:

— Ты видела реакцию Дурачка? Теперь-то ты понимаешь, почему я так обеспокоена? Если я умру, где окажется мой несчастный сынок? Я совсем не злая, а думаю только о благополучии моей кровинушки, как и все мамы на свете… как и Пекинеса.

«При чём здесь Пекинеса?» — подумала я. Старуха явно мне чего-то недоговаривала, как и по поводу телефона, почему уже несколько дней не было слышно звонков? А когда она болела, он не умолкал ни на секунду — один непрекращающийся звонок, это была какая-то пытка, я не знала, заботиться мне об этих двоих или рассказывать родственникам о здоровье тётушки! Когда я хорошенько присмотрелась, то увидела, что провод выдернут из розетки. Я пошла к старухе и спросила, почему она выдернула телефонный провод, и вообще, что ей было нужно от меня, а ещё сказала, что должна позвонить Пекинесе. Луизелла не ответила, тогда я вышла из дома — первый раз за всё время пребывания там — и огляделась. Это была типичная деревушка, несколько домов, скорее даже лачуг. Я увидела синьору, которая сидела, задумавшись о чём-то своём, и, пока она смотрела куда-то вдаль, я попыталась узнать у неё, где найти телефон-автомат, а она всё показывала мне пальцем со словами: «Вот там, в сельпо. Не понимая, что это за «сельпо», я направилась в ту сторону, куда синьора указала мне пальцем, и обнаружила что-то вроде магазина. Там было очень пыльно, тысячи запахов старого мыла, металла, листы джута… Потом беззубый старик поинтересовался, что мне надо, я попросила у него телефон, старик странно посмотрел на меня, как на иностранную туристку, и я наконец-то получила то, что искала. Набрала номер, и мне ответила сама Пекинеса:

— Ты с ума, что ли, сошла? А если бы тебе ответил мой муж? Ты хочешь поставить меня в неловкое положение, хочешь чтобы у меня были проблемы?

И тут я выплеснула на неё всю свою обиду, отчаяние, злобу и презрение, а под конец сказала:

— Завтра в двенадцать я тебя жду у Порта Капуана, и не говори мне, что не сможешь прийти, твой сын будет в школе, а муж — на работе, в общем, не ищи отговорок.

Я слышала рыдания Пекинесы, она всё повторяла:

— Я люблю тебя, завтра приеду, и ты увидишь, как я тебя люблю.

Странно, но почему-то все эти слёзы не произвели на меня никакого впечатления. Я вернулась домой, сейчас придётся столкнуться со старухой, что сказать ей, почему мне надо в Неаполь?

— Мне надо к гинекологу, — объявила я, как только вошла в дом.

Мегера, нисколько не смущаясь и продолжая готовить, ответила, не глядя на меня:

— А нужно непременно ехать в Неаполь? У нас здесь есть деревенская акушерка.

На этот раз я разошлась не на шутку:

— Ну уж нет, моя дорогая! Это серьёзные вещи, и я не позволю осматривать себя какой-то невежественной деревенщине! Вы меня поняли.

Луизелла остолбенела, но, увидев такую мою решительность, ничего не ответила. На следующий день в условленное время я стояла у Порта Капуана, ждала час, два, три… потом зашла в бар и позвонила Пекинесе, никто не ответил. Я направилась было на вокзал, где должна была сесть на автобус, но вместо этого поехала на метро в Поццуоли, добралась до тюрьмы и попросила вызвать начальника, который принял меня через несколько минут.

— Я хотела узнать, сестра Валентина может со мной поговорить? — спросила я.

Начальник долго смотрел на меня, а потом сказал:

— Но разве ты не знаешь, что сестра Валентина отказалась от своего монашеского обета? И вообще, что тебе надо от неё? Зачем ты сюда явилась?

Я встала и вышла, не ответив, потому что и сама не знала зачем поехала в тюрьму Поццуоли, я сама не знала, что мне нужно от Валентины. И вдруг услышала:

— Она уехала навсегда, говорят, она теперь в Бразилии. Ты потеряла её, Мачедония, ты навсегда потеряла Валентину! Но ты так легко теряешь дорогие сердцу вещи, будто это копеечные монетки, ты ничего не умеешь беречь, ты всегда была и останешься злобной душонкой.

