Альбер Шамдор

Саладин, благородный герой ислама

От редактора

Франция славится своими биографами. Впрочем, даже если француз рассказывает о сражении или об устройстве крепостного рва, он все равно старается усмотреть в деянии человеческого коллектива волю сильной личности, сплотившей этот коллектив. События истории не имеют во французском изложении абстрактного характера. Они непременно направляются либо Богом, либо гением героя-полководца. Поскольку же история делается личностью, то прежде всего нужно изучить саму эту личность, а потом уже обращаться к движению подвластной ей массы. Таков обычный ход французского исторического повествования. В России тоже любят писать о выдающихся людях. Но для чего нужно изучать личность? На этот вопрос французские и российские повествователи отвечают по-разному. Французская биография рассматривает личность как объект для подражания. Человека славят как героя, именно его считают истинной причиной происходивших в обществе великих событий. Ошибки великого человека признают ничтожными в сравнении с его успехами и достижениями, которые превозносятся до небес. И акцент делается главным образом на знаменитости человека, т. е. на его прижизненной известности. Российская биография, напротив, интересуется людьми замечательными. Они могут быть и скромными по виду, и совершенно неизвестными при жизни. Не остается ни их вещей, ни рукописей, ни даже их портретов. Но их достижения и нравственный урок их жизни чрезвычайно важны для потомства, поэтому они интересны биографу. Замечательность здесь не тождественна известности, она служит эквивалентом значительности этих людей с точки зрения высшего смысла бытия.

Биография Саладина, которую вы держите в руках, сочетает в себе лучшие черты французского и российского взгляда на человеческую личность. Здесь можно найти и строгое документальное описание исторических событий, и восторженное отношение к герою повествования, и напряженные религиозно-философские размышления об уроках жизни Саладина. Автор биографии — беллетрист Альбер Шамдор — был очень известен в Европе в 50-х годах прошлого века. Его книги о египетской Книге Мертвых, об археологии Пальмиры и Вавилона, о жизни Екатерины Сиенской многократно издавались во Франции, а некоторые из них даже были переведены на немецкий язык. А. Шамдор читал на многих европейских языках, прекрасно знал переводы источников, консультировался с учеными, выезжал на места раскопок. Поэтому его книги благожелательно встречались специалистами и с интересом читались теми, для кого были предназначены, — широкими слоями образованного населения, желающего пополнить запас своих гуманитарных знаний. Однако, в книге о Саладине А. Шамдор преследовал еще одну цель, о которой не мог говорить прямо, но которая угадывается из всего повествования. Он показал нравственное превосходство мусульманского завоевателя над своими противниками — крестоносцами средневековой Европы. Но частный случай Саладина помогает выявить и более общую мысль автора: что такое идеальный мусульманин и каковы идеальные христиане. Таким образом, книга А. Шамдора вводит нас в проблематику противостояния двух пограничных конфессиональных культур, весьма актуальную и по сей день.

Нужно сразу сказать, что автора биографии Саладина нельзя заподозрить в симпатии к исламу. На многих страницах своей книги он называет мусульман «неверными», а самого Аллаха — «проклятым богом мусульман» (эти эпитеты удалены из русского издания книги). Так что его католические симпатии вполне очевидны. Но несмотря на неприятие ислама, он испытывает чувство досады за своих предков, средневековых католиков-христиан, поведение и образ жизни которых находились в вопиющем противоречии с христианским идеалом святости и всепрощения. Именно этот нерв досады и стыда превращает биографию жестокого завоевателя в утонченное психологическое наблюдение над духовным развитием человека в исламе. Впрочем, разве Шамдор первым почувствовал это духовное превосходство Саладина? Его книга начинается с эпиграфа из «Божественной комедии» Данте: «Поодаль я заметил Саладина…» (перев. М. Лозинского). Данте помещает жестокого убийцу крестоносцев не в тот страшный круг ада, где вместе с остальными смутьянами и бунтовщиками томится пророк Мухаммад, а в самый первый круг некрещеных младенцев, добродетельных нехристиан и безвинных античных мудрецов, которым не повезло родиться до Христа. Саладин существует в одной компании с Сократом, Платоном, Эвклидом, Птолемеем, Авиценной и Аверроэсом (хотя и находится несколько поодаль от них). Обитатели первого круга не знают страданий, но лишены надежды на светлую будущую жизнь:

Сквозь тьму не плач до слуха доносился,

А только вздох взлетал со всех сторон

И в вековечном воздухе струился.

Он был безбольной скорбью порожден,

Которою казалися объяты

Толпы младенцев, и мужей, и жен.

«Что ж ты не спросишь, — молвил мой вожатый, —

Какие духи здесь нашли приют?

Знай, прежде чем продолжить путь начатый,

Что эти не грешили; не спасут

Одни заслуги, если нет крещенья,

Которым к вере истинной идут;

Кто жил до христианского ученья,

Тот Бога чтил не так, как мы должны.

Таков и я. За эти упущенья,

Не за иное, мы осуждены,

И здесь, по приговору высшей воли,

Мы жаждем и надежды лишены».

(Ад, песнь IV, 25–42)

Вергилий, ведущий поэта по первому кругу Ада, сообщает ему, что все его обитатели безгрешны. В отношении Саладина такое заявление более чем удивительно. Христианский католический писатель, живущий на землях, недавно освобожденных от власти мусульман, заявляет о безгрешности самого успешного и жестокого мусульманского полководца и помещает его в один ряд с умершими младенцами и мудрецами древности. Для такого отношения нужно было иметь большие нравственные резоны. И предпочтения Данте становятся понятны нам при чтении книги А. Шамдора.

Убежденный суннит, воспитанный суфийскими учителями, курд по рождению, мусульманин по воспитанию и гражданин мира по самоощущению, Саладин сочетал в себе множество характерных черт, но все эти черты были доведены в его личности до совершенства. Как суннит, он обосновывал любое свое решение истиной Корана и Сунны, почитал багдадского халифа, выполнял все заповеди ислама и хотел совершить паломничество в Мекку. Как суфий, он отвергал роскошь и богатство, стремился к духовному единению с Богом, постоянно пополнял запас своих знаний, предпочитал приятную беседу вину и удовольствиям гарема. Как курд, он обессмертил своего отца Айюба созданием династии, названной в его честь Айюбидами. Как гражданин мира, он был любопытен ко всему новому и уважительно относился к государям соседних стран. Помимо перечисленных выше типических черт, была у Саладина еще одна индивидуальная черта — а именно, деликатность в отношениях с людьми. Благодаря своей деликатности он и попал в первый безболезненный круг Дантова ада.

В книге А. Шамдора есть несколько поразительных свидетельств порядочности и обходительности Саладина. Эти свойства суфия-полководца становятся еще заметнее на фоне вероломства и бессмысленной жестокости его христианских оппонентов. После захвата Иерусалима Саладин разрешает христианам, желающим удалиться в Европу, беспрепятственно выйти из города и погрузиться на генуэзские корабли. Но генуэзские моряки отказываются брать несчастных на суда, потому что беженцы не могут оплатить свой вынужденный переезд. В этой безысходной ситуации Саладин наделяет беженцев-христиан деньгами и оплачивает их путешествие из своей казны. А вот второй пример. Когда короли крестоносцев Ричард Львиное Сердце и Филипп-Август при штурме Акра заболели лихорадкой, то Саладин каждый день присылал им куриц и охлажденные шербеты, и не вел войну, пока те не поправились. Как же ответил на такое благородство души Ричард? Когда город был захвачен, он приказал донага раздеть и истребить три тысячи безоружных мусульман, а тела их бросить в колодцы. И все это происходило на глазах побежденного Саладина. Еще одно свидетельство современников. Некий Рено Сидонский решил провести Саладина. Он хорошо знал арабский язык и был сведущ в толковании Корана. Поэтому он приходил к Саладину и проводил с ним время в богословских диспутах о рае и аде. Так он вошел в доверие к полководцу и даже изъявил желание отдать ему свой замок без боя. Пока шли беседы, христиане укрепляли стены замка. Саладин догадывался, что Рено обманывает его, но он не мог нарушить законы гостеприимства и беспричинно казнить обманщика. К тому же он очень дорожил обществом своего образованного собеседника. Поэтому с головы Рено не упал ни один волос. Более того: заключая мирный договор с королями франков, Саладин подарил Рено половину земель Сидона. Совершенно иная судьба ждала другого знаменитого рыцаря Рено де Шатильона. Этот авантюрист захотел дойти до Медины, вырыть Мухаммада из земли и перевезти его тело в свои владения, чтобы обогащаться за счет платы, взимаемой с мусульманских паломников. Захватив предприимчивого рыцаря в плен, Саладин подробно перечислил все его преступления против веры и несостоявШийся новый грех и на глазах у остальных высокородных пленников лишил его жизни.

О чем говорят эти поступки Саладина? Во-первых, о порядочности, которую тут нужно понимать в первом и буквальном смысле как соотношение своего поведения с законом и порядком. Саладин порядочен, поскольку уже в Коране содержатся правила ведения священной войны, раздела добычи и отношений с пленными. Будучи идеальным суннитом, Саладин эти правила соблюдает. Ислам учит человека порядочности, и хотя не все являются примерными учениками, но основы благородного поведения заложены в каждом человеке мусульманской культуры. Во-вторых, Саладин деликатен в отношении своих врагов. Это качество А. Шамдор как истый француз называет галантностью, и даже пишет, что в религии Саладин прежде всего ценил то, что предрасполагает к галантному поведению. Но «галантность» Саладина вызвана не заботой о соблюдении норм придворного этикета, не страхом перед личностью монарха (каковым являлся для него багдадский халиф). Нет, его деликатность обусловлена его горячей верой и заботой о спасении души. Он ведет честный бой, бой по законам ислама, но внутри себя не держит зла на своих врагов. Он помогает ослабевшим врагам подняться, ждет, когда те наберутся сил, и только затем продолжает войну. Всякое отклонение от такого поведения он считает греховным путем, недостойным мусульманина, и тем самым раскрывает не только богатство своей души, но и основу человеческого общежития в исламе. Таким образом, деликатность Саладина имеет истоки в его порядочности и непосредственным образом связана с бытием праведного человека согласно учению Корана.

Для Саладина нет ничего, что нельзя разрешить в рамках высшего Закона. Но именно эти рамки сковывают его экспансию. Отвоевывая у христиан мусульманские земли, он только восстанавливает справедливость, но при этом не стремится захватить новые территории, находящиеся под властью христиан. Убивая Рено де Шатильона и милуя Рено Сидонского, он точно так же осуществляет акт справедливости, в первом случае наказывая рыцаря за его глумление над основами веры, а во втором — милуя очаровательного обманщика за его уважение и интерес к исламу. Все, что делает Саладин, есть чистый ислам без примеси низкой корысти или бессмысленной жестокости. Аналогичным образом ведут себя и восточные христиане, живущие на землях Сирии и Палестины. Они тоже подчиняются Закону, соблюдают договора и живут в мире с мусульманами. Но совершенно иное — крестоносцы-франки. Это невежественные авантюристы, грубые, вероломные и жестокие, которые ищут приключений на Святой Земле. Они не следуют Закону, потому что не знают его (за них все знает папа и ведущие их пастыри). Они не отличаются утонченностью манер, потому что всю жизнь проводят в походах и не читают книг. Они способны на самый гнусный разврат, на самые дерзкие, оскорбительные выходки. Они не знают пути, которым идут, они больны видениями, которые еще больше распаляют их фанатизм.

Ислам эпохи Саладина — это уже старая, высокоразвитая культура со своими традициями, цитатами и литературными контекстами. У франков нет ничего, кроме желания денег, власти и славы. Но в этом и их сила. Они идут в неведомое, стремятся к новому и готовы не возвращаться назад, потому что мир позади не имеет для них большой цены. Их путешествие — большая прогулка в инобытие, может быть, даже в некое преддверие будущего рая. Такова цивилизация западных христиан. Ведомые авантюрным духом, они не хотят возвращаться домой. В дальнем походе заканчивается их война и начинается другая жизнь. Воины влюбляются, обзаводятся семьями, затем часть из них навеки поселяется в обетованной стране, а другая часть привозит семьи в родовой замок. У мусульман рыцари Европы в конце концов научаются благородству, а деликатность восточного человека превращается у них в этикет. С этими новыми качествами они вступают в новые крестовые походы. Ислам отступает перед их слепым натиском и желанием иного, потому что воин ислама не может пойти «туда не знаю куда». Он хотел бы заключить весь мир в рамки разумных и понятных законов. Мусульманин выполняет предписанное, изучает представимое и ждет обещанного. Не потому ли, благородный и строгий, он проигрывает битву за будущее вероломному и хаотичному католику, который сам не знает, чего пожелает его левая нога?

Книга А. Шамдора провоцирует читателя на самостоятельные размышления об идеалах ислама и христианства. Чтобы понять мусульманина и добиться его расположения, следует говорить на понятном ему языке Закона, цитируя Коран, сунну и благочестивые стихи. Чтобы понять европейского христианина, нужно всей душой устремиться в мир его фантазии о прекрасном будущем и последовать за ним в неизведанные дали — будь то дали познания или искусства. Продолжить эти размышления о дилемме закона и благодати мы предоставляем тому, кто держит книгу о Саладине в своих руках.

В. В. Емельянов

Глава I

Великие потрясения мусульманского мира накануне крестовых походов

И, единственного, отдельно

Я заметил Саладина.

Данте

В VII и VIII веках христианской эры бурный рост ислама потряс Старый Свет, и арабский мир пережил блистательный период территориальной и религиозной экспансии, сильного влияния в области наук и искусств. Это был золотой век арабской истории, непрерывный праздник. Мечта современных социалистов находиться на содержании у государства была реализована. Погрозив Европе, исламский мир успокоился. И скоро в огромной мусульманской массе, внезапно появившейся в мировой истории в критический момент для Запада, потрясенной сарацинским и славянским нашествиями, династическими соперничествами и византийским кризисом IX века, среди фанатиков — приверженцев ста четырнадцати сур Корана — кратких и непонятных, которые могли быть по-разному истолкованы, — не замедлили появиться очаги волнения, вызывавшие беспокойство европейцев. Пророк сказал: «Разнообразие взглядов есть милосердие Аллаха». Это изречение могло не смущать самых строгих мусульман, и оно объясняет нам, если не прельщаться мнимым величием ислама, разнообразие ортодоксальных учений, их разветвление, их соперничество во имя привлечения к себе сторонников. Последствия глубокой нестабильности духовных сил ислама должны были неизбежно нарушить временное единство мусульманского мира, который никогда не имел — подчеркиваем — ни имперской традиции, ни аристократии, ни элит, без которых не может быть и речи о том, чтобы инспирировать и поддерживать государственную политику. Острые догматические споры подвергли опасности существование центральной власти, законность которой оспаривали по всякому поводу. Халифы, наместники Пророка, конечно, очень не хотели лишиться своей власти в пользу реформистских сект, находящихся беспрерывно в состоянии открытого мятежа против них. Вот почему они прибегали к помощи иностранцев, чтобы сохранить свою власть, защитить свои дворцы и гаремы, подавить народные мятежи, старательно поддерживаемые духовенством. Находясь под угрозой, они заменили турецкими наемниками или африканскими рабами непоседливых, но преданных бедуинов, предки которых, будучи простыми погонщиками верблюдов, и основали исламскую империю. С этих пор и начинают разворачиваться трагические события. Наемники, призванные халифами, спустились в засушливые плоскогорья родной для них Малой Азии, счастливые оттого, что могут предложить свои услуги блистательным владыкам Багдада или Дамаска, окруженным множеством поэтов и эмиров. Эти люди Севера, «эти пастухи баранов, — пишет Абу Дауд, — которые разводили нищету в своих деревнях, эти бродяги», стойкие на поле битвы, схватывающие с полуслова смысл самых скверных дел, расторопные и молчаливые слуги, были очень рады жить отныне в комфорте под защитой сильных мира сего и играть главную роль в трагикомедиях гарема. Поэтому они во множестве откликнулись на неосмотрительный призыв халифов, и поступили так же, как когда-то варвары, бросившие без зазрения совести свои бродячие и изголодавшиеся племена, чтобы бежать защищать границы Рима и погубить империю, которая приняла их. Новоявленные силы рано осознали постоянную слабость власти, которую они должны были защищать, и вскоре вспомогательные турецкие войска заменили своих находящихся в упадке владык на троне потомков Пророка. Горстка из них, мчась день и ночь на восток, подарила исламу Индию. Остальные заняли западные провинции Персии. Повсюду торжествовали бывшие главари банд и авантюристы, ставшие министрами. Конституционная анархия халифата, непрерывные войны, объявлявшиеся друг другу крупными феодалами второстепенных султанатов, численность феодов, которые, как и в феодальной Европе того же времени, угрожали законной власти, постоянное столкновение местных интересов, непрекращающийся грабеж бедуинов, пестрота населения — все эти первопричины неустойчивости с лихвой способствовали надеждам прибывших с севера честолюбивых и жестоких горцев. И неожиданным следствием всего этого явилось то, что эти авантюристы, желая навязать в эпоху крестовых походов более кровавые войны, вызовут своими бесчинствами такое осуждение, что весь христианский мир возьмется за оружие, чтобы заставить растленных турками мусульман уважать соглашения Карла Великого и Харуна ар-Рашида, которые сохраняли привилегии христианских общин франкской Сирии.

Одни и те же причины всегда порождают одинаковые последствия. Халифы, «служители двух священных земель», будут отныне довольствоваться своей духовной властью. Заботу о государственных делах они оставят своим иностранным министрам. Халифы содержали своих поэтов (правда, опасаясь их рифмы), опустошали сундуки государственной казны, любовались, как Амин накануне своей смерти, «мягким светом луны, мерцающей в водах Тигра». Это легкомысленное общество с радостью отказывается от бремени политической ответственности. Придворные, вращающиеся вокруг государей, всегда нуждались в деньгах. Во-первых, для себя, для своей семьи, для своих друзей, затем для своих собственных приближенных и для приближенных их приближенных. Арабские летописцы на своем образном языке сообщают нам об этом отказе от власти, об этих непомерных расходах, о неповиновении и продажности визирей, чиновников, об обособлении провинций, наместники которых нагло отказывались платить налоги, о постоянных раздорах внутри халифата, о соперничестве осмелевших от таких беспорядков авантюристов. Подобная политика, благоприятствовавшая смутам, и оказалась губительной.

Прежде чем обратиться к веку Саладина, следует сказать о нем несколько слов. В тот момент, когда власть халифа никогда еще не была ни так ничтожна, ни так шатка, в тот момент, когда можно было предвидеть раскол мусульманского мира на две общинные группы, имеющие центры одна в Багдаде, другая в Каире, ислам подвергается суровому испытанию. Аббасиды распространяют свои революционные лозунги, шайки черных рабов все чаще появляются в Нижней Месопотамии, грабя процветающие города. Святую Мекку и вовсе не пощадили: она завоевана ордами фанатиков, которые истребляют десять тысяч правоверных вокруг Каабы. Караваны паломников не решались больше отправляться в Мекку, где резня продолжалась целый день, и именно тогда произошло событие, отрицательно повлиявшее на отношения между христианами и мусульманами. Действительно, последние решили идти отныне на поклонение в Иерусалим, и мечеть Омара заменила Каабу. Христиане ничего не выиграли от появления нескончаемых верениц правоверных, которые периодически наводняли Иерусалим и под влиянием религиозного возбуждения угрожали и притесняли членов христианских общин. Бесчинства, жертвами которых они становились, побудили Византию вмешаться. В столице Византийской империи, Константинополе, заявили, что не станут безучастно наблюдать за тем, что происходит на Святой Земле. Вот уже больше пяти веков Константинополь сопротивлялся напору мусульманского мира, и сирийская политика его императоров дала надежду восточным христианам в момент, когда, как мы это увидим, христианские поселения в Египте были подвергнуты террору со стороны безумного халифа Хакима.

В XI веке раскол мусульманского мира был завершен. Два священных города оказались в руках фатимидских халифов, явившихся из Северной Африки, и новые владыки Египта лишили, таким образом, своих багдадских соперников завидных титулов «покровителей Мекки и Медины». Фатимидский халифат должен был, согласно изречению своего основателя, «построить на развалинах развращенного мира справедливое и счастливое царство». Его появление — это значительное событие в истории мусульманского Востока. Империя, созданная Фатимидами, стала настолько могущественной, что представляла собой очень серьезную угрозу для сирийского ислама, ослабленного соперничеством своих князей. Она достигла своего апогея, когда состояние дел внезапно ухудшилось. В возрасте одиннадцати лет на трон Каира только что взошел, по мнению одних, сумасшедший, а если верить другим — ясновидец. Его звали Хаким. Этот ветреный и сумасбродный монарх, рано созревший и изощренный сладострастец, заслуживает того, чтобы мы посвятили ему несколько строчек, ибо то была необычная личность. Он приказывал рубить головы астрологам, вынуждал заседать суды ночью и казнить утром десять тысяч жертв, требовал поджигать для своего развлечения целые кварталы Каира, выкапывать трупы на кладбищах, чтобы кормить своих любимых собак, заставлял своих чернокожих рабов рубить саблями обнаженных женщин. Между прочим, чтобы разнообразить свои развлечения, этот кровавый деспот, внушавший своему народу почти суеверный страх, заставлял своих домочадцев рассказывать, что он является воплощением самого Аллаха. Он нашел пылких сторонников, которые распространили эту легенду в Персии, Индии, Сирии, где и сейчас друзы продолжают верить, что Хаким воплощал во время своего царствования Бога мусульман. Однако мусульмане были вовсе не единственными, кто страдал от умственного расстройства халифа. Обрушившись на традиционные обычаи ислама, Хаким нашел удовольствие в том, чтобы причинять страдания христианским общинам, которые тем не менее снабжали его администрацию самыми лучшими чиновниками. Чтобы выделить христиан, унизить их, ввергнуть их в состояние зависимости, он заставил их открыто носить крест весом четыре фунта. Неудовлетворенный разрушением их церквей и кварталов в Каире, он задумал безумный план перекопать землю, на которой одно за другим разворачивались события вечной трагедии, он велел уничтожить камень за камнем храм Гроба Господня, разровнять холм Голгофы, сжечь реликвии. Этот вандализм обеспечил ему новый прилив популярности и любовь мусульманского мира. Население призывали к грабежу монастырей, откуда святые отцы были изгнаны. И вскоре развернулся такой террор, что возле дверей канцелярий мусульманской администрации, где принимали обеты отречения от веры, стали собираться целые толпы. Эта травля вызывала бурную реакцию на Западе. Возмущение достигло своего апогея, когда Хаким окончательно отменил франкский протекторат, установленный Карлом Великим на Святой Земле, и борьба между христианством и исламом начала переживать критическую фазу.

Еще не стихли волнения, вызванные преследованием египетских христиан, как в Европе узнали о новой беде. Бывшие турецкие наемники, сельджуки, призванные некогда на службу багдадским халифатом, после неоднократных авантюр сочли себя достаточно сильными, чтобы осмелиться атаковать границы Византии и уничтожить 19 августа 1071 года на памятном поле битвы Манцикерте мощную византийскую армию численностью в сто тысяч человек. Затем они завладели Иерусалимом, Антиохией, Смирной, Родосом. Одна за другой азиатские метрополии, славные воспоминаниями об эпохе апостолов, перешли под контроль сельджуков. С этих пор события развивались стремительно. Рим не мог оставаться равнодушным в подобной ситуации. На церковном соборе в Клермоне в марте 1095 года папа Урбан II призвал к Первому крестовому походу. В интересах папства, поводом для этой священной войны послужила не угроза, нависшая над Византией, а судьба Иерусалима. Этот поход, вдохновленный несчастьями восточных христиан, спонтанно показал, с каким энтузиазмом верующие относятся к Святой Земле и что два века непрерывного паломничества и воспоминания о блестящей дипломатии Карла Великого, получившего разрешение строить церкви, монастыри, гостеприимные дома в Палестине, запечатлелись в сердцах западных христиан. Если недооценивать значение этого прошлого, его влияние, нельзя объяснить генезис крестовых походов, поразительное духовное устремление народов, сплоченных общей верой вокруг Гроба Господня, независимо от национальности, в одинаково стройном единении ума и сердца.

Пока первые крестоносцы собирались в путь, сельджуки утрачивали свою силу, не успев даже насладиться великолепной империей, которую они только что создали. События, происходившие в Сирии, благоприятствовали крестоносцам. Мусульманское политическое единство, навязанное железной рукой, не устояло перед лицом нового испытания, которому подвергался сирийский ислам. Наследники сельджуков превратились в феодалов, озабоченных защитой своих земель от набегов соседей. Связывающие узы были еще раз надорваны в момент, когда этническое и религиозное единство было необходимо, чтобы противостоять угрозе, которая все явственнее ощущалась на Западе, в странах латинской Европы, где монахи призывали к священной войне с неверными. И когда войска, двинувшиеся в Первый крестовый поход, обрушатся на землю Азии, сирийские эмиры не будут сильно озабочены закономерными последствиями этого нашествия. Их родовая и племенная рознь будет сильнее нависшей угрозы. Укрывшись в своих столицах, они будут считать, что находятся в безопасности за пустынями Месопотамии и станут скорее наблюдать за наступлением крестоносцев, чем покончат со своей враждой и объединятся для защиты ислама. Они так и не воспримут Первый крестовый поход всерьез. Для мусульман эта война не будет религиозной до тех пор, пока после глупого поступка Рено де Шатильона, захватившего в мирное время торговый караван, проходивший по его владениям, ее не возглавит Саладин. В этом гигантском исходе из Западной Европы к благословенным берегам Святой Земли набожные и легкомысленные мусульмане не найдут ни единого повода для беспокойства. Придется ждать прихода Саладина, который сможет усмирить и объединить вокруг себя непокорных эмиров, придется ждать гения Бейбарса и два века борьбы, чтобы первоначальные ошибки мусульманских вождей конца XII века были смыты кровью огромного числа людей, уничтоженных по дороге в Иерусалим эпидемиями, голодом, жаждой и войной.

Готфрид Бульонский находился в выигрышном положении. За несколько переходов он пересекает Анталию, громит турок, в то время как его брат основывает за Евфратом Эдесское княжество, которое могло бы угрожать Мосулу и Багдаду. После триумфальной кампании Годфрид Бульонский разбивает свой шатер перед Иерусалимом. После месяца осады город был взят и сто тысяч мусульман убиты. Восточное латинское королевство было основано под радостные крики христианского мира и стенания мусульман.

Христиане выкраивали себе государства: княжество Антиохия, которое осуществляло протекторат над Малой Арменией, Триполитанское графство, ограниченное с севера и юга внушительной крепостью Маргат и древним финикийским Библосом, наконец Иерусалимское королевство, включающее районы Моав, древнюю Набатею, которое было поделено на четыре части: графства Яффы и Аскалона, Тивериадское княжество, Сидонское баронство и сеньорию Монреаля на землях Трансиордании. Крестоносцы, завладев этой землей, где они прольют столько крови, повсюду построили крепости для защиты сирийского побережья и наблюдения за дамасской, алеппской или каирской дорогами.

Глава II

Франкская Сирия

Теперь надо рассказать о том, что происходило во франкской Сирии в начале XII века, после победоносного завершения Первого крестового похода.

Несколько сотен отважных рыцарей тотчас после основания Иерусалимского королевства возвели в Сирии свои крепости, которые существуют по сей день, и мы с изумлением созерцаем их грандиозные руины. Эти огромные развалины воскрешают богатое прошлое франкского рыцарства.

На этой величественной сирийской земле, под этим необыкновенно чистым небом, где столько цивилизаций сменили одна другую, оставляя после себя только воспоминания о своих мертвых городах и исчезнувших народах, воинствующее христианство оставило свой след. Люди, пришедшие из-за морей, возвели подле неба, на вершине ливанских гор, среди величественных ландшафтов огромные замки, откуда они могли наблюдать за мусульманским миром и угрожать ему. Арабский путешественник Ибн Джубайр, посетивший Сирию в эпоху Саладина, отмечает, какой ужас испытывали мусульмане при виде этих неприступных крепостей, стоявших на краю пропасти в одиночестве среди вершин. Это были кошмарные призраки, от которых они не могли избавиться. Они возвышались перед лицом ислама, мощные и горделивые символы победоносного христианства, неусыпные сторожа этой федерации франкских государств, прочно пустивших корни на сирийской земле. Первые крестоносцы строили на века, что только еще больше подчеркивает разительный контраст между их прагматичностью (вспомним об ассизах Латино-Иерусалимского королевства) и романтической небрежностью багдадских владык.

Крестоносцы опробовали в Сирии умелую колонизаторскую политику, в которой было бы несправедливо не почувствовать либеральной волны. «Ни в одном из периодов средних веков, — пишет П. Ламман в своей замечательной работе «Сирия», — мы не увидим больше попытки широкого политического синтеза, объединяющего в общую организацию все сословия государства: знать, духовенство, горожан, автохтонное население. Только римский период напоминает о подробном экономическом благополучии. Так же, как и римляне, франки были неутомимыми строителями, которые прошли по сирийской земле». Начиная с XII века в латинских восточных государствах находят прекрасно организованных горожан, дорожащих своими четко установленными конституционной хартией привилегиями, — и это на несколько веков раньше, чем на феодальном Западе. Это объясняется влиянием таких просвещенных людей, как Готфрид Бульонский, Бодуэн и других крестоносцев, пришедших из Фландрии и итальянских республик, где городское население умело предъявлять свои права и уважать свою автономию.

Признание папством восточных латинских государств предоставило Церкви право наблюдать за франкскими поселениями, и она осуществляла постоянный надзор, регулирующую и благотворную роль которого нельзя отрицать. Разумеется, у иерусалимского короля был собственный двор, свои сановники, он мог заботиться о своих вассалах, брать на себя функции регента во времена династических кризисов, быть третейским судьей и разрешать конфликты, но его власть контролировали Иерусалимский патриарх, церковные суды и рыцарские ордена. На Святой Земле не было места деспотизму, и королевская власть, которая являлась не наследственной, а выборной, никогда не будет стремиться к автократизму византийских императоров, чья тлетворная деятельность в эту эпоху так очевидна. Причина, цель крестовых походов, поддержка, безоговорочно оказанная им папством, обеспечивали церковному сословию привилегированное положение в администрации восточных латинских государств. Именно Иерусалимский патриарх посвящает короля в сан — а это знаменательный жест, — именно он официально вмешивается во все дела, затрагивающие будущее королевства и его благополучие. Благодаря набожности верующих и государей, и, как следствие этого, их щедрости, религиозные ордена становятся крупными землевладельцами. Взамен они объединяются для защиты территории, подпадающей под их юрисдикцию, и берут на себя обязательства заниматься благотворительностью, причем делают это с особым размахом. В одном только Иерусалиме, как сообщает нам Вениамин Гудельский, постоянной поддержкой госпитальеров пользовались две тысячи бедных. Духовно-рыцарский орден Святого Лазаря посвятил себя заботе о прокаженных. Знаменитый армянский епископ святой Нарсес из Лампрона с восхищением говорит о благих деяниях, совершавшихся христианами. «На каждой мессе, — пишет он, — священник поворачивается к присутствующим после чтения Евангелия. Каждый кладет в руку святого отца плоды своей веры, мужчины и женщины преподносят свои дары с радостью, потому что они угодны Богу, они дарят их как благословение. Каждый из них верит, что, поощряя бедность, принятую Спасителем, сам он станет богатым». Паломники и больные получали помощь во имя Христа не под напором пропаганды, а согласно духу Священного Писания.

В самом королевстве суверен лично правил только несколькими городами: Акрой, Тиром и Иерусалимом. Также необходимо отметить, что королевская власть была ослаблена из-за уступок иностранным колониям, прежде всего гражданам итальянских республик. В любом другом месте, в Наблусе, Кесарии, Бейруте, Сидоне король должен был считаться с феодальной знатью, которая владела независимыми фьефами в виде княжеств, графств, баронств, сеньорий, управляемых согласно древним нормам феодального права. Рыцарские ордена обеспечивали безопасность королевства. Они всем хорошо известны: это госпитальеры, тамплиеры, позднее, в конце крестовых походов, тевтонские рыцари. Ордена госпитальеров и тамплиеров играли главную роль в Сирии; несмотря на их интернациональный характер, большинство братьев-рыцарей в них были французами. Члены орденов давали монашеские обеты. Каждый орден включал три разряда: рыцари родом из знати, сержанты, набранные из буржуазии, и духовные лица, исполнявшие обязанности капелланов. Рыцарские ордена имели своих туркополов[1], свой морской флот, свою дипломатическую службу, они имели право заключать договоры, взимать налоги с эмиров и их мусульманских вассалов. Они представляли собой государство в государстве, и их богатства превосходили богатства королей. Такое благополучие и независимость, к сожалению, расшатывала дисциплину, изначально очень строгую. Михаил Сириец, который часто бывал у них в эпоху Саладина, так описывает их обычаи:

«Когда тамплиеры или госпитальеры, — пишет он, — должны взять военный рубеж и удерживать его, они скорее погибнут, чем уступят. Если «брат» умирает, они ради него кормят нищих в течение сорока дней, и ежедневно по сорок человек. Они как мучеников почитают тех, кто пал в бою. Они раздают местным жителям десятую часть своего урожая пшеницы и вина. Всякий раз, как пекут хлеб в одном из их домов, каждую десятую его краюшку приберегают для бедных. Несмотря на их огромные богатства, они милостивы ко всем, кто чтит крест. Они основали повсюду больницы, в которых ухаживают за чужими больными». Какими бы ни были впоследствии ошибки этих рыцарских орденов, нужно, однако, признать, что они в значительной степени помогли отстаивать на Востоке христианский идеал, величие которого отражают столько благих дел.

Собравшиеся вместе сеньоры образовывали Высшую курию, верховный трибунал, без согласия которого никакой королевский указ не имел силы закона. Король мог быть коронован только если он поклялся уважать Иерусалимские ассизы. Эти ассизы, конституционная хартия королевства, предусматривали все случаи, включая случай нарушения королем своей клятвы. И если это происходило, то сеньоры освобождались от своих обязанностей по отношению к монарху и объявляли его недостойным и падшим. Ниже Высшей курии стояли палаты горожан, юрисдикция которых была аналогична юрисдикции сеньоров. Именитые горожане обладали невиданным в большинстве стран средневековой Европы политическим влиянием. Богатые торговые колонии, созданные главным образом выходцами из Пизы, Генуи, Венеции, Марселя и Монпелье, обосновавшись на сирийских берегах, были активными творцами экономического процветания королевства. Так как их флоты участвовали в первых завоеваниях, они заставили оценить свою помощь и добились некоторых привилегий, обременительных для центральной власти, ибо они порождали нескончаемые конфликты из-за уступок кварталов в городах, их особые юрисдикции, расходившиеся с иерусалимскими законами. Нужно было постоянно бороться с все вновь и вновь появляющимися злоупотреблениями.

Франкская знать, однажды появившаяся на этих землях, охотно принимала в свои ряды сирийцев или армянских феодалов, чьи дочери даже состояли при иерусалимском и антиохийском дворах. «Мы стали очень похожи на уроженцев Востока, — замечает капеллан Бодуэна I. — Римлянин или франк тут же превратились в галилеянина, в палестинца, уроженец Реймса или Шартра — в жителя Тира или Антиохии. Мы берем в жены не своих соотечественниц, а сириек, армянок, даже крещеных сарацинок». Города, завоеванные крестоносцами, сохранили большую часть своего мусульманского населения. Большинство мусульман, покинув свои дома перед нашествием крестоносцев и испытав на себе менее либеральный режим правления в исламских землях, предпочли вернуться в свои города или родные посады под власть христиан. Андалусский путешественник Ибн Джубайр, будучи истинным мусульманином, не может удержаться от осуждения этих правоверных, которых вовсе не истребляли, как это любят часто рассказывать некоторые историки, а, наоборот, они находились под защитой законов Карла Великого. Если в латинских владениях следили за умонастроениями мусульманских общин, обосновавшихся в городах, то сирийским торговцам была дарована большая свобода. Их караваны беспрепятственно передвигались по всей стране и никогда не подвергались опасности, за одним или двумя исключениями, даже во время войны Саладина. Когда Ибн Джубайр посетил Сирию, он обратил внимание на то, что «мусульманские караваны проникали на франкские земли, встречая по пути вереницы христианских пленников, которые должны были быть проданы с торгов на дамасских рынках». Вдоль границ до Баниаса с его богатыми рисовыми плантациями мусульманские и христианские владения переплетались между собой, и еще арабский писатель Салиос сообщает нам, что здесь «раздел урожая происходит справедливо, а стада беспрепятственно пасутся вместе». «Мы проезжаем череду деревень, — рассказывает Ибн Джубайр в своем путевом дневнике, — хозяйства, сменяющие друг друга, все принадлежат мусульманам, которые живут в достатке под руководством христиан. Аллах, избавь нас от подобного соблазна! Господа уступают им половину урожая во время жатвы, ограничиваясь взиманием подушной подати в один динар и пять карат. Большего франки не требуют, если не считать необременительного налога на деревья. Мусульмане являются собственниками своих жилищ и распоряжаются ими по своему усмотрению. Так обстоит дело во всех землях, занятых франками на побережье Сирии и в округах, небольших городах, деревнях, населенных мусульманами. Большинство не могут удержаться от соблазна сравнить свою судьбу с судьбой своих братьев, живущих в районах, управляемых дамасским султаном, ибо последняя не имеет ничего общего с достатком и благополучием. Одним из несчастий, которые одолевают правоверных, является то, что они жалуются на несправедливости своих вождей, тогда как правлению христиан, своих прирожденных врагов, могут только радоваться. Всемогущий Аллах, исправь такое положение!» Вот красноречивое свидетельство. И пусть Ибн Джубайра не обвиняют в слишком горячих симпатиях к христианам, ибо он постоянно называл их «презренными свиньями».

Приход крестоносцев, лишенных всего, кроме энтузиазма, стал для сирийских купцов неожиданным источником дополнительных доходов, и некоторые из этих ловких дамасских или алеппских торговцев настолько обогатились, что количество накопленного ими золота немедленно завоевало им уважение христианских рыцарей и не менее корыстное уважение мусульманских эмиров. Святой Иероним уже подчеркивал характер «их рвения ради прибыльных торговых операций, который заставлял их искать счастья даже среди грохота оружия». Некоторые из них ссужали значительные суммы тамплиерам.

Как и прежде при административном режиме аббасидской эпохи, христиане служат в канцеляриях местных администраций. Эти образованные люди превращают сухие штампы их правительственной корреспонденции в прекрасную размеренную официальную прозу. Багдадский халифат всегда принимал на службу чиновников-христиан, ибо их зависимое положение позволяло ему не сомневаться в их старательности и верности. Административная структура восточных латинских государств была такой же, как и в Багдаде. Есть писцы, в том числе и военные, инспектора, таможенные контролеры, ведомства по сбору дорожной пошлины, сборщики налогов, судебные исполнители. Они являются внутренними управляющими, с которыми христиане ежедневно поддерживают отношения, чтобы устранять споры из-за плохо определенных границ, решать вопросы обмена или выкупа пленников, заключать торговые договора, улаживать трения по поводу выплаты налогов. И заметим, что, занимаясь всем этим, сирийские чиновники чувствовали себя весьма комфортно.

В числе меньшинств, которых христиане должны были опасаться гораздо больше, чем мусульманских общин, важное место занимали «Грифоны» — непримиримые сирийцы, преданные интересам империи и обрядам византийской Церкви. Довольно неспокойные в Антиохии, они по любому поводу открыто продемонстрировали свою враждебность латинянам и были очень популярны в канцеляриях имперской дипломатии, которая не упускала случая посоперничать с Римом. «Грифоны» были лучшими агентами Византии, действующими в Сирии, и желали подчиняться только басилевсу; их претензии задевали политические и религиозные чувства западных народов, враждебных цезаропапизму, прекрасно знающих, как Византия сумела сделать из своего духовенства орудие пропаганды и даже власти. Михаил Сириец обвинил их в том, что они вызывают ссоры между христианскими братствами и с чисто восточным упорством втираются в доверие к франкским властям, чтобы развратить их своим стойким и злопамятным византизмом.

Не слишком совестливые историки или просто жертвы своей предвзятости часто упоминают о «католическом фанатизме» крестоносцев, которые, по мнению одного из историков, «обращались с местными христианами едва ли не хуже, чем с неверными». Этому беспочвенному обвинению мы противопоставим свидетельство патриарха Михаила Сирийца, который прославил либерализм и терпимость франков: «Епископы нашей яковитской церкви жили среди них, не подвергаясь ни преследованиям, ни притеснениям. В Палестине, как и в Сирии, они никогда не чинили препятствий из-за веры и не стремились навязать религиозное единообразие всем народам. Не вдаваясь в подробности, христианином они считали всякого, кто почитал крест».

Таким образом, франкская Сирия в XII веке управлялась согласно принципам, основанным на настоящем либерализме, в противоположность феодальной Европе того же периода. Конечно, во время завоевания неопытность новых переселенцев, которые без подготовки собирались написать новую главу европейской колонизации, конституционная слабость центральной власти, ошибки или жестокость некоторых сомнительных руководителей неизбежно должны были стать причиной недоразумений и иметь дурные последствия для репутации крестовых походов. Крестоносцы не были все святыми. Часто духовенство, возмущенное публичным или приватным поведением недостойных сеньоров, предлагало им вступить в орден, чтобы примириться с Богом, отправиться сражаться за Святую Землю. И эти новобранцы вовсе не обладали большими достоинствами, некоторые честолюбивые священники брали в руки крест, мечтая об уютном азиатском епископстве. Во всей этой массе, которая пришла в движение в Европе, поднятая первоначально чистым энтузиазмом, должна была со временем проявиться неизменная низость человеческой природы. Восток — кто смог бы сказать, что не поддался его чарам? — был не только землей Божественных зарниц, но он становился во время этого похода на Иерусалим чудесной землей, где звезды падали с небес, где небесные огни вели паломников к местам, освященным Божественным присутствием, где кометы в форме мечей пронзали сумерки вблизи мусульманских городов. Это чудесное воодушевление, которое подталкивало к Иерусалиму огромные толпы, шедшие под звуки музыки и пение псалмов, в течение ста семидесяти пяти лет, пока будет длиться титаническая борьба Востока и Запада, будет поддерживать сирийских христиан в минуты радости и горя.

Глава III

Второй крестовый поход и пробуждение сирийского ислама

Падение Иерусалима получило огромный резонанс в мусульманском мире. Багдадский халиф носил траур по Святому городу. Поэты, вдохновленные воинственной музой, объявили, что ислам в опасности: «Для храбреца слезы — это последнее оружие, когда удар мечей зажег огонь войны». Реакция мусульман не замедлила сказаться сначала в Дамаске, затем в Алеппо, Дьярбекире, Мосуле. Показательный факт: в 1110 году перед дворцом халифа в Багдаде толпа требует немедленно начать поход против христиан. Сирийские депутации, включающие в себя теологов, видных торговцев, солдат захватывают мечети, устраивают там беспорядки, препятствуют проведению службы, требуют решительных действий. Сирийский ислам пробуждается, осознавая свои несчастья. «Священная война! Силы Запада против сил Востока!» — раздается грозный объединяющий клич, перекрывая все второстепенные возгласы. Священная война! Повсюду организуются огромные армии, повсюду монахи взывают к отдаленным землям, которые сохраняют народный фанатизм и величие средневековой поэтики. Священная война! Повсюду имамы после пятничной молитвы обещают вечное проклятье тем, кто нарушит свою обязанность истинно верующего насмерть биться с врагами ислама, который «должен привести арабские народы к мировому господству».

Падение Эдесского княжества 25 декабря 1144 года, отбитого у христиан сыном правителя Мосула, стало знаменательным событием. Во-первых, потому что в этой битве было уничтожено тридцать тысяч христиан, во-вторых, оно побудило начать Второй крестовый поход, проповедуемый преподобным Бернардом Клервоским, чья знаменитая речь в Везеле ясно показывает скорбь христианского мира, познавшего новые несчастья. «Пусть ваши щиты будут непобедимы, — говорит он громадной толпе, пришедшей его послушать. Пусть опасность, страдания, тяготы войны будут покаянием, к которому призывает вас Господь. Неверные захватывают на Святой земле наши города и наши земли, они уводят силой наших жен и дочерей, они оскверняют наши святыни. Чего вы ждете, чтобы остановить эти ужасные несчастья? Беритесь за оружие. Пусть праведный гнев поможет вам в битве. Пусть христианский мир огласится словами Пророка: «Горе тому, кто не обагрит кровью свой меч!» И все они захотели нести крест. Король, епископы, знать, готовы броситься к ногам проповедника. Преподобный Бернард объехал всю Францию, поднимая за собой народ. Он написал государям Италии, Германии, призывая их отправиться в крестовый поход. Конрад III последовал примеру французского короля так же, как вся германская знать. В начале 1147 года оба короля уже в дороге. После бесчисленных задержек по вине византийцев, которые толкнули их на верную гибель, после бесконечных пожеланий доброго пути весной 1148 года христианские армии прибыли в Палестину. Но вместо того, чтобы сделать самое важное, то есть отвоевать Одессу, оплот франков в Месопотамии, и алеппский регион, который был только что завоеван султаном Нур ад-Дином, что позволило ему напрямую угрожать Антиохии, вожди Второго крестового похода собрались в Акре, чтобы посовещаться. Этот большой совет, на котором присутствовали французский король, германский император, два папских легата, Иерусалимский патриарх, все духовенство и верхушка рыцарства Сирии, Франции и Германии, стал большим разочарованием. Каждый хотел использовать в своих интересах военную мощь крестоносцев. Первоначальная цель крестового похода против неверных, заявленная в Везеле, вовсе не заботила собравшихся в Акре, и долгое время там упорно обсуждались малозначимые проблемы, продиктованные личными интересами присутствовавших. В конце концов, решили атаковать Дамаск.

Какое волнение, должно быть, овладело крестоносцами, когда они открыли для себя Дамаск, минареты которого возносились ввысь среди огромных садов. Оставив позади пустыни, с их горячим воздухом и раскаленным песком, пройдя оголенные, изрезанные, дикие, враждебные горные массивы Гермона, как они, должно быть, обрадовались, увидев перед собой этот рай, забытый на земле, этот знаменитый город, который, если смотреть на него с близлежащих холмов, казалось, плыл в лучах света, исходящих от него самого. Таинственный, могущественный, чувственный Дамаск символизировал Восток, его очарование, его магию, все великолепие восточных сказочных стран, которые не переставали поражать воображение. В ожидании сражений христиане мечтали о дворцах султанов, о сокровищах, хранящихся в полумраке восточных базаров, о красоте невольниц из гаремов…

Правитель Дамаска был очень удивлен тем, что на него так внезапно обрушился гнев христиан. Он мужественно оборонялся. В течение пяти дней крестоносцы тщетно пытались взломать городские ворота. Что же в точности случилось затем? Гильом Тирский уверяет нас, что сирийские бароны, то есть франкские сеньоры, обосновавшиеся в Сирии, тайно начали вести переговоры с правителем Дамаска. То же самое нам сообщает арабский историк Каланиси. Жители Дамаска предложили иерусалимскому королю снять осаду в обмен на двести тысяч золотом. Сумма была заманчивой, и король согласился заключить эту постыдную сделку, но в конечном счете его одурачили, ибо, если верить «Сирийской хронике» Абу Фараджа, спустя некоторое время он заметил, что большинство монет были фальшивыми.

Второй крестовый поход позорно провалился. Конрад, разочарованный происходящим, немедленно покинул Сирию вместе со своими рыцарями. Французский король сделал то же самое. Следствием дамасских сделок стало некоторое недоверие, возникшее между романским населением Востока и Запада. Крестоносцы даже не преминули обвинить сирийскую верхушку, владеющую землями и бенефициями, в том, что она предала общее дело. И это действительно так, поскольку неудача под Дамаском привела к настоящему кризису. После победоносного натиска христиан 1097 года, после взятия Иерусалима, мусульманами овладело совершенное уныние. Начиная с этого времени, отмечает Ибн ал-Асир, «сирийский ислам постоянно жил под угрозой нового крестового похода, жертвами которого на этот раз стали бы Алеппо и Дамаск, разделив судьбу Антиохии и Иерусалима». И вот крестоносцы снова появились в Сирии под командованием двух королей — но они ушли обратно, ослабленные, и плачевное завершение их похода губительным образом повлияло на решимость западноевропейцев поучаствовать в заморских экспедициях, а у мусульманских князей, наоборот, вызвало желание с большим усердием биться с врагами своей веры. Ибо в глазах последних военный престиж крестоносцев был серьезно подорван. Они страшились властителей Запада, но когда те пришли, то, по словам самого Гйльома Тирского, «ничего особенного не сделали. Потому они [мусульмане] обрадовались и стали думать, что не стоит слишком бояться франков. И сердца их преисполнились надежды».

Эти надежды оправдались. В истории сирийского ислама появилась новая личность, царствование которой в некотором роде предварило приход Саладина. Мы уже упоминали о ней чуть выше, когда говорили, что алеппский регион был отвоеван Нур ад-Дином. Воплощение воинствующей веры, жестокий и экзальтированный правитель, настоящий национальный герой, верящий в величие миссии, ниспосланной провидением, этот солдат, ставший властелином Сирии благодаря серии интриг, подкрепленных военными демонстрациями, всю свою жизнь посвятил борьбе с христианами. В то время как политическая ситуация в восточных романских государствах ухудшалась вследствие провала Второго крестового похода, а в Иерусалиме оплакивали неудачу, воинствующий ислам, возглавленный Нур ад-Дином, снова обретает некоторую уверенность. Первым крестоносцам были на руку ссоры из-за эфемерной власти, длинная вереница ошибок, заурядность и постоянное появление все новых небольших государств, происки еретических сект, большинство из которых были чужды арабскому учению и раннему исламу, пагубные и наивные восстания в иранском вкусе. Но теперь ситуация изменилась. Нур ад-Дин стремился объединить Сирию. Твердо убежденный в истинности миссии Пророка, свои усилия он отныне направил на достижение одной-единственной цели — выдворить чужаков за пределы Сирии и Палестины. Его политическому замыслу будут содействовать сами христиане. И действительно, интернациональные христианские колонии начинали спорить из-за зон влияния. Первоначальные чистые порывы и воодушевление, царившие накануне отъезда, сменили совершенно новые настроения.

Тогда и в помине не было «христианской политики», которой нужно было следовать, чтобы мощное движение первых крестовых походов не рассыпалось в бесплодных усилиях. Наши предшественники историки видели причину слабости христианских сирийских государств главным образом в том, что крестоносцы принесли с собой феодальный уклад. Бароны имели власть только в своих укрепленных фьефах. Иерусалим превращался во вторую Византию. Военные ордена, которые охраняли важные крепости, осуществляли непрерывный контроль над законной властью. Столько слабых сторон могли только приветствоваться проницательным мусульманским вождем, обладающим талантом Нур ад-Дина, который не упустит случая использовать эту ситуацию. Достойный своего отца, слывшего хорошим руководителем и доблестным воином, он заложил фундамент, на котором Саладин смог построить прочное здание. На протяжении двадцати восьми лет своего правления, с 1146 по 1174 год, он неотступно преследовал христиан, разрушая их замки в Триполийском графстве, предавая огню и топя в крови предместья Харима. Он разгромил в жестоком бою рыцарей короля Раймонда Антиохийского, заставил капитулировать защитников Апамеи. Меньше чем за два года он захватил почти все христианские укрепления в Северной Сирии, не давая ни одной передышки своим врагам, тесня их с дерзостью, наводившей ужас на Иерусалим.

Но на этом он не остановился. Египет после царствования Хакима (этот необычный халиф не умер, как все, а таинственно исчез) переживал мрачные дни. Не имея настоящих руководителей, он был в слабых руках девятилетнего ребенка, халифа ал-Адида, простого статиста, вокруг которого министры вырывали друг у друга власть, опустошали казну, продвигали своих ставленников, подстрекали к мятежам и заканчивали свою недостойную жизнь в мрачном восточном небытие. Нур ад-Дин страстно хотел заполучить богатую долину Нила, которая показалась ему легкой добычей. Он посчитал, что ради величия ислама в этой стране необходимо восстановить порядок, тем более что в Каире христиане, до этого преследуемые Хакимом, вели себя очень смело. Итак, он собрал армию, чтобы послать ее в Египет, и поручил командование над ней курду Ширкуху.

Глава IV

Христиане и мусульмане борются за обладание долиной Нила

Ширкух взял с собой своего племянника Саладина[2], неприметного и робкого юношу, которого он хотел обучить неблагодарному ремеслу управления людьми, и избавить, может быть, от вредного влияния дамасского двора. До этих пор о Саладине никто не знал. Он родился в 1138 году в Тикрите, скромной деревушке, расположенной на правом берегу Тигра, посреди страны курдов, древнего престола яковитского епископства, население которого, вплоть до первых веков ислама было в значительной степени христианским. Его отец переехал в Багдад. Там один из его друзей, имевший влияние при дворе турков — сельджуков, помог ему получить пост коменданта крепости его родного города. Потом он был назначен губернатором Баальбека, где он основал монастырь суфиев, благочестивых мусульман, причисляющих себя к приверженцам аскетических начал ислама, в противовес духовному сенсуализму некоторых теологов. Именно в этом древнем городе, где был построен огромный храм Юпитера Гелиопольского, Саладин и воспитывался, получая образование у суфиев, которые учили его презирать все земное, стремиться душой к единственно сущему Божественному бытию, жить в аскезе, освобождать себя от видимости собственного существования, чтобы достигнуть слияния с единственно истинным Божественным существованием, «упиваться изумительным напитком красоты Божественного света». Саладин проникся этой философией, и весь остаток своей жизни он помнил уроки, которые получил в монастыре Баальбека. Несмотря на заботы и соблазны власти, он всегда будет стремиться достигнуть этого состояния благодати в любви к Богу, он осуществит тот совершенный идеал человеческой души, который исповедует суфизм, он заставит свое окружение жить согласно аскетическим принципам, которые позволят ему «походить на Бога, погружаться в Бога». Он изучил самых знаменитых арабских поэтов-суфиев, написавших: «Очиститься от всякого признака своего «Я», чтобы почувствовать собственную сияющую сущность». «Позволь мне стать несуществующим, ибо несуществование взывает ко мне со звуками труб: это к Нему мы возвращаемся». «Узри в своем сердце знание Пророка без книг, без учителя, без наставника». Его ум, обогащенный подобными размышлениями, никогда не забудет, что именно суфизм вдохновлял и просвещал его в течение его политической жизни.

В возрасте семнадцати лет Саладин сопровождал своего отца, назначенного наместником Дамаска, ко двору Нур ад-Дина. Он не играл никакой роли в окружении султана. Эмир Усама, живший в ту эпоху, даже не знал его. Юный Саладин дополнил в Дамаске свое образование, и его учителя, после наставников из Баальбека, постарались вдохнуть в него суеверную преданность обрядам своей религии и ненависть к христианам. Поскольку он обладал миролюбивым нравом, ничто тогда не предвещало его удивительной судьбы. Саладин появился в свете в первый раз, только когда, «несмотря на свое нежелание», как утверждает это один из его историков Абу Шама, его дядя Ширкух решил взять его с собой в свой поход в Египет. Отправка экспедиционного сирийского корпуса в долину Нила, по мысли Нур ад-Дина, обосновывалась не столько желанием завладеть огромными богатствами, которые стекались в Каир, и призывами смещенного министра, который, чтобы вернуть власть, отдавал султану в обмен на его поддержку треть доходов Египта, сколько стремлением уберечь ислам от христианских интриг в этой стране. Ибо не без удивления узнали, что иерусалимский король только что подписал договор о союзе с фатимидским халифатом Каира и что довольно многочисленная армия госпитальеров, которым заплатили тысячу динаров, двигалась к древней империи фараонов. Иерусалимский король проводил в высшей степени неумелую политику, ввязываясь в дело, требующее — если, конечно, выполнять его добросовестно — времени и людских затрат. Он не мог надеяться удержаться в Египте, в то время как христианские государства Сирии каждый день содрогались под непрерывными ударами Нур ад-Дина. С чего вдруг Амори I, чье королевство нуждалось в мире, чтобы набраться сил, послал христиан защищать трон Неверного? Эта политика влияния, рассчитанная на долгий срок, вовсе не была бы глупой, если бы крестоносцы прочно обосновались на Святой Земле. Вот тогда бы они могли безнаказанно позволить себе такую роскошь, как совершить поход в Египет. Но дело обстояло иначе. И, кроме того, как на престиж крестовых походов мог повлиять тот факт, что христианский король Иерусалима посылал франков воевать и умирать под началом великого мусульманского визиря?

Нур ад-Дин позаботился о том, чтобы заручиться поддержкой халифа Багдада в своих действиях против Фатимидов. Гонец, которого он послал к нему, должен был объяснить «повелителю правоверных», что под руководством Фатимидов народ упорствует в своем желании вернуться к ортодоксальному вероисповеданию и что, прогоняя эту династию самозванцев, объединившихся со злейшими врагами ислама, он заслужил бы звание защитника веры, его имя звучало бы во всех мечетях и истинное мусульманское учение вновь стало бы преподаваться в школах Египта. Багдадский халиф нашел эти доводы достаточно основательными. Уже давно он хотел искоренить эту династию-соперницу, которая подрывала духовное единство ислама и оспаривала его звание первого имама, единственного наследника Пророка. Итак, он поддержал Нур ад-Дина и обещал радости рая Мухаммада двум тысячам сирийских всадников и шести тысячам турок, готовых сражаться и сплотившихся под знаменами султана Дамаска.

Иерусалимский король пересек пустыню Сих и первого ноября 1168 года вместе со своими рыцарями-госпитальерами достиг Бильбейса. Спросив у эмира, командующего гарнизоном, где можно разбить лагерь, он получил резкий ответ: «Разбей лагерь на острие наших копий». Амори дал приказ атаковать, и спустя три дня Бильбейс был взят штурмом. Жители были вырезаны. Победители не пощадили даже обосновавшихся там христиан. «Наши люди, — рассказывает Гильом Тирский, — вошли в город и не пощадили ни женщин, ни детей, ни стариков». Подобная неоправданная жестокость вызвала осуждение египтян. «Если бы франки, — пишет Абу Шама, — проявили сострадание по отношению к жителям Бильбейса, они бы без труда овладели Каиром». Политические последствия этой резни были плачевными: мужчины взялись за оружие, чтобы защитить свою родину, и выгнали франкский гарнизон из Каира, который впустил туда вероломный министр фатимидского халифа. Наместник Каира поджег предместье Фустата, чтобы защитить столицу, которую христиане собирались осадить. Двадцать второго ноября 1168 года старый военный город вспыхнул. Пожар длился 54 дня. Амори созерцал это зрелище: «Ты видишь дым, поднимающийся к небу? — спросил его Шаме ал-Хилафа, — это горит Фустат. Перед тем как прийти сюда, я приказал поджечь двадцать тысяч горшков с нефтью и бросить десять тысяч факелов в город». И в то время как Амори ждал, пока остынет пепел города, чтобы можно было пройти, Каир организовывал свою оборону. Кроме того, фатимидский халиф ал-Адид, все же подписавший договор о дружбе с иерусалимским королем, вдруг забеспокоился относительно планов своего союзника, который, чтобы добиться своего, повел себя слишком грубо и написал Нур ад-Дину, посылая ему волосы женщин из своего гарема. «Вот, — сообщал он ему, — дары рабынь из моего сераля, которые взывают к вашему милосердию». Обращение неверного халифа не возымело сильного действия, но дамасский султан понял, что опасность все же существовала. Пока халиф тайно просил сирийцев вмешаться, его хитрый первый министр пытался выиграть время и убедить иерусалимского короля в том, что он скорее предпочел бы видеть Египет под властью христиан, чему Нур ад-Дина. Он намекал также, что народ болезненно воспринял несчастья Бильбейса, что с трудом удалось сдержать его ярость и помешать обратиться за помощью к сирийцам и что в итоге для христиан было бы выгоднее подписать с ним новый договор. Зная, к кому он обращается, он пообещал Амори все золото Египта. И так как он сумел купить согласие нескольких крупных баронов, сделка с более жадным до денег, чем до славы, иерусалимским королем была заключена. Итак, Амори оставил свои планы устройства в Каире франкского протектората и разбил вместе со своими рыцарями лагерь в окрестностях Бильбейса в ожидании огромных караванов, груженых золотом. В это время Саладин и его дядя прибыли в Египет.

Министр каирского халифа обманул Амори. В то время как король терял терпение, дожидаясь обещанного каравана, министр присылал ему письма с оправданиями, говоря, что для сбора налогов в самых недоступных районах необходимо время. Он обращался к нему с дружескими заверениями и посылал фрукты и небольшие подарки: «Будьте терпеливы, — говорил он ему, — о благородный и великий король. Дайте моим рабам время разработать золотые рудники Нижней Нубии, так же как изумрудные копи, находящиеся в пустыне, между Кефтом и Асуаном». И вот к доверчивому иерусалимскому королю, в ожидании несметных тюков с золотом и драгоценными камнями развлекавшемуся в обществе своих баронов, пришла весть, что флот, обещанный ему византийским императором, сильно потрепан египетскими кораблями, что Каир полон войск, что городские укрепления усилены и сирийская армия только что перешла границы Египта. Амори понял, что одурачен неверными, сулившими караваны, а его авторитет и престиж христиан подорван этой авантюрой: для него оставался только один выход — покинуть Египет, ибо, рассуждая здраво, нельзя было надеяться победить одновременно турков Нур ад-Дина, сирийцев Саладина и египтян его союзника каирского халифа. Итак, он покинул богатую долину Нила, заполучить которую он так страстно желал, и отправился в Иерусалим, избегая Саладина. Он повел себя непорядочно, обвинив в провале похода тех, кто не отговорил его от этого предприятия. В любом случае, надежда на установление франкского протектората в Египте была окончательно оставлена.

В Каире, 8 января 1169 года, Ширкух был встречен как освободитель. Были устроены народные празднества. Фатимидский халиф был с виду любезен с посланцами дамасского султана, против которых, если бы они были не так сильны, он охотно бы сражался вместе с иерусалимским королем. Ширкух был удостоен почестей. Часть этой шумной славы досталась, естественно, и его племяннику, уже гораздо меньше сожалевшему в эти дни триумфа о пышных празднествах дамасского двора и о дорогих его сердцу занятиях теологией. Однако когда миновало время традиционных приветствий и дружеских заверений, как никогда восторженных, Шавар — первый министр халифа обеспокоился успехами курда, одинаково близкого как своему господину, так и народу. Он понимал, что его звезда померкнет рядом с этой молодой, рождающейся звездой, которая восходила над Египтом. Тем более что Ширкух, верный миссии, тайно доверенной ему Нур ад-Дином, старался ради сирийцев. Он купил поддержку военачальников халифа и каирской знати. Он старательно поддерживал свою популярность и популярность племянника, нанимая поэтов, которые множились со скоростью саранчи в пустыне у дверей вельмож. Эти чествования, праздник и бесконечные приемы у халифа до такой степени омрачили душу несчастному Шавару, который видел, как ослабевает его власть, что он решил избавиться от своего соперника. Он выбрал изящный традиционный способ: пиршество. Он посвятил в свой преступный замысел своего старшего сына, которого христиане пощадили во время резни в Бильбейсе. Тот отказался вступить в заговор и, возмущенный подобной низостью, поведал об отцовских планах Саладину. Саладин решил окончательно избавиться от неудобного соперника. Он понял, что Шавар никогда никому не будет предан. Он лично арестовал визиря. Это был его первый решительный поступок. Едва об этом стало известно в Каире, все вздохнули с облегчением. Дворцовые евнухи стали оспаривать друг у друга право отрубить Шавару голову, а затем выставляли ее как трофей на каирских рынках. Таков был конец этого негодяя, который, чтобы сохранить свой визират, трижды отдавал свою страну в руки врагов своего господина и своей религии.

Ширкух был назначен великим визирем фатимидского халифа. Но он не долго пользовался почестями, выпавшими на его долю благодаря его верности и услугам, оказанным Нур ад-Дину. Спустя два месяца он умер. Ал-Адид, последовав совету одного евнуха-вольноотпущенника (которого Ширкух назначил эмиром), возвел Саладина в сан первого министра. Но он доверил ему этот пост не потому, что Саладин мог похвастаться исключительными заслугами, а потому, что, как он надеялся, это назначение будет плохо встречено сирийскими эмирами, с завистью отнесшимися к успеху этого неизвестного молодого человека тридцати двух лет. Назначая Саладина своим министром, он хотел вызывать интриги, посеять раздор между сирийцами и изгнать их. И действительно, протесты были, но они не имели никаких последствий, ибо Нур ад-Дин незамедлительно признал Саладина главнокомандующим сирийскими войсками в Египте, помимо его звания великого визиря, послав ему свои поздравления.

Для ислама началась славная эпоха. Начиная с этого дня, ал-Малик ан-Назир Салах ад-Дин Юсуф стал великим Саладином. Благодаря благоприятному стечению обстоятельств, власть досталась очень талантливому государственному деятелю, способному успешно справиться с трудным делом, хотя до этого он до такой степени не проявлял склонности к военному делу, что его дядя должен был решительно вмешаться и заставить его сопровождать себя в Египет. Битвам и конным атакам он предпочитал спокойные религиозные беседы, но теперь он проявил себя как человек действия, авторитетный военачальник и великолепный руководитель. Он целиком посвятил себя работе. Путь, которому он должен был следовать, требовал от него восстановления в Египте суннитской веры, приведения каждого к неукоснительному подчинению закону, укрепления своей власти и власти своего рода, проведения грандиозной политики реконструкции. Благодаря Саладину ислам познает новый взлет, и он напомнит золотую эпоху Аббасидов или Омейядов, которые из Багдада или Дамаска несли на Восток блистательную цивилизацию. Но Саладин смог справиться со своим делом и потому, что Нур ад-Дин облегчил ему задачу. Кроме того, он извлек пользу из упадка фатимидского халифата и глубоких разногласий, существовавших между крестоносцами. Он умел наносить удары в нужный момент и использовать ошибки своих противников. Вся его политика сводилась к одному единственному принципу: действовать. Он действовал без передышки, но не забывал о милосердии.

Не забудьте, что халиф ал-Адид, назначая Саладина своим визирем, надеялся, что молодой сириец не останется в Каире надолго. Египтяне, придя в себя после первых восторгов, стали опасаться власти этого сурового чужеземца, который хотел управлять властно, искоренить интриги, реорганизовать административный аппарат, навести порядок в стране, с давних пор ставшей раем для авантюристов всех мастей. Они не без изумления узнали, что даже в день своего вступления в должность Саладин не стал тратить время на развлечения в кругу своих приближенных, а опубликовал эдикт, где указывал сроки, в которые должны были быть вычищены все административные учреждения. Это был решительный удар по бесконечным бюрократическим интригам. Недовольные, изгнанные со своих доходных постов, упрекали Саладина в том, что он хочет подорвать престиж фатимидского халифата и стремится к диктатуре. Можно почти с уверенностью утверждать, что новый министр, не доверяя ал-Адиду и предвидя всякого рода трудности, твердо намеревался взять власть в свои руки и работать только на себя. Для тридцатидвухлетнего визиря Египет казался заманчивым.

Его решительная хватка имела несчастье не понравиться дворцовым служащим, за которыми он установил строгий надзор. После нескольких громких арестов назрел мятеж. Чернокожие стражники, нубийцы, абиссинцы восстали под руководством евнуха ал-Мутанама ал-Килафы, который распоряжался в серале и на рынках старого Каира. Ал-Мутанам, конечно, тайно поощряемый своим непостоянным господином, предложил христианам быть готовыми к завоеванию Египта, когда они узнают, что черная гвардия, поддерживаемая высокопоставленными чиновниками администрации халифа, восстанет. Нубийцы должны были уничтожить сирийский гарнизон Каира и убить нового визиря. Но гонец, которого послали в Иерусалим, был арестован, подвергнут пыткам, и измена обнаружилась. Ал-Мутанам был обезглавлен. Узнав об этом, пятьдесят тысяч египтян бросились осаждать дворец визиря в северной части Каира, выкрикивая проклятия в адрес Саладина. Но тот, не боясь их угроз, приказал своим войскам атаковать. Битва была долгой. Сражались за каждую улицу, проявляя жестокость с обеих сторон. Резня длилась сорок восемь часов.

Арабский историк Ибн ал-Асир оставил нам рассказ об этих трагических днях: «Каждый квартал, где укрывались мятежники, был подожжен. Женщины и дети жарились, подобно домашней птице, среди гор трупов». Казармы армянских солдат также были сожжены, похоронив под своими обломками несчастных, которые вовсе не принимали участия в этом мятеже. В конце концов порядок был восстановлен. Но неспокойное положение сохранилось. Когда Саладин сделал доклад фатимидскому халифу, тот, притворившись удивленным, понял, что его министр не дает выскочкам гарема и другим недовольным себя запугать и что он намерен прочно обосноваться в Каире и никому не уступит свою власть. Довольный тем, что его не заподозрили в причастности к этому делу (говорили, что он вручил кинжал тому, кто должен был убить Саладина, если бы заговор удался), халиф предоставил своему министру неограниченные полномочия и не смел больше ему противоречить.

Глава V

Конец фатимидского халифата

Захват Саладином желанного Египта огорчил христиан. Уже подвергавшиеся угрозе с севера со стороны Алеппо, с востока со стороны Дамаска государства крестоносцев в Святой Земле вынуждены были отныне защищаться и с юга, где границам Иерусалимского королевства угрожал в свою очередь Египет, под властью Саладина вновь превращавшийся в очаг воинствующего ислама. Амори не удались его попытки добиться то хитростью, то мечом протектората над богатой долиной Нила. Ему стало ясно, что необходимо срочно защитить Иерусалимский патриархат и обширные владения своих епископов. Поэтому он спешно отправил гонцов во Францию, в Англию, в Германию, в Византию, в Рим, чтобы ввести великих христианских государей в курс дела и попросить их организовать новый крестовый поход. Но в Европе складывалась неблагоприятная ситуация. Папа Александр III был в ссоре с Фридрихом Барбароссой, английский король с большим трудом сохранял свой трон, сотрясаемый его непримиримым врагом, архиепископом Кентерберийским. Что касается Людовика VII, французского короля, то он не был расположен начинать новую авантюру после своей неудачи под Дамаском. Только византийцы предоставили флот в двести двадцать судов. Получив эту великолепную армаду, иерусалимский король решил действовать. Он осадил Дамьету, ключ к долине Нила.

Византийский флот не смог войти в порт. После пятидесяти дней осады город все еще был неприступен. Саладин разместил в нем свои лучшие курдские войска. Осажденные не только оказали франкам сопротивление, но и не дали им никакой передышки, преследуя их, сжигая огромные осадные машины, привезенные с собой греками, уничтожив часть византийского флота, который так и не смог войти в порт. Кампания продлилась дольше, чем рассчитывал иерусалимский король, и продовольствие стало заканчиваться. Чтобы прокормиться, нападавшие были вынуждены довольствоваться плодами пальм и каштанами. Кроме того, проливные дожди привели к тому, что Нил вышел из берегов, и христианский лагерь, превратившийся в болото, стал непригодным для стоянки. На стороне мусульман, защищенных своими укреплениями и ни в чем не нуждавшимися, потому что Саладин сумел создать запасы зерна, было само небо, к тому же чувствительный ущерб христианам нанесла малярия. Упав духом, нападавшие начали переговоры о мире. Они заплатили большую компенсацию и раз и навсегда покинули египетскую землю. Саладин благодаря этой авантюре только укрепил свои позиции. Он был душой сопротивления Дамьеты. Имея внутреннего врага, надеявшегося на неудачу, чтобы свергнуть его, он тем не менее окончательно спас Египет.

13 декабря 1169 года иерусалимский король и его изголодавшиеся рыцари вернулись в Палестину, утешая себя хотя бы тем, что во время неудачной осады Дамьеты крестоносцы застали врасплох мусульман в крепости Аккар, в районе Хомса, пленив местного военачальника и дюжину мамлюков. Остатки византийского флота, в свою очередь подняв якорь, вышли в море и затонули во время знаменитого землетрясения, которое обрушилось на сирийский берег, разрушив несметное количество деревень и больших городов, Антиохию, Триполи, где живым был найден только один человек, Алеппо, Хаму, Баальбек, где высокие мраморные колонны огромного храма Юпитера Гелиопольского рухнули в грохоте Апокалипсиса.

После ухода крестоносцев Саладин решил предупредить их последующие нападения на Египет. Он отправился в Дарум, крепость, построенную Амори на развалинах монастыря, чтобы защитить границы Трансиордании со стороны Египта. Но небольшой гарнизон отразил все атаки врага. Затем Саладин напал на Газу, также расположенную на краю пустыни, где когда-то одна мусульманка, дорожившая еще своим браком, яростно билась с врагами своего мужа и, вооруженная палаточным столбом, отправила семерых воинов в рай к Мухаммаду. Жители, удивленные внезапным появлением Саладина, захотели укрыться в крепости, но Милон де Планси, здешний наместник, приказал запереть ворота замка, чтобы принудить народ защищать вход в город. Тогда христиане, вооружившись, решили из последних сил отстаивать свою жизнь и жизнь своих жен и детей. Но их храбрость оказалась бесполезной. Саладин сам во главе небольшого отважного войска проник в город. Жители, зажатые со всех сторон, стали умолять защитников крепости впустить хотя бы женщин и детей. Милон де Планси отказал. Ворота остались закрытыми перед несчастными, с которыми мусульмане с удовольствием расправились. Город был разграблен и сожжен. Но крепость устояла, и Саладин отправился в Дарум, где сумел уничтожить значительный отряд христиан, посланный иерусалимским королем на помощь Милону де Планси. Затем, прежде чем вернуться в Египет, он двинулся в сторону Рамлы и Аскалона, в то время как другая часть его сирийского войска захватила город Айла, упоминавшийся в древнееврейских книгах как Элат, расположенный на Красном море, в конце дороги, построенной легатом императора Траяна. Этот город процветал еще в эпоху Давида, а позднее входил в римскую провинцию Аравии. Власть над ним позволила трансиорданским франкам взимать существенные таможенные пошлины с огромного количества мусульманских паломников, следовавших в Мекку, а также с купеческих караванов, осуществлявших торговлю между Египтом и Сирией и закупавших товары на Дальнем Востоке, в Индии и в Персии. Кроме того, христиане имели здесь великолепную базу и надеялись укрепить свое господство на Красном море, сосредоточить в Айле все торговые пути, разорвав тем самым связи между Египтом и Аравией. Захват этого порта был нелегким делом, Саладину пришлось построить корабли, составные части которых до берегов Красного моря были доставлены на верблюдах через пустыню и собраны уже на месте.

Вернувшись в Каир, Саладин узнал, что Нур ад-Дин повелел, чтобы впредь имя фатимидского халифа, царствовавшего в Египте, не упоминалось в официальной пятничной молитве, а вместо него произносили имя аббасидского халифа Багдада. Эта необычная реформа, лишающая владыку Египта его авторитета как «наместника Пророка», рисковала оскорбить религиозные убеждения египтян, ведь Фатимиды, потомки Фатимы, дочери Мухаммада, обвиняли Аббасидов, причислявших себя к потомкам дяди Пророка, в том, что они узурпировали верховную религиозную власть. Саладин понял, что нельзя вот так просто изменить доктрину в стране, верной своим традициям. Он ответил Нур ад-Дину, что прежде чем проводить подобную реформу, необходимо подготовить к ней общество. Несмотря на бесспорную разумность довода Саладина, багдадский халиф не проявил должного понимания. Страстно желая распространить свою юрисдикцию на Египет и в свою пользу решить старый семейный спор, он открыто выразил некоторое недоверие Саладину. Халиф поспешил заявить Нур ад-Дину, что власть его представителя в Египте и без того сильна, чтобы с легкостью подавить любые враждебные настроения, тем более что у Саладина, до сих пор показывавшего себя хорошим солдатом и мужественным вождем, наверняка имеется достаточно войск в стратегически важных местах и надежных людей в администрации на случай возможных осложнений. Таким образом халиф дал понять, что желает, чтобы его имя немедленно начали произносить во время пятничной молитвы. Уступив его давлению, Нур ад-Дин отдал Саладину четкий приказ читать в каирских и провинциальных мечетях молитву с именем багдадского халифа. Саладин в данном случае проявил гибкость. Он не стал ничего резко менять, а понемногу подготовил умы, ввел преподавание доктрины Аббасидов в колледжах и школах, назначил кадиев в главные египетские города. Вся эта аббасидская пропаганда была проведена без лишней шумихи. Таким образом, мало-помалу, Саладин совершил настоящую революцию, заставив своих подданных признать духовное главенство багдадского халифа. И в назначенную пятницу, в молитве, произносимой в Большой мечети Каира, имя Аббасида заменило имя Фатимида. А сирийским войскам, размещенным Саладином в тот день на главных перекрестках и рынках столицы, даже не пришлось никого усмирять. С опущенным оружием они наблюдали, как толпа верующих расходится с полным сознанием того, что на все воля Аллаха. В Багдаде это событие было пышно отпраздновано. Нур ад-Дин был назначен султаном, а Саладин получил черные знамена, символы единства и государственного флага Аббасидов (иного и нельзя было ожидать, ведь черное знамя вернет человека на истинный путь), и славный титул «Восстановителя власти повелителя правоверных». И пока правоверные мусульмане радовались этой блестящей победе Аббасидов, последний из фатимидских халифов Каира ал-Адид адДин Аллах, внук Хафиза, весьма кстати умер в своем гареме. Был ли он убит, как свидетельствуют христианские хронисты, братом Саладина и по приказу последнего? Безвольное орудие в руках своих визирей, он умер так же, как и жил, без огласки, без шума, четырнадцатый и последний халиф из династии Фатимидов, славное время которой в Египте уже давно миновало.