Я обернулась, это была надзирательница, я хотела было ответить на её шипение, но подумала, что, может быть, начальник прав, может, надсмотрщица тоже права, я злобная душонка. Зачем я приехала сюда, чего хотела от Валентины?

Всё время я проводила в обществе Дурачка и старой торговки лягушками. Дни уносились прочь, а я даже не замечала их и не отдавала себе отчёта, что больше уже не думаю о Пекинесе, я больше ни о чём не думала. Однажды утром «лягушатница» (наверное, так можно назвать человека, который продаёт лягушек) сделала мне предложение:

— Почему бы тебе не выйти за Дурачка замуж?

«Да она сумасшедшая», — подумала я, но промолчала. Если бы я и хотела настоящую семью, разве выбрала бы этого полудурка? У старухи явно не всё в порядке с головой. Но оказалось, что голова у неё работала даже слишком хорошо.

— Я прекрасно знаю, о чём ты думаешь, что Дурачок — тупица, простофиля, и ты права, но раскинь мозгами: у тебя нет ни семьи, ни дома, ни родных… Пекинеса так больше и не объявлялась… В глубине души мой сынок — хороший парень, он не будет просить завести детей, и вообще, он трудяга… подумай, Мачедо́, подумай как следует.

Пока Дурачок рассматривал фигурки футболистов, я рассуждала… всю свою жизнь провести рядом с мужчиной, который больше похож на ребёнка? Но почему? Моя судьба — Пекинеса, с которой у меня была бы прекрасная жизнь, наполненная любовью, а теперь мне приходится обихаживать старую каргу и перезрелого юнца. Вероятно, каждый рождается со своей судьбой, как говорила Нильде: «Это — карма». Но, безусловно, моя — самая дрянная из всех карм. Я всё думала и думала, а между тем шло время, и я практически свыклась с этим тоскливым ритмом деревенской жизни. Однажды вечером, когда мы с Луизеллой готовили вату для набивки матрасов, старушка показала мне всё приданое, которое сшила для своего единственного сына.

— Посмотри, девочка моя, — говорила Луизелла, — ведь ты мне в дочери годишься, шёлковые халаты, покрывала, расшитые кружевом канту, шерстяные пледы, скатерти, кухонные полотенца, простыни из голландского полотна, атласные расшитые одеяла из Дамаска, парча, сицилийская вышивка, блестящий шёлк с вышивкой и, наконец, недорогое постельное бельё из муслина, видишь, сколько божьей благодати? Девочка моя, ведь ты мне в дочери годишься… — она всегда приговаривала так, только я не понимала, что она имеет в виду.

И пока я смотрела на всё это добро, какой-то мужчина вбежал в дом с криками (тот факт, что в деревне никто не закрывал входные двери, меня страшно нервировал): «Бегите, бегите, синьора Луизелла, Дурачок упал с высоты…» Несчастная старуха рухнула на пол, даже не узнав, что хотел сказать этот человек… Я не понимала что мне делать, помогать ей или бежать к её сыну. Недолго думая, я помчалась к бедному Дурачку, оставив тётку лежать на полу. Я обнаружила здоровяка всего в крови, у него было опухшее лицо, кто-то крикнул: «Давайте отнесём его к медсестричке». Кроме того, что эти деревенские были невеждами, так ещё и идиотами, они хотели отнести травмированного человека к простой «медсестричке». Тогда я взяла ситуацию в свои руки: остановила машину и отвезла Дурачка в ближайшую больницу, и совершенно правильно сделала, потому что у него оказались сломаны носовая перегородка и несколько рёбер. В больнице сказали, что нужно понаблюдать за ним ещё какое-то время, поэтому я вернулась в деревню, чтобы привезти парню пижаму. Стоит ли говорить, что я увидела в доме: сюда сбежались почти все женщины деревни, а Луизелла безутешно рыдала в кресле, и то одна сердобольная соседка держала тётушку за руку, то другая вытирала нос и слёзы. В общем, какой-то карнавал с шутами.