В возрасте тридцати пяти лет Саладин занял египетский трон, основав династию Айюбидов. Новая кровь, курдская кровь начала возрождать ислам. Вошедший в историю Саладин продемонстрировал, что он был достоин играть большую роль на мировой сцене, и восточные государства крестоносцев отныне приобрели в его лице хитрого и опасного врага, и больше ни один из этих ничтожных монархов не был способен справиться с возложенной на них исторической миссией. Фатимидская империя, основанная сначала в Северной Африке, закончила свое существование. Аббасиды, находившиеся под влиянием Центральной Азии, торжествовали в Каире, так как они одержали победу над Омейядами, которые чтили в Дамаске традиции и идеалы древней Аравии. Египет, этот «блудный сын», вновь обретал веру, соответствующую учению Пророка. Перейдя под власть Саладина, правителя, признанного Багдадом, Египет перестал жить обособленно и очистился от своих еретических учений, став старшим сыном ислама. До сих пор он оставался изолированным, и по мере того как законный халифат слабел, практически прекратил поддерживать вассальные отношения с Багдадом. С Саладином он вновь становился важнейшей фигурой на политической арене ислама, для которого религиозная позиция того или иного мусульманского государства была необычайно значима. Эта практика высокого идеала, связанная с наследственным правом на престол семьи, родственной Пророку, могла оправдать притязания Аббасидов. Вот почему, как это случилось в Египте при Саладине, богословы, которые изучали сунну, используя научные методы, чтобы высвободить дух Божественного закона, позволили исламу достигнуть в этой стране небывалого расцвета. Учитывая, что не только правила ритуальной жизни, но также и управление государством зиждились на религиозном праве, учитывая также, что юриспруденция должна была отвечать требованиям Божественного закона, хранителями которого были Аббасиды, необходимо было, чтобы этот закон обрел полную ясность. Такова причина, по которой в Египте при Саладине, верном образованию, полученному в Баальбеке, появится столько правоведов и кадиев.

Глава VI

Каир

После длинной вереницы смут и испытаний, которые сопровождали закат династии Фатимидов, после чередования голодных и благополучных периодов, после чиновничьей тирании, после стольких лет неразберихи, недовольства, переворотов, совершенных чиновниками, фаворитами и лицами, занимавшими высокое положение в гареме, после диктатуры евнухов благодетельное правление Саладина положило конец беспорядкам, царившим при бывшей халифской администрации, усмирило умы, способствовало укреплению позиций имущего класса, покровительствовало торговле, принимая самые решительные меры, чтобы очистить столицу, содействовало основанию многочисленных школ. Под мудрым руководством своего нового владыки Египет познал благие результаты политического возрождения и экономического процветания, которые будут запечатлены в его хрониках.

В древней части Каира близ Гелиополиса, где феникс, птица страны пальм, в течение пятисот лет отдавал свой пепел знаменитому городу солнца, символизирующему также утешительные надежды, которые позволяли людям верить, что тот, кто умер, увял, угас, идет навстречу новой жизни, расцвету, огню; в городе с несметным количеством мечетей, поднимающихся к небу сотнями минаретов живым дворцовым чудом, каждый век украшаемым благодаря заветам легендарных халифов, путешественник мог в XII веке нашей эры без труда представить себе величие и жизненную силу этой юной мусульманской цивилизации, расцветшей на земле древних фараонов, в двух шагах от этой великой пирамиды, которая, возможно, хранит в своих недрах вот уже пять тысяч лет тайны будущих времен и послание давно минувших эпох. Каир — чарующее имя, которое и сегодня воплощает чувственность, магию и очарование Востока, имя, звучание которого будит множество воспоминаний, город священный, как и Дамаск, отражал красоту своих дворцов, богатство своих рынков, славу и меч ислама и неторопливую жизнь своих жителей — космополитов, словно роскошно освещенная фреска. Соседствующий с Мемфисом, этот поистине царственный и знаменитый город был почитаем мусульманами всего мира. Поэты, с их восторженным языком и цветистым слогом, которые вызывают у нас улыбку и одновременно дают волю фантазиям, воспели, как и подобало это делать, гул и огни города халифов, неподражаемую красоту его ночей и нильских вод, тайну его барельефов, на которых осы, строят себе жилье, нагло вьют свои гнезда в глубине выбитых священных иероглифов. На Востоке все немного поэты, и простой сапожник из Мосула, посмевший утверждать, чтобы развеять плохое настроение злобного халифа, что Багдад является единственным «Городом радости» и «Матерью мира», был грубо одернут другим поэтом, странствующим, но благородного происхождения, который официально возразил: «Кто не видел Каира, тот слеп, — сказал он, — ибо земля там — золотая пыль. Женщины этого рая, как быстрая река, освежают взор истинно верующего. Нил там подобен рекам, которые текут в царство Аллаха». В одном из рассказов «Тысячи и одной ночи» прекрасная рабыня Шахерезада взволнованно вспоминает далекий город следующими словами: «Какое счастье в том, чтобы дать себя пленить совершенным формам тела своего возлюбленного ценой созерцания Каира? Тот, кто среди других увидел и этот удивительный город, не может больше его забыть, и если вспоминают о ночи, когда Нил, достигая желаемого уровня, орошает землю своими питающими водами, то представляют кубок, полный вина, в руке, которая его проливает, и не думают больше ни о чем другом, кроме как об этом чудесном и несравненном городе. О мудрый Повелитель правоверных, если бы ты был в Каире, вблизи Нила, в то время когда заходящее солнце окутывает город мягким светом, ты пренебрег бы своим троном и рабами, ты позабыл бы Багдад и навсегда остался бы на берегах священной реки». Так говорит Шахерезада, вспоминая Каир, древний египетский Вавилон, где в свое время стояли римские гарнизоны, наблюдавшие за берегами Нила, куда стекались нубийские корабли, везущие богатства Судана. И зачарованные слушатели представляли себе возвышающуюся мечеть Омара, «венец мечетей», одно из самых древних исламских сооружений, построенную на руинах коптской церкви во время арабского завоевания. Саладин отреставрировал ее в 1172 году. Со своими стенами, покрытыми сверкающими красками и позолотой, с тысячью двести девяносто украшенными миниатюрами Коранами, с восемнадцатью тысячами ламп, зажигаемых с приходом ночи, она остается самым красивым памятником религиозного арабского искусства. Верующие всех религий, которые признавали единого Бога, могли собраться там для общей молитвы во время бедствия и добиться, благодаря своему усердию, так необходимого там разлива Нила. Какое удивительное зрелище могло предстать пред взором мусульман, приведенных своими улемами, христиан любой конфессии, евреев, сопровождаемых своими причетниками и раввинами, по-братски собравшихся в большом дворе мечети Амра перед тем, как после положенных омовений обратиться к Всевышнему с общей молитвой в святилище с тремястами шестьюдесятью мраморными колоннами, оставшимися от давно исчезнувших храмов и церквей, увенчанных капителями с коринфскими аканфами, ионическими волютами, кубическими византийскими капителями, капителями эпохи Птолемеев! В глубине мечети, где мягкий полумрак заменяет ослепительный дневной свет, находится михраб, украшенный мозаикой и искусно инкрустированный драгоценными камнями. Он показывает направление на Мекку, великий священный город, сверкающий, подобно драгоценности в песках благословенной Аравии. Мечети, архитектурные истоки, символы духовного возвышения, чистые устремления, выраженные в камне, созданные с таким усердием и терпением, вечные места, куда приходят раствориться в горячей мистической поэзии бесконечные вереницы душ с обращениями, предназначенными для ушей одного лишь Бога. Мечеть Ибн-1\лун построена возле холма, где, по легенде, Бог послал Аврааму ягненка в тот момент, когда он собирался принести в жертву Исаака, чтобы ягненок был заклан вместо него. Она была основана неким ученым, который каждую пятницу посещал больных и умалишенных. Этот щедрый владыка, чувствуя приближающийся конец, попросил своих подданных собраться и помолиться за него: мусульман — по Корану, евреев — по Пятикнижию и Псалтири, христиан — по Евангелию, и построил один из красивейших памятников Каира. И мечеть ИбнТулун напоминает верующим об этом государе, оставившем 17 сыновей и 16 дочерей, и содержавшем в течение своего долгого царствования 10 000 мамлюков, 300 самых породистых лошадей, 24 000 рабов и 10 военных кораблей.

Высокая крепость, которая возвышается над Каиром, была построена Саладином. Сначала он жил во дворце визиря, а дворец халифа отдал своим эмирам, но после падения Фатимидов и восстановления суннитского вероисповедания, гонимого ортодоксальными шиитами, Саладин, опасаясь Каира, его народных мятежей, ненависти лишенных власти чиновников, выбрал лучшее место, откуда можно контролировать город. Новый владыка Египта устроил там свою резиденцию, и Макризи рассказывает, что он выбрал это место потому, что мясо сохранялось здесь свежим два дня и две ночи, тогда как в городе портилось за один день. Построить крепость было поручено евнуху Каракушу. Этот удивительный министр, наполовину сумасшедший, наполовину мудрец, разгрузил бюджет, который ему выделили для расходов, разрушая маленькие пирамиды в Гизе и используя в качестве каменоломни третью по величине пирамиду Микерина. Огромные, прекрасно обработанные блоки, заимствованные в мавзолеях Фараонов, послужили фундаментом для крепости Саладина. Каракуш оставил после себя особую память. Шут, являющийся одним из классических персонажей любого театрального представления, носит имя министра Саладина и кажется достойным этой чести, если верить мусульманским историкам, которые сохранили для нас некоторые высказывания этой выдающейся личности. «Некая вдова, — пишет один из них, — попросила у Каракуша саван, чтобы похоронить своего мужа, тот ей ответил: «Казна, предназначенная для раздачи милостыни, сейчас пуста, приходи через год, ибо тогда, с помощью Аллаха, я смогу дать тебе саван»». Другой, очень известный в эпоху Саладина историк, отнесся к Каракушу более благосклонно. В Каире была совершена крупная кража, весь город пришел в волнение. Каракуш спросил у потерпевших, была ли их улица перекрыта воротами, как было в обычае, они ответили, что да. Тогда он приказал снять с петель и принести ворота, и собрать перед ними всех жителей улочки. После этого он приложил свое ухо к воротам, как будто внимательно выслушал их, и сказал: «Ворота сообщают мне, что человек, который украл деньги, носит на тюрбане перо». Вор невольно поднес руку к своему тюрбану и тем самым выдал себя.

Арабы прозвали новую крепость «Горный замок». К ней вела крутая тропа, окруженная высокими стенами. Гильом Тирский, впечатленный огромными богатствами, красотами и наслаждениями, которые можно было найти в Каире, описал прием, оказанный христианам во дворце Саладина: «Поскольку дом этого владыки обладает сокровищами необыкновенными, подобных которым невозможно найти нигде в мире, мы здесь подробно опишем то, о чем узнали из рассказов христиан, бывавших у этого великого государя, о его роскоши, богатствах и необычайном великолепии. Как только Гуго Кесарийский и рыцарь из ордена тамплиеров Годфруа прибыли в Каир, толпа слуг с обнаженными мечами провела их во дворец Саладина по узким переходам и мрачным залам, охраняемым вооруженными эфиопами. Миновав два поста охраны, они достигли просторных залов, выложенных мрамором различных цветов. Там они увидели портики для увеселительных прогулок, поддерживаемые мраморными колоннами. Их потолки, искусно украшенные резьбой и инкрустированные золотом, сверкали во мраке. Зрелище было столь восхитительным, что христианские князья не могли отвести взгляд и насытиться созерцанием этих произведений, совершенство которых превосходило все то, что они видели ранее. Там были фонтаны, откуда била вода, проходя по золотым и серебряным трубам, птицы с ярким оперением, поющие чарующими голосами. Оттуда разукрашенные евнухи повели христиан в другие залы, которые были еще прекрасней предыдущих. Там было множество различных животных, создать которых могли только кисть художника, воображение поэта и душа, затерянная в лабиринтах ночных сновидений. После многочисленных поворотов и зал, способных задержать даже того, кто очень спешит по своим делам, они, наконец, прибыли в собственно царский дворец, где находилась толпа военачальников и придворные, выделявшиеся роскошью оружия и костюмов, и где сами помещения демонстрировали богатство и несметные сокровища владельца. Когда они были допущены и проведены во внутреннюю часть дворца, визирь оказал своему повелителю подобающее почтение, он бросился два раза на землю, чествуя его и поклоняясь ему в манере, с которой в других странах никто не привык выказывать своего уважения. Когда визирь пал на землю в третий раз и снял меч, висевший у него на шее, занавес, расшитый золотом и крупным жемчугом и затемнявший трон в центре зала, резко раздвинулся и показался халиф. Лицо его было открыто, он сидел на золотом троне в одеждах, превосходивших пышностью королевские». Таков рассказ Гильома Тирского.

Эта большая крепость Каира, построенная Саладином, и сегодня производит неизгладимое впечатление на тех, кто ее посещает, огромным количеством дворов, садов, извилистых коридоров, казарм, дворцов, скалистыми стенами, падающими отвесно, опасными для жизни местами, самыми высокими минаретами в Каире и вырытыми ниже уровня Нила колодцами. Именно под сенью этой громадной крепости в эпоху Саладина, в течение месяца шавваль, перед отъездом паломников в Мекку проходили ярмарки, славящиеся по всему Востоку. Сколько раз Саладин, оставляя свои государственные дела, теплыми восточными вечерами, навеки врезавшимися в память тех, кто имел счастье их наблюдать, должно быть, созерцал с высоты своей цитадели знаменитый Каир. В сумерках, когда город затихал, возможно, он и осознал, увидев вдруг появившийся всполох на каком-нибудь куполе или минарете, что величие славы и могущества более нереально, чем вечерние огни, вспыхивающие на горящем горизонте. Сколько раз паладин ислама склонялся над этим роскошным сказочным городом, наполненном суматохой, светом, разношерстным народом, — Каиром, городом, одного названия которого было достаточно, чтобы привести в восторг жителей Дамаска или Гранады, мечтающих в прохладе своих пропахнувших апельсинами патио об этой жемчужине плодородного Нила. С высоты крепости были видны необъятные просторы: на западе простирались широкая и спокойная поверхность реки и возделанные земли, которые ею орошались, на горизонте на скалистых отрогах ливийской горы просматривались очертания большого числа огромных, таинственных и вечных мавзолеев фараонов. На юге открывался прекрасный вид на возвышенности, покрытые ветряными мельницами, и огромный город мертвых с могильными холмами и гробницами, теснящимися вокруг пышных надгробных памятников халифов. Но пока солнце высоко в небе, великолепная панорама лишена своего очарования. Серый, желтый, коричневый, ослепительный белый, немного зеленого, приглушенного пылью или своей удаленностью, — вот встречающиеся цвета. Но на заре, или, еще лучше, вечером, перед тем как небесное светило исчезнет за последней ливийской горой, небо, наполняя землю своим сиянием, превращает Каир в сказочный город, достойный своих восточных соперников. В это время он весь утопает в пурпуре, воды Нила переливаются золотистым цветом, поля искрятся, а вдали на горизонте выделяются ярко-фиолетовые горы… Таков был Каир.

В эпоху Саладина в этот счастливый город стекались огромные богатства со всего мира. Правитель Цейлона писал каирскому халифу: «Я желаю заключить с вами торговый договор. Я владею громадным количеством драгоценных камней и жемчугов. У меня есть корабли, слоны, муслин, ткани всех видов, сандаловое дерево, корица, все товары, которые вам доставляют бременские купцы. В моем королевстве выращивают деревья, из древесины которых изготавливают древко копий. Даже если вы будете просить у меня по двадцать кораблей в год, я способен их для вас построить. Египтяне могут свободно торговать в моих государствах, ибо посланника, отправленного ко мне владыкой Йемена, чтобы заключить со мной союзный договор, я выпроводил, из любви к Египту. Я обладаю двадцатью семью замками, подвалы которых полны драгоценных камней, что касается мест ловли жемчуга, то они все находятся в моих владениях». В Каир прибыли посланники по поручению китайцев, джонки которых с давних пор служили средством передвижения по Индийскому океану. Тогдашние историки, привыкшие видеть в любом посольстве, приезжающем из неизвестной страны, что-то вроде акта подчинения исламу, находили удовольствие в том, чтобы утверждать, быть может несправедливо, что религия была по крайней мере такой же причиной необычных демаршей некоторых властителей Дальнего Востока, что и коммерческая выгода. «Послы повелителя Катейя, — свидетельствует Макризи, — привезли в Каир письма, адресованные султану. В них прочли, что один факир, путешествовавший по Катейю и проживавший там долгое время, пустил в ход все средства, чтобы отвратить жителей от поклонения восходящему солнцу и обратить их в истинную веру. Государь Катейя услышал об этом, захотел поговорить с ним и, убежденный словами миссионера, стал мусульманином. Как только проповедник умер, правитель отправил в Египет послов, чтобы раздобыть несколько богословских книг и привезти в свою страну ученого, способного обучить его подданных религиозным обрядам ислама. Халиф радушно принял прибывших, приказал обрядить их в почетные одежды и разрешил им выбрать работы, способные наставить их в мусульманской вере самым лучшим образом». Мирская польза от подобных миссий была очень велика для Египта. Древний караванный путь был изборожден длинными вереницами тяжело груженых верблюдов. Подсчитать количество лодок, перевозящих товары, почти не представлялось возможным. В эпоху Саладина на Ниле их было тридцать шесть тысяч и один флорентинец, бывший проездом в Каире, уверял, что в его порту лодок больше, чем в Генуе, Венеции или Анконе. Отрывок из Ибн Хордадбеха рассказывает нам о процветании Египта: «Еврейские купцы, которые говорят по-арабски, персидски, гречески, на французском, испанском и славянском языках привозят с Запада в Каир невольниц, юношей, парчу, бобровые меха, куниц и мечи. Они садятся на корабли в портах франкских государств и плывут в Каир. Там грузят свои товары на верблюдов и отправляются в города на берегу Красного моря, откуда едут в Индию и Китай. Из Китая в Каир они везут мускус, алоэ, камфару». Дороги были тогда настолько безопасными, а остановки в пути так хорошо обустроены, что «женщина могла одна верхом или даже пешком добраться из Каира в Дамаск, не имея с собой ни еды, ни питья». Все эти дороги брали свое начало у каирской крепости. Одна вела на Кус, где два ее ответвления продолжали идти в Асуан и в Нубию, другая связывала столицу с Дамьетой, откуда следовала в Сирию. Все путешественники, которые посещали Каир в эпоху Саладина, были очарованы его богатством. «Я видел там, — пишет Макризи, — столько сокровищ, что если бы я попытался их сосчитать и описать, то в Персии никто бы не поверил моим словам». «В течение двух месяцев, — сообщает нам Ибн Муяссар, — мулы и верблюды перевозили скопившиеся в резиденции Адодаля ценности в халифский дворец». И если сосчитать эти богатства, то от их количества закружится голова: «…восемьсот миллионов золотых монет, семьсот золотых и серебряных блюд… сотни ваз из китайского фарфора, наполненных драгоценными камнями, ссыпанными вперемешку… девяносто тысяч одежд из всех видов парчи и багдадского шелка… ароматические шкафчики, полные коробочек с алоэ, сосудов с мускусом, камфарой… тысячи сундуков с тканями Дабика, льном, тканным в Тиннисе и в Дамьете… двенадцать комнат, до потолка заваленных коврами, гобеленами, диванными подушками из дабикского льна с впряденными шелковыми и золотыми нитями… ларцы, набитые золотыми иракскими слитками… восемьсот юных девушек, из которых пятьдесят самых любимых жили в отдельной комнате… тонны хлопка, льна, воска, железа и дерева… четыре тысячи циновок из плетеной соломы… шестьсот изделий из горного хрусталя… пятьсот упряжей для перевозок. Тысяча тюков с товарами из Йемена и Магриба… семь тысяч седел…»

Даже самые простые жители ни в чем себе не отказывали, употребляя охлажденный шербет. Впрочем, вот один кулинарный рецепт, дошедший до нас благодаря одному летописцу из окружения Саладина. Речь идет о приготовлении пирога: «Для теста берут тридцать фунтов муки самого лучшего качества и добавляют в нее пять с половиной фунтов кунжутного масла, все это перемешивают и делят полученное на две части, одну из которых очень тонко раскатывают и укладывают на большую медную сковороду, сверху нарезают мясо тридцати жареных ягнят, фаршированных толчеными фисташками, перцем, имбирем, корицей, мастиковым деревом, кориандром, анисом, кардамоном, мускатным орехом. Заливают все подслащенной водой, смешанной с мускатом. На ягнят и в промежутке между ними выкладывают двадцать цыплят, столько же молодых курочек и пятьдесят маленьких птичек, одни из которых фаршированы, другие обжарены в вине или лимонном соке, покрывают все небольшим количеством мясного паштета и сладкими приправами, добавляют молодой незрелый сыр. И когда все это приобретает форму купола, сверху поливают розовым маслом и посыпают растертым алое, после чего берут второю половину теста, закрывают им пирог и сажают его в печь». Поистине это было королевское блюдо. Большая же часть жителей Каира, сапожники или поэты, довольствовались вертелом с нанизанным на него ломтиком сала (политым водой из фонтана), купленным на рынке или возле мечети у одного из пятнадцати тысяч уличных кулинаров, которые во весь голос расхваливали достоинства своей кухни, не забывая в то же время по-братски между собой переругиваться. И поскольку цифры придают иногда особый колорит, приведем некоторые из них, чтобы охарактеризовать уровень жизни тех, к кому фортуна оказалась более благосклонна. Секретарь государственной канцелярии Саладина, кади Ал-Фадил, имел годовой доход в 62 500 золотых, не считая прибыль, которую он получал благодаря сотрудничеству с индийскими и нубийскими купцами. Эмир Турунтай, погребальной башней которого можно любоваться и сегодня, оставил своему потомству 10 000 килограммов серебра в слитках и монетах. Дворец Эмира был однажды разграблен солдатней во время мятежа, и население Каира так обогатилось, что в мгновение ока покупательная стоимость золота упала почти на 50 процентов!

В царствование Саладина в Египте началась эпоха расцвета торговли. Даже крестоносцы не стеснялись поддерживать экономические связи с врагами своей веры. «Венецианцы, генуэзцы и пизанцы, — писал Саладин в 1183 году, — доставляют в Египет лучшие западные товары, особенно оружие и военную технику, способные принести пользу исламу и нанести вред христианам». Из этого документа явствует, что состояние войны, в котором находились мусульмане и христиане, вовсе не остановило процесс заключения торговых операций вопреки раздающимся из Багдада упрекам и постановлениям христианских церковных Соборов. Согласно соборным декретам, «всякий, кто посмел бы продать сарацинам мечи, оружие, древесину для строительства флота или уже готовые корабли, или поступить к неверным на службу в качестве капитана судна, или лоцмана, был бы отлучен от Церкви, кроме того, лишен имущества и свободы». Папа строго-настрого запретил любую торговлю с Саладином. Но под напором захлестнувшего его потока протестов он вынужден был пойти на уступки, ограничив запрет на продажу товарами, способными непосредственно усилить военную мощь Египта. И крестоносцы, развивая торговые связи Европы с Египтом, должно быть, извлекли огромную прибыль из священной войны против неверных. Начиная с первой половины XII века, героические поэмы описывали чудеса исламских земель. Европа училась у восточной цивилизации, благодаря ей на Западе появилось много новой продукции. Именно Восток научил наших предков ткать роскошные материи, которые составили богатство Венеции, а позднее и части Франции. У Востока мы переняли искусство создавать бархат, ткани, вышитые золотом или серебром, или материи, легкие как муслин, газ, сандал, тафту. С древних времен Восток славился производством пушистых ковров, европейские мастера изо всех сил старались перенять этот опыт. Если Венеция и научилась отливать стекло и шлифовать зеркала, то этим она обязана знанию технических приемов, применявшихся на базарах Ближнего Востока. Кроме того, у сирийских мастеров Запад научился изготавливать бумагу и даже варить сироп. Последствия этого мирного проникновения оказали длительное воздействие на европейскую торговлю и зарождающуюся промышленность: улучшилось качество производимого сукна, в Европе появилось белье, начало активно развиваться производство предметов роскоши, продукция стала разнообразнее, технология усовершенствовалась. Действительно, экономическая революция потрясла целый континент.

Глава VII

Нур ад-Дин против Саладина

Султан Нур ад-Дин был обеспокоен активностью и личными успехами Саладина. Ему уже донесли, что последний ищет подходящий случай, чтобы освободиться от его опеки, и он поручил присматривать за ним недовольным эмирам, которые состояли на службе у правителя Египта. Он получал доклады о проводимой Саладином политике и подчеркнуто обращался к нему в своих официальных посланиях только как к знатному слуге. Это ясно давало понять Саладину, что он не является носителем власти, а выступает лишь в качестве защитника интересов сирийского ислама в Египте. Потому Саладин не мог действовать по своему усмотрению, а обязан был подчиняться директивам, исходящим из Дамаска. Конечно, Нур ад-Дину самому хотелось править Египтом. Саладина же он был не прочь вернуть к его старым и безвредным занятиям теологией. Однако на тот момент у него было слишком много других забот. Христиане стремительно продвигались к границам его государства, а на Востоке несколько неугомонных мелких князей Месопотамии оспаривали его власть и осмеливались поднимать мятежи.

Христиане после происшествия с Дарумом искали новых союзников. И Амори, иерусалимский король, который только что женился на внучке Андроника Комнина, брата византийского императора, отправился в «хранимый Богом» город. Став его родственником благодаря своему браку, иерусалимский король приехал к тому, кто с высоты своего неприступного трона для всех христиан и неверных казался живым воплощением божества, неподвижным в своем ослепительном одеянии, как святая икона. Грозная личность, повелитель двадцати народов, символ традиционного цезаризма, наместник Бога на земле, самодержец, абсолютный государь, к которому самые известные лица могли приблизиться только с низким поклоном и от воли которого зависело распределение восемнадцати придворных должностей империи, Мануил Комнин все еще царствовал, несмотря на пережитые им измены, победы и поражения, посвящая свое время разработке новой доктрины, носящей следы влияния учения Мухаммада и оргиям в компании своей племянницы Феодоры, отлучая от Церкви тех, кто позволял себе осуждать его правление, и подвергая гонениям прелатов, которые восставали против его действий. Он принял иерусалимского короля согласно обычаям своих предшественников. Гильом Тирский подробно рассказал, что за празднества были устроены в честь Амори, и описал пышную церемонию приема. Среди балов и представлений Амори тем не менее не забыл о цели своего приезда. Он поддержал императора в его намерении вести жестокую войну с Саладином, все возрастающее могущество которого тревожило христиан. Он напомнил ему, что с помощью византийских императоров Господь Бог решил бороться с безбожием народов, чтобы объединить единой верой тех, кто принадлежит к разным племенам. Амори долго рассказывал Мануилу о положении несчастных франкских королевств в Сирии, обреченных из-за разногласий между баронами, великими духовными орденами и королем на гибель, о том, что им угрожают созданием большого мусульманского блока, простирающегося от Евфрата до Ливии, сплоченного и по политическим, и по религиозным соображениям. Иерусалимский король прекрасно понимал, что единение ислама нанесет христианам огромный вред. Он предложил Мануилу Комнину изгнать Саладина из Египта и создать там франкское государство, которое они разделят между собой. Амори, впрочем, не пришлось демонстрировать все свое красноречие, чтобы заставить оценить свои идеи, ибо верный традициям византийской дипломатии Мануил Комнин считал, что обладание долиной Нила выгодно не только из-за ресурсов, которые можно было бы оттуда черпать, но оно позволило бы восточным христианам расширить границы своих фьефов и обогатиться благодаря сокровищам, стекавшимся на базары Каира. И с экономической и с политической точки зрения он мог только приветствовать замыслы своего родственника иерусалимского короля и пообещал ему всяческую поддержку.

Пока Амори вел переговоры с византийским императором и обдумывал свои будущие походы, Нур ад-Дин овладел крепостью Крак де Монреаль, расположенной на берегу Мертвого моря, прямо в сердце Трансиордании, терпеливо освоенной первыми основателями Иерусалимского королевства. Это была ощутимая потеря для трансиорданских христиан, ибо экономические ресурсы этой богатой сеньории приносили им большие доходы. Именно в этой части Моавского плоскогорья выращивали виноград, злаки, оливковые деревья, сахарный тростник. Этот сахар вывозился довольно далеко: на острове Кипр купцы торговали пудрой, которая называлась «сахар из Крака де Монреаль». Эта величественная крепость Монреаль с тремя рядами стен считалась неприступной. Она была построена королем Бодуэном, чтобы наблюдать за восточной границей Иерусалимского королевства, осуществлять таможенный контроль над караванами, следующими по великому пути, названному Дарб ал-Хадж, и защищать от грабительских набегов бедуинов земледельческое население Моава и Идумеи, труд которого способствовал обогащению франкской колонии Трансиордании.

После своего устройства в Монреале Нур ад-Дин пригласил Саладина приехать. Он вызвал его к себе, чтобы договориться о том, как остановить натиск Иерусалимского королевства, чьи мощные крепости растянулись на триста километров. Конечно, у него уже сложился план захвата земель Трансиордании с помощью египетских войск правителя Каира. Итак, Саладин отправился в путь. Знал ли он о тайных замыслах Нур ад-Дина? Это нам не известно. Понимая, сколько сирийских эмиров завидовали его возвышению и жаждали ему навредить, опасаясь быть арестованными и изгнанными из Египта, а также не желая открывать своим сомнительным дамасским друзьям дорогу в долину Нила, он по пути к Нур ад-Дину передумал и вернулся в Каир под предлогом того, что внезапно узнал о заговоре, назревавшем в столице. Нур ад-Дин рассердился, решил лишить Саладина головы и поклялся лично возглавить сирийцев, чтобы схватить мятежника.

Это известие переполошило весь Каир. Приверженцы Саладина засуетились. Недовольные же объединились и приняли все меры, чтобы встретить Нур ад-Дина. Первые говорили о том, что необходимо противостоять намерениям властелина Дамаска с помощью оружия и рассчитывали на командиров гарнизона, в верности которых были уверены. Согласно биографу Саладина, выполнявшего при нем также обязанности секретаря, владыка Египта был единственным, кто не внял этому совету, и ответил жаждущим сражения: «Мы не должны даже помышлять о подобных вещах». Другие арабские историки сообщают, что некоторые из его визирей призывали его не совершать непоправимое. Они пытались объяснить ему, что настоящим владыкой Египта является Нур ад-Дин, и если им придется выбирать между Саладином и Нур ад-Дином, они не будут колебаться! «На что ты рассчитываешь, — говорил ему один из них, — спрашивая у нас, как мы поступим? Неужели ты не знаешь, что Нур ад-Дин пользуется доверием багдадского халифа? Если повелитель правоверных узнает, что мы намерены с мечом защищать твое дело, он тут же заключит союз с христианами, да проклянет их Аллах, и прекратит все войны, чтобы прибыть в Египет, где он, ко всему прочему, найдет немало заговорщиков и среди египтян, и в армии, и в администрации, и среди твоего собственного окружения.

Я советую тебе действовать следующим образом, чтобы не навлечь на себя его гнев: ты без промедления должен послать к Нур ад-Дину гонца со следующими словами: «До меня дошли слухи, что вы намерены прибыть сюда с целью лишить Египет моей опеки. Для чего все это? Пусть мой повелитель пошлет за мной скорее стража, чтобы тот привел меня с петлей на шее, он не встретит с моей стороны никакого сопротивления4*». Этот разговор, дословно переданный арабским автором Ибн ал-Асиром в его «Истории атабегов», казалось, убедил Саладина в бесполезности братоубийственной войны, которую не поддержит ни общество, ни его войска, способные продаться за более высокую цену, ни его осторожные министры, готовые бросить его при первой же возможности. Он был один. Еще не пришло то время, когда он мог вести себя непримиримо. Он был слишком умен, чтобы считать, будто его положение в Каире было отныне прочным. Все же он захотел показать, что он еще владыка. Он избавился от тех эмиров, которые коротали свое свободное время, плетя против него интриги, отправив их в удаленные гарнизоны, где свирепствовала малярия. Своему племяннику и нескольким сирийцам он поручил завоевать королевство Барка и обследовать часть средиземноморского побережья. Своего брата он снарядил для захвата богатой Нубии. Последний покрыл себя славой, овладел важными крепостями, взял контрибуцию, переплыл Красное море и основал в Йемене айюбидскую династию. Но дни Саладина, казалось, были сочтены, ибо Нур ад-Дин призвал в Монреаль большое месопотамское войско и, не желая больше откладывать свою встречу с Саладином, стремительно двинулся к сказочно богатому Египту. Но в тот момент, когда он пересекал границу древней империи фараонов в среду 15 мая 1173 года, он умер от осложнения после обычной ангины.

На дамасский трон взошел одиннадцатилетний сын Нур ад-Дина ал-Малик ас-Салих Исмаил.

Будет не лишним остановиться здесь на характере Нур ад-Дина, который был храбрым солдатом, мудрым правителем, неоднократно побеждавшим франков в сражениях. Для начала следует обратиться к известному арабскому писателю Ибн ал-Асиру, который написал о нем следующее: «Я старательно изучил жизненный путь властителей прошлого, но, начиная с законных халифов и Омара бен Абд ал-Азиза, я не нашел среди них никого, чья жизнь была бы более незапятнанной, а любовь к справедливости более пылкой. Благочестивый мусульманин, глубоко убежденный в величии и истинности миссии Пророка, он старался в точности следовать как в частной жизни, так и исполняя свои государственные функции, многочисленным предписаниям Корана и Сунны о поведении верующих. Большие средства, добытые в результате военных походов, он жертвовал на благотворительность и на общественно значимые работы. Все крупные сирийские города — Дамаск, Хомс, Хама, Алеппо, Баальбек — обрели благодаря ему новые укрепления. Повсюду под его руководством возводились мечети, школы, караван-сараи. Ученые также пользовались его покровительством. Но главное, к чему он стремился, — выгнать христиан из Сирии и Палестины, и он точно следовал намеченной цели». Нур ад-Дин, младший из сыновей Зенги, самого выдающегося эмира славной эпохи Сельджуков, которого христиане прозвали «Кровавым», с первых своих шагов на государственном поприще показал, что он не забыл уроки своего отца, учившего его править людьми и ненавидеть христиан. Юноша, который еще с ранних лет подвергся тяжелым испытаниям, оставил своего старшего брата спокойно править в отцовской вотчине в Мосуле, предпочитая перебраться в Алеппо, чтобы быть ближе к границам врагов своей религии. Он умело распоряжался доходами казны, что особенно ценили его современники. Он с недоверием относился к баснословному богатству, к купающимся в золоте эмирам, к слишком угодливым чиновникам. Он подарил Дамаску Дар ал-Адл, который и в девятнадцатом веке служил резиденцией турецких правителей, госпиталь Маристан. Он целиком за свой счет отреставрировал алеппскую мечеть. Именно он создал в Сирии первый верховный суд, который стал апелляционным и выносил приговор последней инстанции, причем судьи не принимали во внимание ни знатность, ни общественное положение просителей. Иногда он присутствовал на судебных заседаниях, обеспечивая своим авторитетом справедливость и олицетворяя законную власть, далекую от взяточничества и потворства преступникам. Он приказал, чтобы военные контрибуции целиком поступали в государственную казну, а не распределялись, как это было раньше, между командирами и эмирами, которые считали это своей привилегией. Он любил повторять своему изумленному окружению, что он только счетовод имущества мусульман и что он не позволит использовать его в других целях, кроме как на благо последних. Подобные речи были в новинку при дворе сиятельных эмиров, удивленных такой суровостью нравов и мало склонных их разделять. Нур ад-Дин не искал ни богатства, ни славы. Он жил просто, стараясь быть столь же щедрым, сколь и бережливым. Он ввел обычай, весьма странный для той эпохи. Чтобы как можно быстрее получать почту, отдавать распоряжения своим военачальникам, находящимся в походе, узнавать о передвижениях врага, он первый использовал почтовых голубей. Благодаря этому нововведению он неоднократно застигал христиан врасплох и разбивал их в пух и прах прежде, чем они успевали понять, используя какое колдовство, Нур ад-Дин так быстро узнавал об их перемещениях. Но одним из самых выдающихся деятелей ислама Нур ад-Дина делало его упорство в борьбе с франкскими поселениями в Сирии. Всю свою жизнь он посвятил борьбе с врагами своей веры. Ненависть, которую он испытывал к восточным христианам, была не политической — то было настоящее религиозное исступление. Он с пылом вел священную войну. Гильом Тирский, который жил в эту эпоху, не ошибся, когда сказал: «Нур ад-Дин — жесточайший враг христиан». И дело было не в различном происхождении, не в отвоевании арабских земель и оспаривании границ, речь шла о духовных интересах ислама. В руках Нур ад-Дина были все средства, чтобы внушить почтение к своей политике. Его войска были безоговорочно верны, поскольку состояли из мамлюков, рабов или вольноотпущенников, которые были связаны со своим господином правовыми узами, с другой стороны, ученые мужи и суфии, обязанные вести религиозную пропаганду, прославлявшую владыку, полностью поддерживали своего повелителя. Он сумел объединить большую часть сирийских мусульман ради общего дела, которому он служил с таким постоянством. Вот почему его называли великим, а его власть простиралась «от Нубии до ворот Хамадана». Вот почему правоверные произносили его имя в своих молитвах в Мекке и Медине. «Нур ад-Дин продолжил дело своего отца, — пишет Рене Груссе, — так же, как Людовик Святой продолжил дело Филиппа-Августа. Политик и завоеватель уступает место святому. Очевидно, что Нур ад-Дин ни в чем не отступил, впрочем, как и Людовик IX от военной традиции своих предков. Напротив, всю свою жизнь он проводит в священной войне. И как раз в войне за веру заключался весь смысл его существования». Он посвящает себя ей с настойчивым усердием дервиша. Он тоже святой король. Став владыкой мусульманской Сирии, он ведет в своих дворцах в Алеппо и Дамаске на удивление простую жизнь, которая в часы религиозного подъема во время джихада становится почти что жизнью аскета, умерщвлявшего плоть постами и сгоравшего в исступленных молитвах. Родственники могли бы высечь на его могиле следующие слова, произнесенные перед смертью соратником Пророка: «Будь желанной гостьей, о смерть, будь дорогой подругой, которая приходит ко мне в бедности и в молитве. О мой Бог, Ты это знаешь, я всегда боялся Тебя, но сегодня я горячо уповаю на Тебя. Я не любил тот мир и не желал себе долгой жизни для того, чтобы рыть каналы и сажать деревья, но я хотел испытывать жажду в полуденный зной и слушать мусульманских богословов на собраниях с пением зикра».

Мусульмане чтят его память, и сегодня в священной литературе он изображается в числе святых и занимает вместе с Саладином одно из самых высоких мест в их иерархии. Его могилу в столь любимом им Дамаске и Медресе ал-Нурия ежегодно посещают тысячи правоверных.

Смерть Нур ад-Дина приятно удивила Саладина. Она была для него как нельзя более кстати. Он чувствовал, что назревает серьезный внутренний кризис. Не следует забывать, что упоминание имени аббасидского багдадского халифа в пятничной молитве было введено беспрепятственно. Жители столицы, конечно, роптали, но вид курдских войск Саладина, выведенных на рынки, заставил их воздержаться от откровенно враждебных выступлений. Однако провинция лишь внешне уступила духовному давлению Багдада. Большинство египтян тайно остались верны доктрине своих бывших правителей Фатимидов. Сын ал-Адида, законный наследник этой династии, был все еще жив. Один поэт из Йемена[3] с помощью своего секретаря[4], нескольких суданских военных, готовых рискнуть своей головой, и бывших слуг халифского дворца, не слишком разборчивых, к тому же лишенных своих должностей, задумал возвести сына ал-Адида на трон его отцов. Он сформировал повстанческое правительство, которое должно было в установленный день взять власть в свои руки. Один из заговорщиков отправился к христианам, чтобы заручиться их поддержкой, посулив им лучшие земли и значительные доходы. В Иерусалиме король Амори заключил с мятежными египтянами договор и послал в Каир человека из своего окружения, якобы для того, чтобы приветствовать Саладина, но на самом деле следить за развитием этого заговора. Но Саладин был предупрежден своей полицией о том, что против него замышляется, и начал беспощадные репрессии. Все те, кто так или иначе был связан с семьей ал-Адида, были убиты, вожди мятежного движения и те, кто позволили себя скомпрометировать, — повешены. Чтобы не попасть под подозрение, вельможи, которые поклялись погубить Саладина, поспешили в мечети молиться за багдадских Аббасидов, оставив йеменского поэта и его планы восстановления на троне Фатимидов. Но порядок установился ненадолго. Вспыхнув однажды, огонь разгорелся с новой силой. 7 сентября 1174 года, шесть месяцев спустя после раскрытия первого заговора, фатимидский военачальник[5] набрал чернокожих воинов, собрал их в Асуане и пообещал им разграбление Каира и голову Саладина. Он сместил правителей городов Верхнего Египта, пополнил свою армию недовольными и дезертирами, оставившими свои военные посты ради возможности пограбить рынки столицы. Он разрушил Фиваиду, овладев Кусом, известным как Фивы. На этот раз Саладину угрожала не просто банда бунтовщиков, а талантливый полководец, командующий выносливым и воодушевленным войском. Не желая покидать Каир в такое тяжелое время, Саладин отправил своего брата[6] восстановить свою власть во взбунтовавшейся провинции. Последний отправился в сопровождении эмиров, которых Саладин привлек на свою сторону, щедро раздавая богатства и доходные должности. Он умышленно выбрал тех из них, которые на себе испытали все удовольствия столичной жизни и не были согласны все потерять по вине племенного вождя и его чернокожих воинов. Мамлюкам его брата удалось захватить мятежников врасплох. Фатимидский военачальник был схвачен и казнен, а его голову отвезли в Каир. Три тысячи человек были распяты на кресте. Все население Каира было приглашено насладиться этим кровавым зрелищем. Неудачи, постигшие эти заговоры, не должны позволить нам недооценить их значение. Восставшие привели в движение всю страну. Они обратились за помощью к христианам, привыкшим с некоторых пор к такому повороту событий. Они написали главе сирийской секты ассассинов, знаменитому Синану, пытаясь доказать ему, что доктрина Фатимидов близка к его собственной и что между ними нет расхождений, способных вызывать раскол или запретить принимать помощь друг друга. Они попросили его выбрать добровольца, который уничтожит Саладина, используя измену его собственного окружения, или завлечет его в западню[7].

Саладин получил возможность творить великие дела. Смерть Нур ад-Дина успокоила его, со стороны Дамаска ему больше ничего не угрожало. Багдадский халиф, склонный, как мы знаем, к частой смене своих политических пристрастий и поддерживавший Нур ад-Дина против Саладина, не жаждал осложнять ситуацию. Порядок в Египте был восстановлен, виновные наказаны. Последние Фатимиды исчезли, их род угас. Политические позиции Саладина упрочились, и он мог не бояться за будущее своей династии. Как только в Каире воцарилось спокойствие, он принялся за административное переустройство Египта, в стране наступил период экономического и духовного возрождения. Из университета Ал-Азхар в огромном количестве выходят поэты, грамматисты, врачи, комментаторы Корана. Расцветает религиозная жизнь. Саладин основал школы для трех главных исламских обрядов. В этих заведениях изучались: фикх — наука о религиозном законе, суфизм, аскетическая строгость которого позволяет его сторонникам, для кого само существование является грехом, целиком погрузиться в созерцание Бога, ашаризм, в котором идея своевременности включена в восприятие Бога. Саладин окружил себя умными, активными советниками, способными воплотить в жизнь его реформы, касающиеся его гражданской и военной администрации. Одним из них был его визирь ал-Фадил, уроженец Аскалона, игравший видную роль в айюбидской администрации Египта. Будучи замеченным благодаря изяществу и лаконичности своих докладов, он был вызван в Каир и начал руководить Диваном. Когда Саладин пришел к власти, ал-Фадил стал его правой рукой и реорганизовал финансовые службы, флот и армию. Он составил официальный бюллетень [мутаджаддидат], где можно найти не только точные записи о его реформах, но также и отчеты, рассказывающие о наиболее важных событиях, происходивших в Египте во время царствования Саладина. Это был, пишет Маймонид, живший в ту пору в Каире, «человек невообразимой энергии, который мог во время аудиенции одновременно сам писать письмо и диктовать тут же два других». Известный как в Египте, так и за его пределами, он не скупился на благие дела и использовал свое положение, чтобы помочь тем, кто находился в затруднительном положении, он воспитывал сирот, приумножал число ученых. Он пользовался полным доверием Саладина, который, зная о страсти своего преданного советника к редким книгам, подарил ему знаменитую библиотеку фатимидских халифов.

Таким образом, под руководством основателя династии Айюбидов, Египет вступил в период яркого интеллектуального и религиозного расцвета, всеобщее спокойствие благоприятствовало работе ученых, свободно развивались искусства, оживление торговли принесло египтянам изобилие самой разной продукции и богатство. Вслед за социальными волнениями, голодом, анархией, гонениями и расхищениями, которые подрывали основы египетского государства, в царствование бездарного фатимидского халифа ал-Адида наступил период процветания.

Глава VIII

Завоевание Сирии

Узнав о смерти Нур ад-Дина, Амори, иерусалимский король, решил атаковать неверных, столь неожиданно лишившихся одного из своих самых доблестных военачальников. Весной 1174 года он осадил Баниас, находящийся на пути из Дамаска в Тир, который в начале XII века защищал подступы к франкской Галилеи. Он не смог проникнуть в крепость, которую защищал турецкий гарнизон, возглавляемый женщиной, назначенной туда дамасским эмиром Ибн ал-Мукаддамом. Последний, зная о любви Амори к деньгам и всевозможным сделкам, поспешил к христианскому войску и предложил иерусалимскому королю снять осаду с Баниаса. Взамен он по-королевски вознаградил его, чтобы компенсировать его военные расходы, и освободил из плена несколько тысяч христиан, томившихся в холодных дамасских тюрьмах, дав им возможность вернуться на свои земли. Так как согласие между обоими было достигнуто, Амори отступил и учтиво принял деньги. После заключения не слишком почетного перемирия с сирийскими мусульманами он вернулся в Иерусалим, чтобы разрешить противоречия, возникшие между Синаном, шейхом ассассинов или исмаилитов, неспокойный нрав которого нам уже известен, и великим магистром ордена тамплиеров. Действительно, шейх Синан, снабдивший свою секту наводящим ужас террористическим аппаратом, сообщил Амори, что его верующие не желают ничего другого, кроме как принять христианство и отречься от ислама, но с условием, что они не будут больше платить две тысячи золотых экю, которые они отдавали тамплиерам из Тортосы на основании старого договора о добрососедских отношениях. Амори, нисколько не сомневаясь в искренности подобных намерений, сообщил обо всем тамплиерам, предложив даже, чтобы те не теряли своего дохода в две тысячи экю, возместить им убытки из своих собственных средств. Урегулировав, таким образом проблему, он отправил посла исмаилитов передать старому шейху положительный ответ. Но тамплиеры по неизвестным причинам подослали к гонцу и охранявшему его христианскому офицеру возле Триполи убийцу. Это необъяснимое преступление вызывало негодование как мусульман, так и христиан. Оскорбленный король потребовал повесить виновного. Тамплиеры отказались его выдать, пообещав отправить его в Рим, чтобы он смог добиться там отпущения грехов за свое деяние, и добавив также, что монахи их ордена ответственны за свое поведение только перед Богом и святым папой. Амори настоял на своем. Он выехал в Сидон, где в то время находилась резиденция великого магистра и его капитула, взял ее штурмом и пленил Готье дю Мениля, виновника или, иначе говоря, вдохновителя преступления. Такое проявление королевской власти было плохо встречено тамплиерами, госпитальерами и другими орденами, которые не желали лишиться своих привилегий и стремились быть единственными хозяевами на территориях, подлежащих их юрисдикции. Спор зашел так далеко, что восточные латинские государства разделились, нисколько не задумываясь о пагубных последствиях их несвоевременного раскола. И как раз в этот тяжелый момент, 11 июля 1174 года, Амори умер от дизентерии, которую подхватил во время осады Баниаса. Конечно, после себя он оставил немного запутанную внутреннюю ситуацию, но необходимо признать, что его внешнеполитические взгляды были достаточно смелыми. Лучшие умы в мусульманском мире всегда проявляли к нему внимание. В предыдущей главе мы рассказывали, что он поддержал враждебных Саладину египетских Фатимидов. Сирийские исмаилиты симпатизировали ему, видя, как он поступил в деле с тамплиерами. В Баниасе Амори заключил перемирие с дамасским султаном; наконец, он убедил византийского императора в необходимости завоевать Египет и создать там франкское королевство. Безусловно, игра была трудной, но весьма вероятно, что если бы он прожил дольше, Саладин нашел бы в нем игрока, способного приостановить его успешное наступление, и, что было главным для христианства, не пустить его в Сирию.

Один ребенок, сын Нур ад-Дина, правил в королевстве дамасских султанов, другой ребенок, Бодуэн IV, сын Амори от первого брака с Агнессой, дочерью Жослена де Куртене, взошел на трон Иерусалима. В возрасте девяти лет Бодуэн заболел проказой. Его короткое и несчастливое царствование (он умер в двадцать четыре года) должно было стать долгой агонией, жалким воплощением королевского достоинства. Всю свою жизнь этот слабый, больной проказой король оставался рабом своего христианского долга, в трагическую эпоху в истории латинских государств Сирии. То был удивительный человек! Пыл, который заставлял его забывать о телесных страданиях, вселял веру в его окружение. Этот юный иерусалимский король, этот ребенок, терзаемый болезнью, разлагавшей его заживо, был поистине легендарным героем. Какой, должно быть, могучей волей он обладал, если, не в силах более оставаться в седле, следил за ходом битв, которые он давал Саладину, лежа в постели. Даже умирая, он смог повести своих рыцарей в бой, неотступно преследуя врагов своей веры, так же как его самого преследовала смерть.

Как только Бодуэн IV взошел на иерусалимский престол, бароны собрались, чтобы назначить регента. О своем желании занять эту должность заявили два кандидата: Милон де Планси, рыцарь без особых добродетелей и угрызений совести, и триполитанский граф Раймонд III, прямой потомок графа Сен-Жилльского, прославившегося в Первом крестовом походе. Регентом был избран Милон де Планси, но его невзлюбили за то, что он хотел заставить уважать королевскую власть, не принимая во внимание другие полученные права и привилегии. Оппозицию тут же возглавил триполитанский граф Раймонд III, обиженный тем, что регентство досталось не ему. Раймонд III был достаточно популярен среди палестинских баронов, и к тому же он был самым титулованным из них, поскольку присоединил к своему наследственному Триполитанскому графству Тивериадское княжество. Он обратился к баронскому совету, состоявшему из его друзей, с просьбой отменить решение, назначавшее регентом его соперника. Дело еще не было рассмотрено, когда узнали, что Милон де Планси найден пронзенным ударами кинжалов на улице Акры после вечерни. Регентом был тотчас назначен Раймонд III. Перед ним стояла трудная задача. В этом славном палестинском королевстве строптивые бароны ни во что не ставили распоряжения монарха. Они строили крепости и чтобы защищать свои фьефы от мусульман, и чтобы добиться независимости от центральной власти. Они воевали только ради возможности расширить свои владения, они завидовали могуществу друг друга и старались превзойти друг друга во всем. Что стало в их бесконечных конфликтах, обусловленных материальными интересами, с духовными идеалами их предков, такой искренней и лучезарной верой первых крестоносцев, которые на коленях произносили имя далекого Иерусалима, мечтая о нем в своих западных странах и чью святую землю они обагрили своей благородной кровью? Духовно-рыцарские ордена, далекие от того, чтобы осуждать пагубную деятельностью баронов и сдерживать их жажду власти, являли собой пример настоящего падения нравственных ценностей. Госпитальеры и тамплиеры, покрывшие себя славой в эпоху воодушевления, исступления первых крестовых походов, показавшие себя когда-то великодушными, самоотверженными и бескорыстными воителями, испытывали влияние тлетворного окружения. Они стали вероломными, эгоистичными, и у них появилась жажда наживы. Они отказывались платить десятину с добычи, отобранной у мусульман, и осмеливались даже оспаривать постановления, подлежащие церковной юрисдикции Иерусалимского патриарха. «Вскоре, — пишет Жак де Витри в своей «Истории Иерусалима», — они оскорбили святые места, перекрыв бряцанием своего оружия пение священников в церкви Воскресения. Они думали только об обогащении, имея обыкновение требовать в собственность половину городов или земель, которые нуждались в их помощи». Таково было состояние иерусалимского королевства, когда Бодуэн IV его унаследовал.

Пока прокаженный король и регент пытались навести порядок в своем королевстве, Саладин подвергся первому серьезному натиску христиан. 28 июля 1174 года возле Александрии появился флот Гильома Сицилийского с тридцатью тысячами человек и огромным количеством стенобитных и метательных орудий на борту. «Когда жители Александрии, — сообщает Саладин, — увидели прибытие столь внушительного и хорошо вооруженного флота, они забеспокоились о своей судьбе. Этот флот бросил якорь возле маяка. Христианская конница сошла с транспортных судов вместе с пехотой. Как только высадка была завершена, франки атаковали защитников города с такой яростью, что оттеснили их к подножью городских стен. Затем христианские корабли вошли на веслах в порт. Торговые мусульманские суда были сожжены. Битва продолжалась до вечера. На следующее утро нападавшие подошли к городу почти вплотную и начали забрасывать его камнями из метательных орудий. Три раза франки пытались прорваться через александрийские ворота и три раза были отброшены назад. Они мстили за храбрость наших воинов, убивая пленников и сжигая близлежащие деревни. Наши же перерезали горло христианам, которые позволяли захватить себя, и уродовали их трупы». Своим спасением великий египетский порт был обязан быстро подоспевшей помощи Саладина. Узнав о приближении его армии, Гильом Сицилийский приказал своим войскам погрузиться на корабли, и спустя несколько дней они отплыли на север.

В Дамаске анархия была так же велика, как и в Иерусалиме, причем по тем же причинам. Вокруг сына Нур ад-Дина, наследника султаната своего отца, едва достигшего одиннадцати лет, его родственники, эмиры, советники плели интриги, устраняли неугодных людей, перетряхивали административные кадры страны, чтобы ввести туда своих ставленников, разрывали на части королевство Зенгидов, терпеливо укрепляемое Нур ад-Дином. Согласно высказыванию одного современника, «едва был похоронен отец [Нур ад-Дин], они принялись изменять его ребенку, и вели себя скорее как хозяева, а не как преданные слуги». Однако некоторые проницательные умы, обеспокоенные возможными последствиями подобной анархии, спрашивали себя, что станется с мусульманской Сирией, противостоящей христианским государствам Востока, которые могут отодвинуть свои внутренние споры на второй план, если ощутят возможность наброситься на ослабленный Дамаск. Они поделились своими страхами с Саладином и, обрисовав ему сложившуюся в Сирии критическую ситуацию, попросили совета, не скрывая своего желания отвести ему ведущую политическую роль и приглашая его быть в Сирии, как и в Египте, поборником ислама. Итак, Саладин, поддаваясь уговорам и желая осуществить великий замысел Нур ад-Дина, который хотел выдворить христиан из Сирии, начал осторожно действовать. Он попросил дать ему время, чтобы все обдумать. Было бы скучно перечислять все запутанные интриги, завязывавшиеся как в Дамаске, так и в Каире вокруг этого дела, рассказывать о похождениях эмиров, склонных не жалеть своих сил ради того, кто предлагает наибольшую цену, об авантюрах визирей, опасавшихся Саладина точно так же, как и иерусалимского короля, обеспокоенных суетливой беготней то одних, то других, сотрясавших тишину их рабочих кабинетов, не знающих, к какой силе примкнуть, — настолько будущее казалось неясным. Саладин не торопился принять дамасский султанат, чтобы не создалось впечатление, что он стремится вытеснить сына своего бывшего покровителя Нур ад-Дина. Он заставил себя уговаривать и отправился в Сирию, только уступая настоятельным просьбам своих дамасских сторонников. Саладин покинул Каир вместе с семьюстами курдскими всадниками, проехал к Акабскому заливу, чтобы осмотреть крепости Синая, беспрепятственно миновал Вади ал-Араба через франкские посты, и через Басру, в среду 27 ноября 1174 года, он въехал в Дамаск под приветственные крики народа, в глазах которого он уже был героем. Какова была его радость снова увидеть Священный город с двумястами пятьюдесятью мечетями, где он провел свое детство, еще раз испытать на себе очарование этого оазиса, который в арабской литературе считался одним из четырех самых прекрасных мест на земле, раем для поэтов и кочевников, орошаемым поющими водами Барады, «золотой реки», питающей бани, мечети, фонтаны, уютные дворики, встречающиеся на каждом шагу. Он вспомнил о знаменитом медресе, куда часто ходил на занятия, о тихих библиотеках при мечетях, где усердно изучал роскошные списки Корана, украшенные миниатюрами. Он вновь увидел свой родной город, кишащий разношерстным людом, неторопливое движение караванов, груженных земными сокровищами на местных рынках, куда стекалась продукция всех стран. Он вспомнил трагические события его истории, пожары, грабежи и великолепие Дамаска в эпоху аббасидских халифов. Будучи курдом по национальности, Саладин не чувствовал себя чужим в этом городе. Поскольку Бог привел его на вершину славы и могущества, поскольку Он вложил в его руки меч Ислама, Саладин принял твердое решение объединить Сирию, сплотить ее племена ради священной войны.

В своей прокламации Саладин объявил сирийцам, что он прибыл только для того, чтобы освободить сына Нур ад-Дина, плененного в Алеппо визирем, и проследить за его политическим воспитанием. Хотя, несомненно, отмена некоторых таможенных пошлин произвела гораздо большее впечатление на жителей, чем заявление Саладина. Реорганизовав административные учреждения Дамаска, он отправился на север Сирии в Алеппо, известный своей древней крепостью, построенной хеттами. Он полагал, что правители городов, через которые он должен был проехать, откроют перед ним ворота, как только он появится на горизонте. Но это оказалось совсем не так. Он был вынужден завоевывать их один за другим. В декабре 1174 года Саладин захватил Хомс, древнюю Эмесу, основанную Селевком Никатором, прославившуюся, когда Элагабал, молодой жрец храма Солнца, был провозглашен римским императором[8]. У ворот именно этого города император Аврелиан в памятной битве уничтожил войско царицы Зенобии и покрыл себя славой, открыв путь на Пальмиру. Затем Саладин быстро достиг долины Оронта, пребывание в которой по причине малярии, изобилия огромных слепней размером с изумруд и разнообразных москитов было невыносимым. Он вошел в Хаму, древний город, чье имя упоминается в ассирийских текстах и в Ветхом Завете. В эпоху Антиоха IV Эпифана этот город назывался Эпифания, и еще долгое время после арабского завоевания он оставался важным центром христианского культа. «Жители Хамы, — писал один современник, — празднуют Пасху в течение шести дней. Женщины одеваются в нарядные платья, красят яйца и пекут лепешки и бисквиты. Население из окрестных деревень собирается в Хаму и спускается к берегам Оронта, где горожане устанавливают для них шатры, а певицы приплывают к ним на лодках. Женщины и мужчины танцуют у реки в течение шести дней. Эти танцы дают повод к сценам разгула, напоминающим вакханалии культа Адониса. Таким образом, они отмечают вхождение солнца в знак Овна, то, чего я не видел ни в каком другом сирийском городе. В новогоднюю ночь они зажигают факелы на крышах и поджигают порох и нефть. И из глубины окружающей пустыни приходят кочевники, чтобы увидеть этот город, который, кажется, вспыхивает и угасает под южным небом».

30 декабря 1174 года Саладин встал лагерем под Алеппо, самым древним в мире городом из тех, что и по сей день еще обитаемы и процветают. Городом, который под своими стенами видел самые большие миграции народов древности: хеттов, пришедших из Анатолии более четырех тысяч лет назад, основателей империи с высоким уровнем культуры, которая рухнула под таким мощным ударом, что мы почти ничего не знаем ни о ее величии, ни о продолжительности ее существования, хурритов, спустившихся с Кавказских гор и идущих на юг, чтобы наводнить Египет, митаннийцев, отделившихся в Сирии от массы индоевропейцев по пути в Индию, ассирийцев, чья невиданная военная мощь и неизменная политика запугивания позволила им подчинить все соседние империи. Видели жители Алеппо и ахеменидских персов, гонимых македонцами Александра Великого, с приходом которого на Востоке начался новый исторический период, изменивший направление его развития, греческих поселенцев Селевка Никатора, основавших пятьдесят городов.

Посреди этих бесконечных миграционных волн Алеппо оставался все так же оживленным, что и раньше, в то время как рядом ним великие столицы, вроде Ниневии и Вавилона, уже давно канули в вечность… Его стены по-прежнему гордо возвышались, а сам он стал главным сирийским центром эллинизма, охватывающего постепенно все народы Востока, пленяя его обаянием. На этом история Алеппо, связанная с историей средиземноморских цивилизаций, не кончается. Город был свидетелем прихода легионов Помпея, Диоклетиана, положившего начало долгому периоду мира и процветания под руководством императорских легатов, обосновавшихся в Антиохии, которые продолжали дело Селевкидов. Следствием этого явилась более широкая и глубокая эллинизация страны. Падение Рима сказалось на Алеппо особым образом. Беспорядки, которые приводили в упадок европейские провинции Римской империи, подарили алеппским купцам дополнительный источник дохода, и они обогатились самым наглым образом. Затем они познали тяжелые времена борьбы с арабами, наемниками сасанидских персов, пережили землетрясение, набеги гуннов, силой уводивших население и сжигавших Алеппо целиком до последнего дома. Наконец, арабы, пользуясь крушением античного мира, захватили Сирию, Алеппо сдался без боя, и социальная среда, от которой зависело дальнейшее развитие города, при арабах постепенно изменилась. С арабами Алеппо переходит из рук в руки, однажды он сменил трех владык за три дня. Известно, что с гражданскими войнами неразрывно связана анархия. В тот момент в Алеппо начался период дворцовых заговоров. В город прибывают турецкие отряды, всегда готовые оказать исламским правителям свои услуги, они ведут себя грубо и всех задирают. Эта солдатня совершила столько бесчинств, причинила столько горя, что многие алеппские жители перебрались на другой берег Евфрата, покинув свой город, подвергнувшийся нападению и осаждаемый двадцать два раза за неполных сто лет.

Алеппо, находящийся на стыке широких географических областей и больших этнических групп, а точнее, его благополучие постоянно зависели от путей сообщения, которые пересекались в этом регионе. Это чудо, что город смог выжить при стольких империях, процветать, несмотря на вторжения народов, уничтоживших в других местах целые цивилизации, расти в течение четырех тысяч лет на краю азиатских империй и устоять во время многочисленных смен политической власти. По его равнинам прошли людские массы самых разных национальностей, начиная с ассирийских лучников и кончая крестоносцами. Быть может, боги хранили Алеппо в течение стольких веков, хоть их так много сменилось за это время? Он выдержал все испытания, продолжая жить, то время как Ниневия погибла в пожарах, Вавилон превратился в пустыню, а другие знаменитые города были почти забыты людьми.

Когда Саладин вместе со своими курдами прибыл под Алеппо, город как раз переживал экономический подъем. За пятьдесят лет ему удалось восполнить ущерб, нанесенный турками. Нур ад-Дин восстановил Великую мечеть, сожженную в 1169 году, заново отстроил крепость и рынки. Повсюду возводились новые сооружения, и годовые доходы города свидетельствовали о его высокой активности. Они позволяют нам считать, что торговля Алеппо процветала вместе с его рынками верблюдов, биржами, кожевенным производством, торговлей рабами, караван-сараями, наполненными солью из Заббула, привезенной кочевниками, вином, шелками, специями, египетскими украшениями из драгоценных камней, китайским шелком, кожей, ценными породами деревьев, опиумом, духами, полотнами аджами, различными безделушками, индийскими и мосульскими тканями, лечебными снадобьями и всевозможной воинской амуницией. Его религиозный авторитет обеспечил ему славу в Сирии. Суннитская мусульманская община Алеппо осознавала свое превосходство. Его долгая борьба против ереси и окончательная победа над ней, официальная поддержка князей, распространение теоретической доктрины, волна мистицизма, целостность вновь обретенного учения — сколько доказательств превосходства ислама, сколько причин для усиления религиозного сознания! В Алеппо господствующий ислам действует более бесстрашно и жестко, чем в других сирийских городах, и его приверженцы не останавливаются перед применением силы. Алеппо становится мусульманским городом в полном смысле слова, пылающим очагом воинствующего исламизма, сурового и методичного. Наряду с Великой мечетью, пышно отреставрированной набожным Нур ад-Дином, изо дня в день появляются духовные школы, монастыри дервишей, храмы. Закон непримирим: тот, кто не принадлежит к официальной исламской общине, может рассчитывать только на жалкое существование в молчании, страхе и ощущении собственной ущербности.

Жители Алеппо, видя, что войско Саладина расположилось перед воротами их города, не знали, что предпринять. Знать, а большей частью торговцы рисовали в своем воображении ужасы войны, осаду, грабеж полных товарами рынков. Они оценили могущество Саладина и возможности сына Нур ад-Дина, предпочитая скорее подчиниться мудрому владыке, способному честно отстаивать их интересы, чем ребенку, находящемуся во власти опекуна, вскормленного в серале, и предложили сдаться. Эмиры колебались. Юный султан, возмущенный болтовней одних и нерешительностью других, выразил желание прямо поговорить с жителями Алеппо. Он произнес перед ними довольно сильную речь, из которой особенно следует выделить оценку, данную им Саладину: «Жители Алеппо, вы всегда были дороги моему отцу, так не оставьте его сына, который просит у вас поддержки. Изменник, которого Нур ад-Дин вытащил из грязи и назначил на самые высокие должности, не удовлетворившись тем, что захватил мое государство, сегодня хочет выгнать меня из единственного убежища, которое у меня осталось. Он преследует меня и жаждет убить, чтобы ничто больше не противилось его властолюбию. Жители Алеппо! Вы моя единственная надежда. Защитите меня от моих подданных, ставших моими врагами, если только вы не предпочтете бросить меня к ногам этого жестокого курда». Услышав эти слова, толпа прониклась жалостью к юному государю, и народ с рынков увлек за собой заколебавшихся воинов. Упорное сопротивление Алеппо и разногласия с христианами, возникшие в тылу у Саладина, заставили последнего снять осаду.

Саладин задумывал взять реванш и собирал войско, когда узнал, что за его спиной мусульманский правитель Хомса тайно заключил союз с христианами. И действительно, триполитанский граф Раймонд III понял, что присутствие владыки Египта в Сирии угрожает восточному христианству. Ситуация была ясна: чтобы воспрепятствовать растущему могуществу Саладина, ему следовало объявить себя покровителем слабого сына Нур ад-Дина и поддержать его против племянника Ширкуха. Он собрал отряд добровольцев и, представ перед Хомсом, начал переговоры о капитуляции города с друзьями, которые у него были в лагере противника. Он хотел таким образом отрезать войскам Саладина путь отступления. Но последний успел вовремя предотвратить капитуляцию, прибыв под Хомс двумя днями позже триполитанского графа и прогнав рыцарей, как «стаю воробьев». Мстя франкам за их враждебные намерения, он отправился затем опустошать окрестности Антиохии. Что касается триполитанского графа, то он вернулся в свое логово Крак де Шевалье, неприступную крепость в горах Ливана. Впрочем, он достиг своей главной цели — вынудил Саладина снять осаду с Алеппо, отказаться от мысли узурпировать зенгидское государство сына Нур ад-Дина и подкрепить египетско-дамасской империей ось Алеппо-Мосул. Успешно осуществить все это малыми затратами оказалось возможно благодаря разумной политике, основы которой заложил в свое время иерусалимский король Фульк, защищая дамасских эмиров от поползновений зенгида Нур ад-Дина, дабы любой ценой избежать образования коалиции мусульманских государей против латинских королевств ливанского побережья.

Попытка захвата Хомса сопровождалась другими набегами христиан на мусульманские земли. Франки пересекли Иордан, пожгли урожай, совершили насилие над женщинами, разрушили несколько деревень и вернулись в Иерусалим, чтобы на какое-то время предаться его веселью и наслаждениям, набраться сил, перед тем как возобновить эту грабительскую войну в более широком масштабе. Бодуэн IV (которому уже исполнилось пятнадцать лет) дошел до Сидона, продвинулся к Беке, «этой прекрасной долине, что кажется, будто она утопает в молоке и меде», как писал Гильом Тирский. Регент, выехавший из Библоса, пересек Ливан и встретился с иерусалимским королем на дамасских равнинах. Бодуэн IV, одержав победу над братом Саладина, остановился в пяти километрах от знаменитого города, а точнее, в Дарейе. Но он не смог войти в Дамаск и возвратился в свое королевство. Таким образом, когда Саладин испытывал трудности на севере Сирии, его империи угрожали с юга.

Спустившись в долину Оронта, Саладин захватил Баальбек, где бывал в юности вместе со своим отцом, и в тени величественных колонн храма Юпитера Гелиопольского он мог не без гордости взглянуть на долгий путь, который он проделал с того дня, когда, вопреки своему желанию, вынужден был сопровождать своего дядю в Египет. Он во главе пышной процессии отправился к руинам огромного Акрополя. Какие мысли овладели им при виде этого грандиозного творения человеческих рук, символа поклонения богам и людских иллюзий? Что стало после стольких потрясений с легендарными народами, которые умели строить на века и воплощать в мраморе и граните свою мечту о вечной жизни? У этих опустевших сегодня алтарей, где жрецы когда-то убивали своих жертв, чтобы смягчить гнев богов или снискать их расположение, среди этих знаменитых руин античного города, возможно, перед взором Саладина пронеслась целая вереница царей, воинов, императоров, пришедших с севера, юга, востока, запада, пришедших из-за моря, из глубины пустынь, непобедимых, прославленных, оглашавших весть о своих победах в стенах этих храмов, построенных для многочисленных богов? О Юпитер Гелиопольский, громовержец, символ солнца и пшеничных колосьев, матери земли, какие чувства овладели душой Саладина в городе, возведенном ради твоей славы! Каким суровым уроком истории являются для нас исчезнувшие азиатские города: Амрит и его загадочная цивилизация мореплавателей, Триполи и его храмы, Тир и его изумрудные колонны, Сидон и его порт, а также более древние города, как Вавилон, Ниневия, Персеполь и многие другие, не оставившие после себя даже руин, способных свидетельствовать об их могуществе, развеянные по ветру, подобно праху мертвых, в то время как другие города занимают их место, вырастая словно из-под земли. Думал ли он, что в своем бесконечном беге народы переделывают историю человечества и что это ни к чему не приведет?

Возникли и другие сложности. После своей неудачи под Алеппо и появления христиан у ворот Дамаска Саладин вынужден был признать, что ситуация в Сирии нестабильна. И действительно, Малик Салих, сын Нур ад-Дина, чтобы утвердиться в Алеппо, хотел объединиться с Сайф ад-Дином Гази, правителем Мосула. Цель этого союза была четко сформулирована в трех пунктах: избавиться от Саладина, передать Дамасский султанат его законному владельцу Малику Салиху, разделить Египет и его таможенные доходы. Момент казался им подходящим, чтобы воплотить в жизнь свои политические устремления, ибо Саладин, оставив сильные гарнизоны в долине Нила, в Сирии разместил довольно мало по-настоящему верных ему войск. Было очевидно, что он не мог одновременно бороться и против преданных сыну Нур ад-Дина сирийских эмиров, и против правителя Мосула, у которого была власть над Месопотамией с ее огромными морскими ресурсами, и против христиан, способных извлечь выгоду из его затруднительного положения. Наверное, он не устоял бы перед столькими врагами, если бы молодой султан, лишенный Алеппо, имел бы в качестве советника мудрого слугу. К несчастью, его наставник опасался Саладина, так же как и Мосула. Боясь потерять свое привилегированное положение, он не очень-то хотел связываться с союзником, способным отстранить его от власти. Переговоры, благодаря ему, столько раз прекращались и возобновлялись вновь; злая воля визиря сына Нур ад-Дина была так очевидна, что султан Мосула решил отправиться в Алеппо и добиться встречи с Маликом Салихом. Но он выехал не один. Его сопровождала внушительная свита, состоящая из эмиров Верхней Джезиры, Дьярбекира, войска, набранного в Месопотамии, Ортакиды из Кайфы и Мардина. Вся эта хорошо вооруженная масса с шумом двинулась к Алеппо и была уже в пятидесяти километрах от города, когда Саладин ее атаковал. Поскольку обе стороны проявляли чудеса храбрости, исход боя долго оставался неясен. Вместо того чтобы поспешить на помощь султану Мосула, сын Нур ад-Дина и его визирь предпочли укрыться за неприступными стенами. Из-за их трусости эмиры Мосула были разбиты, а все, что они везли с собой, включая роскошные парадные шатры, досталось победителям. К тому же в плен попало много месопотамских феодалов. Впрочем, Саладин проявил великодушие. Он отпустил эмиров к их далеким племенам и повелел вылечить больных и раненых, брошенных своим владыкой на произвол судьбы. Этим поступком он обеспечил себе невероятную популярность, которая долгое время поддерживалась кочующими поэтами.

Стараясь закрепить свою победу, Саладин подчинил часть Верхней Сирии, осадив Мембидж, знаменитый своим культом сирийских богов — Хадада и Атаргатис; Бизаа, византийскую крепость, контролирующую путь в Лаодикею; Азаз, который видел еще колесницы Ашшур-банапала. Расположившись вблизи упомянутого Азаза, Саладин чуть было не стал жертвой политического преступления, подготовленного опасной сектой ассассинов, или исмаилитов, глава которых шейх Синан, как мы уже упоминали, был непредсказуемой личностью. Это он послал в лагерь Саладина нескольких фанатиков, приказав им убить курда. Им почти удалось приблизиться к палатке Саладина, когда одного из них опознал и окликнул эмир по имени Хумар-Текин. Поняв, что они обнаружены, убийцы тяжело ранили Хумар-Текина, пока один из них ринулся в шатер Саладина, чтобы заколоть владыку Египта. Но, по счастливой случайности, там оказался охранник, который успел пронзить нападавшего мечом. Саладин не пострадал. Он не стал сразу искать способ покарать главу проклятой секты. Отложив это дело на потом, он снова вернулся к Алеппо, надеясь, что детальный и приукрашенный рассказ о разгроме их месопотамских союзников сделает сына Нур ад-Дина и его визиря более сговорчивыми, чем раньше. После многократных обсуждений и торгов им все же удалось договориться. Счастливый тем, что ему сохранили жизнь и власть, Малик Салих уступил Алеппо Саладину, который, чтобы компенсировать ему вероломство его друзей в несчастливую для него пору, оставил за ним несколько второстепенных городов, таких как Хомс, Хама, Ал-Маарра и Кефр Таб. Таким образом Саладин доказывал сыну Нур ад-Дина, что не собирается избавляться от него, а, наоборот, оказывает ему доверие. Естественно, что сын Нур ад-Дина, оказавшись под покровительством Саладина, после того как он пользовался поддержкой Иерусалима и Мосула, не помышлял больше о том, чтобы отстаивать свои права на дамасский султанат. Таким образом, благодаря превратностям судьбы положение основателя династии Айюбидов упрочилось и его власть была признана на всей территории от Алеппо до Каира. «Эта новость, — пишет Гйльом Тирский, — быстро достигла христианских земель и привела всех в ужас, ибо как раз этого христиане всегда опасались. Они прекрасно отдавали себе отчет в том, что, если Саладин овладеет Алеппо, они будут окружены со всех сторон».

Саладин использовал свое пребывание в Алеппо, чтобы нанести визит знаменитому суфийскому шейху Яхье ал-Магриби и совершить паломничество к могиле Омара ибн абд ал-Азиза. Хозяин трех четвертей мусульманской Сирии, отныне он устроил свою резиденцию в Дамаске. Итак, его царствование началось. О своих успехах он отчитался перед багдадским двором. Посол аббасидского халифа вручил ему, помимо почетной одежды, жалованную грамоту, утверждающую его титул султана Египта, центральной Сирии, Нубии и Йемена. Султан Саладин — «повелитель правоверных, глава эмиров, военачальник, победитель, честь империи, опора ислама, меч ислама, гордость династии, ее лучший авгур и помощник, тот, кто обладает привилегией чеканить деньги и чье имя произносится во время официальной пятничной молитвы». Имя же сына Нур ад-Дина было вычеркнуто из государственных актов как Египта, так и Сирии.

После праздников, которые отметили эти события, Саладин решил потребовать объяснений у престарелого Синана, пытавшегося убить его в Азазе с помощью своих фанатиков. Итак, что же это было за таинственное братство ассассинов, заставившее столько говорить о себе на средневековом Востоке? Ислам всегда находился в движении. Он с такой быстротой распространялся среди разных народов, обладающих непохожими друг на друга культурой, религией, что не мог не сталкиваться со скрытыми формами противодействия. Его терпимость, основанная на суре Корана: «Не может быть принуждения, когда речь идет о религии» была, безусловно, прекрасной политической мерой, ибо законные предписания Корана не могли справляться с непредвиденными нуждами, порожденными завоеваниями, и их случайные предсказания, ограниченные примитивными условиями Аравии, нисколько не отвечали новым обстоятельствам. Нс эта терпимость имела одну отрицательную сторону, всю полноту которой обнаруживает догматическая история ислама. Она способствовала толкованиям комментаторами воли Пророка, которые оставляли процветать доктрины, уважавшие дух истинной Традиции, но выделившиеся, подобно ветвям геральдического древа. Авторитет этих комментаторов признали, ибо пророки не являются богословами. Послание, которое они трактуют, напрямую зависит от их совестливости; религиозные понятия, которые они вызывают к жизни, не представляют собой доктрину, построенную согласно определенному плану, чаще всего они не поддаются никаким попыткам систематизации. Только следующие поколения, когда совместная разработка идей, вдохновивших первых последователей, уже спровоцировала образование определенного общества, начинают менятся под влиянием внутренних процессов, протекающих в недрах общества, и под влиянием окружающей среды. Те, кто чувствует в себе призвание быть толкователем пророческих проповедей, заполняют лакуны первоначальной доктрины, объясняют ее, измышляют такое, чего ее создатель никогда не имел в виду, дают ответы на вопросы, над которыми основатель никогда не задумывался, устраняют противоречия, которые не волновали его, выдумывают новые формулировки, возводят стену из доводов, с помощью которых они хотят защитить свои учения от нападений как изнутри, так и извне. Они работают скорее для того, чтобы доказать, чем объяснить. Они являются неиссякаемым источником, откуда берут свое начало спекуляции строителей систем. Это необходимо признать, чтобы понять почему столько сект то образовывалось вокруг какого-нибудь ясновидящего, пламенно распространяющего свое учение, то происходило из темных коллективных течений, ставивших под вопрос основные догмы ислама. Порой неистовая сила веры плохо принимала первоначально строгие порядки. Так возникает исмаилизм, порождая, в свою очередь, тайную секту Толкователей посланий и секту ассассинов, культ фанатичного повиновения которых проявился в виде настоящего терроризма. Члены этой общины не спорили со своими противниками, они уничтожали их и безнаказанно присваивали их деревни, защищенные Ливанской горой. Они выполняли свою работу убийц в состоянии экстаза. Генрих, граф Шампани, рассказывал, что, проезжая по землям исмаилитов, он был принят их шейхом — «Старцем Горы», который спросил у него, умеют ли его подданные повиноваться ему так же, как ассассины повинуются своему учителю. Не дождавшись ответа. Старец сделал знак трем молодым людям, одетым в белое, и они тотчас же бросились с вершины башни. Генрих видел их разбившиеся о скалы тела. В другой раз султан Малик Шах, требуя от Старца Горы подчинения и угрожая ему оружием, если он откажется, добился только того, что последний выбрал одного из мужчин из своего окружения, приказал ему заколоться и, обращаясь к присутствовавшему при этой сцене послу султана, сказал: «Передай тому, кто тебя послал, что у меня есть семьдесят тысяч верных мне людей, готовых поступить точно так же». Как Старец Горы сумел добиться такой преданности? Благодаря какой магии он порабощал своих последователей, которые, находясь в тени выбранных жертв, могли ждать месяцами, годами приказа убить и умереть? Некоторые рассказывали, что Синан, используя дьявольские приемы, извлекал из своих учеников душу, чтобы превратить их в машины. Они распространяли леденящие душу истории. Энтузиасты же восторженно расписывали удовольствия, царившие в притонах ассассинов, и вскоре приукрашенные рассказы стали ходить по всей Малой Азии и Египту, перебрались через Средиземное море и, смешавшись с военными историями, достигли западных стран. И богатое воображение поэтов заставило наивных восхищаться ливанским раем, который Старец Горы создал для своих избранных, где в цветущих садах можно было найти странников, и это, согласно Корану, объяснялось тем, что рай этот принадлежал самому Мухаммаду («самые красивые юноши, питавшиеся редкими фруктами и мясом птиц, и пылкие девушки»). Конечно, никто не спрашивал себя, как такие волшебные места с их феерическими садами, с их эфиопскими птицами, фарфоровыми беседками, колоннадами, где витал аромат амбры и мускуса, рощами, где свободно гуляют газели, мог возникнуть на каменистой почве Масьяфа. Не были ли подобные представления скорее порождением гашиша, который мог заставить спутать мечты и реальность, превращая под воздействием наркотика в глазах последователей запущенный сад за домом Синана в незабываемый благоухающий рай, полный цветов и пылких красавиц? Как бы там ни было, избранные были верны своему ремеслу убийц. Наставники совершенствовали их мастерство обращения с оружием и обучали их нескольким языкам. Их повседневная жизнь была тяжелой и аскетичной, преданность Великому Владыке, который сумел отвратить их от обманувшего надежды мира, чтобы открыть перед ними иной мир, способный повести их к вечной жизни, была абсолютной. И последователи этого учения, с каждым разом становясь многочисленнее, стекались в Масьяф, они шли к этому черному солнцу то как в обитель, то как к самоубийству, во всяком случае, чтобы вместе с наслаждением обрести там свой конец. Они приходили к Старцу Горы, таинственному, непогрешимому, всемогущему и внушающему страх, чтобы положить свою жизнь к его ногам в обмен на ту великую мистическую дрожь, которую они испытают. Своего апогея этот деспотический порядок достиг в XII веке. В то время, пока тамплиеры возводили свои крепости, ассассины укрепляли все новые и новые деревни, и Масьяф, расположенный посреди гор, становится оплотом их могущества в Сирии. Поэтому мощь ассассинов, подкрепленная цепью из дюжины крепостей, распространилась на границы от Хорасана до ливанских гор и от Каспия до Средиземного моря. Когда Старец Горы пересекал порог своего дворца, впереди его шел глашатай и выкрикивал: «Падите ниц перед тем, кто держит смерть государей в своих руках». Главное правило этого режима устанавливало огромную разницу между тайным учением и тем, что было доступно народу. Существовала иерархия посвященных. Чем больше вожди, скрывавшие доктрину под непроницаемой вуалью, считались освобожденными от всякой напускной морали и от всякого религиозного закона, тем больше они заботились о том, чтобы все обряды, предписанные исламом, соблюдались их подданными, которые рассматривали многочисленных жертв ритуального самоубийства кинжалом как врагов секты и ислама, павших под ударами мести, ниспосланной с Небес, исполнителями которой явились исмаилиты. Они распространяли слово Великого Владыки и его миссионеров, обещая господство не Им или существовавшему порядку, а незримому Имаму, посланниками которого они являются и который явится сам, когда придет время, чтобы заявить свои права на всемирную империю. В легенду, созданную вокруг них, внесли свою лепту и христиане, представлявшие таинственного и деспотичного Старца Горы как распределителя земных удовольствий, дарующего смерть одним простым жестом и почитаемого в качестве святого. Его организация пользовалась спросом подобно талисману, а его политика приводила в беспокойство христиан всех национальностей. Фридрих Барбаросса едва не был убит фанатиком этой секты в 1158 году при осаде Милана. Ричарда Львиное Сердце обвиняли в том, что он прибегнул к услугам ассассинов, чтобы избавиться от Филиппа-Августа. Жуанвиль с сочувствием рассказывал, что «Людовик Святой отправил к Старцу вместе с посольством и подарками Ива Бретонского, монаха-доминиканца, который знал арабский». Гйльом Тирский признавал, что этот «Великий Владыка обладает проницательным умом, широкой эрудицией, он сведущ в христианском законе и глубоко знаком с евангельским учением». Таково было могущество этого страшного режима, возведшего убийство в ранг богоугодного дела.

Саладин, овладев Сирией, не мог не заинтересоваться Старцем Горы. Каковы же были его намерения? Он имел повод быть им недовольным хотя бы из-за того, что чуть не погиб от руки подосланных Старцем убийц. Но он не мог открыто противостоять режиму, который обладал огромной мощью благодаря не столько числу верящих в него, сколько их фанатизму и слепому повиновению своему вождю. Ему нужно было действовать осторожно, не скупиться проявлять свое дружеское расположение, льстить старому шейху, признавая его духовную власть, но тем не менее не давать никаких обещаний. Некоторые хронисты утверждают, что он осадил Масьяф, продемонстрировав тем самым свою силу, и заставил подписать шейха Синана договор о дружбе. Другие утверждают, что после многократных тайных совещаний Саладин в обмен на неизвестно какие уступки стал покровителем ассассинов. Во всяком случае. Старец Горы и его сторонники больше никогда не беспокоили Саладина.

Осенью 1176 года Саладин вернулся в Египет, на время своего отсутствия поручив заботы по управлению Сирией своему брату Туран Шаху. Великий строитель (врач абд ал-Латиф, его приближенный, рассказывает нам, что он был сведущ в строительстве стен и рвов), Саладин продолжил в Каире свою политику созидания, начатую несколькими годами ранее. Могущество Айюбидов, основы которого он заложил, открыло новый этап в истории ислама, ознаменованный успехами в военной сфере и напряжением всех сил, с целью изгнать христиан из Святой Земли. Были созданы новые архитектурные формы и художественное оформление, упразднено куфигеское письмо в монументальной эпиграфике. И, наконец, в религиозном плане тоже достигли больших успехов: удалось ликвидировать шиитскую ересь и основать медресе, духовную школу, ставшую политическим институтом, «оплотом богословов», согласно выражению Ибн Ияса. Саладин, упрочивший свой режим благодаря открытию в Египте медресе, в котором преподавали безгранично преданные ему наставники, создал также ханака — монастырь для монахов молитвенного ордена. Мода на подобные монастыри была так велика, что эмиры Каира стремились превзойти друг друга в организации этих молитвенных мест. К тому же Саладин начал чеканить монеты со своим изображением. На них мы видим повелителя с тюрбаном на голове, анфас, сидящего на троне по-восточному, то есть со сложенными ногами. Эти монеты с Саладином чеканились не в Египте, а в Месопотамии.

Таким образом, в возрасте тридцати девяти лет Саладин начал свою блестящую карьеру в Каире, куда он прибыл никому неизвестным. Султан Сирии, султан Нубии, султан легендарного Йемена с его процветающими королевствами, которые ислам связывал с легендой о Соломоне и о царице Савской и где расцвели цивилизации, памятники которых едва изучены, основатель медресе и монастырей, имеющий при дворе аббасидского халифа Багдада постоянное посольство, он стал самым знаменитым деятелем ислама. Предвидел ли Саладин свое будущее в зале Дивана в каирской крепости, где он собирал свой совет и вершил правосудие, созерцая один из самых прекрасных видов Египта со столицей и древними мечетями, с долиной Нила и плодородными землями, которые он орошает, и богатство этой земли и это небо, где отблески света играют, переливаясь бесконечным множеством оттенков?

Глава IX

Разгром Айюбидов на Аскалонской равнине

Бодуэн IV Прокаженный никогда не терял из виду Египет. Он хотел создать в этой плодородной долине Нила, источнике богатых урожаев и огромных доходов, франкское государство, которое являлось бы естественным продолжением Иерусалимского королевства. Могущественный феодал, Филипп, граф Фландрии, не так давно прибывший на Святую Землю со значительным числом рыцарей, сумел поднять воинский дух среди королевского окружения, заставив его вспомнить о великолепии каирских базаров. Но, к сожалению, хоть Филипп и желал сражаться против мусульман, он выдвинул со своей стороны драконовские условия за участие в походе на Египет. Этот амбициозный государь по большей части воевал ради собственной выгоды. Бодуэн IV вовсе не заблуждался насчет его рвения. Император Византии пообещал иерусалимскому королю свою помощь. Итак, он сообщил ему о посылаемом им посольстве, чтобы окончательно договориться о разделе долины Нила, перед тем как осуществить ее завоевание. Мануил Комнин отправил в Иерусалим своих представителей вместе с огромной эскадрой, груженной военным снаряжением и войсками, которая бросила якорь возле Акры. Но надеждам иерусалимского короля не суждено было сбыться, ибо переговоры ни к чему не привели. Хотя обе стороны были бы рады договориться, никто не хотел проявлять инициативу в том, что касалось самого завоевания Египта и его раздела. Щекотливый вопрос об управлении и зонах влияния не способствовал разрешению проблемы и, как всегда, государи, ответственные за христианскую политику на Ближнем Востоке, не смогли прийти к соглашению по поводу совместных действий, так как истинные намерения ведущих переговоры остались в тайне. В конце концов греки Мануила Комнина покинули Иерусалим, а их великолепная армада взяла курс на Византию. Что касается вспыльчивого графа Фландрии, так жаждавшего сразиться с мусульманами, он без обиняков заявил иерусалимскому королю, что опасается за своих людей из-за разливов Нила, жаркого солнца и отсутствия мяса. «Он думал, — с издевкой пишет Гйльом Тирский, — что было бы греховно и недостойно привести своих людей в земли, где они могли умереть от голода». Эти разногласия между христианами, разногласия, которые ясно показали крайнюю слабость королевской власти, будут иметь трагические последствия.

Граф Фландрии возместил себе убытки, отправившись вместе с сотней тамплиеров и двумя тысячами рыцарей грабить плодородные долины на севере Сирии. Узнав об этом новом вторжении франков на мусульманские земли, Саладин оставил Каир и в ноябре 1177 года прибыл в Палестину. Бодуэн IV, в спешке собрав пятьсот рыцарей, которые оставались у него для защиты королевства, примчался в Аскалон, «невесту Сирии», чтобы преградить захватчику дорогу, и укрылся там, ожидая помощи от Одона де Сен-Амана и его тамплиеров, а также от Рено де Шатильона, князя Антиохии, известного нам из истории крестовых походов благодаря своему воинственному пылу и неразборчивости, блестящего авантюриста. Шестнадцать лет, которые он провел в тюрьмах Алеппо, сделали его еще более энергичным. Сын сеньора де Жьена, он приехал в Сирию еще тридцать лет назад в свите короля Людовика VII во время Второго крестового похода. Избранный правителем Антиохии за свою энергию и смелость, он превратил свой фьеф в грозный форпост христиан на мусульманских землях и высоко поднял престиж франков. Не довольствуясь убийством неверных и накоплением сокровищ в своих крепостях, он завоевал Кипр, законным государем которого являлся византийский император. Последний, выведенный из себя преступлениями кондотьера, пригрозил, что, если Кипр не будет ему возвращен, он объявит войну иерусалимскому королю. Вот такой это был рыцарь, без страха и совести, на чью долю выпало несчастье вовлечь латинское королевство в жуткую авантюру. Он несет перед историей тяжелую ответственность, несмотря на свои подвиги, навеки запечатленные в средневековой литературе.

Саладин совершил ошибку, не приняв в расчет маленький гарнизон иерусалимского короля, остававшийся в Аскалоне. Он мог бы овладеть им без боя после кратковременной осады, так как в крепости совершенно не было запасов продовольствия. Но он предпочел со своими войсками пройтись огнем и мечом по соседним равнинам, сжечь Рамлу, осадить Лидду и направиться вдоль берега до Арсуфа. На своем пути он не встретил ни одного христианина. Страна казалась пустынной и заброшенной. Мамлюки Саладина безнаказанно сеяли страх в небольших поселениях, где жили мирные семьи земледельцев. По пути они грабили, жгли, убивали. В городе Давида царила паника, и жители, ожидая вот-вот увидеть авангард противника, начали покидать свои незащищенные крепостными стенами дома, чтобы укрыться в башнях. А несчастному королю Бодуэну оставалось только наблюдать ночью с высоты аскалонских стен, как одна за другой горят деревни его подданных. Созванный им рыцарский совет постановил, что они не могут безучастно наблюдать гибель королевства и должны попытаться сделать все возможное, чтобы остановить Саладина. «Наш враг, — сказал король на совете, — беспечен. Он рассеял свои силы. У него есть только мамлюки и незначительное войско. Если нам удастся застать его врасплох, мы сможем его победить. После этого нам будет легко уничтожить по одиночке небольшие группы, которые опустошают наши земли. Впрочем, даже если мы и не имеем численного превосходства, лучше умереть, чем царствовать в стране, обращенной в прах на наших глазах». Таким образом, этот юноша, страдающий проказой, оказался единственным, кто не потерял голову в трудную минуту, когда его королевство было готово развеяться как дым. Этот юноша, едва способный передвигаться, напомнил собравшимся об их долге и покрыл себя вечной славой, выиграв самую великую из битв, в которой франки сражались, имея лишь горстку рыцарей.

25 ноября Саладин и его мамлюки, ведя за собой караваны пленников, прибыли в Телль Гезер, что в пяти милях к юго-востоку от Рамлы, где перед их изумленным взором предстала христианская армия, которой они пренебрегли в Аскалоне. Возглавлявшего войско Бодуэна несли на носилках. Вместе с ним ехали Одон де Сен-Аман и восемьдесят вооруженных братьев. Рено де Шатильон один стоил сотни бойцов. Саладин спешно отправил гонцов в надежде собрать разбросанные по стране части своего войска и благоразумно отступил, но его преследовали и в конце концов вынудили принять бой в окрестностях Вади ад-Дахр, где он оказался прижатым к реке. Яростно атакованные, его мамлюки бросились бежать, но были перебиты иерусалимским королем и тремястами доблестными рыцарями, врубившимися в их ряды. «Ни Роланд, ни Оливье не бились с таким ожесточением в Ронсевальском ущелье, как Бодуэн в тот день близ Рамлы с помощью Божьей и святого Георгия, который, казалось, сам принимал участие в сражении», — пишет Гильом Тирский. Рено де Шатильон бился как демон, и никто из воинов не смог превзойти его в храбрости. Он мстил за перенесенные им лишения в мрачных тюрьмах Алеппо, и хронист Эрнуль не устает расхваливать его подвиги, достойные быть воспетыми. Кровь лилась «потоками среди полей». Вдобавок ко всему, поднялся ветер, образуя облака пыли, и жгучий песок ослепил сражавшихся, ускорив разгром мамлюков, в то время как христиане, опьяненные своим триумфом, видели поднимающийся над полем битвы крест, который нес епископ Вифлеема, и им казалось, что сам святой Георгий ведет их к победе. Эта всеобщая галлюцинация завершила поражение Саладина, покинутого своими солдатами. В этот момент его жизни угрожала большая опасность, ибо рыцари прокаженного короля стремительным галопом почти настигли его. «В тот день я видел, — рассказывал он впоследствии, — что меня преследует вражеский всадник. Острие его копья было направлено мне в грудь. Рядом мчались еще два рыцаря, которые тоже целились в меня. Я был бы неминуемо пронзен, если бы трое моих приближенных не бросились на них и не одолели. То, что они сумели сохранить присутствие духа, спасло мне жизнь». Христиане заставили неверных с лихвой заплатить за грабежи и пожары, погубившие их деревни. «Они убивали весь день, — пишет Михаил Сириец, — и в воды реки стекались потоки крови». Те, кому удалось бежать с места побоища, чтобы облегчить бег своих лошадей, побросали все: оружие, провизию. До глухих мест Синайского полуострова Саладин добрался только с сотней спутников. Это все, что осталось от его армии, которая заставляла трепетать Иерусалим. Большая часть его верных мамлюков пала в бою близ Вади ад-Дахра, а другая укрылась в иудейских горах. И Саладин без проводника, без провизии и фуража двинулся по пескам, превращенным проливными дождями, длившимися десять дней и десять ночей, в болота. Лошади гибли одна за другой. Изнеможденные, голодные, несчастные, они вынуждены были продолжать свой путь пешком. Потерявшись и следуя не тем путем, они чуть было не попали в руки франков, рыщущих по стране в поиске беглецов. «Все те, — рассказывает Абу Шама, — кто не был убит во время этого отступления, кто выжил во время перехода через глухие места без проводника и без воды, погибли в пустыне». Ко всему прочему, разбойничьи шайки бедуинов, дожидавшиеся, подобно падальщикам, исхода битвы, чтобы наброситься на побежденных, заняли район. Те мусульмане, кому удалось сбежать от франков, вытерпеть жажду, миражи пустыни, были схвачены этими злобными кочевниками. Таким образом, преследуемый, терпящий лишения, от которых погибло столько его спутников, оплакивающий потерю Аиссы Юриста, своего блестящего штаба, состоящего из эмиров, убитых либо плененных, и своих лучших войск, изнуренный Саладин 8 декабря 1177 года добрался наконец до Каира. А ведь упорные сторонники Фатимидов, полагая, что он умер, уже делили его наследство.

Эта Аскалонская битва, называемая арабскими авторами битвой при Рамле, является одной из самых великих побед франков на Святой Земле. Если бы в тот момент семнадцатилетний иерусалимский король имел хотя бы чуть больше тысячи воинов — как раз столько было у графа Филиппа Фландрского, затеявшего небольшую войну близ Хамы, — если бы византийский флот не снялся с якоря несколькими днями раньше, Египет, о котором они мечтали в течение долгих лет, был бы ими завоеван почти без сопротивления и Саладин был бы сокрушен. Но сирийские франки из-за разногласий не смогли воспользоваться военным успехом своих армий и победой мужественного прокаженного короля, несмотря на ужасную болезнь решившегося на сражение в час, когда, казалось война с Саладином проиграна. В тот поистине великий день Бодуэн IV доказал, что он мог бы быть одним из самых великих королей Иерусалима. Но увы! Его неизлечимая болезнь не оставила ему шансов. Единственный победитель Саладина на поле битвы, юноша, который едва держался на ногах, но чья телесная слабость компенсировалась незаурядной волей, вскоре умер… умер, еще воюя с Саладином. Какой урок для его преемников! Саладин единственный понял, насколько близок он был от гибели. В письме к своему брату Туран Шаху в Дамаск, излагая детали своего разгрома, он писал, что, «вероятно, ему свыше предначертано свершить великие деяния, потому что в тот день Небо спасло ему жизнь».

После благодарственного молебна, отслуженного в Святом городе, Бодуэн IV решил укрепить свою галилейскую крепость, чтобы черные дни, предшествовавшие его Аскалонской победе, больше никогда не повторились. По совету тамплиеров он пошел на большие расходы и повелел построить между озерами Хулэ и Тивериадским крепость «Брод Якова», откуда христиане могли бы наблюдать за переправой через верхний Иордан и контролировать великий торговый путь из Сафеда в Дамаск. Строительство этой цитадели, расположенной в одном дне пути от Дамаска, как отмечает историк Макризи, вызвало у Саладина серьезную тревогу. Он видел в ней угрозу сирийской столице и своей торговле. Эта крепость была выстроена за шесть месяцев. Если верить Абу Шаме, она была необычайно мощной: «Толщина ее стен составляла пять метров, камни, из которых она была сооружена, представляли собой валуны около трех с половиной метров каждый, количество этих камней переваливало за двадцать тысяч и каждый камень обошелся более чем в четыре динара». Гарнизон этой крепости состоял из восьмидесяти рыцарей и их оруженосцев, пятнадцати военачальников, каждый из которых командовал группой из пятидесяти солдат, а также каменщиков, кузнецов, плотников, полировщиков и оружейных мастеров. В ее арсенале хранилась тысяча кольчуг.

Пока прокаженный король покрывал себя славой под Аскалоном, регент его королевства граф Триполи и изнеженный граф Фландрии, который так опасался за своих воинов в суровом климате Египта, осаждали Харим на севере Сирии. Эта укрепленная крепость, расположенная между Алеппо и Антиохией как раз в одном дне езды верхом и до одного и до другого города, принадлежала несчастному сыну Нур ад-Дина и управлялась его армянским визирем, чьи запутанные авантюры являются примером тех бесчисленных интриг, которые плелись вокруг восточных царьков их домочадцами в тюрбанах. Когда христиане предстали перед воротами Харима и со всей учтивостью заявили, что давний договор о дружбе предусматривает среди всего прочего и их суверенитет над городом, жители захлопнули ворота, и христианам ничего не оставалось, как начать осаду крепости. Но, по правде говоря, при чтении хроник, созданных нашими историками, обнаруживается, что для осаждавших это предприятие было скорее забавой. Если верить Гильому Тирскому, то они развлекались игрой в кости, дремали под солнцем у своих палаток, часто возвращались в Антиохию, чтобы пировать в тавернах, проводить беззаботные ночи в божественном и распутном городе в компании с веселыми молодцами, которые вместо того, чтобы сражаться, посвящали все свое время уходу за своим телом, тщательно натирая его благовониями. И в то время, когда большинство рыцарей графов Фландрии и Триполи отдыхали в антиохийских банях, сын Нур ад-Дина прибыл под Харим. Впрочем, городские ворота не открылись и для него. Ситуация для обеих армий становилась пикантной. Они гарцевали на великолепных жеребцах, демонстрировали свои штандарты и знамена, приветствовали друг друга на расстоянии на виду у изголодавшихся жителей Харима. Чтобы начать переговоры, сын Нур ад-Дина тайно послал своих представителей к графу Триполи, и тот, вполне удовлетворенный полученным вознаграждением, приказал свернуть свои палатки и вернулся в свое княжество, оставив разбираться со всем компаньонов. Бароны, догадываясь об истинном мотиве его возвращения, не имели никакого желания одни расхлебывать всю эту историю. Они намекнули сыну Нур ад-Дина, что тоже не прочь дать себя подкупить, и, получив свою долю, свернули лагерь. Граф Фландрии погрузился со своими рыцарями на галеры и отбыл в Европу. Что же касается Салиха, то он вошел в Харим, приказал отсечь несколько голов, и прежний порядок был восстановлен.

После года затишья, вызванного эпидемией чумы, которая свирепствовала на всем Ближнем Востоке, военные действия между христианами и мусульманами возобновились. В апреле 1179 года, в сражении, названном «долина Родников», иерусалимский король убил нескольких пастухов неверных и завладел их баранами. Месяц спустя Саладин осадил крепость «Брод Якова», уничтожил урожай христианских поселенцев, разгромил тамплиеров в Мердж Айюне. Несмотря на нечеловеческие усилия Бодуэна IV, пытавшегося оказать крепости помощь, она была захвачена, а ее гарнизон погиб в огне. В плен к Саладину попали несколько знатных пленников, в том числе и великий магистр ордена тамплиеров. Победители расправлялись с христианами с неоправданной жестокостью, мстя за свое поражение под Аскалоном. «Трупный смрад, — пишет Ибн ал-Асир, — был так силен, что вызвал эпидемию, явившуюся причиной смерти десяти эмиров из окружения Саладина». Макризи в свою очередь добавляет: «Мусульмане забрали с собой сто тысяч единиц оружия и значительные запасы продовольствия. Саладин приказал снести крепость и засыпать находившиеся там колодцы». С высоты тивериадских стен Бодуэн IV наверняка видел, как горит эта крепость, которая стоила ему стольких трудов и по праву считалась одним из лучших оборонительных сооружений Галилеи. Страдающий как никогда, заживо снедаемый неизлечимой болезнью, он заключил с Саладином перемирие на два года. Разумеется, в нем нуждалось только Иерусалимское королевство. Графа Триполи и его союзников, отказавшихся соблюдать это перемирие, Саладин наказал, вторгнувшись в их палестинские фьефы. «Он совершил несколько коротких переходов, — рассказывает Гильом Тирский, — чтобы опустошить страну».

Глава X

От берегов Евфрата к берегам Иордана

Рядом с княжеством Антиохия, на северо-западе, находилась Малая Армения, где правил Рубен III, крепил союз между франками и армянами, женившись на Изабелле, дочери Онфруа III Торонского и Этьеннетты де Мильи, и враждовал со своим могущественным соседом Килиджем Арсланом, пятым по счету сельджукским султаном, обосновавшимся в Малой Азии. Рубен ненавидел турок-сельджуков, чьи предки нанесли смертельный удар по политической и духовной жизни армян, вторгнувшись в их родной край. Он помнил, как за сто лет до его восшествия на престол фанатичные и жестокие турки-сельджуки вынудили его народ бежать на запад, чтобы избавиться от притеснений захватчиков. Труднодоступная Киликия показалась им удобным местом для создания национального королевства. Армяне, исконные враги турок, сочли необходимым наладить дружественные связи с франкскими государями, основавшими христианские государства на севере Сирии, и они вступили с ними в союз, так как понимали: чтобы противостоять воинствующему исламу, следует держаться друг друга. Таким образом, они присоединились к христианам, установившим преграду, сдерживающую мусульманскую волну, которая, с каждым разом становясь все сильнее, наводняла Старый Свет, еще не оправившийся после варварских нашествий.

Рубен III завоевал Иконийский султанат и овладел несколькими турецкими деревушками. Килидж Арслан попросил Саладина помочь прогнать захватчиков со своих земель. Тот, будучи дальновидным политиком, не желал стяжать лавры для другого и предпочел сам объявить войну королю Малой Армении, виновному в связях с врагами ислама. Он захватил его королевство, разгромил его войско, осадил его столицу, взял ее штурмом, разграбил и навязал условия мира. Рубен III был вынужден выполнить все его требования: освободить турецких пленников, которых он удерживал, и, кроме того, оплатить военные расходы победителя. Иконийский султан горячо поблагодарил Саладина и попросил его от имени всех небольших государств этого региона быть отныне представителем их интересов и способствовать заключению всеобщего мира, гарантом которого он и являлся бы. Таким образом, Саладин стал арбитром в решении возможных конфликтов, способных столкнуть друг с другом, в ущерб единству мусульманских народов, многочисленных князей этой части Малой Азии. Его власть над мусульманским миром значительно возросла, и он мог, опираясь на Каир, Дамаск, Алеппо и новые объединенные вокруг него месопотамские государства, вести одновременно тонкую и прагматичную политику. 20 октября 1180 года, на берегах Евфрата близ Джераблуса, между ним и Килиджем, султанами Икония, Синджара, Арбелы, Мардина, Дьярбекира и Рубеном III, королем Малой Армении, побежденным великим курдским воином, был торжественно заключен договор о дружбе, как сказали бы сегодня — пакт о ненападении. Во всех месопотамских племенах, чтобы отпраздновать это событие, были зарезаны бараны. И Саладин, дав своим войскам отдохнуть, вернулся в Египет, прославляемый поэтами, которые уже рассказывали об этом новом грозном воителе Аллаха удивительные легенды.

1180 год оказался роковым для многих властителей: Франция потеряла Людовика VII, Рим — папу Александра III, Византия — Мануила Комнина, Багдад — аббасидского халифа Ал-Мустади, Мосул — Сайф ад-Дина Гази. Филипп-Август наследовал Людовику VII, Луций III — папе Александру III, Алексий II — Мануилу Комнину, Ан-Назир — халифу Ал-Мустади. Как только новый повелитель правоверных получил мантию и посох Пророка, он поспешил отправить Саладину жалованные грамоты, подтверждающие титулы, которые даровал ему его предшественник.

18 ноября следующего, 1181 года сын Нур ад-Дина заболел, а спустя четыре дня его состояние настолько ухудшилось, что ворота крепости Алеппо, где он агонизировал, закрыли. Созвав своих эмиров, он заставил их поклясться, что они избавятся от опеки Саладина и будут верны султану Мосула, которого он назвал своим преемником. Это означало отказ от договора, подписанного ранее с Саладином, и все же Алеппо ждало жестокое разочарование. Как только сына Нур ад-Дина похоронили, султан Мосула отправился в Алеппо, но то ли опасаясь помех со стороны Айюбидов, то ли по совету своего визиря, который не страдал избытком честности, он предпочел отдать Алеппо своему брату Имад ад-Дину в обмен на султанат Синджар, конечно, менее блестящий, зато куда более спокойный. Имад ад-Дин согласился на этот обмен и, обосновавшись в Алеппо, 19 мая 1182 года принял титул султана Сирии. Таким образом, Алеппо вновь становится очагом сопротивления.

Пока решалась судьба Северной Сирии, Саладин возобновил завоевание Йемена. Наши читатели помнят, что он заставил признать в этих удаленных районах власть своего брата Туран Шаха, но тот не испытывал никакого желания исполнять возложенные на него Саладином обязанности. Он вернулся в Сирию, занял высокий пост в Дамаске, потом в Баальбеке и наконец в Александрии, где он бесславно умер от последствий чревоугодия и слишком частого времяпрепровождения в гареме. Эмиры, на которых он оставил Йемен, отказались после его смерти посылать Саладину положенную дань. Они заперлись каждый в своих владениях и прикинулись глухими, когда казначеи Каира настоятельно напомнили им, что налоги еще не собраны. Саладин сместил строптивых эмиров и назначил на их место Сайфа ал-Ислама. Тот отправился в Йемен с войском, вступил в борьбу с мятежниками, изгнал их и стал регулярно платить налоги в центральную администрацию Египта.

Неожиданно, как гром среди ясного неба, на Восток пришла ошеломляющая новость. Рено де Шатильон готовился нанести по исламу удар, захватив его святыню — Мекку, осквернив могилу Пророка в Медине, и повергнуть неверных в трепет этим неслыханным доселе в истории предприятием. Он хотел сжечь Каабу, разграбить «Лучезарную» Медину и святой город Мекку, к которому пять раз за день приходило двести миллионов молящихся, город, кишащий паломниками, прибывавшими со всех континентов, чтобы пасть ниц перед знаменитым «черным камнем», оправленным в серебряную оболочку, рай для верующих и богатых банкиров. Мекка… Сколько пилигримов совершили долгое путешествие по враждебным пустынным пространствам благословенной Аравии, чтобы увидеть, как поднимаются над горизонтом ее священная мечеть, пройтись по земле, обожженной беспощадным аравийским солнцем, чтобы достигнуть ее в месяц рамадан, послушать ее поэтов и обрядиться в ихрам, покаянную одежду! За эти несколько месяцев они терпели усталость, всевозможные лишения, малярию, пили воду из колодцев, наполненных отбросами, видели, как сотнями умирают их спутники, такие же пилигримы, их грабили племена Хиджаза, прошли огонь и воду, чтобы иметь возможность облачиться перед священной Каабой в чистое покрывало из белой шерсти. Под этой ритуальной одеждой пилигрим должен был отстраниться от соблазнов мира, погрузиться в медитацию и молитвы, чтобы достичь состояния благодати, которое останется самым чудесным воспоминанием на всю его жизнь. Он должен был целиком отдаться Богу, подобно чистой и непорочной душе. Каждый вечер, с самого его прибытия, в этом одиноком мире, где и душа, и небо, и земля так созвучны друг другу, он обязательно произносил последпюю молитву уходящего дня, самую прекрасную, ту, которая напоминает правоверным, как Моисей, преследуемый фараоном, и, обеспокоенный за судьбу своей жены и детей, избавился от своих напастей благодаря добрым ангелам: «Господи! Здесь Твоя святая земля. Я произнес все Твои слова, ведь слово Твое — сама правда. Тот, кто входит в Твой храм, находит там свое избавление. Господи, защити от огня мое тело и мою кровь, спаси меня в день воскрешения Твоих слуг». Эта молитва добавлялась к тысячам других молитв, которые тихо возносились в ночи. Каждый пилигрим издавал возглас поклонения, сорвавшийся когда-то с губ Пророка: «Я здесь, Господи, я всегда приду по Твоему зову. У Тебя нет более верного слуги, чем я. Я здесь». На следующий день, сразу же после утренней молитвы, пилигримы в сопровождении имама покидают Мекку, чтобы отправиться в долину Мина. Они проводят там весь день и всю ночь, вымаливая прощение за свои грехи и исполняя предписанные обряды. Затем они достигают горы Арафат, ждут, когда солнце скроется за горными вершинами, чтобы собрать семь маленьких камней и бросить их потом вокруг себя, повторяя тем самым, как это будут делать и их сыновья, и сыновья их сыновей, жест Авраама, который, собираясь принести в жертву своего сына, кидал в дьявола булыжники. Но дьявол все еще здесь, и его проклятия ложатся на суровый пейзаж горы Арафат. Не он ли, приняв форму искромсанных теней, оживляется при луне, подобно ползучим тварям? Не его ли голос разносится ветром в песках? Не воплотился ли он в ту африканскую собаку, воющую на луну? И пилигримы шепчут молитву, чтобы защитить себя от колдовства и напастей: «Я здесь, Господи, я всегда приду по Твоему зову. У Тебя нет более верного слуги, чем я. Я здесь». Наконец рассвет избавляет их от видений. И солнце, быстро поднимающееся из-за проклятых гор, возвращает людям и вещам их обычный вид. Начинается десятый день паломничества. Это день Байрама, в который предписано совершать жертвоприношения. Овец и верблюдов режут тут же, на месте, и земля с жадностью пьет их кровь. Со всех сторон правоверные зажигают костры, и с окрестностей сбегаются кочевники, чтобы получить свою часть внутренностей убитых животных. Затем пилигримы возвращаются в Мекку. И тогда они могут уже снять свои ритуальные покрывала.

Рено де Шатильон начал готовиться к походу. Его первой целью была Медина, где могила Мухаммада напоминала прибывающим паломникам о легендарных временах ислама. Совершив фантастический бросок в восемьсот километров через пустыню, он проник в Хиджаз, сжег города Табук и Тайму (последний в письме к халифу Багдада Саладин называл «прихожей Медины»). Затем он направился к Священному городу. Но встревоженный правитель Дамаска вошел на территорию Керака и Монреаля и, благодаря быстрому маневру, заставил Рено де Шатильона отложить задуманное на более поздний срок. Возвращаясь форсированным маршем к Галилее, Рено де Шатильон захватил богатейший священный караван, который, выйдя из Дамаска, направлялся в Мекку со своими аптекарями, окулистами, ортопедами, омывателями трупов, сирийским махмалем, пирамидальным сооружением, покрытым зеленой тканью, вышитой золотом. Этот пустячок принес ему двести тысяч золотых византийских монет и неприятности, которыми он пренебрег. Но если Рено де Шатильон мало заботился о политических последствиях своего поступка, то при иерусалимском дворе дела обстояли совсем иначе. В действительности этот караван пилигримов, только доверяя перемирию, заключенному между Бодуэном IV и Саладином, решился пересечь христианские земли. Приведя плененных пилигримов в крепость Керака и отобрав их богатства и дары, предназначенные для Каабы, Рено де Шатильон нарушил слово, данное его королем. И этот насильственный акт мог привести к разрыву договора о перемирии. Саладин выразил иерусалимскому королю протест и потребовал немедленного освобождения своих подданных и возвращения верблюдов, ковров, золота и двадцати пяти квинталов украденных свечей. Бодуэн IV, возмущенный поведением своего вассала, поспешил отправить к нему тамплиеров и госпитальеров, чтобы упрекнуть в вероломстве и уговорить вернуть награбленное. Но тот и слушать ничего не захотел. Он заносчиво ответил королевским посланникам, что «лучше и быть не может, чем заставить короля нарушить клятву». Недовольный правлением государя, ослабленного страшной болезнью, Рено де Шатильон, могущественный сеньор, разместившийся на одной из самых чувствительных точек границы, разделяющей ислам и христианство, не побоялся вступить в конфликт с королевской властью, временное бездействие которой делало возможным подобное поведение. Прокаженный король принес Саладину свои извинения. В это время на египетский берег бурей был выброшен христианский корабль, следовавший из Апулии с двумя тысячами пятьюстами пассажиров. Саладин приказал пленить посланных ему Небом христиан и начал готовить поход против Иерусалимского королевства. 11 мая 1182 года он в очередной раз покинул Каир, сделал остановку в своем новом замке Садр и спустя шесть дней прибыл в Айлу. Иерусалимский король созвал военный совет, который решил, что все находящиеся в Палестине войска необходимо сосредоточить в Кераке, чтобы преградить Саладину дорогу. Но франкам не удалось перехватить мусульманскую армию, которая, выйдя со стороны Акабского залива, проследовала по Дарб ал-Хадж, великому караванному пути, ведущему из Египта в Сирию параллельно старой римской дороге, и остановилась в Ал-Газе, а затем в Джебре. Появившись близ Монреаля, конница Саладина сожгла весь урожай и вырубила виноградники. «Ваш слуга, — сообщал тогда Саладин багдадскому халифу, — прибыл в эти края. Огонь истребил все в округе, и правосудие свершилось». После этого Саладин повернул на восток и через Ал-Азрак и Басру попал в Джебель Хоран, еще хранивший память об Иуде Маккавее, который, после того как овладел этим городом, перерезал все мужское население. До Дамаска он добрался в июне. Пока он возвращался в сирийскую столицу, его племянник воевал в Галилее и захватил крепость Хабис Джалдак, считавшуюся неприступной. Возвышавшаяся на землях на юго-востоке Тивериадского озера (на южном берегу Ярмука), откуда можно было наблюдать за «юго-восточными землями», эта крепость под командованием Фулька Тивериадского была высечена в скале и состояла из трех жилых этажей, которые сообщались между собой благодаря узким коридорам, прорубленным в скале. Единственным подступом к ней служила тропинка, идущая вдоль обрыва; пройти здесь не без риска для жизни можно было только по одному. Но мусульманам понадобилось лишь пять дней, чтобы овладеть ею. Падение этого форпоста было тяжело воспринято в Иерусалиме. Ходили даже слухи, что Фульк Тивериадский продал крепость неверным. На самом деле ее гарнизон был слишком мал: всего небольшой отряд рыцарей и сержантов, которые руководили наемниками, набранными из местных жителей и получавшими королевское жалование. Совершив столь быстрый набег на территорию врага, племянник Саладина отправился в Дамаск, ведя за собой тысячу рабов, чтобы продать их на рынках, и двадцать тысяч голов скота. Что же касается самого Саладина, то он, отдохнув несколько недель в Дамаске, возобновил войну. Он задумал захватить Самарию и Галилею, но, не имея сил сражаться с христианами, стяжавшими себе славу в Афрабале, на юго-востоке от Назарета, которые скорее бы дали себя убить на месте, чем оставили бы эти земли, он повернул на север, присоединился к основной части своего войска, поджидавшей его между Райаком и Джуб-Дженином, пересек Ливан и появился перед Бейрутом. В течение трех дней город подвергался непрерывному штурму. Атаки следовали одна за другой, так что у жителей не было даже времени, чтобы поесть и передохнуть. Но, несмотря на упорство, Саладину так и не удалось взять ливанский порт. Эта неудача свидетельствовала о том, что, хотя Иерусалимское королевство и находилось в тяжелом положении, оно еще было в состоянии постоять за себя и доказало врагу, что нескольких набегов вовсе не достаточно, чтобы покончить с ним. Желание сопротивляться и у Бодуэна IV, и у его верных вассалов было очевидным. Даже в лице столь тяжело больного короля анжуйская династия неотступно исполняла роль покровителя расположенных в Сирии франкских государств.

В то время пока епископ Эд освобождал от мусульман ливанское побережье, Рено де Шатильон, который не отказался от своих честолюбивых планов обратить в прах Каабу и Мекку и заставить ислам трепетать, завладев останками Пророка, собирал в своей гордо возвышающейся крепости союзников, согласившихся принять участие в его походе не только исходя из идеологических соображений этой беспрецедентной авантюры, но и в надежде заполучить сокровища, веками копившиеся в священном городе. Рено де Шатильону необходимы были люди его закалки, жестокие, храбрые, бесчестные. И он их нашел. Бароны в поисках земель, титулованные франкские солдафоны без страха и без совести, не страшащиеся ни бога, ни дьявола, неудачники, которые не смогли получить земли во время крестовых походов, простые воины, несущие меч, подобно кресту, — все они явились на службу к этому ниспосланному провидением Рено де Шатильону, обещавшему прославить их и сделать соучастниками своего триумфа. Собрав людей, хозяин Керака покинул свой фьеф. Поскольку его первая попытка добраться до Медины через пустыню не удалась, он решил атаковать святыни ислама с аравийского берега, спустив в воды Красного моря флот. Таким образом, неутомимый путешественник, который обошел всю Сицилию, Месопотамию, Палестину и даже степи Вади-Араба, не колеблясь решился превратить своих рыцарей в корсаров и бросить их на абордаж мусульманских судов, бороздивших Красное море, чтобы помешать их торговле и преградить дорогу паломникам, следовавшим из Африки в Азию, а потом сновать от одного берега к другому, сжигать порты и наконец высадиться в выбранном им месте и устремиться на Мекку, парализованную слухами об их подвигах. И эта экспедиция была подготовлена. Ибн Джубайр утверждает, что Рено де Шатильон стремился завладеть телом Мухаммада и перевезти его на свои земли, чтобы арабский мир совершал сюда свои паломничества и платил ему за проезд и защиту!

Еще за несколько лет до этих событий правительство Каира организовало морскую флотилию, которая под командованием командиров, знавших романские языки и переодетых во франкскую одежду, проникла в порт Тира, ограбила и сожгла несколько судов. На обратном пути она захватила парусные суда, перевозившие паломников, которых впоследствии продали в рабство. Но Рено де Шатильон задумал все с куда большим размахом. Он построил, по всей видимости в самом Кераке, пять больших галер и легкие быстрые суда, части которых были перевезены на спинах верблюдов прямо к берегам Красного моря, где их и собрали, а затем погрузили в них провизию и оружие. Так началась эта одиссея. Месяц за месяцем пираты бороздили Красное море, сжигая порты Хиджаза и Йемена, мусульманские фелуки, грабя и убивая паломников, застигнутых врасплох в своих саванах, которые они везли с собой, чтобы освятить. Их видели и вдоль нубийского берега. Они высаживались в Айдабе, где транзитом останавливались караваны, шедшие из Асуана, Эдфу и Куса. Они сожгли самбуки, которые там нашли, разграбили запас продовольствия, предназначенный для снабжения Мекки и Медины. Их видели повсюду: разбойничая на море и приводя в ужас священные караваны, которые избегали портов и берегов, часто посещаемых христианским флотом, они прервали всю навигацию. В конце концов Рено де Шатильон и его люди высадились между Мединой и Меккой в Рабеге и Ал-Хауре. Следует заметить, что правитель Керака в совершенстве владел топографией этого района, запретного для немусульман. Он хотел пойти по пути Священного каравана, который, выходя из Рабега, пересекал совершенно бесплодную равнину, зажатую между черными базальтовыми скалами, удобными для засады. «Вдохновенный путь», отмеченный гекатомбами скелетов, путь, который вел к святым для ислама местам. Проведя весь день в седле, они достигли Медины. Жадные до грабежа бедуины поспешили предложить свои услуги в качестве проводников и показали дорогу к священным городам. «Мы не сеем ни зерно, ни просо, — говорили они. — Наш урожай — это пилигрим». Весь исламский мир был в ужасе. Жители Мекки и Медины в любой момент ожидали увидеть проклятых рыцарей. Арабские историки рассказывали о смятении, охватившем Египет и всю Аравию. «Жители этих областей пребывали в страхе, — пишет Абу Шама, — и рассматривали это неожиданное нашествие, как роковой удар. Никогда еще мусульманская земля не оглашалась подобной новостью. Никогда еще нога христианина не ступала в эти места. Повсюду верили, что настал час Страшного Суда».

Однако ответный удар не заставили себя долго ждать. В Каире брат Саладина Малик ал-Адил приказал немедленно разобрать двести судов, которые защищали вход в порт Дамьета, перевести их волоком до Кулзума, там собрать, вооружить и спустить на воду. Тем временем он подготовил экипажи, набранные из бесстрашных магрибинцев, во главе с Хасаном ад-Дином Лу-Лу. Как только египетский флот был готов, он снялся с якоря и настиг христианские суда в Ал-Хоре. Франки оказали упорное сопротивление, но были вынуждены оставить свои корабли и укрыться в горах на берегу. В конце концов они достигли ущелья, открывавшего дорогу в Мекку. Истощенные, мучимые жаждой, малярией, страдающие от зноя, атакованные с тыла племенами бедуинов, даже теми, которые до этого предлагали себя в качестве проводников до Каабы, теснимые, без продовольствия и других запасов, они были большей частью перебиты или взяты в плен. Неизвестно каким образом, но Рено де Шатильону удалось сбежать. Часть пленников привели в Ал-Мину и забросали камнями в день великого Байрама. Другие были отвезены в Каир и в Александрию. Ибн Джубайр оставил нам волнующий рассказ, повествующий о прибытии этих пленников в Египет: «Когда в апреле 1183 года мы находились в Александрии, мы стали свидетелями того, как огромная толпа собралась, чтобы посмотреть на христианских пленников, которых должны были провести по городу, посаженных на верблюдов задом наперед, под звуки труб и литавр. В ответ на наши вопросы мы услышали рассказ, сколь жалостливый, столь и ужасающий. Отряд сирийских христиан построил близ Кулзума флот, который в разобранном состоянии был переправлен через пустыню местными арабами. На побережье корабли были собраны, закреплены с помощью гвоздей и спущены на воду. Эта эскадра бороздила Красное море, и христиане причинили исламскому миру такие страшные беды, какие еще никогда не обрушивались на его голову. Но самое ужасное, во что мы даже не могли поверить, это то, что они осмелились двинуться на Мекку и Медину, чтобы извлечь [тело] Мухаммада из его могилы». После того как сподвижники Рено де Шатильону были показаны народу, их публично казнили в день Жертвоприношений, как бы говоря тем самым, что «ни один из них не сможет больше указать христианам, даже если они захотят вернуться, пути, пересекающие Красное море, и дорогу к святым городам».

Вот так закончилась эта авантюра, которая привела смелое христианское войско к воротам Мекки. Но Рено де Шатильон не погиб. И отныне у Саладина не было более жестокого врага, чем он.

Вернувшись в Дамаск, Саладин не без удивления узнал, что Мосул и Иерусалим вели переговоры с целью объединить свои усилия, чтобы изгнать Айюбидов из Сирии. «Я удостоверился, — пишет Саладин багдадскому халифу, — в том, что люди Мосула сговорились со злейшими врагами правоверных. Они тщетно пытались сохранить свою сделку в секрете, но письма мятежников говорят сами за себя, кроме того, у меня есть свидетели, которые присутствовали при составлении текста договора. Султан Мосула пообещал христианам отдать мусульманские крепости Тибнин и Баниас и возвратить франков, томившихся в плену не только в его городах, но также и в городах, которые он надеялся захватить с помощью иерусалимского короля». Это соглашение было действительно в течение одиннадцати лет. Таким образом, султан Мосула предлагал Бодуэну IV договор о взаимопомощи, ибо он, в свою очередь, был обеспокоен проводимой Саладином политикой покровительства небольшим эмиратам Месопотамии. Правитель Алеппо со своей стороны, будучи единственным защитником интересов Зенгидов в Сирии, верный обещаниям, данным у постели умирающего сына Нур ад-Дина, официально порвал с Дамаском и поддержал эту неожиданную коалицию мусульман и христиан. Намерения объединившихся были ясны: обрушиться на Дамаск с двух сторон, с долин Оронта и с Иордана.

Не дожидаясь результатов начатых Мосулом, Алеппо и Иерусалимом переговоров, Саладин первый ударил по своим противникам. Он пересек Месопотамию, переправился через Евфрат в Биреджике, соединился с несколькими оставшимися верными ему месопотамскими вассалами и занял Эдессу, ранее бывшую столицей христианского графства, занимающую в бассейне Хабура исключительно важное положение. Не дав своим войскам отдохнуть, он захватил Ракку, поднялся по Евфрату до Хабура, подчинил Ниссибин и Хассетш. Вся плодородная долина Хабура (а в средние века этот район был ведущим производителем хлопка), хранившая следы стольких исчезнувших цивилизаций, была захвачена. Саладин поделил ее на военные держания. И 10 ноября 1182 года он подошел к Мосулу, где с высоты крепости можно любоваться волнующими руинами Ниневии.

Султан Мосула его ждал. Он собрал в городе, известном своими «золочеными и шелковыми тканями», огромное количество провизии и оружия. Он мог продержаться очень долго, так как Саладин, оторванный от своих продовольственных баз, был вынужден довольствоваться скудными сельскохозяйственными ресурсами засушливого Джебель Синджара. Мосульский султан рассчитывал измотать своего врага, не вступая в битву, всласть посмеяться над Саладином, спрятавшись за толстыми стенами, посмотреть, как силы будут постепенно оставлять его и как в конце концов он попросит пощады. И действительно, сирийская армия, уставшая от бесконечных переходов по пустыням, ужаснулась, обнаружив в Мосуле настоящий укрепленный лагерь и страшные машины, изрыгавшие огненную смесь из нефти. Но Саладин сумел поднять упавший было дух своих воинов, напомнив о былых победах, а, главное, пообещав им богатства, скопившиеся на городских базарах. Так проходили недели. И вот одна злосчастная домашняя туфля, оказавшаяся там случайно, решила исход борьбы. Однажды, когда Саладин вместе со своими эмирами осматривал военные укрепления и рискнул подъехать поближе к городским стенам, один из защитников осажденного города осыпал его ругательствами и бросил в его группу свою сандалию, набитую гвоздями. Эта старая туфля ударила в живот шейха племени Ассадидов, арабского племени, известного своей храбростью. Тот поднял башмак и, показывая его Саладину, сказал: «Смотрите, каким оружием эти люди рассчитывают нас прогнать. Очевидно, они принимают нас за толпу рабов. Я не привык сносить подобные оскорбления. Ведите меня на врагов, достойных моей смелости, или я отправлюсь домой». Оставив Саладина, он вернулся в свою палатку и сообщил об этом происшествии другим шейхам, которые привели свои племена на подмогу Саладину под стены Мосула. Переходившая из рук в руки сандалия была воспринята каждым из этих, бесспорно, отважных, но также и особо чувствительных к подобным обидам, угрожавшим не только их престижу, но и престижу их предков, вождей как личное оскорбление. Они вовсе не хотели, чтобы эта история, исправленная и приукрашенная острыми на язык кочевыми поэтами, обошла племена Месопотамии и благословенной Аравии и чтобы ее невольный герой сохранился в памяти потомков как получивший при осаде Мосула удар башмаком. Саладин в свете последних событий и под нажимом своих союзников, грозивших покинуть его, снял осаду Мосула. Да будет благословенна эта туфля! Она избавила Мосул от резни, пожаров и, возможно, даже от разрушения.

После неудачи под Мосулом Саладин в пятый раз появился под стенами Алеппо, чтобы наказать его правителя за вероломство. Задача оказалась несложной. Алеппские купцы устали от междоусобных войн и соперничества султанов, ведь все это негативно сказывалось на торговле и с каждым днем сокращало долю шелка и пряностей. И к тому же обозначился истинный характер Саладина. Сын Нур ад-Дина умер, и в глазах подданных Саладин больше не был неблагодарным мятежником, который отнял Дамасский султанат у его законного зенгидского владельца. Его популярность на Востоке росла. От Нила до Евфрата, от границ Нубии до армянских гор и даже в Иерусалиме никто не осмеливался отрицать его могущество, выгоду из которого в конце концов извлекал только ислам. До сих пор бесплодные споры вассалов за власть только вредили единству сирийского ислама. И вот под нажимом своей знати правитель Алеппо решил, что уступить место будет разумнее, тем более что тайные эмиссары Саладина разведали о настроении, царящем в гарнизоне и среди народа, и отчасти купили их расположение. В Алеппо Саладин въехал как триумфатор. Толпа его бурно приветствовала, а поэты приступили к работе. Один из них, Махи ад-Дин бен Эзеки, кади Дамаска, посвятил ему лирическое стихотворение, в котором среди прочих приятных вещей говорилось следующее: «Султан, ваша грозная сабля завоевала для вас Алеппо во время сафара. Мой ум, способный заглядывать в будущее, предсказывает вам еще более блестящую победу в луну раджаба — победу над Иерусалимом».

Глава XI

Сеньор Керака

Пока Саладин был в Мосуле, христиане не сидели сложа руки. Верные своей политике, они снова начали разорять земли мусульман и подстерегать их караваны, совершая набеги вплоть до самого Дамаска, терроризируя население, с лихвой платя за прошлые обиды. В сентябре 1182 года они разграбили район Басры, отравили воду в колодцах, выкопанных вдоль великой дороги Священного каравана. Набросав туда всевозможной падали, они ринулись, как саранча, на богатые «земли Суэца», контроль над которыми они потеряли. Гильом Тирский весьма красноречиво описывает виноградники, оливковые деревья и великолепные пастбища этой плодородной области. Христиане вновь вернули себе замок Хабис Джалдак, отвоеванный у них месяцем раньше. Сведения, сообщаемые Гильомом Тирским о взятии этой крепости столько раз оспаривались, что заслуживают, чтобы мы уделили им внимание: «Франки привели с собой каменотесов, которые продолбили вершину горы. Другие рабочие сбрасывали отделяемые с огромным трудом обломки скал на дно долины. Работа тормозилась из-за залежей кремния, отрезавших доступ к меловым пластам. Поскольку, обрабатывая кремень, молотки затуплялись, то другие рабочие тут же чинили испорченный инвентарь. Мастера сменяли друг друга и днем и ночью. Часть войска поднялась на вершину горы, чтобы защищать камнетесов, в то время как остальные расположились в долине, не давая врагу возможности совершить вылазку. Несколько отважных молодых дворян, еще не посвященных в рыцари, рискнули жизнью, пройдя по узкой тропинке, и приблизились к входу в гроты. Тем временем осажденные — а это были семьдесят мамлюков, отобранные самим Саладином из числа своих элитных войск — трепетали, слыша постоянные удары топоров, которыми долбили скалу над их головами. Они боялись оказаться в любую минуту раздавленными при падении свода больше, чем увидеть внезапно появившихся христиан. Зная, что на помощь Саладина нечего и рассчитывать, поскольку он находился со своей армией слишком далеко отсюда, они решили после трехнедельной осады сдать крепость».

Узнав о падении Хабис Джалдака, Саладин вернулся из Алеппо (в Дамаске он был уже 24 августа 1183 года) и возобновил кампанию. Он в который раз пересек Иордан, разорил и сжег деревню Бессан, покинутую христианскими поселенцами. Возле Айн-Джалута он застал врасплох франкское войско, возглавляемое красивым, но посредственным военачальником Онфруа IV Торонским, сыном Этьеннетты де Мильи, владелицы земли Трансиордании ~ «Госпожи Керака», слава о которой шла по всему Иерусалимскому королевству. Мусульмане убили множество христиан, захватили сотню пленников, чтобы продать их на дамасских рынках рабов, потеряв в этой битве только одного воина, имя которого сохранил для потомков Баха ад-Дин, личный секретарь и официальный историограф Саладина. 1 октября 1183 года владыка Сирии, узнав, что христиане направляются к форту Ла Фев, возвышавшемуся над эсдрелонской равниной, атаковал их аванпост, называемый в источниках «Родники Тюбани». Рено Сидонский, игравший важную роль в делах королевства, принял участие в этой кровавой битве. Воины бились спина к спине, «глаза в глаза», повествует Баха ад-Дин. Там, где прошел Саладин, деревни были стерты с лица земли. Он попытался даже разрушить греческий монастырь Святого Илии на горе Фавор. Но приближалась зима, и он дал отпуск тем из своих воинов, кто решил отправиться по домам, чтобы с пользой распорядиться награбленным. 14 октября 1183 года он вернулся в Дамаск.

После неудачи под Меккой и долгих, полных лишений скитаний, после чудесного побега от врага доблестный нечестивец Рено де Шатильон вернулся на свои земли, поправил свое здоровье, собрал оставшееся войско и начал пировать в Кераке, ожидая богатые мусульманские караваны, которые он намеревался ограбить, если судьба приведет их к его границам. Будучи уже легендарным блестящим властителем, он умел жить с той средневековой роскошью, которая так поражает наше воображение. Многие решались отправиться в дальний путь, чтобы увидеть того, кто мечтал добраться до тела Мухаммада и перевезти его в свое княжество, заставив тем самым мусульман платить себе налог за возможность прийти почтить своего святого Пророка. Сопутствовавшие ему успехи заставили всех позабыть о его изменах и вызывающем поведении по отношению к Бодуэну IV, несчастному государю, которого проказа сделала слепым. В тот момент Рено де Шатильон праздновал свадьбу своего пасынка Онфруа IV Торонского с Изабеллой, сестрой иерусалимского короля. Узнав об этом событии, Саладин решил, что ему также следует присутствовать на празднике. Он не забыл ни роскошных ковров, украденных когда-то, ни ущерба, нанесенного исламу властителем земель Трансиордании. Кроме того, крепость Керака, одна из самых важных в королевском домене, контролировала великую египетско-сирийскую артерию, по которой следовали караваны. Эта дорога очень заботила Саладина, ибо с того момента, как Рено де Шатильон обосновался в Кераке, торговые пути между Дамаском и Каиром благодаря действиям бывшего пленника Алеппо больше не считались безопасными. От этого в значительной степени пострадали интересы сирийских и египетских купцов. И вот Саладин вместе со своим братом ал-Маликом ал-Адилом и его египетскими отрядами, со своим племянником Таки ад-Дином, курдским войском и внушительным числом осадных машин осадил крепость Керака, где веселая толпа приехавших из Иерусалима баронов и знатных дам, шутов и музыкантов, поэтов и глотателей клинков праздновала бракосочетание принцессы.

Казалось, сама природа сделала эту крепость неприступной. Сооруженная по приказу Пайяна Кравчего в 1142 году из твердых красных и черных блоков вулканической породы, которую с трудом удалось обтесать, она была одной из лучших оборонительных форпостов королевства. Возвышавшаяся над широким плато, над Джебель ал-Теладж (Снежной горой), над пустыней Трансиордании и засушливыми пейзажами Мертвого моря, эта поистине впечатляющая цитадель сообщалась с городом, заложенным еще в античную эпоху, посредством одного-единственного коридора. Керак был действительно древним городом. Ведь именно отсюда выехала моавитянка Руфь, чтобы попасть в Вифлеем, где она должна была стать женой Вооза, предка Давида. Именно в Керак (библейский Kir Moab, или Kir Hareseth) Давид привез своих родителей, чтобы спасти их от преследований Саула. Месса, правитель Моава, заперся в этой крепости и оказал сопротивление Иораму, царю Израиля, и Иосафату, царю Иудеи. Исайя и Иеремия рассказывают о Кераке в своих бессмертных пророчествах.

И вот когда сторожевые посты заметили вдалеке мусульманскую армию, Рено де Шатильон укрылся со своими людьми в своем логове, куда не пустил никого из жителей окрестных земель, впрочем, как и христианское население города, даже женщин и детей. Саладин и мамлюки ворвались в предместье, перебив часть защитников и жителей, и достигли бы сердца крепости, если бы не храбрость одного французского рыцаря, который противостоял их штурму в одиночку, пока его товарищи в спешке поднимали подъемный мост. Граф Ивейн, «одинаково хорошо наносивший удары и правой, и левой рукой», окруженный мертвыми и умирающими, заплатив жизнью за свое геройство, спас крепость. «Также, — пишет Поль Дешан в своей замечательной работе «Оборона Иерусалимского королевства», — здесь следует упомянуть о благородном поступке, явившимся прекрасным примером господствовавшей тогда рыцарской этики, которую даже во время войны соблюдали как франкские, так и мусульманские государи. Новобрачная Этьенетта де Мильи послала окружившему замок Саладину часть яств со свадебного пира и, поприветствовав его через своих посланников, напомнила ему о том времени, когда она была еще ребенком, а он был пленником в этом самом замке и качал ее на руках. Саладин был весьма тронут и спросил, в какой из башен крепости находятся новобрачные. Когда ему ее показали, он приказал не метать камни в ту сторону и вообще не атаковать эту башню». Прекрасный поступок, но тем не менее он не помешал мамлюкам рубить, пока не устанет рука, несчастных жителей Керака, настигнутых перед закрытыми крепостными воротами, а Саладину сжечь город. Затем он приказал подвезти восемь катапульт и днем и ночью обстреливать крепость. Защитники пытались установить большой камнемет, чтобы противостоять ударам Саладина, но мастера, которым поручили эту работу, были атакованы мусульманскими лучниками, и им пришлось отступить. Осаждающие обладали таким количеством снарядов, что было совершенно невозможно показаться из бойницы, чтобы тут же в твою сторону не полетели стрела или камень. В замке Рено де Шатильона царила страшная теснота, все эти гости и скоморохи, совершенно бесполезные во время войны, с огромной скоростью уничтожали продовольственные запасы. Изголодавшаяся, размякшая и напуганная знать в роскошных нарядах, вспоминавшая о былых пирах и оглашавшая замок рыданиями и жалобами, умоляла владыку Керака начать с Саладином переговоры. Но Рено де Шатильон, веривший в неприступность крепостных стен и, кроме того, опасавшийся мести Айюбида за ограбленный им когда-то Священный караван из Дамаска и за свой поход на Мекку, намеревался сопротивляться до последнего. Но помощь извне он все-таки попросил. Одному из его сержантов удалось сбежать из крепости, чтобы добраться до короля и умолять его о поддержке. Между тем несколько ночей подряд Рено приказывал зажигать на самой высокой башне крепости Керака большой костер — сигнал бедствия, который можно было увидеть на очень большом расстоянии. Керак от Иерусалима отделяли восемьдесят километров, а в ясную погоду за голубой пеленой Мертвого моря были видны очертания Гефсиманской горы. Король заметил сигнал. Он тотчас же собрал своих рыцарей, приказал зажечь ответный сигнал на самой высокой башне Давида, чтобы успокоить осажденных, и выступил вместе со своей армией в поход, на следующий день достиг Сегора, на южном берегу Мертвого моря. Узнав о приближении франкского войска, Саладин разобрал свои осадные машины и снял осаду с крепости. Спасенные обитатели Керака встретили слепого и парализованного короля Бодуэна с ликованием. Он приказал пополнить запасы замка, починить поврежденные укрепления и вернулся в Иерусалим. Что касается Саладина, то он «триумфально вошел в Дамаск», сообщает нам Баха ад-Дин, как раз вовремя, чтобы принять почетное платье, присланное ему халифом.

Но следующим летом он вновь появился перед Кераком с твердым намерением овладеть им любой ценой, ибо на дамасских базарах уже всерьез начали поговаривать, что дорога в Каир небезопасна и это парализует всю торговлю. Мы весьма точно осведомлены об этой второй осаде благодаря письму Бодуэна IV, адресованному патриарху Ираклию и великим магистрам орденов тамплиеров и госпитальеров в Западную Европу, куда они уехали, чтобы добиться организации нового крестового похода. Арабские хронисты Ибн ал-Асир, Баха адДин, Абу Фарадж и Абу Шама также сообщают множество деталей. 10 июля 1184 года Саладин захватил нижний город Керака. Войска стекались к нему отовсюду: из Дамаска, Египта, Алеппо, Амиды, Мардина, Синджара. В этом регионе никогда не видели такого огромного количества воинов. Христиане защищались еще с большим упорством, чем в первый раз. Они не стали отсиживаться за толстыми стенами, а совершали смелые вылазки, изматывая врага. За время осады, продлившейся месяц, обе стороны понесли тяжелые потери. Чтобы сломить сопротивление Рено де Шатильона, Саладин построил военные укрепления, метательные орудия, передвижные башни, крытые траншеи, позволявшие осаждавшим подбираться вплотную ко рву замка. Написанное образным языком письмо кади ал-Фаделя подчеркивает значение, которое мусульмане придавали взятию этой крепости: «Керак, — писал он, — это тревога, которая берет за горло, пыль, которая застит глаза, преграда, которая душит надежды. Волк (Рено де Шатильон), заброшенный судьбой в эту долину, должен быть уничтожен. Керак — да принесет нам Аллах удачу — напоминает о стихотворении, где поэт, описывая льва говорит: «Не проходит и дня, чтобы он не отведал человеческого мяса или не напился крови»». «Камни, — рассказывает Абу Шама, — один за другим обрушивались на башни и головы безбожников, они долетали до бойниц и убивали тех, кто их защищал. Никто из них не мог высунуть головы, чтобы копье не поразило его в глаз. Меч ислама покидал ножны только для того, чтобы войти в шею неверного, как в чехол, который он разрывает. Камни щедро сыпались направо и налево, и среди облаков пыли, поднимавшихся из-под копыт лошадей наших воинов, сияние копий было подобно заре в ночи. Мы довели врага до крайне бедственного положения. Стены Керака рушились, и несчастья пали на неверных, их разорванные нашими саблями кольчуги перетягивались только ранами». Но вопреки поэтическому энтузиазму и смелым предсказаниям Абу Шамы, стены все не рушились, а осажденные держались стойко. И так же, как и в первый раз, появилась королевская армия, направлявшаяся быстрым маршем к неприступному Кераку. И снова Саладин снял осаду, чтобы пойти навстречу Бодуэну IV, который укрепился в ущельях Ал-Аль на северо-востоке Мертвого моря. Он хотел привести их на более удобное для него поле битвы в Хесбане, затем в Ма Айне. Франки не поддались соблазну. Итак, обе армии понаблюдали друг за другом издалека и скрылись за галилейскими горизонтами.

Пока Саладин наводил ужас на Галилею, мстя за неудачу под крепостью Рено де Шатильона, обидчивый зенгидский султан Мосула не переставал стучаться в двери дворцов соседних государей с целью пробудить старую семейную зависть и создать новую коалицию против владыки нового ислама. Однако аббасидский халиф Ан-Назир предложил Мосулу и Дамаску свое посредничество, чтобы попытаться полюбовно уладить возникшие разногласия, ведь, как известно, Зенгиды отказывались признать власть Айюбидов в Северной Сирии и в Месопотамии. Искать политическое взаимопонимание халиф доверил известному доктору Берд ад-Дину, единственному, кто был способен с должным тактом исполнить эту миссию, так как пользовался очень большим уважением среди мусульман. Баха ад-Дин его сопровождал[9]. Итак, посланники халифа отправились в Дамаск, куда и прибыли 25 февраля 1184 года. Им был оказан прием, соответствующий их рангу. Саладин хотел, чтобы по возвращении в Багдад они заверили халифа в его почтении и уважении к особе повелителя правоверных. Он выехал встречать их к воротам Дамаска, устроил им в столице горячий прием, поселил в своем собственном дворце и вообще был крайне предупредительным. Когда празднества в честь приезда послов закончились, делегация приступила к обсуждению статей мирного договора, который должен был урегулировать щекотливый вопрос, касающийся сфер влияния. Саладин оставался непреклонным. Мосульский султан предъявлял законные права Зенгидов на Северную Сирию и долину Евфрата, Саладин же хотел сохранить Алеппо, бассейн Хабура и свои месопотамские протектораты. К тому же он потребовал начать переговоры об освобождении султаном Мосула вассальных государей региона от их клятвы верности. Таким образом, он вел себя как истец, а не как переговорщик. Желал ли он, лишив султана Мосула его подданных, оставить его тем самым без солдат и зная, что это условие не может быть принято, не пытался ли он попросту провалить миссию халифа? Ему было известно, что большинство небольших городов Месопотамии являлись фьефами Мосула и что, получив независимость, они бы неизбежно попали под влияние Дамаска. Посланник султана Мосула визирь Каймаз понял это и вежливо прервал переговоры. И полномочные представители халифа вернулись в Багдад, так и не сумев сломить волю Саладина.

Глава XII

Проблема Мосула

Несчастный Каймаз, защищавший интересы Мосула как свои собственные, жестоко поплатился за неудачу в переговорах с Дамаском. По возвращении в Мосул он был лишен должности визиря, своего имущества и жен и закован в кандалы без суда и следствия. Но у него были верные сторонники, а несправедливость султана казалась настолько очевидной, что Мосул был вскоре предан огню и мечу. В городах провинции начались волнения. Здесь и там эмиры поднимали восстания. Даже сам халиф Багдада овладел одним из фьефов Мосула, развязав тем самым с султаном войну, тогда как Саладина просил заключить с ним мир. Ввиду размаха восстания и его политических последствий государь Мосула помиловал своего визиря, вернул его к власти и приказал казнить эмиров, которые старались погубить Каймаза. Последний не преминул отомстить непокорным эмирам, этим царькам, падким на династические споры и коварные интриги, и, чтобы показать им свой гнев, сжег владения одного из них. Этим пострадавшим оказался Мозаффер ад-Дин, эмир Арбелы, тотчас же отправивший курьера к Саладину с просьбой о защите. Кроме того, он даже предложил ему сумму в пять тысяч динаров, чтобы внести свой вклад в финансирование новой экспедиции против Мосула.

Саладин двинулся к Евфрату без промедления. Он оценил выгоду, которую можно было бы извлечь из постоянных разногласий между Мосулом и находящимися в сфере его влияния султанатами. 25 мая 1185 года он уже был в Харране. А четыре дня спустя он арестовал эмира Арбелы под предлогом того, что тот злословил о нем и об Айюбидах, но на самом деле поводом послужили обещанные пять тысяч динаров, которые, как оказалось, были не более реальны, чем миражи, так часто являвшиеся усталым путникам в этом регионе. Саладин отнял у эмира города Харран и Эдессу, забрал имевшееся при нем золото и отпустил на свободу, осыпав почестями и навсегда связав его судьбу со своей. Затем Саладин встретился в Рас ал-Айне с послом одного из своих месопотамских вассалов, который предупредил его, что государи Румского государства, Персии, Курдистана, Армении и Мидии обеспокоены присутствием в долине Евфрата сирийских войск и что они дали друг другу клятву объединить свои силы и выступить против них, если Саладин не оставит свои планы покорить Мосул. Они опасались, как бы падение этого города не стало прелюдией к завоеванию их собственных земель. Но угрозы не возымели действия. Мчась без остановок, Саладин вновь появился под стенами Мосула. Изз ад-Дин Масуд попытался его разжалобить, послав к нему свою мать в сопровождении красивейших девушек, чтобы умолять о милосердии и мире. Саладин повел себя учтиво, был с женской делегацией крайне деликатен, засвидетельствовал ей свое почтение, преподнес дары, но не согласился ни на что, о чем его просили. Тщетно мать султана Мосула старалась растрогать его: «Мы вовсе не требуем, — говорила она ему, — признать наши права на Сирию и Египет. Бог вам вручил эти земли. Расширяйте свои границы за счет земель франков, врагов нашей веры, но пусть Евфрат служит вам границей хотя бы на востоке. Верните нам города Месопотамии и позвольте правителям Зенгидам, прежде вашим владыкам и покровителям, мирно царствовать на этих территориях». Саладин был непреклонным. Он отослал женщин и приказал установить вокруг Мосула осадные машины. Чтобы оставить его жителей без воды, он задумал отвести течение Тигра. Его войска были заняты этой грандиозной работой, когда случилось неожиданное событие, вселившее в него надежду стать властителем Армении. В июле 1185 года король христианской Армении умер. На трон взошел один из его чиновников, Бегтимур. Но правитель Азербайджана, одной из самых прекрасных провинций Персии, страстно желал заполучить эти земли и, назвав Бегтимура самозванцем, двинулся на Хелат, небольшой армянский город, расположенный в верховье Евфрата, с целью сместить Бегтимура и присвоить его владения. Хотя Бегтимур был христианином, он обратился за помощью к Саладину, с пафосом заявив, что он предпочтет «скорее отдать ему Армению, чем видеть ее подчиненной персам и быть принятым в число их слуг». Султан Дамаска расчувствовался от такого подарка. Став судьей в конфликтах, защитником интересов множества мелких государей, он рассчитывал извлечь выгоду из возможного соперничества владык. Поэтому он немедленно отправил в армянскую столицу правоведа Айзу и писарей, чтобы закрепить на бумаге столь лестные предложения, и снял осаду Мосула, так как ему не терпелось получить новое королевство. Однако правитель Азербайджана его опередил. В Хелат он прибыл до послов Саладина, и Бегтимур, которому он отдал в жены одну из своих дочерей, был вынужден выбирать между тестем и Саладином. Последний был еще далеко. Впрочем, он и не колебался, поскольку тесть угрожал лишить зятя головы и обратить страну в прах, если тот откажется подчиниться. Бегтимур согласился со всем, что от него требовал повелитель Азербайджана, и когда прибыла сирийская делегация, было уже слишком поздно: Армения обрела своего владыку. Саладин узнал об этом в Миафарекине, которым овладел после жестокой битвы. Он отправился обратно и в третий раз осадил Мосул. Была середина лета, и жара стояла невыносимая. Саладин серьезно заболел. Его состояние ухудшалось день ото дня, и врачи, собравшиеся у его изголовья, не надеялись его спасти. Они советовали ему немедленно вернуться в Харран, где был умеренный климат и здоровый воздух «мог облегчить его конец». Его несли на носилках уже в бреду, во время пути он несколько раз терял сознание, и его окружение не верило в то, что им удастся живым довезти его до города. Слух о его агонии тотчас же распространился по всей Сирии и в Мосуле. Жители Мосула обрадовались и устроили пир, чтобы отпраздновать это событие. Только визирь Каймаз постоянно заботился о государственных интересах. Не разделяя всеобщего веселья, он сказал Изз ад-Дину Масуду, что следует использовать последние проблески сознания у умирающего, чтобы заставить его подписать мир. «Если Саладин умрет, — объяснял он своему господину, — то ваше теперешнее положение не будет иметь уже никакого значения, потому что не успеют его и похоронить, как Айюбиды начнут на части рвать его империю. Братья будут истреблять его сыновей, а кузены — и тех и других. Тогда вы сможете извлечь выгоду из этих семейных распрей, чтобы вернуть то, что вам вынуждены будут уступить под давлением обстоятельств. Если Саладин, хотя это кажется невозможным, не отдаст свою душу Аллаху, вы найдете в нем не врага, желающего вашей погибели, а могущественного союзника, заслуги которого нельзя не признавать. Таким образом вы сохраните свои земли и дадите своим усталым от этой бесконечной войны подданным отдых, к которому они так стремятся». Эти доводы все же убедили султана, и он отправил к Саладину посла с предложением начать мирные переговоры. Саладин, превозмогая физическую слабость и стараясь держаться твердо, принял его. Он согласился заключить мир, находясь на пороге смерти, но на таких условиях, как если бы владыка Мосула Изз ад-Дин Масуд был его пленником. Он потребовал столицу Курдистана, Месопотамию, признания верховной власти Айюбидов в провинциях, которые он соглашался оставить под административным контролем Мосула, а также чтобы в мечетях Мосула произносили хутбу с его именем. И Изз ад-Дин Масуд, искренне веря, что смерть Саладина низвергнет в небытие эти драконовские условия, подписал мир, превращавший его в вассала Дамаска. Но Саладин, рядом с которым разговаривали только вполголоса, к великому изумлению родственников, мало-помалу поправлялся.