— Эй, что это за трагедию вы тут разыгрываете, — крикнула я, — ну-ка вон все на улицу, что за дела? Луизелла, давайте соберите-ка мне вещи: пижаму, трусы, носки, зубную щётку, — мне надо отвезти всё это в больницу.

Луизелла поднялась с невероятным воплем:

— Мой сыночек умер, моё сердце не выдержит, меня сейчас хватит удар, — и упала на пол, как спелая груша.

— Да вы совсем, что ли, одурели, — не вытерпела я, — как это Дурачок умер, а зачем тогда я собираюсь отвезти ему зубную щётку?

Спустя полчаса старуха опомнилась и собрала мне сумку, я поехала в больницу, провела весь день и всю ночь рядом с сыном Луизеллы. На следующее утро, после всех необходимых анализов и осмотров, парня выписали. Я привезла сыночка домой, мамаша, как только увидела его, завизжала, как ненормальная, и опять сбежалась вся деревня. Луизелла и Дурачок крепко обнялись и долго плакали. Я решила приготовить немного овощного бульона с пастой звёздочками, как нравилось Дурачку, а позже, опять же, как очень любил сын Луизеллы, пасту «Роза Мария» с помидорами. А назавтра парень уже хотел пойти на работу, сказал что если не появится там, хозяин его выгонит.

— Не беспокойся, я пойду поговорю с ним, ты пока еще не в состоянии работать, — сказала я Дурачку и отправилась на стройку.

Хозяин принял меня в лачуге из жести и картона, я рассказала ему про Дурачка и добавила, что надо немного подождать, пока парень окончательно поправится. Хозяин был вежлив, но заметил, что пропущенные дни не будет ему оплачивать.

— Хорошо, скажите, сколько вы ему платите, я дам вам эту сумму, а вы отдадите ему, тогда он не будет переживать, — предложила я.

Когда хозяин назвал мне цифру, я пришла в бешенство! Я знала, что дурачок — хороший работник, и, даже если у него и были проблемы в общении, он был внимательный, отрабатывал свои восемь часов в день и даже больше.

— Десять евро в день?! — воскликнула я. — Да вы в своём уме? Вы просто кровопийца какой-то! С завтрашнего дня он прекращает на вас работать.

Я уже собралась уходить, но хозяин вдруг стал умолять, чтобы парень остался работать, потому что тот действительно хорошо справлялся со своими обязанностями, был прекрасным каменщиком. Хозяин заверил, что оплатит ему больничный, мы договорились о зарплате, а когда я вернулась домой и всё рассказала матери и сыну, Дурачок обнял меня сильно-сильно, целуя мои щёки и руки, я почувствовала себя крайне неловко и ушла к себе.

События последних дней дали мне понять, что на самом деле это и была моя настоящая семья — два не знакомых мне раньше человека… Мои мыслями прервала вошедшая в комнату Луизелла.

— Спасибо, Мачедония, ты мне больше чем дочь, никто не делал для нас столько, сколько сделала ты. Можешь жить в моём доме всегда и когда хочешь, я уже смирилась с тем, что ты не выйдешь за Дурачка, — старушка сказала мне это с глазами, полными слёз, и я ответила ей:

— Когда я услышала, что он упал, то почувствовала, будто умираю, я ведь тоже очень привязалась к вам… но я не выйду за него замуж! А кстати, как его зовут, как его настоящее имя?

— Армандо, — ответила старушка.

— Ну хорошо, я не выйду замуж за Армандо, но я обещаю вам, что никогда не оставлю его.