Однако весть о его смерти преждевременно разлетелась по караванным дорогам, приводя сирийский народ в уныние. Сыновья и братья оплакивали его гибель и уже подумывали о наследстве. Эмир Хомса Назир ад-Дин Мухаммад, сын знаменитого Ширкуха, взявшего с собой своего нерешительного племянника в Египет, открыв ему тем самым путь к славе, решил завладеть Сирией и объявить себя султаном. Он попытался привлечь на свою сторону правителей главных городов, но дорого заплатил за свою неосторожность: его отравили по приказу Саладина, который доверил управление Хомса двенадцатилетнему Асад ад-Дину Ширкуху, внуку своего дяди. Арабские историки утверждают, что Саладин его очень любил. Однажды, когда повелитель проверял его знание Корана, мальчик ему ответил: «Господин, я дошел до того места, где написано, что те, кто грабит сирот, снедаемы жестоким огнем, который будет сжирать их в этом мире до тех пор, пока они не будут гореть в аду». Саладин улыбнулся и притворился, будто не понял, что юный Ширкух выразил таким образом мнение всех тех, кто думал, что Саладин украл то, что должно было принадлежать сыну Нур ад-Дина.

23 мая 1186 года Саладин вернулся в Дамаск. Владыка Алеппо (управление которым он доверил своему сыну Ал-Малик аз-Захиру), Мосула, Месопотамии, Сирии и Египта, он был могущественным как никогда. Победитель был встречен всеобщим ликованием. Он был признанной силой ислама. Группа арабских государств на три четверти окружила Иерусалимское королевство, и отныне Саладин, являвшийся творцом всего этого, мог без тревоги смотреть в будущее и завершить формирование своей растянувшейся от Нила до Тигра империи, нанеся последний удар по франкским государствам, уже ослабленным из-за соперничества их правителей, упорных в своей слепоте и не желавших замечать, что земля уходит у них из-под ног. Все силы мусульманской империи будут объединены ради самой кровавой из священных войн, рядом с которой предыдущие походы Саладина будут казаться военными прогулками. Между двумя мирами начнется беспощадная борьба, и это будет только прелюдия к будущим войнам между исламом и Западом.

Глава XIII

Критический этап крестовых походов

Каково же было положение христиан в тот момент? Это была уже не та героическая эпоха народного крестового похода под предводительством Петра Отшельника, Вальтера Голяка, Жерара из Мартига, Годфрида, первых Бодуэнов, анжуйского графа Фулька, которые, несмотря на многие трудности, сумели увлечь воодушевленные толпы на библейский, евангельский Восток, Восток патриархов, апостолов, в эти иудейские земли, «которые, кажется, еще дышат величием Иеговы и внушают смертельный страх», в этот блестящий от света Иерусалим, о котором они так мечтали на далеком Западе. Иерусалим! Чтобы увидеть твои святые стены, возвышающиеся за серыми иудейскими горами, чтобы взобраться на подобные нагромождению костей осыпающиеся холмы Голгофы и Сиона, в путь отправилось огромное число средневековых эмигрантов. Палестина стала полем битвы, где рождался новый мир, очищенный кровью своих витязей, счастливых от того, что перед тем как умереть от лихорадки или голода, они увидели возникающие вдали, позолоченные тысячелетним солнцем башни города Давида. Не был ли Иерусалим в воображении, затуманенном рассказами нескольких поколений паломников, воплощением Востока с его легендарными городами, украшенными садами, богатыми базарами и их огромным сверкающим крестом, который, как утверждали некоторые, непомерно увеличивался в небе такими же теплыми ночами, как и ночи начала мира? Священная земля, где воплотилось Слово Господне! Земля, где столько цивилизаций оставили свои храмы — трогательное напоминание об их богах и эпопеях, об их победах и трудах, вечное свидетельство могил и акрополей… Пылкая вера вдохновляла, питала усердие тех, кто отправлялся в крестовый поход, оставляя свои семьи, имущество, спокойную жизнь, ради того чтобы познать лишения, нечеловеческую усталость в бесконечном путешествии через территории, которые отделяли их от Иерусалима. В этом, безусловно, единственном в истории стремлении народа к высоким религиозным идеалам, в этом духовном единении вооруженных паломников, в этом преображении страстно влюбленных в Бога простолюдинов и королей католическая Европа покрыла себя вечной славой. Но времена бескорыстных жертв прошли. Век спустя новые крестоносцы были уже далеки от воодушевления, царившего на Клермонском Соборе, и наставлений, произносимых накануне первых отъездов, когда блестящая и воинственная знать, составлявшая конницу, умела не только командовать, но и повиноваться, дорожила своими титулами, завоеванными во время Первого крестового похода, и пользовалась почетом среди самых знатных представителей франкской аристократии. Времена действительно изменились. Франкская знать и духовно-рыцарские ордена закрепились на сирийских землях. Феодальное устройство развилось без противовеса, который обеспечивала в Западной Европе королевская власть. К счастью, иерусалимские короли, Бодуэны и Амори, были умными и мужественными государями. Но феодалы, прочно обосновавшиеся в их княжествах, постоянно ограничивали власть и прерогативы королей. Государь Иерусалима, занимающий верхнюю ступень сложной феодальной лестницы, правил в своем наследственном домене в Палестине и в южной Финикии и покидал его только для того, чтобы выполнить свою миссию покровителя, исправить, если это возможно, опрометчивые поступки своих вассалов или помочь им выйти из затруднительного положения. Он вступался за них в тяжелые времена и защищал от внешних врагов, брал на себя обязанности регента, когда там возникали династические кризисы, являлся верховным судьей и разрешал возникшие между ними споры. Происхождение, цель крестовых походов, поддержка со стороны Римского Папы — все эти причины должны были обеспечить духовенству Востока привилегированное положение. Поэтому Иерусалимский патриарх прямо вмешивался в дела королевства и иногда даже превышал свои полномочия. Кроме того, испытывая влияние восточного общества, в которое оно так резко внедрилось, с совершенно иным укладом жизни, нежели в европейских монастырях, духовенство постепенно растеряло все свои добродетели, и его поведение стало не соответствовать его духовной миссии. Зато Церковь стала обладательницей огромных богатств. Получая несметное количество даров от желающих проявить свое благочестие прихожан и государей, оно к тому же владело в Леванте богатейшими доменами. Впрочем, это явление не было необычным, особенно на Востоке, где в эту эпоху почти все города Дамаска платили налог с имущества вакф в пользу мечетей и мусульманских святилищ. Но католическое духовенство приобрело таким образом в восточном христианском мире XII века особое положение. Некоторые ордена не колеблясь, даже не советуясь с Иерусалимом, заключали соглашения местного характера с врагами своей веры и своего народа. Они за плату покровительствовали арабским купцам и придумали сложную систему такс, дорожных пошлин, таможен, монополий — в общем, получали доходы, значительно превосходившие доходы короля и его двора. На вершине величественного здания, возведенного во франкской Сирии духовенством, находился Иерусалимский патриарх, от которого государь получал свою корону. Подобная миссия могла быть доверена только одному из тех суровых прелатов, что хорошо известны нам из истории Церкви. Но в трудный час, когда всему восточному христианству угрожал Саладин, у власти находился дурной патриарх. Это был Ираклий, получивший кесарийское архиепископство и Иерусалимский патриархат в награду за верность своей любовнице Агнессе, матери короля. Этот презренный прелат быстро забыл о милостях той, которая возвела его на вершину иерархической лестницы, и не стеснялся афишировать свою новую связь с красавицей Пак де Ривери, женой купца из Наблуса, отравленного по его приказу в Иерусалиме. Подобный пример, показывающий, как высоко проник грех, должен был принести горькие плоды, ведь старые историки крестовых походов с удовольствием начали описывать нравы, царившие в среде духовенства. Таким образом, королевская власть была ограничена властью патриарха, крупных вассалов, духовно-рыцарских и монашеских орденов и даже властью городских жителей, согласие которых было необходимо, когда речь шла о действиях, затрагивающих безопасность королевства. Именно в этом заключался главный недостаток политической системы, в рамках которой сталкивались зачастую противоположные интересы. Нигде феодальный режим не проявлял себя так независимо, как на Святой Земле, поскольку здесь истинная власть сосредотачивалась в Высшей курии, состоящей из вассалов и даже арьер-васалов, на каждом шагу вмешивающихся в управление королевством, в его внешнюю политику и осуществлявших законодательную и судебную власть (о чем свидетельствуют известные «Иерусалимские ассизы», составленные в эпоху Саладина). Вот почему королевские права были сведены к минимуму. Окруженный толпой посредников, отстаивающих свои политические интересы, король, опутанный густой сетью постоянно замышляемых вокруг него интриг, мог действовать только в узких рамках. Он ничего не мог решить без согласия прелатов, купцов, неугомонных вассалов, и поэтому один Бодуэн IV, государь, обладавший редкой энергией на поле битвы и большой политической проницательностью, был беспомощен, когда речь заходила о решении проблем, затрагивающих будущее королевства, осажденного со всех сторон исламскими государствами, которые мечом Саладина угрожали Иерусалиму. Вместо того чтобы посвятить себя заботам о находящемся в опасности королевстве, он тратил время на разрешение споров и удовлетворение эгоизма влиятельных членов расколотого на части и сломленного последними неудачами общества, более слепого в своем безрассудстве, чем несчастный Бодуэн Прокаженный, который предчувствовал, что на Иерусалим обрушится небесный огонь, дабы очистить его от пороков.

Безупречная фигура молодого короля выделяется на общем фоне этого века, отмеченного драматическими для крестоносных государств событиями. Он, безусловно, единственный, кто мог бы действовать достаточно энергично, чтобы спасти Иерусалим от разгрома, но его терзала неизлечимая болезнь, и он постепенно угасал. Несмотря на жгучий огонь, сжигавший его сердце, несмотря на вред, причиненный другим злом, злом, окружавшим его со всех сторон (губительные последствия которого все росли), несмотря на свое желание возглавить христианство в трагическую минуту, он был вынужден оставить власть. Чтобы обеспечить преемственность иерусалимского трона, он выдал свою старшую сестру замуж за Ги де Лузиньяна и доверил ему управление королевством. Однако этот выбор не понравился баронам и породил новые распри. Граф Триполи Раймонд III, возглавивший партию недовольных, заявил, что у него больше прав на регентство, чем у Ги де Лузиньяна. Он с шумом покинул двор и стал привлекать на свою сторону многих феодалов, восставших против своего короля. Успеху его военных действий способствовала полная военная некомпетентность Ги де Лузиньяна, на которого возложили обязанность остановить завоевания Саладина. Положение грозило серьезно ухудшиться, и Бодуэн IV, ни за что не желавший становиться виновником раскола франкского общества в Сирии, уступил давлению коалиции своих вассалов. Он лишил своего зятя возложенных на него ранее обязанностей, отнял регентство и даже попытался расторгнуть его брак со своей сестрой. Теперь настала очередь восстать Ги де Лузиньяну. Он заперся в Аскалоне и поднял знамя мятежа. Бодуэн потребовал, чтобы он предстал перед судом рыцарей и прелатов и был судим за свою измену. Ги де Лузиньян в ответ опустошил район Дарума и убил безобидных кочевников, пасших свои стада под защитой короля. Тогда иерусалимский король отправился в Аскалон и, найдя его ворота запертыми, «приказал, чтобы ему их открыли, — сообщает Гильом Тирский. — Три раза он стучался в главные ворота, но никто так и не вышел. Горожане поднялись на крепостные стены и ждали». Тем не менее удача все же улыбнулась Бодуэну IV под стенами Яффы: этот город он отобрал у своего зятя. В Акре он собрал Высшую курию, чтобы судить мятежника, у которого тут же нашлись защитники в лице таких именитых людей, как Иерусалимский патриарх и великие магистры орденов тамплиеров и госпитальеров. Но смерть этого великого короля приближалась, и не желая, чтобы она послужила причиной жестокой борьбы за трон, прокаженный монарх доверил королевство графу Триполи, назначив своим наследником Бодуэна V — «Бодуэнчика», как называют его «Деяния киприотов», пятилетнего ребенка, родившегося от первого брака его сестры Сибиллы с маркграфом Монферратским. «Перед смертью он решил, — пишет Рене Груссе, — что, если ребенок не доживет до десяти лет, Раймонд III сохранит за собой регентство, но только до конца этих десяти лет, а потом передаст Папе, германскому императору, королю Франции и королю Англии право выбрать наследницу из двух дочерей Амори: Сибиллы и Изабеллы». В марте 1185 года, отдав последние распоряжения, призванные обеспечить наследственное право Анжуйской династии на иерусалимский трон, прокаженный король умер. С политического горизонта Сирии исчезла выдающаяся личность, великий христианский король скончался во цвете лет, а его королевству предстояло сгинуть в ходе безжалостной войны. Среди стольких гордых рыцарей, жаждущих навсегда остаться в памяти потомков, он не нашел никого, кто бы собрал все силы, организовал защиту Иерусалимского королевства и спас оберегаемый ими Гроб Господень. Саладину стоило только появиться во главе своих мамлюков, чтобы за несколько часов сокрушить в несчастливый день Хаттина франкскую конницу, приведенную на резню легкомысленными государями. Ему стоило только показаться в Палестине, чтобы завоевать ее за несколько дней, пройдя победоносным маршем и практически полностью уничтожив Иерусалимское королевство.

Одним из первых деяний регента было подписание нового четырехлетнего перемирия с Саладином. Так Раймонд надеялся выиграть время. Сразу же после этого он отправил в Европу посольство, состоящее из великих магистров тамплиеров и госпитальеров и Иерусалимского патриарха, чтобы попросить помощи и объяснить всю серьезность положения латинских государств Леванта. Прелаты сели на корабли в Яффе и без приключений прибыли в Бринд. Папа Луций III и Фридрих Барбаросса находились тогда в Вероне. Германский император пообещал выполнить все, о чем его просили, но не отправил в поход ни одного пехотинца. Что касается наместника Христа, то он выпустил некоторое количество индульгенций и рекомендательных писем. После пышных похорон великого магистра тамплиеров, умершего в Вероне вследствие эпидемии, два оставшихся посла решили не падать духом и отправились во Францию, где тогда царствовал Филипп Август. Они прибыли в Париж и преподнесли королю вместе с письмами Римского Папы ключи от Иерусалима, Башни Давида и Гроба Господня. Филипп Август, искренне взволнованный рассказом о несчастьях христиан Востока, сразу же дал обет крестоносцев и захотел немедленно отплыть на Святую Землю. Однако его окружение отговорило его от столь поспешного решения. Тогда посланники Иерусалима отправились в Англию к Генриху II. Тот встретил патриарха и его спутника с большими почестями, но Ираклий совершил ошибку, упрекнув короля за его поведение по отношению к католической Церкви. Он осмелился даже публично обвинить его в убийстве архиепископа Кентерберийского и высказал неудовольствие по поводу Кларендонских постановлений, которые ограничивали юрисдикцию церковных судов. И когда обидчивый по природе монарх позволил себе в не слишком дипломатичной форме заметить, что не желает слышать от него подобные речи, наглый прелат, получивший Иерусалимский патриархат благодаря стараниям своей любовницы, ответил: «Вы можете сделать меня жертвой вашей обычной вспыльчивости. Вы можете мучить меня, как мучили моего брата Томаса Бекета. После всего этого мне все равно, погибну ли я в Сирии под ударами сарацинов или буду убит здесь вами, не менее злобным, чем любой из этих варваров». Не трудно представить, что английский король, будучи далеко не святым, отказал в помощи такому послу, который к тому же явился с папским письмом. Таким образом, Ираклий, хваставшийся при отъезде из Святой Земли тем, что привезет с собой французского и английского королей, вернулся ни с чем. И Иерусалимское королевство не могло надеяться больше ни на какую поддержку Запада, кроме как на папские индульгенции. Провал миссии патриарха привел франкское общество в Сирии в уныние, оно чувствовало себя покинутым и отданным на милость курдского завоевателя. Даже если бы подобного разочарования было недостаточно, чтобы окончательно расстроить несчастных восточных христиан, то произошло еще одно событие, которое ввергло Палестину в новую смуту. В 1186 году в Акре внезапно скончался «Бодуэнчик». Его останки упокоились рядом с прахом Готфрида Бульонского, и его могила стала последней королевской могилой, расположенной у подножия Голгофы. Злые языки утверждают, что Сибилла отравила сына, чтобы посадить на трон своего второго мужа Гй де Лузиньяна. Другие обвиняют графа Триполи в убийстве царственного ребенка. Какие бы слухи ни ходили, но главным вопросом, занимавшим умы основных претендентов на корону, был вопрос о том, кто станет новым королем. Сибилла плела интриги, она немедленно вернулась в Иерусалим, чтобы занять трон своих предков, опередив таким образом графа Триполи, который и сам мчался к Святому городу во весь опор. Однако, по совету Жослена III де Куртенэ, дяди Бодуэна IV и опекуна покойного короля, граф Триполи собрал в Наблусе своих сторонников и добился их одобрения своего намерения завладеть короной. Пока бароны совещались, перед ними предстал гонец от Сибиллы и сообщил, что, будучи старшей дочерью короля Амори, сестрой и матерью двух последних королей, она является законной наследницей трона, а также передал им пожелание будущей королевы Иерусалима, которая просит их принять участие в празднествах по случаю ее коронации. Граф Триполи велел ответить, что он и могущественные сеньоры из его партии охотно согласились бы признать ее королевой, если бы она развелась с Гй де Лузиньяном и вышла замуж за человека, способного возглавить франкскую армию и по-настоящему защитить Иерусалимское королевство. Коварная Сибилла согласилась с этим условием и заставила феодалов поклясться, что они признают сувереном человека, которого она выберет себе в мужья. Ираклий, знавший о ее истинных намерениях, объявил о разводе. Отныне Ги де Лузиньян был разведен. Теперь, когда ее права на трон признали, Сибилла велела готовиться к празднествам по поводу своего восшествия и в конце концов в храме Гроба Господня торжественно получила корону из рук патриарха, который произнес клятву верности и повиновения от имени духовенства и народа, и попросил ее разделить свое право царствовать с тем, кого она считает самым достойным. «Мой выбор сделан, — ответила она, — беря свою корону и возлагая ее на голову Ги де Лузиньяна». И, обращаясь к последнему, она добавила: «Я выбираю вас своим королем и своим господином, а также королем Иерусалима, потому что человек не должен разделять то, что соединил Сам Бог». Этот «день одураченных» спровоцировал скандал, отголосок которого можно найти в том, что ответил брат Гй де Лузиньяна, когда ему сообщили об этом событии: «Эти люди, сделавшие моего брата королем, сделали бы меня Богом, если бы они меня знали!» Граф Раймонд Триполийский не стал скрывать свой гнев и вернулся в свое княжество. Отныне между ним и Ги де Лузиньяном, «этим мальчиком на побегушках без гроша в кармане и к тому же не имеющим поддержки сирийской знати», негласно была объявлена война. Таким образом, перед лицом опасного и честолюбивого врага, мечтавшего воссоздать политическое единство мусульманского мира, христианство оказалось разделенным на два полных ненависти лагеря, готовых броситься друг на друга прямо на глазах у неверных. Саладин должен был обрадоваться, узнав эту приятную новость. Будучи дальновидным политиком, он позаботился о том, чтобы это соперничество старательно поддерживалось. Он даже предложил графу Триполи заключить с ним союз, пообещав ему в качестве платы за предательство иерусалимский трон. Чтобы его соблазнить, он направил к Иордану семь тысяч воинов во главе со своим сыном Афдалом. Ги де Лузиньян понял, что во имя общего дела будет лучше, если он договорится со своим опасным вассалом, и отправил к нему послов с целью выяснить, возможно ли примирение. Но соглашение задерживалось. Однако к какому бы клану ни принадлежали иерусалимские христиане, Ги де Лузиньяна или Раймонда Триполийского, вскоре у них появились совсем другие заботы: незабвенный «кондотьер» Рено де Шатильон взялся за старое. Вернувшись в политику и заняв в ней одно из первых мест, он ускорил и без того назревавшие события: захватил на своих землях новый значительный дамасский караван, шедший из Египта, и заявил богатым купцам, которых он вел в плен в свое логово в Кераке и которые протестовали, ссылаясь на мир, заключенный между франками и мусульманами: «Пусть Мухаммад вас сейчас же освободит!» В числе пленников, согласно продолжателю Гильома Тирского, находилась сестра Саладина. Последний, руководствуясь этикой ислама, осуждавшей вероломство даже по отношению к иноверцам, отправил Рено де Шатильон послание с требованием немедленно освободить купцов из Дамаска и вернуть им их имущество. Хозяин Керака, находясь в хорошем настроении, ответил, что он будет держать у себя пленников до тех пор, пока «они не выжмут из себя все свое золото». Тогда Саладин обратился к иерусалимскому королю с просьбой защитить заключенный некогда мир от подобных посягательств. Ги де Лузиньян искренне старался повлиять на своего вассала, не боявшегося ни Бога, ни дьявола, который стремился быть владыкой на своей земле, так же, как король на своей, и, кстати сказать, не подписывал перемирия с сарацинами. Увы, как написал об этом продолжатель Гильома Тирского, «захват шестого каравана был погибелью Иерусалимского королевства». И действительно, Саладин по приказу Багдадского халифа начал проповедовать священную войну во всем мусульманском мире, и христианские земли стали объектом завоевания: дар ал-харб[10]. Как только был объявлен джихад, государь Антиохии Боэмунд III отмежевался от остальных латинских государств Леванта. Чтобы не погибнуть вместе с Иерусалимом, он подписал с Саладином договор о нейтралитете и должен был, к своему стыду, оставаться верным своей измене. Не беспокоясь больше на его счет, Саладин начал готовиться к завоеванию Палестины.

Вот в таком бедственном положении находилось христианство Востока в эти мрачные дни конца XII века. Находящийся в упадке двор был не способен избавиться от незримой опеки своих светских и духовных вассалов. На троне Иерусалима находилась женщина, Сибилла, навязавшая в короли не обладавшего достоинствами сеньора, выбранного ею за альковные подвиги. Младшая сестра королевы, Изабелла, вышла замуж за слабовольного Онфруа IV. Королева-мать, ветреная и алчная, влюбленная в патриарха, вмешивалась в политику только по просьбам своей камарильи надушенных и пошлых придворных. Рено де Шатильон, чей фьеф был одним из главных форпостов королевства, мечтал только о пирушках и грабеже богатых караванов. Граф Триполи внутри своих доменов думал лишь об ударе кинжалом, который избавил бы его от соперника. Боэмунд III Антиохийский, находившийся во власти блудницы Сибиллы де Бурзей, которая предавала христиан, сообщая Саладину сведения о передвижениях и численности франкских войск, покинул своих собратьев и забыл свою веру. Враг стоял у ворот. Все предвещало близкий разгром Иерусалимского королевства, основанного благодаря усердию, храбрости и набожности первых крестоносцев. Признаки упадка королевского авторитета и разложения нравов не могли остаться безнаказанными. «Древний враг человеческого рода, — пишет хронист той эпохи, — распространил повсюду дух соблазна и царствовал в Иерусалиме. Другие народы, воспринимавшие эту страну как светоч религии, видели, что теперь там творятся беззакония. Не поэтому ли Иисус Христос пренебрег своим наследием и позволил Саладину стать бичом своего гнева?».

Глава XIV

Битва при Хаттине

Объявление священной войны халифом, представителем Пророка — заместителем Посланника Аллаха (халифату расули-Ллах) — встретило в Сирии большой отклик. Племена собирались, мечтая о богатствах Иерусалима, о добыче, захваченной на полях сражений, они съезжались из глубины пустынь под святые знамена джихада, развевавшиеся в руках фанатиков-муджахидинов. Бедуины, эти хищники трансиорданских степей, селившиеся поблизости от оседлых народов, из которых они тянули ресурсы более или менее законными способами, подошли к Палестине. Из племени в племя, из пустыни в пустыню великая новость, распространяемая поэтами, рассказывавшими в шатрах с наступлением'темноты возбуждавшие воображение воинов героические поэмы собственного сочинения, разнеслась по всей благословенной Аравии, и галилейские границы вскоре заполонило множество караванов, как в эпоху объединения кочевников накануне завоевания византийского и сасанидского Востока.

В марте 1187 года Саладин сосредоточил свои войска на севере Хаурана под командованием ал-Малика ал-Афдаля, которому поручил обеспечить необходимые запасы для длительной военной кампании. Слухи об этих приготовлениях достигли Иерусалима. Ги де Лузиньян во имя святой войны сумел помириться со своим соперником графом Триполи, и после ритуальных объятий в столице был созван совет, чтобы принять меры по защите королевства. Преобладало мнение, что необходимо срочно собрать имеющиеся в Галилее силы, и все мужчины, которые в состоянии носить оружие, в том числе и туркополы, были призваны на службу. Бароны также были обязаны явиться. Таким образом, если посчитать еще мобилизованных горожан и гарнизоны, присланные из крепостей, иерусалимскому королю удалось собрать на равнине Сефории, родного города Иоакима, отца Девы Марии, в трех с половиной милях к северу от Назарета две тысячи рыцарей и восемнадцать тысяч пехотинцев. Иерусалимский патриарх уговорил его взять с собой Крест Господень, присутствие которого должно было вдохновить воинов на защиту находившегося в опасности королевства. Сам Ираклий не был столь же храбрым, как отважные монахи, покинувшие свои тихие монастыри, чтобы облачиться в доспехи и умереть за свою веру. Он уступил честь нести на поле битвы знамя христиан двум своим сыновьям, рожденным в результате его незаконных связей. Один из них был епископом Лидды, другой — Акры. Постыдно уклонившись от обязанностей, наложенных на него саном, Ираклий думал, что — с его деньгами — он сможет бежать в Европу и вести веселую жизнь в компании дам, если дела королевства пойдут совсем плохо.

Поспешная мобилизация всех франкских сил привела к тому, что в городах и крепостях Палестины остались только женщины, дети да старики. Безусловно, король Иерусалима сумел собрать в Сефории одну из самых больших армий за всю историю крестовых походов. Но в тылу он не оставил никого, способного в случае необходимости преградить дорогу курдскому завоевателю, если тому удастся победить королевские войска. Со стороны Ги не предусмотреть эту возможность было большой ошибкой. Решать судьбу восточно-христианского королевства на одном поле битвы — конечно, непростительная глупость.

Еще до того, как он взял командование войсками на себя, Саладин постарался приобрести союзников даже во враждебном лагере. Мы уже упоминали, что он заключил политическое соглашение с Боэмундом III, гарантировавшее безопасность его границ на севере Сирии. И теперь все свое внимание он мог переключить на Палестину. 27 мая 1187 года он расположил свою армию в верховьях Аштара, к востоку от Тивериадского озера, и стал ожидать прибытия вспомогательных египетских и месопотамских войск под командованием множества государей, в общем, всей элиты Востока. Когда войска собрались, он сделал обход. Блестящий парад! «Долины и холмы покрывало огромное количество рыцарей Аллаха, — пишет историк ал-Имад, — наш лагерь растянулся на многие километры. Ночью, в грозу, Саладин объехал шестьдесят тысяч воинов». Как раз тогда граф Триполи Раймонд III, которого, как мы помним, Саладин пытался привлечь на свою сторону, обещая взамен иерусалимский трон, и должен был с ужасом осознать, в какую западню он попал, и, если у него оставалась хоть капля чести, отказаться от подписанного им четырехлетнего перемирия, призванного обезопасить его галилейские владения. Саладин вел с ним тонкую игру. Он попросил разрешения пересечь его земли, чтобы, как он утверждал, устроить небольшую демонстрацию у границ Святой Земли. Раймонд III, испугавшись армии своего нового друга, был вынужден дать свое согласие, но чтобы успокоить свою совесть, заставил мусульман пообещать, что они пересекут его границу на рассвете и вернутся обратно тем же вечером. Это был смехотворный и бессмысленный торг.

Саладин переправился через Иордан и двинулся к Фавору и Назарету. Отряд из ста пятидесяти тамплиеров, встревоженный приближением мусульман и не знающий об условии, поставленном графом Триполи, совершил героическое безумие, атаковав семь тысяч неверных. Под предводительством великого магистра Жерара де Ридфора они ринулись навстречу смерти с таким пылом, что внушили своим врагам невольное уважение. Хронисты славят этих героев, которые дали себя уничтожить в беспощадной схватке, но не отступили. Одно имя заслуживает того, чтобы войти в историю, — это Жаклен де Майе, маршал ордена тамплиеров, родившийся в замке Майе в Турени. Увидев, что все его товарищи мертвы и он остался один на поле боя, Жаклен стал защищаться с таким неистовством, что враги боялись приблизиться к нему. Они закричали, чтобы он сдался, обещая сохранить ему жизнь и свободу. Но, верный традициям своего ордена, тамплиер отказался. Раненый, он рухнул среди своих павших товарищей. Оглашая поле боя радостными возгласами, неверные добили его, каждый хотел омыть свой меч в крови героя. Храбрость Жаклена де Майе показалась им сверхъестественной, и так как они слышали, что христиане утверждают, будто в их рядах сражается сам святой Георгий верхом на белой лошади — а лошадь де Майе была тоже белой, — они поверили, что убили святого воителя, покровителя христиан. Они передрались за лоскуты его одежды, собрали его оружие и землю, где застыла его кровь, убежденные, что от этих драгоценных реликвий к ним перейдет храбрость, свидетелями которой они были. Когда мусульмане в сумерках переправлялись через Иордан, они несли на остриях своих мечей головы рыцарей, погибших в кровавой резне.

Ночь с 26 на 27 июня Саладин провел в Хисфине. В течение пяти дней он стоял лагерем на равнине, расположенной рядом с местом, где река Иордан вытекает из Тивериадского озера. В среду 30 июня он устроился на холме, с которого можно было наблюдать роскошную Тивериаду, столицу бывшей Иордании, построенную Иродом Антипой в честь Тиберия, знаменитую своей раввинской школой, откуда вышел иерусалимский Талмуд и Масора, предназначенная сохранить древнееврейский текст Библии. Став столицей галилейского княжества, обогатившись благодаря торговле следовавших из Дамаска в Акру караванов, получая половину доходов близлежащих земель, Тивериада не переставала процветать и под управлением христиан. Недалеко от него находилась деревня Эммаус, славящаяся своими горячими банями, известными под названием термы Тиберия, и великолепным храмом, при входе в который находилось двенадцать фонтанов, и каждый из них излечивал какую-нибудь болезнь. Саладин захватил Тивериаду за час. Его мамлюки ограбили и сожгли город. При свете охватившего окружные кварталы пожара воины Саладина тщетно атаковали все еще не захваченную крепость, защищаемую женой Раймонда Триполийского, которая отказалась уехать и отправила к иерусалимскому королю курьера с просьбой о помощи. Христиане собрали у источников Сефории приблизительно двадцать тысяч воинов. Узнав о том, что случилось в Тивериаде, король созвал совет. Заседание было очень бурным. Рено де Шатильон хотел немедленно отправиться освобождать Тивериаду. Раймонд Триполийский, более осторожный в своих высказываниях, поскольку Тивериада являлась его фьефом, призвал собравшихся быть благоразумными и не пытаться в период жаркого лета пересечь пустыню без воды с армией, которая будет погибать от жажды. «Я вас прошу, — советовал он, — остерегайтесь в это время года покидать источники Сефории. Положитесь на безрассудство ослепленных легкими победами мусульман, они сами придут к вам. А это все, что нам нужно, потому что пока мы будем оставаться бодрыми и отдохнувшими, они будут пересекать отделяющую нас друг от друга пустыню и подойдут, ослабленные от жажды и изнуренные переходом. Мы атакуем их, не дав им даже времени напиться воды, и без труда уничтожим этих проклятых, которые грабят наши земли и сжигают города». Рено де Шатильон, своими вероломством и разбоями неоднократно подвергавший опасности Иерусалимское королевство, не разделял эту точку зрения. Он посмел обвинить Раймонда Триполийского в трусости: «Ты долго говорил, чтобы напугать нас, — сказал он ему. Конечно, в глубине души ты должен испытывать к ним некоторые дружеские чувства, и потому ты хочешь помешать нам пойти и разбить их». Страсти накалились. Бароны начали поносить друг друга, не обращая внимания на короля, по-прежнему не знавшего, что предпринять. Один тамплиер упрекнул Раймонда Триполийского в отсутствии энтузиазма, он обвинил его в сговоре с врагом. Но граф Триполи, предчувствуя ужасные несчастья, упорствовал и умолял короля не покидать источники Сефории и не толкать христианскую армию к катастрофе. «Тивериада принадлежит мне, — восклицал он. Моя жена все еще заперта в цитадели. Мне все равно, что Саладин захватит этот город, только бы он убрался со Святой Земли. Поистине я видел много мусульманских армий, но я еще никогда не видел подобной той, которая пришла с султаном сегодня. Если вы отправитесь в Тивериаду, Иерусалимское королевство падет». И он покинул военный совет и удалился в свою палатку. Искренность его речей потрясла большую часть присутствовавших на заседании баронов. Нерешительный король доверил провидению улаживать свои дела и захотел подождать несколько дней, прежде чем принять чью-либо сторону. Была полночь. Каждый вернулся в свою палатку. Но великий магистр ордена тамплиеров Жерар де Ридфор, тот самый, который несколько дней назад так доблестно сражался вместе с Жаклином де Майе, видя личное оскорбление в том, что король склоняется к мнению его врага Раймонда III, неожиданно пришел к Ги де Лузиньяну и попытался заставить его изменить решение. «Не держите на меня зла, — попросил он короля, — за то, что я так смело говорю с вами. Граф Триполи предатель. Вы недавно царствуете и у вас прекрасная армия. Какой позор для вас, если вы не попытаетесь спасти христианский город! Чем вы сможете оправдать подобный поступок? Мы, тамплиеры, свой выбор сделали. Мы скорее снимем наши белые плащи и распродадим свое имущество, чем смиримся с бесчестьем, которому будет подвергнут народ Иисуса Христа. Сир, прикажите войску быть готовым выступить на рассвете и следовать за знаменем святого креста!» Король уступил. Несколько часов спустя, с первыми проблесками зари христианская армия покинула источники Сефории. Поход за смертью начался.

Осаждая Тивериадскую крепость, Саладин хотел заставить христиан покинуть регион, богатый источниками и пастбищами Сеффуриаха, преградить им доступ к Тивериадскому озеру и остановить на выжженной земле, где они не смогли бы найти ни одного колодца с водой.

1 июля две армии встретились. «Аллах привел их ко мне!» — воскликнул Саладин при виде иерусалимского короля, прибывшего на поле, которое он выбрал для сражения. На следующий день состоялась первая стычка близ Лубийи, в девяти милях к востоку от источников Сефории. Жестокость проявляли обе стороны. «Никогда, — пишет Баха ад-Дин, — в истории предшествовавших нам поколений не рассказывалось о военных подвигах, подобных тем, свидетелями которых мы тогда были». Спустилась ночь, но никто в обоих лагерях не сложил оружия. Для христиан положение становилось драматическим. Людей и животных мучила жажда. День был жаркий, а запасы воды почти кончились. С рассветом у христиан оставалась последняя надежда: прорубить коридор через мусульманскую армию, любой ценой разорвать ее беспощадные объятья. Но мамлюки, привыкшие к палящему солнцу и раскаленному песку, не дали им никакой передышки. Весь день в облаках пыли их атаки следовали одна за другой. «Бог вселил ужас в сердца неверных», — добавляет Баха ад-Дин. Франкская армия была окружена со всех сторон, и петля неумолимо затягивалась. А Саладин еще не бросил в бой все свои силы. Главный удар он решил нанести тогда, когда его враги будут окончательно измотаны жаждой. Его лучники обрушивали град стрел то на фланги противника, то на его центр. Эти искусные стрелки наносили христианам сильный урон. И франки утратили все свое мужество. Один из их отрядов, спасавшийся бегством, был буквально изрублен. Тогда те, кто остались от некогда блестящей христианской армии, в беспорядке взобрались на холм Хаттина, рядом с которым находилась могила святого патриарха Неби Шуайба. Иерусалимский король попытался перестроить свои войска, но все было напрасно. Его лучшие солдаты потеряли веру и цеплялись за этот холм, не думая о том, что их будут осаждать до тех пор, пока они все не умрут от голода, жажды и жары. Ги де Лузиньян был единственным, кто пытался организовать отчаянную атаку с кучкой отважных рыцарей. Этот героический поступок на мгновение поменял местами две армии. «Я смотрел на своего отца, — рассказывал впоследствии сын Саладина Афдаль и увидел, что он обеспокоен. Он вдруг изменился в лице и кинулся вперед, крича: «Пусть демон будет уличен во лжи». Тогда наши развернулись и атаковали франков, которые уже прорвали наши ряды, но были отброшены, отступили и вновь взобрались на холм. Когда я увидел, что они отступают и мы их преследуем, я воскликнул: «Мы обратили их в бегство!» Но франки вернулись и атаковали более яростно, чем в первый раз. Они оттеснили нас до того места, где находился мой отец. Поскольку они начали снова отступать, я подумал, что они окончательно разбиты, но Саладин крикнул мне: «Замолчи! Мы не победим их до тех пор, пока не падет штандарт Ги де Лузиньяна»». Вот рассказ, который подтверждает, что иерусалимский король действительно два раза пытался прорвать мусульманские ряды. Не добившись успеха, он на скорую руку соорудил лагерь, приказал водрузить на вершине холма крест и призвал своих солдат выстроиться вокруг святого знамени, чтобы послушать мессу и горячо помолиться. Какой волнующей, наверное, выглядела эта религиозная служба среди мертвых тел, на этом унылом холме, который казался в отблесках заката 3 июля 1187 года красной скалой, возвышавшейся над огромным морем мусульманских войск. Несчастные христиане по-прежнему мучились от жажды. Им не пришлось спать в эту ночь, ибо Саладин не давал им покоя до рассвета. Наконец настало гибельное для христиан 4 июля 1187 года. Султан ждал, чтобы атаковать христиан, когда знойный ветер, дующий с Тивериады, позволит его солдатам поджечь землю, покрытую вереском и сухой травой. Огонь очень быстро распространился вокруг холма, и, как пишет Имад ад-Дин, «христиане страдали от огня с неба, от огня с земли и от огня ранений». Разносимое ветром пламя проникло в христианский лагерь и уже полыхало под ногами людей и лошадей. В пылу неравной битвы, которая началась в таких условиях, графу Раймонду Триполийскому и его рыцарям удалось сбежать. Что в точности произошло? Неизвестно. Договорился ли он с Саладином и тот тайно открыл проход между рядами своих войск? Сумел ли он сам прорваться через неприятельские ряды? Последнее мало вероятно, ибо тогда не совсем понятно, почему другим рыцарям не удалось последовать вслед за ним. Как бы там ни было, в душе графа Триполи остался тяжелый след. Он укрылся в Тире: есть сведения, что несколькими днями позже он был убит фанатиками исмаилитами. А пока несчастные христиане, изнуренные вчерашней битвой, бессонной ночью, задыхающиеся от дыма, сжигаемые солнцем стонали и молились, атаки мусульманской конницы следовали одна за другой ускоренными темпами. Мамлюки появлялись со всех сторон «среди колеблющегося воздуха, мучений от жажды и охватившего все вокруг пожара», — читаем мы в «Книге Двух Садов». Арабский автор зло добавляет: «Эти христианские псы высунули свои сухие языки и выли от боли. Они надеялись добраться до воды, но их со всех сторон окружал ад и его пламя». Вскоре у франков не осталось мужества, даже чтобы защищаться. Никогда поражение не было столь полным и столь тяжелым. К вечеру двадцать тысяч христиан полегли на еще теплый пепел этой враждебной земли. Они погибли как герои, смыв своей кровью непростительную ошибку Ги де Лузиньяна, который по слабости привел их на эту резню.

Рассказ одного пилигрима, присутствовавшего при этой памятной битве, полностью подтверждает то, что мы только что рассказали о дне Хаттина, ставшего самым большим триумфом Саладина. Но нам кажется полезным воспроизвести его: «Армия покинула лагерь Сефории утром 3 июля. Граф Триполи ехал во главе своих войск, справа и слева от армии находилось несколько отрядов, возглавляемых баронами и сеньорами Святой Земли, отборные войска несли в центре Крест Господень. Христиане, двигаясь прямо к Тивериаде, достигли одной деревни, расположенной в трех милях от города. Там они встретились с сарацинами и начали страдать от жажды и жары. Так как для того чтобы выйти к Галилейскому морю им нужно было преодолеть узкое ущелье и местность, покрытую скалами, триполийский граф попросил короля поторопиться и пересечь эту деревню без оста новки, чтобы как можно быстрее добраться до берегов озера. Лузиньян ответил, что готов следовать за графом Однако турки вдруг так рьяно атаковали армию с тыла, что тамплиеры и госпитальеры дрогнули. Тогда король, не смея больше двигаться и не зная, что делать, приказал разбить лагерь. Одновременно слышали, как он восклик нул: «Увы, для нас все кончено: мы завтра умрем, и королевство погибнет!» Ему повиновались без всякой надежды. Какую ночь предстояло провести армии в этом месте! Турки в большом количестве собрались вокруг Божьего народа и подожгли равнину. Христиане всю ночь страдали от огня и дыма, от множества обрушивавшихся на них стрел, от голода и жажды. На следующий день, как только взошло солнце, султан покинул Тивериаду и отправился терзать франков. Войско креста готовилось пересечь ущелье и крутые возвышенности, которые отделяли их от Галилейского моря, потому что, как они говорили: «Там мы найдем воду и сможем свободно рубить своими мечами». Авангард графа Раймонда уже направлялся к холму, когда турки начали его окружать. Пешие воины должны были защищать рыцарей от вражеских лучников, а рыцари должны были, в свою очередь, защищать пеших. Но тогда об этом правиле взаимопомощи забыли. При приближении сарацинов христианская пехота перестроилась в клин и стала взбираться на вершину холма, бросив конницу на произвол судьбы. Король, епископы и крупные феодалы, видя, что пехотинцы уходят, приказали им вернуться и защищать Крест Господень. «Мы не можем вернуться, — ответили они, — потому что изнываем от жажды и у нас нет больше сил, чтобы сражаться». Им отправили новое послание, и они снова отказались вернуться. Братья тамплиеры и госпитальеры бились изо всех сил, не имея другого преимущества перед сеявшим повсюду смерть врагом, численность которого возрастала с каждым часом. Измотанные тьмой сарацинов, они попросили короля о помощи, говоря, что не могут больше в одиночку выдерживать всю тяжесть битвы. Король, видя, что его пехотинцы не хотят возвращаться и что он сам остается беззащитным перед турецкими лучниками, предался воле Господней и снова приказал разбить лагерь, чтобы остановить, если это возможно, стремительные атаки врага. Приведенные в замешательство и перемешанные друг с другом отряды собрались вокруг креста. Когда триполийский граф заметил, что король, тамплиеры, госпитальеры и вся христианская армия превратились в хаотичную толпу, когда он увидел, что множество варваров подходят со всех сторон и он оказывается оттесненным от других войск, он прорубил дорогу сквозь вражеские ряды и ушел со своим авангардом. Сарацины тысячами стекались отовсюду и убивали христиан. Епископ Акра, несший крест Спасителя, получил смертельное ранение и передал реликвию епископу Лиды. Тогда пехотинцы, которые укрылись на холме, устремились на сарацинов и были убиты или попали в плен. Бальян Наблуский и те, кто сумели избежать смерти, прошли по мосту из трупов. Вся тюркская армия кинулась к тому месту, где находился Крест Господень и король Иерусалима. О том, что произошло в конце этого дня, невозможно рассказывать без слез».

Саладин, особенно ненавидевший тамплиеров и госпитальеров (он помнил, что великий магистр ордена тамплиеров Арнауд де Тороха был одним из виновников последнего крестового похода), приказал вечером после Хаттинской битвы, обезглавить двести тридцать человек из них, после того как предложил им отречься от своей веры. Все те, кто пытался сбежать после последних схваток, были пойманы. Один мусульманский воин сумел привести тридцать связанных веревкой пленников. Крест Господень был захвачен племянником Саладина Таки ад-Дином. «Вот так, — пишет латинский историк той эпохи, — крест нашего Спасителя был потерян в местах, которые Христос любил посещать, на том холме, где он избрал своих апостолов». Когда Таки ад-Дин Омар показал драгоценную реликвию Саладину, тот сказал ему: «Судя по горю христиан, это древо — вовсе не скромный плод нашей победы». С наступлением ночи, пока мамлюки рубили саблями оставшихся беглецов, резня христиан продолжалась. В окружении султана нашлась группа добровольцев, людей набожных и суровых, благочестивых суфиев, правоведов, ученых, осведомленных во всех областях знания, и каждый из них, попросив разрешения казнить одного пленника, обнажил свою саблю и засучил рукава. Одни приканчивали пленников одним ударом, другие были настоящими мясниками убивали медленно. Неловкость и жестокость некоторых воинов была такова, что Саладину пришлось, как говорят, прекратить эту резню. Султан велел поставить свою палатку в центре поля битвы и приказал привести знатных пленников. Среди них был Ги де Лузиньян, сеньоры Джебайла, Ботрона, Мараклеи, Жерар де Ридфор, Онфруа IV Торонский, старый маркграф Вильгельм III Монферратский, коннетабль Амори де Лузиньян, сын Раймонда Триполийского. Саладин пригласил их в свою палатку, над которой реяло черное знамя с вышитой золотыми нитями надписью: «Саладин, Царь Царей, победитель победителей, так же как, и все, — раб смерти». Он с почтением принял несчастного иерусалимского короля, усадил его справа от себя и начал беседу. Он приказал принести ему охлажденный шербет и сладкую воду. Сделав несколько глотков, Ги де Лузиньян протянул кубок Рено де Шатильону. Тогда Саладин, обратившись к переводчику, сказал: «Передайте королю, что это он, а не я, дает пить этому человеку»[11], — и, повернувшись к Рено де Шатильону, он, не стесняясь в выражениях, упрекнул его в том, что тот неоднократно нарушал из-за своей алчности заключенное перемирие. «Небо мстит за преступления, — бросил он ему в лицо, — теперь ты находишься в моей власти. Вспомни о своих предательствах, жестокостях, которым ты подвергал мусульман в период мира, вспомни, несчастный сир, о грабежах и насилии, которые ты совершил, о произнесенных тобою речах, оскорблявших нашего Пророка, — да проклянет тебя Аллах! — вспомни в твой последний час о своих кощунственных походах против святых городов Мекки и Медины. Будет справедливо наказать тебя за твои преступления и исполнить мою клятву. Я поклялся, что ты примешь смерть от моей руки». Обнажив свой меч, он ударил Рено де Шатильона и разрубил ему плечо. Несколько офицеров, присутствовавших при этой сцене, добили раненого у ног трепетавшего от ужаса иерусалимского короля. Затем тело казненного вынесли наружу. Тогда, обращаясь к Ги де Лузиньяну, который спрашивал себя, не ждет ли его такая же участь, Саладин сказал: «Король не убивает короля. Но этот человек перешел границы дерзости и вероломства. Вот почему я так с ним обошелся».

Мы уже сказали, что двести тридцать тамплиеров и госпитальеров были зарезаны жестокими мамлюками. Их окровавленные головы накололи на острия пик, и оголтелая солдатня всю ночь носила их по лагерю, выкрикивая проклятья и ругательства в адрес христиан. Вот так погибли эти монахи-воины, славившиеся своей честностью и доблестью, духовные наследники Андре де Монбара, Гондемара, Россаля, Годфруа де Сент-Омера, Гуго де Пайена, Мондезира, Аршамбо де Сент-Эньяна, Бернарда Клервоского, охваченные божественным огнем, которые дали три обета — целомудрия, бедности и послушания — только для того, чтобы праведно служить Иисусу. Они жили подаянием, одевались в грубую ткань, как сервы, они были оклеветаны государями, завидовавшими их популярности среди народа, они пошли на бой с неверными, готовые пожертвовать всем, и поклялись никогда не опускать свое знамя. В этом своего рода иностранном легионе средних веков любой преступник или отлученный от Церкви мог вернуться к жизни, чтобы посвятить ее, уже очищенную от скверны, Богу. Они содействовали искуплению человека, они объединились, чтобы возвысить его, и со смирением преподнести в дар Спасителю. Они вознеслись над жадным до власти и богатства христианством на этих землях Востока, к которым тогда были обращены все взоры и которые вызывали сильное желание господствовать и наживаться у наводнившего средневековую Европу безземельного рыцарства. В рядах этого святого воинства верные слуги Господа с коротко остриженной головой, суровые, одетые в латы, яростно сражались против ислама не из любви к славе, а из любви к Тому, Кто умер на кресте, умоляя всех людей стать братьями. Их душа была очищена священной войной, они воплотили идеал непрерывного крестового похода, не причисляя себя ни к какому народу, но желая относиться ко всем народам сразу. Приказав убить их, Саладин сделал из них мучеников. Он не мог, говорят, снести вида раскачивающихся на остриях копий голов тамплиеров и отругал военачальников, которые уронили честь оружия. Но его победа все равно останется омраченной этой бесполезной драмой.

Жерар де Ридфор был единственным тамплиером, кого пощадили. Почему? Неизвестно, по этому поводу можно строить любые предположения. В общей неразберихе, царившей на Востоке, вызванной сложностью и антагонизмом материальных и духовных интересов как мусульман, так и христиан, политическая роль крупных духовно-рыцарских орденов представлялась порой неясной, и историк не должен позволять себе заблуждаться относительно их материального влияния: ему следует искать, каковы были скрытые составляющие их могущества, тайные причины их триумфа. Вероятно, главы орденов, таких как братства тамплиеров и госпитальеров, находясь в постоянном контакте с мусульманами, были более чувствительны к влиянию цивилизации, достоинства которой не ускользали от их внимания, в отличие от баронов или сеньоров, которые прибывали с Запада, чтобы сражаться с сарацинами. Великие магистры тамплиеров и госпитальеров обсуждали проблемы политической стратегии на тайных советах, под защитой крепостных стен, только в кругу посвященных. Ни один писец никогда не записывал результаты их совещаний для Истории; возможно, на этом основывается одно из самых серьезных обвинений, выдвигаемое против орденов, в частности против ордена тамплиеров. Их упрекнули в сговоре с неверными, и скандал вызвал сенсацию. Сотрудничество с мусульманами невозможно — так гласили строгие правила ордена. Но пока армии сражались, религиозные вожди обоих лагерей продолжали искать возможность реализовать политику сосуществования ислама и христианства и установить между ними длительный мир. Это скрытое могущество тамплиеров и госпитальеров проявляло себя не раз, и порой они открыто противились инструкциям и желаниям светской власти. На этих землях Востока, где государи привыкли вести тонкие политические игры, высшие сановники духовно-рыцарских орденов уважали своих противников, в отличие от фанатиков или низших чинов. Они знали их образ мыслей не хуже, чем их манеру сражаться. Очень часто они умели быть искусными арбитрами между фатимидским халифом Каира и сельджукскими королевствами Северной Сирии. Именно великий магистр тамплиеров в 1118 году уговорил Бодуэна II, иерусалимского короля, договориться с Абу-л-Февой. Почти целый век они поддерживали тесные отношения с вождями секты исмаилитов. Впрочем, эта взаимная терпимость, взаимное уважение распространились и на обе армии. Не один раз после битвы христиане и мусульмане братались под хоругвями и мусульманскими знаменами! Войска обменивались любезностями, вместе пели и разговаривали. Галантная поэзия облаченных в латы трубадуров следовала за газелями поэтов школ Каира, и они хвалили друг друга за удачную рифму так же, как за хорошо отрубленную голову. Со времен Первого крестового похода атмосфера поменялась. Основные догмы остались нерушимы, но это вовсе не мешало одному чудаку, такому как блаженный францисканец Раймунд Луллий, эксцентричному и высокочтимому монаху, часто навещать мусульман и находиться под влиянием суфизма. Такое взаимное влияние неизбежно должно было принести свои плоды, и не все из них были горькими. Эти духовно-рыцарские ордена после более чем векового сотрудничества с мусульманским миром и его многочисленными сектами не могли не знать, например, о желании Великого Владыки на веки вечные обеспечить триумф вооруженного братства, которое стояло бы над государствами. Они не остались равнодушны к мечте Старца Горы, чьи миссионеры-экстремисты проповедовали, что Бог недоступен мышлению и может постигаться только всеобщим разумом. Гностическая теория происхождения не была чужда тамплиерам, связанным ради решения повседневных задач строгими порядками военной дружины и также имеющим свои семь ступеней инициации. Их до такой степени пленила духовная иерархия тайного ордена, а Старец Горы приводил их в такой трепет, что они, не колеблясь, скопировали церемонию посвящения Владыки Очарованных, уединившегося в снегах своей ливанской горы. В тиши своих крепостных капелл они тоже мечтали об универсальной религиозной империи, о сообществе христианских народов, столицей которого был бы Иерусалим, духовно возрожденный, поднятый на новую нравственную высоту, принятую народами и государями, всеми народами и государями! Воодушевленные своей духовной властью, помышляли ли они на тайных собраниях о том, чтобы воплотить в жизнь обманчивую мечту о мире, позаимствовали ли они идею универсализма у каирских Фатимидов, как те позаимствовали ее из архивов фараона Аменхотепа IV? Эти мечтатели с оружием в руках гнались за химерой, они действительно хотели заложить в Европе основы империи, границы которой бы бесконечно расширялись до крайних пределов братской человеческой духовности, сияющим очагом которой был бы новый Иерусалим, предсказанный в Апокалипсисе, появившийся на Святой Земле с этим великолепием соборов, строящихся сотнями во всех королевствах Запада…

После битвы при Хаттине победители всю ночь праздновали. Каждый солдат пропел хвалу Господу и крики «Аллах Акбар! Нет Бога, кроме Аллаха!» до рассвета оглашали огромное поле битвы, где агонизировало столько христиан.

Иерусалимский король и помилованные пленники были отправлены в Дамаск. В Сирии в результате этих событий был такой избыток франкских рабов, что спрос на них постоянно падал. «Мужчина, женщина и дети, — сообщает нам «Книга Двух Садов», — продавались с аукциона как один лот. Цена одного пленника упала в Дамаске до трех динаров. Обесценивание дошло до того, что факир мог обменять одного раба на пару сандалий». В восточных гаремах франкских женщин, захваченных мамлюками во время завоевания Палестины, не имевших вестей от своих мужей, разлученных со своими детьми, ждала еще более страшная участь, чем смерть. Ибо отныне перед Саладином были открыты все дороги. В Иерусалиме осталось только два рыцаря!

Нам кажется уместным вернуться к Раймонду Триполийскому, собрать воедино все противоречивые сведения о нем и поговорить об одном из самых запутанных вопросов, касающихся истории крестовых походов, а именно о том, ускорило ли предательство графа Триполи падение Иерусалима? Некоторые его поступки, если их представить в нужном свете, свидетельствуют против этого высокородного франкского государя, который слишком поздно, уже в ходе исторического совета перед битвой при Хаттине, пытался предостеречь иерусалимского короля от безумия, на которое его хотели толкнуть его собственные враги. Вступил ли он тайно в союз с Саладином, освятил ли он его, выпив человеческой крови? Не от его ли руки погиб во время сражения с мусульманами великий магистр госпитальеров Роже де Мулен? Помирился ли он с Гй де Лузиньяном, чтобы иметь возможность обмануть его, посоветовав Саладину атаковать Тивериаду с целью завлечь франкскую армию в ловушку, поскольку он знал, что ему достаточно будет потом начать отговаривать христиан не идти в Тивериаду через бесплодные земли в разгар жары, как его враги Рено де Шатильон и Жерар де Ридфор тут же бросятся убеждать короля в обратном? Сознательно ли он, возглавив авангард двигавшейся к Хаттину армии, привел его в ущелье. которое, он знал, было непроходимым и не имело источников воды? Правда ли, что незадолго до начала последней схватки мамлюки получили приказ пропустить его и сомкнуть за ним свои ряды? Наконец, действительно ли Раймонд принял ислам, как это утверждали? Баха ад-Дин, свидетельства которого, как правило, точны, пишет, что граф Триполи умер от плеврита. Продолжатель Гйльома Тирского, на которого не следует особенно полагаться, утверждает, что он был убит исмаилитами по приказу Саладина. Не предпочел ли султан таким образом отделаться от своего надоедливого союзника, которому пообещал отдать Иерусалимское королевство? Подобное нам кажется маловероятным, ибо Саладин всегда держал свое слово. Безусловно, то, что он вступил в переговоры с графом Триполи, не подлежит сомнению. «Раймонд III отправил к Саладину гонца, — пишет Ибн ал-Асир, — и начал с ним переговоры. С одобрения султана он попросил его помочь ему достичь своей цели. Саладин и мусульмане были этому очень рады. Султан пообещал графу поддержку во всем, что бы он ни предпринял, и подтвердил, что поможет ему стать полновластным правителем франков. Среди его пленников находилось несколько триполийских рыцарей, он приказал освободить их. Раймонд III и некоторые франки поспешили засвидетельствовать Саладину свое почтение. Тогда среди христиан начались распри. И это была одна из главных причин победы над их страной». Ал-Имад также сообщает, что «в числе событий, ниспосланных Аллахом, чтобы поддержать ислам, были и такие: граф Триполи пожелал завязать дружеские отношения с султаном и заключить с ним союз против своих единоверцев… Триполийский граф стал сторонником Саладина. После того как султан освободил из плена его людей, старания графа на благо мусульман лишь возросли. Он клялся только именем и могуществом Саладина». Каковы были услуги, которые Раймонд III оказывал Саладину, чтобы заплатить за подобный союз? Все же сложно понять, зачем триполийскому графу позволять мусульманским войскам превращать в прах свои галилейские владения. Почему победитель огнем и мечом прошелся по городам и деревням своего союзника на следующий день после Хаттина? Входило ли в намерения Раймонда III и Саладина сделать княжество, принадлежащее первому, до такой степени непригодным для жизни? Великий магистр тамплиеров, самый ярый противник триполийского графа, сообщая Папе детали этого рокового дня, не говорит об измене: «…Раймонду, государю Сидона и нескольким его товарищам, — пишет он, — с трудом удалось избежать тяжелой участи остальных». Другие арабы, которые не исключали, что Раймонд III мог действительно принять ислам, утверждают, что его земли были опустошены, чтобы покарать его за его вероломство в отношении ислама. Они обвиняют его в измене и нарушении заключенного между ними союза. Они беззастенчиво радовались его смерти: «Теперь, — восклицают они, — дело ислама может больше не опасаться уловок, хитрости и злобы этого человека».

Так где же здесь правда, а где ложь?

Саладин не растерял плодов своей победы. После того как он предоставил своим войскам двадцатичетырехчасовой отдых на поле боя и приказал воздвигнуть на вершине хаттинского холма небольшую часовню, названную Куббат ан-Назр, чтобы она напоминала о его триумфе, он спустился к Тивериаде. И 6 июля вошел в крепость, которую ему сдала жена Раймонда III, графиня Эшива Триполийская. Она получила разрешение беспрепятственно покинуть город со своими людьми и имуществом и вернуться на земли своего мужа. Султан по-рыцарски выделил ей конную охрану, так как опасался, что во время путешествия на нее могут напасть бедуины, сбежавшиеся на поле боя. Город по его приказу был почти весь разрушен, а в крепости он оставил гарнизон. После этого Саладин вернулся и разбил лагерь у Сеффуриаха и 8 июля появился перед Акрой. На следующий день он вошел в город. Жослен III де Куртенэ незамедлительно вручил ему ключи. Султан оставил жителям выбор или остаться в городе, или покинуть его, гарантируя им безопасность и в том и в другом случае. Освободив из плена в Акре четыре тысячи мусульман, он поставил стражу у ворот и на площадях, чтобы предотвратить беспорядки и грабежи. Но после отъезда франков, которые предпочли покинуть город, чем жить под властью победителя, Саладин не смог помешать солдатам разделить между собой то, что христианам в спешке не удалость вывезти. На базарах этого торгового города они нашли огромное количество золота, товары со всей Азии, великолепный дамасский шелк, венецианские ткани, амбары с сахаром и склады оружия. Управление Акрой Саладин доверил своему сыну Афдалю, он должен был превратить церкви в мечети, назначить кади и имамов и подарить талантливому врачу Изе имущество, которое принадлежало рыцарям.

Султан не остался в Акре. Он приказал поставить свою палатку поблизости и послал своих эмиров во главе разных отрядов подчинить все побережье и Палестину. Те рассредоточились по Святой Земле. Большинство крепостей они нашли опустевшими, другие открывали свои ворота и сдавались без всяких условий. Будучи менее гуманными, чем их владыка, они уничтожали деревни, сжигали поля, убивали людей. За несколько дней они захватили Назарет, Хайфу, Кесарию, Арсуф, Наим, Дженин, Самарию, Наблус, Иерихон и Фулех, Маалшу, на берегах Иордана, Санделион (крепость которого была построена еще Александром Великим), Тибнин в Верхней Галилее (чей замок был сооружен в 1107 году 1\го де Сент-Омером, сеньором Тивериады). Только три крепости в Галилее оказали длительное сопротивление: Шато-неф, Сафед и Бельвуар. Несмотря на все усилия мусульманских войск, в Сафеде тамплиеры, в Бельвуаре госпитальеры держали оборону больше года. Когда изнуренные голодом гарнизоны этих трех крепостей сдались Саладину, тот, восхищенный их стойкостью и мужеством, отпустил их на свободу. Узнав об успехах своих военачальников, безжалостно разорявших несчастное иерусалимское королевство, Саладин осадил Сидон. Этот город, известный нам и по религиозной и светской истории, лишился своего былого блеска. Тем не менее он еще сохранил мощные военные укрепления и порт, который обогащал его, стимулируя развитие крупной торговли. Жители не посмели оказать сопротивление и сдались на милость победителя. На следующий день после своего прибытия под городские стены Саладин вошел в город. Назначив правителя и оставив гарнизон, он направился в Бейрут, куда и прибыл 30 июля 1187 года. Огромный ливанский город в течение шести дней отбивал атаки Саладина. Но поскольку его стены были частично разрушены, он попросил почетной капитуляции, которую и получил. 6 августа султан уже въезжал в него, а часть его войск тем временем штурмовала Джебайл, древний Библос, несколько соседних крепостей и продвигалась к окрестностям Триполи.

Пока захватчики свирепствовали на севере ливанского побережья, юг также подвергался опустошению. Брат Саладина ал-Малик ал-Адил прибыл из Египта и завершил оккупацию почти всей Палестины, обращая в пепел многочисленные деревни до самых ворот Иерусалима. Захватив Яффу, он начал собирать воедино силы мусульман, ведущих за собой огромное число пленников и обоз с добычей.

Затем Саладин вернулся в Тир. Этот город, власть и богатство которого описал Иезекииль, был основан египетскими колонистами, создавшими вокруг Карфагена африканскую империю за тысячу шестьсот лет до нашей эры. В течение пяти лет Салманасар безуспешно осаждал его. Навуходоносору понадобилось тринадцать лет, чтобы заставить его сдаться. Каждый раз его разрушали, но он упорно возрождался вновь, отстраивал свои храмы, стены, восстанавливал после разгрома свое политическое могущество, снова отправлял свой флот бороздить моря, нисколько не беспокоясь о данном ему Александром Великим сопернике — Александрии. Его укрепления, считавшиеся неприступными, поражали путешественников, которые посещали этот город в XII веке. Ибн Джубайр, побывавший здесь в конце 1184 года, оставил нам о нем следующее описание: «Этот город настолько хорошо укреплен, что, как гласит пословица, отказывается повиноваться или подчиняться тому, кто хочет захватить его. Его неприступность заключается в том, что он имеет только два въезда: один со стороны суши, другой со стороны моря, которое почти полностью окружает город. К первым воротам можно приблизиться, лишь миновав четыре потайных двери, прорубленных в стене. Ворота, которые открывают доступ в порт, защищены двумя мощными башнями. Порт расположен так, что ни в одном другом морском городе не найдешь ничего подобного. Городские стены окружают его с трех сторон, а с четвертой стороны укрепление завершают каменные своды, предназначенные для того, чтобы корабли могли пройти под ними и стать на якорь. В случае необходимости между двумя башнями натягивают цепь, и тогда никто не может ни выйти из порта, ни войти в него». Вениамин Тудельский, посетивший Тир в 1173 году, подтверждает этот рассказ, упоминая об «огромных стенах» нового Тира, с которых он лицезрел «дворцы, башни и площади скрытого под водой египетского Тира». Понятно, что Саладин не без колебаний разбил лагерь под старыми крепкими тирскими стенами, столько раз сносившимися и столько же раз восстановленными. Граф Рено Сидонский укрылся в городе. Султан отправил к нему посланца с требованием сдаться. Жители, напуганные прибытием мусульманских войск, выступили за капитуляцию. Но в момент, когда правитель Тира назначал делегацию, которая должна была вручить Саладину ключи от города, на горизонте появился корабль под франкским флагом, на всех парусах спешивший в порт. На его борту находился человек, которому суждено было стать на тот период самым упорным врагом Саладина — Конрад Монферратский. Вместе с ним плыло большое число рыцарей. И это чудесное событие будет иметь неожиданные последствия.

Конрад Монферратский, пьемонтский маркграф и шурин византийского императора Исаака II Ангела, был опасным человеком, «демоном, — сообщает Ибн аль Асир, — осторожным, бдительным и отважным». Повоевав в Италии на стороне Папы против одного из своих родственников, побывав в плену у архиепископа Майнцского, он стал крестоносцем, сел на корабль вместе с такими же, как он, воинами и отправился попытать счастья на Восток. Высадиться он хотел в Сирии. Но буря выбросила его судно на берег вблизи Константинополя, где он появился как раз в разгар дворцового переворота и предложил свои услуги Исааку Ангелу, который только что узурпировал императорскую корону, свергнув династию Комнинов. Он был достойно вознагражден: Исаак отдал ему в жены свою сестру, даровал титул кесаря и право носить сапоги пурпурного цвета. Но Конрад томился среди роскоши и монахов византийского двора и под предлогом морской прогулки отплыл летом 1187 года в Палестину, в сопровождении нескольких рыцарей и греков, бросив своего шурина и жену. Он не знал о переменах, постигших сирийских христиан, о хаттинском поражении, морально уничтожившем Иерусалимское королевство за восемь дней до его прибытия в Акру, который, как он думал, все еще находился под властью франков. Поэтому он был очень удивлен, что при входе в порт не услышал звона колоколов, как это было принято, когда появлялся корабль под христианским флагом. Его опасения оправдались, как только он увидел, что к ним приближается лодка, полная мусульман. Конрад проворно спустил паруса, встал на рейд, спрятал рыцарей и приказал экипажу молчать, пока он беседовал с офицером, посланным к нему на борт. Он ничему не удивился, поклялся, что привез товары, и заявил, что знает Саладина как человека, в обычаи которого не входит мешать торговле европейских купцов с его народами. Он попросил, перед тем как войти в порт, личной гарантии правителя (им тогда был ал-Малик ал-Афдаль) для своих товаров, судна и людей. Пока мусульмане возвращались в город, чтобы передать его просьбу, подул попутный ветер, и Конрад Монферратский, решив воспользоваться этой нежданной помощью небес, тотчас поднял якорь, вышел в открытое море и направился в Тир, куда и прибыл в условиях, которые мы описали, прямо в момент, когда Рено Сидонский вел переговоры о капитуляции крепости.

Естественно, он был встречен как спаситель. Ему предложили возглавить небольшой тирский гарнизон. Дело было не из легких. За свои услуги он потребовал верховной власти над городом. Поскольку жители, и не без основания, не ждали от иерусалимского короля никакой помощи, они присягнули ему на верность. Рено Сидонский сбежал в Триполи. А Конрад Монферратский, нареченный маркграфом Тирским, не стал терять время на бессмысленные сетования. Он каждому поручил какое-нибудь дело, приказал рыть рвы, проверять состояние укреплений и быть готовыми встретить Саладина.

Султан появился, но каково же было его удивление, когда вместо распахнутых ворот, он увидел людей на крепостных стенах, выкрикивающих ругательства, потрясающих своим оружием и демонстрирующих свою безграничную веру. Узнав о причине таких изменений в настроении франков, и не надеясь взять город силой оружия, он использовал другую тактику. В его дамасской тюрьме томился отец Конрада Монферратского Вильгельм III Монферратский. Этот мужественный христианин стал крестоносцем в возрасте, когда люди уже обычно уходят на покой, и последовал за другими баронами на Хатгинскую битву, где и попал в плен. У него было четыре сына, и все они занимали очень высокое положение: Бонифаций в 1204 году станет королем Фессалоник, Вильгельм, по прозвищу Длинный Меч, был женат на Сибилле и был бы иерусалимским королем, если бы остался в живых, Ренье который умер при дворе в Константинополе, и Конрад. Саладин пообещал Конраду Монферранскому освободить его отца и предоставить фьеф в Сирии, если он сдаст ему Тир. Конрад гордо ответил, что презирает подарки неверных и не отдаст ни одного тирского камня, чтобы спасти жизнь своего отца, добавив при этом, что жизнь одного старика не может оказать никакой помощи общему делу. Султан безуспешно атаковал защитников Тира и в ночь с 1 на 2 января 1188 года он снял осаду, оставив захват крепости на более поздний срок. С его стороны это была большая ошибка, ибо ему следовало подумать о том, что Тир — открытый Западу порт и, что через него флоты, плывшие из западных стран смогут доставлять новые военные силы. Он должен был бы не жалеть усилий, чтобы завладеть этим последним оставшимся у франков сирийским портом, а не захватывать в Палестине другие, куда менее важные в стратегическом отношении крепости. Это была ошибка, за которую ислам дорого заплатил, ибо Тир вскоре стал главным плацдармом для франкской реконкисты. Конрад Монферратский сумел извлечь выгоду из предоставленной ему мусульманами передышки. Он превратил Тир в неприступную скалу.

Вместе со своим братом ал-Малик ал-Афдалем Саладин вернулся в Палестину. Города сдавались ему без боя один за другим. Он захватил Лидду, Рамлу, в восьми лье от Иерусалима и в четырех от Яффы, Джафну, Вифлеем, Хеврон, где чтят память об Аврааме, Халеб, Бейт Джибрин, укрепленный в 1134 году королем Фульком, Натрун и, наконец, он появился под Аскалоном. Этот город, один из пяти королевских городов филистимлян, захватывали поочередно Александр, Птолемеи, Селевкиды. Когда крестоносцы завоевали Палестину, этот древний город, свидетель кровавых битв между евреями и римлянами, находился под властью фатимидских халифов. Годфрид Бульонский разгромил здесь 12 августа 1099 года превосходящую численностью египетскую армию, эмиры которой думали быстро справиться с франками и воображали, что «смогут накрыть их одним плевком». Бодуэн III овладел Аскалоном после пятимесячной осады. Ее подробности изложены в хрониках того времени, чтобы дать возможность живо представить себе все те беды, которые вытерпели христиане. Мы видели, как Саладин потерпел здесь поражение в ноябре 1177 года. Расположенный у подножия холма на берегу моря, этот город, «один из самых красивых и самых приятных на побережье», пишет Муджир ад-Дин в своей «Хронике», обладал толстыми, снабженными башнями стенами, значительным гарнизоном, глубокими рвами и предстенными сооружениями.

Поскольку комендант крепости отказался сдаться, Саладин начал осаду. Овладев передовыми оборонительными сооружениями, он повелел установить десять баллист, засыпать рвы, сделать подкопы под стены. Христиане оказали ожесточенное сопротивление, и Саладин решил даровать им почетные условия капитуляции. Но они отослали его посланцев, отказавшись их выслушать. Атаки и контратаки следовали одна за другой, и все безрезультатно. Мусульманские войска теряли терпение, ибо приближалась зима, и солдаты, как обычно, торопились вернуться в свои дома на время сезона дождей. Саладин снова попытался договориться с аскалонцами: он попросил иерусалимского короля, которого повсюду возил с собой, убедить осажденных прекратить сопротивление. Гй де Лузиньян согласился на эту мало почетную миссию. Он сослался на то, что это преступление — потерять все из-за бесполезного упрямства, что ради блага христиан следует воспользоваться доброй волей победителя и в обмен на ключи от города потребовать освободить иерусалимского короля и видных баронов, которые томятся в рабстве. Пренебрегая речью короля, но понимая, что у них нет никакой надежды, аскалонцы попросили Саладина о встрече и сказали ему: «Бог управляет всем на земле, и Он дал вам победу над несчастными христианами. Ваша сила, ваше могущество и численность ваших войск нам известна. И они не испугают нас, ибо мы готовы к смерти. Не надейтесь взять Аскалон силой. Вы войдете в него только после того, как превратите его в прах и убьете всех его защитников. Мы решили не сдаваться и защищаться даже на пороге своих домов. Но среди нас много женщин и детей, судьба которых нас волнует. Мы опасаемся, что менее человечные, чем вы, солдаты не пощадят их и заставят отречься от христианской веры. Чтобы избежать этого несчастья, мы соглашаемся покориться на следующих условиях: вы предоставите нам сорок дней, чтобы мы могли привести в порядок наши дела. По окончании этого срока вы прикажите отвести нас вместе с нашим имуществом в безопасное место. Вы позаботитесь о сотне семей, которые хотят остаться в городе, и защитите их от всякого оскорбления и насилия. Вы вернете свободу нашему королю и двадцати знатным пленникам по нашему выбору». Саладин, не желая оставлять свою армию зимовать под стенами Аскалона, согласился на эту сделку. Однако он настоял на том, что король и двадцать важных пленников будут освобождены только будущей весной. И 15 сентября 1187 года он вошел в город. Можно ли сожалеть о том, что эта мощная крепость вот так была отдана Саладину? Не будучи такой же неприступной как Тир, она тем не менее могла долго сдерживать основную часть мусульманских войск. Так же можно возмущаться слабостью и предательством Ги де Лузиньяна, советовавшего защитникам сдаться, чтобы доставить удовольствие Саладину и спасти несколько титулованных голов. Мы намеренно говорим «предательство», ведь иначе Саладин, возможно, никогда бы не вошел в Иерусалим. Мы считаем, что Иерусалим мог бы выстоять по следующим причинам: 1. Неудача под Тиром подорвала боевой дух мусульманской армии. 2. Приближался декабрь. Если бы Саладин был вынужден продлить осаду Аскалона, у него уже не осталось бы времени, чтобы дойти до Иерусалима, потому что наступал сезон дождей. Конечно, он мог отложить поход до будущей весны, но к тому времени обстоятельства бы уже изменились. Гй де Лузиньян нарушил свой долг. В деле с Аскалоном он повел себя самым постыдным образом. Его поведение было недостойно его положения. Он, не колеблясь, совершил предательство, привлекая к участию в низкой сделке великого магистра ордена тамплиеров Жерара де Ридфора. «Почему, — восклицает Рене Груссе, — Саладин пощадил надменного великого магистра, тогда как другие тамплиеры, плененные так же, как и он, в битве при Хаттине, были жестоко казнены? Мы вправе спросить себя, не купил ли он свою жизнь ценой предательства, раз вместе с Ги де Лузиньяном посоветовал аскалонцам капитулировать?»

Саладин завладел Газой, которая принадлежала тамплиерам, и оставил там гарнизон. И пока он вел свою армию в Иерусалим, в Каире наместник Египта снаряжал флот, чтобы блокировать Тир и преградить путь плывшим с Запада кораблям.

Итак, так же, как битва под Хамой обеспечила Саладину власть над Сирией, Хаттинская битва отдала ему Палестину. Если не считать грозный Крак де Шевалье и Маркаб, в руках христиан оставались только Иерусалим, Тир, Триполи и Антиохия. Все рухнуло за два месяца (Хаттин — 4 июля, Аскалон — 5 сентября). Франкское королевство было уничтожено. Ничто лучше не свидетельствует о плачевном состоянии христианства в Сирии в конце 1187 года, чем циркулярное письмо великого прецептора тамплиеров, адресованное его братьям на Западе, написанное после Хаттинской катастрофы: «Мы не можем найти подходящих слов, чтобы рассказать вам обо всех несчастьях, которые наши грехи навлекли на наши головы. Мусульмане, этот варварский народ, заполонивший всю землю, вынудили нас приблизиться к себе, чтобы освободить Тивериадский замок, осаждаемый этими неверными. Но наши войска были изрублены на куски. Тридцать тысяч воинов погибли в этот роковой день, король был пленен, Крест Господень попал в руки неверных. Сегодня Саладин — хозяин главных городов королевства».

Глава XV

Падение Иерусалима

В 16-й лунный день раджаба, в 583 году от хиджры, то есть 20 сентября 1187 года, спустя два с половиной месяца после Хаттина, Саладин появился под Иерусалимом, и вскоре Святой город был осквернен. Для мусульман это была незабываемая дата.

Защитников иерусалимской цитадели возглавлял Вальян II д’Ибелен. Прежде чем захватить город с помощью армии, Саладин предложил осажденным начать переговоры о капитуляции и о судьбе христианской общины. С большим тактом он пообещал Иерусалиму выгодные условия и обязался не обременять его поборами, как другие города неверных, которые он недавно завоевал во имя славы Аллаха. Он заявил, что довольствуется ничтожной суммой в тридцать тысяч золотых монет и не станет ущемлять права христиан, которые, после того как в город войдут мусульманские войска, решат остаться в Иерусалиме. Бароны и главы духовно-рыцарских орденов отказались от его предложений. Они хотели выиграть немного времени, поводить курда за нос в надежде, что какой-нибудь генуэзский флот не замедлит появиться у берегов Ливана с мужественными крестоносцами на борту. «Мы не можем уступить вам город, в котором умер наш Господь, — ответили они. — Тем более мы не можем вам его продать». Они изобразили себя оскорбленными, и Саладин пришел в ярость: «Вы проклянете ваше упрямство. Вскоре вы будете умолять меня о милосердии, но ваши дни будут сочтены. Я войду в Иерусалим, и тогда даже я не смогу помешать моим храбрым войнам обойтись с оставшимися в живых христианами так же, как вы сами обошлись с мусульманами, когда захватили Иерусалим в 492 году от хиджры. Вспомните, как вы зарезали семьдесят тысяч мусульман в Масджид ал-Акса. И вспомните, что в 398 году от хиджры фатимидский халиф Египта ал-Хаким приказал разрушить Гроб Господень и запретил черни разграблять все, что в нем хранилось: сокровища и другие предметы. Вспомните светлую субботу и отвратительные дела, которые предстали перед глазами мусульман, дела, которые не дозволено законом ни видеть, ни слышать». Хронисты эпохи рассказывали, что тогда в Иерусалиме было шестьдесят тысяч мужчин, способных сражаться. Секретарь Саладина Баха ад-Дин приводит цифру в шесть тысяч защитников. Как бы там ни было, Бальян II д’Ибелен сумел вдохнуть в каждого, несмотря на еще свежие воспоминания о стольких неудачах и общепризнанную бездарность военачальников христианского Востока, мужество, в котором все так нуждались в эти трудные дни. Он посвятил в рыцари многочисленных горожан, купцов, готовых защищать их рынки и их веру, чтобы победить или погибнуть в этой гигантской схватке, ставкой в которой был святой город и, может быть, даже будущее ислама и христианства. Чтобы выплатить жалование новобранцам, переплавили серебряные пластины, покрывавшие храм Гроба Господня. Правитель Иерусалима превратил древний город Давида в хорошо защищаемую крепость. Поэтому мусульмане и были удивлены, когда обнаружили столько воинов и рыцарей, суетящихся возле крепостных стен, которые их осадные машины постепенно превращали в груду щебня. Первая атака с северо-запада, между древними дамасскими воротами и башней Давида, потерпела неудачу. Осажденные проявили неожиданную активность. Они отбросили мусульман, подожгли их осадные машины, яростно бились заступами, когда под рукой не оказывалось другого оружия, ослепляя своих врагов песком или обливая их смолой, сжигали их заживо греческим огнем у подножия приставных лестниц. Не имея возможности провести главные силы своих войск через дамасские ворота, Саладин нашел более слабое место с северной стороны города, возле Иосафатских ворот, где он рассчитывал меньшими силами пробить брешь в одном из оборонительных сооружений, выходящем в долину Кедрон. Он собрал с этой стороны все имеющиеся в его распоряжении орудия и начал обстрел, пока его рабочие делали подкоп под фундамент иерусалимских укреплений. За два дня удалось сделать подкоп и обрушить укрепления в пятнадцать туазов. Осажденные пытались совершить вылазку из Иосафатских ворот, но она захлебнулась в крови. Они упорствовали, но понесли большие потери и вынуждены были отступить. Казалось, Иерусалиму пришел конец: народ бросился на колени пред алтарями, вокруг церквей шествовали религиозные процессии, участники которых шли босые и распевали псалмы. Женщины, смешивая суеверия с религиозными обрядами, окунали «своих дочерей по горло» в ушаты, полные холодной воды, пред Гробом Господним и стригли им волосы в надежде усмирить гнев Бога, чей святой город так долго оскверняли пороки его жителей. Проповедники напоминали своей пастве о том, что ее ждет, в случае, если Иерусалим попадет в руки мусульман. Пусть они вспомнят об условиях капитуляции, предложенной повелителем правоверных Омаром живущим в Сирии христианам, условиях, указанных в соглашении, которое было заключено в стародавнюю эпоху между различными христианскими общинами Востока и мусульманскими властями: «Мы, христиане, обязались не браться в наших городах за новое строительство церквей, капелл или келий для монахов, не восстанавливать никакое из зданий, находящихся в заселенных мусульманами кварталах, не запрещать мусульманам останавливаться в наших церквях, будь то днем или ночью, привечать у себя и кормить в течение трех дней мусульманских путников, проявлять уважение к мусульманам, уступая им места на наших собраниях, если они пожелают сесть, с целью походить на них не носить шапку кочевников, тюрбан, обувь и не разделять наши волосы на пробор, как это делают они. Мы не будем ездить в седле, говорить на их языке, опоясываться саблей, мы не будем высекать на наших печатях арабские буквы, мы не будем торговать вином. Мы не будем украшать наши церкви снаружи крестом, мы не будем выставлять напоказ ни наши кресты, ни наши книги на дорогах или на рынках, мы не будем шуметь в наших церквях с помощью трещоток. Мы не будем повышать голос, провожая наших покойников, мы не будем освещать похоронную процессию большим количеством факелов на улицах, которые часто посещаются мусульманами, а также на их рынках, и мы не будем хоронить своих мертвых рядом с их кладбищами. Мы не будем подсматривать за мусульманами в их жилищах». Таковы были условия, которые христиане обязались соблюдать при правоверных халифах, то есть при четырех первых халифах, наследовавших Мухаммаду, и мусульманские правоведы постоянно ссылались на эти соглашения до начала эпохи крестовых походов. Станут ли вновь христиане Востока париями в святом городе Иерусалиме? Пока к небу возносилась горячая молитва, и пока защитники готовились к последней атаке, Саладин пробивал бреши в крепостной стене. Иерусалим был в большой опасности, и, чтобы избежать его уничтожения, Вальян II решил возобновить переговоры. Тем более что православная греческая община составила заговор против римских христиан. Пока враг стоял у ворот, греки или мелкиты, которые всегда поддерживали с Саладином сердечные отношения и которые «пылали к латинянам смертельной ненавистью», как говорится в «Истории патриархов Александрии», открыто отмежевались от общего дела. Они даже вынашивали замысел с целью перебить франков, чтобы облегчить задачу Саладину. Вальян II д’Ибелен отправился в войско султана вместе с Ренье Наблусским и делегатами от тамплиеров и госпитальеров. Курд принял их с раздражением, упрекнул их в том, что они не захотели договориться с ним, чтобы не проливать кровь воинов, и пригрозил: «Посмотрите, стены Иерусалима рушатся! Мои солдаты вот-вот ворвутся в город! Я войду в Иерусалим с мечом в руке, и я очищу кровью христиан эти святые места, которые вы осквернили, напрасно убив здесь столько мусульман в 491 году от хиджры, когда вы впервые овладели городом». Бальян предложил от имени жителей сто тысяч динаров. Баха ад-Дин рассказывает, что в ответ Саладин заметил своему собеседнику, что его знамена развиваются уже возле Башни Давида и что нигде нет такого обычая — даровать почти захваченному городу почетные условия капитуляции. Прежде чем откланяться, правитель Иерусалима гордо ответил: «Не думайте, что в Иерусалиме не хватает защитников! Мы укрепим каждый городской квартал. У нас есть пять тысяч заложников. Они будут погибать от наших рук так же, как погибают наши жены и дети. Не будьте безжалостным: доведя нас до отчаяния, вы укрепите нашу решимость, и ужасные бесчинства породят еще большую жестокость. Мы не хотим, чтобы Иерусалим исчез в огне, также мы не хотим, чтобы самые красивые мусульманские мечети были навеки разрушены в злополучных сражениях. Что вы будете делать на руинах? Где вы еще найдете Куббат ас-Сахру, мечеть ал-Акса и столько других иерусалимских святынь, которым вы поклоняетесь и которые мы сохранили? Неужели вы полагаете, что нам пристало таким образом торговаться о судьбе города, который нам всем так дорог? Если Господь нынче откажет нам в победе, мы уверены тем не менее в том, что Он дарует нам славную смерть и прощение за все совершенные нами в этих местах кощунства». Хронисты сообщают, что Саладин, потрясенной этой жуткой картиной, попросил христианских представителей вернуться на следующий день, чтобы иметь возможность посоветоваться с правоведами. Последние постановили, что данное Саладином клятвенное обещание «войти в Иерусалим с мечом в руке» не может рассматриваться как нарушенное, если христиане сдадутся на милость победителя. И так как по своей природе султан не был жестоким и хотел уберечь Иерусалим от ужасов войны (в этом состояло его тайное желание), Саладин договорился с правителем Иерусалима о том, что религиозные общины могут купить свою свободу на следующих условиях: мужчины уплатят десять тирских динар, женщины — пять, дети — два. Для двадцати тысяч бедняков, которые не могут уплатить свой выкуп, была заранее определена общая цена в тридцать тысяч экю. Эти условия были подписаны в пятницу в 27-й лунный день раджаба в 583 году от хиджры. Мусульмане не преминули вспомнить предсказание, сделанное некогда поэтом Саладину: «Вы покорите Алеппо. Но в лунный день раджаба вы совершите более блестящее завоевание — завоевание Иерусалима». Это прославленное событие в анналах ислама было тем более расценено как доказательство покровительства Аллаха, ведь оно совпало с отмечаемым в этот же день праздником, приуроченным к чудесному путешествию, совершенному Мухаммадом из Мекки в Иерусалим за одну ночь, во время которого он увидел семь кругов ада и рая и Аллаха за семьюдесятью тысячами световых завес, разделенных каждая пятьюстами лет.

2 октября 1187 года в царствование Назир ад-Дина, аббасидского халифа Багдада, Исаака Ангела, византийского императора, Фридриха Барбароссы, германского императора, Филиппа-Августа, короля Франции, и Генриха II, короля Англии, незадолго до полуденной молитвы Саладин занял крепость Иерусалима. Радость мусульман была огромна. Множество кади, поэтов, правоведов, дервишей и факихов сбежались из Египта и Сирии, чтобы поздравить самого прославленного из султанов.

Что касается христиан, то они болезненно переживали потерю святых мест.

Письмо, которое Тьерри, великий прецептор ордена тамплиеров, послал английскому королю на следующий день после падения Иерусалима, красноречиво: «Узнайте, великий король, что Саладин стал хозяином города Иерусалима и Башни Давида, что отныне христиане сохранят Гроб Господень только до четвертого дня после праздника св. Михаила, что он позволил братьям госпитальерам остаться в их резиденции еще на один год, чтобы заботиться о больных. Рыцари этого ордена, которые находятся в замке Бовуар, все время совершают вылазки против сарацин, недавно они ограбили два каравана неверных и в первом обнаружили оружие и военные машины, которые туркмены перевозили из крепости де ля Фер, после того как разрушили ее. Керак, сосед Монреаля, Монреаль, Сафед, другой Керак и Маргат, который принадлежит госпитальерам, Кастель-Бланк, Триполи и Антиохия еще держатся, несмотря на все усилия турок. Саладин приказал снести большой крест, который был установлен на куполе церкви, сооруженной на месте храма Соломона. И в течение двух дней святой крест волочили по улицам, топтали ногами и забрасывали грязью. Чтобы совершить своего рода очищение, султан приказал вымыть внутри и снаружи розовой водой эту церковь, которая была старинной мечетью, построенной Омаром, и начать там мусульманское богослужение, громко провозглашая закон Мухаммада». «Никогда франки, — читаем мы в «Хронике» жившего в XV веке Муджира ад-Дина, — начиная с того дня, когда они пришли в Сирию в 1097 году, до этого времени не переживали такого разгрома. Некоторые из них бежали в глубь Запада, где пустились изображать мессию и пророка: последний, держа в руке палку, преследовал бежавшего впереди мессию, чтобы ударить его. Этим спектаклем они подталкивали неверных к объединению, чтобы снова завоевать исламские страны и начать войну с Саладином». «Это было трогательное зрелище, — рассказывает также один хронист той эпохи, — христиане обнимались друг с другом, просили друг у друга прощение за свою ненависть, за свою разобщенность, вздыхая, поднимали руки к небу, почтительно целовали стены церквей, которые им не доведется больше увидеть, падали на землю перед Гробом Господним и плакали на том месте, где умер их Спаситель».

Из преподнесенных ему богатств Саладин ничего не захотел оставить себе и повелел разделить все между эмирами, солдатами и правоведами, которые сопровождали его в походе на Иерусалим. В ряде случаев он проявил снисходительность к наиболее обездоленным христианам, стараясь уберечь их от тягот их нового положения. Он приказал, чтобы больные были оставлены в госпиталях, где о них заботились братья госпитальеры. Он оставил храм Гроба Господня грекам и сирийцам. Согласно его распоряжению и распоряжению его брата ал-Адила, полторы тысячи неимущих христиан были освобождены от уплаты выкупа. Когда христиане покинули Иерусалим, он приказал расставить в городе охрану, чтобы воспрепятствовать возможному насилию. Также он решил запретить всякое мщение и призвал своих солдат быть великодушными после победы и преданными во время войны. Приняв эти меры предосторожности, чтобы обеспечить свободный выезд тем, кто предпочел уехать, он велел закрыть ворота Иерусалима, за исключением ворот Давида, и длинная вереница победителей прошла через них в город. Ираклий, Иерусалимский патриарх, вместе с черным и белым духовенством бежал первым. Он увез с собой священные сосуды, золотые и серебряные изделия, сокровища Гроба Господня. Историк ал-Имад обратил внимание султана на то, что эти богатства должны расцениваться как недвижимое имущество и, согласно договору, оставаться на месте, ибо на этом основании они принадлежат победителю. Саладин согласился с этим, но предпочел не оспаривать принадлежность сокровищ Гроба Господня и пропустил багаж, «ибо в истинной вере больше чистоты, чем в золоте священных сосудов». Затем во главе сирийской и франкской знати, а также именитых граждан города выехал правитель Иерусалима. Тогда оставшиеся женщины бросились к ногам султана. «Мы все потеряли, — сказали они, — наши дома, наше имущество, нашу родину. Мы будем скитаться, как бедняки, по стране, которая стала нам чужой и враждебной. Но, господин, вы можете облегчить наши страдания, вернув нам наших мужей, наших братьев, наших детей, которых вы удерживаете в качестве пленников». Саладин приказал разыскать среди пленников тех, кого эти женщины объявили своими родственниками, и вернул им свободу. Он сделал даже больше: он одарил этих женщин подарками и снабдил провизией.

Мусульмане проводили христиан до земель Боэмунда Антиохийского. Рассказывали, что христиане Антиохии и рыцари графа Триполи без энтузиазма приняли своих иерусалимских братьев. Некоторые хронисты даже утверждают, что они убивали их при случае, отбирали все, что у них было, и запретили им появляться в своих городах. Не найдя приюта в графстве Триполи и княжестве Антиохийском, несчастные повернули обратно на юг. Саладин повелел разбить для них палатки и бесплатно кормить до тех пор, пока они не смогут отплыть на Запад. Многих из них он приказал отвезти в Александрию в надежде, что их отъезд будет ускорен. Но там они также столкнулись с множеством трудностей. И действительно, командующие генуэзского, пизанского и венецианского флотов соглашались взять на борт и доставить в Европу только тех, кто мог им заплатить за путешествие и обеспечить себя перед отплытием необходимым запасом продовольствия на весь период плавания. Когда капитаны судов пришли, по обычаю, просить у начальника порта разрешения отплыть, тот удивился, узнав, что они взяли на борт так мало иерусалимских христиан из тех, которые должны были быть репатриированы и которые уже несколько месяцев ждали возможности покинуть Восток. Моряки ответили, что те, кто остается, не имеют ни гроша за душой и что они не могут перевезти их бесплатно. По всей видимости, самый маленький тюк с пряностями был для них гораздо важнее единоверца. Мусульманские чиновники были вынуждены обеспечить провизией христиан, у которых была возможность найти место на корабле, они также взяли с капитанов судов слово, что они не высадят христиан, которых они взяли на борт и которые находятся «под покровительством мусульман», ни в каком другом месте, кроме как в портах Франции или Италии, под страхом навлечь на себя гнев Саладина.

Когда христиане покинули Иерусалим, Саладин совершил в него торжественный въезд. Со всего Востока прибыли послы, чтобы поздравить его с победой над христианством и почтить его как «меч ислама». После церемоний и празднеств он восстановил в Иерусалиме мусульманскую власть. Христиане, пожелавшие остаться жить в Святом городе, заплатили подушный налог, который обеспечивал им безопасность. Знаменитый правовед Иза урегулировал положение различных католических меньшинств. Четырем священникам церкви Воскресения было разрешено жить в Иерусалиме и не платить налоги.

По словам Абу Хурайры, Пророк сказал: «Среди всех городов Аллах предпочитает четыре: это Мекка, которая является «истинным городом», Медина, которая является «городом финиковой пальмы», Дамаск, который является «городом смоковницы», и, наконец, Иерусалим, который является «городом оливкового дерева». Согласно Халиду ибн Мадану, Пророк сказал: «Вода из колодца Замзам, который находится в Мекке, и из источника, находящегося в Иерусалиме, является водой райских источников». Кади Муджир ад-Дин, умерший в 1521 году, написал большую работу, посвященную топографии Иерусалима и его истории, начиная с Авраама до XV века нашей эры, и его «Хроника» часто цитируется Рейно в его «Библиотеке крестовых походов». Именно ему мы обязаны описанием Иерусалима в эпоху Саладина: «Иерусалим — огромный и основательно отстроенный город. В нем под землей находится много древних памятников, дома скучены в долинах и на холмах, и если бы была возможность их разделить, украсить их патио и садами, как это принято в большинстве исламских городов, то Иерусалим был бы в два или три раза больше, чем есть на самом деле. В нем можно обнаружить множество водоемов, устроенных для сбора дождевой воды, которой и снабжаются жители. Каждый вечер через час после захода солнца в крепости Давида бьют в барабан. Постройки Иерусалима очень прочные, все из строительного камня и сводчатые, из каменной кладки не выпадает ни один камень, из кровли — ни один кусок дерева. Путешественники утверждают, что в исламской империи нет другого города, постройки которого были бы крепче и вид которого был бы так же приятен, как вид Иерусалима, ибо вид, открывающийся издалека на этот святой город, излучающий свое ослепительное сияние, совершенно уникален. Самая незабываемая панорама предстает взору с восточной стороны, когда стоишь на Гефсиманском мосту. Необходимо шесть дней пути шагом навьюченного животного, чтобы обойти крутые и каменистые холмы, на которых построен Иерусалим». Когда паломник с дозволения Аллаха поднимается по улице Долина Мельниц до порога величественной Масджид ал-Акса или Макама высокочтимого Авраама, он испытывает ничем не омраченное чувство радости и религиозного рвения, он забывает все заботы и перенесенные лишения при виде этих знаменитых храмов и чудесного купола мечети Омара, сияющего при свете. Его сердце исполнится ликованием истинного верующего в местах, где в далекие времена ступала нога Соломона, когда началось строительство Храма и он вознес израильскому Богу горячую молитву… Он падет ниц и погрузится в транс человека набожного и праведного перед «Отпечатком Ступни Мухаммада», отпечатком, который Пророк оставил на скале Пещеры Духов, когда он поднимался к небу в эту удивительную иерусалимскую ночь на своей кобыле ал-Бурак, чтобы посетить рай…

Саладин попросил рассказать ему историю знаменитых мусульман, которые жили в Святом городе, таких как Мухаммад ибн Каррам, теолог-схоласт, создавший секту каррамитов и похороненный возле могил пророков, рядом с древними Иерихонскими воротами, Салех ибн Юсуф Абу Шуайб, совершивший девяносто раз паломничество в Мекку пешком. Он приказал открыть Михраб, который тамплиеры замуровали. Его предшественник Нур ад-Дин Мученик задумал отобрать Иерусалим у христиан, и с этой благочестивой мыслью он повелел сделать в Алеппо кафедру, инкрустированную слоновой костью и черным деревом, предназначенную для самой красивой мечети святого города. Но смерть помешала ему, и захват Иерусалима был осуществлен «тем, кого выбрал Аллах, султаном Саладином», который приказал привезти драгоценную кафедру Нур адДина и установить ее в мечети Ал-Акса, где она находится и по сей день. В построенную на Скале христианами церковь Саладин назначил искусного в чтении Корана имама и одарил его в качестве вакфа домом и землей. Он также повелел доставить экземпляры Корана вместе с футлярами для их хранения. Посоветовавшись со своими улемами по поводу устройства школы для правоведов-шафиитов и организации приюта для бедных и добродетельных членов ордена суфиев, Саладин решил разместить их в церкви Святой Анны, расположенной вблизи Ворот Племен и во дворце бывшего Иерусалимского патриарха, который находился рядом с Гробом Господним. Он не захотел принять во внимание шокирующее прошение, направленное ему английским королем, в котором тот просил «запретить христианам, останавливающимся в Иерусалиме проездом, посещать святые места, если они не имеют при себе грамоты с его печатью»! Арабский историк Имад ад-Дин рассказывает, что несколько ревностных мусульман посоветовали Саладину разрушить Святую Гробницу, утверждая, что, как только могила Мессии будет засыпана и как только плуг вспашет эту святую землю, у «неверных» не будет больше повода совершать сюда паломничество. Но Саладин ответил, что необходимо сохранить этот религиозный памятник. Он добавил также, что это не церковь, а Голгофа и могила Иисуса Христа, Которые являются предметом почитания у христиан, и что «если даже земля соединится с небесами», христианские народы не перестанут стекаться в Иерусалим. Кроме того, он напомнил, что, когда халиф Омар в первый век существования ислама стал владыкой Святого города, он разрешил христианам жить в нем и не трогал их церкви, хотя обнаружил, что греки из ненависти к мусульманам покрыли Сахру толстым слоем грязи. Саладин приказал очистить все иерусалимские мечети и, в частности, он велел омыть мечеть Якова водой, привезенной из Дамаска. Храм Господа вновь стал Куббат асСахра, а дворец Соломона — мечетью Ал-Акса, освещенной двадцатью тысячами ламп в ночь ша‘бана! Аллах велик! После долгого периода равновесия при аристократических халифах Багдада политическое могущество ислама начнет опасно расти, и падение Иерусалима принесет свои горькие плоды. Чтобы попытаться отбить Святой город, Европе необходимо было объединить все свои силы и вступить в ожесточенную схватку. В самых отдаленных деревнях и захолустных городках имя Саладина будет внушать страх и вызывать проклятья. Но, к сожалению для мусульманских народов, великая арабская империя так и не была основана на руинах франкского иерусалимского королевства… До сих пор курд был победителем во всем, но ему не удалось создать серьезную государственную администрацию, без которой самые великие военные завоевания могут быть обречены на провал. Саладин был окружен доблестными военачальниками, а не мудрыми чиновниками, способными направить в нужное русло военную мощь и подумать о будущем. Захватив Иерусалим, Саладин оказался во главе огромной империи, отдаленные области которой он не в силах был контролировать. Конечно, его личное влияние, его слава смягчали нрав врагов, которых он мог иметь в Багдаде, Дамаске или Каире, но что станет после его смерти с этой обширной империей, созданной им вместе с кочевниками пустыни?

Действительно ли, как утверждали некоторые историки, евреи обрадовались победе ислама и тому, что христиане лишились земель на Ближнем Востоке? Правда ли, что они извлекли выгоду из разгрома христианства, как раньше в Испании из падения вестготского королевства в Толедо? Испанский поэт еврей Иегуда ал-Хазари, посетивший Иерусалим в 1216 году, недвусмысленно намекает на то, что отвоевание Святого города мусульманами сопровождалось еврейской иммиграцией, поощряемой самим Саладином: «Мудрый и доблестный исламский вождь (Саладин) после взятия Иерусалима приказал объявить во всех странах, что он приглашает род Эфраима, откуда бы он ни пришел. Поэтому со всех концов света мы стали переезжать сюда на постоянное жительство и живем здесь счастливо под сенью мира».

Когда время празднеств и очищения прошло и сочинения поэтов, воскрешавшие в памяти выдающиеся подвиги и имена героев, были выслушаны, Саладин вновь отправился в поход, чтобы обрушиться на христиан, которые еще сохраняли за собой крупные города на побережье. Он приготовился осадить крепость Тир, захват которой с точки зрения будущего ведения войны был для него более важен, чем захват Иерусалима. И так как приближалась зима, он поспешил отдать своим войскам приказ выступать и распорядился сделать необходимые запасы.

Глава XVI

Конрад Монферратский — достойный противник Саладина

Тир, некогда бывший богатым центром, величие которого описывал Иезекииль, чьи купцы держали свои лавки вплоть до Геркулесовых столбов, и, если верить Плинию, когда-то входивший в состав «африканской империи вокруг Карфагена», сегодня является небольшим городком и о его былой славе напоминает лишь его название. В эпоху Саладина он был еще крупным городом, богатство которого, по словам Ибн Джубайра, вошло в поговорку. Его правитель Конрад Монферратский приказал укрепить тройную стену его защитных сооружений и надстроить башни его двух замков, сидонского и античного, огромный фундамент которых и сегодня удивляет специалистов, знающих толк в подобного рода работе. Он собрал в Тире большие запасы продовольствия, напичкал его кварталы военными приспособлениями, приучил жителей и солдат крепости к тяготам военной службы и навязал жестокую дисциплину всем тем, кто находился под его начальством, независимо от того, были ли это горожане или воины. Когда 8 декабря 1187 года Саладин появился перед городом, то понял, что он неприступен с суши и что единственный способ покорить его — это заморить голодом, закрыв единственные ворота, позволявшие ему получать подкрепление и продовольствие, то есть перекрыть выход к морю. Он повелел начать блокаду Тира, снарядив четырнадцать галер с парусами и веслами, снабженных крюками для того, чтобы цеплять корабли и идти на абордаж, а также брандерами, чтобы поджигать вражеские суда. Этот мусульманский флот, приплывший из Египта, постоянно крейсировал вблизи порта большого морского города. Саладин нашел уязвимое место в наземных укреплениях, но ему не удалось открыть проход для своих солдат, и он вынужден был признать очевидное: осажденные защищались, как одержимые. Женщины помогали мужчинам, поднося камни к катапультам и пищу прямо к стенам города. Конрад Монферратский поклялся на Святом Писании, что ни один мусульманин не проникнет в Тир живым, и держал свое слово. Атаки врага не падавшие духом христиане отбивали одну за другой, не неся при этом серьезных потерь. Тогда Саладин попросил своего сына ал-Малик аз-Захира, который находился в Алеппо, присоединиться к нему под стенами Тира вместе с новыми войсками, набиравшимися среди племен Северной Сирии и Джебель Синджара. Осада длилась уже два месяца, когда новая мусульманская армия появилась перед Тиром и христиане забеспокоились, так как события принимали для них дурной оборот. Конрад Монферратский тут же обнаружил у своих солдат первые симптомы упадка духа и, чтобы вернуть им веру, пошел на одну хитрость, которая увенчалась большим успехом. В Тире жил один молодой мусульманин, который, чтобы избежать осуждения своих (он оскорбил своего отца), бежал и отрекся от своей религии. Конрад уговорил его послать курьера к своему отцу, офицеру мусульманской армии, и воззвать к его великодушию. В качестве платы за прощение этот мусульманин обещал отцу рассказать о материальных и моральных условиях, в которых находятся осажденные в Тире христиане. Гонец от раскаявшегося сына был радушно принят. По его словам, доведенные до крайности осажденные планировали сбежать под покровом ночи на судах и оставить Тир со всеми его богатствами. Эти «откровения» произвели сенсацию в лагере мусульман, и эмиры Саладина посадили своих лучших солдат на четырнадцать галер, которые крейсировали вблизи порта. С наступлением ночи мусульмане действительно увидели собравшихся в порту христиан, шумно жалующихся и толкающих друг друга, чтобы занять место на борту судов. Но пока народ создавал эту видимость, христианские войска скрывались в городских домах. С первыми проблесками зари цепь, закрывавшая вход в порт, была опущена, суматоха прекратилась и те, кто должен был якобы отплыть, попрятались. Поистине Тир внезапно стал пустым городом, что тут же обрадовало наблюдателей с галер Саладина, которые не медля устремились в порт. Они смело вошли в него, так как нигде перед собой не заметили ни одной живой души. Но как только флот оказался целиком блокированным в порту, прежде чем солдаты успели ступить с бортов на землю, Конрад Монферратский приказал натянуть тяжелую цепь, закрывавшую вход в порт. Со всех сторон стали появляться люди и спрыгивать на палубы кораблей, убивая мусульман, которые пытались в беспорядке отчалить. «Христиане, — пишет один тогдашний историк, — поднимаются на вражеские суда и на лодки, которые снарядили мусульмане. В одно мгновение море окрашивается кровью этих несчастных. Конрад преследует остатки флота и дает им страшный бой. Неверные, отчаявшись, посадили свои суда на мель, чтобы спастись вплавь. Саладин, бывший свидетелем разгрома, бросается в воду с мечом в руке во главе своих мамлюков, чтобы попытаться выручить своих людей, но он был слишком далеко и не мог оказать им своевременную помощь. Достигнув берега, они увидели только тела утопленников. Корабли Саладина были потоплены, сожжены или захвачены, он спас только два из них». Так египетский флот, возглавляемый Ал-Фарисом Берданом, под командованием великого адмирала Раиса ал-Бахрейна (Повелителя Двух Морей), был уничтожен в порту Тира на рассвете 30 декабря 1187 года. Желая публично выразить свое горе, Саладин на следующий день проехал по своему лагерю на белой лошади, хвост которой был укорочен (белый цвет символизирует траур у мусульман). С каждым днем зима все больше давала о себе знать, начались сезонные проливные дожди. Тогда султан снял осаду Тира и, как обычно, на холодное время года распустил своих солдат по домам. Его брат ал-Адил вернулся в Египет, а его сын аз-Захир — в Алеппо. Что касается его, то он обосновался на зиму в Акре, где и оставался до марта 1188 года.

Неудача Саладина под Тиром была встречена всеми христианскими общинами Востока, глубоко потрясенными падением Иерусалима, с восторгом. Благодаря Конраду Монферратскому, хитрому франкскому воителю, христианский мир удержал на ливанском берегу одну из своих лучших стратегических позиций, неприступную базу для реконкисты. Сюда будут приплывать короли во главе армий крестоносцев, собранных со всех уголков Запада, сюда будут доставлять запасы, благодаря этой крепости будет возвращена Акра, отвоевано палестинское побережье, здесь христианство сконцентрирует свои силы в царствование Амори де Лузиньяна. Осада Тира стала неприятным поворотом в истории Айюбидов. Будущей весной Саладин намеревался возобновить войну. И пока он разрабатывал со своими эмирами новый план кампании, по другую сторону моря Европа готовилась ответить на исламскую угрозу, собирала новые войска и составляла против Саладина такую мощную военную коалицию, которая еще никогда не обрушивалась на Ближний Восток…

Глава XVII

Саладин планирует сбросить восточных христиан в море

С начала марта Саладин вновь выступает в поход. С конницей, составлявшей его личную охрану, и пехотой со 2 по 12 марта 1188 года он осадил замок Бельвуар, принадлежащий ордену госпитальеров. Этот замок на триста метров возвышался над долиной Иордана при выходе из Тивериады, и арабы поэтично называли его «замок Звезды Ветров». Последние холода, проливные дожди и снег не испугали Саладина. Но он не смог сломить сопротивление осажденных, у которых было вдоволь оружия и продовольствия. После нескольких бесплодных попыток взять крепость штурмом он отказался от своего намерения и повернул в Дамаск, куда и прибыл 5 мая 1188 года. Теперь Саладин принялся обдумывать свой план: он хотел отбросить восточных христиан к морю. Он разослал своих курьеров до границ пустынь Месопотамии, чтобы призвать мужчин, способных сражаться, к новому джихаду, к новой священной войне. Имад ад-Дин и Мозаффер вскоре прибыли в Алеппо с армией, набранной в Мосуле. И 30 мая 1188 года начался новый военный поход. Саладин появился пред знаменитой крепостью госпитальеров Хосн ал-Акрад, Крак де Шевалье, возвышавшейся над широкой равниной, протянувшейся до моря и прекрасно расположенной на склонах Ливана на полпути между Хомсом и Триполи, которую восточные историки того времени сравнивали с «костью, вставшей поперек горла мусульман». Не сумев овладеть этой крепостью, являвшей собой один из самых прекрасных примеров военной архитектуры крестоносцев, Саладин приказал разграбить богатые зерном, маслом и вином земли графа Боэмунда, набеги на которые приносили большую добычу. В начале июля 1188 года он появился перед Тортосой. Жители этого города, такого живописного, с его величественными монументами, построенными христианами, и его красивейшей церковью XII века, пришли в ужас, узнав о прибытии мусульманских войск. Саладин тут же осадил город. Он сам двинулся на штурм, проник в город через брешь и преследовал гарнизон, укрывшийся в двух башнях, которые были частью военных укреплений Тортосы. «Палатки только поставили, а Тортоса была уже взята», — пишет своему товарищу по оружию Баха ад-Дин. Все дома были разграблены, и в мусульманский лагерь была доставлена огромная добыча. Султан сказал: «Этой ночью, если Богу будет угодно, мы будем ужинать в Тортосе». И его повара принесли ему ужин со стола его врагов. Городские стены были срыты. Знаменитый Тортосский собор, место паломничества пилигримов, которые приходили издалека, чтобы преклонить колени на его плитах, был разрушен до основания. После разграбления маленький город был сожжен. В одно мгновение почти все дома стали жертвой огня. Только башни выстояли. Саладин без труда овладел одной из них. Вторая, лучше построенная, окруженная широким рвом, наполненным водой, снабженная метательными машинами, бросавшими в осаждающих огромные камни, защищаемая правителем, его главными приближенными, лучшими солдатами и рыцарями двух орденов, несколько дней отражала атаки мусульман. Потеряв всякую надежду овладеть ею, Саладин продолжил движение вдоль берега, захватив по пути Баниас, а 16 июля — Джебелу. Только Латакия, под стенами которой он расположился лагерем неделю спустя, закрыла перед ним свои ворота. Саладин приказал своим воинам идти на приступ. Проникнуть в город им удалось только после нескольких часов жаркой битвы. Численное превосходство мусульман обеспечило им победу. Как и Тортоса, Латакия была разграблена. Только гарнизон замка еще некоторое время продолжал сопротивляться, но и он предпочел сдаться, когда защитники увидели, с какой яростью мусульмане идут на штурм. Саладин позволил защитникам уйти вместе со своими семьями и имуществом. Они оставили в крепости только запас зерна и вооружение. К концу дня победоносное знамя ислама развевалось над стенами крепости. Латакия так никогда и не оправилась от нанесенного ей курдом ущерба. «Прежде я видел Латакию, — рассказывает Абу Шама в «Книге Двух Садов». — Этот город был богат красивыми постройками. Повсюду виднелись дома из строительного камня, мраморные портики с прочными аркадами. Каждый дом имел свой сад. Также в Латакии были обширные рынки. Но эмиры разрушили город и перевезли его прекрасный мрамор в свои дворцы, расположенные в глубине Сирии». «Когда-то я видел этот город, — пишет Имад адДин после завоевания Саладина. — Это был большой город, богатый добротно построенными зданиями с прекрасными пропорциями; в нем не было ни одного дома, который не имел бы сада, и ни одного места, которое не было бы застроено, повсюду виднелись постройки из строительного камня, мраморные портики с прочными аркадами, обширные рынки. Наша армия превратила в руины этот процветающий город и погубила все его великолепие, наши эмиры овладели прекрасным мрамором и приказали перевезти его в свои дома в Сирии». Уничтожив Латакию и все, что повстречалось ему на пути к ней, Саладин повернул на север, намереваясь осадить Антиохию. Он завладел крепостью Сайум, окруженную глубокими природными оврагами. Это чудо военной архитектуры принадлежало рыцарям госпитальерам и считалось неприступным. Ров глубиной в шестьдесят локтей, прорубленный в скале, делал ее недоступной для неприятеля. Тройной ряд крепостных стен защищал замок. Тем не менее крепость была захвачена в течение часа. Баха ад-Дин рассказывает, что боевой пыл мусульманских солдат был так велик, что они находя в домах пищу, которая только что была приготовлена, ели ее, «не прекращая битвы». Население укрылось в донжоне, и, когда под натиском Саладина тот пал, оно было освобождено только за выкуп: за каждого мужчину — по десять золотых, за женщину — по пять, за ребенка — по два, как в Иерусалиме. Оставив в Сайуме гарнизон, эмиры Саладина захватили небольшие крепости — Бекас, построенный на берегу Оронта, аш-Шугр, Ал-Айд, Фиху, Блатанис, расположенный на горе Кассиус, возле Джебель ал-Акра (говорили, что эта крепость была соединена с прибрежным портом туннелем, по которому человек мог проехать верхом на лошади), Серманию, или Сернон, приблизительно в одном дне пути на юг от Алеппо по дороге в Хаму. Так рухнула цепь укреплений, возведенная крестоносцами для защиты королевства Антиохии и границ между франкскими владениями и мусульманскими государствами. «У государя Антиохии осталось только три мощных крепости: Кусейр, Баграс, Дербезак», — пишет Баха ад-Дин. Повсюду, где появлялись рыцари ислама, христианские города падали, как перезрелые яблоки в садах. Но в Бурзии, к северо-западу от Апамеи, бой выдался более жаркий, чем обычно. Искусство и природа, замечает Баха ад-Дин, казалось, вместе поработали, чтобы сделать ее неприступной. Высокие и узкие холмы образовали естественный ров или, скорее, пропасть глубиной в пятьсот семьдесят локтей. В центре этого круга из холмов возвышалась огромная скала, на вершине которой и была сооружена эта необычная крепость, защищавшая район Апамеи. Саладин внимательно изучил ее и решил атаковать, несмотря на возражения своих эмиров, которые считали этот замысел слишком дерзким. Но чем предприятие было труднее, тем оно казалось ему более славным. Саладин присоединился к своей армии и приказал соорудить осадные машины, сделать деревянные мосты, смастерить лестницы и обстреливать из камнеметов (правда, безрезультатно) цитадель в течение нескольких дней. Он велел, чтобы все было готово к штурму. Имад ад-Дин, владыка Синджара, возглавлял первый отряд, султан — второй, а его сын — третий. Когда был дан сигнал к атаке, владыка Синджара перешел ров по деревянному мосту, приблизился к крепостной стене и попытался взобраться на нее, но после длившихся несколько часов напрасных попыток закрепить свои лестницы он был вынужден отступить. Саладин во главе своих солдат с саблей в руке бросился поддержать его, крича: «Аллах Акбар!» Боевой клич ислама был подхвачен всей армией. И в неотразимой атаке, прикрываясь только своим легким щитом, укрывавшим его от ливня стрел, которые падали со всех сторон, Саладин первый ступил на стены, прыгнул в крепость и на мгновение был так плотно окружен христианами, что погиб бы, если бы его не выручили верные мамлюки. «Осажденные со смешанным чувством восхищения и ужаса, — продолжает биограф Саладина, — бросились на колени и запросили пощады». Из-за своей решительности и упрямства, не считаясь с советами эмиров, чьи колебания были первым признаком усталости, проявившейся позднее с большей силой, Саладин опять вышел победителем. Возможно, вспомнив о бессмысленной резне в Тортосе и отблесках пожаров, которые он приказал устроить во всех четырех углах города, он пожелал уберечь побежденных от новых жестокостей и повелел обращаться с ними мягко, освободил правителя крепости и отпустил его с семнадцатью рыцарями к государю Антиохии. Затем он отправился осаждать Дербезак, мощный замок которого контролировал караванную дорогу, идущую из Алеппо, самого большого коммерческого города в Северной Сирии. Баха ад-Дин, принимавший участие в этом деле, отдал дань уважения мужеству христиан, большей частью смиренных грешников, защищавших эту крепость: «Они заделывали проломы, пробитые в стенах мусульманами, не обращая внимание на стрелы, которые пронзали их товарищей. Они были похожи на безмолвные камни. Без оружия, без доспехов, почти босые, они носили огромные камни, чтобы закрыть дыры в укреплениях. Как только один из них падал замертво, другой занимал его место и продолжал начатую работу». Итак, за четверть часа они были порублены саблями. 16 сентября 1188 года Дербезак сдался на милость мусульман. Десять дней спустя из башни замка тамплиеров Баграс, на полпути между Антиохией и Александрией, благодаря своему расположению контролировавшей проход из Бейлана, через который проходила большая стратегическая дорога из Антиохии в армянское Киликийское княжество, Саладин отправил отряд мамлюков, сеявших смерть до ворот Антиохии. Граф Боэмунд, напуганный столькими неудачами, настойчиво добивался перемирия. Патриарх, разделявший с ним управление княжеством, был того же мнения. Чтобы сохранить то, что еще осталось, и надеясь получить помощь христианских королевств Запада, он также хотел договориться с Саладином. Султан учтиво принял послов из Антиохии и заключил с ними перемирие на семь месяцев, но только после того, как обсудил денежный вопрос. Итак, уничтожив за несколько недель главные бастионы франкского сопротивления в Ливане, Саладин распустил свои войска и вернулся в Дамаск. Там он узнал хорошую новость: крепость Керака, построенная в 1142 году Пайяном Кравчим на «Снежной Горе», в восемнадцати километрах от которой можно было увидеть необыкновенно голубые воды Мертвого моря, наконец после целого года осады была захвачена его братом ал-Маликом ал-Адилом. Это случилось в ноябре 1188 года. Голод сломил сопротивление защитников этого маленького города, процветавшего в эпоху греческого владычества, откуда моавитянка Руфь отправилась в Вифлеем, где она должна была выйти замуж за Вооза, прародителя Давида. После падения Керака сообщение между Египтом и мусульманской Сирией было вновь восстановлено. Отныне дорога из Дамаска в Мекку была открыта для мусульман, до этого вынужденных, дабы избежать выкупа, а иногда и куда более жестоких неприятностей, делать большой крюк по Трансиорданской пустыне. Вот почему новость о взятии Саладином Керака была встречена всем мусульманским миром с такой же радостью, как новость о падении Иерусалима. Один арабский историк, живший в описываемую нами эпоху, сообщает, что все те, кто раньше боялся отправиться из Дамаска в Мекку, чтобы семь раз обойти вокруг Каабы и бросить булыжники в дьявола в долине Мины, теперь мог беспрепятственно предпринять благочестивое путешествие. У ворот Дамаска правоверные образовали самый длинный караван из всех за последнее время. Сердце каждого, кто видел, как они отправляются в Святой город, к которому не приблизился никто из христиан, было исполнено ликованием.

В октябре 1188 года Саладин атаковал Сафед, расположенный на севере Тивериадского озера. Это был небольшой, очень живописный город с домами, разбросанными на трех холмах, и крепостью, контролирующей район Тивериадского озера. Осада длилась месяц, и султан вынужден был лично поддерживать ослабевающее мужество своих людей, которые воевали, не получая ничего, кроме регулярного жалования. Он рисковал своей жизнью, принимал участие в работах по установке таранов, катапульт, метательных орудий, камнеметов, передвижных деревянных башен, каждый день подбадривая тех, кто поддавался пораженческим настроениям, когда завоевание христианской крепости оказывалось не таким легким, как захват клочка земли. Несмотря на продолжительные дожди, превращавшие почву в болото, Саладин упорствовал в своем намерении покорить Сафед, древний Сафед ассирийских летописей, которые повествовали о том, как ассирийский царь Тиглатпаласар разбил лагерь под его стенами. 6 декабря 1188 года гарнизон Сафеда сложил оружие. Несмотря на зиму и недовольство своего окружения, которое мечтало о патио и фруктовых садах Дамаска и так и не привыкло к изнуряющим походам по утопавшим в это время года в тумане и дожде ливанским равнинам, Саладин повел свое войско к замку Бельвуар, который он не смог захватить десять месяцев назад, и овладел этой мощной крепостью после нескольких дней ожесточенного боя, под непрерывным дождем из железа, свинца и греческого огня. 5 января 1189 года его знамена развевались над руинами этой гордой крепости, последним защитникам которой было разрешено свободно вернуться в Тир, — так велико и искренно было восхищение Саладина и его эмиров их смелостью, их презрением к смерти и их упорным нежеланием сдаваться. Оставив в замке Бельвуар мусульманский гарнизон, Саладин направился вместе со своим братом в Иерусалим, затем в Аскалон и в Акру, чьи укрепления он приказал проверить Каракушу, ответственному за государственное строительство, и реставратору каирской крепости. Наконец 21 марта 1189 года, отпустив своих месопотамских союзников, Саладин вернулся в Дамаск, свою административную столицу. Но ему не пришлось долго наслаждаться плодами своих побед, ибо Европа, встревоженная понесенными ею на Ближнем Востоке поражениями, собирала фанатичные армии со всех христианских земель и оснащала в портовых городах многочисленные флоты, чтобы переправить войска на Святую Землю, ставшую землей стольких битв…

Глава XVIII

Коалиция христианской Европы против Ислама

Потеря Иерусалима была болезненно воспринята всеми дворами Европы. Архиепископ Тира по приказу Конрада Монферратского пересек море, чтобы сообщить Урбану III о постигшем христианский мир несчастье. Эта новость сократила дни понтифика, который, уже настигнутый серьезной болезнью, не смог превозмочь огромное горе, причиненное ему рассказом о падении Иерусалима. Он умер в Ферраре 20 октября 1187 года, и ему наследовал бенедиктинский монах Григорий VIII, который на следующий же день после своего восшествия на папский престол начал готовить Третий крестовый поход. Он призвал христиан, способных сражаться, взяться за оружие во имя веры, приказал поститься и всенародно молиться и объявил Божье перемирие на семь лет. «Кардиналы, — пишет Луи Брейе в книге «Церковь и Восток в средние века», — дали обет жить милостыней, не ездить верхом до тех пор, пока Иерусалим не будет возвращен, и обойти пешком христианские государства с крестом в руке». Но через два месяца после своей коронации папа Григорий VIII скончался, и его место занял Климент III. Он выпустил новые индульгенции и привилегии в духе своих предшественников для тех, кто отправлялся на Святую Землю. Его проповедники обошли христианские королевства, и после их речей верующие проклинали имя Саладина. По рукам ходили гравюры, изображавшие Святую Гробницу, оскверненную лошадью мамлюка, и Мессию, получавшего удары хлыстом от Мухаммада. Рассказ о страданиях восточных христиан вызывал огромное сочувствие. Епископы, духовные лица, монахи сняли свои священнические одежды, чтобы одеть кирасу. Кардиналы решили пешком отправиться в Иерусалим, прося по дороге милостыню, и не торговать больше ни бенефициями, ни прощениями Римского Папы. Объехав Италию и проповедуя повсюду слово Божье, архиепископ Тира и кардинал Генрих, оба удостоенные его святейшеством титула «почетного легата», титула, который позволял им исполнять при государях миссии, аналогичные миссиям послов, перешли Альпы, чтобы побудить Францию с таким же рвением ринуться в Третий крестовый поход, как и Италию. Однако в Париже сложилась запутанная политическая ситуация, вызванная неслыханными династическими притязаними английского короля. Капетингская династия задумала изгнать Плантагенетов из их богатых фьефов в западной Франции. Творец национального единства юный король Филипп Август только что объявил войну английскому монарху Генриху II, чтобы заставить его вернуть графство Вексен. (Города Вексена были отданы в качестве приданого Маргарите, сестре Филиппа Августа, вышедшей замуж за Генриха, старшего сына английского короля. Поскольку Маргарита умерла, не оставив потомства, Вексен, согласно обычаю, должен был быть возвращен французской короне.) Урегулировать этот вопрос собирались с помощью армий, что грозило нанести большой ущерб обоим королевствам, когда неожиданно появились два папских легата. Почтение, с которым тогда относились к Ijpo6y Господню, было столь велико, что английский и французский короли согласились встретиться возле Жизора 21 января 1188 года, чтобы выслушать послание святого отца. Легаты сумели так глубоко взволновать своих августейших слушателей трогательным рассказом о несчастьях Иерусалима, что Филипп Август и Генрих Плантагенет, забыв о своих разногласиях, плача, бросились друг другу в объятия и получили крест из рук Тирского архиепископа. Высшая знать последовала их примеру. Ричард, герцог Аквитанский, и граф Пуату, герцог Бургундский, Филипп, герцог Фландрский, графы Шампани, Суассона, Блуа, Дре, Клермона, Перша, Бомона, Невера, Жак, сеньор д’Авен, высшие сеньоры Франции, Англии и Фландрии решили отправиться в крестовый поход в тот памятный день в Жизоре, которому, впрочем, суждено было стать днем одураченных. Каждый народ в этом «соревновании», целью которого было возвращение Иерусалима христианам, имел в качестве отличительного знака свой цвет: французы получили красный крест, англичане — белый, фламандцы — зеленый. Толпы крестоносцев стекались со всех провинций. Чтобы оплатить расходы на эту огромную экспедицию в Святую Землю, был введен специальный налог — Саладинова десятина. Было решено, что все те, кто не примет участие в походе, заплатят по крайней мере один раз десятую часть от своих доходов. Единственными освобожденными от уплаты священного налога были картезианцы, бернардинцы и монахи Фонтевро. Увы, часть собранных средств была растрачена далеко не по назначению. И действительно, после первых объятий Филипп Август и Генрих Плантагенет, забыв о своих трогательных заверениях в дружбе и несчастьях Палестины, смотрели друг на друга как волки на свою жертву. Вот что произошло: Ричард, герцог Аквитанский, под ничтожным предлогом напал на графа Тулузского. Этот Ричард был сыном Генриха II и Алиеноры Аквитанской, с которой Людовик Молодой развелся, обвинив ее в измене, и на которой женился (возможно, по любви, но скорее потому, что ее приданое составляли богатые земли Гаскони, Аквитании и Пуату) менее щепетильный в этом вопросе английский король. Естественно, атакованный граф Тулузский попросил у своего короля Филиппа Августа заступничества. Тот пришел на помощь своему вассалу. Увидев это, английский король поспешил на выручку своему сыну. Мелкая распря, ссора (причины которой остаются неясными), снова поссорила Капетингов с Плантагенетами. И деньги, собранные с обеих сторон на праведное дело христиан, пошли на борьбу между Францией и Англией. Филипп Август овладел несколькими английскими крепостями. Объединив все свои силы, он выступил против врага, но графы Фландрии и Шампани вмешались, напомнив обоим противникам, что христианские королевства Востока, отчаянно цепляясь за тирскую скалу, с тревогой ждут помощи с Запада. Они призвали обоих королей заключить мир и вспомнить пылкие объятия под Жизором. Филипп Август выдвинул следующее требование. Он попросил, чтобы Ричард, сын Алиеноры Аквитанской, был провозглашен английским королем и соправителем Генриха II. Расчет был хитрым, ибо таким образом Капетинги получали в будущем возможность претендовать на английский трон. Но Генрих II отказался подписать мирный договор на таких условиях. И случилось то, на что так рассчитывал коварный Филипп Август: сын английского короля Ричард, рассерженный тем, что его отстранили от трона, заключил с королем Франции военный союз против своего отца. Военные действия возобновились. У английского короля Генриха II был другой сын, Иоанн, которого он очень любил и которому он отдал Ирландию. Но злая судьба упрямо следовала за ним по пятам. Этот младший сын, любимый им больше всех, также выступил против него. И вот несчастный Генрих II, преследуемый своими детьми, поверженный королем Франции, который, после того как отобрал у него Тур, заставил его подписать в Азе договор, изгнанный отовсюду, не имея больше никаких средств, умер в возрасте семидесяти одного года, осыпая проклятиями своих детей, которых история даже обвинила в отцеубийстве. Он царствовал тридцать пять лет.

Его старший сын Ричард, прозванный впоследствии Ричардом Львиное Сердце, унаследовал от него английский трон.

Пока во Франции и Англии происходили эти события, император Священной Германской империи Фридрих I Швабский, прозванный Фридрихом Барбароссой (Рыжебородым), мечтал обеспечить на Востоке преобладание своей нации. Судьба была к нему благосклонна. Усмиритель Германии, коронованный в Павии итальянской короной, затем провозглашенный папой Адрианом IV императором, он разрушил Милан, чтобы отомстить ломбардским городам, которые восстали против него, и истощил свое королевство в постоянных ссорах со Святым Престолом. Но в возрасте шестидесяти четырех лет он ответил на призыв папского легата, навестившего его после встречи под Жизором. 27 марта 1188 года он созвал в Майнце всеобщий сейм. Он получил крест из рук епископа Вюрцбургского в присутствии представителей от всей Германии, вожди которой решили отправиться в крестовый поход вместе с ним. Это были его второй сын Фридрих, герцог Швабский, Леопольд, герцог Австрийский, Бертольд, герцог Моравский, Герман, маркиз Баденский, графы Тюрингский и Голландский, епископы Безансона, Камбре и Мюнстера. В тот же день в Майнце тринадцать тысяч верующих дали обет крестоносцев.

Фридрих уже ездил в Иерусалим в компании своего дяди, императора Конрада, который, как мы знаем, принимал участие во Втором крестовом походе. Таким образом, он хорошо знал все трудности этого путешествия, и, чтобы избежать тех бед, свидетелем которых был, он позаботился о том, чтобы приготовления к этому новому крестовому походу были тщательными. «Нет ничего более поучительного, — написал Л. Брейе в своей замечательной работе «Церковь и Восток в средние века», — чем организация этого крестового похода, которая показала, что по сравнению с концом XI века в Европе сложились совершенно иные политические условия. Религиозный энтузиазм был еще жив и продолжал творить настоящие чудеса, но он сдерживался и ограничивался интересом государей. Дипломатия, которая уже сыграла свою роль в 1095 году, занимает все более значительное место в приготовлениях к крестовому походу. Христианский мир ведет свою внешнюю политику, значение которой папы полностью осознают: интересы этой политики они защищают от всех частных распрей, мешающих претворять ее в жизнь. Прежде чем слепо броситься на Палестину, вожди крестового похода ведут переговоры с государями, через земли которых они должны будут пройти». Фридрих Барбаросса правильно сделал, что выбрал в попутчики только крепких бойцов, способных вынести всю тяжесть такого долгого похода и имеющих в своих кошельках по крайней мере три марки серебра. Он запретил женщинам разлагать его армию, следуя за ней на Святую Землю, как это происходило во время предыдущих крестовых походов. Он издал очень строгие правила, касающиеся дисциплины и гигиены. Пока его армия постепенно стекалась под стены Регенсбурга, он отправил послов ко всем государям, страны которых он должен был пересекать, чтобы попросить у них помощи и поддержки. Король Венгрии пообещал не мешать проходу его войск и обеспечить их продовольствием. Исаак, византийский император, и Килидж Арслан, государь Икония, прежде чем взять на себя какие-либо обязательства, предпочли сначала увидеть, в каком состоянии прибудет к ним армия Фридриха Барбароссы. Они боялись скомпрометировать себя, ибо Саладин был не только всемогущим — главное, что он был их соседом. Император Священной Германской империи очень далеко зашел в своих планах: он настаивал на том, чтобы султан вернул завоеванные им христианские земли. После отказа Саладина он, даже не посоветовавшись с королями Франции и Англии, объявил ему войну. В ультиматуме, который он приказал доставить Саладину, Фридрих Барбаросса потрудился объявить, что он принял это решение как наследник древних римских императоров. Впрочем, вот, согласно Матвею Пражскому, текст письма, которое он приказал передать Саладину:

«Фридрих, августейший римский император, прославленный победитель над врагами, Салах-ад-дину, вождю сарацинов.

Поскольку вы осквернили Святую Землю, которая принадлежит нам, нашей императорской заботой и нашим долгом является наказать такое дерзкое преступление и предупредить вас, что если вы не вернете нам христианские земли, мы придем к вам с оружием в руках, и да поможет нам сила Животворящего Креста. Древняя и новая история должны были вас научить, что обе Эфиопии, Мавритания, Персия, Сирия, земли Парфии, Иудея, Самария, Аравия, Халдея, Египет и другие страны находились в нашей власти и они знали об этом, их короли окрасили кровью мечи римлян, и вскоре вы тоже на собственном опыте познаете, на что способны наши победоносные орлы, наши когорты, собранные из самых разных народов. Вы на себе испытаете ярость тевтонцев, которые берутся за оружие, даже когда царит мир, вы на собственной шкуре узнаете жителей берегов Рейна, молодой задор уроженцев Истрии, которые никогда ни от кого не бежали, баварцев, гордых и коварных жителей Швабии, Франконии, саксонцев, которые, словно играючи, управляются с мегом, народов Тюрингии и Вестфалии, брабантцев, лотарингцев, которые никогда не знали мира, беспокойных бургундцев, альпийских горцев, ловких в обращении с копьем фризов, богемцев, которые умирают, смеясь, поляков, более свирепых, гем дикие звери из их лесов, австрийцев, иллирийцев, ломбардцев. Наконец день, отмеченный триумфом Христа, вас научит, что мы еще способны владеть мегом, хотя, по вашим словам, нас уже сразила старость».

Прочитав это письмо, Саладин повел себя по отношению к послу Фридриха Барбароссы, который его ему передал, так же учтиво, как если бы тот пришел к нему просто побеседовать. Он был благожелателен и на следующий день приказал передать ему свой ответ вместе с небольшими подарками, дабы соблюсти приличия. Вот его ответ:

«Прославленному Фридриху, нашему искреннему другу, германскому королю.

Именем милосердного Бога, единого, победоносного и неизменного, царству Которого не будет конца. Вечная хвала тому, Кто пролил Свои милости на землю. Мы молимся Ему и чтим Его пророков, главным образом нашего законодателя, пророка Мухаммада, которого Он послал, чтобы упрочить единственно истинный закон и заставить уважать его все народы.

Мы сообщаем могущественному королю, нашему искреннему другу, королю германцев, от которого прибыл человек по имени Генрих, назвавшийся вашим послом и передавший нам письмо, написанное, по его словам, вами, что мы устно ответили на речь, которую он держал перед нами, и вот ответ, посылаемый нами письменно.

Вы называете королей, князей, графов, архиепископов, маркграфов, рыцарей и ряд народов, которые должны прийти вместе с вами, чтобы напасть на вас. Знайте, что это письмо не смогло бы даже вместить имена всех народов, которые составляют нашу империю. Никакое море, никакое препятствие не сможет задержать их продвижение. Они готовы ринуться под наши знамена. Даже сейчас эти солдаты, с которыми мы завоевали столько стран, с нами. Если вы намереваетесь прийти с тем количеством воинов, о котором вы сообщаете в вашем письме и о котором говорит ваш посол, мы не испугаемся и выступим против вас, и всемогущий Господь дарует нам победу. Тогда мы сами пересечем море и уничтожим ваше королевство. Ибо мы знаем, что, чтобы собрать ту огромную армию, о которой вы нам пишете, вы опустошили ваши государства и не оставили там никого, кто бы мог их защищать. Ничто не помешает нам стать их хозяевами, после того как благодаря всемогуществу единого Бога вы будете разгромлены в Палестине, подобно всем тем, кто мерился с нами силами. Два раза христиане поднимались против нас. Они атаковали нас в Египте, один раз под Дамьетой, другой — под Александрией. Вы знаете, гем закончились эти попытки. С тех пор Господь умалил ваше могущество и увеличил наше: Он отдал нам Египет, королевства Дамаска, Иерусалима, Алеппо, побережья Сирии, Месопотамию и множество других земель. Мусульманские государи являются нашими вассалами или нашими данниками. Султаны подчиняются нашим распоряжениям. Если мы прикажем багдадскому халифу, которого благословил Сам Господь, привести к нам войска, он спустится со своего величественного трона, чтобы оказать нам помощь в священной войне. Христиане владеют только тремя городами: Тиром, Триполи и Антиохией, и мы захватим их. Если вы хотите войны и если ваша гибель предначертана Богом, приходите, мы выйдем вам навстречу. Если вы хотите мира, прикажите правителям этих трех городов открыть нам ворота. На этом условии мы вернем вам ваш крест, освободим ваших пленников, позволим, гробы один из ваших священников служил в храме Воскресения Господня, вернем вам ваши монастыри, будем по-доброму обходиться с вашими монахами, позволим вашим паломникам посещать Святой город и сохраним с вами нерушимый мир.

Если письмо, которое названный Генрих представил нам, подписано королем германцев, мы хотим, чтобы это письмо было ответом на него.

Вручено в 584 году от хиджры милостью единого Бога. Пусть Он спасет своего пророка Мухаммада и всех его последователей, пусть Он принесет избавление самому прославленному султану, победителю и защитнику истинного учения, украшенного знаменами веры, реформатору мира и закона, царю мусульман, слуге двух святых городов и святого дома Иерусалима, отцу победителей Юсуфу, сыну Айюба».

Пока по всему Востоку раздавались враждебные кличи, в мечетях в день пятничной молитвы от имени Саладина снова было объявлено о начале священной войны. Два мира приготовились выступить друг против друга и выдержать тяжелое испытание. Однако политический гений Саладина позволил ему познать самый блестящий дипломатический успех за всю его карьеру — союзный договор, который он подписал после отъезда послов Фридриха Барбароссы с Исааком Ангелом, византийским императором и христианином из старинного рода. Да, благодаря ему Византия объединилась с исламом накануне Третьего крестового похода, проповедуемого по всей Европе!

Попробуем разобраться в запутанных византийских интригах конца XII века. Сколько подлости, беспринципности, продажности, дурной политики в окружении и даже в постели императора Востока, престиж которого является внешним, а жизнь так часто висит на волоске! Алексий II вступил на трон византийских императоров в возрасте двенадцати лет. Три года его царствования были отмечены интригами его матери, восстаниями подданных, честолюбивыми замыслами Андроника Комнина, который не замедлил свергнуть его и удержаться на троне с помощью таких средств, как отравление своих лучших друзей и убийства тех, кого он подозревал в измене. Частная жизнь этого сумасброда оставила неприятный след в византийских анналах, его биографы рассказывают, что он грабил сокровищницы храмов и монастырей и что он насиловал девственниц, посвященных Богу. Такая непривлекательная личность должна была плохо кончить. Приводимый в ужас во время бессонных ночей воспоминаниями о своих жертвах, он просил чародеев избавить его от страхов. Узнав от предсказателя, что ему грозит погибель от руки человека по имени Исаак Ангел, Андроник Комнин тут же отдал приказ арестовать его и утопить в Босфоре. Но Исаак не дал так легко убить себя. Вместо того, чтобы позволить утопить себя в мешке с камнем на шее, он ударил кинжалом чиновника, пришедшего схватить его. и, озаренный гениальной идеей, помчался по византийским улочкам, крича, как одержимый: «Эй! Бегите все сюда! Я убил дьявола и покажу вам его шкуру!» Добрые люди сбежались к нему и обеспечили успех его затее. Клич разнесся по всему городу, и Исаак Ангел использовал свою популярность, чтобы вызвать суматоху и поднять мятеж. И сумерки еще не успели окрасить языками пламени воды, омывающие два континента, как Византия перешла в руки нового владыки, провозгласив императором того, кто предпочел трудности правления смерти в мешке на глубине пролива.

Чернь набросилась на пойманного Андроника Комнина, схватила и привязала к столбу во дворе его дворца. Ему выкололи глаз, отрезали руку, а потом раздели и усадили голым на осла, головой к хвосту животного. В таком виде низложенного народом басилевса провезли по всей Византии. В него бросали камнями, отбросами, поливали кипящим маслом. Наконец, уже умирающий, он был подвешен за ноги и отдан женщинам, одержимым дьяволом. Они отрезали ему гениталии и разорвали его тело зубами. «В бешенстве, — читаем мы в старинной хронике, — эти нищенки сожрали тело несчастного государя, они передрались друг с другом из-за каждого куска и раздробили кости умирающего. Ничто не может выразить наше отвращение к подобным ужасам». Эти события происходили в 1185 году.

Исаак Ангел был императором Византии только два года, когда у границ византийской империи появились сто тысяч вооруженных германцев и добровольцев Фридриха Барбароссы, которые только что пересекли Европу с севера на юг и мечтали лишь о битвах в богатейших сарацинских землях. В это же время посланники Саладина пришли к нему во дворец, чтобы предложить от имени ислама договор о вечной дружбе. Исаак Ангел не колебался: он решил заключить союз с Саладином и защитить свою империю, опасаясь войск Фридриха Барбароссы, которые по мере приближения к Малой Азии становились все более и более неуправляемыми. По договору, подписанному им с победителем Иерусалима, он обязывался уступить мусульманам одну их главных византийских церквей, чтобы она была переделана в мечеть, и пообещал преследовать арьергард Фридриха Барбароссы, превращать при каждом удобном случае дороги в разбойничьи вертепы и вести долгие переговоры, прежде чем продать ему бобы и сало. Разумеется, он был хорошим политиком и не действовал открыто: его помощь должна была быть тайной, по крайней мере до тех пор, пока германская армия не исчезнет за армянскими горами. Было даже желательно, чтобы Исаак Ангел напустил туману и доброжелательно принял этого Фридриха Барбароссу, который собирался по-дружески расположиться лагерем под стенами Византии. Саладин не видел ничего плохого в том, чтобы приличия были соблюдены, и, желая показать, что его дружба не притворство, он предусмотрел в договоре, что Гроб Господень будет доверен греческим священникам, и разрешил византийцам свободно передвигаться по Святой Земле. «Такое условие, — считал Рене Груссе, — удовлетворяло извечные притязания византийской дипломатии и в то же время оправдывало в глазах православных союз с государем неверных». Когда обе стороны подписали эти статьи, Саладин отправил в Константинополь официальное посольство, состоявшее из эмира, муэдзина, кади и нескольких правоведов. Вместе с ними он отослал, помимо положенных подарков, кафедру и экземпляр великолепно украшенного Корана. День прибытия этого посольства в Византию был отпразднован всем исламским миром, точно так же как когда-то был отпразднован день взятия Иерусалима. Обосновавшиеся в городе мусульманские лавочники выстроились на 6epeiy Босфора вслед за чиновниками басилевса, чтобы встретить и сопроводить под звуки музыки и радостные возгласы необычное посольство Саладина и его свиту, длинный караван, груженный сказочными богатствами. И пока эмиры, разодетые, подобно халифам, наблюдали, как перед ними распахиваются золотые ворота дворца императора Востока, и пока играли фанфары и звонили византийские колокола, барон Виссембах, посланный Фридрихом Барбароссой просить свободного прохода для своих войск через Византийскую империю, скакал во весь опор и неожиданно появился в Константинополе прямо посреди пиров и раздач даров. Увиденное должно было открыть ему глаза.

Арабские историки, такие как Баха ад-Дин, записи которого не вызывают сомнений, настаивали на возрастающей дружбе, которая должна была связать Саладина и Исаака Ангела. Однако 11 мая 1189 года очарованные Востоком сто тысяч германцев покинули Регенсбург, чтобы пережить самую печальную авантюру в истории своей страны. Англичане, французы, итальянцы садились на многочисленные суда, и изо всех средиземноморских портов флоты приготовились плыть к Святой Земле. Между европейскими государствами и торжествующим исламом началась беспощадная борьба, многочисленные перипетии которой мы и проследим.

Глава XIX

Рено Сидонский и Саладин

Между южным пределом Ливана и Галилейским плато, в горах, возвышающихся над долиной Литани, крестоносцы построили цепь крепостей, которые защищали друг друга, угрожали территории атабега Дамаска и контролировали подход к прибрежным дорогам, ведущим в Тир и Сидон. Самой главной и самой неприступной из этих крепостей была крепость Бофор, которую арабские историки называют Шакиф Арнум. Рено Сидонский заперся в ней в ожидании лучших дней после падения Иерусалима. Построенный в шестистах семидесяти метрах над уровнем моря на отвесной скале, замок Бофор мог противостоять лучшим мусульманским «альпинистам» столько времени, на сколько хватило бы воды в его колодцах. Однако видя кругом падение стольких неприступных крепостей, Рено Сидонский посчитал для себя лучшим обхитрить врага и не вступать с ним в битву. Тем не менее летом 1189 года Саладин привел к подножию замка Бофор многочисленные войска, приказав одну за другой занять каждую тропу, ведущую к его потерне (потайной ход). До того, как крепость была полностью окружена, Рено Сидонский добился встречи с «самым великодушным, самым лояльным и самым эрудированным противником христиан». Саладин принял графа с почтением, которое должно оказывать настоящим аристократам, честным сердцем и мыслями, он усадил его за свой стол, и во время трапезы они обменялись вежливыми словами в адрес друг друга и теми пышными восточными любезностями, которые имеют иногда сладость стручкового перца. Рено был знаком с тонкостями арабского языка, с его возможностями создавать красочные образы, и он без труда завладел умом Саладина, всегда восприимчивого к речам людей благородного происхождения. Его секретарь Баха ад-Дин, присутствовавший при этом разговоре, утверждает, что между жирной маслиной с ливанского побережья и сладким пирогом с дамасскими фисташками речь шла только о достоинствах поэтов всех национальностей и о послеобеденных молитвах, которые объединяют мусульманскую и христианскую религии. Хороший выбор темы разговора под камнеметами замка Бофор и в присутствии опоясанных кинжалами мамлюков… На Востоке редко удавалось встретить христианина, способного свободно объясняться на сирийском диалекте арабского языка, и султан был восхищен познаниями своего гостя, который, говорил он, сумел привлечь ученого мусульманина к своему двору, чтобы при первом желании иметь возможность обучаться основам религии Мухаммада… Будучи очень набожным, султан обожал теологические диспуты, особенно когда они носили отпечаток галантности. Впервые он имел удовольствие видеть перед собой в качестве оппонента эрудированного христианина, «манеры которого были необычайно изысканы», — пишет Баха ад-Дин. Неожиданно хитроумный граф Сидонский, ободряемый произведенным им благоприятным впечатлением, бросился к ногам Саладина, назвал его своим господином и заявил, что после всех тех услуг, которые он сумел оказать франкам, он чувствует только разочарование и что он поклялся отказаться от дела этих неблагодарных людей и варваров. После чего он попросил Саладина, чтобы тот подыскал ему какое-нибудь уединенное убежище в замке в окрестностях Дамаска, где он смог бы спокойно окончить свои дни вместе со своей семьей и продолжить дорогое его сердцу изучение Корана. С этим условием он обязался сдать ему крепость Бофор. Также он попросил, чтобы ему дали время привезти его семью, находящуюся в Тире, которой христиане могли бы отомстить, узнав, что он обратился к Саладину с просьбой дать ему пристанище. Не заподозрив обмана, курд согласился обменять величественную крепость Бофор на небольшой дамасский замок с внутренними двориками. Чтобы закрепить дружбу между людьми в долине и людьми сверху, наш хитрец Рено очень часто спускался навестить Саладина. И всегда предметом их беседы становился Коран… Рено не знал, как ему выразить радость, которую он испытывает при мысли, что вскоре он будет жить со своими единоверцами под чарующим небом Дамаска, и пока Саладин, считавший себя самым умным, обещал ему все, чего бы он ни попросил, Рено тайно приказывал своим людям работать, чтобы усилить укрепления Бофора. Однако мусульмане наконец поняли, что их водят за нос, и что со всей этой взаимной учтивостью они потеряли слишком много времени. Саладин велел более внимательно наблюдать за крепостью, но несмотря на свою злопамятность, он не захотел нарушать законы гостеприимства. Он мог бы приказать задержать и повесить Рено Сидонского, который, веря в то, что его планы не будут разгаданы, часто приходил в лагерь неверных с улыбкой на устах. Непослушавшись совета своих эмиров, Саладин запретил задерживать своего гостя. Он скрывал свой гнев и каждый раз был все более и более любезным. Тем не менее день, назначенный для сдачи Бофора, приближался. Незадолго до этого срока Рено, как обычно спустившийся поболтать со своим другом на благочестивые темы, нашел, что последний обнаруживал некоторое волнение. Эмиры шептались вокруг него. Он поспешил сократить беседу и был очень удивлен тем, что его отпустили к себе. Поразмыслив, он решил, что его подозрения не имеют оснований, и в день, назначенный для капитуляции, явился с извинениями, заявив, что не может сдать крепость немедленно, ибо его семья еще не покинула Тир, дороги небезопасны и он вынужден послать ей навстречу нескольких вооруженных слуг, чтобы защитить ее в пути. Он попросил новой отсрочки на девять месяцев. Саладин рассердился. Он потребовал от Рено выполнения своих обязательств. Понимая, что ситуация ухудшается, хозяин Бофора попросил разрешения уйти, чтобы приказать открыть ворота крепости. Султан, не желавший на этот раз позволить ему укрыться в цитадели и еще раз обмануть его, велел проводить Рено до подъемного моста. Но достигнув его, после короткой беседы с офицером гарнизона, вышедшим ему навстречу, и зная, какая судьба ему уготована, этот благочестивый христианин приказал поднять подъемный мост и прокричал своим людям, чтобы они сопротивлялись до последней капли крови. Он защитил их ценой собственного пленения, пообещав, что вскоре они получат помощь с побережья. Он призвал их продолжить беспощадную борьбу. Приведенный обратно к Саладину, Рено Сидонский был закован в цепи и отправлен пешком в Дамаск под гиканье мусульман. Саладин был в ярости. По глупости он оставался бездеятельным возле скалы в течение трех месяцев, в надежде, что завладеет франкским замком, не потеряв ни единого воина, и пока он обсуждал с Рено, чей рай лучше — Мухаммада или христианского Бога, Гй де Лузиньян во главе семитысячного войска вновь появился на политической арене.

При сдаче Аскалона Саладин пообещал вернуть Ги де Лузиньяну свободу, так же как и некоторым из его плененных сподвижников, через восемь месяцев. Когда этот срок истек, Саладин, прежде чем освободить бывшего короля Иерусалима, заставил его поклясться на Евангелии, что он отречется от своего королевства, вернется в Европу и никогда больше не поднимет свой меч против ислама. Лузиньян поклялся. Если верить норманскому поэту Амбруазу, Саладин не поверил ни одной клятве, данной Лузиньяном. Но, будучи мудрым политиком, он предпочел отпустить Лузиньяна к христианам, на случай, если те пожелают избрать нового иерусалимского короля, права которого не могли бы быть оспорены. Он никогда не переоценивал военный талант Лузиньяна. Он знал, что тот был «неудачник», как пишет один наш поэт, и что он не был на войне «ни ожесточенным, ни грозным». Этот соискатель на иерусалимский трон был предпочтительнее любого другого. Ибо в Тире по-прежнему находился опасный враг, претендующий на корону, хитрый и смелый Конрад Монферратский, который взял в свои руки дела христианства. Как только Лузиньян получил возможность покинуть свою тюрьму в Тортосе, он заставил церковный собор епископов освободить его от данной клятвы, собрал нескольких уже успевших разбрестись христиан и отправился в Тир, чтобы вступить во владение городом. Но Конрад Монферратский закрыл ворота у него перед носом, велев ему передать записку, в которой говорилось, что он является «только наместником королей, живущих по ту сторону моря, и что они не разрешили ему отдать Тир». Итак, поражение под Хаттином уничтожило прошлое. Иерусалимская династия была не более чем воспоминанием, и трон Иерусалима был свободен. Отныне отвоевание Святой Земли породит новое право. Вот почему маркграф Монферратский объявил, что сохраняет Тир за собой, ожидая, что право будет определено западными суверенами, то есть германским императором, королем Франции, королем Англии, прибытие которых ожидали. Изгнанный из Тира, Пи де Лузиньян осмелился затеять дерзкое предприятие: отбить Акру, прекрасно укрепленную мусульманами, которые держали в нем сильный гарнизон. С двумястами рыцарями норманнского короля Вильгельма II Сицилийского, прибывшими незадолго до этого в Триполи, он предпринял одну из самых безумных и героических экспедиций за весь период крестовых походов, пустившись в путь через район, который был целиком под контролем Айюбидов. Этот поход из Тира, откуда он был изгнан, в неприступную Акру, своего рода вызов. «Франки, — пишет Ибн ал-Асир, — прошли вдоль берега моря на выходя ни на равнину, ни на скалы, ни в укрытия. Их суда плыли в один ряд и были готовы прийти им на помощь при первой необходимости и в случае непреодолимой преграды взять их на борт». Этот поход крадучись среди вражеской страны свидетельствует о незаурядной смелости. И вид этой горстки суровых нормандцев, плывущих по морю, чтобы атаковать вторую по значению крепость Палестины, ведомых королем без королевства, отверженным большинством своих бывших подданных, был поистине величественным. Каковы бы ни были прошлые ошибки Гй де Лузиньяна, совершив этот поступок, он показал себя великим христианином. Мусульмане любят повторять поговорку о крупице песка, которая может остановить колесо фортуны, Ги де Лузиньян стал этой крупицей, перевернувшей ход событий, а как это случилось, мы увидим дальше.

Когда Саладин узнал, что нормандцы только что пересекли приблизительно в шестнадцати километрах от Акра мост, переброшенный на Ксимье, вошли в соприкосновение с несколькими мусульманскими конниками, назначенными для охраны моста, и убили их, он понял, что война еще не закончена. Но он не думал, конечно, что еще в течение приблизительно пяти лет, вплоть до самой своей смерти, он вынужден будет сражаться, беспрестанно набирать новых рекрутов, и что эта война вызовет постоянно растущее недовольство у его эмиров, которые бились на этих берегах вот уже двадцать лет и устали от этой герильи против христиан, от священной войны, которую все же необходимо было возобновить. Эти герои были застигнуты врасплох, пока они грезили о своих кальянах, вспоминали о благовониях и сладостях. Если не считать наемников, которым платили за то, чтобы они умирали, владыки ислама были заинтересованы еще и в тех, кто умел сражаться, ибо франки с терпением и мужеством побежденных повсюду пополняли и восстанавливали свои склады оружия и продовольствия. Они даже то здесь, то там переходили в наступление. И действительно 22 июля 1189 года султан вынужден был отправиться в Торонский замок, который он отбил у христиан и гарнизон которого христиане старались выманить хитростью. Эта крепость, прозванная арабами «Замок одинокой Скалы», была построена в 1105 году Гуго де Сент-Омером, государем Галилеи. Расположившись в двадцати двух километрах к востоку от Тира и в девятистах метрах над уровнем моря, он основал одну из самых важных крепостей Палестины, благодаря чему владыки Торона играли значительную роль в истории Иерусалимского королевства. Пока воины из обеих лагерей вызывали друг друга на поединки, устраивали засады и гонялись друг за другом вокруг неприступной цитадели, гораздо более важные события вскоре превратили рыцарскую герилью в безжалостную войну. На Восток прибыло первое посланное с Запада подкрепление. Эскадра из пятидесяти двух военных кораблей под предводительством дожа Орео Мастроприето высадила в восьми милях к югу от Тира венецианских и пизанских солдат, которые вскоре присоединились к войску Гй де Лузиньяна, чей лагерь размещался на холме перед Акрой. В то же время корабли дожа начали блокаду порта.