Луизелла обняла меня и улыбнулась, я в первый раз увидела ее улыбку. Вечером мы весело поужинали, после ужина Луизелла уложила «малыша» спать, а потом пришла и попросила пойти с ней. Она привела меня в комнату, которая всегда была закрыта и в которую я никогда не заходила, старуха просила не убирать там, потому что делала это сама. Я открыла дверь и увидела старинную, но очень красивую комнату, и первое, что поразило меня, была огромная кукла Ленчи в центре кровати, одетая в свадебное платье. Луизелла открыла ящик стола, вынула оттуда старую банковскую книжку на имя Армандо и показала мне её, я увидела цифры — сумасшедшую сумму, хороший мальчик Армандуччо смог бы прожить семь жизней на такие деньги. Вся эта сцена происходила в абсолютной ужасающей тишине, а потом, мы пошли на кухню, и Луизелла, долго взъерошивая волосы, наконец заговорила:

— Ты видела сумму в сберкнижке, видела мебель и этот прекрасный дом с участоком? Так вот, если однажды я умру и всё останется Дура… э-э-э… Армандо, как, по-твоему, мои родственники и племянники что сделают?

— Что сделают? — повторила я с любопытством.

— Они вышвырнут тебя, как старый башмак; Мачедо́, ты такая сообразительная, ты из Неаполя, не дай себя обвести вокруг пальца. Эти мои родственнички только и ждут, как я со дня на день помру, ты разве не видишь, какие они порядочные? Они звонят мне каждый час и каждую минуту. Почему? Чтобы удостовериться, что я наконец издала последний вздох. Вот я и хочу, чтобы ты вышла за моего сыночка, потому что уверена, ты не упечёшь его в какой-нибудь интернат для психбольных.

«Ну да! — сказала я сама себе. — В глубине души Армандуччо очень нежен со мной, он ни разу не посмотрел на меня, как на прокажённую». Я ушла спать, а на следующее утро решила объявить о своём решении. Это было утро воскресенья, и мать с сыном пошли на мессу, когда они вернулись, я уже приготовила рагу и раскладывала на полотенце ньокки, чтобы ушла лишняя влага.

— Армандо, вымой руки, я должна тебе что-то сказать.

Здоровяк улыбался, ему очень нравилось, когда я называла его настоящим именем. У Армандо были невероятно белые зубы, синие глаза, на самом деле он был очень красивым. Мы втроём сели за стол внезапно я выпалила:

— Армандо, ты хочешь жениться на мне?

Луизелла вытаращила глаза, в то время как счастливый сынуля всё повторял и повторял:

— Да, да, да.

Я хотела понять реакцию паренька… Его мама в то воскресенье только и делала, что весь день плакала, я сказала ей, что в понедельник мне надо поехать в Неаполь, чтобы купить подходящее свадебное платье и присмотреть что-нибудь для Армандо. Луизелла предложила поехать вместе, но я ответила, что это необязательно, тогда она достала деньги, чтобы дать мне с собой, но я сказала, что уже всё взяла, это были деньги, которые мне оставила Пекинеса. Как же странно, на деньги той, которая была любовью всей моей жизни, я покупаю свадебное платье.

Я выбрала себе костюм цвета льда, простую шляпку с намёком на вуаль, туфли и сумку кремового цвета, мне также удалось купить костюм, рубашку и галстук для Армандо. После этого со всеми сумками я отправилась на вокзал, но, сама не знаю как, очутилась перед домом Пекинесы. Я посмотрела на её окна — они были закрыты. А потом, тоже непонятно как, я оказалась под балконом своей матери, она стояла спиной и лущила горох, бросая шелуху прямо на улицу. Моя мама всегда была надменной и презрительной женщиной. Очень тихим голосом я позвала её: «Мама», — потом ещё и ещё раз. Думаю, она меня слышала, потому что в какой-то момент напряглась и, по-моему, даже заплакала. С мёртвым холодом в душе я ушла, надеясь, что голос матери остановит меня: «Мачедония, это мама! Мачедо́!» Но нет, тишина, и я со всем ворохом покупок направилась в свою деревеньку. Сейчас лучше было похоронить под тяжёлым камнем моё прошлое, мою семью, мою осквернённую любовь. Перед тем как сесть в автобус, я зашла к своему старому гинекологу, женщина-врач осмотрела меня, выписала лекарства, в том числе и обезболивающие от моих «чудесных» менструаций.