Саладин был в курсе всех передвижений Ги де Лузиньяна. Хорошо осведомленный Баха ад-Дин излагает нам все этапы его похода: 26 августа 1189 года бывший король Иерусалима останавливается в Эн-Бассе (у франков Басс-Пулен), расположенной в двенадцати милях к северу от Акра и в двух милях от моря, в то время как его авангард занимает позицию в аз-Зизе, древнем Ахзибе племени Асера, где великий жрец Хуркан отрезал себе уши, в десяти милях к северу от Акра, на море. Саладин тотчас отправляется с армией в Акру. Благодаря все тому же Баха ад-Дину, его непременному спутнику, мы можем проследить его путь: 27 августа, спустившись в долину Иордана, он двинулся в направлении Тивериады. Затем мусульмане «прошли до Ал-Хула (озера возле Халеба). На следующее утро они достигли Минийи на северо-западном берегу Галилейского моря, где узнали, что франки прибыли под Акру». 29 августа Саладин добрался до Ал-Каррубы в пяти с половиной милях к юго-востоку от Акры, где занял позицию «за спиной у франков. Его правый фланг опирался на холм Ал-Айадия и Телль-Берв, его центр — на Телль-Кайсан, а его левый фланг занимал Телль-Давук и прилегал к реке Акра или Нахр ан-Намейну таким образом, что с востока, юго-востока и юга осаждающие сами стали осажденными».

Акра (Хакко в Ветхом Завете, древний Птолемей у финикийцев) был когда-то цветущим морским городом. Стефан Византийский, греческий географ конца V века н. э., составивший географический словарь, некоторые фрагменты которого дошли до наших дней, рассказывает, что древние греки утверждали, будто название «Акра» произошло оттого, что Геракл, ужаленный змеей, нашел в этом месте исцеление, потому его и «нарекли Акка, от греческого глагола, который означает «исцелять»». Город находился под властью разных правителей: халиф Омар отбил его у византийцев, а Бодуэн I, иерусалимский король, отнял его в 1104 году у мусульман. Саладин завладел им после знаменитого Хаттинского сражения. Построенный на берегах Средиземного моря, на западе широкой равнины, в ту эпоху он был большим густонаселенным торговым городом. Его удобный для навигации порт, широкие и глубокие рвы, двойная крепостная стена с огромными башнями по бокам превращали его в одну их самых крупных крепостей Палестины. Будучи почти треугольной формы, он расширялся с восточной стороны и сужался к западу. С юга на север две трети города омывались морем. Порт, построенный в 250 году от хиджры египетским султаном, охранялся башней, называвшейся Башня Мух, потому что именно там топили внутренности жертв, которые привлекали мух. Он был закрыт, как большинство портов той эпохи, цепью, которую при желании опускали. Руины древнего храма, который, как утверждали христиане, был построен в честь святого Иоанна и который мусульмане отстояли для одного из своих, шейха Салиха, придавал в некотором смысле этому городу статус священного места. На востоке находился замок, прозванный Проклятой Башней, потому что именно там, согласно ходившей какое-то время легенде, были отпечатаны тридцать сребреников, благодаря которым Иуда смог предать своего Учителя. Его равнина расстилалась на четыре лье. С юга ее ограничивала гора Кармил, которую сделало знаменитой пребывание на ней Пифагора и пророка Илии, с севера — гора Сарон, или Тирская Лестница, с востока — последние отроги Галилейского горного хребта. Недалеко от города, на востоке, в море впадает река Белус, называемая арабами Нахр Намейн.

Возле этого города в течение почти трех лет воины ислама и христианства будут наносить друг другу страшные удары, сталкиваться в порой жестокой, а порой и рыцарской борьбе. Они будут резать друг друга, выкрикивая проклятия, и при случае преподносить друг другу охлажденный шербет, который смягчает лихорадку. Пока эта война будет длиться, эпизоды жестоких битв будут чередоваться с галантными сценами.

Вместо того чтобы найти в Акре, как он полагал, несколько сотен фанатиков, Саладин обнаружил перед собой две тысячи конников и приблизительно тридцать тысяч пехотинцев. К тому же на ливанский берег высаживались новые франкские войска. 1 сентября 500 кораблей, плывших с севера Европы, прошли Гибралтарский пролив с двенадцатью тысячами датчан и фризов на борту. Эти неожиданные союзники были людьми, — пишет неизвестный автор «Путешествия Ричарда», — «которым суровость родного климата придавала особенную силу и которых пригодными к войне делали три качества: огромный рост, необузданная храбрость и исступленная вера». Англо-нормандский флот, возглавляемый архиепископом Кентерберийским, герцогом Гизом и Жаком д'Авеном, в свою очередь высадил на берег англичан и французов, нетерпеливо ожидавших битвы. За ландграфом Тюрингии и его немцами вскоре последовали герцог Гелдернский; Роберт II, граф Дре, Тибо, граф Шартрский; Этьенн, граф Сансерра; Рауль, граф Клермонский; Филипп, епископ Бове; Эрар и Андре де Бриенны; Гильом, граф Шалонский; Жоффруа де Жуанвиль, сенешаль Шампани; Ги де Дампьерр; Ансерик Монреальский; Гй де Шатильон-сюр-Марн; Гоше III, его брат, известный впоследствии под именем графа Сен-Поля. Все шампанское рыцарство прибыло под Акру. И не будем забывать, что эти силы представляли собой только авангард, посланный христианским Западом, авангард, к которому вскоре присоединятся армии французского и английского королей. Фридрих Барбаросса вот-вот должен был появиться в Святой Земле со своими ста тысячью германцами.

Ландграф Тюрингии и герцог Гелдернский, тотчас после своего прибытия в Тир, уговорили Конрада Монферратского забыть свои разногласия с Ги де Лузиньяном, так же как свои династические заботы, и присоединиться к остальным без всякой задней мысли, чтобы честно участвовать в отвоевании Иерусалима. Конрад согласился не претендовать пока на корону, и 24 сентября он вместе со своими тамплиерами, госпитальерами, ломбардцами, венецианцами во главе с архиепископами Пизы и Равенны прибыл под Акру. Саладин со своей стороны обратился за помощью к своим союзникам Мозафферу ад-Дину и Малик ал-Мозафферу, властителю Хамы.

Глава XX

Эпопея: Акра

Первая атака мусульман прорвала кольцо христиан в районе крепостной стены, что тянулась от башни Калаат ал-Малик до ворот Каракуша, и благодаря этому рывку гарнизон Акры был усилен и снабжен продовольствием и оружием. 16 сентября 1189 года на закате разразилась более жестокая битва. Саладин во главе своей месопотамской конницы ринулся в атаку. Христиане стойко вынесли страшный удар и с приближением ночи бились с еще большим ожесточением. Обе стороны несли огромные потери. «Это был базар, — пишет Баха ад-Дин, — на котором каждый продавал свою жизнь, чтобы попасть в рай. Это было небо, изливающее потоками воду, каждая капля которой была головой воина. Султан появлялся повсюду, то в одном, то в другом месте, и даже достигал верхом христианских рядов, в надежде обнаружить в них слабое место, попутно вдохновляя своих солдат призывами и своим личным примером бесстрашия, но хотя, воины и старались не отстать от повелителя, их храбрость оказалась бесполезной: Саладин не смог прорвать ряды врага и был вынужден на пятый день отвести свои изможденные войска, чтобы дать им возможность отдохнуть». Саладин отступил на холмы, которые окружали город. Франки в свою очередь взяли инициативу в свои руки. Растянувшись на равнине, они образовали непроходимую колонну, разместив пехоту в центре и на фланге, а конницу — по бокам. Они медленно выдвинулись вперед, локоть к локтю, так тесно друг к другу и в таком стройном порядке, что арабские историки рассказывают, будто они «подумали, что видят движущуюся стену». Эта сплоченная волна затопила все маленькие мусульманские посты, встреченные ею на своем пути, и когда она достигла основной части войск Саладина, началась жуткая бойня. Несмотря на подвиги обеих сторон, противники отвели вечером свои войска, так и не решив исхода боя. Однако в тот день Саладин осознал, что перед ним на поле боя больше не «сирийские» рыцари или горожане, неспособные устоять перед его мамлюками, профессиональными воинам, а что теперь он имеет дело с ударными войсками — прекрасно обученными, дисциплинированными, ставшими более опасными благодаря высокому религиозному идеалу, который их воодушевлял.

Поскольку и та, и другая сторона жаждали победы любой ценой, битва возобновилась. Ги де Лузиньян получил новое подкрепление. Прибыв под Акру всего с двумястами воинами, он имел теперь в своем распоряжении четыре тысячи всадников и восемьдесят тысяч пехотинцев. Мусульмане имели преимущество в коннице, но уступали в пехоте.

В среду двадцать первого дня ша'бана 585 года от хиджры, 4 октября 1189 года состоялась одна из самых великих битв, которая когда-либо происходила на Востоке.

Франки покинули свои укрепления. Они расположились на равнине, расстилавшейся от реки Белус до моря. На позициях франкских армий произошли многочисленные изменения. «По словам Дикето (II, 70), франкская армия была разделена на четыре отряда, первым управляли король Ги с госпитальерами, вторым — Конрад Монферратский, третьим — ландграф Тюрингии с немцами, пизанцами и скандинавами, четвертым — тамплиеры, каталонцы и оставшиеся немцы». Согласно продолжателю Гильома Тирского, Ги де Лузиньян вместе со своим братом остался охранять лагерь, в то время как авангард возглавлял великий магистр ордена тамплиеров Жерар де Ридфор, а арьергард — Андре де Бриенн. Так как не принято особенно доверять продолжателю Пыьома Тирского, мы обратимся к свидетельству автора, имя которого осталось неизвестным, составившего «Иерусалимскую историю», фрагмент истории Иерусалима с 1177 по 1190 год, свидетельству, которое почти совпадает со свидетельством Дикето: «Король, перед которым четыре военачальника несли Евангелие, покрытое шелковой материей, вместе с французами и госпитальерами занял правый берег реки. Маркграф Монферратский возглавил прилегавший к морю левый фланг, получив в свое распоряжение венецианцев и ломбардцев. Ландграф Тюрингии, англичане и пизанцы находились в центре. Жерар де Ридфор, великий магистр ордена тамплиеров, герцог Гелдернский и каталонцы образовывали резерв, а для охраны лагеря назначили Жоффруа де Лузиньяна, брата короля и Жака д’Авена. Лучники и легкая конница были впереди, а рыцари размещались между рядами». В этот памятный день отличились архиепископы Равенский, Пизанский, Кентерберийский, Безансонский, Назаретский, Монреальский, епископы Бове, Камбрэ, Акры, Вифлеема, облаченные в шлемы и латы. Один из военачальников, восхищенный мощью и решимостью этой огромной армии, вскричал с восторгом: «Какая сила может нам противостоять? Господи, останься в стороне, и победа будет за нами!» Что касается Саладина, имевшего привычку всякий раз располагаться лагерем и передвигаться в боевом порядке, чтобы быть готовым к битве, он занял позицию в центре своей армии вместе с сыновьями ал-Малик ал-Афдалем и аз-Захиром и войсками Мосула, возглавляемыми Захир ад-Дином ибн ал-Боленкери. Справа от него находились месопотамские воины под командованием эмиров Котб ад-Дина, сына Нур ад-Дина, Хоссана ад-Дина ибн Ладжина, Кемаза ан-Неджми, на краю правого фланга, на берегу моря он поместил Ал-Малик ал-Мозаффера Таки ад-Дина. Его левый фланг образовывали Сайф ад-Дин Али ал-Маштуб со своими курдами, эмир Моджелли, эмир Мохаммед ад-Дин Беренкаш, который возглавлял войска Синджара и корпус мамлюков, затем Мозаффер ад-Дин, сын Зейн ад-Дина. Наконец, на краю левого фланга размещались главные офицеры корпуса мамлюков Асад ад-Дин Ширкух. Воодушевление с обеих сторон было неописуемое. Имамы и епископы обещали солдатам отпущение грехов и пальмовую ветвь мученика. В течение четырех часов армии наблюдали друг за другом. Затем к десяти часам утра франкские лучники обстреляли левый фланг врага. Таки ад-Дин, задумав весьма сомнительную хитрость, приказывает своим войскам отступать, короче говоря, вытянуть на себя атакующих, чтобы отрезать их от резервов и легко уничтожить. Этот быстро приведенный в действие замысел встревожил Саладина, который решил, что его кузен в большой опасности, и послал ему на подмогу несколько отрядов, ослабив таким образом свой центр. Франки, заметив это, стремительно атаковали своим правым флангом центр, и пехота при поддержке конницы буквально задавила войска Дьярбекира, которые в беспорядке разбежались, даже не пытаясь защищаться. Их смятение было так велико, что некоторые из солдат добежали до Джиср ал-Сидда близ Тивериады, другие же остановились только в Дамаске. Все те, кого удалось схватить вокруг поля битвы, были убиты франкской конницей. Паника в мусульманской армии была такова, что правый фланг, который мог ничего не опасаться, рассеялся, как пыль на ветру, перед теми, кого они могли бы легко уничтожить, поскольку нападавшие находились слишком далеко от основных сил христиан. Франки воспользовались своим превосходством. Они вскарабкались на холм Ал-Айадия, командный пост Саладина, убили в палатке султана нескольких его военачальников, разграбили и разрушили мусульманский лагерь. Впрочем, уже держа победу в руках, они упустили ее самым глупым образом, именно из-за начавшегося грабежа. Ибо пока христиане вырывали друг у друга добычу, Саладин посреди этого разгрома в спешном порядке собрал своих дезертиров и воскликнул: «Вперед! За ислам!» Вместе с пятью мамлюками, составлявшими его единственную охрану, он несколько раз верхом пересекал рассеянные по равнине вражеские ряды. К тому же его левый фланг остался невредимым. Он сохранил свои позиции, ибо атака крестоносцев не затронула его. Франки потеряли свой прекрасный боевой строй. Они были уверены в победе, и среди них воцарилась неразбериха. Саладин понял, что у него еще есть шанс все исправить, и сумел за один час превратить свое поражение в победу. Он собрал войска, которые ему удалось перегруппировать у подножия холма Ал-Айадия, и приказал им умереть на месте, если это будет необходимо, и контратаковал вместе со своим левым флангом. Его наступление было проведено так дерзко, что христианская армия, атакованная к тому же вышедшим в этот момент из стен крепости гарнизоном Акра, приведенная в замешательство, обратилась в бегство, бросив захваченную ранее добычу. Тамплиеры были единственными, кто храбро сражался и пытался хоть как-то прикрыть отступление своих, предотвращая таким образом их избиение, которое завершилось только к вечеру полным поражением франков. Но были и другие случаи героизма. Особого внимания заслуживает поступок Ни де Лузиньяна, который забыв, как Конрад Монферратский закрыл перед ним ворота Тира, спас ему жизнь, когда тот находился в смертельной опасности посреди мамлюков, едва не убивших его.

На следующий день обе стороны подсчитывали убитых. Потери были тяжелыми. В итоге ни Саладин, ни Ги де Лузиньян не могли считать себя победителями. Христиане потеряли пять тысяч убитыми. Смрад от разложившихся трупов разносился далеко по воздуху. Вскоре разразилась эпидемия. Но в какой-то степени это было на руку христианам, ибо Саладин и его войска были вынуждены из-за зловония, доносившегося с поля битвы, разбить свой лагерь немного поодаль, на холме Ал-Карруба. Таким образом мусульмане потеряли связь с Акрой, что было стратегически выгодно крестоносцам. И действительно, если последние не смогли до сих пор полностью блокировать Акру, то теперь они изолировали ее и с земли, и с моря. «Они окружили Акру с суши, пока их суда осаждали город с моря. Также они начали копать рвы и строить земляной вал. Каждый день мусульманский авангард пытался завязать с ними бой, но они не вступали в него, опасаясь, как бы Саладин не начал атаку прежде, чем они завершат строительство своих оборонительных укреплений», — читаем в «Книге Двух Садов».

Таким образом, мусульмане и христиане были одновременно и осаждающими, и осажденными, одни — в Акре, другие — в городе, сооруженном для защиты от Саладина, который был единственным, кто сохранял свободу действий.

Наступила зима, и вести военные действия стало невозможно. 13 октября 1189 года Саладин созвал военный совет. Он выступил за войну до победного конца, заявив эмирам и их союзникам, что не стоит ждать окончания зимы, чтобы разбить франков, которые весной, согласно достоверным сведениям, получат значительное подкрепление.

«Во имя Аллаха, — сказал он им, — во имя Его славы и славы Его пророка Мухаммада… Знайте, что враг нашего Бога, а значит, и наш, вошел в пределы наших государств и осмелился топтать исламскую землю. Но милостью Божьей мы увидели, что победа близка, и нам остается совсем немного до того момента, когда наш триумф станет окончательным. По распоряжению свыше мы объединим наши усилия для следующей атаки, чтобы далеко прочь прогнать неверные народы и уничтожить малейшее напоминание об их пребывании. Вы знаете также, что всякое промедление будет на руку нашим врагам. Они ждут помощи из Европы и получат ее, когда прерванная на время зимы навигация опять возобновится. Итак, я решил дать им сражение. Тем не менее каждый из вас может, не стесняясь, высказать свое мнение по поводу нашего решения». Понятно, что эмиры остались недовольны. Кроме того, стянутые к Акре мусульманские войска были сформированы главным образом из молодых арабских рекрутов, пригодных для набегов, карательных операций, а не для длительных экспедиций, которые приводили их в замешательство. Затишье в военных действиях и время, проводимое в палатках, расслабляло их. Они не обладали сплоченностью, бескорыстием, мужеством и дисциплиной, свойственной национальной армии. Эмиры из окружения Саладина даже утверждали, что понесенные ими у Акры потери подорвали их моральный дух. Они также сослались на то, что султану надо бы отдохнуть, чтобы восстановить ухудшившееся в последние годы войны здоровье, что эпидемии, разразившиеся в мусульманской армии вследствие разложения трупов, каждый день поражают все больше людей, что следует подождать, ничего не предпринимая, прибытия войск Малик ал-Адила, присутствие и советы которого могут быть полезны в таких сложных обстоятельствах. Еще они добавили, что надо потребовать от других восточных государей, не присутствовавших под Акрой, приехать и принять участие в этой священной войне и что с их помощью они могли бы противостоять франкам даже в том случае, если те получат подкрепление, которое они ожидают с латинского Запада. Саладин вынужден был признать, что доводы его эмиров были разумны и что для двух неспособных уничтожить друг друга армий эта война будет нескончаемой, изнуряющей и губительной. Благодаря своему преимуществу на море, франки пытались заморить голодом мусульманский гарнизон, пока их самих осаждала армия Саладина, окружившая их точно так же, как они окружили город. Вот почему осада Акра, которая началась в сентябре 1189 года, продолжалась с переменным успехом до 13 июля 1191 года.

Глава XXI

Несчастья императора Фридриха Барбароссы в Малой Азии

В октябре 1189 года Саладин узнал от курьера из Алеппо, что Фридрих Барбаросса достиг со своей армией пределов Византии. Он поручил своему секретарю Баха ад-Дину отправиться в Багдад, чтобы попросить у аббасидского халифа (статус которого соответствовал шаханшаху Сасанидов) немедленной помощи. Он обрисовал ему, в какой опасности будет дело ислама, если Третий крестовый поход окажется успешным и истинно верующие будут изгнаны со средиземноморского побережья. Он напомнил ему также, что христианские владения на Востоке, даже после победоносных войн на Святой Земле, еще очень значительны: омываемые с запада морем, франкские земли доходят на северо-востоке до верхнего течения Хабура в Верхней Месопотамии. «Граница, — пишет Р. Ту мин в своей «Истории Сирии», — проходила по восточно-западному пути, который оставлял Алеппо на юге, огибала город и соединялась с нижним течением Кейка. Оттуда, включая Апамею, она достигала высоких вершин Ансари, где триполийский граф соседствовал с горной системой Масьяф, грозным доменом Старца Горы». Горные отроги Ливана, возвышающиеся над Бекаа, Иорданом и Аравийской пустыней, подступы к которым когда-то контролировала знаменитая крепость Керак, продолжали границу на юге. Эта огромная территория была разделена между независимыми государствами: графство Эдесское на Евфрате граничило на севере с королевствами сельджуков и Арменией, княжество Антиохия расстилалось от Амама до юга, в нескольких лье от Латтакии, Иерусалимское королевство еще сохраняло за собой часть Ливана и побережья до Яффы. Саладин позволил себе также напомнить забывчивому халифу, что горожане мусульмане ладят с христианами так же хорошо, как и друг с другом, и что очень сложно будет обнаружить у них военное призвание. В конце концов, не все ли им равно, платить налоги арабскому эмиру, турецкому государю или франкскому графу? Это очень беспокоило министра финансов халифа, ибо вопрос о налогах был особенно чувствительным для багдадской администрации. В то же время Саладин вновь обратился к великим атабегам северной Сирии. Эти люди были представителями халифской власти, и их влияние можно было бы сравнить с влиянием майордомов при последних Меровингах. Они были совершенно независимы, но при этом признавали почетный сюзеренитет халифа. В конце февраля 1190 года Имад ад-Дин Зенги, властитель Синджара, его кузен Синджар Шах, властитель Верхней Джазиры, Ала ад-Дин Хоррен Шах, сын правителя Мосула, прибыли в Акру с новыми войсками, частично составленными из мутаввийа, людей из рибатов, которые получали содержание, а часто жили за счет грабежей на вражеской территории. Что касается аббасидского халифа, то он пообещал изучить политические проблемы, которые могли возникнуть, если он откликнется на просьбу Саладина о вмешательстве, и взвесить их международные последствия. Конечно, он был всемогущ, но его администрация не менее всесильна. Он ничего не мог сделать без согласия визиря, своей правой руки, не желавшего вызывать недовольство своей чиновничьей клиентелы на местах, без согласия кади, единственных, кто мог решить, пришло ли новолуние и начался ли новый месяц, что очень важно в месяц рамадан, а также осуществлявших гражданское и уголовное правосудие согласно сурам Корана, без согласия берида, роль которого состояла в том, чтобы шпионить за всеми, включая самого халифа, и который являлся распорядителем государственной почты, «единственной общественной службы», пишет Фердинанд Лот в «Закате античного мира». В мусульманском государстве конца XII века на главных дорогах между столицей и провинциальными административными центрами были расставлены почтовые станции, имевшие в своем распоряжении лошадей, мулов и верблюдов, где официальные курьеры могли сделать остановку, чтобы отдохнуть и сменить верховых животных. Именно берид контролировал сеть дорог, их безопасность и сохранность. Поэтому он стал, так же, как и его коллега в византийской империи, ухом халифа, его тайным разъездным агентом. Охраняемый традиционным фаталистическим романтизмом халифата, стеной административной бумажной волокиты в государстве, где не было никакой конституции, целой гвардией ученых писцов, дипломатический стиль которых был заимствован из приемов поэтического искусства даже для выражения самой банальной мысли, халиф не мог ничего решить без согласия администрации, активность которой была прежде всего литературной… Кроме того, известно, что между Дамаском и Багдадом продолжалось жестокое династическое соперничество, они с завистью смотрели на зоны влияния друг друга, и что престиж Саладина в конце концов стал казаться неудобным для утонченных Аббасидов. по природе своей враждебных к курдам, этим возмутителям спокойствия в пустыне, которые были великолепными наемниками, но плохими дипломатами. Вот почему, приняв послов Саладина, халиф Багдада, склоняемый к участию в войне под Акрой, рассудил, что он вправе изучить это дело не спеша и отослать ответ в Дамаск после сезона дождей… Однако пока Саладин укреплял под Акрой свои позиции и договаривался с верными сирийскими атабегами, император Фридрих Барбаросса покинул Регенсбург вместе со своим сыном Генрихом во главе фанатичной армии, состоявшей из ста тысяч воинов. Он пересек Венгрию и был там радушно принят своим кузеном (по всей видимости, желавшим, чтобы тот поскорее убрался) и после двухмесячного перехода через Болгарию, население которой было по отношению к нему враждебно, он прибыл на земли Исаака Ангела. Мы уже видели, что византийские греки состояли в тайном союзе с Саладином. Исаак Ангел, поступал как враг латинян, не только потому, что Византия долгое время по экономическим причинам вела открытую борьбу с нормандцами Сицилии, пользовавшимися поддержкой германского императора, но и потому, что басилевс помнил о том, что во время Первого крестового похода, около ста лет назад, прибытие западных феодалов в Византию стало причиной досадных инцидентов. Живого противостояния между латинянами и греками в эту эпоху было бы достаточно, чтобы объяснить, почему первые крестоносцы испытали столько поражений и почему первые франкские государства на Ближнем Востоке так быстро пришли в упадок. «Кажется, — пишет Р. тумин в своей «Истории Сирии», — что более ненавистным врагом для латинян был скорее византиец, чем мусульманин», противник, с которым считалось хорошим тоном помериться силами на поле боя. Напомним, что Аноним называет басилевса «циником», чья ненависть к крестоносцам толкнула его к неверным и умножила препятствия на пути направлявшихся в Святую Землю христиан. Когда армия Фридриха Барбароссы пересекла Малую Азию Исаак Ангел отнесся к ней очень неприязненно: точно также его предшественник Алексей Комнин недоверчиво встретил крестоносцев Готфрида Бульонского.

Как только германцы появились у границ византийской империи, Исаак Ангел послал войска в провинции, которые они должны были пересечь. 16 августа 1189 года Фридрих Барбаросса испытал первые трудности: когда его армия прибыла в Филиппополь, он обнаружил, что жители покинули город, и получил послание от басилевса, который отказывался признавать его титул римского императора и запрещал ему следовать дальше. Исаак соглашался пропустить Фридриха только в том случае, если тот отдаст Византии заложников и пообещает уступить басилевсу в качестве вознаграждения за услуги, оказанные ему во время перехода через Малую Азию, половину от всей добычи, что Фридриху удастся захватить в Сирии! Ожидая ответа Фридриха Барбароссы, басилевс извинился за то, что приказал задержать германских послов, только что прибывших в Византию. Но греческий патриарх, не желая демонстрировать излишнюю вежливость, свойственную двору багдадского халифа, осмелился в частной беседе назвать латинян «собаками» и даже пообещал сразу тысячу индульгенций тем, кто сумеет их убить в период между сумерками и наступлением ночи! На такую наглость Фридрих Барбаросса отреагировал очень жестко: он предал огню и мечу район Филиппополя и даже хотел атаковать Византию, чтобы наказать ее за гордость и коварство. Сербские и болгарские царьки, взбудораженные этим проектом, сбежались предложить ему свою помощь и свои грабительские банды, ибо не желали упускать случай, чтобы уладить с греками свои собственные дела. Два старых очага балканской вражды все еще тлели… 16 ноября германский император попросил своего сына Генриха (будущего Генриха VI) срочно собрать флот в главных итальянских портах и убедить папу объявить крестовый поход против греков. Затем, продолжая свое наступление, он разорил Адрианополь, покорил все крепости, расположенные между Эгейским морем и Понтом Эвксинским, и, возможно решил бы судьбу Византии, если бы басилевс, испугавшись, не уступил бы в конце концов его требованиям, пообещав обеспечить его армию всем необходимым, переправить ее в Азию и указать ее лучшие дороги; также в подтверждение своих добрых намерений он отправил к нему заложников знатного происхождения. Он отпустил на свободу послов Фридриха Барбароссы и осыпал их дорогими подарками. И так как басилевс очень спешил очистить свою страну от германцев, он убеждал Фридриха Барбароссу поскорее переправиться в Азию, чтобы застать Саладина врасплох. Но Фридрих возразил, что дата его отъезда касается только его и что он решил подождать наступления благоприятной погоды, прежде чем продолжить свой путь. «Скажите вашему господину, — ответил он посланнику басилевса, который обещал ему больше кораблей, чем ему нужно было, чтобы переплыть Босфор, — что это победитель диктует свои условия побежденному. Я завоевал Фракию, и я распоряжаюсь ею по своему усмотрению. Наступает сезон дождей, и я проведу здесь зиму вместе со своей армией. Я хочу наказать вашего господина, по злому умыслу задержавшего мое путешествие. Тем не менее, если он желает, чтобы я пощадил его, он должен предоставить в мое распоряжение столько кораблей, сколько мне понадобится, чтобы добраться до Азии». Итак, Фридрих Барбаросса остановился во Фракии, потребовал большой военной контрибуции и провизии для своих воинов, поселился вместе со своим двором в Адрианополе, разместил свои войска по зимним квартирам и приказал Византии прислать восемьсот двадцать четыре заложника, которыми он остался доволен. Исаак Ангел потакал тому, кого он надеялся вскоре обмануть. В этом ожидании он с готовностью подписал самые унизительные условия, которые ему предлагал Фридрих Барбаросса. Конечно, грек сумеет отомстить «варвару», но в данном случае он не мог ни выразить свое раздражение, ни отказать ему в продовольствии и деньгах… Благополучно пережив зиму, Фридрих Барбаросса между 21 и 30 марта 1190 года наконец отправился вместе со своей армией в Малую Азию. Он по диагонали пересек византийскую Анатолию, Миси, остановился в лидийском Сарде и достиг расположенного к западу от Хамы района, который со времен поражения войск императора Мануила Комнина при Мириокефалоне отмечал крайний рубеж на юге византийской границы.

Саладин узнал от греков, что произошло в Малой Азии, ибо Исаак Ангел не хотел, чтобы его союзник подумал, будто он не сдержал данного ему обещания помешать немцам. И чтобы оправдать свое поведение, он отправил ему письмо, которое Баха ад-Дин сохранил для нас. Это послание было аккуратно написано на пергаменте, сложенном в ширину и разделенном на две колонки: в первой был оригинальный текст, во второй — перевод на арабский язык. В промежутке между колонками была поставлена печать византийского императора, оттиснутая не на воске, а на своего рода золотой медали с изображением императора стоимостью в четырнадцать золотых экю. Вот перевод:

«Исаак Ангел, верящий в Мессию, Который является Богом, коронованный Богом, победоносный, августейший, всемогущий и непобедимый греческий император — величественному султану Египта Саладину с приветствием и дружескими заверениями.

Я получил письмо, посланное мне Вашим величеством, из которого я узнал о смерти моего посла. (Этот посол, подписавший договор о дружбе между Саладином и Исааком Ангелом, умер в Сирии на обратном пути.) Я огорчен тем, что он закончил свои дни на чужбине. Необходимо, чтобы Вы отослали мне его тело и его вещи, с тем чтобы я мог передать их его семье. Впрочем, дурные слухи, которые распускают о германцах, прошедших по моей империи, должно быть, уже достигли Ваших ушей. Я этим нисколько не удивлен, ибо мои враги находят удовольствие в том, чтобы распространять ложь, полезную их замыслам, но если вы хотите знать правду, то узнаете с радостью, что германцы сами понесли убытков больше, гем причинили моим подданным. Они потеряли серебро, лошадей, людей, одни умерли от болезни и нищеты, другие пали от рук моих солдат, убивавших их при каждом удобном случае. Мало кто из них сумел ускользнуть от войск, которые я рассеял в моих провинциях, поручив им неотступно преследовать врага. Германцы до такой степени ослабли, что им не удастся проникнуть в ваши государства. Если они их и достигнут, то будут так истощены, что не смогут ни навредить вам, ни помочь своим восточным христианским братьям. Но почему наша дружба кажется забытой, почему вы не информируете меня о ваших планах и предприятиях?»

Уверения византийца недостаточно успокоили опасения Саладина, ибо его северные границы были лишены военного прикрытия, все его людские и материальные резервы находились под Акрой или на пути к нему. Он с тревогой смотрел в сторону Алеппо, этого ключа к Северной Сирии. Однако, как бы оправдывая заверения Исаака Ангела, германцы в Малой Азии каждый день сталкивались со все новыми трудностями. Фридрих Барбаросса, который надеялся найти в лице противника Саладина Килидж Арслана надежного союзника, встретил враждебность, возрастающую по мере того, как он продвигался в сельджукскую Анатолию. Сыновья султана Икония не одобряли политику своего отца. Они договорились с несколькими главными вождями туркменских племен охранять проходы, отстаивать у германцев хорошие дороги. Старший из его сыновей, Котб ад-Дин Малик Шах II, даже бросил вызов Фридриху Барбароссе возле Икония, с 1074 года столицы турецкой империи сельджуков, после того как она была персидской, македонской и риманской. Он был раздавлен числом, но его победители извлекли мало пользы из своей победы в стране, где все, вплоть до придорожных камней, было им враждебно… Они были рады найти открытыми ворота Икония и отдохнуть в нем несколько дней после своего тяжелого перехода через Малую Азию и этого необычного завоевания пустых деревень, в которых они не находили ни одного пучка соломы для лошадей и ни одной горсти муки для людей. Да, Исаак Ангел отомстил крестоносцам за Филиппополь и оскорбления, которые он вынужден был вынести, будучи не в состоянии на них ответить. Он радовался несчастьям Фридриха Барбароссы. Что стало с этой сильной, такой уверенной в себе армией, которая свободно передвигалась повсюду, как в завоеванной стране? Ее запасы были истощены, и голод, ужасный голод в неведомой стране сопровождал ее везде, куда бы она ни пошла, и каждый день был страшнее предыдущего! В византийских тавернах рассказывали даже, что германские крестоносцы вынуждены были забивать своих лошадей и употреблять их в пищу… Эти храбрые рыцари Фридриха Барбароссы, которые отправились так далеко, чтобы отвоевать Иерусалим, пересекли Европу с севера на юг, после пяти дней отдыха в Иконии приготовились спуститься в сирийские степи? Они должны были выбрать между двумя дорогами. Бросив взгляд на карту, можно увидеть, что начиная с Аданского залива до аравийского Ирака в огромную круглую арку разворачивается хребет, образованный Тавром и возвышенностями Курдистана, в которых открываются два пути: один — на юг, это древняя царская дорога из Хамадана в Вавилон, другой — на север, через расселину Верхнего Евфрата. 30 мая Фридрих Барбаросса перешел Таврские горы возле Ларанды, двинулся к турецко-армянской границе Тавра Киликийского, откуда он спустился через армянскую тогда провинцию восточную Исаврию, до порта Селевкия, расположенного почти напротив Антиохии. Добравшись из Регенсбурга на Дунае в Селевкию, Фридрих Барбаросса вместе со ста тысячами в большинстве своем пеших воинов одолел расстояние около двух тысяч пятисот километров! Шестьдесят тысят германцев умерли по дороге! Да, шестьдесят тысяч! Их останки оставили след от этого Третьего крестового похода, который увел стольких благочестивых воинов от границ Баварии до Иконийского султаната, по всей Европе. Когда они готовились вступить в Сирию, из них уцелело только сорок тысяч. Тем не менее их еще было достаточно, чтобы Саладин забеспокоился, узнав об их появлении со стороны Антиохии. Приближение такого числа воинов, замечает Рене Груссе, «представляло самую грозную опасность, которой сирийский ислам подвергался до монгольского нашествия».

Один нелепый несчастный случай, круто изменивший ход назревавших исторических событий, стоил жизни германскому императору. Фридрих Барбаросса, намереваясь спуститься к Адану и Антиохии, во время длительного перехода сделал привал на берегах Селефа, чтобы снять усталость он решил искупаться и утонул. Таков был трагический конец этого храброго солдата, который в семьдесят лет отправился во главе огромной армии отвоевывать Палестину. Эта неожиданная смерть была с радостью встречена во всем исламском мире. Особенно ликовал Саладин. Ибн ал-Асир так рассказывает об этом событии: «Если бы Аллах, — пишет он, — не явил мусульманам свое расположение, погубив короля германцев в тот момент, когда он готовился пересечь сирийские границы, то сегодня можно было бы написать: Сирия и Египет, которые когда-то принадлежали исламу…»

Командование войсками принял на себя Фридрих Швабский, сын храброго Гогенштауфена. Но вдохновителя крестового похода больше не существовало, и некому было личным примером увлечь за собой солдат. Возможно даже, что германцы, видевшие смерть стольких своих товарищей, устали от этого изнуряющего похода. Как бы там ни было, они пали духом, и не чувствуя на себе больше тяжести жесткой дисциплины, которая поддерживалась среди них Фридрихом Барбароссой, стойким к невзгодам, несмотря на свой возраст. После гибели императора крестоносцы не повиновались больше, как прежде, распоряжениям своих военачальников. Сами арабские историки замечают душевное смятение, подорвавшее сплоченность и силу этой массы людей, до сих пор поддерживавшиеся чудесным идеалом. «Эти германцы, когда-то такие грозные, пали очень низко», — пишет Имад ад-Дин и добавляет, что они позволяли захватывать себя с такой легкостью, что невозможно было даже выручить за них хорошие деньги на рынках рабов. Блестящая армия из Регенсбурга теперь превращалась в толпу, которую ее военачальники бросали на произвол судьбы. Куда делся прежний энтузиазм? Кто еще помнил слова святого Бернарда, желавшего, чтобы священники организовали крестовый поход, «как триумф священнической рясы, чтобы снискать славу, которой не смогли достигнуть самые могущественные короли»? Иерусалим, центр земли, который Искупитель человеческого рода освятил Своим присутствием, Своей жертвой и Своей смертью, Иерусалим, мистический город христианского мира, Иерусалим, символ спасения Запада, стал ли он безразличен к страданиям тех, кто хотел уберечь его от позора принадлежать неверным? И все же те, кто так пал духом сегодня, все отправились в путь, охваченные религиозным пылом! Они мечтали о роскоши Востока, слушая рассказы паломников, которые повествовали о том, как были обнаружены реликвии волхвов. Не забывайте, что именно между Вторым и Третьим крестовыми походами, а значит, незадолго до событий, которые предшествовали падению Иерусалима, агиография обогатилась множеством жизнеописаний святых, пришедших с Востока, вскоре переведенных монахами на все западные языки. Среди других назидательных жизнеописаний назовем жизнеописание Марии Египетской, святой Таис, святого Георгия, святого Алексия. Как написал об этом Ж. Пари в своей «Средневековой французской литературе», «западноевропейские святые не давали разыграться воображению влюбленным в чудеса европейцам. Необходимо было обновить истощенную сокровищницу мифов. Восток был там с его неисчерпаемыми богатствами». И потом, не были ли свыше посланы знаки, подтверждавшие окончательный триумф христианства, если верить астрологам, которые в 1186 году предсказали, что «ураганы, песчаные бури и землетрясения» разрушат проклятые города неверных и весь Египет и Эфиопию? После чего придет время очищения. Но прежде чем вкусить радость восторженной молитвы и преклонить колени в Святом городе, нужно было уничтожить неверных…

Наконец разочарованная и в очень плохом состоянии, армия покойного Фридриха Барбароссы прибыла под стены Антиохии. В добавление ко всем несчастьям, среди германских воинов свирепствовала чума, и переход через сирийскую границу был очень сложным. Государь Антиохии повел себя благородно по отношению к несчастному Фридриху Швабскому и сразу же проявил к нему дружеское расположение. Злые языки утверждали, что он хотел присвоить военные трофеи, которые германцы везли с собой, и охотно бы задушил собственными руками друга, которого он обнимал. Но поскольку богатства хорошо охранялись, а Фридриху Швабскому не терпелось сразиться за Святую Землю, государь Антиохии предоставил в его распоряжение флот. Когда наконец германцы высадились в Тире, куда Конрад пришел встретить их, чтобы проводить в лагерь под Акрой, от стотысячной армии, покинувшей Регенсбург, осталось только семь или восемь тысяч пехотинцев и семьсот конников!

Когда они достигли Акры, несколько дворян Бремена и Любека, сочувствуя огромному числу своих больных и раненых соотечественников, решили облегчить их страдания. Они обрезали паруса кораблей, которые привезли их на Святую Землю, и соорудили из них огромную палатку, где разместили больных. Сорок других германских сеньоров решили не отставать от них и основали для своих больных госпиталь в центре христианского лагеря. Ги де Лузиньян, Иерусалимский патриарх, прелаты и знатные крестоносцы одобрили самоотверженность этих благочестивых госпитальеров и уговорили Фридриха Швабского написать своему брату, германскому королю Генриху, чтобы тот попросил папу Целестина III укрепить в решимости тех, кто основал этот госпиталь. Генрих выполнил просьбу, и папа своей буллой, датированной 12 февраля 1191 годом, учредил новый орден под названием «Тевтонские братья госпитальеры Божьей Матери Сионской горы». Так возник военный орден тевтонских рыцарей. Его устав, по повелению папы, соответствовал уставу святого Августина, а отдельные положения были взяты из устава госпитальеров святого Иоанна. Военная дисциплина была такая же, как и у тамплиеров. Желающие вступить в новый орден, прежде чем облачиться в одеяние — белый плащ с вышитым на нем черным крестом, — должны были доказать свою принадлежность к знатному роду.

Саладин узнал, что Фридрих Швабский только что покинул Антиохию. Донесения комендантов приграничных крепостей были неутешительными. Одно из них (Баха ад-Дин сохранил его для нас) показывает, насколько прибытие германцев в Сирию было серьезно воспринято мусульманскими или промусульманскими политическими кругами. Это донесение одного армянского правителя района Самусат. Вот оно:

«Письмо от Гатогигоса Калаат ар-Румского нашему повелителю и королю Саладину, августейшему султану, который поднял знамя правосудия и благодеяния, защитнику веры, спасителю мира и религии, государю ислама и мусульман, благополучие которого Бог охраняет, величие умножает, жизнь сохраняет и, наконец, исполняет надежды на небесную славу, с пожеланием счастья и заверениями в нашей нижайшей покорности.

Покинув свое королевство, Фридрих Барбаросса завоевал Византийскую империю. Он не захотел освободить ее, прежде гем басилевс подчинится закону, который ему навязывали, и отдаст в качестве заложников своего сына, брата и большинство сановников своего двора. Он также приказал императору выдать себе пятьдесят талантов золотом, столько же серебром и предоставить корабли, чтобы добраться до Азии. Заложников он освободил, только когда вступил на землю Килидж Арслана. В течение первых трех дней туркменские племена снабжали германцев лошадьми, быками, баранами и другой провизией, но страсть к наживе заставила их сбежаться со всех сторон. Между ними и германским королем вспыхнула война, они тревожили его тридцать три дня. Пока он приближался к Иконии, Котб ад-Дин Малик Шах II, сын Килидж Арслана, собрав войска, дал ему бой. Но он был побежден и изгнан Фридрихом Барбароссой, который разбил лагерь перед Иконией, угрожая атаковать город. Котб ад-Дин Малик Шах II решил второй раз попытать счастья в битве, но удача опять отвернулась от него. Германский король учинил жуткую резню, ворвался в Иконию с мегом в руках и перебил всех жителей. В этой крепости он оставался пять дней, в течение которых Килидж Арслан в обмен на свою капитуляцию просил жизнь и свободу. Двадцать его эмиров были отданы в заложники. Султан Иконии убедил Фридриха Барбароссу двинуться в Таре. Прежде гем враги пересекли границы Малой Армении, сыну Льва волей-неволей пришлось послать к нему мамлюка Хакима с другими военачальниками, приказав им в секретных инструкциях, если это возможно, склонить германцев продолжить свой поход через государства Килидж Арслана. Но когда эти послы прибыли, чтобы выполнить свое поручение, они узнали, что все уже было решено иначе, ибо Фридрих Барбаросса двинулся во главе своих войск в Киликию и остановился отдохнуть на берегу реки. Там, пообедав и выспавшись, он захотел искупаться, и Богу было угодно, чтобы он заболел и спустя несколько дней умер.

После этого случая послы армянского короля сбежали из армии и поспешили сообщить своему господину о смерти Фридриха Барбароссы. Тогда тот заперся в крепости, решив обороняться. Однако сын германского короля приказал вернуть в свой лагерь послов армянского короля и заявил им, что его отец предпринял эту экспедицию, только чтобы совершить паломничество в Святой город, что, приняв командование на себя, сам он не имел другого намерения. Но после всех испытаний, которые ему пришлось перенести, он не простит короля Армении и захватит его государство, если тот будет создавать ему трудности, однако будет считать его своим другом, если ему предоставят свободный проход и обеспечат продовольствием. Под давлением этих угроз король Армении вынужден был подписать с германским королем договор о союзе.

Наконец я должен вам сообщить, что этот последний ведет многочисленную армию. Производя недавно смотр своих войск, он насчитал еще сорок две тысячи конников и пехоту, настолько значительную, что было невозможно подсчитать ее количество. Среди этих воинов поддерживается суровая дисциплина. За малейшую провинность их убивают, и ничто не может защитить их от наказания. Обвинили одного из их военачальников в том, что он перешел границы благоразумия, покарав одного из своих слуг и повинен в чрезмерной жестокости: священники приговорили его к смерти, и он был казнен. Эти люди воздерживаются от всякого сладострастия. Если кто-нибудь из них поддается соблазну, остальные избегают его, как преступника, и налагают на него епитимью. Все они скорбят из-за потери «святого Дома». Я слышал, что некоторые дали обет в течение долгого времени носить только оружие, хотя военачальники не одобряли такое рвение. Терпение, с которым они переносят все тяготы, не поддается описанию. Вот что я знаю относительно нынешнего состояния этих людей. В следующий раз, если будет на то воля Божья, я сообщу вам что-нибудь новое».

Когда Саладин получил это донесение, все поняли, что причин для оптимизма нет. Конечно, если бы он знал, что под Акр прибудет только несколько тысяч изможденных воинов, он улыбнулся бы волнению своего далекого союзника и не стал бы сам пугать своих эмиров во время военного совета, созванного им после ознакомления с этим посланием.

Глава XXII

«…И собралось множество народов, чтобы сразиться…»

Под Акрой обе стороны приготовились к долгой войне…

В лагерь мусульман, который не был ни более обширным, ни более значительным, чем у христиан, со всей Сирии сбежались торговцы. Ибн ал-Асир рассказывает: «В центре лагеря была широкая площадь, где находились сто сорок палаток кузнецов. Я заметил, что только одна кухня содержит двадцать восемь огромных котлов, каждый из которых способен вместить целую овцу. Я лично подсчитал количество лавочек, зарегистрированных у старшины рынка, и насчитал их около семи тысяч. Заметьте, что это не были лавочки, подобные тем, что встречаются в городах: одна из них была способна обслужить сотню наших, все они были прекрасно снабжены. Я слышал, что, когда Саладин перенес лагерь в Телль-Каррубу, хотя до нее было и недалеко, одному торговцу маслом переезд обошелся в семьдесят золотых монет. Что касается рынка старой и новой одежды, то он поражал воображение. В лагере было оборудовано более тысячи бань большинство из них содержали выходцы из Африки, обычно они объединялись по два или по три человека. Эти купальни были глиняные, окруженные палисадом и циновками, чтобы купающихся не было видно. Посещение бани стоило одну серебряную монету». Поистине благословен тот лагерь, где после битвы можно было сходить в баню, заказать себе массаж и натереться благовониями!

Христиане же проводили свой досуг, строя укрепления под стенами осаждаемого ими города. Отступление Саладина в Телль-Каррубу позволило им заполучить небольшой клочок земли и сжать кольцо окружения. Свои главные усилия они сосредоточили с восточной стороны, начиная с Проклятой Башни, до самого моря. На этом участке они построили три башни, гораздо более высокие, чем стены, и способные вмещать каждая по пятьсот воинов, распределенных по трем этажам. На одном из этих трех этажей находились тараны, используемые для разрушения укреплений, на другом — камнеметы, которые с помощью пружин и крепко связанных канатов точно метали огромные камни, и большие арбалеты, которые метали охваченные огнем железные стрелы, копья, снабженные наколотыми на них горящими шарами, посылали греческий огонь. На последнем этаже находились лучники, которые должны были первыми броситься на приступ по опускаемому на стены подъемному мосту. Хотя эти машины и были примитивными, они прекрасно справлялись со своей ролью. Поставленные на колеса, они могли передвигаться с места на место, но, покрытые с одной стороны толстым слоем сваренной в уксусе кожи, они очень легко воспламенялись.

Тем не менее благодаря тому, что после битвы 4 октября 1189 года обе армии практически не предпринимали активных действий, между христианами и мусульманами постепенно установились добрососедские отношения. Несмотря на ужас, который внушала ему религия неверных, поэт Амбруаз в своей «Истории Священной войны» не смог скрыть восхищения ими:

Горды люди и надменны

В этом городе, и прекрасны.

Если бы это не были неверные —

Нигде бы не было лучше них.

(Перевод А. Поповой)

Между врагами устраивались турниры. После этих сражений победителя чествовали эмиры и франкские военачальники, которые непринужденно беседовали, пели и танцевали с той же искренностью, с которой спустя несколько дней вспарывали друг другу животы. Вот еще один прекрасный пример: если верить «Книге Двух Садов», то дети, имевшиеся в обоих лагерях, вели себя точно так же, как и старшие: «Однажды, чтобы развлечься, солдаты задумались: почему на турнирах бьются всегда только взрослые, а дети остаются в стороне? Устроим борьбу между двумя детьми, которые будут выбраны в обоих лагерях. И действительно, два ребенка вышли из Акры и направились к двум детям из рядов франков. Один из двух юных мусульман двинулся на одного из христиан, схватил его руками, бросил на землю и пленил. Последний был выкуплен за два динара одним своим единоверцем; когда юный победитель получил эту сумму, он отпустил своего пленника на свободу». Эпизод нам доказывает, что сознание враждующих сторон значительно эволюционировало. Можно ли в нем усмотреть нежелание продолжать войну, которая оказалась трудной и долгой, или же, как считает Рене Груссе, крестоносцы постепенно проникались настроениями местных жителей, начинали их лучше понимать? Мы скорее склоняемся к первой гипотезе, ибо усталость вскоре обнаружится даже у главных военачальников Саладина, которые сочтут, что уже слишком долгое время проводят в седле, добывая себе славу. Это рыцарственное поведение по отношению к противнику встречалось очень часто. Происходили даже необычные вещи, в которые трудно поверить. Например автор «Книги Двух Садов» уверяет, что франки одалживали мусульманам своих женщин. Конечно, речь шла не о женах, которые сопровождали их в Акру, а о юных особах, посланных в их лагерь предусмотрительными властями. Но послушаем эту оригинальную историю из уст самого автора: «Судно с высокими бортами привезло к франкам триста женщин редкой красоты. Их прелести предназначались для тех, кто не имел при себе супруги, и они жертвовали собой, не думая о том, что они делают что-то дурное. Они воодушевляли храбрых рыцарей, становившихся более пылкими в битве после поединка с их красотой. Эти женщины способствовали также сохранению бодрого духа среди нормандцев и сицилийцев, увлеченных убийством мусульман во имя славы Иисуса Христа». Автор «Деяний франков» уже замечал, что женщины, не принадлежавшие никому конкретно, оказывали во время Первого крестового похода реальную помощь. Они вдохновляли на битву крестоносцев, легко превращавшихся в мистиков под воздействием приливов страсти и исступления, которые вызывал каждый крестовый поход. Благодаря женщинам доспехи начищались до блеска, а удар мечом, несущий смерть, становился более правильным и точным. Неважно, что эти куртизанки были далеко не самого благородного происхождения, ведь своим присутствием они смягчали жестокость и помогали без злобы переносить испытания. Не будем забывать, что крестовые походы доводили мужчин до изнеможения, что среди воинов были люди как высокого происхождения, так и бедняки, пришедшие из затерянных деревушек, что по мере того, как они пешком продвигались из Малой Азии на юг, оставляя за своей спиной сотни километров, пополнять продовольственные запасы становилось все сложнее, а военная добыча была все более незначительной. Крестоносцев мучили голод и жажда. Альберт Ахенский в своей «Книге о христианском походе ради возрождения святой Иерусалимской церкви» рассказывает, что люди изнемогали от жары в тяжелых доспехах. Чтобы раздобыть себе немного еды, они продавали свои щиты и кольчуги, грузили свой скарб на мулов, а уже через день выбрасывали поклажу и готовили из вьючных животных жаркое. В этой огромной, постоянно бурлящей массе различных народов, беспрестанно подверженной голоду, эпидемиям, религиозному возбуждению, торговали буквально всем. Питаясь стеблями высушенной зелени и чертополоха, живя в палатках, которые загнивали от дождей, эти крестоносцы из всех социальных слоев и королевств, привлеченные прелестью напряженной совместной религиозной жизни, тяжело болели и умирали, и поэтому понятно, почему в войске была такая свобода нравов и почему на протяжении долгих лет крестового похода каждый в конце концов устраивался так, как может в данных необычных обстоятельствах. Вот почему присутствие женщин под Акрой не должно нас удивлять. Впрочем, эти милые христианки с такой белой кожей были незаменимыми помощницами. Автор «Книги Двух Садов» утверждает, что для того чтобы соблазнить их, многие мамлюки оставили лагерь Саладина и отреклись от ислама. Эти непредвиденные результаты, с таким жаром проповедуемой и в Европе, и в Азии священной войны, должны были вызвать в обоих лагерях беспокойство у истинно верующих, которые наверняка задавались вопросом, не разрушат ли эти слишком близкие взаимоотношения самые лучшие надежды. «Что делается с честью мусульманина? — читаем в одном из писем той эпохи. Где гордость верующего, мужество ярого приверженца религии? Мы не перестаем удивляться бездеятельности сынов ислама перед триумфом неверных. Никто не отвечает на зов оружия! Никто не наказывает за оскорбления!» Этот текст говорит нам о низкой боеспособности, которую обнаруживали тогда войска Саладина. Похоже, что военная инициатива ему больше не принадлежала. По правде говоря, в распоряжении Саладина не было необходимых средств, чтобы предпринять решительные действия. К тому же его эмиры испытывали усталость и недовольство. Саладин сам чувствовал себя усталым, во время осады Акры его будут одолевать изнуряющие приступы лихорадки, один из которых вынудит его соблюдать полный покой. Таким образом, положение Айюбидов в этой войне было не безупречно. Саладин возглавлял государство, субъекты которого по-разному реагировали на возникшую опасность. Он руководил правительством, где далеко не все были в равной степени обеспокоены событиями, способными привести к угрозе основам и даже самому существованию их страны. Вместе с более или менее верными ему сторонниками Саладин вот уже двадцать лет сражался, чтобы защитить от христианского вторжения псевдофедерацию султанатов, которые хотя и объединились в грозный час, но не были готовы к тому, чтобы создать благодаря политическим изменениям, потрясшим Ближний Восток в последние годы, сирийское государство, которое могло бы играть в будущем значительную роль в истории Востока…

Вновь пришла весна, ливанская весна, наступающая в марте. На фоне теплых солнечных дней равнина Акра казалась просторнее, а ближайшие отроги галилейского хребта принимали под необыкновенно красивым небом более четкие очертания. Конрад Монферратский, доблестный защитник Тира, возобновил военные действия, атаковав с пятью десятками галиотов, используемых для транспортировки войск и продовольствия, египетский флот, который шел на помощь мусульманскому гарнизону Акры. Это морское сражение закончилось победой мусульман, множество христианских судов было захвачено, а остальные потоплены. Как раз в это время в июне 1190 года к Саладину прибыл гонец от Гатогигоса Калаат ар-Румского с письмом, сообщавшим о прибытии крестоносцев Фридриха Барбароссы, которое мы цитировали выше. И так как султан послал на север войска с целью перекрыть германцам дорогу на Алеппо, часть франков воспользовалась этим, чтобы атаковать на равнине Акра Малик ал-Адила, который командовал правым крылом мусульман. Малик ал-Адил потерпел бы сокрушительное поражение, если бы в христианском лагере не свирепствовал голод. Франкам во время удачной вылазки удалось опрокинуть недавно прибывший и хорошо снабженный продовольствием египетский отряд, но вместо того чтобы развить свой успех, они устремились в покинутый мусульманами лагерь и захватили всю провизию, которую смогли там найти. Пока они подкреплялись в лагере врага, их собственный лагерь был разграблен гарнизоном Акры, который также предпринял вылазку, но ограничился пленением христианских женщин. Малик ал-Адил, видя, что его не преследуют, приказал своим солдатам повернуть назад и вновь появился со своим войском, стыдясь того, что дрогнул перед оголодавшим врагом. Ему удалось отомстить. Франки, позволившие застать себя врасплох, были перебиты в только что разграбленных ими палатках. Мусульмане пощадили только двух женщин, которые мужественно оборонялись и которых они отвели к Саладину. Две другие женщины погибли во время боя. Арабские авторы уверяют, что крестоносцы потеряли в тот день четы-ре тысячи воинов, эта цифра подтверждается и в письме архиепископа Кентерберийского. Баха ад-Дин писал: «Враги Аллаха, отданные во власть Его защитников, имели наглость войти в лагерь исламских львов. Но они на себе испытали страшные последствия Его гнева. Меч Бога, вырвав дух из их тел, собрал их души и головы, оставив в пыли их трупы, в один миг равнина была покрыта ими, как листьями, которые опадают осенью. Убитые, громоздясь друг на друга, образовывали сплошную линию от нашего правого фланга до их собственного лагеря. Наши мечи напились их крови допьяна. Я вынужден был сесть на лошадь, чтобы пересечь эту реку крови». Он добавляет также, что мусульмане потеряли в этой битве только десять воинов. «Посреди лугов, — пишет и Имад ад-Дин, — лежали распухшие трупы, которые разлагались на солнце, источая запах, привлекавший шакалов со всей округи». «В течение восьми дней, — замечает продолжатель Гильома Тирского, — река Белус была окрашена кровью и несла в своих водах мертвечину, люди из лагеря не могли набрать в ней воды, чтобы напиться. Было столько мух, что стоять на берегу реки было просто невозможно».

С этого рокового дня христиане начинают совершать непростительные ошибки. Пехотинцы, если верить свидетельству Эрнуля, поручили своим сержантам передать Ги де Лузиньяну, что ввиду крайней нищеты и нехватки продовольствия, которую они испытывают, необходимо было бы воспользоваться слабостью фронта Саладина, чтобы попытаться прорвать его и найти в его обильно снабженном лагере то, чего больше всего им не хватает, то есть провизию. Высшая франкская знать — у которой, конечно, не было подобного стимула для сражения, но без которой ни одно предприятие не могло увенчаться успехом, потому что в ее распоряжении находилась конница, представлявшая в ту эпоху серьезную силу, и от которой чаще всего зависел исход боя — рассудила, что было бы слишком рискованно затевать такое крупное предприятие, пока франки, осаждавшие Акру, не получат подкрепление, ожидаемое в ближайшее время из Европы. Они еще помнили разгром 4 октября. Король Ги де Лузиньян разделял их мнение. Но сержанты пренебрегли им и увлекли своих людей на смерть. Первая ошибка: если Ги де Лузиньян не хотел помогать своей пехоте, то почему он не запретил ей вступать в бой? Почему не помешал ей уйти? Трудно поверить, что у него не было возможности приказать своим рыцарям перекрыть все выходы из лагеря. Но самая непростительная ошибка была совершена тогда, когда, видя во время первой фазы сражения, что его люди побеждают и что мусульмане, захваченные врасплох, оставляют свои позиции, Ги де Лузиньян почему-то не бросил свою конницу в бой, чтобы поддержать пехоту и закрепить ее победу. Как объяснить пассивность бывшего короля Иерусалима — не знает никто. Неужели святое дело не объединило баронов и простых смертных? Невероятное соперничество между знатью и простым народом в этом крестовом походе в тот день принесло свои горькие плоды. Конечно, первые порывы энтузиазма, связанные с отъездом, происходившим при всеобщем ликовании, спали за время долгой дороги. Неприятности и разочарования, возможно, даже больше, чем религиозный идеал, усилили желание победить или умереть у этих людей, которые ради того, чтобы стать крестоносцами, очистить в походе свою душу, в момент наивысшего религиозного экстаза поклялись на Святом Писании принести в жертву самих себя, отречься от всего, независимо от того, богаты они или бедны. Но они были солдатами, а не мучениками. Сохранился ли еще там, под Акрой, у этих пришедших из дальних стран людей знак искупления — красный крест на правом плече? По-прежнему ли они замечали в золоте блуждающих облаков (как это случалось в годы, предшествовавшие завоеванию Иерусалима) небесную армию, готовую прийти им на помощь, или щедрую на чудеса северную аврору, как ту, которую видели крестоносцы под стенами Антиохии и Эдессы? Видели ли они еще огни, падающие, как звездный дождь, на голые холмы Апулии, и по-прежнему ли громадные толпы людей преклоняли колени по дороге в Иерусалим, заметив над Иудеей град, спущенный с небес и зависающий на сорок дней? Поражали ли еще их воображение эти знамения, которые предшествовали значительным событиям, захватывая его накануне битв, видимые ими только на пороге смерти?..

В оба лагеря подошли подкрепления. Имад ад-Дин Зенги прибыл в июне 1190 года, вскоре подошли Синджар Шах, Аллах ад-Дин Хоррен, Шах и Зейн ад-Дин, которые вернулись из Северной Сирии, где им удалось перекрыть войскам Фридриха Швабского дорогу на Алеппо. Атабеги Зенгиды наконец присоединились из-за священной войны, забыв на время, что Саладин был кровным врагом их рода. Ища поддержку в воинствующем исламе, представители которого не могли не принять участие в этой великой битве с христианами, развернувшейся под стенами Акры, Саладин даже отправил посла в Марокко, чтобы попросить помощи у альмохада Абу Юсуфа Якуб Мансура. Это посольство прибыло в Марракеш 18 января 1191 года. Оно просило, впрочем тщетно, марокканского владыку послать эскадру, чтобы соперничать с итальянскими флотами за господство на Средиземном море. «Необходимо, — писал Саладин, — чтобы мусульманский запад помог мусульманам еще больше, чем христианский запад помог неверным». Генрих Труаский, граф Шампани, привел франкам 27 июля 1190 года десять тысяч воинов, так же как «граф Тибо де Блуа, Этьен де Сансерр, Жан де Понтиньи, Рауль де Клермон, Бернар де Сен-Валери, Эрар де Шасеней, Робер де Бове, Алан де Фонтене, Готье д’Арзилльер, Ги де Шатодэн, Жан д’Аркиз и т. д.». Они прибыли весьма кстати, ибо христиане, страдавшие от голода, подумывали о том, чтобы заключить с Саладином соглашение. Это подкрепление вместе с силами Фридриха Швабского возвращало им утраченное преимущество. Они сжали кольцо вокруг Акры, гарнизоном которого командовали два храбрых военачальника: комендант крепости Баха ад-Дин Каракуш и курд Осса ад-Дин Абу ал-Хейджа. С суши крепость была окружена, тогда как несколько месяцев назад гарнизон еще имел сообщение с армией Саладина, который сам осаждал христиан, блокировавших Акр. Итальянские суда, доставившие графа Шампани и его войска, вернули франкам господство на море после злополучной морской битвы, о которой мы уже рассказывали, и египетский флот был вынужден избегать встречи с пизанскими и венецианскими кораблями, несущими неусыпный дозор вблизи порта Акра. С окруженным городом султан поддерживал связь благодаря искусным пловцам, которые проплывали под килем вражеских судов, перекрывавших вход в порт, и благодаря голубям, которые под Акрой были впервые использованы в военном деле для передачи приказов или новостей. Эти новости были для Саладина неутешительными. В Акре кончались запасы продовольствия. Султану с трудом удалось доставить осажденным галеру, груженную четырехстами мешками зерна и турецкого гороха, небольшими черными буйволами из Бекаа, луком, сыром и баранами. Хитрость, на которую он пошел, чтобы сделать это, увенчалась успехом: он приказал водрузить на мачту своего галеона флаг крестоносцев. Экипаж, облаченный в одежду франков и без бород, большей частью состоял из христиан-отступников. Баха ад-Дин утверждает даже, что франки-ренегаты из этого экипажа запросто беседовали борт о борт с крестоносцами, у которых они имели дерзость спрашивать, как идет осада и в каком месте удобнее причалить и выгрузить на берег продовольствие, которое они везут. Подойдя к входу в порт Акры, они устремились в него, налегая на весла и подняв все паруса, мимо растерявшихся капитанов христианских судов, которых обычно было не так-то легко провести. Чтобы избежать повторения случившегося, крестоносцы решили овладеть одной из башен — Башней Мух. Возведенная на скале, она являлась последним опорным пунктом, прикрывавшим вход в порт. Чтобы захватить ее, они построили на плоту многоэтажную деревянную башню, подобную греческой осадной машине. Эта конструкция высотой двадцать метров позволила им вести бой на уровне стен Башни Мух. Затем они превратили одну из своих галер в брандер, чтобы поджигать мусульманские суда, которые слишком близко подплывали к их экипажам. Но ветер сорвал их планы, ибо вместо того, чтобы скользнуть по воде в сторону вражеского флота, горящая галера устремилась к плавучей башне, которую крестоносцы построили с большим трудом. Башня обратилась в пепел, а находившиеся в ней солдаты, видя приближающееся пламя, усиливавшееся ветром, едва успели спастись. Те, кто сумели добраться до корабля, который должен был подобрать их, ринулись на него в таком большом количестве и в такой толчее, что тот пошел ко дну. Лишь немногим франкам удалось доплыть до берега. В их числе оказался Леопольд, герцог Австрийский. Он первым прыгнул на Башню Мух, где был ранен, а потом, окровавленный, бросился в море.

Герцог Фридрих Швабский, вскоре прибывший с остатками своей армии, то есть с семью тысячами воинов из ста тысяч, покинувших Регенсбург, поначалу повел себя спесиво. Он упрекнул осаждавших Акру баронов в бездеятельности и слабоволии и, горя желанием сразиться, атаковал мамлюков, которых Саладин разместил на близлежащих холмах. Эта стычка не принесла ему успеха.

Все понимали, что осада Акры слишком затянулась. Голод и эпидемии, особенно опасные в субтропическом климате, истощили христианскую армию. Ослаб моральный дух. Военачальники больше не пытались поддержать боевой настрой своих воинов с помощью небольших столкновений, во время которых те в основном думали о продовольствии, которое они смогут найти во вражеском войске, чем о красивой смерти, которая распахнет перед ними врата рая. Понимая, что ситуация должна разрешиться до наступления сезона дождей, высшая франкская знать решила прорвать окружение и попытаться любой ценой раздобыть провизию вблизи Хайфы. Удобный случай подвернулся тогда, когда они узнали, что Саладина настигла лихорадка, он заболел и вынужден был оставаться в своей палатке. На рассвете 13 ноября 1190 года христианская армия начала наступление, воины так близко стояли друг к другу, что образовывали плотную стену, из которой торчали копья и стрелы. В центре армии на повозке крестоносцы везли огромное знамя. Христиане двигались вдоль Белуса. Саладин, не имея сил ехать верхом, приказал отнести себя на носилках на Телль-Каррубу, откуда он мог наблюдать за действиями врага и руководить своими войсками согласно обстоятельствам. «Христианская армия двинулась с севера на юг, из окрестностей Телль-Айадии в Давук — Казаль де Док — и из Давука в Телль-Кердану — и в верховье Нахр ан-Намейн, которое было не чем иным, как небольшим болотом, называемым Бассе ал-Кердана, или Palus Cendiva, к востоку от Кердана». Стало быть, именно в Рас ал-Ма, современной Айун ал-Басс, в шести милях к югу от Акра, произошло страшное столкновение. Даже после трех дней яростной битвы христиане не смогли прорвать вражеские ряды. Саладин, который не мог стоять на ногах по причине крайней слабости, плакал от горя, пишет Баха ад-Дин, оттого что он не может находиться в центре своей армии, чтобы разделить с ней все тяготы боя. Он приказал своим сыновьям, которые находились возле него, принять участие в битве, ибо, сказал он им, «их долг подать мусульманам пример, который он подал бы им сам, если бы не был болен», и добавил, что его дети «должны всегда помнить, что их место там, где более всего опасно». Ни одна из сторон не смогла добиться решающего преимущества, тем не менее франки были побеждены, поскольку они повернули обратно, после того как вступили в новую смертоубийственную схватку возле Пон д’Ок. Впрочем, они не были уничтожены, что показывает, что мусульмане были так же, как и они, бессильны решительно переломить в свою пользу исход сражения. На поле битвы осталось столько убитых христиан и мусульман, что трупный запах еще очень долго стоял в его окрестностях. Саладин был раздосадован тем, что ему не удалось победить в течение этих трех дней, и процитировал строки из Корана: «Убейте меня и Малика, убейте Малика со мной». Арабские историки, рисуя лестный портрет Саладина и желая показать величие его души, рассказывают, что много дней подряд после этой битвы ему представляли пленников благородного происхождения. Среди них был один старик. Саладин спросил у него, из какой он страны. «Моя родина, — ответил ему этот старец, — так далеко, что тебе понадобилось бы много месяцев, чтобы добраться туда. — И почему в твои лета ты отправился так далеко, чтобы воевать со мной? — спросил султан. — Я затеял это долгое путешествие, — объяснил старик, — только чтобы иметь счастье посетить Святую Землю, прежде чем я умру. — Прекрасно! Совершайте ваше паломничество, — сказал султан, — вы свободны, закончите свои дни в кругу своей семьи и расскажите своим детям о моем добром к вам отношении». Он приказал одарить его подарками и дать лошадь, на которой тот вернулся в христианский лагерь. Саладин не менее участливо обошелся и с другими пленниками, среди которых были командующий и казначей французского отряда, он даже разместил их в соседней палатке и разговаривал с ними, как будто они были его гостями, собирающимися отправиться в Дамаск. Один из его юных сыновей попросил у него позволения отрубить голову нескольким плененным христианам, думая таким образом стать достойным своей веры, но Саладин ответил ему: «Богу не угодно, чтобы я соглашался на такую бесполезную жестокость. Я не хочу, чтобы мои дети привыкли без труда проливать человеческую кровь, цену которой они не знают и даже еще не понимают разницы между мусульманином и неверным». А одному из своих солдат, вырвавшему однажды из рук матери трехмесячного младенца, он приказал разыскать этого ребенка и вернуть его матери.

Эмиры Саладина, как мы уже сказали, начали уставать от долгой войны. Солдаты, которых они привели с собой, жаловались на то, что военные действия под Акрой приносят им мало материальной выгоды. Нанятый на шесть месяцев добровольческий контингент, набранный на базарах, среди кочевых племен месопотамских степей, большей частью представлял собой разношерстную и неуравновешенную толпу. Что же касается командиров, которые ими командовали и обкрадывали их, то им нужно было жалование, равное доходам чиновников халифа, самая лучшая часть добычи после набега, слуги и женщины. Вот почему эти войска не могли долго выносить позиционную войну и бесконечную осаду. «Воины, которых нам посылают, — пишет один арабский поэт, — прибывают в гораздо меньшем количестве, чем должны были бы. Тоска сдавливает их грудь на этой войне, едва приехав, они уже хотят вернуться. Такая слабость вселяет в наших противников новое мужество. Враги нашего Господа каждый день придумывают какую-нибудь новую хитрость: то они атакуют нас с помощью башен, то с помощью камней, то таранами. Иногда они подкапывают стены, в другой раз они пробираются тайными тропами или пытаются засыпать наши рвы». С каждым днем Саладину все труднее становилось удержать в своем войске месопотамских союзников. Против его власти замышлялся тайный заговор, подпитываемый раздорами между кланами. Ведь Саладин был в их глазах только выскочкой, вынужденным опираться на них и на их войска, чтобы иметь возможность продолжить войну. В отличие от крестоносцев, которым приходилось оставаться там, несмотря на общее уныние, эмиры могли вернуться со своими войсками в родные земли и оставить Саладина одного перед лицом врага. Они не поддерживали идею создания арабской империи. Их далекие владения за Евфратом удовлетворяли все их потребности. Один из них, Муазз ад-Дин, правитель Синджара, сын Сайф ад-Дина Гази, внук Зенги, попросил разрешения уехать. Саладин отказал, сославшись на то, что это дезертирство ослабит армию. «В такой момент, как сейчас, — ответил он ему, — мой долг собрать как можно больше воинов и не отпускать их». Он даже запретил ему появляться в своей палатке. Рассерженный Муазз ад-Дин приказал своим людям свернуть шатры и следовать за ним в Тивериаду, где его догнал гонец от Саладина со следующим посланием: «Я никогда не искал вашей дружбы. Это вы просили моего покровительства, когда опасались потерять ваше государство и даже жизнь. Я помог вам справиться с вашими врагами и восставшими подданными. С тех пор вы не переставая навязывали своему народу жестокие законы, всячески притесняли его, учиняли над ним расправы и грабежи. Я несколько раз, впрочем, безуспешно, просил вас изменить ваше поведение. Наконец я потребовал, чтобы вы приняли участие в священной войне, и всем известно, какие войска вы привели. Но едва вы прибыли, как тут же выразили желание уехать. Вы были так же бесполезны для ислама, как безвредны для наших врагов. Вы отличились только своим безразличием и недовольным ропотом. Значит, ищите себе другого суверена, который будет защищать вас от тех, кто завоюет ваши земли, ибо я заявляю вам, что отныне я отказываюсь от всякого союза с вами». Испугался ли Муазз ад-Дин? Саладин был могуществен, и, возможно, Муазз подумал, что еще не настал тот момент, когда он мог бы открыто восстать против бывшего атабега Нур ад-Дина. К тому же выговор ему сделал и Ал-Малик ал-Мозаффер Таки ад-Дин, некстати повстречавшийся ему вместе с группой сторонников на холме Акаба Фик. Муазз ад-Дин пообещал ему помириться с тем, чей лагерь он покинул перед лицом врага. Саладин, заставив замолчать свою гордость, ибо он нуждался в людях, даже в людях, «безвредных для врага», согласился забыть о том, что произошло. Возможно, он вспомнил, что этот неверный союзник, которого он не уважал, все же разбил близ Хамы государя Антиохии. Посольства и подарки поставили точку в этой истории. Однако этот прискорбный случай неподчинения принес свои плоды. В свою очередь эмир Имад ад-Дин подал владыке Египта докладную записку, в которой прямо изложил свои претензии и жалобы своих солдат, которые вообразили, будто бы война — это летний вид спорта. На полях этого «рапорта» Саладин написал: «Я бы хотел знать, какую выгоду вы получите, потеряв поддержку такого человека, как я». Аргумент был убедительным, поэтому Имад ад-Дин предпочел не навлекать на себя гнев своего господина.

Вновь наступила зима, и военные действия были приостановлены. В христианском лагере снова начала ощущаться нехватка продовольствия. Мешок зерна стоил девяносто шесть тирских динаров, эту сумму могли заплатить далеко не все. Но несмотря на такую высокую цену, запасы зерна закончились. Чтобы прокормиться, христиане забивали своих лошадей. Когда и этот источник питания закончился, они вынуждены были варить упряжь, кожаные ремни, старые шкуры, которые продавались очень дорого. Эпидемия следовала за эпидемией. Каждый день от малярии и всевозможных лишений умирали около двести человек. Сын Фридриха Барбароссы, который перенес столько бед вместе со своей армией по дороге в Акр, умер 20 января 1191 года от осложнений после злокачественной формы малярии. Те же германцы, кому посчастливилось уцелеть из ста тысяч человек, погибших во время долгого пути из Регенсбурга в Акру, покинули Святую Землю и разочарованные вернулись на свою родину. Германский крестовый поход закончился.

У главных христианских вождей, кроме всего прочего, появилась новая проблема: кто станет королем Иерусалима — Гй де Лузиньян или Конрад Монферратский? Часть армии высказалась за бывшего иерусалимского короля, другая часть — за тирского маркграфа. Так вслед за голодом и мором в лагере христиан начались разногласия. Кто же будет иерусалимским королем? Этот вопрос не давал покоя баронам, проводившим свое время за взвешиванием шансов обоих кандидатов, которые больше не могли встречаться друг с другом и вели запутанные интриги вокруг призрачного королевства, которое один потерял, а другой был не в состоянии вернуть. Так кто же будет иерусалимским королем? Дело сдвинулось с мертвой точки благодаря одному непредвиденному событию. В октябре 1190 года королева Сибилла вместе со своими дочерьми стала жертвой эпидемии чумы, которая уже успела унести много жизней. Так как Ги де Лузиньян был королем только до тех пор, пока оставался мужем Сибиллы, то его противники заявили, что, согласно правилам, корона должна перейти к сестре его жены, принцессе Изабелле, второй дочери короля Амори I. Эрнуль категоричен в этом вопросе: «Королева Сибилла умерла, и ее земли должны вернуться к ее сестре Изабелле». Мужем Изабеллы был Онфруа IV Торонский, который отказался от иерусалимской короны, когда ее ему предлагали в 1186 году. Он не был популярен и не обладал достоинствами, необходимыми человеку, чтобы руководить, поэтому легко мог бы стать жертвой интриг, уже возникших вокруг потерянного королевства. Самым опасным соперником Ги де Лузиньяна был Конрад Монферратский, единственный, кто владел хоть одним городом в Святой Земле, поскольку он принял меры предосторожности, чтобы сохранить для себя Тир. Так как он ничем не мог подкрепить свои притязания на корону, его сторонники задумали решить эту проблему, аннулировав брак Изабеллы с Онфруа IV Торонским и выдав ее замуж за Конрада Монферратского. В этом случае Изабелла, признанная наследница иерусалимского трона, могла законным образом передать корону маркграфу Тира, сделав его законным претендентом в обход Ги де Лузиньяна. И Конрад Монферратский женился на Изабелле. Его первая жена, которую он оставил, постоянно проживала в Византии. После свадебных торжеств он сообщил христианам, что отныне он является королем Иерусалима и командующим армией. Ги де Лузиньян и его сторонники возмутились его заявлению. Тамплиеры настаивали на том, что права Лузиньяна, торжественно коронованного в Святом городе Ираклием, должны оставаться неприкосновенными. «К тому же если епископ Бове, как все французские отряды, поддерживал Конрада Монферратского, то архиепископ Кентерберийский, также находящийся в Акре, вместе с англо-нормандскими подразделениями выступал за Лузиньяна. Архиепископ даже попытался, но безуспешно, помешать разводу Онфруа Торонского и Изабеллы». Эта династическая борьба за обладание призрачным королевством ослабила христианскую армию. Военачальники и солдаты образовывали партии согласно своим предпочтениям. Случались перебранки и даже драки. Положение ухудшилось до такой степени, что проницательные умы, понимая, что этот конфликт ставит под угрозу боеспособность христианской армии, предложили заключить перемирие между противниками и сторонниками Ги де Лузиньяна и Конрада Монферратского и заставить их пообещать в разрешении этого спора положиться на суд королей Ричарда Львиное Сердце и Филиппа Августа, которые плыли к Святой Земле вместе с войсками и запасами продовольствия.

Чтобы иметь возможность собрать солдат весной, Саладин вынужден был распустить часть из них на зиму по домам. Имад ад-Дин Зенги, правитель Синджара, и государь Джазиры бен Омар покинули мусульманский лагерь 15 ноября 1190 года, чуть позже уехали Ала ад-Дин, сын правителя Мосула, Ал-Малик ал-Мозаффер, Таки ад-Дин и Ал-Малик ал-Захир. Франкские корабли больше не блокировали порт Акры, поскольку зимой море было бурным, и Саладин воспользовался этим, чтобы сменить в Акре гарнизон. Эмир Сайф ад-Дин Али ал-Маштуб 13 февраля 1191 года был назначен командующим крепостью вместо эмира Хасана ад-Дина Абу ал-Хейджа. Единственным событием, случившимся той зимой и заслуживающим внимание, была гибель семи судов, груженых продовольствием, предназначавшимся для мусульманского гарнизона в Акре: они попали в бурю и разбились о скалы.

Таково было положение обеих армий под Акрой, когда короли Франции и Англии вышли в море, взяв курс на Святую Землю.

Глава XXIII

Ричард Львиное Сердце и Филипп Август против Саладина

Ричард I, прозванный Львиное Сердце скорее за свою храбрость, чем за жестокость, в 1189 году сменил на английском троне престарелого Генриха II. Злые языки в тавернах Оксфорда обвиняли его в том, что он ускорил смерть отца, который испустил дух, проклиная его. Но какие бы ни ходили слухи, первые годы царствования Ричарда I были отмечены приступами ярости у подозрительного монарха, по всему королевству Плантагенетов запылали костры и умножились виселицы. Ричард I прославился также своими гонениями на евреев. Он приказал заживо сжечь сотню еврейских женщин и конфисковал имущество еврейских общин. Перед отплытием на Святую Землю он узнал, что его военная казна растрачена. Средства, собранные благодаря Саладиновой десятине, которую ввел его отец, чтобы поддержать английскую армию в крестовом походе против Саладина, были давно израсходованы в борьбе, которую Генрих II вел против французского короля, борьбе, которая была только прелюдией к Столетней войне. Итак, Ричард обложил свой народ новыми обременительными налогами, распродал по высоким ценам все, что было возможно, то есть должности, даже самые ничтожные, титулы, принадлежащие короне домены. Он любил повторять, что продал бы даже город Лондон, если бы нашелся покупатель достаточно богатый, чтобы его купить. Король не пощадил и прелатов: он только за хорошую цену уступил им должности, титулы и сеньориальные права, которые они желали приобрести. Епископ Дарема, так же как и другие, желающие воспользоваться добрым расположением духа своего суверена, вопреки своей репутации жадного старика использовал пекулий бедняков, накопленный во время управления своей епархией, чтобы купить провинцию Нортумберленд, на что Ричард сказал, что он только что совершил чудо, превратив старого епископа в молодого графа. Вот так с помощью обмана, преступления и алчности английский король поправил свои финансы. Он добился от папы разрешения освободить от службы на Святой Земле тех, кто дал обет крестоносца, посредством выплаты непомерно высокого налога для дворян и вилланов, желающих получить это освобождение. Он смог также снарядить флот в двести судов, командование над которым он доверил архиепископу Жерару и епископу Байоны Бернарду. Регентами на время своего отсутствия он назначил мать, королеву Алиенору, и Гильома де Лоншана, своего канцлера. Затем он прибыл во Францию, чтобы вместе с Филиппом Августом закончить последние приготовления к путешествию обоих суверенов на Восток.

Так как посох пилигрима, полученный им в Туре, сломался, что суеверные люди расценили как плохое предзнаменование, Ричард Львиное Сердце отправился в Везеле, чтобы со всей торжественностью, какая требуется для этой церемонии, освятить там другой посох. Ожидая Филиппа Августа, который должен был присоединиться к нему в Везеле, он вел там распутную жизнь, отзвуки которой донесли до нас хронисты той эпохи. Один из них пишет: «Хотя английский король отличался жестоким непримиримым нравом, без зазрения совести совершил множество преступлений, нарушил своими оргиями все законы целомудрия, презрел религию и ее служителей, он налагал на себя суровые наказания и часто в порыве благочестия бросался в одной рубахе к ногам священников, каясь в своих грехах. Фульку, кюре Нейи, публично упрекнувшему его в многочисленных пороках и заявившему, что у него есть три сестры, которые приведут его в ад, Ричард ответил вставая: «Прекрасно! Я отдаю свою надменность тамплиерам, свою алчность монахам, а свое сладострастие — прелатам моего королевства»». Таков был человек, с которым Саладин собирался сразиться.

Рядом с этим хитрым и фанатичным монархом король Франции Филипп Август был лишь новичком, несмотря на все его попытки завладеть английским троном. Притеснения народа, за которые на него возлагали ответственность, были пустяками по сравнению с насилиями кровавого Плантагенета; так думал и его капеллан, который рассказал о жизни наследника Людовика VII в стихах, написанных по латыни гекзаметром.

В Везеле оба короля, поклявшись друг другу в непоколебимой верности, обнялись и сделали вид, что больше не хотят расставаться. Коварный Ричард Львиное Сердце, у которого всегда было полно недобрых идей, решил сделать все необходимое, чтобы сохранить союз, который стольких одурачит, начиная с самого короля Франции. После объятий и приветственных церемоний начали готовиться к отъезду на Святую Землю, чтобы спасти то, что еще осталось от несчастного Иерусалимского королевства. Перед отъездом Филипп Август получил в Сен-Дени посох и красное церковное знамя — красный цвет был цветом аббатства Сен-Дени. Управление королевством он поручил своей матери Адель, дочери Тибо, графа Шампани, и своему дяде по материнской линии Реймскому архиепископу Гильому. 4 июля 1190 года он вместе с Ричардом Львиное Сердце покинул Везеле. В Лионе два союзника разделились. Французский король отправился в Геную, а английский — в Марсель, встретиться договорились — в Мессине. Когда они вновь соединились на Сицилии, то, вероятно, нашли ее климат весьма приятным, потому что прожили там целых шесть месяцев и даже чуть было не поссорились.

Сицилийский король Вильгельм, нормандец по происхождению, захвативший этот остров, умер без наследника, и сицилийцы выбрали себе в качестве государя Танкреда Леччского. Но и германский император Генрих VI заявил о своих правах на трон. Тогда Танкред попросил помощи у английского короля, который в обмен на свое посредничество попросил его вернуть ему сестру Жанну, вдову умершего короля Сицилии, вместе с приданным и флотом в сто судов. Танкред отослал женщину, но без денег и кораблей. В качестве предупреждения Ричард Львиное Сердце захватил две крепости и осадил Мессину, взял ее штурмом и перебил часть населения, не принимая во внимание Филиппа Августа и его двор, которые продолжили наслаждаться жизнью в покоренном прекрасном городе. Силы были неравными и Танкред подчинился своему раздражительному покровителю. Что же случилось потом? Здесь мнения историков расходятся. «Английские хронисты обвиняют французского короля в том, что он вступил в заговор с королем Сицилии Танкредом Леччским, с целью уничтожить английскую армию и погубить Ричарда. Точка зрения Капетингов на историю Третьего крестового похода представлена Ригором в «Деяниях короля Филиппа» и «Филиппиде» (работа Гильома Бретонского). Англо-нормандская точка зрения представлена Амбруазом в «История Священной войны», Ричардом Девизом в труде «О деяниях Ричарда I», Эймаром Монахом — в «Песне об отвоевании Акры». Как бы там ни было, английский и французский короли были готовы разрешить свой спор с помощью оружия. Буря еще не улеглась, когда на ясном небе Сицилии начали сгущаться новые тучи. Напомним, что несколько лет назад король Англии обручился с сестрой Филиппа Августа и что он вел войну со своим отцом только потому, что тот держал его невесту в сыром застенке лондонской тюрьмы. С того времени много воды утекло, и Плантагенет забыл ту, на которой он должен был жениться. Околдованный чарами встреченной им на Сицилии испанки Берангарии Наваррской, он попросил ее руки, и это нежное предложение достигло ушей короля Франции, Филипп Август воспринял оскорбление, нанесенное его сестре, как оскорбление нанесенное Плантагенетом короне Франции. Таким образом, когда Филипп Август покинул Мессину 30 мая 1191 года, отношения между двумя вождями Третьего крестового похода были очень натянутыми. Пятнадцать дней спустя он прибыл под Акру с шестью кораблями и был встречен с ликованием. Мусульмане особо отметили, «что он привез из своей страны сокола, которым очень дорожил: это была большая птица редкого вида с белым оперением, которую он нежил и лелеял. Итак, вышеупомянутый сокол взлетел и опустился на стены Акры. Правоверные схватили его и подарили султану. Христиане хотели выкупить его за тысячу динаров, но султан отказался вернуть его». («Книга Двух Садов».)

Приняв командование сектором возле Проклятой Башни, Филипп Август тут же приказал ускорить осадные работы, которые длились вот уже два года. Днем и ночью новые осадные машины обстреливали город камнями. Были установлены сотни таранов, сооружены движущиеся башни высотой в четыре этажа, которые внушали мусульманам такой страх, что они готовы были сдаться. Между тем Ги де Лузиньян, как никогда жестко настаивавший на своих правах на иерусалимский трон, был раздосадован тем, что французский король, на поддержку которого он рассчитывал, высказался в пользу Конрада Монферратского. Этот выбор разбудил в христианском лагере страсти, которые уже было утихли. Верная Ги де Лузиньяну часть войск отказалась признать Филиппа Августа главнокомандующим христианской армии под Акрой. Что же касается Ги де Лузиньяна, то он, рассерженный тем, что его лишили прав на престол, поднял восстание против короля Франции и отплыл на Кипр вместе со своим братом Жоффруа, Рено Сидонским, который только что потерял свой замок Бофор, Онфруа IV Торонским, сыном госпожи Крака, Этьеннетты де Мильи, и множеством сохранивших ему верность баронов. Ги — человек, который проиграл Хаттинскую битву, открыл Саладину ворота Иерусалима и пил охлажденный шербет в палатке победителя, — ныне предал своих товарищей по оружию и перешел на службу к английскому королю. Последний быстро сообразил, какую выгоду он мог бы извлечь из этого дела, и согласился поддержать династические притязания Ги де Лузиньяна, взяв его под свое покровительство. Французский король не стал слишком уж беспокоиться по поводу отъезда своего вассала. Он вообразил, желая сыграть со своим компаньоном злую шутку, что сможет один взять Акру до того, как появятся сорок судов Плантагенета, поэтому он попытался полюбовно договориться о сдаче мусульманского гарнизона. Он попросил Саладина прислать к нему одного из своих эмиров, чтобы выяснить, сколько динаров стоит Акра. Саладин ответил посланнику французского короля: «Скажите вашему господину, что если он нуждается во мне, то пусть сам посылает ко мне одного из своих офицеров. Я же ничего у него не прошу и не собираюсь делать ему никаких предложений». Этим все и кончилось.

Отпраздновав на Сицилии свою помолвку, Ричард Львиное Сердце отплыл на Святую Землю. Мощные ветра с левантийского берега рассеяли его флот. Три корабля, на борту которых находились его невеста Берангария Наваррская и ее свита, были выброшены на берег принадлежащего грекам Кипра. В то время там царствовал Исаак из династии Комнинов. Он стал независимым от византийских императоров, прежних владельцев острова, во время царствования Андроника и удерживался там при другом императоре, тоже Исааке — Исааке Ангеле. Как всякий почтенный грек того времени, он пылал к латинянам жгучей ненавистью, и когда английские экипажи вместе с Берангарией Наваррской высадились на его острове, он приказал заковать матросов в цепи и притворился, что не знает титула потерпевшей кораблекрушение красавицы. Не в силах снести такое оскорбление, король Англии тут же решил наказать киприота и 23 мая 1191 года причалил к острову. Судьба Исаака была предопределена: он был смещен с трона, а Ричард Львиное Сердце занял его место, объявив себя королем Кипра. И пока народ праздновал смену господина, английский король использовал это приключение, чтобы жениться на Берангарии Наваррской в присутствии Ги де Лузиньяна, государей Антиохии и Триполи, великого магистра ордена тамплиеров, Рено Сидонского, брата короля Армении и франкской знати Сирии, которая сопровождала Лузиньяна и которая прибыла на Кипр сразу же, как только узнала, что там находится английский король. Это завоевание Кипра положительно сказалось на продолжении Третьего крестового похода. Кроме того, что христиане зацепились за сирийское побережье, укрепившись напротив Акры, и могли больше не опасаться, что кипрские греки перехватят их корабли, как это уже случалось, этот остров стал для них важной стратегической базой, которую на протяжении последующих веков будет успешно использовать британская дипломатия. Франкские суда могли зайти сюда в гавань и запастись провизией. Оставив гарнизон на захваченном благодаря случайности острове, Ричард отплыл в Акру с сорока галерами. Путешествие прошло без приключений, и в начале июня 1191 года англичане пристали к сирийским берегам. В водах Бейрута они уничтожили самый большой из снаряженных Саладином кораблей, который перевозил шестьсот пятьдесят солдат, оружие и провиант, предназначавшийся для гарнизона Акра. Матросы мусульманской галеры, не ожидавшие увидеть здесь английский флот, думали улизнуть от него, подняв белое знамя, но они все равно были узнаны из-за своих бород, и им не удалось одурачить Ричарда при помощи этой хитрости. Поведение мусульман в данном случае достойно самых прославленных корсаров. Не желая сдавать свою галеру англичанам, которые уже захватили верхнюю палубу (после того как мусульмане потопили один из их кораблей), по распоряжению своего капитана Якуба родом из Алеппо они пробили топорами трюм и позволили воде поглотить все оружие и провизию, которые были им доверены. Гйбель этого корабля была большим успехом для Ричарда Львиное Сердце ибо, как пишет Амбруаз, «если бы это судно вошло в порт Акра, мусульманская крепость никогда бы не сдалась на милость победителю». Что же касается султана, то он, согласно автору «Книги Двух Садов», «стойко перенес этот удар в надежде, что Бог, за Которого он сражался, зачтет ему это». Так он процитировал один из пассажей Корана (IX, 121): «Бог не допустит гибели тех, кто творит благо».

8 июня 1191 года английский флот встал на якоре под Акрой. Весть об этом тут же облетела весь Ближний Восток. Крестоносцы ликовали, мужества у них явно прибавилось. Весь франкский лагерь под Акрой был освещен. Благодарственные молитвы, звуки рога и труб раздавались до рассвета. «По улицам лагеря виночерпии разливали вино всем подряд. Я не думаю, что в другом месте когда-либо видели столько свечей и столько света, так что вражеской армии казалось, будто долина объята огнем», — рассказывает в своей поэме Амбруаз. А Баха ад-Дин пишет: «Франки решили, что прибытие английского короля принесет им незамедлительную победу. Поэтому, когда мусульмане увидели, что христианский лагерь весь освещен, их охватил ужас».

В течение первых дней жизни бок о бок короли Англии и Франции вели себя, как старые друзья, довольные тем, что встретились после долгой разлуки. Казалось, что прежние споры, династические заботы и досадные разногласия между дворами, забыты. Они не проходили мимо друг друга, не обменявшись объятиями и вежливыми приветствиями. Но в действительности эти притворщики, Ричард Львиное Сердце и Филипп Август, опасались друг друга и старались друг другу навредить. Хотя перед баронами в роскошной палатке или перед войском властители двух великих народов вели себя по отношению друг к другу любезно и предупредительно, в их головах тайно зрели планы возможных ударов, которые они могли бы друг другу нанести. Каждый совершил поступок, ловкость которого невозможно оспорить. Филипп Август пообещал три золотых безанта в месяц крестоносцам, которые поступят на службу в его армию. Тогда Ричард Львиное Сердце пообещал четыре безанта тому, кто запишется в английскую армию! Не стоит также забывать, что Конрад Монферратский, поддерживаемый королем Франции, и Ги де Лузиньян, протеже английского короля, были готовы вступить в борьбу, чтобы отстоять свои права на иерусалимский трон. И вот ссора разразилась. Филипп Август на основании договора в Везеле, который среди прочего предусматривал, что завоевания, совершенные на Святой Земле либо одним либо другим королем, должны быть разделены поровну, потребовал у своего компаньона половину острова Кипр, который хотя и не находился в Палестине, но располагался на пути к ней. Ричард отказался уступить часть Кипра, и, чтобы избежать будущих споров, он продал остров своим друзьям тамплиерам за двадцать пять тысяч серебряных монет. Англичане совершили блестящую сделку. Что же касается «очень бедного» ордена тамплиеров, то он смог купить королевство Кипр даже после того, как на следующий день после падения Иерусалима (из-за чего он лишился главного источника доходов) выкупил большое количество пленников и выплатил жалованье войскам, которые сражались под его знаменем. Впрочем, следует заметить, что рыцари-тамплиеры, вероятно, хотели осуществить на острове Кипр тот же план, который позднее реализуют госпитальеры на Родосе и Мальте. Если бы им удалось сохранить это королевство, они, конечно, смогли бы уцелеть во время катастрофы христианства на Святой Земле, которое после блестящих успехов Реконкисты будет поддерживаться только Францией, чьи многочисленные религиозные и культурные миссии будут способствовать в течение долгих веков и до дня, когда она будет изгнана с Ближнего Востока, распространению гуманизма и западной цивилизации.

Продав Кипр, английский король стал самым богатым крестоносцем, которого когда-либо видели на Святой Земле: он сумел использовать в своих личных целях сокровища, попавшие в его руки благодаря морскому происшествию. Рядом с ним король Франции, который всегда нуждался в деньгах, выглядел вассалом. Его палатка и его стол не могли сравниться с палаткой и столом Плантагенета. Его офицеры, соблазненные возможностью получать более высокое жалование, не колеблясь переходили к англичанам. Что же касается обычных воинов, составлявших пехоту, то и они предпочитали записываться в армию Ричарда. Естественно, Ги де Лузиньян понял, что он повысит свои шансы, подыгрывая английскому королю, и его партия не замедлила возвыситься над партией его соперника, увлекая за собой нерешительных людей или сторонников, появившихся в последнюю минуту, таких как пизанцы, фламандцы, граф Шампани и госпитальеры. Перестав разыгрывать из себя дипломата, он перешел к нападению и, обвинив маркграфа Тира в предательстве и нарушении клятвы, вызвал его на поединок. Но Конрад Монферратский предпочел оставить осаду Акра и укрылся со своими сторонниками в Тире. Ко всему прочему Филипп Август и Ричард Львиное Сердце одновременно заболели малярией и тут же обвинили друг друга в том, что каждый из них пытался отравить другого. Эти дрязги обрадовали Саладина, но он тем не менее продемонстрировал поразительное величие души, на которое никто не был способен среди христиан Акры, где накопилось столько злобы, сталкивалось друг с другом столько интересов, зрело столько заговоров… Узнав, что его враги, враги ислама, дрожат от лихорадки на своих походных ложах, он приказал послать им цыплят и прохладительные напитки и попросил день за днем сообщать ему о течении болезни и процессе выздоровления обоих суверенов. Христиане на время болезни своих королей приостановили осаду, что вселило надежду в основательно потрепанный мусульманский гарнизон Акра, так как часть стен уже была разрушена осадными машинами. Французы и англичане посылали султану «бюллетени» о здоровье своих вождей. Восточные историки утверждают, что франки пытались выиграть время и что иногда их сообщения были не совсем правдивы. Так, например, английский король, будучи якобы очень больным, тем не менее настойчиво добивался встречи с Саладином и пожелал подарить ему великолепных соколов, привезенных из-за моря. По словам христианского посла, эти хищники из семейства соколиных страдали в здешнем климате и чахли прямо на глазах. Отощавшие, с поредевшим опереньем, они к тому же ослабли из-за отсутствия тренировок. Вот почему английский король, который хотел подарить этих птиц Саладину, просил последнего прислать ему дюжину куриц, чтобы откормить своих соколов, прежде чем преподнести их ему. Но мусульмане думали, что Ричард Львиное Сердце просил этих куриц для того, чтобы приготовить себе укрепляющий бульон. Так, по меньшей мере, рассказывает об этом Абу Шама. И все же эти игры не могли длиться вечно. После того как англичанин обвинил Филиппа Августа в измене крестоносцам из-за нескольких чаш охлажденного шербета, французы заявили, что Ричард Львиное Сердце, приняв от Саладина куриц, заключил с ним соглашение, следуя которому, он разжигал в христианском лагере новые распри.

Между тем необходимо было разрешить конфликт между Ги де Лузиньяном и Конрадом Монферратским. Присутствовавшие на тот момент епископы собрались и нашли компромисс. Они предложили, чтобы Гй де Лузиньян сохранил свой титул короля Иерусалима без права передачи его своим наследникам и чтобы Конрад Монферратский после смерти Ги де Лузиньяна унаследовал иерусалимскую корону. Кроме того, французскому и английскому королям предлогалось торжественно обновить свой договор о союзе, честно делить земли и добычу, захваченные у мусульман и поддерживать друг друга в борьбе с общим врагом каждый раз, как только это будет необходимо. Оба монарха одобрили эти предложения епископов, и два претендента на иерусалимский трон согласились с ними, найдя в нем для себя определенные выгоды. Конрад Монферратский по просьбе короля Франции вернулся и занял свое место среди крестоносцев. В конце концов решили, что если уж под Акрой собралось триста тысяч христиан, то с Саладином нужно воевать.

Саладин сумел извлечь выгоду из раскола и нерешительности своих противников. Он получил значительное подкрепление. С набранными в Месопотамии войсками прибыл Муджахед ад-Дин Беренкаш, Алем ад-Дин Корджи Сайф ад-Дин Сукор пришел с египетской армией, а другие эмиры привели войска из Хаурана и Мосула. В Акре Каракуш приказал вырыть новые рвы и восстановить разрушенные укрепления. Наконец вновь наступившее лето позволило армиям начать более активные действия. Начиная с первых дней июня 1191 года, атаки и контратаки умножились. Среди этих непрерывных сражений военные ордена были близки к тому, чтобы вовсе прекратить свое существование, потеряв в бою всех своих рыцарей, если бы они не пополнялись прибывшими из Европы крестоносцами. Большое число молодых дворян, высадившись на ливанский берег, вступало в орден храма Святого Иоанна. Прежде чем посвятить себя аскетической жизни, они проходили испытательный срок в войсках. Так, например, Робер де Сабле, который командовал флотом Ричарда Львиное Сердце, стал тамплиером уже после своего прибытия под Акру. Великие деяния, которыми он прославился в Испании и на Сицилии, позволили ему не проходить испытательный срок; как только он пожелал вступить в ряды тамплиеров, он тут же был принят и вскоре занял в ордене самое высокое положение, ибо именно его избрали великим магистром, место которого было вакантно вот уже восемнадцать месяцев.

Самым кровавым днем было 2 июля 1191 года. Французам удалось разрушить часть Проклятой Башни, которая представляла собой лучшее звено в обороне мусульман. Филипп Август приказал воздвигнуть «напротив нее мощный камнемет, прозванный «Злым соседом», который бомбардировал город огромными булыжниками, но защитники тоже не дремали и соорудили свой, не менее опасный, камнемет, получивший благодаря искрометному французскому юмору прозвище «Злой кузен». Рядом со Злым соседом Филипп Август велел построить другие осадные машины, и сам стрелял из арбалета по мусульманам». Как только брешь была пробита, христиане бросились яростно атаковать город. Но Саладин был тут как тут. Он посылал отряд за отрядом, разжигая пыл солдат во имя священной войны и выкрикивая: «О сыны ислама!» Каждый раз, когда он смотрел на Акру, внезапно выплывающую вдали из облака дыма и пыли сражения, представляя себе, какие беды пришлось испытать этому городу, какие страдания вынесли его защитники, он устремлялся в самую гущу схватки, увлекая за собой войска. До самой ночи Саладин не покинул поле битвы, принимая только лечебное снадобье, которое предписал ему врач. О ужасный кровавый день 2 июля 1191 года! Несмотря на чудеса храбрости, проявленные наемниками Филиппа Августа, мусульмане получили преимущество, ибо христиане вынуждены были покинуть стены Акры, на которые они влезли, не озаботившись о должном подкреплении, что спасло осажденных. В тот день крестоносцы потеряли своих лучших людей, а их самые мощные осадные машины были сожжены. Но Саладин, несмотря на свою победу, потерял всякую надежду. Начальники мусульманского гарнизона тем вечером передали ему лаконичную записку: «Мы так истощены, что если завтра вы не сможете нас освободить из кольца франков, мы будем вынуждены капитулировать без всяких условий и просить только о том, чтобы нам сохранили наши жизни». Никогда более печальная новость не достигала ушей мусульман, ибо в городе Акре были собраны все средства для защиты побережья, Иерусалима, Дамаска, Алеппо и даже Египта. На рассвете следующего дня Саладин предпринял бесплодную попытку помочь Акре. Он потерпел неудачу. «Франкская пехота, — пишет Баха ад-Дин, — под защитой своего последнего оборонительного укрепления встала стеной. Некоторым из наших удалось проникнуть в их лагерь, но они столкнулись там с несокрушимым противником. Один огромного роста франк, взобравшись на парапет, отбивался от наших солдат в одиночку, его товарищи передавали ему камни, которые он бросал в наших. В него попало более пятидесяти стрел и камней, но несмотря на страдания от ран, он продолжал отбивать атаки мусульман до тех пор, пока не сгорел, заживо загоревшись от сосуда с зажигательной смесью, брошенной в него одним из наших воинов. Также видели одну женщину, облаченную в зеленую мантию и вооруженную деревянным луком, из которого она стреляла без остановки. Она уже была ранена несколькими нашими, когда один мамлюк наконец убил ее. Ее тело отнесли к Саладину, который был удивлен смелостью этой христианки».

Тем временем положение мусульман в Акре становилось все более и более трагичным. Вот отрывок из письма брата Саладина Великому совету Багдада, приведенный Рейно в «Отрывках арабских авторов, посвященных крестовым походам»: «Ваш покорный слуга не отрекается от своего долга, но он обеспокоен и утомлен успехами врага, сила которого растет с каждым днем, а злоба не знает границ. Какое небывалое зрелище открывается здесь нашему взору! Враг, который осаждает и который сам осажден! Количество христиан под Акрой составляет не меньше пяти тысяч рыцарей и ста тысяч пехотинцев. Эпидемии ослабили их, война их замучила, победа поглотила, но море было благосклонно к их флотам. Число армий пришедших с Запада, и количество языков, на которых они говорят, поражает воображение. Абу Тайеб, упоминая Акру в своей поэме, пишет: «…Там собрались языки и народы со всей земли, способные общаться друг с другом только с помощью переводчиков…» Доходит до того, что когда мы захватываем пленника, нам приходится звать несколько переводчиков, чтобы понять, что он нам скажет. По правде говоря, наши воины пали духом. Войска, которые нам посылают, прибывают сюда ослабленные из-за трудностей долгого похода, их пыл усмиряется в бою и пробуждается только для того, чтобы молить своих вождей отдать приказ о возвращении домой». В осажденном вот уже почти три года городе жители терпели большие лишения. Нехватка воды — крестоносцам удалось отвести течение ручья, который питал город — стала особенно невыносимой с усилением жары в июле. Чтобы спасти хоть что-нибудь до того, как крепость будет вынуждена открыть свои ворота, эмир Сайф ад-Дин ал-Маштуб попытался добиться почетных условий капитуляции. Для этого он отправился к французскому королю: «Каждый раз, — сказал он ему, — когда мы осаждали один из городов, принадлежавших христианам, мы всегда оставляли жизнь его защитникам, даже если уже являлись хозяевами крепости, и мы обращались с ними милостиво. Более того, мы защищали и кормили тех, кто хотел переехать жить в другое место. Сегодня мы отдадим вам Акру, если вы согласитесь пощадить нас и предоставите нам, нашим женам и детям свободу». «Если вы хотите сохранить ваши жизни, — ответил ему французский король, — нужно, чтобы Саладин вернул мне Крест Господень, освободил христиан, которых он держит в плену, и отдал города, которые он захватил после Хаттинской битвы». Не приняв такие жесткие условия мира, Сайф ад-Дин ал-Маштуб грубо обругал короля Франции и удалился, заявив, что мусульмане Акры скорее убьют себя, чем сдадутся, и что ни один из них не умрет прежде, чем собственноручно не уничтожит пятьдесят христианских солдат. Переговоры были прерваны. Вернувшись в Акру, эмир созвал жителей, те изъявили желание биться на смерть и отослали Саладину следующее послание: «Ни один истинно верующий не увидит своими глазами, как христиане входят в город, ибо он будет захвачен только тогда, когда мы все будем уничтожены».

Английский король, узнав, что мусульманский эмиссар вел тайные переговоры с французским королем, счел это для себя оскорбительным и, не узнав, что же на самом деле произошло между Филиппом Августом и Саладином, отправил к султану посла, чтобы узнать о его намерениях. Курд, обрадованный таким поворотом событий, естественно, проявил заинтересованность в беседе с суверенами двух крупнейших западных королевств, но прежде захотел получить гарантии в том, что предложения о мире будут почетными. Короли растерялись. Если бы им было известно истинное положение дел в мусульманской армии, которая устала от войны, они бы. конечно, не стали подписывать мир ни за какие уступки, ибо им стоило тогда лишь подождать несколько недель, чтобы войти в Акр, не потеряв ни одного человека, и заставить бежать за Ливан разрозненные части остатков мусульманского войска. Однако христиане сами потеряли веру в благополучный исход этой битвы между двумя мирами с неисчерпаемыми ресурсами. Все сражения, которые они давали, заканчивались кровавым поражением. Несмотря на прибытие новых армий во главе с английским и французским королями, они до сих пор не добились никакого положительного результата, и к тому же они находились на пороге новой зимы, четвертой под Акрой! Вот почему короли Англии и Франции старались тайно друг от друга договориться с султаном. Ричард Львиное Сердце хотел мира. Он настаивал, пообещал прибыть поговорить с султаном. Тот приказал приготовить для приема роскошный шатер. Но в назначенный день Саладин напрасно прождал его. Англичанин не приехал. Он извинился. «Не подумайте, — пишет он султану, — что я отказался от своих мирных планов. Но зловредная лихорадка, от которой я только что излечился, не позволила мне покинуть свою палатку. Как только я поправлюсь, я не замедлю прийти с вами поговорить». Итак, что же произошло? Хотя эта встреча держалась в секрете, возможно, Филипп Август узнал, что его коллега желает вновь предать его. Это вполне вероятно. Таким образом, свидание было отложено на неопределенный срок.

В Акре не осталось больше ни одного пшеничного зернышка. Саладин понял, что у него нет никакой надежды спасти мусульманский гарнизон, и приказал передать ему с умелым пловцом следующую записку: «Попытайтесь обмануть бдительность наших врагов, соберитесь все вместе и выйдите под покровом ночи на побережье. Пользуясь замешательством, которое возникнет в христианском лагере, мы атакуем всеми силами. Что же касается города, оставьте его со всем тем, что там имеется». Итак, осажденные приготовились покинуть Акру ночью, но каждый хотел взять с собой свое имущество и нагрузил себя сундуками; настал день, а осажденные мусульмане так и не сбежали. Следующей ночью это бегство уже не было столь неожиданным, потому что секрет узнали на улицах, и он распространился за стенами города. «Не случись этого, — сообщает нам Имад адДин, — цель была бы достигнута. К несчастью, франки, предупрежденные о том, что замышляется побег, тщательно охраняли все выходы из города. Их предостерегли два вероотступника, которые сбежали в лагерь к этим дьяволам и рассказали им о том, что происходит». Помимо этой неудачи Саладина встревожили еще и многочисленные измены. Дезертировал командующий элитного полка гвардии Насеритов родом из Алеппо. Эмир Арбелы писал: «Несколько эмиров, чья вера в Бога ослабла, а душа полна нечестивых мыслей, обратились в бегство и оставили военные позиции, которые они защищали». В дальнейшем события развивались более стремительно. 11 июля 1191 года «вся франкская армия взялась за оружие и двинулась на штурм», — рассказывает Ибн Шеддад в «Книге завоевания». Англичане, возглавляемые графом Лестером, Андре де Шавиньи, Гуго Черным, графом Марша и епископом Солсбери, которые при поддержке пизанца поднялись в атаку и ринулись к бреши пробитой в стене Башни. В этот раз им не хватило всего чуть-чуть, чтобы овладеть ею с помощью только живой силы. В течение нескольких дней бой шел без передышки, и мусульмане Саладина, которые уклонялись от сражения, неотступно преследуемые противником, были вынуждены защищаться. Акра больше не могла обороняться. Её комендант Каракуш приказал предупредить Саладина, что вынужден капитулировать. «Опасаясь оскорбить великого и всемогущего Бога, оставив погибать в Акре от меча нечестивцев столько правоверных мусульман, обеспокоенный жалобами женщин и детей, которые умирают от голода, я вынужден заключить с христианами договор при условии, что они согласятся предоставить жителям возможность свободно покинуть город вместе с их личным имуществом, что они получат город со всем его содержимым, что вы вернете Крест, что вы освободите полторы тысячи пленников и сто самых знатных, по выбору франков, что вы выплатите двести тысяч золотых монет плюс четыре тысячи, которые будут отданы Конраду Монферратскому, вызвавшемуся вести переговоры о мире». Саладин отказался ратифицировать подобное соглашение, уничтожавшее все его политические труды. Он собрал эмиров. Во время совещания они вдруг увидели, что на стенах Акры развиваются франкские знамена, тогда как черные с желтым исламские флаги повержены. Вот рассказ Ибн Шеддада, описывающий день 11 июля, такой же памятный в истории ислама, как и день Хаттинского сражения, предшествовавший завоеванию Иерусалима: «Султан обсуждал со своими военачальниками и членами своего совета условия, при которых Акра могла быть сдана. Был полдень, пятница 17 джумада II. Вдруг со стороны франков донесся громкий крик, а скорбь мусульман только усилилась. Самые мудрые ограничились замечанием: «Все во власти Господа Бога!» Все были охвачены волнением. Лагерь оглашался криками, рыданиями, жалобами. Каждый сочувствовал общему горю в соответствии со своими убеждениями. Это был отвратительный спектакль, когда маркграф Монферратский — да проклянет его Господь! — войдя в Акру с четырьмя знаменами христианских королей, одно из них водрузил над крепостью, другое — над минаретом Большой мечети — и это в пятницу! — третье — на Башню тамплиеров, а четвертое — на Бордж ал-Китал, Боевую Башню, вместо исламских флагов. Велика была скорбь Саладина. Я утешал его, как мог, я умолял его подумать о будущем, о прибрежных городах, об Иерусалиме, о создавшейся ситуации, о мерах, которые необходимо будет предпринять, чтобы спасти плененных в Акре мусульман. Я ему говорил: «Мы потеряли город, но не ислам!»» Вот фрагмент письма, написанного Ал-Фадилом, братом Саладина, Шемсу ал-Давлеху ибн Мункызу, посреднику султана при магрибском дворе: «Франки потеряли под Акрой пятьдесят тысяч человек. Мы потеряли Акру, и тем не менее мы не лишились мужества и не пали духом из-за несчастья, которое по воле Бога обрушилось на нас. Мы не отступаем и не уходим, мы расположились на пути врага и стоим лагерем вблизи его позиций. Но сейчас больше всего нам необходима поддержка с моря, а ее нам может обеспечить только марокканский флот. С его помощью мы вернем себе захваченное у нас и вновь обретем мощь. Важно, чтобы наш эмир, передавший эту записку, поведал об истинном положении дел и об опасности, которая угрожает исламу. Пусть он расскажет об этом по всему Марокко в час торжественной пятничной молитвы. Сейчас Ислам обращает свой взор на Запад».

12 июля 1191 года — великая дата в истории крестовых походов, потому что в этот день была одержана первая победа эпохи Реконкисты: после осады, длившейся почти три года, на глазах у обессиленной и сломленной мусульманской армии христиане овладели городом, который им сдал голод. Этот триумф стоил дорого: сто двадцать тысяч христиан нашли свою смерть в этом Третьем крестовом походе. Из двенадцати тысяч скандинавов, добравшихся до Святой Земли, только сотня была способна держать оружие. Почти сто тысяч германцев вместе со своим императором и его сыном умерли по дороге. Кровь, которая стекала к подножью стен Акры, ослабила Европу на долгие годы. Часть французской знати погибла: Эрар де Бриенн, Жан Вандомский, графы Тибо Шартрский и Блуаский, Этьен де Сансерр, Ротру де Перш, Жильбер де Тильер, Рауль, граф Клермонский, граф Понтье, виконт Тюреннский, Адам, великий камергер короля Франции, Альберик Клеман, маршал Франции, виконт де Гастеллян, Флоран де Анже, Ги де Шатильон, Жослен де Монморанси, Ангерран де Фьенн, Рауль де Отерив, Бернар де Сен-Валери, Жоффруа де Бриер, Гольтье де Муи, Ги де Дан, Ансельм де Монреаль, Эд де Гонесс, Рауль де Фужер, Рено де Мани, Филипп, граф Фландрский, Анри, граф Барский, Жоффруа, граф Э, Рауль де Марль, Эрар де Шасене, Робер де Бове, виконт де Шательро, Эрмангар д’Ап — все эти храбрецы, их сподвижники и неизвестные герои, которые первыми бросились на приступ Проклятой Башни вслед за Филиппом Августом.

Как только христиане обосновались в Акре, они очистили мечети, прежде чем превратить их в церкви. Они разделили огромную добычу, найденную в городе, и даже хотели распределить между вновь прибывшими имущество христианских горожан, которые вот уже несколько лет жили в Акре и не имели причин для жалоб на мусульманскую администрацию. Видя, что опьяненные успехом победители готовы их ограбить, они бросились к французскому королю, чтобы протестовать против изъятия у них имущества. Они довольно долго объясняли ему, что христиане пришли освобождать Иерусалим, а не отнимать добро, которое неверные оставили им в пользование. Филипп Август сумел защитить их и принял необходимые меры, чтобы жившие в Акре христиане не притеснялись победителями. Теперь хозяевами города стали англичане, французы, тамплиеры, госпитальеры, скандинавы, фламандцы, пизанцы, венецианцы и немцы. Только несчастный Ги де Лузиньян в погоне за своим потерянным после Хаттина королевством горевал, ибо он предчувствовал, что внутри военного христианского сообщества зреют новые разногласия. И действительно, доброе согласие среди крестоносцев длилось недолго. Уже на следующий день после взятия города христиане передрались между собой. Австрийский герцог Леопольд устроил свои покои в башне, на вершине которой он водрузил свой флаг. Вид этого весело развивающегося в небе знамени привел в бешенство Ричарда Львиное Сердце, который не позволял развешивать флаги без своего согласия. Он приказал срубить это знамя и извалять в грязи, а на его место водрузить свое. Оскорбленные германцы говорили, что если встретят на рынках англичан, то перережут им глотки, и понадобилась вся дипломатическая ловкость герцога Леопольда, чтобы инцидент не имел трагических последствий. Впрочем, позже он за себя отомстил. Английский король продолжал вести себя так, будто он был единственным хозяином, которому должен был подчиняться каждый, от самого бедного и незнатного до самого могущественного и высокородного. И это было бы так, если бы он не был вассалом Филиппа Августа. И действительно, король Франции со своими пустыми сундуками и в поношенной одежде рядом с богатым англичанином, который с помощью кипрского золота мог купить себе военачальников, знать, солдат и неверных Саладину эмиров, имел вид бедного родственника. Испытывающий отвращение к происходящему, больной — его сразил новый приступ лихорадки, кроме того, узнавший, что во Франции творятся беспорядки, Филипп Август предпочел покинуть Акру. Он отправился в Тир к своему протеже Конраду Монферратскому, который остался верен своему бедному и разочаровавшемуся другу. Именно в этот город отправил к нему торжественное посольство Саладин, желавший узнать новости о его здоровье, поздравить с победой, которую он одержал над ним, и вручить ему подарки, поистине достойные великого короля. Немного отдохнув, Филипп Август решил вернуться во Францию. На Святой Земле он оставил пятнадцать тысяч воинов, поручив командование над ними герцогу Бургундскому Гуго III. Он передал маркграфу Тира часть Акры, полученную им как участнику сражения, и оговорил тот факт, что будущие завоевания, которые на основании подписанных в Безеле и в Акре договоров должны быть разделены между Францией и Англией, и переданы Конраду Монферратскому, который будет ими распоряжаться от имени французского короля. Уладив таким образом свои политические дела, 2 августа 1191 года Филипп отплыл в Италию. Его флот из пятнадцати галер прибыл в Бриндизи без происшествий. Согласно обычаю, он получил из рук папы Целестина III пальмовые ветви, символизировавшие его паломничество, и, вернувшись в свое королевство, привел в порядок свои финансы и нашел способ, каким он мог бы захватить земли, которыми владели во Франции Плантагенеты, притворившись, что забыл данную им клятву уважать их неприкосновенность, гарантировать их от всякого завоевания и сдерживать со своей стороны всякое проявление враждебности до возвращения английского короля.

С его отъездом лагерь полностью перешел в распоряжение Ричарда Львиное Сердце, ставшего единственным вождем Третьего крестового похода. Он был способным военачальником, но скверным политиком. Он очень непродуманно вел себя в завоеванной стране. Необходимо было, чтобы армия, даже победоносная, подчинялась наделенному властью государственному человеку, который, так сказать, смягчал бы вспыльчивый нрав Плантагенета. Но Ричард поссорился с Конрадом Монферратским (специалистом по восточным вопросам, советы которого были ему все-таки полезны), потому, что тот отказался признать власть английского короля в своем тирском княжестве. Он даже конфисковал имущество, которым Конрад Монферратский владел в Акре и которое он получил от французского короля. Затем он совершил огромную ошибку, надолго очернившую англичан в глазах жителей Ближнего Востока. И действительно, согласно условиям капитуляции Акра, мусульманам было отведено три месяца на выполнение соглашений. Саладин не утвердил их, но примирился со свершившимся фактом и дал распоряжение выплатить в назначенный срок треть выкупа (которая была выдана имуществом, оружием, кораблями), а также освободить христианских пленников. К тому же он должен был вернуть Крест Господень в первый день отведенного на выплату выкупа срока. Когда этот день настал, Ричард Львиное Сердце послал в лагерь Саладина нескольких офицеров, чтобы забрать привезенное мусульманами из Багдада: Крест, сто тысяч золотых динаров и шестьсот христианских пленников. Саладин заметил, что одновременно с тем, как он должен отдать святой Крест, золотые монеты и христиан, английский король, согласно тому же самому договору, должен освободить часть мусульманского населения Акра, плененного в городском квартале. Ричард Львиное Сердце, рассерженный тем, что султан напомнил ему о том, что он должен был сделать, заупрямился и захотел получить выкуп первым. Недоверчивый Саладин отказался что-либо отдавать, не увидев, хотя бы издалека, как мусульмане покидают Акр. Обе стороны упорствовали, тогда английский король из мести совершил омерзительный поступок. Он велел вывести в поле три тысячи обнаженных мусульман, и мужчин и женщин, связанных между собой веревками. 20 августа 1191 года в четыре часа дня на глазах Саладина, расположившегося лагерем вблизи Телль Кайсана, Ричард приказал своим туркополам, безродным наемникам, которые продавали себя то христианам, то мусульманам, перебить пленников и побросать тела казненных в колодцы, расположенные под холмом Ал-Айджат, напротив Акра. Эта ничем не оправданная жестокость вызвала возмущение в мусульманском мире. «Я видел, — пишет Имад ад-Дин, — этих мучеников за нашу веру, распростертых совершенно обнаженными на бесплодной равнине. Но Господь, конечно, уготовил им самые роскошные одежды. Он призвал их в обитель вечного мира и своей славы». Саладин оставил у себя выкуп, который он должен был отдать в руки офицеров английского короля. Он разделил его между своими эмирами и отослал христианских пленников их бывшим хозяевам. Большинство из них вернулись в Дамаск. Что же касается Креста, то он отправил его в свою сокровищницу, не из уважения, а напротив, в знак презрения, ибо самым большим несчастьем, какое только могло постигнуть христиан, было видеть его в руках мусульман. Напрасно греки, а потом грузины посылали к Саладину делегацию за делегацией с дарами. Он отказался принимать их, и Крест остался у султана…

Глава XXIV

Английский король: новая династия Святой Земли

После отъезда короля Франции, который оставил командовать французским контингентом Гуго Бургундского, Ричард Львиное Сердце больше ни с кем не делил власть. Он царствовал один. После Акры и в обстановке всеобщего смятения, предварявшей, как тогда думали, крах исламской мощи на Ближнем Востоке, англичанин стал бесспорным героем Третьего крестового похода. Из двух его союзников, Фридриха Барбароссы и Филиппа Августа, один по глупости утонул в Малой Азии, а другой вынужден был вернуться в свое королевство из-за опасения его потерять.

В Акре после долгих лет лишений и яростных битв христиане ликовали. Корабли, шедшие из всех западных портов, привозили в завоеванный город прекрасных искательниц приключений и женщин легкого поведения. По словам поэта Амбруаза (который с 1187 по 1192 год был очевидцем этих событий и сумел рассказать о Третьем крестовом походе в двенадцати тысячах восьмисложных живых, но без крайней восторженности стихах), город Акра стал благодаря наплыву всякого рода братств второй Антиохией, где нравы постепенно смягчаются, где победители, предаваясь не вполне благопристойным удовольствиям, забывают об ужасных лишениях, которые они так долго несли. Влияние приветливых молодых кокеток было так велико, шутливо рассказывает Амбруаз, что было решено, чтобы впредь женщины не сопровождали армию, а жили в городе. Конечно, это не касалось служанок и прачек, которые стирали солдатское белье. Спустя два дня после ужасной резни мусульман войска получили приказ выступать. Крестоносцы намеревались захватить главные города на палестинском побережье: Кесарию, Яффу, Аскалон, откуда можно было двинуться на будущее завоевание Иерусалима. Мусульмане были деморализованы и глубоко задеты потерей Акры. Кроме того, оказался подорванным авторитет Саладина, который, чувствуя себя неспособным атаковать франков, ограничился преследованием их на расстоянии. Этот долгий переход по побережью под палящим августовским солнцем по местности, методично опустошаемой перед приходом крестоносцев, напоминает, исключая место назначения, трагичный поход на Хаттин. Ги де Лузиньян, как и в октябре 1187 года, возглавлял авангард, Ричард Львиное Сердце был в центре, а герцог Бургундский — в арьергарде. Размещенная на флангах пехота продвигалась в стройном порядке. Каждый пехотинец имел под курткой такую крепкую кольчугу, что никакие стрелы были не способны ее пробить. Эти наподобие жакетов стеганые куртки из подбитого хлопком сукна с кольчугой выдерживали удар самых острых стрел: один кади из мусульманской армии был ошеломлен, увидев человека, одетого таким образом, который, получив в спину дюжину стрел, шел дальше, словно не заметив этого. Огромная кавалерия крестоносцев двигалась в середине живой стены из пехотинцев. Тысячи знамен Римской Церкви с двумя расположенными крест-накрест серебряными ключами развевались на ветру в два или три ряда, отбрасывая солнечные блики на штандарт крестоносцев, водруженный на вершину высокой передвижной башни как на минарет. Груженый провизией и боеприпасами франкский флот плыл вдоль берега. Не имея сил ввязываться в масштабное сражение, Саладин использовал тактику быстрых ударов, терзая христиан летучими отрядами мамлюков, которые налетали на врага на марше, стараясь зарубить саблей нескольких человек, и возвращались живыми и невредимыми. Мусульмане неотступно следовали за христианами на юг. Борьба между двумя армиями не прекращалась. Арабские историки не устают восхищаться мужеством франков, которых поход вдоль побережья порядком измотал. Один из них восклицает: «Я восхищаюсь стойкостью этих людей, которые терпят самые жестокие лишения, не получая жалования и какой-либо выгоды от этого! Наша армия окружила их и накрыла тучей стрел. Когда один из их отрядов обессилел, ему на помощь поспешил следующий. Я увидел Саладина, стремительно скачущего, сквозь ряды наших лучников, из авангарда в сопровождении двух молодых оруженосцев, вооруженных только кинжалами. Он оживлял пыл истинно верующих и приказывал им плотнее сжимать врага. Но несмотря на крики «Нет Бога, кроме Аллаха!» и «Аллах велик!», которые раздавались со всех сторон, франки сохраняли стройный порядок и продолжали движение, не проявляя ни страха, ни беспокойства». Вот отрывок из письма Саладина: «Враг, выйдя из Акры, направился в Аскалон. Мы ждали его на всех направлениях, мы запирали его во всех ущельях, атаковали на всех его привалах, отрезали от источников воды. Он продвигался вдоль моря под охраной своего флота, никогда не удаляясь от берега. Вся страна состоит только из узких проходов, густых зарослей, песчаных равнин и не дает возможности развязать битву. Всякий раз, когда местность позволяла, мы атаковали франков, но они шли перед нами как стена, и все наши атаки были напрасны». Через шесть дней похода христианская армия, сопровождаемая войском Саладина, прибыла под Кесарию, древний город, который расцвел еще при Ироде и продолжал сохранять свое значение на заре христианской эры, когда он стал постоянной резиденцией римских прокураторов Иудеи. Именно здесь святой Петр крестил центуриона Корнилия, именно здесь Веспасиан был провозглашен императором, и именно в этом городе находилась самая богатая и самая знаменитая после Александрийской библиотека на Востоке. Узнав о приближении крестоносцев, население Кесарии покинуло город. Ричард Львиное Сердце не стал там задерживаться. Война обещала быть долгой, и исход ее был неизвестен. Заняв позицию под Арсуфом, древней Аполлонией, расположенной рядом с Яффой, английский король попытался вступить в переговоры с Саладином, забывая, что между ним и курдом стоит резня трех тысяч пленных мусульман. Саладин дал понять, что он не откажется начать мирные переговоры, при условии, что они будут вестись с искреннем желанием выработать твердое соглашение между двумя сторонами. Вести мирные переговоры он доверил своему брату, и 5 сентября 1191 года в рощи Арсуфа в присутствии Онфруа Торонского, который должен был переводить слова брата султана, состоялась встреча ал-Малик ал-Адила и Ричарда Львиное Сердце. Когда ал-Малик ал-Адил спросил, каковы условия мира, предлагаемые английским королем, и когда тот ответил, что мусульмане должны вернуть ему Иерусалимское королевство и их войска должны отойти к бывшим сирийским границам, переговоры были тотчас прерваны. Возмущенный ал-Малик ал-Адил удалился, и выход уже в который раз пришлось искать с помощью оружия. В субботу 6 сентября, то есть спустя двадцать четыре часа после встречи в «Обители Монаха», рядом с «Извилистой Рекой», Нахр ал-Авджей, между Арсуфом и Рамлой, разразилась жестокая битва. Обе стороны понесли серьезные потери. Христианская армия была поделена на пять частей, или пять «баталий», как их называли. Тамплиеры составляли первый корпус, бретонцы и анжуйцы — второй, Ги де Лузиньян и пуатенвинцы — третий, четвертый корпус был сформирован из англичан и нормандцев. По правую руку от английского короля находился Жак д’Авен со своими фламандцами, по левую — герцог Бургундский, возглавлявший элитное войско резерв, готовый нанести стремительный удар везде, где понадобится, чтобы добиться победы. В девять часов утра тридцать тысяч исступленных мусульман с криками окружили христианскую армию. «Вперед выступили трубачи, бьющие в колокола звонари и барабанщики. Барабаны грохотали так, что невозможно было бы услышать даже глас Самого Бога. За ними шли черные эскадроны и неистовые бедуины пустыни. Они атаковали с суши и с моря», — пишет Амбруаз. А вот рассказ Баха ад-Дина: «Вынужденные ускорить свой марш, чтобы добраться до Арсуфа, где они планировали сделать привал, христиане оказались схваченными за горло в самой неудобной позиции, и мусульмане надеялись легко с ними справиться». Первая фаза боя очень напоминала Хаттин. Но в этот день на поле битвы был военачальник, который хорошо знал свое дело. Когда его пехота с первых минут сражения уступила по всему фронту и была раздавлена, оба ее фланга были прорваны, а Жак д’Авен убит, что спровоцировало начало паники в рядах солдат, английский король выпустил свою тяжелую конницу. Среди полного разгрома у него хватило мужества пойти в наступление. Эта неистовая атака дала возможность сгруппироваться разрозненным отрядам и обеспечила им победу. Баха ад-Дин, свидетель этой битвы, этого героического поступка, оставил нам поразительно сжатую, емкую картину: «Тамплиеры начали бой, затем анжуйцы, потом бретонцы, затем силы короля Гй де Лузиньяна, пуатевинцы, потом нормандцы, англичане и госпитальеры. А франкская конница образовала плотный строй и, зная, что ничто не сможет ее спасти, кроме последнего отчаянного усилия, бросилась вперед, не разбирая дороги. Я сам видел этих рыцарей, собравшихся за стеной из пехотинцев. Они подняли свои копья и одновременно издали воинственный клич, линия пехотинцев внезапно расступилась, чтобы их пропустить, и они устремились на нас. Один из их отрядов бросился на наш правый фланг, другой на наш левый, третий на наш центр и вся наша армия обратилась в бегство». Десять тысяч мусульман, тридцать два эмира были убиты или ранены. Хаттин был отомщен! До самой ночи франкские атаки следовали одна за другой, уничтожая армию Саладина. «Граф Робер де Дре и епископ Бове атаковали одновременно. Со стороны моря, слева, нападал граф Лестер с арьергардом, где не было ни единого труса. Затем шли анжуйцы, храбрецы из Пуату, мантцы, бретонцы и все остальные части армии. Атакующие воины устремлялись на мусульман с такой силой, что каждый достигал своей цели, направляя копье в тело выбранного врага и выбивая его из седла. Мусульмане были потрясены, ибо наши обрушивались на них, как удары молнии, поднимая облака пыли, и все те, кто оказывался на земле и кто причинил своими стрелами нам столько зла, все они падали с отрубленными головами. Как только рыцари их опрокидывали, сержанты их убивали. Когда король Ричард увидел, что его люди атакуют врага, он пришпорил свою лошадь и помчался во весь опор, чтобы поддержать сражающихся. В тот день он совершил много геройских поступков, мертвые сарацины окружали его со всех сторон. Тела мусульман с бородатыми лицами лежали, как снопы». Вот так описал эту битву Амбруаз. Чудом уцелевший Саладин вместе с семью мамлюками отказался покинуть поле битвы. Он остановил многочисленных беглецов, приказал бить в барабаны и из последних сил бросил на крестоносцев конный корпус, которому удалось их разобщить. Таким образом, он не дал после кровавой бойни одержать франкам уверенную победу.

Христианская армия подошла к Аскалону. Этот город, руины которого широким амфитеатром высятся на берегу моря, был знаменит в истории первых восточных цивилизаций. Став после владычества фараонов XVIII династии и ниневийцев богатым и могущественным эллинистическим городом, посвященным культу Атаргатис, странной богини с лицом женщины и телом рыбы, в честь которой выращивали священных голубей, Аскалон постепенно утратил свое влияние к византийской эпохе. В конце XII века он был не больше чем небольшим укрепленным морским городом, который контролировал подступы к Египту и Палестине. Заняв его, английский король перекрыл бы главный путь сообщения из Сирии в Египет и запретил бы всякий обмен людьми и товарами между этими двумя арабскими народами. Таким образом Саладин оказался бы отрезан от своих баз в долине Нила. Султан хотел оставить в Аскалоне гарнизон, но его совет и главные эмиры заявили, что лучше разрушить эту крепость, потому что мусульмане не смогут ее защитить. «Франки займут Яффу, — сказали они, — а этот город находится на одинаковом расстоянии от Иерусалима и Аскалона. Мы не сможем одновременно защищать эти два города. Необходимо, чтобы султан выбрал важнейший из них, укрепил его и подготовился к обороне». Кроме того, эмиры напомнили Саладину, что страдания, перенесенные гарнизоном Акра, и резня трех тысяч мусульман еще слишком живы в памяти солдат. Они убедили его, что воины не позволят запереть себя в Аскалоне из опасения быть подвергнутыми тем же мукам, которые вынесли их несчастные товарищи, которых осаждали в Акре в течение трех лет. Лучше было бы ограничиться наблюдением за передвижениями врага, собрать новые силы и организовать партизанскую войну, а только потом развернуть крупномасштабные военные действия. Понимая, что конечной целью крестоносцев является Иерусалим, добраться до которого христиане смогут в несколько переходов, эмиры полагали, что если врага им не остановить, то им нужно усилить гарнизон Святого города. У них не было достаточно войск, чтобы отправить их в каждый город на побережье. Пришлось освободить крестоносцам дорогу. И Саладин отдал приказ разрушить Аскалон до основания, как была разрушена Ниневия, или Вавилон, или семивратные Фивы. И вот украшенный Иродом Аскалон, Аскалон, который был одним из пяти главных филистимлянских городов и являлся также предметом проклятий пророков, Аскалон, который видел у своих стен легкие колесницы египтян Рамсеса II, позднее ниневийцев Саргона и Синаххериба, а еще позднее македонцев Александра Великого, этот Аскалон был стерт с лица земли, уничтожен пожаром, превращен в те безликие руины, которые мы видим сегодня на дороге, ведущей из Иерусалима в Ал-Кантару! Однако Саладин, прежде чем покориться судьбе и разрушить этот знаменитый уже в эпоху Ирода город, посоветовался с оракулом и в тайне совершил ритуал истихара (ритуальное гадание). И оракул подтвердил мнение эмиров. «Я увидел, — пишет Имад ад-Дин, — султана, обходящего рынки Аскалона и призывающего людей разрушить город. Эмиры получили приказ снести башни, которые возвышались над морем и стены которых были толщиной в длину копья». Когда все было кончено и в этих местах не осталось больше ничего, кроме мусора и пыли, Саладин покинул мертвый город. Своему племяннику Имад ад-Дину Зенги, которому принадлежало княжество Синджар, он написал: «Я уверен, что, превратив Аскалон в гору горячего пепла, я сохранил жизнь Иерусалиму!»

Пока Саладин уничтожал мощные укрепления Аскалона, Ричард Львиное Сердце обосновался в Яффе и уставшая христианская армия — ей понадобилось семнадцать дней, чтобы добраться из Акры в Яффу, тогда как обычно на это уходит десять дней — могла наконец отдохнуть. Английский король задержался в Яффе «прекрасной», построенной в эпоху потопа Иафетом, сыном Ноя, — городе со здоровым климатом, название которого можно найти в «Анналах Тутмоса» повествующих о победоносных кампаниях этого фараона, на стенах храма Амона в Карнаке или на внешних сторонах пилонов погребального храма Медине Абу в Долине Царей, в этом древнем морском городе, слава о котором распространилась так далеко, когда-то хранились знаменитые ливанские кедры, предназначавшиеся для строительства храма Соломона и храмов в семивратных Фивах. Именно в Яффе святой Петр воскресил Тавифу, вдову из Иоппии, именно здесь у Симона Кожевника его посетило видение.

Пока Саладин разрушал укрепления Аскалона, Ричард Львиное Сердце восстанавливал стены Яффы. Но одно банальное происшествие чуть не обернулось для него трагическими последствиями. Отправившись на охоту в окрестности Рамлы, где стояла лагерем армия Саладина, и утомленный жарой, Плантагенет прилег отдохнуть у подножия дерева и заснул. Внезапно он был разбужен криками рыцарей, которые сопровождали его на охоте, и увидел, что его окружают мусульмане. Король вскочил на лошадь и ринулся к своему небольшому отряду. Но он пал бы под натиском превосходивших численностью мусульман, если бы один прованский дворянин при виде опасности, которая грозила суверену, не закричал бы по-арабски: «Я король, пощадите мою жизнь», и не бросился бежать, увлекая за собой мусульман, обрадованных тем, что они преследуют самого короля. Он позволил взять себя в плен, а английский король смог спокойно вернуться в Яффу.

Крестоносцы оставались в Яффе в течение двух месяцев. Все дни напролет армия предавалась удовольствиям и развлечениям, напоминавшим отдых в Акре, тем более что женщины, не стерпевшие в Акре своего одиночества, также отправились в Яффу и чувствовали себя очень уютно среди чудесных городских садов, полных смоковниц, гранатовых, оливковых, миндальных и апельсиновых деревьев. Вот так вместо того чтобы напасть на мусульман, которые камень за камнем уничтожали Аскалон, или помчаться в готовый сдаться Иерусалим (мусульманский правитель Иерусалима собирался предупредить Саладина о том, что Святой город не готов к обороне, но эти письма были перехвачены сирийскими христианами, которые намеревались передать их Ричарду, когда сами попали в руки султана), английский король предавался удовольствиям, и его армия жила как в раю среди волшебных фруктовых садов Яффы. А в это время Саладин приказал снести также укрепления Рамлы и Лидды. Дорога на Иерусалим стала совершенно свободной…

Но тут разыграл свою интригу Конрад Монферратский, который не забыл, что вскоре после отъезда французского короля Ричард Львиное Сердце отстранил его от всех важных постов, которые ему доверил Филипп Август, и оспорил его титулы и права на иерусалимский трон. Король даже угрожал отнять у него Тир и его княжество и без суда заточить его в одну из башен старого египетского портового города. Чтобы защитить себя от бесчестья, Конрад Монферратский послал Саладину дружеское письмо и предложил ему стать его союзником против англичанина! В этом не было ничего шокирующего, ибо уже не в первый раз высокочтимый христианский сеньор искал союза с государем ислама… Наш перебежчик потребовал у мусульман за свое предательство Бейрут и Сидон. Он намеревался вступить в битву с английским королем и даже захватить врасплох в Акре своих бывших друзей, чтобы получить возможность вернуть этот город Саладину. Но последний решил, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой, и уверенный в том, что маркграф Тира пытается завлечь его в ловушку, потребовал, прежде чем заключить какое бы то ни было соглашение, чтобы Конрад Монферратский публично объявил войну обосновавшимся в Сирии англичанам. Но король Ричард, разведка которого прекрасно знала свое дело, был осведомлен о демаршах маркграфа. Оставив свою месть на потом, он приказал усилить гарнизон Акра, чтобы защитить эту крепость от всякого рода неприятных сюрпризов. И будучи по натуре игроком, хотя и самым простодушным на свете, он поспешил отправить нескольких своих приближенных к Конраду Монферратскому, чтобы справиться о его ревматизме и снова разжечь в его сердце гордые притязания, напомнив об Иерусалиме, который от него, Ричарда Львиное Сердце, находился не более чем в ста километрах… Он поманил маркграфа иерусалимской короной. Конрад действительно задумался. Поколебавшись между Саладином и Ричардом Львиное Сердце, Конрад Монферратский наконец решился. Он выбрал более удачливого, а им был английский король, так близко подобравшийся к Иерусалиму, и он отправился в его войско. Встреча была обставлена с большой помпой. Но англичанин дурачил претендента на иерусалимскую корону, обещая ему королевство, которое он вовсе не собирался завоевывать для него и продолжал пытаться заключить с Саладином мир. Он уже несколько раз встречался с братом султана ал-Малик ал-Адилом. Условия были все те же. Ричард Львиное Сердце требовал Иерусалим, земли, расположенные по эту сторону Иордана, и Крест Господень. Саладин ответил: «Страны, на которые вы претендуете, никогда вам не принадлежали. Бог не позволил вам оставить там ни одного камня. Вы их захватили и вы владели ими благодаря слабости мусульман. Иерусалим для нас не менее Святой город, чем для вас. Именно в Иерусалиме наш пророк Мухаммад чудесным образом вознесся на небо в Ночь Вознесения. Именно в Иерусалиме ангелы имеют обыкновение собираться на Сахру. Мы не сможем без стыда отдать вам этот почтенный город». Переговоры тянулись долго. Дни и недели проходили в попытках найти решение, которое бы удовлетворило всех. Каждая из сторон понимала, что не обладает решающим аргументом — силой. Вот тогда-то английский король и предложил Саладину через его брата ал-Малик ал-Адила решение, которое, если бы его достоверность не подтверждалась всеми христианскими и арабскими источниками, могло показаться нам исторической мистификацией: он предложил свою сестру Жанну, вдову сицилийского короля Вильгельма, в супруги родному брату Саладина! В качестве приданого за невестой он отдавал часть побережья, которую он только что захватил вместе с Акрой, Рамлой, Арсуфом, Яффой и руинами Аскалона. Что же касается ал-Малика ал-Адила, его будущего зятя, то он получал иерусалимское королевство. Таким образом, сестра короля могущественной Англии и брат султана Египта, Сирии, Месопотамии и Неджда, благодаря стараниям Саладина и Ричарда Львиное Сердце, должны были стать королевой и королем Иерусалима! Мнения Конрада Монферратского и Ги де Лузиньяна даже не спросили! Ал-Малик ал-Адил нашел, что этот политический брак был выгоден династии Айюбидов. Мусульманин, к тому же курд, предки которого были безвестными кочевниками, держащий в своих руках самую завидную из христианских корон, — какой триумф ислама! И триумф, достигнутый без сражений и рек крови! Какой неожиданный поворот событий — союз между Айюбидами и Плантагенетами! Саладин, имевший обыкновение быть очень сдержанным, не проявил того пыла, которого Ричард от него ожидал. Не следует забывать, что он был глубоко религиозным человеком. Его не прельщала возможность завершить священную войну (которую он заставил провозгласить аббасидского халифа) по сценарию английского короля. И тем не менее он не воспротивился этому браку. Посланцы, торопливо снующие от ал-Малика ал-Адила в лагерь Ричарда Львиное Сердце и обратно стала обычным делом. Англичанин был очень предупредителен с тем, кого он уже при всех называл своим зятем. Чтобы принимать его у себя, он приказал разбить рядом со своей палаткой другую, еще более роскошную. Он осыпал его знаками внимания, угощал лакомствами и дарил предметы искусства. Ал-Малик ал-Адил приходил к нему с арабской певицей и музыкантами, которые играли на гитарах и строил вместе с английским королем планы на будущее. Перед тем как выкурить гашиша, они предавались под звуки нежной музыки мечтам о своем владычестве. Окутанные дымом афродизиаков, они делили меж собой известные тогда моря и континенты. В этой сказке из «Тысячи и одной ночи» было предусмотрено все, кроме главного. А главное заключалось в характере Жанны, вдовы короля Сицилии, сестры английского короля… Никто не спросил у нее — а она в данном случае была главным заинтересованным лицом, — согласна ли она стать женой ал-Малик ал-Адила, курда и брата султана, который изгнал христиан из Иерусалима! Когда ей сообщили о прекрасном восточном принце, которому она обещана в жены из государственных соображений, она упала в обморок при мысли, что ей придется разделить свою постель с братом Саладина, которого маркграф Тира (недавно сам искавший с ним союза) представлял по всей Европе как монстра, пьющего христианскую кровь и осквернившего могилу Иисуса Христа. Она отказалась принести себя в жертву, несмотря на все просьбы и угрозы своего августейшего брата. Чтобы убедить Жанну, ал-Малик ал-Адил предложил креститься. Он был готов отречься от своей веры, чтобы стать зятем английского короля! Но Саладин воспротивился этому вероломству. Однако Ричард Львиное Сердце еще не исчерпал все свои аргументы. Он упорствовал в желании связать брачными узами кого-либо из членов своей семьи с одним из наследников Саладина и только и думал об этом. Несмотря на растущее беспокойство своего окружения, настаивавшего на том, что прежде чем планировать подобный альянс, ему следовало бы посоветоваться с папой, Ричард предложил ал-Малику ал-Адилу другой семейный союз. Поскольку тот не мог отречься от своей мусульманской веры, а Рим препятствовал второму браку вдовы, он решил отдать ему другую свою сестру. Условия остались бы те же. Брат султана даже бы выиграл в том смысле, что предлагаемая ему супруга была значительно моложе Жанны. Определенно этот Третий крестовый поход становился надежным вложением капитала…

Пока английский король старался найти невестку Саладину, тот по-прежнему поддерживал связь с Конрадом Монферратским. Саладин прекрасно знал о неприязни, которую Ричард питает к маркграфу Тира. Он не ожидал, что после своего поражения под Акрой понадобится франкам и получит время на раздумья. Никогда еще за время борьбы с христианами ситуация не складывалась для султана более благоприятно. Ричард хотел ввести Айюбида в семью Плантагенетов, а Конрад искал дружбы Саладина, чтобы изгнать англичанина со Святой Земли! Да, английский король лавировал, чтобы устранить претендентов на иерусалимский трон, и, не колеблясь, попросил мусульманина помочь ему в этом! Поведение Ричарда Львиное Сердце оставалось для франкской знати поистине загадкой. Все те, кто поддерживал его раньше, теперь отвернулись от него: герцог Бургундский, тамплиеры, германцы, генуэзцы. Они переметнулись в лагерь Конрада Монферратского. Кому из них, Конраду или Ричарду, удастся первому заполучить подпись Саладина? Онфруа Торонский представлял интересы Плантагенета, а сеньор Сидона согласился стать официальным посредником маркграфа Тира при султане. Саладин заботливо поддерживал разногласия среди христиан, обещал так, как умеют обещать только на Востоке, а тем временем приказал укрепить стены Иерусалима. Вот почему результат этих переговоров оказался для христиан неудовлетворительным. Чтобы занять свое войско, Ричард приказал ему восстановить Аскалон. Эти строительные работы вызвали недовольство христиан, которые говорили, что они приехали в Палестину не для того, чтобы рыть рвы и возводить стены, а для того, чтобы изгнать неверных из Иерусалима. Многие из них дезертировали. Одни уплыли на Запад, другие отправились в Тир, а те, кто остались, рвались в бой. И Ричард решил, что накануне Нового года они встанут лагерем под стенами Святого города. Вот тогда-то и обнаружились последствия непродуманной политики вождя Третьего крестового похода. На другой день после сдачи Акры (13 июля 1191 года) Иерусалим, лишенный необходимых ресурсов, без солдат для своей защиты, без зерна, чтобы прокормить свое население, почти без укреплений, упал бы Ричарду прямо в руки. Ему надо было только совершить марш-бросок и отбить Иерусалим у деморализованного потерей Акры противника. Но четыре месяца спустя было уже слишком поздно. Саладин снабдил город войсками и провизией и лично проконтролировал ход фортификационных работ, которые по его приказу были проведены в короткий срок. Кроме того, он методично опустошал все прилегающие районы. Этот поход христиан на Иерусалим был бесполезен. Уничтожив утром 30 октября 1191 года в Язуре, в восьми милях к северо-западу от Рамлы, отряд мамлюков, Ричард Львиное Сердце повел свою армию в Лидду, расположенную по пути из Яффы в Иерусалим, где, застигнутый дождями в заболоченном районе, он был вынужден встать лагерем и задержаться на три недели. В середине декабря он двинулся к Иерусалиму. «Погода стояла холодная и пасмурная, — пишет Амбруаз. Из-за проливных дождей и сильных бурь мы потеряли большую часть своих животных. Дождь и град опрокидывал наши палатки. Наши припасы были испорчены водой, свинина протухла, кольчуги покрылись ржавчиной, которая удалялась с трудом». Сбежавшиеся с прилегающих окрестностей бедуины, побуждаемые скорее желанием поживиться, чем религиозным рвением, терзали эту дрожащую от холода и промокшую от дождя армию, которая с большим трудом продвигалась по размякшим дорогам, отрезали ее от ее продовольственных обозов, заставляя ее быть все время настороже. Вскоре крестоносцы подошли к Иерусалиму. Но, правду сказать, была ли это настоящая армия? «Люди страдали от недостатка пищи, — продолжает Амбруаз, — но их сердца были полны радости и надежды на то, что они увидят наконец Святую Гробницу. Они так хотели завладеть Иерусалимом, что привезли с собой продовольствие для осады. Те, кто заболел в Яффе или в другом месте, попросили отнести себя в христианский лагерь на носилках». Ричард Львиное Сердце остановился в двадцати километрах от Иерусалима. Он созвал совет, ибо он колебался. Если западные крестоносцы, пишет Рене Груссе, «хотели прямо двинуться к городу, то сирийские франки, не только «пулены»[12], но и госпитальеры и даже тамплиеры советовали вернуться на побережье. Они опасались оказаться зажатыми между защитниками Иерусалима и армией Саладина, господствовавшей над сельской местностью». Создавалась ситуация, аналогичная той, в которую они попали под Акрой, но на этот раз они находились посреди Иудеи, далеко от моря и не могли рассчитывать на поддержку христианского флота. Крестоносцы понимали, что сообщение с побережьем могло быть отрезано кочевниками, к тому же они узнали, что из Египта только что прибыла новая мусульманская армия под командованием Абул-Хейджи «Толстого». И христиане, посмотрев на Иерусалим, 10 января 1192 года отступили и вернулись на побережье. Когда они оказались вне опасности, споры между ними возобновились. Понятно, что поведение и колебания английского короля дали богатую пищу для размышлений. Старая вражда вновь овладела сердцами этих упавших духом людей, которые пришли издалека, чтобы отбить Иерусалим, и которые вернулись на побережье после того, как стояли лагерем всего в двадцати километрах от Гроба Господня!

Глава XXV

Трудный мир

Пришла зима. Не опасаясь пока христиан, которые в январе 1192 года вернулись к своим базам на средиземноморском побережье, Саладин распустил свою армию. Прежде чем дать своим эмирам и военачальникам возможность разъехаться после подведения итогов этой военной кампании, Саладин собрал диван, чтобы узнать, с кем, Конрадом Монферратским или Ричардом Львиное Сердце, ислам заключит мир. За время, проведенное в седле, он уже столько раз подписывал с франками договоры, что не ошибался в искренности и длительности подобных соглашений. Но как мы видели, постоянные раздоры, которые царили в христианском лагере, были ему только на руку. Все устали от войны. Английский король сам не скрывал своих мыслей, когда его посол встречался в Язуре с ал-Малик ал-Адилом, за несколько дней до похода крестоносцев на Иерусалим: «Повсюду разрушенные города. Как у мусульман, так и у христиан резервы живой силы и запасы продовольствия исчерпаны». Из-за того, что они топтались на месте, довольствуясь легкими стычками между передовыми отрядами, из-за того, что хоронили мертвых и видели горящие города, они потеряли энтузиазм, без которого армии, особенно в ту эпоху, были только инертной массой. Они шли долгие месяцы, но так и не увидели зажженный свет в конце туннеля… Энтузиазм нуждается в постоянной подпитке, постоянном действии, только тогда его можно сохранить. Ему необходимы победы, иначе он притупляется даже в самых доблестных сердцах. И мусульмане, и христиане после стольких лет утомительной войны стали признавать, что лучшее, что они могли бы сделать, чтобы выйти из этого тупика, в который они сами себя загнали, — это попытаться понять друг друга. Увы, в то время мир был сложным…

Цель Саладина состояла в том, чтобы как можно дольше продлить это хрупкое равновесие между миром и войной, которое в начале 1192 года характеризовало его отношения с крестоносцами. «Мир, которого хотят наши враги, — сказал он однажды своим эмирам, — конечно, не будет соблюдаться ими. Если я вдруг умру, они вновь завоюют Палестину. Сейчас они губят себя сами и вскоре, если мы сумеем бросить полено в огонь, который поглощает их, они не смогут нам сопротивляться. Будем терпеливы и бдительны. Мы возобновим военные действия, как только заметим благоприятные знаки, позволяющие делу ислама одержать окончательную победу». Первая часть этой речи была выслушана эмирами с одобрением. Что же касается второй, то она их ужаснула. Возобновить войну! Война, вечная война! Они осмелились заметить султану, что на этот раз было бы рискованно питать слишком большие надежды на результаты, которые принесет объявление новой священной войны. Маловероятно, что аббасидский халиф вновь проявит инициативу. И Саладин должен помнить, что его отношения с халифатом были всего-навсего корректными, что не помешало повелителю верующих отпустить в начале ноября 1191 года несколько нелюбезных замечаний в адрес некоторых ближайших помощников султана. Халиф сурово осудил поведение ал-Малика ал-Мозаффера Таки ад-Дина, двоюродного брата Айюбида, разграбившего земли Бектимора, поведение сына Зейн ад-Дина, который держал в плену протеже халифа Хасана ибн Кафджака и отнял у него его фьеф Киркук. Вот почему со стороны Багдада повеяло холодом. Кроме того, во время этой длительной кампании были убиты лучшие военачальники, большинство городов опустошены и не было больше денег, чтобы выплачивать жалование войскам. Эмиры были готовы принести необходимые жертвы и подписать мирный договор с английским королем, с Конрадом Монферратским и с государем Антиохии.