Какой же это был праздник, когда я вернулась! Армандо сразу же захотел померить костюм, и должна сказать, что мой жених был прекрасен, похож на какого-то актёра, я уже не говорю про Луизеллу, которая всё время плакала от радости.

— Никто ведь не умер, — сказала я ей, — с сегодняшнего дня в этом доме все должны смеяться, смеяться и только смеяться, а потом, дорогая Луизелла, у меня закончились деньги, завтра я пойду искать работу, я узнала, что в семье Мастранджело нужна горничная.

Старушка не дала мне даже договорить и прямо-таки набросилась на меня:

— К этому мерзкому старикашке? Даже не думай об этом! Сделаем так: я буду платить тебе «зарплату», а за это ты будешь вышивать кое-что для меня, ходить в магазин, знаешь, мне уже много лет, мне нужен человек… из семьи, который мог бы помогать. А еще я ничего не понимаю в банковских делах, налогах, и у меня больше нет сил ругаться с тем, кто ухаживает за нашим огородом. Что ты об этом думаешь?

Я согласилась, на самом деле такая работа могла бы мне пригодиться мне в будущем, когда Луизелла отойдёт в мир иной.

И вот настал долгожданный день, мы решили устроить скромную свадьбу — только мы втроём, но в любом случае нужны были свидетели, и мы выбрали продавца угля, мясника, зеленщицу и цветочницу. Луизелла надела красивый чёрный с золотом костюм, старинные серьги и браслеты, сделала изысканную причёску с шиньоном. Когда я вышла из своей комнаты, моя будущая свекровь пристально посмотрела на меня.

— Какая ты красивая, девочка моя, ведь ты мне в дочери годишься, — сказав это, Луизелла вложила мне в руки старинное бриллиантовое колье с настоящим жемчугом, которое я надела.

Но самым красивым был Армандо. Стоя в проёме входной двери, он смотрел на нас с улыбкой. «Мамма мия, какой же Армандо красавчик!» — подумала я.

Втроём мы вышли на улицу и вместе со свидетелями отправились в мэрию, а потом в церковь. Церемония длилась недолго, а поскольку я в тайне от Луизеллы продала золото, подаренное когда-то мамой, на эти деньги арендовала машину, и мы поехали обедать в знаменитый ресторан в Кастель-дель-Ово. Армандо никогда не видел моря, он казался ещё большим ребёнком, чем был на самом деле. Я и Луизелла восхищённо смотрели на Армандо, а на обратном пути он заснул в машине на плече у матери. Когда мы приехали домой, пришлось повоевать с Армандо, чтобы он снял костюм, потом наконец жених успокоился и пошёл спать. Я тоже собиралась лечь, но Луизелла меня остановила:

— Мачедония, я не стану запирать тебя в доме, как узницу, как монашку в келье, я невежественная деревенская старуха, но я тоже когда-то была молодой, вот здесь ключи от дома. Я хотела на свадьбу подарить тебе машину, наверное, нам пригодится, а ещё твоя комната теперь та, со старинной мебелью и куклой посреди кровати. Армандо пусть по-прежнему спит со мной, если ты не против.

И тут она, будто в каком-то древнем ритуале, сняла с себя всё золото и надела на меня, потом обхватила руками мою голову и поцеловала в лоб. Я бросилась к Луизелле в объятия, и слёзы облегчения хлынули потоком из моих глаз.

Я получила водительские права, купила малолитражку, б/у, но в хорошем состоянии, мы иногда ездили в Неаполь пообедать в какой-нибудь ресторан, в полной безмятежности. С Армандо мы ссорились, только когда играли в Play Station, и я, чтобы посильнее задеть, называла его Дурачком, он бежал к своей мамочке и слезливо жаловался:

«Мамочка, моя жёнушка обманывает меня, я её больше не люблю, я хочу развода». Мы с Луизеллой смеялись, и он вместе с нами.

Наступило Рождество, и всё её многочисленное семейство приехало с поздравлениями, все — тётушки, племянники и другие родственники, только Пекинеса не приехала. Мне очень хотелось бы снять на видеокамеру момент, когда Армандо обратился к своему двоюродному брату:

— Эй, не называй меня больше Дурачок, моё имя — Армандо, а если не перестанешь, я скажу своей жёнушке.

Все засмеялись, только я и Луизелла никак не отреагировали, и тогда все с выпученными глазами и открытыми ртами изумленно уставились на нас. Несколько секунд тишины — и самая младшая из сестёр (но и она уже была старушкой) Луизеллы с иронией в голосе спросила:

— Как же так, вы не позвали нас на свадьбу? — и увидев, что сестра не отвечает, добавила: — Так что, твой сын и вправду женат? Ты женила его на первой встречной? Ты с ума сошла, по крайней мере, надеюсь, ты подумала и о своих племянниках?

Мне захотелось взять эту женщину и вышвырнуть её из дома, её и весь этот сброд, но Луизелла, будто угадав моё намерение, взглядом остановила меня и промолвила:

— Ты видишь, Мачедония, всё так, как я тебе и рассказывала. Ты видишь, сколько бескорыстной любви испытывают ко мне мои родственники? — затем, обращаясь к ним, ответила: — Я не обязана ничего никому оставлять. Армандо… потому что его зовут Армандо, а не Дурачок, очень счастлив, так-то! А что нужно матери? Конечно же, чтобы её ребёнок был счастлив, и ему с Мачедонией очень хорошо, и, когда меня не станет, она позаботится о нём, как о родном брате.

Эти слова вызвали бурю негодования, но Луизелла всех смогла поставить на место, и все ретировались с поджатыми хвостами, а один племянник в полный голос произнёс:

— Мама, то есть я правильно понял, когда умрёт тётушка Луизелла, мы не отправим Дурачка в психушку и ты мне не купишь мопед?

Мальчишка получил сильный подзатыльник, и разозлённые родственники ушли, даже не попрощавшись.

Дни после праздников превратились в настоящую пытку, телефон разрывался от звонков каждую секунду, Луизелла кричала на любого, кто был на другом конце провода, и расстраивалась. Я посоветовала передавать трубку мне, уж я послала бы куда подальше обнаглевших родственников, и старушка, обессиленная, согласилась. Я быстренько расправилась с каждым, давая понять, что они имеют дело с крепким орешком. Со временем они утихомирились, больше не звонили, даже с поздравлениями на Пасху. Учитывая всё это, Луизелла захотела пойти к нотариусу, чтобы выправить как следует завещание и все остальные документы. Мы привели с собой много свидетелей. «Не сегодня завтра я помру, и тогда эти мои родственнички не смогут опротестовать завещание», — говорила она.

Прошло несколько лет, и, к несчастью, то, о чём Луизелла столько раз предупреждала, случилось. Она умерла осенним утром, я обнаружила её в кровати рядом с Армандо, который ни о чём не догадался, когда же он всё понял, то издал такой душераздирающий крик, что волосы встали дыбом у всех, кто прибежал на помощь. Мы одели старую синьору так, как она распорядилась, организовали похороны, и, когда наконец мы с Армандо остались одни, я рассказала ему про смерть — так, как рассказывают об этом детям:

— Твоя мама теперь на небе, она стала ангелом и оттуда смотрит на тебя.

Армандо уставился в потолок.

— Привет, мама, — сказал большой ребёнок, потом посмотрел на меня и заявил: — Я хочу есть.