Как только отряды добровольцев были распущены, Саладин вернулся в Иерусалим. Он подписал соглашение с маркграфом Тира. Оно включало в себя следующие пункты: Рено Сидонский, выступавший посредником между двумя сторонами, получал в качестве вознаграждения город Сидон с прилегающими к нему землями; тамплиерам и госпитальерам возвращались крепости, которыми они ранее владели; Конрад Монферратский получал города и земли, которые он отберет у христиан, и если мусульмане помогут ему в этом деле, то оставят у себя только добычу; наконец, Аскалон должен был стать ничейной территорией: он не будет принадлежать никому и укрепления, которые там приказал возвести Ричард Львиное Сердце, будут срыты. Согласно этому договору уступки Саладина были сведены к минимуму: он отдавал Сидон, который не имел никакого стратегического значения, возвращал несколько незначительных укрепленных городков орденам тамплиеров и госпитальеров. Что же касается Конрада Монферратского, то султан предоставил ему возможность самому разобраться с христианами. Добившись этого договора, Конрад Монферратский задумался о средствах, с помощью которых он мог бы претворить его в жизнь. За свою бурную карьеру он не раз пользовался поддержкой. Наши читатели помнят, что генуэзцы встали на его сторону, тогда как пизанцы поддержали Ги де Лузиньяна. Генуэзцы кроме того, что были хорошими моряками, являлись также и дальновидными торговцами. Какой еще лучший порт они могли найти на сирийском побережье, как не порт Акры, чтобы разместить там свои торговые корабли? Ибо именно Акру маркграф Тира хотел отбить у христиан. Он вступил в соглашение с генуэзцами, которые находились в городе, и в феврале 1192 года заговорщики приступили к действиям. Казалось, момент наступил как раз подходящий, потому что герцог Бургундский, представитель интересов Филиппа Августа, только что поссорился с английским королем и поддержал Конрада. Итак, на стороне маркграфа Тира выступили генуэзцы и герцог Бургундский, чья поддержка ускорила события. Но в Акре были пизанцы, которые не хотели покидать город. Битва началась прямо на улицах. Конрад прибыл из Тира вместе с небольшим, верным ему войском и осаждал Акру в течение трех дней, безуспешно пытаясь сломить сопротивление пизанцев. В свою очередь пизанцы, поняв, что им не удастся одним отразить натиск генуэзцев и их союзников, позвали на помощь английского короля. Тот находился в Кесарии. За одну ночь он добрался до города, с таким трудом отвоеванного у мусульман. Как только Конрад услышал о его приближении, он тотчас уехал. На следующий же день Ричард помирил пизанцев и генуэзцев. Маркграф Тира потерпел неудачу. Общие друзья пытались примирить Конрада Монферратского и Ричарда Львиное Сердце, но все было напрасно. Надменный английский король, совершивший ради удовлетворения своих личных амбиций столько политических ошибок, жертвой которых стала давно обосновавшаяся в Сирии франкская знать, с каждым днем отталкивал от себя все больше друзей и могущественных сторонников среди «сирийских» франков, ревниво относящихся к своим прерогативам и привилегиям. Впрочем, поддержки лишался не только он, но и его протеже Гй де Лузиньян, права которого на иерусалимский трон он защищал. Навязчивое воспоминание о Хаттинском поражении напоминало и о неумелом вояке Ги де Лузиньяне… Хаттин! Хаттин! Хаттин! Нельзя произнести без волнения это слово, обозначающее ужасное место, где загублено старое франкское рыцарство, некогда основавшее христианские сирийские государства, не вспомнив тут же имя Ги де Лузиньяна… Хаттин! Хаттин! Хаттин! Это слово звучало для Иерусалима похоронным звоном и напоминало о проклятом царствовании… Ричард Львиное Сердце, упорствуя в своем желании помочь проигравшему Хаттинскую битву, ставил под сомнение свою политическую компетентность и раздражал большинство крестоносцев. К тому же к его заботам прибавилась еще одна: до английского короля дошли дурные вести о том, что его брат Иоанн при поддержке Филиппа Августа замышляет заговор с целью овладеть его троном и готовится захватить нормандские земли Ричарда. Понимая, что из-за 1й де Лузиньяна он сталкивается с враждебностью в своем окружении, Ричард в апреле 1192 года собрал в Аскалоне главных франкских баронов, чтобы попытаться решить трудную династическую проблему Иерусалима. Все пришли к единому мнению, что Ги де Лузиньян никогда не будет признан сирийскими христианами королем Иерусалима. Конрад Монферратский единственный, кто вызывал у них одобрение, ибо в глазах всех он «больше всего подходил на роль иерусалимского короля».

Плантагенет не любил маркграфа Тира, но под давлением сирийских баронов он решил примириться с ним. Он послал своего племянника, графа Генриха Шампанского, в Тир, чтобы привезти будущего иерусалимского короля в Акру, где он должен был быть коронован. В сердцах восточных христиан вновь появилась надежда. Примирение короля Ричарда и Конрада Монферратского, даже если в глубине души они по-прежнему питали друг к другу неприязнь, казалось, было залогом отвоевания Иерусалима… Конрад обладал качествами государственного мужа, он доказывал это много раз. Он демонстрировал ловкость, которая выработалась у него благодаря долгой практике ведения дел на Востоке, он умел налаживать необходимые ему связи, при этом не компрометируя себя, и предавать с только ему присущей изысканностью. Он поддерживал дружеские отношения с полезными ему людьми из числа курдов и из окружения Саладина, который, кстати, относился к нему с большим уважением.

28 апреля 1192 года по городам разлетелась ошеломляющая новость, повергшая христиан в шок: Конрад Монферратский только что убит! Его нашли мертвым на улице Тира с кинжалом в боку. Он ехал ужинать к Филиппу де Дре, архиепископу Бове, и был убит по дороге. Мы никогда не узнаем, кто был инициатором этого убийства, кто вновь поставил на повестку дня династический вопрос. Молва обвинила английского короля. «Приглашенный епископом Тира на пир, — пишет ал-Имад в «Книге Завоевания», — Конрад Монферратский и не подозревал, что не доживет до следующего утра. Обильно поев и выпив, он в приподнятом настроении вышел от своего радушного хозяина и собирался сесть на лошадь, когда двое мужчин убили его ударами ножей, бросив его безжизненное тело лежать прямо на улице. Лишив жизни этого негодяя, один из убийц скрылся в соседней церкви. Маркграф Тира, который еще дышал, взмолился, чтобы его отнесли в эту же самую церковь, но другой убийца кинулся на него и бил ножом до тех пор, пока его тело не превратилось в кровавое месиво. Когда оба сообщника были схвачены, они гордились тем, что были орудием в руках Господа и принадлежали к секте исмаилитских фидаев [секта ассассинов]. У них спросили, кто избрал их для совершения этого убийства. Они показали на английского короля и были казнены, но перед этим их зверски пытали». Конечно, Ричард был вне подозрений. Конечно, он ускорил смерть своего отца, три раза поднимая против него оружие. Но никто не мог себе представить, чтобы он совершил такое на следующий же день после своего примирения с маркграфом Тира, которого он только что сделал королем. Однако слухи о том, что Ричард приказал умертвить маркграфа, все равно поползли по городу и достигли ушей Филиппа Августа. Таинственные гонцы прибыли как раз предупредить его о том, что английский король хочет приказать двум фанатикам из братства ассассинов, во главе которого стоял Синан, Старец Горы (об этом необычном персонаже мы уже упоминали), убить его и что убийцы уже в пути и спешат исполнить свою миссию. Французского короля, наслышанного о последователях Синана, охватил такой ужас, что он окружил себя вооруженной охраной (впоследствии она превратилась в гвардию, обязанную охранять французских королей). Арабский историк Ибн ал-Асир обвинил в убийстве маркграфа Тира Саладина: «Саладин, — пишет он, — отправил к вождю секты исмаилитов Синану гонца. Он вручил ему десять тысяч золотых монет в качестве платы за то, чтобы тот приказал зарезать английского короля или, если это будет слишком сложно, то по крайней мере Конрада Монферратского. Исмаилитам не удалось достаточно близко подойти к Ричарду Львиное Сердце, и к тому же Синан считал, что убийство Плантагенета может навредить ему: он опасался, как бы Саладин, избавившись от вождя крестового похода, не обратил свои силы против исмаилитов, чтобы раз и навсегда уничтожить эту секту фанатиков и безумцев. Но желая, однако, получить денежное вознаграждение, он склонился к убийству маркграфа Тира». Это высказывание трудно принять всерьез. Что бы выиграл Саладин, заставив исчезнуть своего тайного союзника, который мог исподтишка вредить своим бывшим собратьям по оружию? Героя ислама и одного из христианских государей связывал секретный договор. Султан был заинтересован в том, чтобы сохранить этого ниспосланного провидением помощника. Существует еще и третья версия, весьма привлекательная. Конрад и его люди когда-то не поладили с исмаилитами. Эти авантюристы, отправившиеся на Восток в поисках немыслимых сокровищ, которые они нарисовали в своем воображении, были далеко не ангелы. Неотесанные мужланы, вспыльчивые, с грубой речью и пиратской отвагой, они не соблюдали никаких запретов, демонстрируя первому встречному крест на плече, восторгались Иерусалимом и вернулись из крестового похода такими же бедными и раздетыми, какими и ушли. Действительно, Конрад когда-то приказал захватить в прибрежных водах торговое судно, принадлежавшее Старцу Горы, и отправил его экипаж на дно моря. Два раза владыка Синан просил Конрада Монферратского вернуть галеру, ее груз и экипаж, уже давно погребенный в голубой бездне королевства Нептуна. Маркграф Тира оказался в затруднительном положении. Патриарх секты исмаилитов посылал в его адрес угрозы, которым Конрад напрасно не придал значения.

А Синан не шутил: он отправил в Тир двух фанатичных фидаев, которые, чтобы войти в доверие, крестились и объявили своими крестными отцами Бальяна II д’Ибелена и самого Конрада Монферратского! На следующую же ночь после убийства Конрада его вдова вышла замуж за графа Генриха Шампанского, племянника французского и английского королей по отцу и матери. Хронисты утверждают, но, по правде сказать, у них слишком длинные языки, что «свадьба была тотчас же сыграна, хотя супруга покойного маркграфа Изабелла, вдвойне законная наследница Иерусалимского королевства, была уже беременна».

Смерть Конрада Монферратского поправила политическое положение английского короля, ибо партия сторонников маркграфа, лишившись своего вождя, просто перестала существовать. Она рухнула сама, и все, кто в нее входил, естественным образом обратились в сторону английского короля. Эта смерть подтолкнула христиан к объединению. Герцог Бургундский, герцог Австрийский, забывший о том, что его флаг был втоптан в грязь, неугомонные сирийские бароны, тамплиеры, генуэзцы, германцы — все принесли публичное покаяние и вернулись под знамена англичанина. Сам Онфруа Торонский, который выступал на стороне маркграфа Тира и представлял его интересы на переговорах с Саладином, предложил свои услуги Плантагенету. Итак, тело Конрада, самого прославленного представителя ломбардской семьи Монферртов, едва успело остыть, как на его трон был уже найден новый претендент. Таким образом, династия Плантагенетов в лице Генриха Шампанского закрепила за собой права на Палестину. Чтобы утешить Гй де Лузиньяна или, скорее, чтобы убрать его подальше со Святой Земли, Ричард Львиное Сердце уступил ему королевство Кипр за сто тысяч дукатов, не вернув тамплиерам, которым он уже продал этот остров, ни одной монеты. Династия Лузиньянов (родом из Пуату) процарствует в этом маленьком латинском королевстве до 1489 года, когда венецианка Катерина Корнаро, наследница Лузиньянов, продаст его дожу Венеции.

Весной франки вновь пошли в наступление. 24 мая 1192 года они овладели крепостью Ад-Дарун, расположенной в тридцати километрах к югу от Аскалона на пути в Египет. Сопротивление Алем ад-Дина Кезара, командующего крепостью, было бесполезным. Она была взята штурмом, а гарнизон перебит. Несмотря на колебания Ричарда Львиное Сердце, который получал из Англии сообщения о том, что его брат при поддержке французского короля, находившего удовольствие в подобных играх, стремится занять трон в его отсутствие, новый поход на Иерусалим был делом решенным. Итак, христианская армия отправилась в путь. «В июне, — пишет поэт Амбруаз, — при всеобщем ликовании, в час, когда солнце сушит росу, франки сняли свой лагерь и спустились по каменистым равнинам к Ибелену… Воины самого высокого ранга проявили смирение, человеколюбие и учтивость, ибо те из них, у кого были лошади, посадили на них бедных паломников, а сами шли пешком рядом с ними». Несмотря на изнуряющую жару палестинского лета и нехватку воды (мусульмане отравили воду в водоемах и колодцах), крестоносцы продвигались к Святому городу. Во имя Иерусалима, божественную землю которого они целовали, когда увидели его в первый раз, во имя Иерусалима, к которому взывали под этим необыкновенно чистым небом, они забыли все свои страдания, былые разочарования и вновь почувствовали себя духовно очищенными таинством крестового похода. Были они знатными или простолюдинами, горожанам или сервами, священниками, нарушившими свой обет, или рыцарями, ищущими рай на земле, перед Иерусалимом эти воины Бога, которые выжгли на своем теле Его небесный знак, были все равны. Эту огромную шумную толпу сопровождали разные чудесные слухи. Они были рады сражаться, «ибо те, кто заканчивает свою жизнь на службе у Христа, не могут умереть», — писал хронист Раймунд Ажильский. Иерусалим оживил и вдохновил средневековую мысль, и крестовые походы стали евангелием для этой наполненной религиозным рвением эпохи. Иерусалим! Иерусалим! Иерусалим! Те, кто погибнет во время этого крестового похода, будут коронованы «в последний день Страшного Суда», — пишет патриарх Иерусалима Симеон. Никогда еще за всю свою историю Запад не знал подобного идеала: Иерусалим… По вечерам под звездами Галилеи христиане с оружием в руках повторяли пророчества: «В Иерусалиме король в последний день должен сложить свой скипетр и свою корону. Торжествующий Христос в час всеобщего искупления явит там Себя миру. Поэтому стремление к последней победе является следствием эсхатологической надежды, которая побудила западные народы отвоевать Святую Землю, землю, где Сын Человеческий пострадал, но где Он также и явил Свою славу, где два посланника, одетые в белые одежды, предсказали жителям Галилеи, что Иисус, Который вознесся на небо, спустится оттуда восседая на облаке, подобно сияющей утренней звезде, которая возвестит позднее о наступлении апокалипсиса». Сколько уже армий видел Иерусалим? А теперь к этому небесному городу приближались солдаты Ричарда Львиное Сердце. Наконец-то они увидят его стены цвета меда, его холмы и башни в дрожащей летней дымке… Тогда они вновь обретут ту чудесную радость, которая наполняла их, когда они согласились осуществить длинное «покаянное путешествие», отправиться на Святую Землю с армией и под защитой Церкви, чтобы заслужить себе отпущение грехов. Они слышали, как папа призывал к крестовому походу и говорил, что «Иерусалим — это центр мира, это город Господа в центре земли!» Они шли к Иерусалиму, и громкий возглас «Так хочет Господь!», казалось, нес их, как океан несет бурю. И имя им было легион, идущий по дороге в Иерусалим. Иерусалим! Они двигались к Святому городу, чтобы отвоевать его и, возможно, никогда прежде, во время стольких походов, накануне стольких проигранных или выигранных битв, они не были готовы с такой радостью умереть — ради спасения своей души, на этой Святой Земле! Иерусалим! Никогда еще франки, чувствовавшие себя так близко к победе, не шли с таким ликованием, несмотря на свою усталость и жажду. Они сделали привал у подножия Хевронских гор, в Ал-Хези, в двадцати четырех милях к северо-востоку от Даруна, где произошла небольшая стычка с айюбидским авангардом, затем в Телль эс-Сафи, в семи милях к северо-западу от Бейт-Джебрина (Гард Бланш франков, крепость, построенная в 1144 году королем Фульком и разрушенная Саладином). И 10 июня христианская армия расположилась к северу от Эн-Натрума, в Бейт-Нубе, где стала ожидать свои продовольственные обозы и осадные машины. Здесь, по неизвестным причинам, Ричард Львиное Сердце остановил свою армию.

Когда до Иерусалима оставалось не больше дня пути, его воля ослабла. По правде говоря, он посчитал, что у него недостаточно специалистов и осадной техники, чтобы начать осаду Святого города, который, как он думал, защищался мусульманами гораздо лучше, чем это было на самом деле. Ибн ал-Асир называет причины беспокойства Ричарда Львиное Сердце, когда он сообщает нам, что, изучив план города и получив точные сведения об уязвимых местах в укреплениях, тот ответил крестоносцам, которые убеждали его начать штурм: «Невозможно осаждать подобную крепость, пока жив Саладин и пока мусульмане едины, ибо мы не можем одновременно блокировать Иерусалим и противостоять в поле войскам султана, которые будут неотступно преследовать нас, как они это делали под Акрой. По правую руку от нас нет больше ни моря, ни венецианских судов, чтобы защитить нас». Понятно, что английский король не хотел нести ответственность за второй Хаттин. Лучше было сохранить не без труда завоеванные позиции на побережье, чем рисковать все потерять в битве, о последствиях которой, в случае ее проигрыша, Ричард думал с ужасом. Если бы он знал об истинном положении мусульман, о тайном мятеже главных эмиров против Саладина, он бы легко отвоевал Иерусалим. Но он тревожился за самого себя и не смел и думать о том, что стало бы концом этого Третьего крестового похода. Отказавшись от осады Святого города, несмотря на противоположное мнение своего окружения, он нашел способ занять свою армию, оставшуюся без дела, и наметил несколько проектов: или вернуться в Рамлу, чтобы устроиться там на зимние квартиры, или повернуть на север, где они могли бы чувствовать себя в большей безопасности в графстве Триполи, чтобы уладить накопившиеся семейные проблемы, или же нанести удар по могуществу Саладина в Египте. Последняя мысль ему понравилась, и Плантагенет приказал купить тысячи верблюдов. Однако новый поход крестоносцев в июле месяце через знойные пустыни Синайского полуострова оказался совершенным безумием, и в конце концов было решено отступить и вернуться в Рамлу.

На обратном пути судьба преподнесла английскому королю подарок. Известно, что местные бедуины грабили курсирующие между Дамаском и Каиром караваны так часто, как только это было возможно. При появлении одного из них кочевники сбегались, кружили вокруг каравана, обступая его со всех сторон, и перерезали горло богатым купцам, несмотря на то, что те тоже были мусульманами. Еще до первого ночного воя шакалов грабители исчезали за холмами, унося с собой добычу. И вот в начале июля по огромным просторам аравийских пустынь пронеслось сенсационное известие: караван из трех тысяч верблюдов, груженных сокровищами, о которых мечтали все цирюльники Багдада, шел, сам того не подозревая, навстречу франкской армии, которая возвращалась к своим базам. Под навесами из шерсти кочевых верблюдов ехала вереница очаровательных восточных красавиц. Караван с тремя тысячами верблюдов, груженных всевозможными богатствами и золотыми динарами, был способен поразить воображение любого… Английский король, имевший своих шпионов почти повсюду, узнал, что бедуины, понимая всю значимость этого каравана, охраняемого пятьюстами мамлюков, были бы непрочь объединиться с англичанами, чтобы атаковать его. Итак, они объединили свои силы и договорились о дележе добычи. Ричард Львиное Сердце стоял лагерем у Латруна, когда ему сообщили, что в двадцати километрах отсюда, у источника, называемого Ал-Хисса — «Круглый Водоем», у подножия гор Хеврона, роскошный караван прохлаждается, если можно так выразиться, под охраной некого эмира Фахр ад-Дина, прозванного Золотым Тельцом, и пятисот всадников, которых Саладин одолжил богатым коптским купцам, чтобы помочь им пересечь пустыню в безопасности, чтобы в их ушах не звенели надоедливые крики грабителей караванов… Ричард с трудом поверил, что такой богатый караван оказался на пути армии крестоносцев, и он захотел своими глазами увидеть, не стали ли бедуины жертвами миража. Переодевшись в тряпье, похожее на то, которое носят погонщики верблюдов, вместе с двумя баронами, также одетыми в лохмотья, он поскакал к влажным пескам Ал-Хиссы. И его взору предстала радостная картина… На рассвете следующего дня с тысячей рыцарей, каждый из которых посадил позади себя на лошадь пехотинца, и множеством бедуинов он окружил расположившийся лагерем караван. Увидев числом атакующих купцы, их слуги и охрана были охвачены паникой. Караванные стражи разбежались в мгновение ока, оставив караван на милость франкам. Английский король не щадил себя. Он лично принял участие в резне, которая напомнила христианам лучшие дни Рено де Шатильона. Впрочем, предоставим слово Амбруазу, оставившему нам подробный рассказ об этом набеге: «Люди, которые вели караван, были пленены сержантами и рыцарями и следовали за ними, ведя на поводу больших верблюдов, груженных раскрашенными сундуками, мулов, перевозивших столько богатств: золото, серебро, шелк и бархат из Дамаска, ткани из Багдада, пурпурные материи, стеганные одеяла, изысканные одежды, шатры и палатки в превосходном состоянии, лекарственные травы и медикаменты, сосуды, бурдюки, шахматные доски, горшки и серебряные подсвечники, перец, тмин, сахар, воск, всевозможные пряности и множество других драгоценных вещей, доспехи с узорами, выполненными на каирских базарах. В общем, никогда еще крестоносцы на своем веку не видели такой богатой добычи». Кроме того, что перечислил поэт Амбруаз, английский король захватил четыре тысячи семьсот верблюдов, три тысячи лошадей, столько же мулов и пятьсот пленников.

Расхрабрившись от такого успеха, франки, таща за собой свою огромную добычу, уже в третий раз за два месяца вновь двинулись к Иерусалиму. Но как и в прошлый раз, английский король Ричард остановил свою армию в Бейт-Нубе, в ожидании, конечно, что ворота Святого города сами откроются перед ним.

В Иерусалиме Саладин чувствовал, что в воздухе вокруг него витает дух непокорности. Турецкие воины его армии плохо ладили с арабами иерусалимского гарнизона. Вечером 3 июля 1192 года султан узнал от Баха адДина, что днем мамлюки и эмиры собирались, чтобы выразить свои опасения и осудить намерение султана защищать Иерусалим: «Мы не хотим готовиться к этой защите, — заявили они, — ибо мы боимся оказаться блокированными в городе и повторить судьбу гарнизона Акры, что повлечет за собой крах всего мусульманского мира. Единственный выход — это дать бой на галилейских равнинах, достаточно широких, чтобы позволить нашим войскам развернуться. Если Богу будет угодно, мы победим наших врагов и станем хозяевами всего, чем они еще владеют. В противном случае Иерусалим будет потерян, но наша армия будет спасена. Очень долго наши армии защищали мусульманскую империю и не нуждаясь в Иерусалиме». Ко всему прочему они добавили, что эта нескончаемая война длилась вот уже тридцать лет, начиная с того дня, когда Саладин стал в Каире наследником последнего фатимидского халифа, с того дня, когда, ограбив наследников Нур ад-Дина, он начал править Сирией, истощив все ее людские и денежные ресурсы. Каждый знал, что отныне ислам никогда больше не выгонит христианство с этих восточных земель, где родился, страдал и был распят Иисус Христос. После Хаттина это было еще возможно, но с этого дня христиане спохватились, Европа собрала новые армии, а Конрад Монферратский укрепился на своей неприступной скале Тира. После Хаттина политическая и военная фортуна отвернулась от Саладина: поражение под Тиром, поражение под Акрой! В июле 1192 года христиане уже в третий раз разбивали лагерь в нескольких шагах от Иерусалима! Самые верные соратники Саладина отдалились от него, забыв, как он осыпал их почестями и деньгами. Даже Багдадский халиф разочаровался в этой дорогостоящей войне, слишком долгой, чтобы оставаться священной, слишком далекой, чтобы беспокоить его. Мелкие месопотамские эмиры, к которым постоянно обращались, чтобы набрать малооплачиваемых рекрутов, крестьяне Дамаска, обираемые сборщиками налогов, — все роптали. Самые горячие мусульманские головы попадали в Зебдани за то, что они осмелились говорить правду.

Как всегда, когда ему необходимо было принять важное решение, Саладин искал успокоения в молитве. Его секретарь не раз заставал султана в Иерусалиме, проводящим ночь в молитвах и размышлении. Когда муэдзин провозглашал утреннюю молитву, Саладин приходил в мечеть Ал-Акса и обращался к Богу: «Сегодня пятница, — пишет кади Ибн Шеддад, — священный день недели, день, когда молитвы могут быть услышаны лучше всего, как сказано в «Сборнике преданий Бухари». Теперь мы находимся в самом священном месте на всей земле. Султан совершит ритуальное омовение перед молитвой и раздаст милостыню без свидетелей. Затем, опустившись на колени, он произнесет между первым и вторым призывом на молитву речь двух ракатов. Он будет мысленно взывать к Господу и признается в своей беспомощности исполнить его волю…» Арабские историки настойчиво утверждали, что в этот период Саладин был очень одинок. Один из них рассказывает, что он созвал военачальников и эмиров в мечеть Ал-Акса, где после обычных молитв он заставил их поклясться в том, что они не оставят дело ислама, приводя им в пример Мухаммада, который в похожей ситуации потребовал такой же клятвы от своих товарищей. После этой церемонии он собрал диван и сказал им: «Сегодня вы — единственная защита ислама. Судьба мусульман, их имущество, их жизни, их свобода, их дети — все это в ваших руках. Вы спасете основанную нами империю и нашу веру. Если вы проявите слабость, если вы измените нам, вы, кто живет за счет государственной казны, мусульманская земля будет свернута, как Книга ангела [Сиджиль], ангела, обязанного записывать в свиток все человеческие поступки, и враги нашей веры вновь захватят эту страну, которую мы получили благодаря одной-единственной победе. И все наши жертвы, все денежные затраты, все наши победы окажутся напрасными. Ислам возлагает на вас все свои надежды». Осознавая серьезность этих слов и смутившись при упоминании имени Пророка, присутствующие долгое время хранили молчание и неподвижность, «как будто им на голову села птица» (арабская поговорка, извлеченная из хадиса). Следует отметить ловкость султана, напоминающую ту, которую он нам демонстрировал еще в начале своей необыкновенной карьеры. Он вот уже тридцать лет борется против захватнических устремлений христианства вовсе не для того, чтобы сохранить династию Айюбидов в Дамаске или в Каире, не для того, чтобы обеспечить себе влияние или славу. В разгар боя он только безвестный творец определенной работы, надеющийся на то, что Бог пожелает, чтобы она осталась в веках. Его имя, его временное могущество — лишь перышко на весах великих человеческих деяний. Нет, он ничто перед Богом без своих эмиров. Пусть эти доблестные соучастники выигранных совместно битв подумают еще! Ибо нужно выгнать всех, до последнего, христиан и даже само воспоминание о них с земель, которые принадлежат мусульманам…

Эмиры, кажется, позволили Саладину убедить себя, или, скорее, никто из них не осмелился выступить против султана, даже мятежный эмир Абу-л-Хейджа «Толстый», который возглавлял значительный контингент тюркских всадников и был особенно критичен в своих высказываниях. «Действительно, — сказали они, — все это время ты заботился о нас. Ты вытащил нас из грязи и возвысил до почетных званий и должностей. Все что у нас есть, это наши головы, и мы жертвуем ими на твоей службе». После этого все покинули мечеть, и у каждого сложилось впечатление, что Саладин вновь обрел дружбу своих эмиров. Но на следующий день старые тревоги ожили. Мамлюки, узнав, что диван согласился защищать Иерусалим, велели передать султану, что они не одобряют это решение. Они грозились покинуть Иерусалим, разойтись по соседним равнинам и нападать на лишенных воды христиан. Обеспокоенное мусульманское население готовилось бежать в Дамаск. И как раз в разгар этих событий пришло известие о гибели каравана из Египта, из-за чего оказалось разоренным большинство купцов из Иерусалима и земель Трансиордании. Повторим, что если бы в тот момент христиане появились в миле от Башни Давида, чудо бы произошло и ворота Иерусалима распахнулись бы перед ними… Но крестоносцы были так же нерешительны, как и мусульмане. Обе армии даже на расстоянии внушали друг другу страх. Конечно, герцог Бургундский и французы хотели атаковать, но английский король не хотел. Были ли у него тайные замыслы? Желал ли он сохранить престиж Саладина? Думал ли он еще о том, чтобы возвести кого-нибудь из своей семьи на иерусалимский трон, даже если ему, Плантагенету, придется разделить этот трон с Айюбидом? Утверждая, что вода повсюду отравлена, он отдал приказ о всеобщем отступлении. И 4 июля 1192 года, пока Саладин, покинутый частью своих лучших войск, думал отдать Иерусалим христианам, чтобы подписать, наконец, с ними мир, в этот день крестоносцы на рассвете сложили свои палатки и в третий раз двинулись обратно на побережье! Вообразите, как обрадовался весь исламский мир. Лучшие лампы зажглись во всех мечетях Иерусалима, Дамаска, Каира, а звезда Саладина засияла с новой силой. Что же касается крестоносцев, то они были разочарованы: «Когда христиане увидели, что им не удастся преклонить колени пред Гробом Господним, до которого им осталось всего каких-нибудь четыре лье, — пишет Амбруаз, — их сердца сковала печаль. Грустные и упавшие духом они возвращались по своим собственным следам. Их военачальники никогда не были так подавлены и смущены. В день, когда мы вернулись к Лидде и Рамле, исполнилось пять лет с тех пор, как мы потеряли Иерусалимское королевство». После этой разочаровавшей всех кампании в рядах армии участились случаи дезертирства. Одни возвращались в Европу, другие отправлялись в княжество Антиохия, проклиная английского короля, которого они обвиняли в измене…

Июль 1192 года. Снова заговорили о мире. Ричард I сделал первые шаги к примирению. На самом деле он был встревожен и спешил вернуться в Англию, где Иоанн Безземельный, горячо поддерживаемый Филиппом Августом, готовился отнять у него его земли. Ричард попросил брата Саладина ал-Адила, которого он только что посвятил в рыцари, передать султану, что во имя сохранения прочного мира между мусульманскими и западными народами он готов пойти на жертвы. Он отказался от своих претензий на иерусалимский трон, довольствуясь прибрежной полосой, расположенной между Яффой и княжеством Антиохия. Что же касается Иерусалима, то Ричард предложил султану, чтобы он снова стал христианским под защитой мусульман. Английский король согласился не пытаться больше отвоевывать ни пяди галилейской земли и жить в полном согласии с Саладином, если тот взамен пообещает уважать и оберегать свободное существование христианской религии в церквях Святого города, предоставит паломникам возможность свободно посещать Иерусалим и святые места, не взимая за это платы в айюбидскую казну, терпимо относиться к присутствию монахов и священников в церкви Воскресения и к присутствию двадцати английских солдат в иерусалимской крепости. Две недели назад Саладин подписал бы столь мягкие условия мира, которые закрепили бы за обеими сторонами имеющиеся на тот момент земли. Но на следующий день после отступления франков из Ал-Хиссы он не спешил брать на себя какие-либо обязательства, не ознакомившись с численным составом войск, которые он как раз приказал призвать под знамя ислама. Он проявлял сочувствие к желанию своего противника заключить мир, выказывал свое доброе расположение, обменивался с Ричардом трогательными письмами, сообщая ему, что его племянник, граф Генрих Шампанский, будет ему так же дорог, как самый любимый его ребенок. Он поддерживал видимость англо-айюбидского политического союза, союза, о котором так мечтал английский король, пытавшийся выдать замуж за брата Саладина одну из своих сестер, а теперь старавшийся обеспечить будущее своему племяннику. После обмена напыщенными письмами, после радушных встреч между Онфруа Торонским, специалистом по переговорам, и кади Хаджи Юсуфом, который пользовался доверием султана, наступило некоторое охлаждение. Саладин был согласен оставить франкам побережье, как они и просили, но при условии, что они пообещают срыть главные крепости, такие как Газа, Дарун, Аскалон, не без труда восстановленные английским королем, и что будущие границы установят, передав мусульманам в пользование крепости, построенные крестоносцами в глубине Ливана. Чтобы компенсировать английскому королю работы, которые тот проделал в Аскалоне, он уступил бы ему окрестные поселения и поля… Ричард отказался разрушить стены Аскалона, и переговоры были прерваны. Пока они тянулись, к Саладину прибыли войска из Мосула и Сирии. 26 июля он атаковал Яффу, охраняемую слабым христианским гарнизоном.

После трех дней яростных атак ему удалось проникнуть в нижний город. Увидев, что их зажали в верхнем городе, где они пытались укрыться, франки отправили к Саладину своего патриарха и коменданта, чтобы сдаться. Султан, чьи изможденные войска несли огромные потери во время отчаянной обороны христиан, согласился на почетную капитуляцию. Дата сдачи города была назначена на завтра. Но на следующий день по совету патриарха Иерусалима Рауля, который объявил им, что Ричард Львиное Сердце спешит им на помощь во главе пятидесяти кораблей, из которых пятнадцать были большие галеры, снаряженные в Бейруте, крестоносцы отказались открыть мусульманам ворота Яффы. Те снова приступили к штурму. Они разрушили башню. Через брешь они устремились в город. Но ненадолго. Их остановила огненная стена. Крестоносцы подожгли солому и сено, чтобы ослепить врага. Когда дым рассеялся, мусульманские войска обнаружили перед собой другую стену из пик, копий и мечей. Крестоносцы плечом к плечу ожидали удара. «Когда огненное облако рассеялось, — пишет Баха ад-Дин, — мы обнаружили стену из мечей, которая заменила рухнувшую стену и так хорошо закрыла брешь, что даже взгляд не мог проникнуть сквозь нее, и оставалось только дивиться неустрашимости франков, хладнокровию и стойкости их обороны». Храбрость христиан в этой битве была такова, что они даже не закрыли городские ворота, встав в них незыблемой стеной. Но помощь, на которую они надеялись, так и не пришла. В отчаянии они второй раз согласились капитулировать. Саладин потребовал, чтобы каждый всадник был выкуплен всадником, каждый пехотинец — пехотинцем. Кроме того, он обязал жителей Яффы выплатить контрибуцию. Осажденные, согласившись на эти условия, попросили Саладина приказать прекратить бой. «Я не могу остановить своих солдат, — ответил он им. — Если вы хотите спастись, запритесь в цитадели, иначе я не смогу гарантировать вам жизнь». И действительно, мамлюки, не зная, что защитники Яффы хотят капитулировать, распространились по городу, убивая всех, кто, к своему несчастью, оказался у них на пути. И чтобы уберечь франков от смерти, Саладин, верный своему слову, послал людей, на которых он мог положиться, чтобы защитить их от бесчинств своих же собственных солдат. Это великодушие по отношению к врагу рассердило большинство эмиров, отправивших своего представителя к Саладину, чтобы выразить ему свое разочарование и разочарование своих людей, незаконно лишенных сокровищ Яффы. Чтобы не вызвать неудовольствие армии, они отказались признать последние соглашения, касающиеся капитуляции города. Эмиры считали, что завладели крепостью с помощью оружия, и требовали собрать добычу, которая там находилась и которая принадлежала им по праву завоевания. Они знали, что мамлюки откажутся покинуть кварталы, не разграбив их, ибо в Яффе еще находились легендарные богатства египетского каравана, захваченного совсем недавно английским королем. Но Саладин был непреклонен. Он пообещал спасти жизнь христианам, так же, как и сохранить им их имущество и приказал передать, что он казнит каждого, кто осмелится нарушить его распоряжение. И пока в лагере победителей царила неразбериха, английский король, спешивший на всех парусах, появился со своими судами в порту Яффы. Но когда он увидел, что на стенах развевается знамя ислама, он подумал, что город захвачен. Он готовился повернуть со своей эскадрой обратно, когда один христианин, обманув бдительность мусульман, добрался вплавь до одного из судов английского флота. Он сообщил Ричарду Львиное Сердце, что большое число вооруженных христиан еще находится в цитадели, охраняя вход в порт; правда, о том, что они находятся там под защитой Саладина, он не сказал. И английский король приготовился высадиться в порту Яффы. Через час он причалил. Его увидели со щитом на шее, с датской секирой в руке, спрыгивающего в море прямо в воду, доходившую ему до пояса, потом он побежал к берегу, который в миг очистился от мусульман, впавших в панику при виде Ричарда и его воинов, и вошел в Яффу, где хозяйничали мамлюки. Тут же христианский гарнизон перебил в замке своих защитников. Баха ад-Дин, свидетель этих событий, сообщил Саладину, что произошло. Мусульмане в беспорядке покинули Яффу, а спустя несколько часов — и свой лагерь у ворот города. Английский король без боя занял стан, который неверные только что оставили. Он обнаружил там не только часть добычи, вынесенной из Яффы, но еще и провизию и багаж, которые бросил враг.

После своей победы в Яффе, одержанной с двумя тысячами людей, Ричард отправил к Саладину несколько плененных им мамлюков. «Идите к султану, — сказал он им, — и передайте ему от меня, что эта война длилась слишком долго, что мы уже оба внесли свой вклад в историю, что наши войска истощены, что теперь нужно пощадить кровь наших подданных. Умоляйте его именем Бога, Которого он так чтит, согласиться на приемлемые условия, чтобы мы могли жить в мире друг с другом».

Саладин ответил ему, что он всегда был согласен с главными статьями и что единственные спорные вопросы касались Аскалона, Яффы и Даруна. Он предложил поделить грушу пополам: франки сохранили бы Яффу, которую они только что захватили с таким блеском, а он получил бы Аскалон. Конечно, нельзя утверждать, что султан приносил большую жертву, уступая уже захваченную франками Яффу, поскольку и Аскалон уже давно принадлежал английскому королю. Скорее удивляет то, что Саладин выдвинул подобные требования на следующий день после своего поражения. Определенно эта изнурительная война между двумя суверенами рисковала продлиться еще многие месяцы. Все жаждали мира, но каждый раз именно побежденный откладывал его заключение…

Через месяц после Яффы, во время крупной стычки между мусульманами и крестоносцами, произошло событие, благодаря которому Ричард Львиное Сердце и заслужил свое прозвище. С шестьюстами воинами он был в открытом поле окружен курдской конницей Саладина. Англичанин попытался ускользнуть. Он спокойно построил своих солдат в каре плечом к плечу, щит к щиту и приказал первому ряду опуститься на колено, держа копья в горизонтальном положении, второму ряду поднять шотландские луки, способные посылать дюжину стрел в минуту, за ними расположились арбалетчики, самая мощная и точная стрельба которых была способна убить человека с двухсот шагов. Стрельба из арбалетов была столь смертоносна, что в описываемую нами эпоху Церковь запретила их использовать, по крайней мере против христиан. Ричард велел стоять всем как скала, угрожая перерубить пополам всякого, кто дрогнет. Усилия мусульман разбивались об эту горстку людей, образовавших живую стену, ощетинившуюся копьями. Покружив вокруг них какое-то время, но так и не сумев к ним приблизиться, всадники Аллаха прекратили свои попытки и исчезли так же стремительно, как и появились. Когда Саладин узнал о том, что случилось, он вызвал к себе курдских офицеров, принимавших участие в этом деле, и осудил их трусость. Один из них дерзко ответил ему: «Тогда прикажите вашим мамлюкам сражаться с христианами, а не позволяйте им притеснять людей из Мосула, Алеппо или Дамаска, как они это сделали, чтобы помешать им ограбить Яффу, захваченную благодаря их храбрости!» Таковы были последствия проявленного султаном по отношению к христианам Яффы великодушия! Он не должен был забывать, что священная война идет все время, что начиная с Мухаммада в арабской истории использовалась вера, религиозный порыв ради удовлетворения материальных интересов, что само понятие «религиозная война» содержит в себе идею захвата и что грабеж может быть оправдан во имя Бога. Страсть к наживе побуждала каждого быть творцом победы, которая обеспечила бы ему часть добычи. «В период завоеваний, — писал Годфруа-Демомбин в «Мусульманском и византийском мире до крестовых походов», — арабы были постоянно готовы к войне, и если было необходимо, халиф призывал их на службу, но регулярной армии мусульманское государство не имело. Али в речи, произнесенной в Куфе, указал в числе главных грехов предательство арабов, которые, однажды получив свою часть добычи, вернулись к своей кочевой жизни». Вера и материальная выгода — в таком порядке располагаются мотивы, которые побуждали солдат, набранных чаще всего среди кочевников, верных даже доисламским традициям, сражаться под командованием Саладина, престиж которого увеличивали его многочисленные победы. Но как только военная удача начала отворачиваться от султана, он потерял часть своего авторитета. Простые офицеры, видя, как померкла звезда султана, гораздо меньше опасались его могущества. А поскольку, в сущности, у него не было мусульманского государства, а была только некая ассоциация мусульманских общин, временно объединившихся, чтобы защищать общий религиозный идеал, каждый недовольный был счастлив обрести свободу, особенно когда дела шли плохо. Это колебание между абсолютным индивидуализмом и всеобщим самопожертвованием в часы неизвестности было одной из характерных черт этих солдат удачи, которые покинули свои племена, чтобы, по обычаю, защищать ислам и по возможности обогатиться. Конечно, всадники пустыни хотели, сражаясь за Аллаха, спасти свои души, но они также желали вернуться со священной войны со своей частью добычи. Им льстило, что агенты халифа отобрали их в армию за их приятную внешность и статную фигуру, им нравилось красить свои бороды в черный цвет за счет повелителя правоверных, получать горшок с краской для волос, несколько дирхемов и положенных им галет. Еще они любили вечерами в своих палатках слушать рассказы странников, пришедших с ярмарки поэтов Указа, манивших их сверкающими кучами золота и драгоценных камней, которые находились на христианских землях… Они так же, как и крестоносцы, мечтали о богатых караванах… Подобные умонастроения вовсе не побуждали их к великодушию, и именно поэтому Яффа стала для них жестоким разочарованием. Саладин запретил им грабить имущество христиан в городе, который они захватили! Чтобы спасти несколько сотен христиан, которые вспомнят об этом, когда будет уже слишком поздно, Саладин настроил против себя большинство своих эмиров. И теперь он вынужден был приказать своим войскам отступать, а крестоносцы преследовали его, ибо они узнали через своих шпионов, что в стане мусульман происходят необычные события…

Этим летом английский король, сраженный малярией, слег в постель, и ему было так плохо, что окружавшие опасались за его жизнь. «Или же он умрет, — любезно писал ал-Имад, — и это будет счастьем, ибо он присоединится к проклятым теням маркграфа Тирского и Фридриха Барбароссы, или же он выживет, и тогда ожесточенная война возобновится, ибо англичанин откажется от взятых на себя обязательств и будет ждать удобного случая, чтобы атаковать». Саладин еще раз предложил всеобщее перемирие на земле и на море между двумя армиями. «Бог вдохнул в английского короля неуемное желание груш и персиков» (Ибн Шеддад), и султан приказал день за днем доставлять ему эти фрукты, а также восхитительные охлажденные шербеты, и эта беготня туда и обратно благоприятствовала переговорам. Был конец августа, и французская армия вся целиком готовилась покинуть Сирию, где она познала больше разочарований, чем триумфов… Ричард I также хотел вернуться в Англию до наступления сезона дождей. Камнем преткновения по-прежнему оставался Аскалон. Ричард хотел, чтобы Саладин компенсировал ему затраты на фортификационные работы, которые он там проделал. Саладин упорствовал и не соглашался отдать эту крепость христианам, в итоге англичанин уступил. Уступка за уступкой, и он отказался почти от всех своих требований. Этот мир, вырабатывавшийся в таких трудных условиях, в течение такого долгого времени, в конце концов, был заключен Ричардом Львиное Сердце на скорую руку: английский король все больше беспокоился по поводу того, что происходит у него на родине, и боялся наступления зимы. Вот почему Саладин, побежденный под Акрой, Аскалоном и Яффой, диктовал свои условия, как если бы он был победитель! Наконец в среду 22 шабана, 4 сентября 1192 года, граф Генрих Шампанский, племянник английского короля и наследник его средиземноморской монархии, Бальян II д’Ибелен, Онфруа IV Торонский, ал-Малик ал-Афдаль и ал-Малик аз-Захир подписали от имени английского короля и Саладина, владыки Сирии, Египта, Месопотамии и Йемена, не вечный мир, а перемирие на три года, три месяца, три недели и три дня. Побережье между Яффой и Акрой оставалось под властью христиан. Аскалон объявлялся нейтральной территорией. Регион Рамла-Лидда был поделен на две зоны влияния: христианскую и мусульманскую. Христиане получили право свободно посещать святые места. Некоторым религиозным орденам было разрешено жить в построенных ими монастырях. Менее важные вопросы также были улажены. Но глупый инцидент чуть было не испортил церемонию подписания мирного договора: «Английский король отказался клясться, и представители обоих владык вынуждены были ограничиться пожатием руки в знак взятых на себя обязательств. Ричард заявил, что короли не дают клятв» (Ибн Шеддад). Спустя три недели Боэмунд III, государь Антиохии, подписал с Саладином Бейрутский договор. Султан признал его суверенитет на богатой равнине, простирающейся между Антиохией и Харимом. Бальяну II был пожалован фьеф на юго-востоке от Хайфы, Рено Сидонский получил в награду за свое политическое вероломство по отношению к Саладину и за свое блестящее знание теологии и арабской грамматики половину земель Сидона. Только Старец Горы, Синан, у которого за пазухой всегда был припасен кинжал или яд, не захотел поставить свою подпись внизу пергамента, на котором были записаны условия этого всеобщего мира.

Радостная весть тут же разнеслась по всем сирийским городам. Повсюду, где была установлена власть Саладина, гонцы объявили, что «именем милосердного Бога и по распоряжению султана Саладина, защитника веры, между христианами и мусульманами установлен мир, который позволит обоим народам жить в полном согласии, путешествовать и свободно торговать на землях друг друга». Этот мир спас ислам… Несколько месяцев спустя Саладин умрет. «А ведь если бы султан умер во время войны, — пишет кади Ибн Шеддад, — ислам был бы в опасности». Так закончился Третий крестовый поход. Он увековечил славу и гений Саладина и продемонстрировал, к несчастью, бессилие разобщенных, пекущихся только об удовлетворении своих корыстных интересов христиан перед исламом, растущая тень которого уже нависла над другими континентами…

Глава XXVI

Возвращение в Дамаск

10 октября 1192 года Ричард Львиное Сердце покинул Святую Землю. Он уезжал, будучи более озабоченным, чем тогда, когда он приехал в июне 1191 года под Акру, к тому времени уже почти два года осаждавшийся христианской армией. Мир, который он только что подписал с Саладином, был далек от того, каким бы он хотел его видеть. Отбить Иерусалим не удалось, и Плантагенет потерял всякую надежду сочетать браком члена своей семьи с одним из Айюбидов. Этот крестовый поход разорил его, и он возвращался разочарованный, уставший от битв и ослабевший от лихорадки. Иерусалимское королевство было по-прежнему далеко, хотя его столицу ему удалось увидеть так близко… На что он еще мог надеяться в этой стране, которая теперь медленно исчезала вдали, когда он отплывал на запад? Какие испытания ожидали его на обратном пути? Филипп Август и его брат хотели погубить его. Ричарду казалось (и почему он был поглощен подобными мыслями?), что на его род обрушилось проклятье. Он боялся, что его постигнет та же судьба, тот же печальный конец, что и его отца, которого он сразил, предал и который умер, проклиная своего сына… Да, все в мире идет своим чередом и никто не в силах повернуть время вспять. И короли смертны… Кара небесная настигла проклятого сына… Корабль Ричарда I был занесен ветрами в Венецианский залив и потерпел крушение возле Аквилеи. Английский король был вынужден пересечь часть Европы и сделать длинный крюк, чтобы избежать французского королевства, шпионов и подземных тюрем Филиппа Августа, который еще не забыл, что Плантагенет хотел убить его с помощью двух одурманенных гашишем исмаилитов. Итак, он двинулся от Венеции на север и инкогнито проник в государство герцога Австрийского, того самого, чье знамя он приказал втоптать в грязь на следующий день после взятия Акры. Тот был очень доволен, узнав, что Ричард Львиное Сердце бродит по его землям, одетый в лохмотья, как простой мужлан. В отместку за нанесенное ему когда-то оскорбление герцог приказал преследовать английского короля, который тут же был узнан и взят в плен. Леопольд Австрийский обошелся с ним без всяких церемоний и продержал в своих застенках почти три месяца, прежде чем передать в руки германского императора Генриха IV, который так же, как и он, хотел отомстить ему, ибо он не простил Ричарду I его заносчивого поведения на Сицилии! Во время свидания с глазу на глаз, которое было не лишено остроты, оба монарха обвинили друг друга в жестокости, предательстве и убийствах. Между тем отголоски этих споров и слухи о притеснениях, которым подвергался в Европе Ричард Львиное Сердце, вызвали негодование англичан, нормандцев и самого папы. Но германцы отказались отпустить английского короля, не подвергнув его суду не как монарха, а как простого смертного. Этот последний вынужден был оправдываться перед рейхстагом в Шпейере. Папа пробовал угрожать, но видя, что Генрих IV непреклонен, он отлучил от Церкви тех, кто удерживал английского короля в плену. Несмотря на гнев Папы Римского, вождь Третьего крестового похода остался в плену в Германии еще на один год и получил свободу только за сто пятьдесят тысяч серебряных марок, сто тысяч из которых были выплачены наличными. Когда наконец Ричард Львиное Сердце смог вернуться на свою родину, то, едва причалив, он узнал, что его брат ждет его во главе своих бунтовщиков…

Как только Саладин убедился, что последние английские корабли исчезли на горизонте, он распустил войска Синджара и Мосула. Ал-Малику аз-Захиру, который возвращался в Алеппо, он дал следующие советы: «Я препоручаю вас всемогущему Богу, источнику всех благ. Исполните Его волю и сохраните мир. Постарайтесь не проливать бесполезно кровь, ибо пролитая кровь никогда не успокоится. Стремитесь завоевать сердца ваших подданных, разумно защищайте интересы мусульманской общины, ибо вы получили власть от Бога и от меня, чтобы обеспечить счастье истинно верующим. Для того чтобы благополучно править, необходимо также уметь завоевать сердца ваших эмиров и ваших министров. Своего величия я достиг только потому, что завоевал сердца людей своей добротой. Не затаивайте ни на кого злобу». Эти слова ясно показывают великодушный характер Саладина, величие души которого признавали даже его враги. Месяц рамадан султан провел в Иерусалиме, он использовал это время, чтобы посвятить себя мирным делам. Он поручил управление новой школой, которую он построил и оснастил, своему личному секретарю Баха ад-Дину, верному спутнику в стольких походах. «Он поднял и укрепил, — пишет ал-Имад, — внутренние стены Иерусалима, привел в порядок его памятники, обеспечил безопасность дорог. Он добавил к неподлежащему отчуждению имуществу медресе рынок с лавками и владение, окруженное садами. Он улучшил положение суфиев и подарил им важный вакф. Он превратил церковь, которая находится в квартале Воскрешения, называемом арабами кварталом Кумама, в госпиталь, где работали врачи всех возможных специальностей. Он приказал возвести стену над Сионской Куббой, которую он таким образом присоединил к Иерусалиму, и окружил город рвами». Теперь, когда на Восток вернулся мир, Саладин хотел совершить паломничество в Мекку и склониться перед святой Каабой, чтобы поблагодарить Бога за благодеяния, которыми тот щедро одарил его правление. Он объявил о своем намерении и диван постановил, что всякий воин, который хочет принять участие в паломничестве, должен записаться, чтобы подсчитать количество тех, кто отправится в путь, и доставить им все необходимое для путешествия, то есть ритуальную одежду и запас продовольствия. Правитель Йемена Сайф ал-Ислам был обязан обеспечить безопасность каравана по пути в Мекку. Но когда уже все было готово к отъезду в святые места, Саладин получил неприятные известия от своего брата ал-Малик ал-Адила, который находился тогда в крепости Керак. Аббасидский халиф жаловался на действия некоторых месопотамских феодалов, находившихся под покровительством султана. Багдад был против их тайного вмешательства в дела халифата, касающиеся Ирака или Хорасана. Вожди кочевых племен Сирии, возомнив себя важными особами, вернулись к войне. Победы, которые они одержали, опьянили их, и эти герои будущих легенд вели себя так, как будто они были равными эмирам повелителя правоверных. Впрочем, вопрос второстепенных эмиратов Месопотамии и Ирака никогда не был улажен так, чтобы это удовлетворяло всех, и Саладин, измотанный тридцатилетней войной с христианами, вовсе не собирался возвращаться воевать в Месопотамию, потому что когда-то он уже был там и вел войну в течение пяти лет, но так и не сумел разобраться в их сложных делах и восстановить там хотя бы подобие порядка. Он отправил в Багдад кади Дамаска, чтобы объяснить свою точку зрения. Но пока беспокоились по поводу размаха волнений в Ираке и Хорасане, до Иерусалима докатились дурные вести из Сирии: «В Дамаске несправедливости, которым подвергаются феллахи, так велики, что все спрашивают себя, как дождь еще орошает их поля. Угнетение владельцами фьефов своих крестьян превосходит все то, что автор этих строк мог бы описать. В Вади Барада, долине к северо-западу от Дамаска, происходят непрерывные беспорядки, там льются реки крови, и никто не может прекратить эти бесчинства. Пограничные города ислама больше не имеют запасов продовольствия. Доход от налогов больше не покрывает расходы, и мы все катимся в пропасть» (Абу Шама). Все эти тревоги, которые настигли Саладина сразу после подписания мира с английским королем, вынудили его отложить паломничество в Мекку и вновь заняться делами.

Прежде чем вернуться в Египет, чтобы потребовать отчета от своих наместников, Саладин решил провести несколько месяцев в Дамаске. В среду 15 октября 1192 года он покинул Иерусалим, осмотрел морские крепости на побережье, двинулся в Баниас и остановился в Наблусе, чтобы произвести расследование на основании жалоб жителей этого города, которые обвиняли своего правителя Ал-Маштуба в грубом обращении с вверенными его попечению людьми. Оттуда он отправился в Самарию. В крепости Кокаб он принял Баха ад-Дина Каракуша, прибывшего с большой пышностью почтить его. Проводя повсюду, где он проезжал, тщательный осмотр военных укреплений, султан приказал произвести восстановительные работы в большинстве крепостей побережья (Сахель), обеспечить их конницей и пехотой и создать новые военные посты на случай неожиданного возобновления наступления франков. 30 октября он въехал в Бейрут, где был с большими почестями принят правителем этого города Изз ад-Дин Шамах. Он только приехал, когда его известили, что государь Антиохии Боэмунд явился к нему с многочисленными сеньорами своего княжества, чтобы выразить ему свое почтение и просить его покровительства. Саладин согласился принять его, так же как и четырнадцать сопровождавших его баронов. Султан осыпал своих посетителей подарками, заверил их в своей дружбе и назначил Боэмунду Антиохийскому пенсион в двадцать тысяч динаров из государственной казны.

Наконец 4 ноября 1192 года, после четырех лет отсутствия, Саладин прибыл в Дамаск и был тут же окружен обезумевшей от восторга толпой. Празднества продолжались несколько недель, в торжествах, устроенных в честь истинного героя ислама, принял участие весь город. Никогда еще ни один человек со времен Мухаммада не имел такой громкой славы, как Саладин. Он одержал самую знаменитую из побед ислама Хаттинскую победу, которая открыла ему ворота Иерусалима и омрачила взаимоотношения народов Востока и Запада. Потерю Иерусалима оплакивали в самых бедных деревушках Франции, царствование Саладина проклинали… Но здесь, в Дамаске, он уже при жизни стал мечом ислама, он воплощал гений ислама, он был его символом, и в последующие эпохи одно его имя было способно пробудить мощь мусульманского мира… Чтобы поприветствовать его, в Дамаск прибыли эмиры, вожди племен, кади, улемы из самых отдаленных провинций. Поэты воспевали героическую эпопею рыцарей Аллаха… Под звездным небом благословенной Аравии, на всех караванных путях, ведущих к Каспийскому морю или в глубь таинственного азиатского континента, повсюду — под навесами из верблюжьей шерсти, под сводами караван-сараев или в патио Исфахана, в берберских дуарах или в кочевьях монголов, повсюду — до подножья Тибета и до высоких плоскогорьев Эфиопии, — поэты, воспевавшие подвиги героев, рассказывали о Саладине, «истинном герое ислама»…

Между тем уже в первые недели 589 года от хиджры (1193 год) здоровье султана ухудшилось, и евнухи закрыли двери его покоев для посетителей, которые спешили в Дамаск, чтобы увидеть его и поприветствовать. Врачи категорически запретили ему покидать свою резиденцию, но Саладин захотел встретить в первые дни февраля 1193 года важный караван, идущий из Мекки, и отправился в холодную долину Барада, которая ведет в Дамаск. Он почувствовал сильное недомогание, когда ехал верхом, и его вновь сразила лихорадка. Он вернулся в Дамаск разбитый, едва держась в седле, и слег в постель с брюшным тифом. В субботу 21 февраля Баха адДин и два сына султана, Ал-Фадил и Малик ал-Афдаль, пришли навестить Саладина и нашли его в критическом состоянии. Когда султан впал в беспамятство, город погрузился в траур. Напуганные купцы закрыли на рынках свои лавки, опасаясь волнений, которые могли возникнуть из-за смерти Саладина. Ал-Малик ал-Афдаль, предчувствуя скорую кончину отца, приказал, пока гарем умирающего султана причитал во весь голос, передать в крепость правителю Дамаска и всем эмирам и курдским атабегам, присутствующим в городе, чтобы они присягнули ему на верность прежде, чем он «будет заседать в диване и возглавит трапезу» (ал-Имад). Вот эта составленная кади клятва: «Отныне я клянусь быть верным Саладину, пока он жив, и я буду поддерживать его правление, жертвуя ради него своей жизнью, своими богатствами, своим мечом и своими людьми. После него я с такой же преданностью буду служить его сыну ал-Афдалу и его наследникам. Клянусь Богом, что я буду повиноваться ему и поддерживать его правление, жертвуя ради него своей жизнью, своими богатствами, своим мечом и своими людьми. Я клянусь, что мои поступки будут соответствовать моей клятве, ибо Бог — свидетель моих слов. Если я нарушу эту клятву, я хочу, чтобы мои жены оставили меня, чтобы мои рабы стали свободны, и тогда я босой совершу паломничество в Мекку».

В среду 4 марта 1193 года в возрасте пятидесяти семи лет, после утренней молитвы, пока Аху Джаффер, имам Келласа, читал ему стихи Корана, Саладин испустил дух. «Мрак спустился на землю, когда звезда султана закатилась и исчезла в ночи 27 сафара. С его уходом потухли небесные светила и растаяли людские надежды. На смену благородству и великодушию пришли вражда и неприязнь…» (ал-Имад). Вот рассказ Мухаммада ибн ал-Кадесси: «В Багдаде о смерти Салах ад-Дина Юсуфа, сына Айюба, узнали в субботу 13 раби I (19 марта). Рассказывали, что вместе с ним в могилу положили саблю, которую он носил во время священной войны, — это посоветовал сделать его сын Ал-Фадил, — произнеся при этом следующие слова: «На эту саблю Саладин обопрется, чтобы войти в рай Аллаха». С помощью проповедника Дамаска Ал-Фадил омыл тело своего отца и завернул его в саван. Говорили, что спустя несколько дней после похорон великого султана кто-то видел во сне Мухаммада, окруженного своими последователями, спускающегося к могиле Саладина. Перед железной оградой, инкрустированной перламутром, перед шуббаком сошедшие с неба посетители опустились на колени. А в ночь смерти Саладина кто-то услышал в крепости голос, который произнес: «Этой ночью Юсуф покинет свою темницу», — эти слова перекликаются с изречением Пророка: «Этот мир — тюрьма для истинно верующего и рай для неверного». Саладин умер! Его душа вознеслась, и солнце исчезло на небосклоне. Меч ислама, который всегда грозил врагам нашей веры, вернулся в свои ножны. У земли нет больше горы, которая помешает ей задрожать, горы Каф, обеспечивающей устойчивость вселенной (Коран, гл. LXXVIII, стих 7). Потеряв своего защитника, Насера, ислам уподобился матери, оплакивающей своего единственного сына… Саладин умер, и нет ни одного человека, которого эта новость не ошеломила бы, которого она не поразила бы в самое сердце».

Истинный герой ислама умер в крайней простоте, оставив после себя сорок семь динаров и одну золотую тирскую монету. Его семья вынуждена была одолжить денег, чтобы покрыть расходы на его погребение, и кади Ал-Фадил подарил им парадные одеяния и саван. И все же два раза за свою жизнь, после смерти фатимидского халифа Ал-Адида и смерти атабега Нур ад-Дина, Саладин имел возможность обрести огромные богатства. Но он разделил между своими приближенными и солдатами сокровища халифа, который царствовал в Египте, и отказался оставить себе даже небольшую часть колоссального состояния Нур ад-Дина, отдав его все целиком в руки его сыновей.

Траур был всеобщим, ибо, как замечает Баха ад-Дин, после потери четырех легитимных халифов дело ислама не получало подобного удара. За упокой души Саладина были произнесены молитвы в мечетях Мекки и Медины — этой чести обычно удостаивались только халифы. И тело этого благочестивого воина до начала молитвы было перенесено в сады Летнего дворца. Спустя несколько лет он нашел наконец последнее пристанище в медресе ал-Азиза, возле Великой мечети, после чего его душа упокоилась с миром в святом городе Дамаске в свете славы, которая от века к веку только возрастала.

Вот что написал ал-Имад в своей книге, озаглавленной Утбой аз-Заманом «Милость мира»: «Когда султан умер в Дамаске, его сын ал-Афдаль долго искал место, где бы его можно было похоронить. Он посоветовался и приказал построить усыпальницу возле Масджид ал-Кадам, «Мечети Стопы», где было захоронено большое число мудрых и благочестивых законоведов. Ему напомнили, что, когда Саладин серьезно заболел в Мосуле в 1185 году, он просил похоронить его в Дамаске в южной части Майдан ал-Хаса, Площади Булыжников, так, чтобы его могила находилась на самом часто посещаемом пути, караванном пути, и чтобы все прохожие и едущие издалека путешественники могли бы помолиться за него, а войска, отправляющиеся на войну, проходили бы мимо его захоронения. Поэтому ал-Афдаль приказал построить могилу Саладина рядом с Масджид ал-Кадам и попросил позаботиться об этом Бедр ад-Дина Мавдуда, правителя Дамаска. Но год начала работ совпал с прибытием ал-Азиза, который осадил Дамаск и разрушил все то, что уже успели построить. Позднее, 15 декабря 1195 года, тело Саладина было перенесено в куббу (погребальную усыпальницу), прилегающую к мечети и построенную на месте дома, который принадлежал одному набожному человеку. Тело в куббу было перенесено мамлюками, евнухами и самыми близкими друзьями покойного, после чего оно было положено в могилу, и ал-Афдаль один вошел в мавзолей, где в течение трех дней и трех ночей молился над могилой своего отца». И сегодня в Дамаске можно посетить этот покрытый куполом мавзолей. Надгробный памятник был уже долгое время заброшен, когда император Гильом II. посетивший Дамаск в конце XIX века, навестил его и был поражен его ветхостью. Он приказал отреставрировать его и подарил серебряный светильник, на котором был искусно выгравирован его вензель и вензель султана Абдул-Хамида. Рядом с гробом Саладина находится гроб его секретаря Баха ад-Дина, его самого верного товарища. На западе от мавзолея посетитель заметит прекрасный турецкий фаянс XVII века, на котором сделана короткая надпись, напоминающая истинно верующим, что «Саладин освободил от неверных Иерусалим, третий святой город ислама после Мекки и Медины».

Владыка Египта, Южной и Северной Сирии, Палестины, Хаурана, Трансиордании, Джазиры, Месопотамии, Йемена, победитель династий Мардина, Зенгидов, Мосула, армян, тот, кто уничтожил фатимидский халифат к вящему удовольствию багдадского халифата, тот, кто навел порядок в делах сирийских атабегов, тот, кто отнял у франков Иерусалим и вел против них в течение двадцати лет беспощадную войну, оставил своим семнадцати детям кроме империи только сорок семь динаров и золотую монету! Ему не раз случалось испытывать недостаток даже в необходимом, и его казначею приходилось туго. Те из его сыновей, кого он не назначил ни на какие должности в силу их молодости, после смерти своего отца вынуждены были пойти на службу к своим братьям, дядьям или племянникам, которые грызлись друг с другом вокруг политического наследства Саладина как волки.

Саладин останется в истории ислама одним из самых выдающихся деятелей. В то время, когда Европа еще оправлялась от ужасного психологического шока, который она испытала в эпоху мусульманского нашествия, в то время, когда полуазиатская, полухристианская Византия, способствовала уничтожению в Малой Азии первых армий крестоносцев, приостановив таким образом стремительный натиск европейских народов, поднявшихся против ислама, на подмостках Истории появился Саладин — душа ислама, молодой, здоровый, энергичный. В этот особенно благоприятный момент для войны с христианством, уже несколько остывшим по сравнению с прошлым веком, он нарастил свое могущество. Религиозный идеал в этой борьбе, бесспорно, был на стороне Саладина. Окончательно изгнать христиан из Сирии, Палестины и их второстепенных фьефов в Месопотамии, представлявших угрозу Багдаду, резиденции халифата, — вот какова была задача царствования, которое было лишь длинной вереницей битв. Создать для последователей Мухаммада империю наподобие той, которую создали на Средиземноморье римляне, — вот каковы были устремления Саладина.

Айюбидский Египет и его морские силы являлись противовесом византийскому могуществу, напомним, что константинопольский флот потерпел неудачу возле Александрии и Дамьеты. После своей блистательной победы под Хаттином, открывшей ему дорогу на Иерусалим и Палестину, Саладин понял, что позиция христиан на Востоке скоро станет непригодной для обороны. Но именно тогда произошло значительное событие: Саладин, уже хозяин почти всего побережья, на следующий день после победы, которую болезненно восприняли в обеспокоенной Европе, потерпел поражение от горстки людей, закрепившихся на незабвенной скале Тира, которая станет базой медленной, но упорной франкской Реконкисты. С тех пор политическая судьба Саладина была предопределена. Главные события свершились. Отныне жизнь эмиров будет проходить в седле, без отдыха, без каких бы то ни было выгод. До осады Тира, до этого поражения, политическая деятельность Саладина продолжала все время расширяться. Он восстановил единство Сирии, и от Нила до Тигра империя Айюбидов от года к году только укреплялась. Саладин владеет тремя столицами: Каиром, Дамаском, Алеппо. В Багдаде его привечают, его даже немного побаиваются, в Мосуле, традиционном очаге восстаний против сирийцев, признают его власть. После Тира, после неудачи под Акрой, когда султан не сможет спасти мусульманский гарнизон, его политическая жизнь закончится. Ему придется вступить в переговоры с коварным английским королем, который, появившись в последний момент и не одержав блистательной и решительной победы, сможет тем не менее обращаться с Саладином, как с равным. И все же султан сумел потрепать ему нервы, затянув переговоры до знаменательного мира летом 1192 года, который был встречен с таким воодушевлением во всем мире. Следует заметить, что после Тира религиозное рвение Саладина только усилилось. Им овладело религиозное рвение. Он сам читал своим детям трактат, который Котб ад-Дин ан-Низабури составил специально для него. Когда он не мог присутствовать на торжественной пятничной молитве, он приказывал приводить имама прямо к себе; если он болел, он заставлял себя встать, чтобы прослушать молитву. Он всегда соблюдал пост. Когда ему приходилось проводить ночь в походной палатке, часовой, который охранял его, читал ему Коран. Несмотря на то, что франки постоянно получали под Акрой все новые и новые подкрепления, несмотря на то, что два короля отправились освобождать только что завоеванную им Святую Землю, а на Востоке разнесся слух, будто папа желает лично принять участие в крестовом походе против Саладина, письмо, которое султан написал халифу, чтобы попросить помощи, свидетельствует о его фанатизме: «Христиане постоянно получают новые силы, более многочисленные, чем волны на море, более горькие для нас, чем его горьковато-соленые воды. Когда мы уничтожаем их на земле, они вновь приходят с моря. Семя оказывается обильнее урожая. Эти враги Господа превратили свой лагерь в неприступную крепость. Наши союзники уже начинают уставать от этой долгой войны, и мы спешим попросить помощи у нашего Небесного Владыки. Бог, конечно, внемлет нашей мольбе из уважения к нашему властелину, повелителю правоверных. Папа франков налагает на христиан епитимью и десятину, он заставляет их носить траур до тех пор, пока гробница их Бога не будет освобождена. Но вы, в чьих жилах течет кровь нашего пророка Мухаммада, вы должны сделать в данных обстоятельствах то, что сделал бы сам Пророк, если бы он находился среди своего народа, ибо он доверил нас, нас и всех мусульман, вашим заботам. Ах! Дай Бог, чтобы ваш слуга был освобожден от тревог, которые его измучили! Он как никогда верит в Господа. Он ждет Его помощи. О мой Бог! Я заранее покоряюсь тому, что постигнет меня и моих товарищей, лишь бы это было Тебе угодно».

Фанатизм Саладина, как справедливо отмечает М. Зоберхайм в великолепной статье, которую он посвятил нашему герою в «Энциклопедии ислама», «проявился в основном только против крестоносцев, но не против каждого их них лично, ни против христиан, находящихся под его управлением, хотя, когда он пришел к власти, он поначалу следил за тем, чтобы распоряжения, касающиеся характерной одежды христиан и евреев, неукоснительно исполнялись. Он следовал тем же путем, что и Нур ад-Дин, и сумел выступить инициатором суннитской реакции на персидские тенденции шиизма в области архитектуры, литературы и протокола». В последние годы его царствования личные отношения между мусульманами и христианами улучшились. 29 марта 1192 года айюбидский принц ал-Малик ал-Адил в Акре был посвящен в рыцари английским королем, который тогда состоял в дружеских отношениях с его отцом Саладином.

Как государственный деятель Саладин предстает на страницах книги своего лучшего биографа Бахи ад-Дина (который долгое время был его секретарем до того, как отправиться преподавать в Алеппо) сувереном крайне педантичным. Он никому не позволял выносить решения по ходатайствам, обращенным к нему лично, он всегда находил время ознакомиться с докладами, которые ему посылали со всех концов его империи. Несмотря на крайнюю нужду в деньгах для ведения войны, он нашел способ снизить налоги. Любитель теологии, покровитель ученых, Саладин, кроме того, построил знаменитую крепость Каира и отреставрировал многочисленные памятники в Иерусалиме. Его справедливость была известна на всем Востоке: когда дела позволяли ему, он сам председательствовал в своем диване по понедельникам и четвергам в окружении своих кади, будь то в городе или в армии, и он рассматривал в своем суде дела как мусульман, так и христиан. Перед Саладином все были равны — и бедные, и богатые.

Благодаря своему великодушию и способности сострадать, он даже заслужил среди своего домашнего окружения репутацию малодушного. Его слуги нагло обворовывали его, а казначеи беззастенчиво грабили его казну, пользуясь тем, что Саладин не замечал этого или не придавал этому слишком большого значения. Этот вождь, победитель в стольких сражениях, не переносил вида крови, опасался своих эмиров и прощал им обиды, предпочитая сохранить их дружбу, выказывая свою доброту и щедрость. Когда часть эмиров открыто восстала против него во время осады Акра, Саладин, вопреки всяким ожиданиям, не дерзнул наказать их в назидание другим. Настоящим чудом было то, что он, не прибегая к насилию, не нарушая законы, не используя кинжал или яд, до конца своих дней оставался во главе мусульманской империи, которую он создал и укрепил за столь короткий срок, и что никто из его эмиров, сыновей, друзей, евнухов, мамлюков даже не помыслил о том, чтобы оспорить его титулы и права или заставить его исчезнуть во время одного из тех нескончаемых восточных пиршеств, в конце которых между пряными пирожками, сладкими пирожными и охлажденным шербетом исчезло столько государей и столько героев ислама…

Примечания

1

Легкая конница, набираемая из местного населения. — Примеч. ред.

2

Его настоящее имя было Юсуф. Саладин — это искаженное Салах ад-Дин, «благочестие веры». Ни один арабский историк не называл Саладина его настоящим именем, а использовал прозвище, кроме случаев, когда описывали его рождение. В западноевропейских хрониках эпохи крестовых походов мы встречаем Саладина под именем Сайф ад-Дина, «меча веры», трансформировавшемся в Сафадина. — Примеч. авт.

3

Умара ибн Абул Хасан. — Примеч. авт.

4

Кади ал-Авурис. — Примеч. авт.

5

Канз Бану ал-Давла могущественного племени ал-Канз. — Примеч. авт.

6

Ал-Малик ал-Адил. — Примеч. авт.

7

Ассассины нападали на Саладина дважды: в январе 1175 года и 25 мая 1176 года. Первая попытка была сорвана, но второй раз Саладина спасло только чудо. — Примеч. авт.

8

Гелиогабал (Heliogabalus) (императорское имя — Цезарь Марк Аврелий Антонин Август) (204–222), римский император с 218 г. В 217-м стал жрецом сирийского бога Элагабала в г. Эмеса (Сирия), где родился (отсюда его имя). Элагабал был провозглашен императором легионами, находившимися в Сирии. Уб. в 222 г. — Примеч. ред.

9

Баха ад-Дин, который впоследствии сопровождал Саладина во всех его походах, родился в Мосуле в 1145 году. Он учился сначала здесь, затем в Багдаде, а с 1173 года стал преподавать в своем родном городе. — Примеч. авт.

10

Мусульманская география помимо того, что делит мир на семь климатических зон, имеет еще и другое, более резко очерченное деление — это деление на мусульманские земли и военные земли. Ко второй категории относятся все страны, где жители исповедуют другую религию, хотя должны исповедовать ислам (см. Goldziher, Le Dogme et la Foi de Flslam). Это джихад — священная война, предписанная Кораном. Мухаммад заимствовал понятие священной войны из Библии. Библия, как мы знаем, отличает «своевольную войну» от «справедливой войны», которая ведется по приказу Бога. В войне, начатой по собственной воле, можно полюбовно договориться с врагом, предложив ему условия мира. Религиозная война должна вестись до полного уничтожения противника (заметим, что то, что в наши дни назвали «тотальной войной», конечно, не является нововведением). Согласно Корану при ведении священной войны должны выполняться определенные условия: одни — для войны с язычниками — индусами, буддистами, другие — для войны с «народами книги», монотеистами, то есть христианами и евреями. Священную войну объявляет халиф — защитник закона. Он единственный, кто обладает совершенной мудростью и может дать сигнал к джихаду. Когда эта война объявлена, каждый мусульманин без исключения, в какой бы стране он ни жил, должен принять в ней участие, при этом не обязательно вступать в армию халифа, потому что он может нападать на христиан и евреев и убивать их везде, где бы он их ни встретил. Следует заметить, что в идеологии священной войны наряду с искренним религиозным порывом есть место и для низменных желаний, так как в ней заложено представление о том, что священная война, помимо того что она угодна Богу, приносит также заметные материальные выгоды благодаря добыче, которую позволено захватывать. Участие в священной войне является одной из семи религиозных обязанностей мусульманина. Согласно Корану это самый великий и самый священный «путь мученика». Так же, как каждый христианский грешник знает, что даже самые страшные преступления будут ему прощены, если он пришьет на свое плечо красный крест и отправится в Иерусалим, так же и в Коране сказано, что любой грех будет прощен мусульманину, который будет убит во время священной войны против неверных. — Примеч. авт.

11

Это известный арабский обычай: если пленник получает кубок из рук своего победителя, то его жизни ничто не угрожает. — Примеч. авт.

12

Пулен — франк, родившийся в Святой Земле. — Примеч. ред.

Content

Альбер Шамдор
Саладин, благородный герой ислама

От редактора

Глава I Великие потрясения мусульманского мира накануне крестовых походов

Глава II Франкская Сирия

Глава III Второй крестовый поход и пробуждение сирийского ислама

Глава IV Христиане и мусульмане борются за обладание долиной Нила

Глава V Конец фатимидского халифата

Глава VI Каир

Глава VII Нур ад-Дин против Саладина

Глава VIII Завоевание Сирии

Глава IX Разгром Айюбидов на Аскалонской равнине

Глава X От берегов Евфрата к берегам Иордана

Глава XI Сеньор Керака

Глава XII Проблема Мосула

Глава XIII Критический этап крестовых походов

Глава XIV Битва при Хаттине

Глава XV Падение Иерусалима

Глава XVI Конрад Монферратский — достойный противник Саладина

Глава XVII Саладин планирует сбросить восточных христиан в море

Глава XVIII Коалиция христианской Европы против Ислама

Глава XIX Рено Сидонский и Саладин

Глава XX Эпопея: Акра

Глава XXI Несчастья императора Фридриха Барбароссы в Малой Азии

Глава XXII «…И собралось множество народов, чтобы сразиться…»

Глава XXIII Ричард Львиное Сердце и Филипп Август против Саладина

Глава XXIV Английский король: новая династия Святой Земли

Глава XXV Трудный мир

Глава XXVI Возвращение в Дамаск

Примечания