Это вызвало у меня улыбку, но я также поняла, какая огромная ответственность легла на мои плечи. Следующие месяцы были кошмарными: родственники, которых я известила, но которые всё равно не приехали на похороны, устроили мне настоящую бесконечную войну, нам даже пришлось пойти в суд, который встал на мою сторону. Хитрая Луизелла прекрасно всё просчитала, я не только вышла замуж за Армандо без раздела имущества, но также стала опекуном. Бедные родственнички, несчастный сопливый двоюродный братец, который так и не получит мопед, да пошли они все…

Мы с Армандо хорошо жили, утром я провожала его на работу на разные стройплощадки, а вечером он возвращался домой, как и его приятели. Тем временем я нашла себе сдельную работу у местного нотариуса, он был уже стареньким и очень занятым, а я в тюрьме получила диплом секретаря, за что должна поблагодарить Нильде и Валентину, которые подтолкнули меня к учёбе, всегда заставляли меня говорить по-итальянски, и всё это теперь мне очень пригодилось. Нильде, Луизелла, Валентина, Пекинеса, моя мама, даже надзирательница — все они покинули меня. Иногда я думала о Валентине. Как знать, что она там делает, в Бразилии? Как знать, если бы я выбрала Валентину, где бы я сама сейчас оказалась? Как знать, куда бы тогда делся Армандо? Слишком много этих «как знать», но ничего не поделаешь, надо двигаться вперёд — это всегда было моим девизом по жизни. И вообще, как говорится, каждое препятствие идёт на пользу. Вся деревня уважала нашу странную пару — Армандо и Мачедонию, только нотариус постоянно твердил мне: «Мачедония, ты хорошая девочка, молодая, тебе надо пожить для себя, у тебя есть машина, поезжай в Неаполь, развейся немного, познакомься с кем-нибудь, а за Армандо присмотрю я, не беспокойся, давай, малышка». Но если честно, мне совсем не хотелось оставлять парня одного, и к тому же я не чувствовала потребности в развлечениях. Единственной моей проблемой были менструации, это был настоящий кошмар, боль во всём теле, в животе — такая сильная, что я почти теряла сознание, иногда пыталась держаться, чтобы не напугать Армандо, но тем утром, несмотря на то что я приняла обезболивающее, мучения мои были совершенно невыносимыми. Армандо плакал, видя, как я страдаю:

— Я пойду позову медсестричку, она ни к кому не ходит на дом, но она мой друг… сейчас.

Он не дал мне времени возразить, да у меня и сил на это не было. Примерно через полчаса Армандо вернулся, за ним стояла чья-то фигура, я даже не могла разглядеть её, от пронзительной боли у меня затуманились глаза.

— Вот увидишь, она сейчас тебе сделает укол — и ты поправишься, она ещё акушерка и доктор, — пока он всё это говорил, фигура сделала мне укол, и я услышала женский голос:

— Ну вот и готово, несколько минут — и тебе станет легче.

Я не могла поверить! Валентина, деревенская медсестричка, доктор и акушерка, это была моя Валентина! Армандо появился с подносом, на котором стояли две чашечки кофе, и сказал мне:

— Сейчас я пойду работать, а не то хозяин меня уволит, я оставляю тебя в хороших руках… в руках… кстати, а как тебя зовут. — спросил Армандо, обращаясь к медсестричке, — ты никогда не хотела мне говорить.

— Меня зовут Валентина, — ответила она.

Парень улыбнулся и вышел. От боли у меня всё ещё кружилась голова, я не могла говорить, но Валентина, как обычно, предугадала мои тысячи вопросов.

Прошлое позади

— Бразилия? Наглая ложь. Когда ты уехала, я узнала в тюрьме адрес твоего нового местожительства, потом продала свой дом в Казертано и приехала жить сюда, я тебя не бросала ни на минуту. Потом подружилась с Армандо, он почти каждый вечер меня навещал. Я взяла с парня обещание, что он никому не расскажет о нашей дружбе, стоит ли говорить, сколько мне стоило сил убедить Армандо в том, что между мужчиной и женщиной могут быть дружеские отношения. Единственный момент, когда мне было очень плохо, поскольку я так сильно привязалась к этому мужчине, вечному ребёнку, но с прекрасной душой, это когда Армандо увезли в больницу. Меня разрывало на части от мысли, что я ничего не могу сделать, но я знала, что рядом была ты, ты всегда тепло относилась к этой семье, — закончив говорить, Валентина положила свою руку мне на сердце — так, что я даже подпрыгнула.

— Не трогай меня… Что ты делаешь здесь, в деревне? Что тебе от меня надо? Я замужняя женщина! — зачем я всё это сказала, я и сама не знаю.

— Перестань. Мачедония, не обманывай себя, ты замужем, потому что заботишься об Армандо, это знает вся деревня, и поэтому тебя все уважают. А что касается моего пребывания здесь… Ты хочешь знать, почему я сюда переехала? Когда из окна тюрьмы я увидела Пекинесу, в моей голове пронёсся целый ураган мыслей. Эта женщина мне не понравилась, и не потому, что она была моей соперницей, увозящей мою единственную любовь. В те немногие секунды, что я видела глаза Пекинесы, я поняла, что она злая, эгоистичная и что она бросит тебя, поэтому я здесь, потому что люблю тебя, — глядя мне в глаза, сказала Валентина.

Я ничего не понимала: она любит меня, даже зная, что была Пекинеса, даже зная, что я замужем… Но Валентина иногда меня просто пугала, казалось, она читает мои мысли.

Как ты думаешь, я бы сделала всё это, если бы на самом деле не догадывалась о твоих истинных чувств ко мне? — спросила она. — Мачедония, я, может, и монашенка, но никак не дура и прекрасно знаю что ты тоже меня любишь, а если я ошибаюсь, то просто скажи мне об этом, и клянусь, что я выйду из этой двери, и ты больше никогда меня не увидишь. Но даже если у тебя есть хоть самое маленькое сомнение, не раздумывай, мы будем жить вместе: я, ты и Армандо, к которому за это время я очень привязалась. Что скажут о нас деревенские? Дорогая моя, мы столько боролись со злыми пересудами, что сможем победить и эти, к тому же всё можно сделать тактично и с уважением, прежде всего к Армандо, который уже столько раз просил меня переехать к вам, потому что он хочет двух «жёнушек». Ты знаешь, с финансами у меня всё в порядке, мы будем заботиться о парне, как две сестры. Ещё раз повторяю, если ты не хочешь, я сегодня же уеду навсегда, — она произнесла эти последние слова, указывая на входную дверь.

Я не знала, что сказать. Валентина была права, я любила её и всегда пыталась скрыть это от себя самой. Возможно, я просто не хотела делать больно Пекинесе, возможно, я действительно считала себя «злобной душонкой» и думала, что принесу Валентине одни страдания… Я не знала, что сказать, поэтому просто выдала глупую фразу:

— Ну хорошо, если ты выйдешь из этой двери и уедешь навсегда, кто же мне будет делать уколы? Моя милая монашка!

Посвящается Валентине

Бог услышал её молитвы, и на своём жизненном пути она встретила любовь… Да, потому что Мачедония припала к ногам бывшей монахини и прошептала: «Люблю тебя… долгожданная моя любовь, люблю и всегда буду любить». Мачедония осознала, что её настоящей любовью была Валентина, а Пекинеса — это лишь мечта, затерянная во времени… «Люблю тебя, Валентина, люблю…» — продолжала повторять Мачедония.

Конец

Content

ТРЯПИЧНАЯ КУКЛА
МАЧЕДОНИЯ И ВАЛЕНТИНА. МУЖЕСТВО ЖЕНЩИН

Тряпичная кукла

Анита Шортино

Я сплю, но я бодрствую

Джаннина-горбунья

Ледяные слёзы

Мои безумные бредни

Цыганка

Любовь в моей жизни

История Марилу́

Колдунья жёлтой луны

Мачедония и Валентина. Мужество женщин

Кровь и сон

Валентина, встреча с жизнью

Мачедония и…

Валентина и её сомнения

Письма любви…

Время Валентины

Мачедония и Нильде

Ужасные ошибки Валентины

Мария-вонючка

Валентина и её тысячи «почему?»

Жизнь Мачедонии

Внутренний голос надзирательницы

Валентина и её боль

Мачедония свободна

Решение Валентины

Дурачок и Луизелла

Прошлое позади

Посвящается Валентине